Самсонов Сергей Анатольевич

Высокая кровь

Сергей Самсонов

Высокая кровь

I

Январь 1920-го, Северо-Кавказская железная дорога, Миллерово — Лихая

Вот они, мертвые, — меж серыми скирдами, на ископыченном снегу, в лужах мерзлой пупырчатой крови. Один ничком, с упрятанным лицом, как будто греб по снегу, отмахивая мощные саженки, да так и застыл в отчаянном усилии уплыть от смерти, со скрюченными пальцами, вкогтившимися в наст. Второй, наоборот, как спит, умаянный работой, или пьяный, с беспечно раскинутыми ногами в обмотках и чуть не заведенными под голову руками, глядит полубеневшими глазами в железное бессолнечное небо. У третьего, тоже упавшего навзничь, с подогнутыми, завалившимися вбок ногами, багряно стесано лицо и видно лишь оскаленные стиснутые зубы.

Живые стоят над ними не долее, чем травоядные над падалью, и снова трогают запаренных и покрывающихся инеем упряжных лошадей.

Возница, старик в дубленом полушубке и лисьем малахае, с похожим на географическую карту, перепаханным морщинами лицом, глядит на убитых, как дерево сквозь трещины коры.

Второй, пассажир, в инженерской шинели и путейской фуражке, лет тридцати, худой, но сильный, равнодушно-спокоен, и позы в этом совершенно нет или не чувствуется. Изнуренно-худое лицо его красиво красотой породы и будто уже вырождения, а кажущиеся непомерно большими глаза словно углем подведены — не то как у святого на иконе, не то, наоборот, как у богемы, из тех, грассировавших в поэтических кафе, изображая печального Пьеро.

Третий, грузный, дородный, в замечательной черной бекеше и бурках, улыбается дико-счастливой, полоумной улыбкой, не в силах скрыть: «Жив! Уцелел!» — и кровь самоуправно возвращается в его мясистое, одутловатое лицо.

Четвертый, боец, в заржавелой шинели и траченой мерлушковой папахе, непроницаемо-угрюмый, молчаливый, даже будто бы глухонемой, на все глядит с покорностью привычки.

И только пятый, самый молодой из всех и в новеньком кавалерийском обмундировании с тройными «разговорами», не может скрыть жадности. Хорошее, бесхитростно-упрямое лицо, не то гладко выбритое, не то еще не знающее бритвы. Чистый выпуклый лоб, прямой, широконоздрый, чуть курносый нос, твердо сомкнутый рот и крутой подбородок с сильно вдавленной ямочкой посередине. Голубые глаза в снежном пухе ресниц измучены ветрами и бессонницей, но светятся неистощимой жаждой жить, месить сырье творения, той жаждой, что свойственна всем пылким мальчикам, до срока свято убежденным, что сколько бы ни обращался мир в своей закоченелой неизменности, лишь им-то и дано пересоздать его по собственным понятиям о справедливости. Лицо его — сама история начавшегося века, прекрасных столетий, отсчитываемых от края тьмы, он — прародитель будущего человечества.

Ему не страшно, он уже довольно видел мертвых. Держал на руках Алешку Котельникова, у которого горлом шла кровь, выплевываясь толчками, словно он давился и отблевывался, а глаза расширялись, как будто вопрошая, что же это и как такое может быть, и вот уж заходили к небу, окостеневая, и Северин не мог понять: «Только что был живой — и уже ничего?»

Когда умирали свои, все казалось ему небывальщиной, именно сном: какое-то спасительное слабоумие, почти уже нечувствие мгновенно находило на него, и он, продолжая все видеть и даже осязать, уже не участвовал в происходящем — сознанием, сердцем.

Случайно попадавшиеся мертвецы внушали ему отвращение, не подавимое и в отношении своих, красноармейцев, которые как будто делались неизмеримо ближе к мертвым же врагам, чем к нему, их товарищу, пока еще живому. Как были непохожи эти трупы на строгих, благочинных, воистину покойников его, северинского, детства и мирного времени — обмытых, принаряженных в последнюю дорогу, в обитых бархатом и креповыми лентами гробах, с пустыми лицами, похожими на восковые или гипсовые слепки с них, живых… Но странное дело, и эти, и те внушали ему одинаковое, ничем не заглушаемое любопытство — одно и то же чувство неприступности чужой, непостижимой тайны.

Что самого его хоть нынче тоже могут убить, он и теперь не верил совершенно. То есть понимал, что — могут, что когда-нибудь ему придется прекратить существование, и даже чувствовал физический страх смерти, когда над головой рвалась шрапнель, но между ним и этой истиной всегда была какая-то незыблемая и беспроломная стена, вернее радостное чувство своей сбывающейся жизни.

Сам он не то чтоб никого еще не убил, но огонь по далеким фигуркам — всегда на грани видимого, всегда как будто полустертым в беге, в мельтешении — во-первых, доводил его до верхнего предела сосредоточения на своей винтовке и на цели (совмещение мушки и целика, выставленье прицела на рамке, как на шкале аптекарских весов), а во-вторых, рождал в нем то же чувство хищного азарта, что и на самых первых стрельбах по мишеням. Он не видел лица и даже человеческого образа, да и не мог понять, наверное, убил ли или только ранил; когда же весь курсантский взвод садил сколоченными залпами, то и вовсе не мог угадать, он ли это попал или рядом лежащий товарищ.

Войне вообще обескураживающе недоставало красоты. Пойдя добровольцем, Сергей был в Красной армии с начала девятнадцатого года. Охрана железных дорог. Командные курсы. Он ждал орудийных раскатов, кавалерийских шквалов, штыковых атак — сгореть, испепелиться в огненно-кипящем пекле и тотчас возродиться к новой жизни не ведающим боли, устали и страха. Но оказалось, что до смерти еще надо дошагать. Уныло глюкающая под ногами грязь, пронизывающий ветер, рыхлый снег, караулы, секреты, таскание сена коням, проклятия, стоны и нескончаемая ругань в бога. Неистребимая потребность сна, недоед и тифозные вши.

Он и сейчас испытывал голодное, обиженное разочарование. Всего минут десять назад, слетев с линейки и упав ничком на снег, он со сжимавшимся от возбужденья сердцем стискивал нахолодевший револьвер, а от этой околицы, поднимая клубы снежной пыли, уносились линейки и брички, а за ними живым черно-белым бураном накатывались на обоз казаки.

Налетели на дружный винтовочный залп и потоком пошли в разворот, ощетинившись бешеным крошевом взрытого снега. Полоска первозданно чистой степи, растущая меж казаками и обозом, осталась будто бы такой же девственной: никакой черной сыпи порезанных пулеметно-ружейным огнем лошадей и людей, ни единого темного пятнышка — как ни вглядывался Северин.

Всего минут десять назад эти пятеро не знали друг друга, разве только возница-старик, Чумаков, служил дородному каптеру, а вернее начснабу знаменитого конного корпуса. «Путеец», Аболин, вскочил к ним в тачанку, единственную, что ушла из хутора от казаков, взрывая снеговую целину, словно осумасшедшевший плуг, запряженный гнедыми. Возница повалился с козел в снег, начснабкор, куль муки, рухнул следом, подвластный лишь земному тяготению, а этот, Аболин, немало удивил Сергея своим нетеряющимся хладнокровием — скакнул с тачанки на обозную подводу и, оттолкнув красноармейца от «максима», вклещился в рукоятки, с оскалом резанул, рассыпая над степью железную дробь, только вот с превышением взял…

— Прицельную камеру видишь, в закон твою мать?! — вскочив, накинулся Сергей, испытывая острую досаду и вместе с тем как будто бы любуясь своей боевою бывалостью.

Но эти изнуренно-жесткие глаза и будто бы усмешка снисхождения заставили его почуять стыд… Ростовский подпольщик, работал на Лихой — «в надежде пустить под откос бронепоезд “Ермак”».

— Мне бы с вами, товарищи, — сказал, попеременно взглядывая на Сергея и начснабкора Болдырева. — Имею сведения касательно укрепрайона белых на Персияновских высотах…

Теперь все пятеро держали путь в полештаб Леденева. Северин был назначен к тому корпусным комиссаром — и Болдырев, узнав об этом, посмотрел на нового товарища с каким-то жалостным почтением, неверяще и будто уж совсем обезнадеженно: неужель поматерее никого не нашлось? Где искать (а вернее, где можно настичь) своего командира, он имел только самое приблизительное представление. Собрав по хутору все семь своих подвод и схоронившихся по-за плетнями возчиков, он начал жаловаться, будто и со злобой:

— Сами видите — не угонюсь. По стратегии-то хорошо — что ни день по сто верст отрывать, ну а мне как с обозом? Он ведь, понимаете ли, маневрирует. Опять же, дело ясное, военное искусство, за что в газете Ленин пишет: молодцы, побольше таких Леденевых. Да только мне-то как работу дать, какую с меня революция требует? Железная дорога — дело дохлое: беляки все пути повзрывали и в узел завязали. А на своих колесах разве же подтащишь к сроку все? Вот и мечусь, как заяц на угонках.

— Выходит, что ж, чем лучше он воюет, тем вам хуже? — оборвал Северин его исповедь, с усмешкой взглянув на Аболина, и тот усмехнулся в ответ.

— Такой парадокс моего положения! И ведь сам с меня требует: «где?» Боепитание одно… Табака, мыла, сахара — вынь да положь. И ведь так поглядит, что аж где-то в самой главной кишке холодеет и лучше бы к белым, ей-богу, попасть…

Сергей ощущал в себе упрямую точность трепещущей компасной стрелки — комкор Леденев, имя ветра, был для него магнитным полюсом Земли, все силовые линии вели к прославленному корпусу, и даже обмерзлые колеса подвод, с алмазным скрипом резавшие снег, казались ему эдакими древними меридианными кругами, топорно сработанными астролябиями железного века, и упряжные лошади как будто бы имели нюх собак, идущих по следу хозяина.

Таким же магнитом был Леденев и вот для этого Монахова, молчащего, как с вырезанным языком, и для еще полудесятка приблудившихся к ним безначальных бойцов. К Леденеву бежали из госпиталей, полевых лазаретов, из резервных полков, из пехоты, по пути добывая коней, седла, шашки… Эскадроны, полки, кавбригады подавали прошения в штармы: передайте нас всех Леденеву, с ним быстрее дойдем до соленой воды и победы мировой революции… От белых десятками, сотнями, враздробь и взводными колоннами перебегали казаки — в трудовую рабоче-крестьянскую веру и именно что к Леденеву.

Фронт еще не улегся, его еще в сущности не было — Леденев в одиночку прорвал оборонительную линию двух белых корпусов и колдовским броском на сорок верст забрал Лихую, о чем телеграфировал в штаб армии с белогвардейского же аппарата. Пехота ползла, отставая едва не на сутки; вокруг, пробиваясь на Дон, шарахались и каруселили сорные, сбродные, недобитые белые части. Сергей со спутниками двигался с унылым обозом стрелковой бригады Фабрициуса. Клубящийся пар от дыхания упряжных лошадей ложился на гривы, на лица, папахи и намерзал, обсахаривал инеем — и люди с серебряными бородами, усами, чубами, ресницами казались глубокими старцами, которым уж и волосок на голове нести тяжело. Ни близость железной дороги, ни россыпь всех попутных хуторов, ни седые распятия телеграфных столбов с обрубленными проводами, вмерзшимися в сугробы, ничего не меняли в пустынности, в подавляющем однообразии мертвой заснеженной степи; сжигающий, господствующий белый был будто уж цветом самой пустоты, полярного небытия; в бескрайности этих предвечных просторов неумолимо растворялись и серые хатенки с соломенными крышами, и телеграфные столбы, и сам обоз. И мертвая зыбь пахоты, недвижными волнами уходящей к горизонту, являлась взгляду будто бы закоченевшим древним морем, и цепи старинных курганов тянулись навстречу обозу немыми предвестниками тех незапамятных времен, когда земля еще не знала человека и ничего живого на ней не было.

Сергея занимал нечаянный попутчик Аболин: его холодное, насмешливое самообладание внушало доверие и даже будто бы ту тягу, какую испытывал к старшим, сильнейшим товарищам, но вместе с тем что-то невытравимо чужеродное мерещилось в этом лице.

Один из приставших бойцов, молодой, бахвалился своими подвигами, лихостью.

— Ох, и горазд ты, парень, погляжу, брехать, — пробурчал коренастый старик Чумаков. — Кого крошил-то? Петуха на плахе?

— А вот таких, как ты, бородачей, дурней старых!

— А коли так, вояка, то скажи: чего же ты видел, когда человека рубил?

— А то и видел. Полковничка белого, как зараз тебя. Как шашка от солнца горит, ажник полымем бьет.

— Да нет, брат, — сказал Аболин. — Когда рубишь, ничего уже не видишь, а только две кисточки.

— Какие две кисточки? — не понял Сергей.

— А как из тела шашку-то тягнешь, кровь по стокам бежит, — пояснил Чумаков, посмотрев на него разжижёнными временем прозрачно-светлыми глазами, и от этого будто бы детского, безмятежно-невинного взгляда Сергею сделалось не по себе. — Вот это самое две кисточки и есть.

— Вы что ж, военный человек? — спросил Сергей Аболина.

— И да, и нет, — потянулся к нему Аболин самокруткой, прикрывая зажженную спичку отворотом путейской шинели. — В пятнадцатом году пошел добровольцем на фронт. Даже прапорщика выслужил и по ранению Георгиевский крест.

«Начну выспрашивать — поймет, что я его… подозреваю, — замялся Сергей. — А за что? За лицо? За грамотную речь, манеры, выправку? Мало, что ли, у нас офицеров? Вы ведь и сам, товарищ Северин, не пролетарского происхождения. Или после Агорского вам в каждом бывшем офицере будет видеться предатель и шпион?»

— Вы спрашивайте, — разрешил Аболин, словно услышав его мысли. — Война эта давно уже ведется со всеми ухищрениями. Хватает и фальшивых комиссаров, и беременных женщин с подушкой под платьем.

— Спрашиваю, — рассмеялся Сергей облегченно. — С Леденевым, выходит, знакомы?

— Зимою восемнадцатого года познакомились, на Маныче. Я агитировал казачью бедноту, а он строил свой партизанский отряд. Это сильный человек. Есть в нем что-то такое, что заставляет всех вокруг с готовностью и даже с радостью ему повиноваться, — говорил Аболин, глядя своими странными глазами словно сквозь Сергея и улыбаясь так, как улыбаются чему-то незабвенному. — Не будет у него ни усталого, ни изнемогающего, ни один не задремлет и не заснет, и копыта коней его подобны кремню, и колеса его как вихрь.

— Вы, Сергей Серафимович, вон Чумакова поспрашивайте, — втесался Болдырев в их разговор, кивая на обтянутую желтым полушубком спину старика. — Он Романа Семеныча смаличку знает. Тот, было время, у него и вовсе в подчиненных ходил. Слышь, Чумаков? Поведай-ка нам, брат, как ты товарища комкора притеснял при старом режиме.

— Ага, как же — зараз, — сипато отвечал старик, не оборачиваясь. — Ить вон и буран собирается. Где уж тут погутарить — за шапки держись.

А небо уж и вправду трупно потемнело, и горизонт на юго-западе, лишь миг назад четкий, как бритвенное лезвие, подернулся тучами белого кипева, и вот уже все небо слилось со снежным морем в иссиза-белесую непроницаемую муть. Взрывая, сверля бесконечные волны сугробов, громадной гуттаперчевой стеной ударил ветер и забил рот и горло леденистым песком, в самом деле лишая возможности хрипнуть хоть слово, резал бритвой глаза, наждаком шкурил скулы, и пришлось втянуть голову в плечи и упрятать лицо в воротник. Сквозь режущий свист, волчий вой и детскую жалобу вьюги хрипато прорывались безобразные ругательства обозников, костеривших своих изнуренных коней и друг друга. Визжали уносные и коренники, ломались с треском дышла и оглобли. Нет мира, нет земли, нет даже света, отделенного от тьмы, — в пронизанную воем, изначальную, не осиянную творящим духом пустоту оборвался накатанный шлях, а вместе с ним вся красная Россия.

II

Июль 1919-го, Госпитальная клиника Саратовского университета

Из вагона его вынесли на простынях, как гроб на полотенцах. У всех была почти уверенность, что для него это последняя дорога.

Бесстрашный от отчаяния, по-собачьи влюбленный в него ординарец искал его на ископыченном, испятнанном трупами поле, переползал под приникающим к земле пулеметным огнем, саламандрой, змеей извивался между гнедыми валунами конских крупов, спин, боков и новопреставленными мертвецами, чьи разрубленные и простроченные пулеметом тела от легшей всюду жаркой пыли перестали кровоточить, елозил в этом черно-буром студне, кусал траву и землю, пропитанную кровью и мочою издыхающих животных, и плакал как ребенок от неспособности признать, что командир его и вправду оказался смертным. Он нашел его в крутобережной теклине, ниспадающей в балку, — на губах пузырилась кровавая пена, а только ворохнул, как изо рта толчками начала выплевываться кровь. Не чуя трясущихся рук, повернул его на бок, нашел ощупкой рану на промокшей, как от ливня, гимнастерке, порвал исподнюю рубашку на себе, перевязал как мог и поволок. Последней жильной мочью, обваливаясь на спину и ноя сквозь стиснутые зубы от тоски бессилия, тянул его по этой расширявшейся теклине, словно огромного ребенка из утробы самой праматери-войны.

Ординарца звали Мишка Жегаленок — рожак с Гремучего, комкоров хуторной, уцелевший из горстки тех первых, что пошли за Романом Семенычем воевать за мужицкую землю и волю.

Тараня тендером разбитые вагоны, зверино-воющими, гневными гудками загоняя в тупики даже самые срочные грузовые составы и людские теплушечные эшелоны, за полсуток покрыл перегон до Саратова экстренный поезд. Весь путь ординарцы, сменяя затекшие руки, держали раненого на весу, чтобы не вытрясти из тела клокочущие в нем, как в казане, последние, наружу рвущиеся силы.

Знаменитому Спасокукоцкому и всему персоналу было разъяснено, что это тот самый комкор Леденев — любимый герой и вождь красной конницы, — и надобно вложиться всем своим искусственным дыханием и физиологическим раствором, чтоб сохранить вот эту жизнь для революции.

Профессор, наломавший руку еще на раненых в Германскую, делал все, что умел как никто, — не из страха и благоговения, а из соображений своего ремесла, для которого был предназначен, как легавый кобель для охоты, а его пациент для войны. Он видел под собой не историческую личность, даже не человека, а только поле операции, протертое спиртом, бензином и йодом, — разрезанные кожу, мышцы, фасции, обнаженные желтые ребра с глубокими трещинами и дымчатое легкое с тяжелым сгустком крови в плевре, уродливо запавшее, придавленное легкое здорового и сильного тридцатилетнего мужчины, которому еще бы четверть века ничто не угрожало из «естественных причин», и велика была возможность умереть глубоким стариком, когда б не свинцовая пуля, вошедшая под правую лопатку.

Да и сам для себя этот вот человек был никаким не Леденевым, командующим 1-м Железным конным корпусом, обороняющим от Врангеля Царицын, а сплошным чувством боли и глухонемого удушья. Он еще чувствовал и даже будто слышал происходящее вокруг, но был на той последней грани, когда уже не помнишь своего предназначения и даже имени, когда человек опускается почти до самоощущения животного, которое не хочет умирать.

Оперировали его многажды. Удалили свинцовый комочек, засевший под правым соском. Блестящими спицами, напоминавшими вязальные, выкачивали из груди дурную, сгустелую черную кровь. Он приходил в себя и снова слышал вяжущий противно-сладкий запах хлороформа, под действием которого безобразно ругался, звал то Дарью, то Асю и пел: «Мы по горочкам летали наподобье саранчи. Из берданочек стреляли все донские казачки…», а может быть, это звучало лишь в его голове, в то время как не мог произнести ни слова, и врачи, что склонились над ним, различали лишь клекот нагорной воды, полный силы и лишенный значения.

То он видел сморчковую песью мордочку нетопыря, его ощеренные реденькие зубы и коричневые пузыри его зенок, ощущал на себе его мелкие когти и раскрытые веером кожистые глянцевитые крылья и чувствовал, как тот присасывается к дыркам у него в груди. То он видел стеклянно-рубиновых шестилапых рогатых чудовищ, совершенно прозрачных и наполненных кровью, которую пьют. То казалось, что полчища вшей возит он в переметных сумах, кормит ими коня, поедает их сам, сеет их по родимой степи. Всюду, где проезжает, буревыми валами проходит за ним всесжигающий пал, пожирает ковыль и заливы некошеных спелых хлебов, и под хлопьями сизой золы, запорхавшими по небу, в пыльной мгле суховея чернеет обугленная, трещиноватая, как плаха, горькая земля.

Когда он наконец возвратился из странствий по фантастическому миру, увидел над собой лобастое тяжелое лицо с безулыбчиво сомкнутым ртом, широконоздрым крупным носом и глазами, глядящими куда-то в самую твою середку, но не в душу, а в животное нутро — безжалостно, но признавая твое право на боль и зная о своей над нею, болью, власти, но зная и предел, где эта власть кончается.

— Вы слышите меня, Леденев?.. Вы ведь Леденев? — спросил врач уже подозрительно, поскольку лицо пациента, вернее глаза его выразили одно только недоумение и даже будто бы непризнавание себя Леденевым.

— Прикажете — так буду Леденев, — улыбнулся пациент смиренно и в то же время будто жалобно-просительно: а нет ли для него другого имени, другого дела, славы, участи — как будто собственные неотрывные представились ему не то давяще-непосильными, не то совершенно никчемными в сравнении с тем, что открылось ему там, где он побывал.

«Быть может, это-то Толстой и называл пробужденьем от жизни? — подумал профессор. — Но ведь он будет жить. Теперь уж и не хочешь, а придется… Так что ж это — Аустерлиц, все пустое, обман? Такое, вероятно, и барин, и мужик понимают уже одинаково… А впрочем, плевать, чего там над ним распахнулось. Гной, гной в плевральной полости — пожалуйте пунктировать, а с ретроградной амнезией не ко мне… Какой, однако, экземпляр. — Он, как хорошего коня или собаку, жалеюще окинул это тело, имевшее цвет томленого дуба, подчеркнутый свежей белизною бинтов, с глубокой грудной клеткой и волосатыми ногами, сильными, как кузнечные клещи. — А может быть, он просто чувствует, что ему больше не воевать? И легкое спалось, и правая рука, скорей всего, сухая будет. Какой, в самом деле, теперь из него теперь Леденев? Жить есть чем, но как… Они же ведь хотят пылать, сгореть и осветить полмира, как этот у Горького, вырвавший сердце. Сметем до основанья — на меньшее, чем быть самой природой, не согласны. Ну сокрушите, ну сметете, а жить из чего, господа? На то, чтобы строить, силенки останутся? А то ведь вон, легкое выблевано, хребет переломан, мошонка оторвана. Творца подправляли — себя искалечили. Наш брат-то, ученый, сперва лягушечек кромсает, а эти сразу на себе жестокие опыты ставят да на великом миллионе человеков, которых не спрашивали. Быть может, хоть этот наконец что-то понял? А был-то страшный, говорят. Ух и крошил же, верно, русских мужичков. Вон теперь какой смирный — что живой схимонах во гробу. Да верно, тоже до поры, а то не видели таких — в чем только дух, а всё изнеможе бежай от течения своего, аки конь, стремящийся на брань. Подымем на ноги — тогда уж берегись. Как скажешь такому: вам нечем дышать?»

Он перевидел тысячи больных и раненых: интеллигентов, мужиков, полковников Генштаба, комиссаров, людей неукротимой воли и стоического мужества, покорного согласия с судьбой и христианского долготерпения. Он видел чудеса восстания из мертвых и смерти от одной тоски, когда человек по ранению или болезни уже не может жить как прежде и не хочет — никак.

Он знал диковинную стойкость, порой необъяснимую живучесть человеческого существа, его способность к возрождению и вместе с тем его ломкость: обрушится дом, полсотни осколков вопьются во внутренности — и все нипочем, а умирает, переев соленых огурцов, от стакана холодной воды, застудившись в ночевке.

Он редко удивлялся происходящему с больными, да и некогда было дивиться. Уж слишком он был занят легкими прославленного пациента, чтоб придавать значение некоторым странностям в его поведении. Тот никого к себе не звал и ни о ком не спрашивал. К больному порывались его преторианцы и высокие чины из красного командования, и спустя две недели профессор разрешил посещения.

Первым влез ординарец, тот самый, спаситель, Жегаленок, земляк. Его хозяин, божество, оплывший липким потом и грязно-восковой, как мятая в руках свеча, смотрел все теми же неузнающими глазами, страдальчески-злобно и будто бы подстерегающе.

— Роман Семеныч! Любушка! Живой! А мы уж думали — беда, отходил по земле. Как же мы без тебя, кто нас в трату не даст?.. Не-э-эт! Не возьмешь Леденева!.. Вот гляди — допустили к тебе доктора́. Стал быть, все, и отставить!.. Ну как ты?

— А будто землей меня казаки наделили по самые вязы — ни ворохнуться, ни дыхнуть. — Леденев дышал с присвистом, мучительно затягивая сквозь оскаленные зубы струю густого камфарного воздуха.

— Царицын оставили, знаешь? Как поранило тебя, так и рухнулся фронт, колесом покатился с горы… Вдарил вот! Могет быть, и не надо было говорить — для пользы твоего здоровья. Да только все равно ить довели бы до тебя.

— Корпус где?

— Кубыть, на Медведице зараз. Буденный повел. Отходить на Камышин получили приказ.

— Из наших тут кто?

— Да я вот, Степка Постышев да Фрол Разуваев. Всю дорогу тебя на руках как дитятю держали… А она не поехала. Да ты не сомневайся — как увидала, мы тебя несем, так ажник вся и напружинилась, как, скажи, собака на цепи. И поехала бы, дорвалась, да по должности ей не положено, такой на ней то есть комиссарский долг, что ежли революция прикажет, надо делать. Тут она уж не женщина, а самый, значится, что ни на есть сознательный боец… Да я чего — молчок, — испугался Жегаленок леденевского взгляда, не то чтоб угрожающего, а как бы отстраняющего от себя рассказ о женщине. — Коли брехнев наслухался, так извиняйте. Да только у меня у самого кубыть глаза есть, — блудливо прижмурился, не удержавшись. — Это дело такое, что всякая тварь на земле хучь ты как ее перетряхни, а паруется. Сколько нам еще жить припадет по военному счастью, ить не знает никто. Любить-то когда? Мы долг свой блюдем, сами знаете, да только я вам так скажу: ежели мне прикажут вовсе никогда до баб не докасаться и жить для революции, навроде как чернец для Бога, так я на том из Красной армии и выйду, ей-бо не брешу.

— К белым, что ли, пристанешь?

— Ну, к белым не к белым, а все ж непонятно: правов-то нам вон сколько разных дает революция, а энто, чего ж, отымает — баб и девок любить? Ажник прямо смешно.

— Со мною был у балки, как поранило?

— Так ты ж меня к Дундичу, к Дундичу… А как правым плечом завернули на них, тут Архипка мне встречь — с седла тебя сняли, кричит. Своими глазами видал!

— А кто снял, не видел Архипка?

— Да как кто?! — И радостно, и жутко стало Мишке, когда из синюшных провалов орбит взглянул на него настоящий, живой Леденев и в то же время будто бы гонимый и подраненный зверь. — Из пулеметов встречь полосканули гады.

— А дырку во мне сзади — это как?

— И думать не моги, Роман Семеныч! — расширились глаза у Мишки в каком-то суеверном отвращении. — Кто ж это такое?.. Да мы за тобой до могилы! Да там и впоперек фланкирующим шпарили — мудрено было спину подставить?.. Али сам чего видел? Так ты скажи — мы эту… где хочешь сыщем!

— Да что теперь об том гутарить…

— Так встанешь ить, Роман Семеныч, возвернешься! И Аномалию твою словили мы! Сама до нас из балки дорвалась, целехонькая! Глядим, из ноздрей ажник полымем бьет — тебя потеряла. И раньше-то к себе не подпущала никого, а теперь и подавно. Твоя была — твоей и будет! И корпус — то же самое, уж ты не сомневайся!

— А про Халзанова чего слыхать, Мирона? — как будто отдирая закоченевший бинт от раны, ощерился больной и зашелся в хрипатом, выворачивающем кашле, не в силах продохнуть, освободиться, пока не выхаркал на подбородок сгусток крови.

— Да как с корпуса сняли, так ничего об нем и не слыхали. Чего там с ним в тылу — откуда же нам знать. Я думал, вам известно…

Жегаленка прогнала хожалка. Наутро явился другой посетитель — и Леденев опять недоуменно, недоверчиво-строго оглядывал немолодого человека, по виду кадрового офицера, с английскими усами и твердо загнутыми челюстями, с зачесанными надо лбом полуседыми волосами и умными собачьими глазами в золоченом пенсне. И так же недоверчиво и горестно, словно отыскивал на пепелище что-то дорогое, смотрел на него и вошедший, подсевший к койке человек.

— Ну здравствуй, Роман Семеныч. Веришь — не узнаю. Смотрю — вроде ты, а будто и не ты.

— Краше в гроб кладут? — виновато улыбнулся Леденев, и страшной показалась Клюеву вот эта жалко-виноватая, просительная в безнадежности улыбка — так она не пристала тому Леденеву, которого он знал.

— Э, нет, брат, погоди, — заспешил он. — Это белые тебя похоронили. То-то будет им радости, как восстанешь из пепла.

— А может, все, отвоевался? Отпустите меня? — не то поиздевался над собой, не то всерьез взмолился Леденев.

— А сам-то ты себя отпустишь?

— И корпус вернете?

— Ты, брат, поправляйся пока. А голове твоей мы применение найдем. Дела у нас нынче, как сам понимаешь, худые. Развернулся Деникин — прямой ему путь на Москву. И Врангель жмет на нас. Одной только конницы… да танки английские с аэропланами. И у Сидорина монгольская орда — от Хопра напирает. А корпус Буденного… твой, — поправился Клюев, — прорывы затыкает. Созна́юсь тебе: возможно и такое, что заберут его у нас. Зарубин отозван в Москву. Ну что ж, если так, то будем скрести по стрелковым дивизиям и войсковую конницу сводить. Так что нужен ты нам, пока жив, так-то, брат…

И это-то «нужен», произнесенное над человеком, который не мог затянуть в свои легкие достаточно воздуха и был бессилен, как спеленатый младенец, подействовало, ровно Иисусово «Встань и иди» на расслабленного, вернее как заклятие новейшего шамана, у которого вместо лосиных рогов, колотушки и бубна — полковая труба и кровавое знамя… По крайней мере, только этим мог объяснить себе Спасокукоцкий то, что видел, да и то лишь отчасти.

Разрезывая на груди пациента бинты, которыми тот был обкручен, как египетская мумия, прислушиваясь к хрипам за выпуклым заслоном мускулов и ребер, он обнаруживал, что легкое расправилось уже наполовину и запавшая правая часть грудной клетки начала раздаваться. То был естественный процесс, не раз им наблюдавшийся, но скорость его опрокидывала профессорское заключение: «Для расправления легкого потребуется полгода. Для полной трудоспособности — не менее двух лет».

«Что ж, может, в самом деле новый человек, — посмеивался внутренне профессор. — Сам себя воспитавший, словно йог на гвоздях, да так, что и все внутренние органы переродились. Питекантропы, неандертальцы, человеки разумные, а теперь вот, пожалуйста, сотворенная большевиками порода — железный Адам. Такой страстью к действию они одержимы, что кажется, и впрямь преследуют своим движением и смертью какую-то нечеловеческую цель. Будто Господь не испросил у них совета при создании мира, и надобно переменить строение вселенной, которое их не устраивает… А может, все же единичный случай? Природа создала такого для неведомого нам предназначения, а может, и вовсе без цели, одарив произвольно, случайно, как есть дар живучести у железного дерева или чертополоха. Какая-то, право, уродливая, едва ли не рептильная регенерация…»

— Вы до этого ранены были?

— Бывал, до трех раз.

— А контужены сколько раз были?

— А это что такое? — улыбнулся Леденев.

— С лошади сколько раз падали? — раздражился профессор. — Ну, так, чтоб свет в глазах померк и в голове потом с неделю бы мутилось?

— Ну тоже, кубыть, до трех раз. Вы, доктор, мне прямо скажите: гожусь я такой для ратного дела?

— Такой, как сейчас, вы годитесь только для полного покоя. Хотите прямо — вот вам, получайте: в ближайшие полгода придется думать, чем дышать. Сосновый бор и чистый воздух. В противном случае повалитесь с коня. Кашель повалит.

— Полгода, доктор, мне нельзя. На Дон, домой мне надо.

— Что значит «домой»? Очистить Дон от белых банд? Или, может, семья у вас там? Семья у вас есть? Дети, может?

— Отец, брат, сестра, — как будто и впрямь вспоминал Леденев. — Отстали они от меня, потерялись.

— А женщина ваша? Должна же быть у вас какая-то женщина.

— Какая-то должна.

«Нет, все-таки страшный, — подумал профессор. — “Отец, брат, сестра” — ни эмоции, ни полутона. Как будто и нет никого. Жена — война, мать — революция, а отец — верно, Ленин».

Спустя еще неделю Леденев был выписан из госпиталя. Голова его, бритая до синевы, с остро обтянутыми кожей скулами и челюстями, казалась голым, выбеленным черепом, в орбитах жили выпуклые, преувеличенные худобой глаза, и оттого было еще страшнее.

Ему отвели богатую дачу на Волге — господский деревянный дом со всеми службами и мрачно-величавой аллеей древних елей, с качелями и каруселью на лужайке. Живой, кровно-трепетной музыкой, под которую рос наравне с материнскими песнями, взвилось над усадьбой тревожное, гневное ржание, и перед ним, высокими ногами врывшись в землю, на двух натянутых струной волосяных чембурах застыла огненная кобылица, а вернее, прекрасный и чудовищный зверь с сухой, точеной головой, как будто освежеванной до кости, живой и мертвой в одно время. Такая у нее была, посмертной маской во всю морду, кипенная лысина при рыжей, почти красной масти. Дрожал просвечивающий храп, и уши ее были заломлены назад, прижатые так плотно, что, кажется, рукой не оторвать, глаз цвета черной крови, выворачиваясь, косил на Леденева презрительно и зло, будто уже не признавая в нем хозяина. Да, Аномалия. «Твоя была — твоей и будет», — вспомнил он и, как будто чего-то стыдясь, воровато, но уже наливаясь владетельной силой, протянул к ней здоровую левую руку.

Она не ударила и не отпрянула, и мелкие уши ее поднялись и вместе со всей головой потянулись навстречу, глаза стали девичьими, и вся она, уже приятно возбужденная, приобрела вот именно что женственное, нежное, влюбляющееся-отдатливое выражение.

В просторной гостиной с натертыми мастикой паркетными полами разглядывал повешенный на спинку черный френч, привинченный к карману круглый орден — под красным знаменем и перевернутой звездой скрестились молот, плуг и штык. Обтерханный буржуйский кофр-фор коричневой кожи. Исподнее, ремни, расстегнутая кобура, разобранный и вычищенный Мишкой вороненый кольт с коробчатым затвором-кожухом. Гроздь жилетных часов. Потянул золотые, открыл — фирмы Мозера, на крышке гравировка: «Герою революции тов. Леденеву в память славных побед…» А эти — призовые, еще царские, за скачки на смотру. Распухшая от записей тетрадь, промасленные, рыжие от старости брошюры графа Келлера — его, Леденева, евангелие, «Кавалерийские вопросы» вместо заповедей. И схемы, схемы, схемы в замусленных тетрадях: уступы, эшелоны, ударные группы, упрятанные маяки, маневры прорыва, охвата, клещей, завлечений, отточенные стрелы, пущенные в цель по беззаконным, непредсказуемым кривым, — вся сочиненная им музыка, всегда рождающая где-то в самой сердцевине существа собачье содрогание от заячьего следа, чистейшую детскую радость от овладения единственной на свете новой вещью.

Перебрал взглядом шашки, расставленные Мишкой вдоль стены: кавказские, драгунские, казачьи, с простыми медными головками, в черненом серебре, с убитых офицеров, с пленных генералов. Потянулся отсушенной правой рукой, не в силах совладать с ребяческим влечением, которое открылось в нем едва ли не в ту пору, когда научился ходить. По-детски неуклюже взял одну, неподъемно тяжелую, мертвую, и не то ее ножны потекли сквозь сведенные пальцы, не то пальцы — сквозь ножны. Едва не уронив, перехватил здоровой левой. Выпячивая губы, потянул клинок из ножен, погляделся, как в зеркало, в смутную, равнодушно-холодную гладь, рассеченную стоком, и взвешивающе качнул, как будто размышляя в раздвоении: оживить или злобно швырнуть ее в угол.

Так началось его «курортное» житье. Жили с ним Жегаленок, двое старых его вестовых, Разуваев и Постышев, и диковинно нежная, верно из гимназисток, молоденькая госпитальная хожалка Зоя, дававшая профессорские порошки и все безнадежней ругавшая его за курение. Вставал он до света, сосредоточенно, неспешно правил бритву на ремне, скоблил до кости похудевшее, золисто-серое лицо, спускался с крыльца, прохаживался по двору, ворочая в плечах руками, давая работу всем мышцам, костям, а главное, легким, вбирал живительный, настоянный на хвое воздух, дышал речной прохладой, бражным запахом легшей повсюду росы.

Шел к лесу, Жегаленок — следом, неся клубок ремней с наганами и шашкой. Вставал перед натыканными в землю хворостинами. Тянул клинок левой здоровой рукой и делал первое, неуловимое, начавшееся будто бы не здесь и не сейчас круговое движение кистью. Клинок запевал, рыскал ласточкой в воздухе, опрозрачневал в нем на секущем лету — косо срезанная хворостина вертикально втыкалась в песок заостренным концом. А вот с правой беда — и глуха, и слаба, как у малого. Не сбривал, а мочалил лозу — заваливаясь набок, повисала на лоскутьях… Ощериваясь, омываясь потом, кидал косые взмахи, все глубже прорубаясь в лес — до выворачивающего кашля, до кровавой пены на губах.

Дрожливо-непослушной правой подымал револьвер — кидая отдачей, лущило в плече, надолго отнимало руку и сбивало дыхание. Пули сеялись вроссыпь, в пустоту меж ветвями. Но вот уже пошли кучнее, и вот уже Мишка ножом выковыривал из тоненькой березки сплющенный свинцовый слиток посаженных одна в другую пуль.

Так продолжалось до обеда. Потом либо из города на дачу приезжали гости, либо сам он садился в тачанку и ехал в штаб армии. Наступление Шорина на Царицын захлебнулось. А десятого августа вновь сформированный корпус Мамантова прорвался у Новохоперска на стыке 8-й и 9-й и устремился на Тамбов. Все ждали и уже не ждали Леденева — смотрели на него с сомнением, даже будто бы с плохо скрываемой жалостью, с какою смотрят на больного, подозревая и боясь, что тот уже не станет прежним: жить будет, а действовать — нет.

Всех в штабе удивляла его необъяснимая покладистость: почему он не требует прежний свой корпус — шесть тысяч обожающих его бойцов? И не только не требует, но и вперед глядит с усталой болью старика, несчастного тем, что зажился на свете…

В один из дней, еще не доезжая до пышного особняка, увидел бешеную сутолочь: наводнением, взрывами распахивались двери, изрыгая на улицу заполошных штабных; писаря, вестовые, бойцы комендантской охраны волочили какие-то ящики, выносили знамена в чехлах.

— Троцкий, Троцкий приехал!.. — прокричал вестовой с граммофонным раструбом.

Леденев протолкался сквозь давку в кабинет командарма. Член Реввоенсовета Знаменский вручил отпечатанный на «ремингтоне» приказ:

«… Поэтому для дальнейшего наступления и разгрома противника приказываю, временно сведя для этого кавбригаду Гамзы (2 полка) и кавбригады 37-й и 38-й дивизий (по 2 полка в каждой), спешно сформировать конный корпус. Командующим корпусом назначаю т. Леденева, лихого бойца и любимого вождя Красной Армии…»

Грохнула дверь, и прямо к обернувшемуся Леденеву стремительно пошел знакомый человек, и схожий, и несхожий с сотнями своих фотографических изображений. Темный нимб шевелюры, ледышки пенсне, клювастый нос, остроконечная бородка и женски чувственные губы.

— Ну здравствуй, Леденев, — взгляд выпуклых глаз уперся в него, с такой вершины власти, что ничего уж человеческого выразить не мог, но вдруг глаза эти сощурились, как будто все-таки храня живое к Леденеву отношение — недобрую усмешку и даже застарелую обиду, смешную ему самому, но все равно незабываемую, потому что ничто так не может обидеть человека всевластного, как чье-то упорное непризнавание его над собой. — Покаюсь, вычеркнул тебя из списка живых. Заставили поверить, что не встанешь. — Заложив руки за спину, заходил взад-вперед, как будто разгоняя приводом невидимое колесо, нагнетая давление в паровозном котле. — Нет Бога милосердного, но тут История сама, ее беспощадная логика сохранили тебя, Леденев. Война есть божество, и война тебя любит. В игре, где на кону уничтожение проигравшего, само твое существование уже есть оправдание. Жив — значит, нужен революции. Для республики пробил решающий час. Ты и Буденный были правы. Нужны не просто кавдивизии, а массы, сравнимые по численности с полчищами гуннов. Я бросил лозунг: «Пролетарий, на коня!» К зиме сто тысяч человек подымутся в седло. Веди их, Леденев. Я дам тебе их. Немедля десять тысяч латышей.

— От свиньи не родятся орленки, а все поросенки, — ответил Леденев. — Казаки мне нужны. На коне родиться надо, а на сознательность ему накласть из-под хвоста.

— Та-ак… Продолжаем старый спор? Что, своего Халзанова не можешь нам простить? Но тебе ведь известно: помилован он. Да, отлучили от армии, загнали твоего Халзанова в Донисполком — заведовать противочумным кабинетом. А могли уничтожить, и тогда б ты не так обижался сейчас. И давай-ка откажемся от дальнейшего спора на этот предмет. Что такое один человек для революции? И что такое в свете исторического абсолюта целый сорт людей — любезных тебе донских казаков? У каждого, Леденев, своя воля, у каждого класса свои представления о том, что ему хорошо, и через них он либо забирает власть, либо, напротив, перестает существовать. Война устанавливает справедливость. Тебе ли не знать? Когда речь идет о жизни и смерти трудящихся классов, уже не до морали и привязанностей. Не до голоса крови. Казак, идущий с нами, перестает быть казаком, а всякий, кто держится за собственный кусок земли и древнюю икону, сочащуюся страхом, исчезнет с земли, как трава. Его сметет ветер Истории и прах его развеет. Не ты ли расстрелял двадцатерых своих красноармейцев, когда твоя бригада показала спины? И ты взял эту Гнилоаксайскую, взял. Ты знал, что если не убьешь, то рухнет фронт. Вот и мы, Леденев, так же знаем, что если не убить враждебную нам общность, то рухнет вся Советская Россия. Ну и при чем тут милость к павшим? Может, дело тут вовсе не в милости, а в том, что караешь и милуешь — ты? Свою власть любишь, а мою не признаешь? Ты, может, и меня хотел бы казнить или помиловать? А это болезнь, Леденев, опасная болезнь. И закончим на этом. Скажи мне прямо: ты со мной? Ты мой человек? И если да, получишь все. Я дам тебе конную армию, способную покрыть просторы, сравнимые с великой Чингисханией, я сделаю тебя вершителем Истории. Твори ее вместе со мной. Ты даровитый человек. Но политик из тебя равен нулю, да ты и сам, я полагаю, это понимаешь.

— Уж чего-чего, а это понимаю.

— Ну вот видишь. Ты меч. А я рука, которая заносит этот меч.

— Хозяин, стал быть, а я пес?

— Солдат, Леденев, слуга революции. Солдаты тоже служат, и ничего в том унизительного нет. У тебя, Леденев, сильная воля, но эта твоя воля может быть только в рамках иной, всеобъемлющей воли — тогда ты оставишь свой след на земле. Чего ты хочешь, объясни. Что, быть ничьим? Гулять, как Стенька? Закончить, как фигляр Григорьев? Как изменник Сорокин?

— А нельзя и меня, — спросил Леденев с не то издевательской, не то и впрямь просительной улыбкой, — в противочумный кабинет?

— Ну, значит, не со мной, — остановился Троцкий, глазами говоря, что может убрать его из революции хоть нынче же, проехать колесом и кости сломать, но в то же время злясь — не понимая этой непреклонной, самоубийственно упершейся породы, преследующей свою цель, как тот чертополох под колесом, как дерево, растущее в безвыборном давлении на чугунные копья решетки, все глубже впуская их жала в себя, но и способное согнуть их и раздвинуть, если его до срока не спилить.

III

Январь 1920-го, Северо-Кавказская железная дорога, хутор Привольный

Никуда не девалась пронизанная похоронным воем вьюги всемировая пустота и тьма, по которой неслись мириады секущих крупиц. Но вот из этой черной пустоты, как будто соткавшись из вихрей, косматые, белые хлынули всадники — живой, беспощадный буран. И свет отделился от тьмы. Ледяной чистый ветер засвистал в тонких ребрах: так вот какая это сила — революция! Все стало алым, заревым от одного лишь буревого лёта этих всадников, как будто вызволенных кем-то из вселенской тверди и раскаляющихся вместе со своими лошадями на лету, ибо небесные тела по преимуществу состоят из железа, — развеялся, исчез кипящий снежный прах, и места не осталось черноте на небосводе, засеянном сияющими Марсовыми звездами. Они уж не вихрились — размеренно текли перед глазами, эти всадники, и вот из их слитного алого тока неведомый выплыл один, приблизился к Сергею, склонился с седла и протянул ему товарищески руку.

Но вот перед глазами его встало сухое, желтоватое лицо товарища Студзинского, освещенное светом негаснущей лампы в ночи. Глаза сквозь пенсне смотрели печально и одновременно безжалостно.

— Я не хочу работать словом, когда можно агитировать руками, — упрямо повторил Сергей.

— А участие головою вы не предусматриваете? — усмехнулся Студзинский, и глаза его не засмеялись, глядя на Сергея, как на бесхвостого щенка: если выплывет, будет собакой.

— Я закончил командные курсы и дрался с Петлюрой… — ответил Северин, злясь от того, что голос без предупреждения срывается на мальчишеский писк.

— Да-да, триста верст прошли. А еще были секретарем курсантской комячейки в эскадроне, и это не мешало вам идти с товарищами в бой. Так почему же вы считаете, что должность комиссара — это мертвая работа? Если мы вас отправим на фронт. И не куда-нибудь, а к Леденеву.

Сергей онемел. Тот самый. Единственный, первый.

— Ну вот и хорошо. А теперь послушайте меня и не перебивайте. Я не имею непосредственного отношения к политуправлению армии. Я сотрудник ВЧК. Теперь нам понадобился такой человек — молодой, никому не известный, зато с задатками и некоторым опытом… ну, скажем так, разведчика. Не зная и азов, благодаря природной наблюдательности и именно что голове вы помогли нам выявить предателя Агорского. С двумя товарищами и одной девчонкой проделали работу всей Укрчека.

— Какую там работу? Совпадение, случай.

— Я просил вас не перебивать. А впрочем, да, отчасти повезло. А почему? Вы Агорского подозревали, а он вас — нет, не видел в вас противника. Вы были для него еще одним курсантиком, восторженным мальчишкой, и это дало вам преимущество — ну что-то вроде шапки-невидимки. Получилось, уж простите, как с ребенком, при котором обсуждают взрослые дела, полагая, что тот ничего не поймет. Но вы не мальчик, воевали. И должны понимать: если вызвали вас, значит, дело серьезное. Ответьте на такой вопрос: если б вам в первый день сказали, что Агорский враг, поверили бы вы? Начальник курсов, ваш наставник?

— А я не понимаю, что такое верить. Глазам своим верю, ушам. Касаемо Агорского — не верил, пока не убедился.

— А если я сейчас скажу, что комкор Леденев — скрытый враг?

Сергей не отвечал — весь воздух, сколько было в легких, скипелся и оледенел в его груди.

— Молчите — хорошо. Я не говорю, что он без сомнения враг. Глазам своим верю, делам, как и вы. Дела Леденева за него говорят. Но наша работа, товарищ Северин, — не только выявлять врагов в своих рядах, но и беречь для революции всех честных ее тружеников, отстаивать их ото всех несправедливых обвинений, которые, быть может, враги и выдвигают. Так вот, о Леденеве мы имеем множество самых разных суждений. Одни им восхищаются, другие обвиняют… в диктаторских замашках. Есть мнения таких наших товарищей, к которым мы не можем не прислушаться. И вот что вижу лично я: присматриваясь к Леденеву, и в самом деле начинаешь сомневаться. В нем будто бы два человека. Есть один Леденев — тот самый, всем известный, и военных заслуг его перед республикой никто не отрицает. Но есть и другой Леденев, как persona individuala, болезненно, до крайности себялюбивый. Донской иногородний, воспитанный в среде служилых казаков — особого сословия, военщины. Солдат, который с бешеным упорством пробивался в офицеры, любя чины, награды, власть. И он получил эту власть. Огромную славу, огромное влияние на массы. И вот уже не видит себе равных. Не признает партийного начала над собой. Никого из истории вам эта личность не напоминает? Да, да, Бонапарта. У нас ведь их хватает — смешных, карикатурных, но и вреда от каждого такого… Страшный сон для чекиста. Вы знаете, к примеру, под каким он знаменем воюет? Под красным, под красным, но тоже будто под своим. Буддийский бог войны на нем изображен. У калмыков забрал и сделал своим личным бунчуком. Не революцию несет — себя. Себя как революцию. По крайней мере, любит производимый им эффект.

— Ну и что из того? Я вот видел у наших медведя. Символизирует освобожденный пролетариат — будто Троцкий придумал. Если белые, бога того или зверя завидев, напускают в штаны, так и польза.

— Двоится Леденев, — повторил Студзинский непреклонно. — С умом-то его все понятно, но это ум военный — хирургический скальпель, а в каких он руках, что за умысел: исцелить революцию или зарезать? Ведь он, повторюсь, из крестьян. Быть может, ни одной хорошей книжки за всю жизнь не прочел — когда ему было читать? Шесть лет на войне, а до этого в лямке да в поле. Ну вот и понял революцию как дикую, ничем не ограниченную волю: «я силен, а значит, мне все можно». Несет бакунинскую ересь: раздайте, мол, крестьянам землю, и они на ней сами как-нибудь все устроят, без большевистской диктатуры, без ревкомов. С одной стороны, у него железный диктат, жестокость ко всем непослушным, то есть непокорным ему лично, а с другой стороны — христианская, а вернее, поповская благостность, которой его напичкали в детстве. Ну жалко ему донских кулаков — у них ведь тоже жены, тоже детки. Слюнтяйство, выдаваемое перед самим собой за милосердие. И это в лучшем случае. А в худшем — нелюбовь к Советской власти, которая в его глазах всем крестьянам чужая… — Студзинский закашлялся и замолчал, вставляя в черепаховый мундштук очередную папиросу.

— А Ленин говорит на этот счет, — сказал Сергей, — «думай как хочешь и о чем хочешь, и только если выступишь с оружием, тогда тебе не поздоровится».

— Так вы нам, выходит, подождать предлагаете, пока он проявит себя? Спасибо, годили уже. С Сорокиным, с Григорьевым. Нам нужно понять его — кто он. Наш верный боец или военный честолюбец, а может, анархист махновского толка. Нам надо его не разоблачить — возможно, и разоблачать-то нечего, — а именно понять. Возможно, он и сам себя пока не понимает. Вот и надо залезть к нему в душу.

— И что же я могу? — не вытерпел Сергей.

— То же самое, что и с Агорским. Не вызывая подозрений, слушать, наблюдать. Пошлем вас к Леденеву военным комиссаром корпуса.

— Да какой из меня комиссар? — рассмеялся Сергей, ощущая, как его подняла и уже понесла на невиданный Дон абсолютная сила. — Ну эскадронным, полковым — еще куда ни шло.

— А может, нам и надо, чтоб вас подняли на смех — сосунка, молоко на губах… Вы поймите одно: он комиссаров вообще не признает. Не видит. Ему совершенно без разницы, кого к нему пришлют. Кого ни посылали — всякого уничтожал. Морально, но есть подозрения, что кое-кого и физически.

Сергей совсем похолодел.

— Мы бы послали человека опытного, испытанного, старого большевика, хитреца, дипломата, но, знаете ли, трудно совместить в одном человеке все требования. Чтоб не имел такого вида, что приехал ломать об колено, чтобы сам не ломался и чтоб при этом обладал… ну, дедуктивными способностями, что ли. Еще одно необходимое условие — чтоб он был Леденеву под стать. Ну как боец, как конный воин. А вы как раз кавалерист, по крайней мере обучались…

Сергей почувствовал тот страх, какой испытал на врачебной комиссии курсов, взмолившись бог знает к кому, чтобы его признали годным.

— На первое время, я думаю, этого будет достаточно, — усмехнулся Студзинский. — Есть у нас один ротмистр, горец. Так сказать, чемпион царской армии по фехтованию. Поднатаскает вас немного. Вы, Северин, коль согласитесь, поедете не просто в боевую часть, а как Марко Поло к монголам в орду. В своеобычную и, прямо скажем, полузвериную среду, где сильный уважает только сильного. Покажете себя — и Леденев признает вас за человека. Вот, скажем, прежний комиссар — надежный большевик, но вот интеллигент, и все тут. Буквально кожей ощущал свою ущербность рядом с этими центаврами. А тут болезнь еще, чахотка… Ну, что скажете?

— Не понимаю. Подозрений ваших. Ведь сами сказали, что он-то и есть сама наша Красная армия. Историю ее писал с самой первой страницы.

— Так ведь история-то наша еще пишется. И сразу набело, с помарками да кровью человеческой. Не надо бы печальных глав. Согласитесь помочь — получите все нужные материалы. Еще раз повторяю: никто не ставит целью уничтожить его. Это было бы глупостью и прямым преступлением. У нас сложилось мнение, что он обижен. Вы, наверное, знаете, что полгода назад он был ранен, и корпус его отдали Буденному. И вот у Буденного целая армия, а Леденев отстал, застрял в комкорах — это он-то, который был первым всегда и во всем. Вы что же, не верите в такое мелочное себялюбие? Но знаете, я не советую вам навязывать чужой душе свои представленья о ней. Может плохо закончиться — разобьете свои идеалы. Вы этого человека ни разу не видели. Он может оказаться много лучше, а может — много хуже, страшнее, чем вы о нем думаете… Ну так что, вы согласны?

— Согласен, — ответил кто-то изнутри Сергея, но в то же время находящийся как будто вне его и выше…

Он задремал под полстью на подводе средь завывающего мрака и неистового крутева метели — и вот пробудился: вокруг по-прежнему была слепая мгла, но ему объявили: приехали, и он различил в этой мгле притрушенные снегом соломенные крыши куреней. «Привольный, тарщкомиссар». Название хутора показалось издевкой — он был придавлен темным небом, полонен, запружен колготящимся скопищем лошадей и подвод, верховых, пеших красноармейцев, едва ли не дерущихся за хаты и сараи. Раскрытые хаты, когда-то, должно быть, нарядно беленные, угрюмо темнели нагими, сырыми стенами, плетни были повалены, воротца полусорваны с петель. Красноармейцы обдирали соломенные крыши, несли коням охапки этой жалкой, отсырелой соломы, волочили чувалы, корыта с овсом, какие-то бочки, тулупы…

«Ведь грабят», — как-то вяло, обреченно возмутился Сергей…

В глаза ему кинулось множество верховых лошадей — неужели настигли? неужели вот эти и есть леденевцы?.. Он будто бы и вправду ждал увидеть каких-то иных, небывалых бойцов — не то чтоб исполинов, но все-таки особенных людей, но на каждом дворе пресмыкались такие же, согбенные под ветром, обмороженные, серебряно-седые с ног до головы скитальцы; запорошенные, как будто полустертые пургой, безликие и безымянные, они казались призраками; казалось, чуть сильней порыв — и их сотрет вовсе, оторвет от плетней, от коней, от хлопающих на ветру брезентов и полстей, подымет, унесет, затянет в завывающую пустоту, против которой человек, и жизнь его, и вера не могут и не значат ничего.

— Вот и наши, Сергей Серафимыч, — подтвердил оживившийся Болдырев. — Вторая Горская бригада. Должно быть, и штаб тоже тут — тыловой. Эй ты! Подь сюды!..

Сергею уж и самому хотелось только одного — уйти с озверевшей земли, забиться в людское тепло, приникнуть к натопленной печке, согреть задубевшие руки на кружке с кипятком.

Сквозь гущину обындевелых яблонь засерел серый дом с мезонином, и вдруг откуда ни возьмись, как будто из-под снега, возникли на дороге целых пятеро безликих, в косматых папахах, с винтовками наперевес.

— А ну стой! — поймали под уздцы всхрапнувших, заволновавшихся гнедых. — Руки! Руки из карманов! Сдавайте оружию!

— Глаза разуй! Не видишь, кто?! — прирявкнул Болдырев. — Военком новый прибыл!..

— А по мне хучь всей армии, потому как при наряде мы! Вытряхай кобуры!

Сергей задергал заколодевшую крышку. Аболин достал вычищенный вороненый наган, протянул караульным не глядя.

Начальник караула по фамилии Неймак, черноусый, подбористый кавалерист в защитном полушубке и красных галифе, изучил документы Сергея и вопрошающе взглянул на неподвижного Аболина.

— Мне, товарищ, сапог надо снять, — ответил тот, подняв свои большие непроницаемо-тоскливые глаза.

— Да проведите нас хоть в сени, — потребовал Сергей. — Замерзли, как цуцики. Куда ему деваться? А убежит — пускай околевает.

Вошли в натопленную комнату. Писаря, вестовые, штабисты. В углу у окна неумолчно стучал аппарат, второй телеграфист снимал с крутящегося колеса ползучую ленту.

Присев на сундук, Аболин с усилием стянул сапог и начал ковыряться в голенище, пытаясь отпороть подкладку, — замерзшие руки с худыми и длинными пальцами слушались плохо. Наконец уцепился и вытянул смятый, прогнувшийся по икре документ, протянул Неймаку.

«Документики такие к любому человеку можно прилепить, — припомнились Сергею слова особиста на станции Миллерово, где его самого заподозрили черт знает в чем, и только шифрограмма штаба армии подтвердила саму его личность. — И правильно — чего ты в них надеешься прочесть? На просвет их разглядывать будешь, как бумажные деньги, которые давно не стоят ничего? Смотри на человека, слушай, примечай… Забыл, дурак? Знаком он с Леденевым, и в этом сомнения нет. А почему же нет? Со слов его? По тону, по улыбке? Нет, брат, чепуха это, кажимость. Признает его Леденев — вот тогда…»

Пристроившись у печки, сняв скоробленную, гремевшую, как жестяная, шинель, которая намокла и замерзла от метели, он обратился мыслью к Леденеву. Раскрыл перед мысленным взором ту тяжелую, пухлую папку, которую ему дозволил просмотреть Студзинский, и вновь испытал то же чувство снедающего любопытства и стыда, как будто «дело» Леденева собрали не чекисты, а ищейки из царской охранки.

Поверх лежали две парадные фотографии — одна в защитном, а другая в черном френче и с орденом Красного Знамени на левой стороне груди. Обычно фотографии в газетах почему-то как будто роняли, даже и разрушали тот образ героя, который сложился в представлении Северина. Казалось, что в лице «такого человека» не должно быть обыденного, ни единого признака слабости, а уж тем более чего-то несуразного — и вот вместо лика с пронзительным взглядом являлась заурядная физиономия, которую не вырубили из гранита, а слепили из кислого теста, бессмысленный или испуганный взгляд, разлатая сопатка вместо носа, курячье гузно вместо твердого, повелевающего рта. И даже если человек на фотографии — и вживе — оказывался видным, существовавший в представлении Сергея образ все равно размывался, уходил, вытесняемый настоящим лицом человека из кожи, с морщинками, оспинками. А уж когда увидишь вживе…

Лицо всегда лжет, решил он для себя, — то есть не имеет отношения к тому, что внутри человека. Лицо героя может быть любым, а чеканный красавец, на котором так ловко сидит гимнастерка с ремнями, — оказаться мерзавцем и трусом. Но почему же мы с такою жадностью впиваемся в лицо любого незнакомца, гадаем по глазам, надеясь увидеть в них душу, и сколько описаний лиц находим у Толстого, Лермонтова и Тургенева, как будто непонятно, что истинная сущность проявляется только в делах? И не только гадаем, но и с первого взгляда проникаемся чувством симпатии, даже сродства или, наоборот, неприязни, а потом уже редко когда изменяем тому изначальному чувству, которое продиктовали нам одни наши глаза?

Да и влюбляемся в лицо ведь. Не обязательно в красавицу, но именно в лицо — все остальное у нас, в общем, одинаковое, а вот лицо у каждого свое, какое есть, его не переменишь. Невозможно сказать ни о чьем: «лучше всех», так как не с чем сравнить.

Унюхать врага, как звери охотника, люди не могут — с того и тянутся к единственному, что у каждого из нас неповторимо: а по чему еще судить, хотя бы и гадая и обманываясь? Другого и нет ничего. Пока там до дела дойдет.

Бритоголовый, гололицый человек надолго примагнитил северинский взгляд. В лице и вправду было что-то от перемалывающей силы жернового камня. Высокий еще и в счет бритости лоб не то чтобы надломлен усилием какой-то трудной мысли, но как бы выдает искание какого-то единственного звука, какого-то неведомого равновесия (тут он, должно быть, все же навязал вот этой голове свое представленье о ней как о таинственном и драгоценном аппарате). Крутые, выпуклые скулы, не то прямой, не то горбатый (в три четверти не видно) хрящеватый нос, широкий, тонкогубый рот, казалось неспособный улыбнуться, только двинуться в речи — смолоть. И именно такому взгляду присущи были эти лоб, и рот, и скулы: глаза большие, светлые, прорезанные в форме просяного зерна и никакие не пронизывающие — скорее отрешенные, обращенные внутрь, смотрящие куда-то мимо объектива, сквозь тебя, а если и ломающие встречный взгляд, то будто и сами того не желая и умея смотреть на людей только так.

А ведь и вправду будто бы двоится — при всей законченности, цельности, неизменимости вот этого лица. Спустя полминуты поочередного разглядывания Сергею помстилось, что с двух фотографий глядят два разных человека.

Один, при первом ордене республики, был пойман в минуту какого-то освободительного равновесия, согласия с собой самим — и выражение лица имел такое, словно весь этот переразгромленный мир его совершенно устраивал, словно его-то, Леденева, и предназначили, призвали перетворить все мироздание, и он-то и знает, как надо.

Другой же, без ордена, был словно придавлен какой-то невидимой тяжестью, смотрел, как из земли, которой его завалили по шею, из себя самого, как из плена, широкоплечей и широкогрудой молодой тюрьмы — не то чтобы затравленно, но с какой-то неясной тоской, не то приготовляясь, не то уже оставив все попытки подняться из кресла, пересилиться, вырваться вот из этого френча и этого предназначения, из судьбы, из того Леденева, каким его знает весь Дон, вся разделенная войной Россия и которым он сам себя сделал.

«Да ведь тут он в победе, а тут в поражении, — поспешил объяснить себе это двоенье Сергей. — Верно, после ранения. Смотри, как держит руку, — чужая, что протез. И обмяк, будто в теле ни одной целой кости. Но уже пересилился, встал и опять за собой тащит фронт… А почему на этой фотографии, позднейшей, нету ордена Красного Знамени?..»

Встряхнулся оттого, что в горницу вошел сутуловатый, долговязый человек, почти такой же молодой, как Северин, и удивительно белявый, чуть не альбинос, с длинным, голым, лобастым лицом, в котором было что-то фанатически упорствующее, староверчески строгое, обшарил их с Аболиным голубоватыми, как будто травленными чем-то до бесцветности глазами, остановился на Сергее с мрачным оживлением, с каким провинциальный начинающий поэт глядит на столь же юного собрата, сидящего в очереди к знаменитому, принеся на оценку стихи.

— Шигонин, начпокор, — протянул ему руку. — Прошу вас заглянуть ко мне.

— Да-да, — сказал Сергей, одергивая гимнастерку. — А это вот, знакомьтесь, Аболин, ростовский подпольщик. Как у вас в политотделе — хватает людей?

— Людей не хватает катастрофически. Так что каждому твердому большевику будем рады.

— Предпочел бы увидеть начштаба, — отчеканил Аболин, — или начальника оперотдела. Необходимо срочно сообщить командованию корпуса: в укрепрайон под Персияновкой переброшены танки.

Штаб загудел.

— Слыхали такую брехню, — сказал широкоплечий рыжеусый штабист. — Нагнал уже Колычев страху.

— Слыхали, а я подтверждаю, — пожал плечами Аболин. — Не такая уж это фатальная сила, но все-таки людей необходимо морально подготовить. Второе: на высотах сосредоточены не меньше десяти тяжелых батарей — по большей части гаубиц шестидюймового калибра. По миллеровской ветке действуют три белых бронепоезда: «Ермак», «Илья Муромец» и «Атаман Каледин». На каждом до десятка корабельных орудий предположительно двенадцатидюймового калибра. Возможно, вам уже известно все это, но если нет, пошлите в части вестовых.

— Да-да, товарищи, немедленно, — усилился сделать свой голос железным Сергей, почувствовав, как щеки у него калятся от стыда: мальчишка! кочетком заливается!.. и еще больше покраснел от осознания, что неуклюже подражает метрономной четкости Аболина.

И тут же почудилось, что все вокруг прячут улыбки или косятся друг на друга с брезгливо-жалостным недоумением, поняв, что он фук и комиссаром корпуса, громады быть не может… А следом вовсе уж безумное явилось представление: что — силами ЧК и Реввоенсовета! — поставлен идиотски-издевательский, бессмысленный в своей огромности спектакль: назначить его, сопляка, военкомом, как прежде венчали на царство юнцов, слабоумных, всучали им державу и скипетр вместо игрушек, а сами плели сети заговоров, душили дремучий народ царским именем.

Шигонин ввел Сергея и Аболина в соседнюю натопленную комнату, где стоял тот всесильный, неистребимый дух бумаги, газетных завалов и тлена, какой присущ редакциям и канцеляриям и от которого Сергею хотелось убежать.

— Присаживайтесь к самовару. Вот, пожалуйста, хлеб, сахар, сало… А вообще у нас снабжение в печальном состоянии. Обозы отстают на много суток, бригады себя сами обеспечивают, то есть по сути живут грабежом. Гнусно, стыдно, позорно. Идем по Дону, как монгольская орда.

— И что же думает комкор? — спросил Сергей, беря дымящуюся кружку.

— Так у него на все один ответ: без сена лошадь не идет, без грабежа весь корпус встанет.

— А разве не так? — сказал Северин. — С голодными конями как же наступать?

— Так что же, и грабить? — взглянул Шигонин с мукой. — Порочить Советскую власть?

— Тут надо как-то разъяснить, что сейчас революция требует, чтобы каждый пожертвовал чем-то — личным благом, куском, сеном, хлебом.

— Речь не только о хлебе и сене, — усильно выжал из себя Шигонин. — Отбирают имущество, драгоценности, золото. А это, знаете ли, вовсе… никакая не Красная армия, а разбойная вольница. Говоря откровенно, пример подает сам комкор.

— Тащит золото?

— Он прямо объявил бойцам: что добудете — ваше. Возьмете город — ваш на двое суток. Да и сам образ его жизни. Свой личный табун — до дюжины отборных скакунов, не говоря уже о том, что всем конезапасом корпуса распоряжается как хочет, и вкус к одежде соответственный, к богатому оружию. А бойцы подражают: если их командиру все можно, то и им, надо думать, пограбить не грех.

— А вы какой хлеб едите? — осведомился Аболин.

Онемевший Шигонин посмотрел на него, как соляная кислота:

— Всякий ем. А иногда и никакого, знаете ли. Да, есть у человека первичные потребности, животные. Приходится питаться в долг у населения, но если уж на то пошло, из имущества у меня — этот чайник и бритва. А во-вторых, ответственности я с себя за наше мародерство не снимаю.

— Ответственность? — хмыкнул Сергей. — А делаете-то вы что?

— А я подавал свои мнения товарищам Колобородову, Анисимову, Шорину, и вам, полагаю, об этом известно, — поджал Шигонин губы.

— Ну а с бойцами-то, с бойцами говорили?

— Давайте уж начистоту и по порядку. Корпус наш существует всего четыре месяца. Да, грозная сила, из бывалых бойцов. Но что такое корпус в политическом, в моральном, в большевистском отношении? Одно слово — сброд. По настоянию Леденева все бригады пополнены не кем-нибудь, а пленными белоказаками, и это, между, прочим, до трети личного состава. А нам до сих пор не хватает воспитанных, твердых товарищей. Людей в политкомы берем из собственных же полковых ячеек — все больше крестьян, казаков, вчера только принятых в партию, а лучше бы, как сами понимаете, рабочих. Отношение массы бойцов к коммунистам, скажем так, не всегда уважительное. Представления о социализме полудетские-полудикарские, сказочные. «Чего раньше нельзя было, все теперь стало можно», «наше время — гуляй». Это не революция — это бунт дикой вольницы, крестьянский бунт, казачий, именно казачий, который хочет лично выиграть от революции и ничего не потерять. Земля и воля — вот их лозунг. Земля, что была у них при царе, и воля награбить чужого добра. Кого ни возьми, везут в переметных сумах барахло, перстни, кольца, монеты. У одного только бойца карманных часов четырнадцать штук…

Аболин издал какой-то всхлипывающий, хрюкающий звук. Сергей покосился — сидит с непроницаемым лицом.

— И идет это не от кого-нибудь, а от комкора, — продолжал, распаляясь, Шигонин. — Это он планомерно внушает несознательной массе, что политкомы в Красной армии — не то что люди лишние и бесполезные, но и прям-таки вредные. Он нас не замечает, при каждом случае высмеивает — причем в выражениях самых грубых и хамских, которые понятны этим людям.

«Ишь ты, какой аристократ», — подумал Сергей неприязненно, разглядывая постное лицо Шигонина.

— Для них мы как бы низший сорт людей. Болтуны, щелкоперы, обуза, не умеем скакать на конях…

— А вы умеете? — не вытерпел Сергей.

— Ну, знаете ли. Я же не спрашиваю Леденева, сколько книг он прочитал, знаком ли он с трудами Маркса, Либкнехта, Лассаля, поскольку я-то понимаю, что читать ему было и негде, и некогда. Пусть каждый приносит ту пользу, какую он способен принести. В конце концов, мы что же, прячемся в тылу? Бережем свои шкуры? А он от воспитания отказывается. Воспитывает корпус в духе идолопоклонства, и идол-то этот — он сам.

— Факты, — попросил Сергей. Перед глазами его снова стали перелистываться подшитые, проштемпелеванные, в порядке важности уложенные рапорты, докладные записки, протоколы допросов, машинописные и от руки, все больше летящим, поставленным почерком.

«Перед нами не вождь Красной Армии, а развращенный мелкобуржуазный выродок с большим самолюбием и мелким тщеславием, военный честолюбец, увлекающий за собой подчиненных ему людей, не отдавая себе отчета, куда и на что их ведет».

«Взгляды этого “диктатора” поражают своей сумбурностью и демагогичностью. Он хочет немедленно полной свободы для всех без исключения граждан, не то делая вид, не то и впрямь не понимая разницы между белым террором и нашим, направленным на классовых врагов трудового народа… Не то это осел между двумя стогами сена, не то опасный демагог и провокатор, который сознательно настраивает вверенную ему массу против партии большевиков».

«Не сегодня, так завтра он постарается повернуть штыки. Если этого не делается сейчас, то только потому, что он не чувствует твердую почву под ногами…»

«На вопрос, почему он не носит орден Красного Знамени, Леденев в моем присутствии ответил, что не хочет носить награду за убийство казаков — своих кровных братьев».

Многие докладные были за подписями виднейших большевиков, фамилии которых не сходили со страниц «Известий» и «Правды»… «Да если все так, как написано, почему же не трогают и дают воевать? Когда же он намерен повернуть штыки? Сметем Деникина — тогда?.. И почему же нет записок от краскомов, от сугубо военных людей? От одного только Гамзы, комбрига, челобитная: Леденев виноват, потому что меня невзлюбил, воевать не умею, потому что он сволочь… А ведь этот Шигонин больше всех и старается, пишет…» — вспомнил он и опять неприязненно начал слушать того:

— Открытое пренебрежение к нам, комиссарам, налицо. Леденев не на нас опирается, а исключительно на собственную славу и авторитет. Окружил себя бывшими белоказаками, превратил их в каких-то своих янычар. А те-то, конечно, — одно лишь его мановение — сделают все. Не дрогнув, не задумавшись. А как же — ведь спас от суда, а многих, надо думать, и от верной смерти. И в штаб набрал людей по собственному произволу. Неугодных изгнал, уничтожил морально. Об начальника штаба Качалова буквально ноги вытирал. А новый, Челищев, — из бывших офицеров, невероятно скрытный тип, что называется умеренность и аккуратность. Пишется из крестьян, а по виду и не скажешь.

— По виду судить — у нас половина штабов опустеет, — сказал Северин, намеренно открыто посмотрев в глаза Аболина.

Аболин улыбнулся ему, как учитель смышленому ученику.

— Начоперод же Мерфельд — вовсе дворянин и того не скрывает. Стоит за европейский парламентаризм и против пролетарской диктатуры, особенно когда напьется. Он, знаете ли, склонен — пьянка, женщины, устроил из штаба офицерский бардак. А комкор их обоих приблизил.

— А с комбригами как? — перебил Северин. — С комполками?

— Комбриг Трехсвояков — по сути своей партизан, атаман, хотя никаких разговоров против Советской власти не ведет. Комбриг-три Лысенко настроен к нам открыто, недавно принят в партию, но и для него Леденев идеал. А вот Гамза, комбриг-один, отваживается спорить, за что Леденев его невзлюбил, называет бездарным, третирует. А Гамза, между прочим, в Красной армии с первых же дней. И, так сказать, обижен не меньше Леденева, даже больше: с дивизии был снят, понижен до комбрига, но при этом не ропщет, а делает дело.

— А Леденев чего же, проклинает?

— Я изложил вам факты, а выводы делайте сами. — Глаза Шигонина пригасли, словно он обманулся в Сергее и уже ни на что не надеялся.

— А как вы объясните, что комкор до сей поры не коммунист?

— А так и объясню, — проныл Шигонин, — что коммунистом он себя не видит. — Помялся и вытолкнул: — Вообще-то в прошлом месяце он подал заявление, но сделал это как-то… в общем, принужденно.

— Как нераскаявшийся грешник в церковь ходит, — подсказал Аболин.

— Да, ну и что? — разозлился Сергей. — Герой Красной армии стучится к нам в дверь, а мы ему не открываем? Быть может, для начала впустим, а там и он нам исповедуется?

«Черт знает что такое. Студзинский всем этим наветам не верит, но разве же могут товарищи Смилга, Брацлавский обвинять голословно?..» — Он вдруг и вправду ощутил себя ребенком, зачем-то принимающим участие в непонятном ему взрослом деле. Такая смутная, давящая тоска вдруг находила на него в далеком детстве и мечтательном отрочестве, когда в предчувствии неотвратимого взросления осознавал, что вот закончит он гимназию, поступит в университет, по примеру отца станет доктором, ординатором в земской больнице и будет вынужден заняться тысячью скучнейших, неотменимых мелких дел, в которых ничего не понимает и не желает понимать: взаимными кредитами, счетами, копеечными радостями выгодных покупок, хождением по разным канцеляриям — мушиной возней, мельтешней, заслоняющей что-то единственно главное, ради чего и посылается на землю человек.

А тут была не просто скукота — в свинцовые ряды и писарские кружева была, как в клетку, забрана судьба живого человека, да еще и того, кого он, Северин, почитал за героя, воплощение красного ветра.

«Война — занятие не для детей», — припомнились ему слова отца, пытавшегося удержать его от ухода на фронт, и он снисходительно им усмехнулся, жалея об утраченной прозрачности и детской цельности сознания. Как раз в бою и ясно все настолько, что можно ни о чем уже не думать, кроме боя самого…

В дверь кто-то резко постучал — Шигонин вскочил и выбежал в сени, вернулся с распечатанным пакетом:

— Вот, от Челищева. Немедля отбываем в Александро-Грушевскую.

Они поднялись одеваться…

— Ну и что вы обо всем этом думаете? — вперился Сергей в отрешенные глаза Аболина, когда они сели в тачанку.

— Я думаю то, что, не зная его, вы почему-то сразу встали на его защиту.

— Но вы-то его будто знаете — вот и скажите мне, что он за человек. Разделяет он наши идеи?

— А что такое наша идея? Учение Маркса — материализм, он говорит нам не о Боге и спасении души, а о свободе трудового человека и о средствах производства. Ну вот мужик и понимает социализм материально, то есть приземленно. Он не спрашивает вас о мировой гармонии и будущем всечеловеческом счастье, он спрашивает: что вы мне дадите? И мы, большевики, пообещали ему землю, машины, отобранные у богатых. Вот за это-то он и воюет. Земля и есть его свобода и единственное чаемое счастье, причем своя земля, своя, заметьте, которой у него никто не отберет.

— И Леденев — за землю?

— По сути, да, за ту же землю, за себя самого. Разве что он не пахарь и ему не земля нужна — армия. Как землю мужику, большевики пообещали ему армию, и он поверил в революцию — не отвлеченно, не умом, а именно инстинктом своего самоосуществления. Всей своей требухой — это не сомневайтесь. Но если вы вдруг отберете у него его силу и власть, то никакой уж веры в коммунизм не ждите — все его естество будет против.

— Так и не надо отбирать — зачем? — засмеялся Сергей. — Для того и революция, чтоб каждая личность предельно развила свои способности.

— Ну, вам осталось только объяснить эту простую истину всем тем товарищам, кто хочет удалить его от армии, боясь получить мужицкого Наполеона.

— А сами-то вы, сами, как к нему?..

— Одно могу сказать точно, — понизил голос Аболин, подаваясь к Сергею, чтобы возница не услышал его речь, — к белым он не перейдет ни при каких условиях.

— Почему же вы так уверены?

— Он ненавидит аристократию, смертельно, как волки ненавидят собак. И вас, кстати, тоже.

— Кого это «нас»? — не понял и дрогнул Сергей.

— Таких, как вы, как я, как Шигонин, — словом, интеллигенцию, не важно, по какую сторону окопов. Вы из какой семьи, простите? По крайней мере, точно не мужик и не черный рабочий, ведь так?

— И за это ненавидеть?

— А за что же еще? Ведь это-то и есть неравенство, причем куда более мучительное, чем между богатством и бедностью. Бедность что — любое материальное имущество можно обобществить, а чтобы научиться понимать стихи, возможно, и жизни не хватит. Для этого нужны среда, преемственность. Да и богатство-то, верней определенный уровень достатка — это и есть необходимое условие культуры. Ну представьте себе: вы у книжного шкафа росли, какой-нибудь барчук и вовсе воспитывался гувернером и на трех языках лепетал с колыбели, а Леденев до производства в унтеры ни разу досыта не ел. Так как же ему нас не ненавидеть? За нашу музыку, стихи — господские, по сути, то есть недоступные ему. Он хочет аристократического по-своему государства, мужицкого, да, а верней, для себя — мужика. За то и воюет с вчерашним хозяином русской земли, военного искусства, книг, дворцов. И в Красной армии себя аристократом держит, то есть требует самого лучшего, но не по праву происхождения, а именно по праву личной силы.

— Так это же для всех, — сказал Сергей.

— Что для всех? — Аболин посмотрел на него с гадливо-жалостной улыбкой.

— Науки, книги, музыка — для всех! — воскликнул он с глухой, ожесточенной убежденностью. — За это и воюем.

— За это вы воюете, — не дрогнул ни единой жилкой Аболин. — А Леденев вас спросит: ежели для всех, какой же я тогда аристократ?

Сергей онемел. Никогда он не слышал такого от большевика. Ему показалось, что этот человек не то чтоб издевается над ним и надо всем, во что они оба обязаны верить, но убежден, что вековое, всемирное неравенство людей победить невозможно.

Лицо и твердые, непроницаемо-печальные глаза Аболина совместились с другим, ненавистным лицом: на Сергея бесстрашным, презирающим взглядом поглядел вдруг начальник их курсов, заговорщик Агорский, стоящий у облупленной стены перед расстрельной их шеренгой, и Сергей, вырастая, огромнея, выкрикнул: «товсь!» Глаза Агорского — Аболина вдруг мигом расширились, как будто изготовясь взглянуть во все себя на что-то ослепительное, голова инстинктивно втянулась в поджатые плечи, и весь он подался вперед. «Ага, боишься, сволочь!» — Сергей, ощущая прозрачную твердость кристалла, скомандовал: «Пли!» Словно в самой его голове, в клетке ребер раздавшийся залп швырнул его в неизмеримую, сияющую высоту. А где-то внизу, на далекой земле, Агорского толкнуло к стенке, и, весь как-то разом осев, он упал на лицо. И было небывалое преображающее чувство — своей алмазно твердой, цельной правоты, добела накаленной, беспримесной ненависти к ядовитому гаду в человечьем обличье, давить которого необходимо и естественно, такое чувство, будто кто-то смотрит на Сергея свыше — одушевленная, по высшей мере строгости взыскующая сила. Но вместе с этой правотой, а может и под нею, под бронею долга, он почуял ничем не объяснимое и не оправдываемое возбуждение, отчасти и пугающую радость своей звериной мощи. Откуда же эта животная радость?

«А вот откуда! — поспешил объяснить он себе, с нескрываемой злобою вглядываясь в Аболина. — Ну что ж ты замолчал? Поговори еще, поговори! Покажи, кто ты есть… Не выйдет, значит, да? Не будет книг и музыки для каждого? И Леденев-то в революцию пошел, ровно зверь за поживой, из одной только злобы на свою нищету, за одной только силой и властью для себя самого? Подлец человек, и как делились люди на хозяев и рабов, так и будут делиться? Ну, так?..»

— Мы с ним не виделись почти два года, — сказал Аболин, ничем не выражая ни смятения, ни спешки оправдаться. — Мировоззрение его могло за это время измениться. Да, он самолюбив, он хочет славы… А разве вы, простите, не хотите — стать еще одним именем доблести? Чего ж в том постыдного, если слава заслуженна? Да, он не признает оглобли, да, требует определенной автономии. Да, беспощаден к своим людям, но согласитесь, армия — по сути своей среда антидемократическая. И для того, чтобы вести людей на смерть, нужны особенного склада люди, такие, как он, Леденев. Война — его предназначение. И в этом смысле он аристократ. Причем аристократ по праву — ведь он и себя не жалеет, и ничего не требует от собственных людей, чего бы не делал он сам. В конце концов, спросите их самих, — кивнул на шинельные спины плывущих по четверо в ряд леденевцев, — кого они в нем видят.

С Сергея как будто бы морок сошел: да какой же он враг? С каких это пор трезвомыслие стало крамолой?

— А что касается науки, грамоты для всех трудящихся, — усмехнулся Аболин, — то, думаю, он против этого не возражает. А тех, кто не давал народу пробиться к разумному, доброму, вечному, как я уже сказал, смертельно ненавидит.

— А интеллигентов? — напомнил Сергей: вот это-то его в словах Аболина и укололо.

— Да, не любит, — невозмутимо подтвердил тот. — А вы еще не поняли? А у кого ж вы были комиссаром, извините? В рабочем полку, полагаю, — там ребята сознательные, да и то… Вы поймите, крестьянская масса и люди образованные говорят на разных языках. Всего четверть века назад — да где там, вчера — крестьяне побивали докторов, приехавших лечить их от холеры: немчура, отравитель, ату его. Столетиями господа показывали мужику свое превосходство над ним: пороли и тыкали в нос своей образованностью. Отсюда и естественное недоверие, завистливая ненависть к любому, кто, как говорится по-ихнему, дюже складно гутарит и умственность разводит. Отчего же, вы думаете, так страдает товарищ Шигонин? Отчего в героическом корпусе так презирают комиссаров, и заметьте, не всех, а вчерашних газетчиков, учителей? Чужие они мужику. Вояки никудышные — очки на носу, ручки тоненькие, — а всей его, мужицкой, жизнью пытаются руководить. А чем же они лучше прежних-то господ — таких же белоручек и бесплодных болтунов? Ведь это доказывать надо. Что казак, что мужик одинаково не доверяют и его благородию, и комиссару. Вы ему, мужику, про коммуну, а он понимает, что вы у него корову хотите отнять, мудреными словами прикрываясь. Опять холерный бунт, но уже против власти Советов. И Леденев не исключение — он ведь в корне такой же мужик. Словом, я вам не завидую. Вам, человеку молодому и в житейском отношении, простите, все-таки неопытному, поручено воспитывать его, который знает о войне и смерти неизмеримо больше вас.

IV

Август 1914-го, Восточная Галиция, Бялогловы — Ярославицы

Нескончаемый цокот копыт. Чуть слышно звякали уздечки и оружие, и так же беззвучно палили зарницы в ночи, на миг выхватывая из кромешной темноты как будто самый край земли, где живут уже не люди, а какие-то призрачные великаны.

Последние звездные россыпи гасли, светлела дымчатая голубень в зените, и в густеющем тумане из мест невиданных в места незнаемые плыли взводными колоннами кавалерийские полки, и все казалось невсамделишным, не только лишившимся естественных, привычных очертаний, но даже будто бы расторгшим пожизненный завет с самой своей вещественной природой: и редкие деревья, стоящие по грудь в туманной дымке, и бледные поля чужой земли, затопленные тихо зыблемым, причудливо курящимся голубоватым молоком, и серые спины передних гусар, и крупы коней, и даже ты сам — как собственная тень, сбежавшая от самого тебя и действующая мимо твоей воли.

Далеко позади остался пограничный столб, где на каменной грани, обращенной к востоку, на чугунной пластине оттиснуто было: «Россия», а на обратной стороне отшиблена плита с австрийским императорским орлом и чьей-то рукою написано: «Тоже Россия».

От покрытых росой лошадей, от земли, от травы, от всего идет пар. Будоражаще пахнет пресным запахом влаги, овсами, бражным запахом хмеля с золотисто-зеленых плантаций, розовеют в потоках восходящего солнца наливные, духмяные травы, нарядные, приманчивые в предосеннем, возвещающем о скорой смерти цвету. Как белый кружевной прибой, встают на горизонте девственные гречишные поля. Мерный ропот копыт убаюкивает…

Вдруг густой перекатистый гул — как будто лошадь протащила по гумённому посаду молотильный каток. Леденев встрепенулся. Рядом с ним ворохнулся Блинков:

— Это что же? Стреляют никак?

Низкий гул наплывал из-за белого поля гречихи, с заката, но земля под копытами оставалась бездрожной.

— Ты как, Леденев, не робеешь? — всмотрелся в Романа Блинков. — А у меня чегой-то дрожь в печенках.

— Надрожишься еще, — огрызнулся Роман.

— Эскадро-о-он! Рысью! Марш! — пропел татарковатый ротмистр Барбович, давая шпоры кровному английскому коню, и Роман, подражая его насталенному голосу, повторил прозвеневшую над головами команду.

Впереди был еще эскадрон, машистой рысью утекающий в туманную лощину, и Роман видел только лоснистые серые крупы и гусарские спины да колыхавшиеся в такт им пики с четырехгранными стальными остриями и не знал, ни куда, ни зачем продолжает катиться весь полк.

Кто он в этом потоке? Кто ведет неохватную взглядом, текучую массу людей и коней, разгоняет ее, поворачивает, разбивает на части и сливает опять воедино? Леденев попытался представить громадность ума одного человека, чьей волей движутся все эти тысячи, и голова его поникла, раздавленная тяжестью такой мыслительной задачи… А орудийные раскаты загромыхали уж не впереди, а по правую руку. Земля загудела, и лошади заволновались.

Нырнули в ложбину, зачавкали в бурой грязи, и стало слышно близкий резучий визг шрапнели — и Леденев почуял каждый палец на ноге и каждый волосок на голове. «Что же это со мной? Неужели и вправду боюсь?»

Открывшись всеми порами, как губка, вбирал он томительно долгий, буравящий свист: «вьюу-па…», «вьюу-па…» — и чувствовал в себе такой же трепет, что и в длинно-нескладном Блинкове.

Посмотрел на Барбовича. Тот как врытый сидел на своем англичанине, скуластое лицо с закрученными черными усами и широко поставленными песьими глазами совершенно не двигалось. «Не боится, привык на японской. Для него этот визг вроде жаворонка. Значит, можно привыкнуть? Или отроду это дается одним, а другим — никогда?»

Гусары, не вертясь, косились друг на друга, с любопытством ловя все движения на чужом построжевшем или жалко-растерянном, туповатом лице, как будто сверяя свои чувства с чужими и радуясь тому, что и полчане испытывают тот же безотчетный страх.

Сухое цоканье и визг шрапнели наконец оборвались, и Леденев вдруг догадался, что слышались они не более минуты и только чувство ожидания и страха («сейчас в меня, сейчас в меня!») растянуло вот эту минуту в длиннейший промежуток времени.

В лучах восходящего солнца простерлась равнина. Отточенное жало проселочной дороги уперлось в зубчатую прошву соснового леса, и из этой туманно синевшей чащобы, в сером мареве поднятой пыли, нескончаемым серым червем выползали чужие колонны.

— Вон они! Вон они! — прокричали сразу несколько голосов.

Откуда-то справа и сзади неистово садила наша батарея — снаряды, клекоча и скрежеща, перелетали через головы гусар. Воздух там, над дорогой, над лесом, клокотал от шрапнельных разрывов, словно лопались на сковородке поджаренные кукурузные зерна, превращаясь в курчавые белые хлопья, и река вытекавшей из леса австрийской пехоты волновалась, вскипала, растекалась по полю ручьями и каплями и бежала обратно в сосняк.

Полковая труба заиграла «поход». Барбович, выскакав пред строй, вырвал шашку из ножен. На левом фланге мягко, все быстрее загрохотало множество копыт — соседний первый эскадрон, развернувшись во фронт, покатил на равнину.

В груди Романа все залубенело. Он был в первом ряду, правофланговым унтером.

— Шашки вон! Пики к бою!..

Земля утробно охнула и загудела, как железная крыша под проливнем, и Леденев почувствовал себя не всадником, а исполинским валуном, захваченным такими же камнями, катящимся по нескончаемому склону, сминая, расшибая все, что на пути, и торя путь всему камнепаду.

Натянутая на разрыв, летела навстречу каштаново-желтая пахота — уже не борозды, а бешеная смазь. Оскаленные лошади, сжимая ноги в ком, стлались в броском намете, раздутыми ноздрями хватали с храпом воздух.

«Вот оно! Вот оно!» — исходил Леденев кровным криком, воздев над головой клинок, со свистом рассекавший встречную воздушную струю.

«Тьють-тьють-тьють! Тиу! Тиу!..» — услышал он сквозь ветер соловьиное, сверлящее цвиканье пуль. Хрипатыми цепными кобелями вгрызлись в мягкий гул копыт невидимые пулеметы, без передышки рассевая тошный визг, но ему почему-то уж не было страшно. Опустив шашку долу, весь клонясь к мокрой шее коня и ноздрями вбирая горячую, острую смоль его пота, Леденев не выдерживал и распрямлялся, пытаясь разглядеть сквозь пыль голубовато-серые мундиры австрияков, но видел только темный лес и множество летучих силуэтов ушедшего вперед оленичевского эскадрона, на уступе которого шел их второй.

«Тьють-тьють-тьють! Тиу! Тиу!..» — чевыкали пули, выбивая по пахоте пыльные хлопья. На всем скаку у лошадей подламывались ноги, гусары обрывались до земли, летели через конские, упрятанные в землю головы, толчками выбитые из седла… Не в силах задержаться, на них летели задние, перепрыгивая, спотыкаясь, не успев дать лансаду, ураганным катком проходясь по затору лихорадочно бьющихся ног, животов, с неотвратимостью втолакивая в землю распятых под копытами людей.

«Сейчас, сейчас дорвемся…» — из ладони, сдавившей эфес, выжимался такой липкий пот, что им, казалось, можно было склеить битую посуду. Он все острее чуял близость той невидимой черты, что отделяла всех их от австрийцев, — но незримая эта черта как будто бы неумолимо отдалялась от него с такой же быстротой, с какой он рвался к ней, вытягиваясь в стрелку.

Слитным гулом копыт задавило стрельбу австрияков. Летевший стройным фронтом первый эскадрон изломался, рассыпался, докатился до леса враздробь и, казалось, бесцельно сверлил теперь землю гривастыми смерчами. Доскакивая, Леденев уже не понимал, кого рубить, и чуял себя борзым кобелем, последним дорвавшимся к волку, которого уж облепила и грызла вся стая. Он видел вздыбленных коней и между ними серых австрияков; один, сидевший на заду, пытался зарядить винтовку с усердием и неуклюжестью ребенка, и из ушей его ручьилась кровь, другой царапал древко пронизавшей его пики, в то время как третий валился ничком, как будто пытаясь поймать разбегавшихся невидимых кур… Живые поднимали к небу руки, стоя на коленях, или брели неведомо куда, словно опоенные чем-то…

Визгливо ржали раненые лошади, невыносимо было видеть их последние усилия подняться — показать, что они еще живы, что убивать их нет необходимости. Что-то невыразимо тоскливое было в их неотступно-упорных глазах — они, как люди, чувствовали то неотвратимое, торопливо-озлобленное, виноватое, что выражали позы и движения хозяев.

Рубить было некого… Вот взмыленная лошадь протащила мимо Леденева мертвого гусара. Белесая от пыли гимнастерка сбилась комом, занавесив лицо, и Леденев увидел только оголившееся тело — решетку ребер и податливый живот. Безвольно волокущиеся по земле корявые коричневые руки.

На опушке соснового леса — веерами, цепочками трупы. Голубоватые австрийские мундиры. Большинство были срублены сзади. Казалось, что их рвали звери: наосклизь стесанная кожа свисала с защищающихся рук и черепов кровавыми лоскутьями, ошметья этой кожи с клочьями волос висели на траве, как выдранные перья сражавшихся за самку стрепетов.

Рубили неумело — должно быть, обезумев от небывалости происходящего, как будто и не шашками, а розгами секли, подвергнув австрияков страшной экзекуции. И тем страннее были попадавшиеся среди страдальческих оскалов безмятежные, разглаженные лица — с замерзшей на губах признательной и успокоенной улыбкой, словно убитым еще только предстояло увидеть что-то необычайное, словно в смерти одной и нашли долгожданное освобождение ото всей своей трудной, безрадостной жизни и теперь-то и стало возможно улыбаться чиликанью птиц и высокому синему небу.

С полсотни пленных австрияков сбились в кучу: в чудных своих кепи, в окованных желтых ботинках и гетрах, они не сводили с гусар обожающих глаз, не опускали грязных рук, упорных в своем устремлении к солнцу, как ветви деревьев, и заискивающе улыбались, словно уже благодаря за то, что их умыли кровью и лишили оружия, которое им и таскать не хотелось, не то что стрелять. Одни онемели, другие же без перебоя лопотали на своем гортанном языке и с бешеным, мучительным усердием глухонемых жестикулировали, как будто говоря: «смотрите — и мы тоже люди, и у нас по пять пальцев на каждой руке и такие же уши».

Несли на попонах убитых и раненых.

— Ротмистра наповал, — услышал Леденев восторженно-срывающийся голос и, обернувшись, увидал корнета Селезнева, едва пробившиеся бархатные усики которого подергивала дурковатая, счастливая улыбка.

Убило Оленича, командира соседнего, первого, отличившегося эскадрона, потерявшего под пулеметами одиннадцать гусар убитыми и восемь ранеными. Леденев вспомнил дюжего ротмистра с простоватым мужицким лицом — как Оленич плескался с гусарами в речке, гоготал, исчезал и выныривал среди мокрых голов и кирпично-коричневых шей, как будто приклеенных к белым телам, как на мокро-блестящей спине его перекатывались и бугрились чугунные мускулы, — и не смог вообразить того мертвым.

Эскадрон их немедля был выслан в дозор — за лесом показалась деревенька и ослепительно сверкающее зеркало реки в извилистых пологих берегах. К полудню деревня была занята. Всех жителей как веником повымело. По улице снежными хлопьями стлался подушечный пух. Тянуло гарью близкого пожара. Почти все стекла были выбиты сотрясением воздуха.

От реки наносило живительной свежестью. И припотевшим лошадям, и людям хотелось по шею забраться в прохладную воду, но вместо этого пришлось рыть общую могилу для погибших и окопы.

Завистливо поглядывая на коноводов, погнавших лошадей к реке, гусары врубались лопатами в заклекшую на солнце супесную землю.

Окопы были вырыты глубиной по колено, когда на околицу выскакали полдюжины нарядных всадников на кровных английских конях, с конвоем оренбуржских казаков в мохнатых волчьих шапках.

— Взвод, становись! — волнуясь, крикнул Леденев. — Равнение на-право! Кэ-эк стоишь?!

Глядя на обвалившихся свыше штабных офицеров в их красиво подогнанных, чистых мундирах, он опять ощутил, что отделен от них невидимой стеной, — и даже если б все они сейчас, раздевшись до порток, полезли в речку наравне с гусарами, то все равно б не смыли холод отчуждения, так и оставшись для него «высокоблагородиями».

Офицеры подъехали к строю застывших, сверх всякой меры пучивших глаза гусар. Перед глазами Леденева остался лишь высокий, стройный, сидевший в седле как влитой генерал. Высокий купол лба, холодная зоркость в глазах с опущенными книзу, как у породистой собаки, уголками, твердо сомкнутый рот с энергически выпяченной крупной нижней губой.

— Устали, братцы?

— Никак нет, ваше пре-вос-хо-ди-тель-ство! — закричал Леденев, стараясь, чтобы в каждом слове у него зазвенел каждый звук.

— Врете, унтер, устали, — сказал генерал, смотря на него цепенящим, вбирающим взглядом. — Но надо терпеть. Оставьте работу, ребята. Помолимся за упокой наших павших товарищей.

Тела всех убитых у леса гусар снесли и уложили в ряд у вырытой могилы. Граф Келлер со штабными спешились и молча обнажили головы.

Полковой поп Василий, надевший золотую ризу, взял пахнущее раскаленными углями и горьковатым ладаном кадило и густо затянул: «Помяни во Царствии Твоем православных воинов, на брани убиенных, и приими их в небесный чертог Твой, яко мучеников изъязвленных, обагренных своею кровию…»

Лучи полуденного солнца, зиявшего белой дырою в зените, отвесно били в обнаженные, потеющие головы, блистали на зеркальной поверхности реки, на желтой латуни кадила, которое, качаясь на цепочке, бросало солнечные зайчики, заставляя живых, подражавших в недвижности мертвым, прижмуриваться.

Воздух был напоен одуряюще-пряными ароматами трав, неумолчно звенели под каждой травинкой кузнечики, брунжали изумрудно-радужные мухи, от реки несло сладостной, притягательной свежестью — и только мертвые с их благодарными, лукавыми улыбками, с уже подернутыми восковою желтизною и как бы попрозрачневшими лицами были бесповоротно чужими вечно юной земле, непричастными к пению, блеску и теплу всего этого светоносного мира.

«Вот так и я бы мог лежать, и Барбович, и даже граф Келлер, и никакой бы разницы меж нами уже не было», — подумал Леденев. Ему вдруг стало ясно, что перед этой самой ямой он никакой уж не мужик и уж тем более не унтер-офицер 10-го Ингерманландского гусарского полка, равно как и Барбович никакой не дворянин, а Келлер не громадный ум военного начальника. Но вместе с тем сильней всего хотелось переступить затекшими ногами и отмахнуться от настырной мухи, лезущей в глаза, и, казалось, ничто не мешало тем же жадным, тоскующим взглядом смотреть на господ офицеров и помышлять о том, как проломить невидимую стену между ними и собой…

Деревню затопили конные полки: текли по улочкам драгуны-новгородцы, одесские уланы, казаки с голубыми лампасами Оренбуржского войска, разбитые на сотни по мастям своих коней: вороные, буланые, огненно-рыжие… Тянулись батареи, патронные двуколки, обозные телеги, лазареты…

На рассвете полк выступил из Бялоглов. Окопы, вырытые ими накануне, остались памятником бесполезной земляной работы, разверстыми могилами, назначенными неведомо кому.

Все доступное слуху пространство покрыл слитный гул — казалось, ворчит растревоженная утроба земли. На юг повернули сперва казаки-оренбуржцы, а затем и драгуны с гусарами-ингерманландцами. Прошли версты три, и по взводным колоннам полка прокатилась команда «направо». Клубилась белесая пыль, оседала на лицах, фуражках, усах, и вот уж все гусары были белы, как мельники в завозный день. Бескрайне лоснились заливы нескошенной зрелой пшеницы.

— Эй, Леденев! — позвал Барбович, вглядываясь в карту, разложенную на колене. — Видишь ту высоту? Возьми шестерых, огляди и назад.

Роман повел разъезд к высокому и длинному увалу — напрямки и по пузо в пшенице. Что было по ту сторону, можно было понять, лишь поднявшись на гребень. Речушку с обвалившимся под телегами беженцев деревянным мостком переехали вброд. Припотевшие лошади радостно бросились в воду, привставали и пили, понукаемые поспешавшими всадниками.

Буян легко взял длинный склон, и первое, что Леденев увидел с гребня, — заполонившую весь окоем громаду пыли, даже будто бы изжелта-серую суховейную мглу, которая неотвратимо наползала на разъезд, просто слишком ленивая в своей мощи и плотности, чтобы сразу прихлынуть к увалу. И вот сквозь это медленно растущее и наплывающее кипево, туманно-голубые, красноцветные, проступили бруски бесконечных походных колонн. Перед Романом ожила батальная картина, где все боевые порядки походят на подстриженные по линейке шпалеры дворцовых садов, столь безупречно ровные и стройные, что кажется, весь смысл их — красота незыблемого строя, и даже жалко их прореживать картечью и разламывать снарядами.

Это был горделивый парад: небесно-голубые колонны кавалерии текли из-за видневшейся южнее высоты и разворачивались фронтом, блистая на солнце латунными касками. Торчком, как хохолки и гребни пернатых самцов в брачный месяц, стояли красные и черные султаны из конского волоса, червонели нарядные штаны, синели васильковые мундиры с галунами и куртки внапашку.

— Ох, мать честная! — выдохнул Блинков. — Да сколько ж их, братцы?!

— Ходу! — хрипнул Роман, поворотив Буяна шенкелями.

Слетели с увала наметом, пустили коней во весь мах, суховейной струей прорезая пылящую стежку в золотистых заливах высокой пшеницы. «Вот возьмут высоту — и сомнут, не успеем во фронт развернуться. Обогнут и ударят во фланг», — трепетала тревожная мысль… И, будто падая назад, почти ложась на круп Буяна, еще доскакивая, выпалил Барбовичу в глаза:

— Там, там они, вашбродь! За высотой! До трех полков, а то и больше!

— Охлопков, ко мне! В штаб наметом!

Не успел поскакавший Охлопков уменьшиться до размеров букашки, как полковые трубы кинули «поход» и «все». И с завораживающей быстротой и слитностью, как будто ринулась по прорезям нагорная вода, переливаясь из одних незримых русл в другие, колонны начали развертываться в линию. И Леденев, равняя взвод, с недоумением увидел, что за спиною у него во всю ширь поля не осталось никого и что левее от гусар пустынно желтеют заливы пшеницы — и нет там никакого висячего крыла на случай фланговой атаки австрияков.

И снова тысячи копыт послали глухой, ровный гул во всю ширь и даль пшеничного поля, и снова показалось, что гул этот рождается где-то в самой утробе земли, заражая людей и коней исступлением скачки.

«Да как же мы без фланга? — успел подумать Леденев, захваченный потоком лошадей. — Ведь и не знаем толком, сколько же их там, — зачем полезли в гору, как свиньи бесноватые?..»

Высокий лысый холм заставил слитную волну полков растечься на два рукава, уланов — огибая справа, а гусаров — слева, и в тот же миг, как будто настигая тревожную мысль Леденева, расплавленной червонной медью хлынула команда прямо в череп: «Держаться на уступе!»

«Вот тебе и мужик — не глупей генерала!» — ощерился в намете Леденев. Впоследствии все офицеры полка говорили, что никакой команды не было, и значит, этот трубный глас ему лишь причудился, должно быть, выданный рассудком за действительность, и все четыре эскадрона приотстали не по воле человека, а по велению самой земли, как вода повинуясь ее переклонам, изгибам и трещинам. Перед полком и впрямь блеснула все та же узкая и мелкая речушка, и все они, гусары, задержались, перебивая ее вброд, в то время как уланы, оторвавшись на версту, ушли вперед и захлестнули весь восточный склон еще безлюдной высоты.

Высокая, в пояс, по конское пузо, пшеница, обвитая цапучей повителью, до крайности стесняла пластавшихся в намете лошадей — живым многоногим катком сминали ее эскадроны, и в золотистых тучах пыли Роман уже не видел ничего. Молочно-сладкий дух налившихся колосьев душил сильнее паровозной сажи…

Когда же наконец взмахнули на гору и схлынули с нее, то впереди простерлось только голое, дымящееся поле. Все так изныли в бесконечной скачке-ожидании, что ничего уже не понимали, остервенело продолжая свой слепой и, казалось, бессмысленный бег.

Леденев, правофланговый в первом ряду, завертел головой и увидел правее, с собой наравне заволокшее землю на тысячи три десятин безобразное облако — то, чего в первый миг он не смог осознать как действительность, поскольку никакого подобия не знал. Схлестнулись два течения — красно-синие волны австрийцев ломили, запускали свои языки в желто-серую киповень новгородских драгун и одесских улан… и, казалось, уж неотвратимо хлестали в охват сокрушенного нашего левого фланга, на котором был должен рубиться 10-й гусарский.

— Направо! Направо, вашбродь! — сипато крича, на всем скаку вклещился взглядом Леденев в глаза Барбовича, не то умоляя, не то выдергивая из него команду, как по шляпку вколоченный гвоздь из дубовой пластины.

Барбович кинул взгляд на желто-черное, с трепещущим распятьем полковое знамя и начал что есть силы отмахивать шашкой направо, сигналя командиру о заезде. Сполохом завихрилось летящее полотнище штандарта, и за ним, как секундная стрелка на огромном земном циферблате, повернулась вся линия четырех эскадронов.

«Вот так! Вот так!» — кидал сажени Леденев, летя наперерез блистающей железом красно-синей реке, и уже, как биноклем притянутые, различал сквозь белесое курево конские крупы, бока, оскаленные морды с плитами зубов, гривастые каски, усатые лица и даже номерные нашивки на мундирах… а краем глаза — острия гусарских пик, в которые уже перелилась все поступательная сила лошадей: что ни встретит, подымет и насквозь пробежит.

«Вот этого зараз!» — наметил рыжеусого драгуна с безумными белесыми глазами, зашел к нему с подручной стороны на всем скаку, привстал на стременах, забрав поводья, и с закипевшим кровью сердцем обрушил на темя косой, с потягом удар. Всею вложенной силой — ровно палкой по дереву! Прямо перед глазами обжигающе вспыхнула кровь — шашка косо упала на латунную каску, соскользнула, стесала с лица австрияка лоскут, — и от этого всполоха где-то в самом нутре Леденева, будто бы и не в нем, сквозь него, из далекой утробы земли, нечеловечьим кличем прародителей, завидевших враждебного им зверя, неподавимое плеснулось возбуждение, направляя всю силу Романа — прорубиться в чужую животную глубь, где все мягко и жидко, и весь мир себе застить этой алой прорехой, как солнцем.

Драгун всплеснул руками, обнимая близь и даль, — в его синюю спину вбежала и вырвалась из живота окровавленным жалом тяжелая, длинная пика. Во весь скок налетевший Блинков просадил — и с вылезающими из орбит глазами, силясь выдернуть, ронял ее под тяжестью валящегося тела.

Вибрирующий конский визг и человеческие вопли выхлестнулись к небу. Накат гусар был так внезапен, слитен и тяжел, что не только весь фланг красно-синих драгун смяло, как наливную пшеницу суховейным порывом, но волна разрушения, ужаса и животного непонимания прокатилась от края до края всего их протяжного фронта. Пики, взятые наперевес, как соломенных чучел, вырывали из седел, подымали на воздух австрийцев, с ровным остервенением лёта входили в бока лошадей, застревали меж ребер, увязали в кишках, продолжая давить, корчевать, опрокидывать.

В один неуловимый миг по фронту эскадрона вырос судорожно бьющийся, в белесых тучах пыли, многоногий синий вал, и через этот бурелом живых и мертвых безудержно хлестали, перемахивали хрипящие от возбуждения гусары. Но тут уже сломались все строи, не стало ни полков, ни эскадронов. Вломившись валунами в глубину австрийского порядка, гусары притерлись к врагам стремя в стремя, и с длинными пиками стало не развернуться, как с веслами среди саженных волн. Клинки соскальзывали с гребней и пластин австрийских касок, не просекали и добротные суконные мундиры, верней бараньи куртки за спиной.

— Бей в рожу! Бей по шее! — с клокочущим хрипом закричал Леденев.

Он ни о чем уже не думал — и все понимал. Неведомо где зарождаясь, по телу его от плеча до сабельного острия, до струнного гула поводьев в руке, до кончиков конских копыт проскакивал вещий озноб, сжимая его в ком и распрямляя, кидая вперевес на нужный бок, выгибая дугой, отпуская, посылая в крутой поворот, сообщая, какой нужен крен у клинка, чтоб не вырвало шашку и не выбило кисть. Будто кто-то другой, находящийся сверху или, может, внутри него, в ребрах, в смышленой крови, начал им управлять точно так же, как сам он — Буяном, поворачивая шенкелями и давя мундштуком на язык. Чужие лошади, гнедые, выворачивая кровяные белки, тянулись к нему и Буяну ощеренными мордами и ляскали зубами, как цепные кобели, норовя укусить за колено, за конскую шею.

Отбив левый бок, змеиным выбросом руки кольнул в усатое лицо, заставив отпрянуть, забрать в поворот, и тотчас, скрутив себя в жгут, вполоборота полоснул по шее и второго, проскочившего мимо австрийца. Шея лопнула алым разрубом, драгун повалился ничком, и рыжая лошадь под ним шарахнулась в сторону, как будто испугавшись своей тени, воротя ошалелую морду от струи незнакомой ей крови, понесла по дуге с исступлением обезглавленного петуха, налетая, сшибаясь с другими…

В тот же миг он увидел, как падает навзничь Самылин с изумленно-ослепшим лицом, как еще одна пуля ударила в лоб Коломийцу, тряханув и как будто опростав тому голову, — обоих с десяти шагов свалил австрийский офицер с диковинным каким-то пистолетом на шнуре.

Леденев поскакал на него, заходя круто слева, под терзавшую повод, безоружную руку. Офицер вмиг заметил заезд и едва уловимым движением выстрелил из-под руки. По щеке жигануло — Леденев что есть силы швырнул себя вправо.

Офицер дострелял по нему всю обойму и вырвал палаш, подзывая к себе Леденева глумливо-одобрительным криком. Палаш его, описывая в воздухе певучие круги, с осиным упорством искал леденевскую голову, выматывал, вылущивал из кожи, выкручивал Роману руку с шашкой, бледно взблескивал перед глазами своим острием, словно впрямь норовя впиться в мозг.

«Ну, сейчас он мне уши отрежет», — подумал Роман, набрякая свинцовой усталостью мысли, продолжая вертеться в седле, точно вьюн, и сверлить землю штопором. Взбросил руку в замах, кинул страшный по виду удар и, до болятки выворачивая кисть, порхнул клинком в огиб — уклюнул прямо в рот, раздвигая улыбку австрийца до уха.

Ощерив залитые кровью зубы, офицер инстинктивно закрылся, и Роман изворотом, снизу вверх резанул по воздетой руке — плетью пала, роняя палаш. Леденев в тот же миг развалил офицеру лицо. Тот, роняя поводья, поймал закипевшую рану ладонью, изогнулся от боли дугою и слег на луку. Безумея от силы своей власти, Леденев рубанул его по голове, что лежала на шее коня, как на плахе.

Австрияки отхлынули, обнажив полосу с две версты в поперечнике, всю, как огромными сурчинами, усеянную трупами людей и лошадей. Поворачивали на закат, забирали на север… Из туч оседающей пыли выскакивали бесноватые от ужаса и боли опростанные лошади, исхлестанные кровью и утыканные обломками пик, ходили кругами, сшибались, роняя с губ шмотья кровавого мыла и, как слепцы, закатывая к небу рубиново-зеркальные глаза.

Дымящейся зыбью поземки текли убегающие, гусары настигали их, секли… Барбович, затиснув поводья в зубах, держал шашку в правой, а с левой стрелял из нагана. Алешка Игнатов с распоротой наискось грудью валился с коня — его ловил и взбагривал Блинков.

Надсаженные скачкой кони сбивались с намета на рысь, покрытые потом и мылом, как жеребята первородной слизью. Эскадроны шли вроссыпь, и гусары поврозь останавливались… И вдруг надо всей этой бешеной сутолочью фонтанными толчками взвился голос полковой трубы, созывая живых под штандарт. «Соберитесь, сомкнитесь, други, всадники ратные…»

Полковник Богородский, кривясь от омерзения, показывал шашкой на северо-запад и озирался так, словно вокруг него никого уже быть не могло. Сквозь изжелта-серое марево на горизонте все резче проступали красно-синие ряды второго эшелона австрияков. Удар прибереженного в резерве свежего полка мог все перевернуть, но тут — вдобавок ко всему невиданному — произошло совсем невероятное: идущие навстречу гусарам австрияки вдруг стали разливаться рукавами и поворачивать назад. То ли это табунное чувство смертельного страха захлестнуло резервы, перекинувшись от отступающих, то ли впрямь что-то грянуло свыше.

Только тут Леденев осознал, что все живое на равнине разливается, дробится и собирается во взводные порядки под каким-то невиданно низким покровом округло вспыхивающих белых облачков и облачка все гуще громоздятся там, вдали, над красно-синими волнами австрияков. Не то из-за увала, не то уже с самого гребня садили трехдюймовки наших конных батарей, хлеща шрапнельным севом и по чужим, и по своим.

Полковник Богородский накренил шашку влево и вправо, разворачивая эскадроны в разомкнутый строй, и, вытянув клинок вперед, пустил коня машистой метью. Кидая сажени назад, вбирая воспаленными глазами желто-серую, курящуюся даль, Роман различил впереди копошение как будто бы огромных сцепившихся жуков. До них оставалось с версту. И вдруг там вдали громыхнуло… «Клы-клы-клы-взи-и-и!..» — услышал он шелест, и клекот, и вот уже змеиный шип перекаленных на лету картечин. Едва не разом обломились на колени с полдюжины гусарских лошадей, кидая всадников через себя и кувырком раздавливая их. Серебряный красавец Богородского сломался в передних ногах, осадив командира полка до земли.

Начавшая палить картечью батарея австрияков покосила бы многих, но гусарские кони отрывали последнюю полуверсту, и ошалевшая от страха орудийная прислуга уже угоняла с позиций запряжки, рвала под уздцы взноровившихся, встающих на дыбы лошадей, надрывно толкала увязшие в болотистой пойме орудия, наваливаясь на колеса и щитки…

Хватив на себя последний десяток саженей, гусары рубили постромки, вальки, ездовых, располовинивая головы, упряжки — освобожденные коренники и уносные сатанели, рвались куда глаза глядят, волоча за собой номеров и подпрыгивающие передки. Роман в три броска настиг убегающего австрияка в коричневом мундире и бездумным движением развалил его наискось — от плеча до середки груди.

Сам не зная зачем, повернул и подъехал к упавшему. Тяжел и плотен — куль муки. В середке заплавленной кровью груди были видны удары сердца. Буян захрипел, избочился, пугаясь убитого. И вместе с этим инстинктивным отпрядываньем лошади Роману тоже захотелось отвернуться и отъехать. Упорные толчки ни в чем не повинного сердца, гонящего кровь уже не по жилам, а в убыль, наружу, сознание того, что австрияк не только еще жив, но может чувствовать и видеть, понимать, оттолкнули его. То был не страх — скорее отвращение и стыд. Он понимал, что это сотворено его рукой, и не понимал, откуда в нем это смятение и перед кем вот этот стыд.

Обращенное кверху лицо австрияка казалось стариковским и детским одновременно. Рот под густыми вислыми усами был плаксиво оскален, глаза хотя уже и потускнели, но все же как будто продолжали гадать: есть там, в небе, хоть что-нибудь? Романа изумило выражение невытравимой, непроживаемой обиды: не только чего-нибудь лучшего, чем вся прежняя жизнь австрияка, но вовсе ничего не оказалось. Обида эта относилась и к нему, Леденеву, а к кому же еще?

Что-то в этом лице, а может, просто плотная, тяжелая фигура, разбитые работой широкие ладони напомнили ему отца. Брезгливое недоумение перед собой сгустилось в голове до боли, чугуном потянуло к земле.

Вокруг него крутились и обессиленно сползали с лошадей гусары с замасленно-черными лицами и кипенно белевшими зубами и белками глаз. Стесненные конями, табунились безликие пленные. Острый, сладко-смолистый запах конского пота разливался по полю, мешаясь с душной горечью висящей всюду пыли, забивая тягучий дурманящий дух раздавленной копытами и вянущей травы.

Как-то разом стемнело. Скоротечная рубка разрослась для Романа в неизмеримо длинный промежуток времени, и он почти не усомнился, что в самом деле наступили сумерки. А может, это в голове мутится? Но все вокруг него вдруг как-то попримолкли и подобрались.

Высокое солнце палило безжалостно, и никакие тучи пыли не могли закрыть его, как накрываешь голову тулупом, но подвижная грань, отделяющая на земле свет от тени, с неуловимостью сместилась — непонятно чем брошенная, неестественно плотная тень-темнота затянула все поле, покрывая живых, умирающих, мертвых людей и коней. Запаленные лошади опустили свои горделивые головы — как будто поклонились неведомой стихии. Леденев поднял голову к черному небу и увидел на нем ослепительно-черное солнце. Расплавленной рудой сиял закраек солнечного зрака: так смотрят слепцы, для которых свет небесный погас еще до их рождения, но все равно как будто проникают своим взглядом всего оторопелого тебя. Дыра эта вбирала, вмещала в себя все, что на земле и что над твердью.

— Батюшки святы! Гляди, гляди, ребята! — перехваченным голосом крикнул Блинков, с открытым ртом придерживая на затылке смятый блин фуражки и так откинувшись в седле, как будто небо опускалось на него. — Солнце тьмою закрылось! Да что ж это, братцы? Куда мы пришли? Что за война такая будет, а?!

Гусары глухо зароптали.

— Нешто впрямь конец мира?! — ликующе тявкнул Блинков, обшаривая всех блаженными глазами уже не земного жильца.

— За грехи и убийства, — послышался чей-то хрипатый, придавленный голос, как будто не собственной волей повторявший за кем-то слова.

— Врага в бою убить — святое дело, — проскрипел Хитогуров, молодцеватый старший унтер с лысым черепом и седоватыми усами, презрительно-свирепо обмеривая всех бесстрашными глазами и косясь на Барбовича спрашивающе: «верно я говорю?» — Что война? Сколько их уже было? Попускает Господь. Как в японскую народ переводили, так и нынче придется.

— Дурак ты, Хитогуров, — отрезал говоривший о грехах Иван Трегубов. — Вокруг погляди. Другая война. Небо падает.

Остальные молчали, и первое слово какого-то неведомого языка, казалось, еще только должно было родиться в мире. Иные не таясь крестились, как, впрочем, и при виде всякого подорожного мертвого. Молитву и крестное знамение вбили в них много раньше, чем уменье рубить и стрелять, и солдаты творили и то и другое уже инстинктивно.

Каждый был уже сам по себе, и все были слиты в единую душу, и пустота в единой их душе не поддавалась разумению в такой же мере, как и вот эта черная дыра, где нет ничего из ведомого человеку мира, кроме, может быть, мертвого пекла.

— Тогда Игорь воззре на светлое солнце… — сказал, подъезжая к Барбовичу, подполковник фон Кюгельген. — Гусары-молодцы, благодарю! Отменно мы их трепанули, ребята!..

— А ить и правда, Леденев: убийцы как есть, — шептал взбудораженный Мишка Блинков, выпытывающе заглядывая сбоку в неподвижное лицо Романа. — Видал, как я того драгуна навернул? Уж так мне желательно было кольнуть его — ну хоть ты што тут: я уже не я! Ишо как будто не намерился, а пика уже по середку вбежала… А он-то весь как напружинится, ажник вырос на целую голову — так ему неохота в себя мою пику пускать. Тут-то уж и меня дрожь взяла от него — ить живой человек. Никому умирать, брат, не хочется. А как зараз-то глянул вокруг — так и вовсе мне жутко. Куда ни кинь, везде убитый стынет, навроде как ободранный бычок. От такого и солнце зажмурится. Бог не хочет смотреть… А ты как, Леденев?

V

Январь 1920-го, Северо-Кавказская железная дорога, Александро-Грушевская

«Родной мой, дорогой Женечка! Не смею верить счастью своему, что ты жив, здоров и благоденствуешь! На Николая Чудотворца мне по телеграфу сообщила Лидуся об этом со слов Романовского, которому написал о тебе Св. Варламович, спасибо тысячу раз ему за добрую весть. Ведь ты, сынок, и представить себе не можешь, как мы страдали с папусей от неведения все это время. Последнее, что мы знали о тебе, то, что вы отступали от Новохоперска, и все. Как страшно, что мы растеряли семью. После всего пережитого, после Алеши я не могу прийти в себя. Да хранит тебя Бог, мой дорогой, светлый, любимый и теперь уже единственный. И еще одно, Женечка. Я знаю, что душа твоя безмерно ожесточена, но помни об Алеше не одним этим ожесточением, помни, что ты — брат мученика, который и нас призывал прощать. Враги наши злы и дики, мы это испытали на себе, но ты не поддавайся слепой мести, не подымай руку на лежачего и будь милостив к тем, кого судьба отдаст в твои руки. Вспомни Алешу. Вспомни наше Рождество…»

Укрывшись полстью на тачанке, Аболин задремывал под завывание метели, и тотчас же вставала перед ним рождественская ночь — не нынешняя, а другая, единственная и невозвратимая. Мерцающая снеговая целина полей, двускатных крыш, обыневших деревьев, голубая, сиреневая, золотая под черно-синим ясным небом, в неизмеримой высоте которого, как в алтаре свечные огоньки, загорались, лучились, слезились, соединялись в дивные порядки неисчислимые таинственные звезды и завораживающая ткалась тишина. Ищешь, ищешь на Млечном Пути хоть один мертвый черный лоскут, хоть какой-то колодец, проталинку в Торричеллиеву пустоту — и нигде не находишь безжизненности, всюду звезды текут негасимым мерцающим светом, неисчислимые, соединенные друг с другом, как снежные кристаллы на земле, и черноте не остается места, воистину незыблемая твердь, и весь мир осиян.

Мороз такой, что воздух стынет, прозрачен и тверд, как алмаз, и белые дымы из труб недвижны под-над крышами, как каменные глыбы, и невесомы, как мира́жи. На стеклах ледяные пальмовые листья, игольчато-граненые леса доисторических хвощей. Отец везет его на ярмарку в санях, укрытого медвежьей полстью, выглядывающего в мир, как из берлоги, а впереди в овчинном полушубке крутая, мощная спина немого кучера Филиппа и вороные крупы пышущих огнем и паром рысаков. Весь мир как будто только сотворен, отлит, спаян, вырезан, соткан из инея, кристального льда и девственно-чистого снега. Даже морды коней и собак в ледяной бахроме. По непрозрачно-меловым поверхностям замороженных окон потусторонне проплывают отсветы зажженных елок и туманные тени водящих хороводы людей — неведомая жизнь, в которой никогда не примешь никакого участия, картины на развешенных перед волшебным фонарем крахмальных простынях.

А вот уже и площадь — в бесконечных рядах расписных, смугло-желтых саней. К Рождеству прибывают, нескончаемо тянутся в город обозы — из неведомых мест, со всех концов дремотной, заваленной снегами, незнаемой России. Вот на версту поленницами — замороженные туши, свиные, говяжьи, бараньи, похожие на глыбы драгоценных минералов, подернутые кровно-розовым ледком; мужики-мясники, краснолицые, дюжие, привлекательно-страшные, рубят их топорами, и брызжет из-под лезвий розовая стружка — побирушкам на счастье: пускай разговеются. А дальше слитки золотые, медные, серебряные, зубчатые по гребню, остромордые — осетры, судаки, сазаны, белорыбица, стерлядь, лещи, сомовина, селедка. Богаты гирла Дона рыбой, недаром говорят: казан с ухой — где ни черпнешь, везде трепещет, косяками идет в вентеря. В ряду калашном пышет сдобой, печным теплом от пирогов, пахнет сахарным пряником, мятным, имбирным, калачами и сайками, маком, анисом…

А вот и срубленные елки — великаны в кочевничьих шапках, тьма тем, орда, завоевавшая великие пространства где-то там, за Волгой, за Уралом, стоят неприступной чащобой и поят воздух терпко-горьким будоражащим запахом хвои, а из-под нижних их ветвей глядят приблудные собаки — будто волки. И бродишь в этом елочном лесу, полном сказочной жути, — пылают высоко смолистые, из ельника костры, и сбитенщики ходят, навьюченные запеленатыми в рогожу самоварами: «Эй, сбитень сладкий! Калачи горячи!..»

И вот уж выбрана дороднейшая елка, и путь домой по тем же улицам, и звезд все больше в небе — глядишь на них сквозь стылый воздух, как сквозь увеличительное, одними лишь слезами замутненное стекло, и фонари плывут сквозь слезы, оставляя на глазах молочно-голубые раны. И вот уж дом, поистине божественное после стужи, неистребимое его утробное тепло, и голландская печь истекает живительным жаром, и пахнет пшеничной кутьей на меду, и подоконники, столы все в голубых атласных бонбоньерках и раскрашенных жестянках — с шоколадом от Эйнема и пастилой от Абрикосова, с парижским пирогом и ромовыми кексами… И вот уже звонят ко всенощной, и все они опять выходят на мороз: отец в стальной шинели с погонами лейб-атаманского полка и мать в павлиньи-радужном платке и речной донской шубе, крытой синим узорчатым шелком, старший брат Алексей и он сам в башлыке и тулупчике. И плывет надо всем снежным миром вселенски весомый, повелительный звон, бесконечный и слитный, как все столетия от Рождества Христова, как благодарственная немота всего крещеного народа на богоспасаемой русской земле. А выше трепещет другой, серебряно-чистый, ручьистый, дробящийся на тысячи тончайших подголосков. Играют тысячи церквей. Все небо поет. И в горле, в груди, в самом сердце ликующе дрожат затронутые струны, и во всем снежном мире — тепло. И двухсаженный исполин Ермак протягивает Грозному царю сибирскую корону, ничтожно маленький пред белой, златоверхою громадой Вознесенского собора, в который воплотилось усилие людей вознестись вслед за Ним от земли хоть на самую малую долю и возжечь в вышине Его крест. Все святое. Все вечное. Рождество Твое, Христе Боже наш, Возсия мирови Свет Разума…

А вот уж Пасха. Восемнадцатого года. Ледяного похода с Корниловым. Вошли в станицу Незамаевскую. Алешу ищет: здесь тот, здесь — и все молчат как с вырезанными языками, понурые овцы без пастыря, старики, казаки, бабы, дети… Бежит к Ильинскому собору — на каменной паперти кровь, похожая на студень в холоде, на пудинг, затоптанная, разнесенная по плитам рдяно-бурыми отпечатками красноармейских сапог, с объедьями соломы и яблоками конского помета… Под куполом в пыльных столбах лучащегося свыше солнечного света — щепа и обломки расколотых, поверженных киотов, аналоев и голгоф, раздавленные свечи, раскиданные, как обглодки, святые мощи из разграбленных ковчегов. В иконостасе — чернота: содрали все оклады с образов… Кидается назад, под небо — на площади сгуртили стадо пленных… бараньи их, без ужаса, без мужества, глаза… хватает одного, трясет другого… молчат как дикари… но как-то разом понимает, куда ему надо идти… и на выгоне видит что-то длинное, серое, окоченевшие босые ноги, по лодыжку торчащие из-под ветхой рогожи. Узнал Алешу по рукам, которые бессчетно жал и целовал. По лицу уже было нельзя — его обезобразили битьем, и глаза были выколоты. Он видел много страшных ран, но подобные были от слепого железа, осколков и ударов наосклизь, когда целью рубившего было сразу убить, а не мучить и не исполнить дикий ритуал, и безобразие и продолжительная пытка были только случайностью, следствием промаха, а не целью, не смыслом, не сознательным делом человеческих рук. А «они», как индейцы у живого врага, сняли скальп, и Евгений уже деревянными пальцами прикоснулся к запекшейся ране последнего пострига, к кроваво-земляному гуменцу до кости, в обрамлении склеенных и засохших волос. Кисти были пробиты штыками, будто Алешу распинали на земле. Пахло, как из отхожего места, скисшей кровью, мочой — надругались, опомоили тело…

Евгений покосился на молчащего с ним рядом комиссарика, бессонного, упрятавшего нос в шинельный воротник: «А ведь и этот мальчик должен помнить свою рождественскую елку, и чудо-звон, и ряженых волхвов с фольговой звездою на палке… Хорошее лицо, на молодого государя императора несчастного похож, а вот, гляди ж ты, большевик и к Леденеву едет. Ну, он тебя выучит — людей рубить, как мясники свиные туши на морозе. А может, уже и не надо учить? По виду щенок, а уже корпусной комиссар. Уж не в чрезвычайке ли выслужился? Там быстрей и вернее всего — изуверством-то. Там же ведь, в губчека, не пещерные каты а-ля Гришка Распутин, не одни лишь жиды да китайцы, а такие вот русские мальчики. Творцы небывалого мира, жрецы революции. Импонирует жест вседержителя, юноша? А может, ты болен? Отведал человечьей кровушки разок — и приохотился?.. Хор-рошее лицо. Потомственный интеллигент, обожествивший русскую литературу. Ненавижу. Папаша — гимназический учитель, земский врач, может и дворянин, как ульяновский-ленинский, напевал над кроваткой: «Белинского и Гоголя с базара понесет…» И невдомек, что Ваньке темному другие стишки по нутру и симфонии. Он из курной избы, из полпивной, в вонючем полушубке, пьяненький, на брюхе — под золотую шапку, в Вознесенский, вестимо, по столетнему инстинкту послушания, из страха всех тварных существ, а там ему как грянут «разумейте, языцы…», что обомрет и вознесется, угнетенный, под самые звезды Господни. Плохо Микитке? По-вашему — да. Не видали такого угла, где бы русский мужик не стонал. Крест на шее и кровь на ногах, в самодельные лапти обутых. Просветить его надо. Он вам говорит: «Выше Бога не будешь, и не счесть, а не то что не постичь всех Господних чудес», а вы ему: «Дурак, смотри в микроскоп: доподлинно ученые установили, что человек произошел от обезьяны… А теперь в телескоп — где же Бог в небесах? Не видно — так и нет Его». Посеяли разумное — взошло. А прежде своих сыновей воспитали — плеяду борцов за народное счастье, о котором народ не просил. И не Пушкина с Гоголем, а Иоганна Моста русским мальчикам подсовывали да катехизис новый, от Нечаева: время действовать, милые, хватит жалеть. И таскал русский мальчик Сережа под гимназической тужуркой прокламации, и сердце от восторга трепетало — бросил вызов громаде, Зверю, Левиафану. А нынче, вишь, вождь краснокожих. Со священников скальпы снимает, о чем в детстве читал у Майн Рида и Купера… Впрочем, он совсем юн и так жадно тянется к рассказам о крови, что будто и не видел, не привык. Но не так-то и прост — не слишком откровенный тон вы взяли с ним, товарищ Аболин? Так и с Ромкой не свидишься…»

В обозе оживление: завидели жилье. Полуослепшие в метели, запруживали лавы леденевцев саманную, соломенную слободу, спирались в проулках и на перекрестках, бодали и сворачивали огородные плетни, ломились на базы, в сараи, в хаты, норовя поскорее забиться в тепло и едва не дерясь взвод со взводом за место под крышей.

Евгений с комиссаром стыли на ветру — глухая масса эскадрона, спершись стенкой, не пускала их бричку ни во двор, ни вперед, а кричать о своем комиссарстве мальчонке, видно, не хотелось. В толчее и подслепье отбились от штаба и теперь уж хотели того же, что и все рядовые, — тепла… Наконец и они протащились на двор.

— А ну-ка, братцы, потеснись! Прояви, босота, солидарность! Одной семьей живем, в одну и хату селимся — даешь интернационал! — прикрикнул Евгений, заработав локтями и пробивая путь сквозь давку.

— Куды прешь, фронтовик?! — отвечали ему, упираясь и пихаясь в ответную. — Ты кто таков будешь?

— Из тех же ворот, что и весь народ.

— А по виду, кажись, офицерик. Не видали мы раньше тебя, а, босяк?

— Да кто бы ни был — обогреться дайте, а потом хоть зубами грызите. — Евгений пробился в самый угол хатенки и сел на полу, расчистив комиссару место рядом.

Набились рог к рогу, до смрада: удушливо взвоняло скученными здоровыми телами, сырыми шинелями, сукнами, блевотным душком промокших сапог, обмерзлым железом винтовок — всем-всем настырно-ядовитым и даже выгребным, чем пахнут бездомовные, прошедшие уж сотни верст солдаты.

Вокруг Евгения с мальчишкой ерзали босые ноги с ногтистыми черными пальцами и жесткими, как лошадиные копыта, пятками; бойцы, сдирая, сматывали с них портянки, какие-то тряпки и пестрые бабьи шалевки, снимали шинели, гимнастерки, венгерки, выпаривали на огне и били вшей, вытаскивали из мешков и переметных сум исподние рубашки, завернутые в чистые тряпицы житные краюхи, сухари, шматки заржавевшего от старости сала — и все живее, громче гомонили.

— Налетай, ребята! Чем бог послал… разговеемся.

— Бурсаков напекем. Мучицу-то выдали… А то где еще печь припадет?..

— Иде ж каптер-то наш заночевал?

— Сиротская его доля — щи из бычачьих почек лопает!..

— Ничего, браточки, — вон он, Новый Черкасск. Заберем — ох уж и погуляем. За весь срок отъедимся.

— И отлюбим, ага…

— Уж там-то есть кого пощупать. Со всей России набегли. Все, какие при старом режиме богатства имели, увезли ишо загодя и туды сволокли. Буржуйского имения на весь бедняцкий класс с краями хватит.

— Да брали мы энтот Черкасск ишо в восемнадцатом годе — уже тогда-то все и вымели.

— Они, буржуи, тоже, кубыть, не пальцем деланные. На кой ляд им тебя дожидаться?..

— В подвалах каменных кубышки золота зарытые! Купецство проживало — надо понимать. Спытать только надо, где спрятано. Бери его за бороду и тряси. Сгрузимся добром!..

Сергей с острейшим любопытством вслушивался в речи этих полуголых, едящих и гогочущих людей. Неужели вот эти — те самые, о человечески необъяснимой храбрости которых писали «Правда» и «Известия»? О походах сквозь ветры, о победах над холодом, голодом? И они-то, железные, — о жратве, о поживе, о возможности вдоволь пограбить? Это красная конница? Или дикие орды, идущие за золотом и мясом? А может, так и надо и только так и можно — разрушить мир неправды и начать другую, прекрасную Историю, а сперва погулять, воздать себе за все века нужды, приниженности, безъязычия? Да, с жадностью к тому материальному, чего так долго были лишены, да, с ненавистью к тем изысканным вещам, которых касались пресыщенные, изнеженно-слабые руки господ, а ты и назначенья их не знаешь — и потому расколотить, изгадить, подтереться… Но все-таки не утерпел:

— И часто вы так, дорогие бойцы, грабежом промышляете?

— А это кто там? — изгально-ласково осведомился дюжий конник с голым торсом и заросшим щетиной энергичным лицом, остановив на нем беззлобно-любопытствующий взгляд. — Откель, куга зеленая, ты взялся?

— Комиссар я ваш новый, — ответил Сергей по возможности просто. — Вот, зашел познакомиться.

— А-а, политком, — протянул боец устало-равнодушно.

— Не политком, а корпусной военный комиссар, — нажал Сергей. — Так что давай, боец, поговорим о вашей жизни — поскольку это, брат, огромное значение имеет: доклад мне о вас посылать товарищу Ленину — рассчитывать ему на вас как на верных бойцов революции или считать за ненадежный элемент.

Бойцы не то чтоб потрясенно онемели, но все же разом подались, потянулись к Сергею, примолкнув. Он знал, как имя Ленина воздействует на массу: люди самые разные, тем более простые, темные, не то чтоб обмирали от трепетного страха и благоговения, но именно что ощущали свое высокое значение, словно над каждым кто-то говорил: ты нужен нам; нам нужно знать, как ты живешь и какой жизни хочешь.

— А нешто он не знает, какие мы бойцы? — взгомонили все разом. — Ить сам об нас в газете прописал: привет герою Леденеву и его кавалерии.

— Покрытые славой геройских делов — вот какие мы, товарищ, элементы! Весь фронт вытягаем в боях с белой гидрой.

— Ну вот и спрашиваю, — сказал Сергей окрепшим голосом. — Известно — бьете контру, а за что? Новочеркасск штурмуете — зачем? Чтоб буржуев пограбить? — И покосился на бесстрастного, непроницаемо молчащего Аболина, словно надеясь доказать тому, что дух, устремления этих людей высоки, что не умом, а сердцем они видят идеал…

— Да как же за что? За нужду, за всю жизнь нашу горькую. За то, чтобы всем, какие ни есть на земле, беднякам жилось хорошо.

«Ага!» — возликовал Сергей.

— А что касаемо грабиловки, товарищ, — продолжил дюжий, с волчьими глазами взводный, — то какой же тут грех? Нешто мы у своего брата-бедняка последнее отымаем? У буржуев берем, от чужого труда нажитое. Имеем мы такое право — забрать себе чего из ихнего имущества?

— А Леденев — он как считает? — подцепил Северин.

— Так сам нам, любушка, сказал: «Возьмете город — ваш на двое суток». Да рази мы могем чего-нибудь поперек ему сделать?

«Ну вот и собрал показания», — подумал Сергей почему-то с обидой: да, прав был Студзинский — еще в глаза не видел Леденева, а образ, который себе сотворил по телеграммам и газетам, уже распадается.

— Вот вы, товарищ комиссар, видать, ученый человек — скажите: что же, мы неверно понимаем? Буржуя увидел — и трогать его не моги? А за что ж мы кровя проливаем?

— Ну, послушать тебя — так за то, чтоб карманы набить, — зло ответил Сергей. — Кубышку с золотом найти и хату новую построить, коней купить, быков. Добудешь — и сам богачом заживешь, своих же братьев-бедняков начнешь нанимать за гроши, чтоб на тебя горбатились, как ты на кулака.

— Да нешто я так рассуждаю?

— А как? По всей России города стоят без хлеба, жрать нечего, дети от голода мрут, а ты — «себе», «имею право» да еще именем народа прикрываешься.

— А иде же он, хлеб? — угрюмо, даже будто с затаенной злобой спросил из угла рыжеватый, немолодой уже боец, не подымая на Сергея воспаленных глаз. — Какой ревкомы загребли по нашим хуторам, а то будто наши детишки облопались — пихают в себя, и все-то им мало? Куды его дели? Кто съел? Да ишо подавай? Никак там у вас, в городах, такие товарищи думают, что хлебушек сам себя ростит, как сорная трава, — при земле человека и вовсе не надо, али мы, хлеборобы, без едового можем прожить. Да ишо вон какой порядок завели: коли хлеб не желаешь сдавать али вякнешь чего, так зараз к стенке прислонят, как контру революции.

— Да, хлеб сам не растет. — Сергей почувствовал, что должен возразить, что тут нужны какие-то особенные и, главное, внятные этим людям слова, и тотчас понял, что не может их найти. — Ну некому землю пахать… Вы все, хлеборобы, на фронт ушли… сами… с белой сволочью биться. Вот и надо сперва сбросить в море Деникина, а потом уж вернуться к труду, сеять хлеб. А пока… Хлеб у ваших семей забирают? Значит, где-то есть труженики, семьи их, дети малые, которым еще голоднее, чем вам. Им и надо помочь. Борьба идет такая, что никому из нас жалеть себя нельзя…

В сенях зашумели, затопали, и в переполненную горницу ввалился молодцеватый вестовой в обындевелом полушубке и папахе набекрень.

— Комиссар новый тута? Северин, Северин?.. Приказано препроводить вас в штаб, товарищ комиссар, — сказал он Сергею, держась с той горделивой холодностью и даже надменностью, какая свойственна штабным и ординарцам при высшем командовании.

— Кто приказал?

— Челищев, начштакор.

— А сам товарищ Леденев где? В штабе?

— Да кто ж его знает? Летает, — ответил вестовой обыденно-значительно, как будто речь и вправду шла о некоем колдуне, носящемся над беспредельными пространствами и заклинающем стихию. — А энтот с вами кто? — кивнул на бесстрастного Аболина.

— Товарищ с Лихой, большевик. От белых бежал. — Сергей вдруг изумился, с какой привычностью, отсутствием сомнений повторяет вот эти слова.

И тотчас вспомнился их разговор с Аболиным — о «хамской» ненависти мужиков к интеллигентам и Леденева к господам — и как в этих больших изнуренных глазах вдруг будто бы и вправду показалась истинная суть.

— Насчет товарища распоряжений не было.

— Ну так я вам приказываю, — нажал Северин.

Сырой, студеный воздух неприятно ссудорожил потное, в духоте разомлевшее тело, наструнил, протрезвил. Метель уж почти улеглась под свинцово темнеющим небом, далеко было видно заметенные снегом дома, огни костров, подсвеченную ими улицу, копошение серых фигур во дворах, и дальше он пошел, весь подобравшись, стараясь ничем не выдать своей — такой смешной — настороженности и внутренне прислушиваясь к идущему с ним наравне Аболину.

Когда сказал Володьке с Петькой про Агорского, те тоже смеялись. А через месяц целились, казнили… Знаком с Леденевым? О танках поведал? Ничего ж не добавил к тому, что штабу корпуса и так уже известно. Ловко! Там, впереди, мол, силища несметная, стена. Да об этой стене все донские газеты кричат… Не скрыл, что бывший офицер, хоть, по его словам, не кадровый, — признался Сергею в том, чего утаить невозможно, в происхождении, в лице, в манерах, и даже с вызовом, со снисходительной усмешкой: подозревайте, разрешаю, вот я весь, какой есть. И документы в голенище — вот только чьи? с кого на нем сапожки?.. Ну а за что его цеплять и на каких противоречиях ловить, когда в нем ровно то же подозрительное, что, предположим, и в тебе самом, и даже легче допустить, что он подпольщик, чем что ты корпусной комиссар?.. Ни в штабе корпуса, ни в штарме о нем не знают ничего… или, может, лишь имя — Антон Аболин, с Ростовом же связаться невозможно. Очной ставки ни с кем не устроишь. Разве что с Леденевым самим.

А может, бредите, товарищ Северин? Простудились в дороге? Цель у него какая может быть? Прознать расположение, маршруты, передвижения колонн, их связи по фронту? Да если бы он пробирался в Калач, в тылы наши, в штарм, но ведь, напротив, лезет в пекло, к Леденеву. «Убить», — скользнула ящерицей мысль и не оставила холодного следа — потому что он сам не поверил себе. Полу-не-допустил.

— Тулупчик бы вам, — сказал Сергей Аболину как мог участливо.

— В Новочеркасске все оденемся. Если, конечно, вы не будете карать за всякий случай мародерства.

— Вам ужасно пойдет офицерская шинель, — сказал Северин и тотчас остро пожалел о грубости своей провокации. — За офицера станут принимать.

— Меня и без шинели, знаете… Зато там, средь ростовской изысканной публики, мог запросто сойти за своего.

Нет, этот человек не дрогнет. А если криком, револьвером, «руки, гад!» — неужель не проявит себя? А если он и вправду Аболин, подпольщик, большевик? Посмотрит на тебя своим усталым взглядом — и тебе станет стыдно.

Идти пришлось долго — похоже, к железной дороге. Полештаб расположился в доме начальника станции. У крыльца встали двое бойцов — потребовали сдать оружие. Аболин развел руки, позволяя прохлопать себя по бокам. Покорен, как утопленник.

Сергей сторожил каждый взгляд, движение Аболина и в то же время озирался среди новых лиц, оглядывал штабную обстановку с волнением прикосновения к легенде.

Бывал он во многих штабах — дивизионных и армейских, даже фронтовых. Там, наверху, хотя порой и под землей, в подвалах, владели, ведали, повелевали тысячами жизней командармы и комкоры — мучительно ссутуленные, как бы замерзающие необъяснимо-исключительные люди. Там, в белом калении электрических светов, в полуночном горении керосиновых ламп, десятки аппаратов и людей работали, как бешено неутомимая машина, как пароходный двигатель, как исполинские часы, в которых одна только стрелка — секундная. Республика, Центральный Комитет кричали в полевые телефоны, и отвечали им, вытягиваясь в струнку или горбясь, сгибаясь под тяжестью смертной ответственности, бессонные угрюмые штабисты с сухими лицами, отточенными, как карандаши, кричали убивающе в войска, в ночное беспроглядье, в снежные бураны.

На хирургических столах пестрели карты, похожие на красно-голубые цветники, на распятые кожи животных с узловатыми венами рек и морщинами прихотливых ландшафтов — как шмели над цветами, как врачи над больными, копошились над ними начштабы и начопероды; держа карандаши, как скальпели, бездрожно препарировали, прихватывали скобками порезы, вычерчивали стрелы рассекающих и дуги концентрических ударов, внедряясь в мысли, прямо в мозг потустороннего врага.

А тут машины не было: ни стука телеграфных аппаратов, ни копошения бессонных, ни огромных карт — Сергей как будто снова угодил в ту же самую хату, разве что не забитую красноармейским народом, не такую угарную.

Штабные — праздновали. Рождество. Не пьянствовали, нет, а будто благочинное семейство. Средь комнаты стояла елка, обряженная в телеграфные ленты, как в некий диковинный кружевной серпантин, обсаженная звездами, нарезанными из фольги и консервных жестянок. Под ней возились двое ребятишек лет пяти-шести — насупленный мальчонка в розовой сатиновой рубашке и девочка в синенькой ситцевой кофте и юбке до пят, с пытливыми, лукавыми глазами, блестящими, как мокрый черный виноград.

Пять человек штабных сидели за столом у самовара, в котором отражалась керосиновая лампа; бесстыдно высилась на самом видном месте четверть дымчатого самогона, румянели куски зажаренной курятины, лоснились блины, блестели моченые яблоки — не хамская роскошь за спинами изголодавшихся бойцов, но если бы Сергей увидел пьяных, разгулявшихся, то удивился бы, пожалуй, меньше, чем этой праздничной, домашней безмятежности, в которой было что-то безумно неуместное. Всего в двадцати верстах к югу лежал Персияновский вал, в молчании настуженных степей, во вьюжном мраке ночи, как орды снежных призраков, могли идти казачьи конные полки, сливаться, разливаться, течь в обход, а в эту комнату сейчас, казалось, и волхвы войдут, колядники ворвутся, ряженые, в остроконечных колпаках и с птичьими носами.

— Значит, празднуете, — сказал он, поздоровавшись, и голос его прозвучал неприязненно и даже будто обвинительно.

— Без праздников, товарищ Северин, и одичать недолго, — поднялся навстречу ему высокий худощавый офицер — иначе и нельзя было назвать вот этого затянутого в китель довольно молодого человека с удлиненным и тонким лицом. Нерушимый пробор, нос с горбинкой, в близко посаженных глазах — сухая птичья зоркость. — Начальник штаба корпуса, Андрей Максимович Челищев. Садитесь, товарищи. Милости просим. В германскую войну на Рождество мы договаривались с немцами о перемирии.

— И подарки друг другу дарили, — сказал Аболин с неприязненной, будто даже гадливой усмешкой, непонятно к чему относящейся — то ли к былым рождественским братаниям меж русскими и немцами, то ли к тому, что красный командир сегодня допускает возможность перемирий, «как тогда».

— Вы, может, и с белыми договорились? — добавил Сергей и тотчас пожалел о собственной мальчишеской запальчивости, об учительском и распекающем тоне, который он взял.

— В последнюю неделю, Сергей Серафимович, — отчеканил Челищев, — и мы, и наш противник, по крайней мере конница его, настолько истощились, что перейти к активным действиям физически не можем. До утра — так уж точно. Несмотря на смертельную между нами вражду. К тому же в нынешний момент мы в сильной степени зависим от погоды. Как видите, буран, и снег лег глубокий, по балкам и вовсе по пояс, то есть по конскую грудь.

«Я что, ему курсант? — подумал с раздражением Сергей, но тотчас признал: — Ну а кто же?»

— Так что ж, пока не кончатся бураны, так и будем стоять? Чтоб белые еще лучше на валу укрепились?

— Отчего же? Они-то — да, а мы — наоборот.

— В метель наступать? — спросил Сергей, догадываясь о логике ответа, но все же с любопытством человека, ни разу не видавшего, как войска наступают в метель.

— Метель — завеса обоюдная. При хорошем знании местности вы получаете определенное преимущество маневра.

— Но белые ведь тоже местность знают, и даже, может, лучше…

И тут в сенях затопали, и в комнату с грохотом, уханьем, сорочьим чечеканьем, визгучим верещанием рожков и вправду ввалились безумные ряженые, шаманы, скоморохи в размалеванных личинах, в мохнатых шапках с вербовыми ветками, цветными лентами, козлиными рогами, в овчинах и вывернутых наизнанку тулупах, изображавшие медведей, Иродовых слуг, и закружился вокруг елки дикий хоровод…

— Коляда, коляда, подавай пирога…

— Мы ходили по всем по дворам, по всем дворам да проулочкам…

— Не служи королю, служи белому царю…

— Торжествуйте, веселитесь, люди добрые… облекуйтесь в ризы радости святой… — перекрыл верещание делано зычный, густой чей-то голос, и Северин увидел вожака всей этой безумной оравы — рождественского деда с мешком и длинным посохом, увенчанным латунной Вифлеемской звездой. Почти до пят спадала крытая голубоватым шелком шуба, по брови был надвинут лисий малахай… — Он родился в тесных яслях, как бедняк. Для чего же он родился, отчего же бедно так? Для того, чтоб мир избавить от диавольских сетей, возвеличить и прославить вас любовию своей… Здорово вечеряли, дорогие хозяева. Тута, что ли, живут Ванятка Пантелеев и сестра его Полюшка?.. А иде ж они?.. А ну-ка, подите ко мне, орехи лесные. Да не робейте, милые мои…

Штабные стали вперебой подсказывать обоим ребятишкам подойти, и лица их, глаза преобразились, выражая едва ли не больший восторг и ребячьи-наивную веру в волшебную природу этого вот ряженого, чем глазенки обоих детей, несмело, бочком, кусая кулачонки, подступавших к «деду».

«И вправду осумасшедшели», — подумал Сергей.

Лицо Аболина и то переменилось — отчего? — большие, отрешенные глаза гадательно впились в полоску между ватной бородой и малахаем, и весь он стал похож на цепную собаку, готовую не то рвануться к своему хозяину, не то кинуться на чужака.

— А ты не колдун, — ответил мальчонка, смотря на ряженого исподлобья.

— Вот так голос! А кто же я? — с дурным упорством пробасил «старик».

— Ты Леденев, — ответил сумрачный Ванятка снисходительно: нашел, мол, дурака, — и Сергей дрогнул сердцем.

— Это как же ты меня угадал?

— А то поутру тебя не видал. Глаза у тебя не смеются, когда ты смеешься. И сапоги под шубой, как у казака.

— Ух и глазастый же ты, брат! А энто вот кто? — ткнул старик-Леденев набалдашником в Аболина, как будто вставляя в него туго сжатую, дрожащую в предельном напряжении пружину.

— Не нашенский, и с вами его не было.

— Ага! Мимо тебя, брат, не проскочишь, — сказал старик с каким-то уж чрезмерным торжеством, смотря на одного Аболина и, кажется, глазами говоря тому известную лишь им двоим всю правду.

Пружина вылетела вон — рука всполохом захватила вилку со стола! — и, будто повинуясь ребячьему соблазну, Сергей успел воткнуть взлетевшему подножку… Аболин всею силой рывка обломился, разбивая запястья, колени, и немедля толкнулся, завыв, — на него навалились, надавили коленом на выгнутый что есть мочи хребет, рванули за волосы кверху, показывая колдуну-шуту-комкору аболинское лицо, по-собачьи влюбленно, вопросительно взглядывая: отвернуть?

— Беги, Ванятка, в сени и солдат позови. И ты, Полюшка, к мамке ступай, — велел Леденев, скинув шапку и стягивая бороду, и Сергей наконец-то увидел лицо, то самое, которое разглядывал на фотографиях, — и вместе с тем, казалось, совершенно незнакомого, не того человека, живого, осязаемого, потому и другого.

— Взять, — сказал Леденев. — Не бить, не разговаривать, никого не пускать, — и слова его будто бы перетекли, воплотились в движения двух часовых, тотчас поднявших Аболина.

Лицо того с расширенными, побелевшими глазами, вбирающими Леденева, сломалось в каком-то неверящем недоумении и даже будто бы раскаянии — на миг показалось, что он вот-вот стечет перед комкором на колени, словно только теперь осознав, на кого покушался.

— Ты!.. ты!.. — хрипнул он, и к горлу подтекли какие-то слова, но один из бойцов завернул ему руку до хруста, заставив охнуть, онеметь от боли, и вот уж вытолкали, выволокли в сени.

Комкор, бритоголовый, в бабьей шубе, напоминающей боярскую с картин Васнецова, прошел к столу и сел напротив онемевшего Северина, и все вокруг них перестали быть — в глаза Сергею, любопытствующий, не потерявший, что ли, той лукавинки, с какой глядел на ребятишек, но все равно ударил леденевский взгляд.

Глаза эти, казалось, увеличивали все, на что смотрели, будто сильные линзы, собирали в фокальную точку весь свет, в самом деле все зная, все видя. Не в одном только этом пространстве, но еще и во времени — все, во что он, Сергей, заключен и к чему прикреплен, где родился, как рос, кем воспитан, почему стал таким, каков есть, и каким еще станет, к нему, Леденеву, попав.

— А ловко вы его, — сказал Леденев, смотря уже как будто сквозь Сергея, и подавился застарелым кашлем. — Выручили положение, а то и до горла дорвался бы.

— Роман Семеныч, любушка! Прости ты меня! — убито-покаянно начал Носов, штабной комендант. — Да я из него, гада, все кишки повымотаю, — когтями вцепился Сергею в плечо. — Живьем буду грызть!

— Помолчи, — попросил Леденев, прокашлявшись.

— Вы, что ж, его правда узнали? — набросился Сергей.

— Узнал. Товарищ мой старый. Еще по германской.

— А я чувствовал! Знал! Офицер!.. От белых отбился и к нам — подпольщик, большевик!.. С кем очную ставку?! Вот — с вами, выходит! Не раньше! Кретин! Наган ему в бок надо было — и до выяснения!

— Звать-то вас как? — Подчеркнутое обращение на «вы» в соединении с забывчивым, не застревающим в Сергее взглядом не то чтобы обидело Северина, а именно внушило стыд и отвращение к себе.

Никогда еще он не чувствовал себя таким никчемным, лишенным веса, плоти даже, а не то что голоса, — под давлением этого леденевского непризнавания его, Сергея, значащим и стоящим хоть что-нибудь.

— Откуда ж вы прибыли? — спросил однако Леденев.

— Из Калача через Саратов.

— Каких мест рожак?

— Тамбовский. Учился в Москве.

— Бывал я в Москве, давно, при царе. Как зазвонят все сорок сороков — так и мороз по коже, душа из тела просится, как стрепет из силков, будто и вправду сам Господь к себе ее покликал. Иль будто ангелы на землю снизошли. А нынче разве снизойдут? А главное, нам и без них хорошо. На крови и возносимся — в вечную жизнь. Новый мир только в муках рождается, так, комиссар? — Леденев говорил, как больной под гипнозом.

«Бог, ангелы… Христа вон славит, как юродивый», — подумал Сергей взбаламученно.

— Допросить его надо, — сказал он, кивая на дверь.

— А чего вы хотите от него услышать? За что он нас бьет — и так вроде понятно. Кем послан — так об этом и в газете можно прочитать, в «Донской» их «волне». И вольно ж ему было явиться сегодня — весь праздник испортил. Детишек вон перепужал.

— Так Рождество еще как будто не сегодня, — сказал Северин, невольно проникаясь творящимся вокруг него абсурдом.

— А вы до завтра чаете дожить? — спросил Леденев. — Так завтра — это о-о-о… Кому еще выпадет Рождество-то встречать?.. Пойдем, Челищев, — приказ писать будем на завтра.

— Теперь и с комиссаром, — напомнил начштакор, кивая на Сергея.

— Само собой, — поднялся Леденев.

Сергей и не заметил, как оказался за другим столом, на котором была уж разложена карта-трехверстка, и будто ниоткуда появился, должно быть вылез из звериный шкуры, новый человек — опять щеголеватый офицер, высокий, хромоногий, Мефистофель, с холеной конусной бородкой и заостренными усами, с невозмутимым, жестким взглядом темных глаз, в которых чудился нерастворимый осадок превосходства надо всеми. Мерфельд, начоперод.

Леденев наконец сбросил шубу, и ордена Красного Знамени на черной гимнастерке его не было, как и знаков различия. Сел у окна на табурет и, не взглянув на карту, врезал взгляд в неизвестное время, в ночную снеговую пустыню, где как будто и вправду ничто не могло ни возникнуть, ни сдвинуться с места без его разрешения, и даже налетавший неизвестно из каких пределов ветер лютовал на бескрайнем просторе не сам по себе — нес его, леденевскую, волю, слова:

— Противник перед фронтом корпуса пассивен и наблюдает за передвижениями наших войск по линии Персияновка — Грушевский. На правом фланге корпус действует совместно с кавбригадой Блинова. Тылами опирается на двадцать первую и двадцать третью стрелковые дивизии и третью бригаду Фабрициуса. Комбригу-один, произведя необходимые приготовления до двух часов утра, скрытным маршем обойти высоту «четыреста три» указанным разведкою маршрутом. Забрать Жирово-Янов, выдвинуть разъезды к Норкинской и, оседлав железную дорогу, рвать пути на Новочеркасск…

То была речь машины — в ней не было не то что интонаций, но даже ни единого живого слова, одни только термины, названия бригад и голые глаголы. Ни происхождения, ни места рождения она не выдавала, разве только привычку и даже предназначенность повелевать, разве только военное образование, хотя ни императорской военной академии, ни даже офицерского училища Леденев не кончал.

— Комбригу-два к семи часов утра вести бригаду к высоте и развернуть к атаке в линию, не доходя трех верст.

— Но Горская с марша — отдохнуть не успела, — сказал Челищев, обрывая бег карандаша и вскинув на комкора острые глаза. — А мы ее вперед пихаем. На пушки, без достаточной поддержки артиллерией.

— Потому и пихаем, — ответил Леденев, — что у нее пугаться чего-либо теперь уже сил не найдется. Она ведь, усталь, всякое другое чувство давит. Сытый и отдохнувший красоваться идет, а заморенный — умирать. Такой зря и пальцем не ворохнет.

Сергея поразила эта мысль — его, человека, не раз писавшего в газеты: «победа или смерть», «кто себя пожалел, предал дело борьбы за всемирное счастье трудящихся», «переносить во имя революции не только голод и усталость, но даже огонь». Не то чтоб он не представлял, что такое усталость в походах, но все-таки почувствовал себя едва ли не ребенком, который каждый день ест мясо, но ничего не знает о людской работе на быка или свинью.

Леденев говорил не о жертве и не о самоотвержении, а о слабости человека, от которого бесполезно требовать чего-либо сверх человеческих сил, но можно поставить в такие условия, когда ему придется стать героем. Да и не героем (потому что герой, представлялось Сергею, — это собственный выбор), а машиной, которая не ошибается.

— Так, стало быть, блиновцы изобразят наш правый фланг, — поднял голову Мерфельд. — Сидорин будет лицезреть их со всех своих аэропланов у Горской на уступе, в то время как Гамза уже заполз ему за шиворот. Красиво. Но что это нам даст, помимо суматохи в их тылу на левом фланге? С валов-то их такою горсткой не собьешь. С чего же ты взял, что Сидорин на этот твой вентерь с подводкой всю конницу выпустит? Куда как выгодней держать ее за валом, предоставив нам лезть в эту гору, как грешникам к небу, а верней, нашей пешке, которой еще больше суток тянуться. А конницей своей обхватывать нас с флангов, когда наша пешка в эту гору полезет? Для хорошего концентрического удара сил у нас слишком мало — какой там прорыв? А ты толкаешь Горскую под пушки, да и Донскую и Блиновскую туда же — ведь втопчет в землю «Илья Муромец». На ровном месте — как на стрельбище. Артиллерийскую дуэль-то проиграем, даже не начав.

— Артиллерийская дуэль, — повторил Леденев с удовольствием. — Запомнить бы надо — вверну на совещании в штабе армии. Буран завтра будет, — сказал он так, как будто сам уже и вызвал из каких-то незримых пространств тот буран. — На небо погляди — ни звездочки. С Азова нажмет.

— Ну подведешь ты к валу корпус по бурану, а он-то из вала разве выйдет? Что ж, он куриной слепотою мозга заболеет к завтрашнему дню? Уроки-то прежние помнит, наверное. Потопчемся под валом, как бездомные собаки перед тыном, и назад, поджав хвост, побежим? Или подымемся, подобно облакам, и кони наши, как орлы, взлетят?

— Сказал слепой: «посмотрим», — ответил Леденев. — А ну как вся Донская армия назавтра к тем высотам стянется. Это дело живое — в приказе не опишешь… Ну, все на этом? Тогда пойдемте, ваше благородия, на Партизанскую посмотрим.

— Благородиями бывают прапорщики, — ответил Мерфельд, поднимаясь. — А я, уж коль на то пошло, высокоблагородие.

— А ты знаешь, отчего я в красные пошел? — сказал Леденев. — Чтоб это «вашевысоко…» не выговаривать, язык не ломать.

— Других соображений не было? — насмешливо осведомился Мерфельд.

— А это чем плохо? Кто меньше гордость твою гнет, тот тебе и родной.

Сергей насторожился, с жадностью вбирая разговор, но все уж поднялись, накидывая полушубки и шинели, и, спешно подписав свой первый боевой приказ по корпусу, он вышел вслед за всеми на крыльцо и тотчас осознал, насколько опоздал с никчемной подписью, поскольку в слепом, завьюженном мире все вправду ожило и двинулось по первому же леденевскому слову. Перед взглядом его потекли сотни призрачных всадников, из невидья и в невидье, в метель, и впрямь уже казалось — только тени, ибо двигались все в совершенном, каком-то неестественном беззвучии, не кони, а гротескные мифические чудища, уродливые межеумки былинных великанов и готических химер — с непомерно огромными, словно раздувшимися от водянки головами и ногами как будто в инвалидных лубках. Он, Северин, не сразу понял, что к мордам коней приторочены торбы с овсом, а копыта обуты в рогожу — чтоб ни всхрапа, ни звяка подков о придонные камни и наледи.

И проводив глазами этих, как будто созданных одним его воображеньем всадников, по три в ряд исчезающих в пепельной мгле, Леденев, не сказав ни единого слова, толкнулся под крышу, и Сергей как привязанный двинулся следом. Все оставили их с Леденевым вдвоем.

— И все же надо допросить его, — сказал Северин, чтоб хоть что-то сказать, а может, просто понимая, что Аболин — это единственное, что пока еще связывает его с Леденевым.

— По дороге не наговорились? — спросил Леденев и вдруг резко выдохнул, как будто прочищая грудь и горло.

— Как же имя его? Настоящее?

— Извеков. Евгений Николаевич. Здешних мест рожак, новочеркасский. В семнадцатом году подъесаулом был, теперь в каком чине, не знаю.

— Так вот и надо допросить. Вдруг тут у нас их люди — надо понимать.

— Вот репей, прицепился. Вот я у нас и есть его человек. На жертву он пошел. У них, как говорится, у корниловцев, мертвых голов: когда идешь в бой, считай себя уже убитым за Россию. Мне нынче, как видите, малость не до того.

— Но есть начальник оперчасти.

— Ну вот он и займется, — ответил Леденев, как о чистке конюшни.

— Вы что же, вместе с ним служили? Ну, в германскую?

— В плену у австрияков познакомились. — Твердо спаянный рот Леденева шевельнулся в едва уловимой улыбке. — Ну а вы где воевали?

— На Украине, с гайдамаками. — Сергей чувствовал, как голос у него по-петушиному срывается, и с возрастающим ожесточением продолжил: — Давайте уж начистоту. Сосунка к вам прислали? Да только это, извините, не вам уже решать. Прислали — стало быть, сочли необходимым. Именно меня! Так что придется уживаться. И в штабе я отсиживаться не намерен.

— Ты с бабой спал? — посмотрел на него Леденев будто с жалостью. — Есть у тебя присуха, ну невеста или, может, жена? А что ты так смотришь, будто тавро на мне поставить хочешь? Это, брат, не шутейное дело, а самая что ни на есть середка жизни, то же, как и людей убивать. О Рождестве ты спрашивал — почему я его на сегодняшний день передвинул? Всем срок невеликий дается на этой земле, а нынче и его лишиться можно. Вот если ты, допустим, ни одну не облюбил, тем более обидно умирать. Так что, может быть, и погодил бы — себя-то пытать? Вот заберем Новочеркасск, а там, поди, и девочки из офицерских бардаков — тогда и воюй.

— Я чужие объедки не жру, — отрезал Сергей, как ему показалось и хотелось ответить, с холодным достоинством.

— А где ж я тебе нынче честных баб возьму или девок непорченых? Голодает народ, хлеб не сеет никто. У меня тоже бабы есть, милосердные сестры. Все бляди. Товарищи бойцам, потому и дают. Обслуживают всем чем могут. Да и бабье нутро нипочем не уймешь — наоборот, еще жадней становятся.

— В настоящее время о половом вопросе думать считаю для себя смешным, — отчеканил Сергей, испытывая раздраженное недоумение, как может столь ничтожное животное занимать Леденева, и вместе с тем почуяв сладостно-мучительную, идущую откуда-то из-под земли голодную тоску — двойной раздирающий стыд: за то, что это темное, звериное неподавимо им владеет, и за свою мужскую нищету, за то, что близость с женщиной — простейшая из милостей природы — ему до сих пор не дана, и что Леденев это видит.

— Понятно. Железный боец. Да только революция нам будто этого не запрещает. Или может, ты квелый, ну, хворый какой?

— Я сейчас нахожусь в непосредственной близости от позиций противника и ни о чем другом не думаю.

— Ну и где же ты предполагаешь завтра пребывать?

— Где вы посчитаете нужным, — влепил Северин. — Но прошу испытать меня в деле. Я командовал взводом и ротой.

— На коне ездить можешь?

— Могу, — чуть не выкрикнул он.

— Ну, побудешь при мне. Дадим тебе коня. И шашку выбирай, — повел глазами Леденев на целую гроздь клювастых клинков, подвешенных на крюк.

Сергей как можно медленнее и безразличнее поднялся, степенно подошел к многосуставчатому железному ежу, повглядывался в медные головки, в старинную чекань кавказской работы и выбрал простую казачью, саму будто легшую в руку. Такую же, какой рубил лозу и глиняные чучела под руководством Хан-Мурадова, сухого, маленького, жилистого ингуша с широкими покатыми плечами и талией в наперсток.

Уроки даром не прошли: наивный ребяческий трепет и романтическая, что ли, через книги, зачарованность бесстрастно-хищной красотой холодного оружия («Не по одной груди провел он страшный след…») как будто уже перешли в привычную тягу к нему и даже охлажденную, почти ремесленную дружбу.

Но все-таки Сергей не мог поверить, что он уже у Леденева, сидит и разговаривает с этим человеком во плоти; что завтра же очутится в сосредоточии той силы, о победах которой кричало советское радио; что, возможно, и сам налетит на врага и рубанет, достанет по живому, откроет заточенную в костях и мясе душу, просечет ее страшным ударом, чтоб навсегда остался след, чтоб никогда не забывалась эта лютая свобода — пересоздать, переиначить мир.

— А что же о приказе ничего не скажешь? — спросил Леденев, наблюдая за ним, словно за первыми шагами ребенка без поддержки.

— Так вы уж будто без меня решили, — засмеялся Сергей злобновато. — Бригада вон уже ушла — чего ж мне, кидаться за ней? Да я и обстановки, в сущности не знаю.

— Вон карта, погляди. А лучше вечерять садись да спать, — немедля сжалился комкор, и Сергей то ли вспыхнул, то ли похолодел, решив, что над ним издеваются.

— А начпокор Шигонин что же — почему вы его на совет не зовете?

— А вон у Пантелеевых в хлеву поросенок живет — почему не зову?

— Ну, знаете…

— Вот именно, знаю, — сказал Леденев. — В Саратове есть доктор, Спасокукоцкий — может, слышал? Так вот, он как Лазаря меня воскресил, потому как Господь наделил его даром таким — с того света людей доставать. А, скажем, мне или тебе такого дара не дал. И если б я, допустим, встал над человеком при смерти да начал его резать, как телка́ в домашности, так, верно, и сгубил бы, а?

— Вы что же, в Бога верите? — спросил Сергей с вызовом.

— Нет, не верю. Я каждый день господнее творение глазами вижу и руками щупаю. Управил же кто-то, что каждый из нас таков, какой есть, и только то и может совершать, на что был от рожденья предназначен.

— Так ведь и вы учились… ну, стратегии. И если учиться…

— Ну-ну, валяй. Труд обезьяну человеком сделал, говорят.

Сергей, не зная, что ответить, сел к столу, почувствовав себя мучительно нелепым с этой шашкой — словно подаренной ему игрушкой, которой можно невзначай порезаться.

Расстеленная перед ним штабная карта была теперь как бы гербарием старого, уже не существующего положения сил. Сергей вбирал ее, обшаривал глазами, а Леденев уж стягивал свои напоминавшие чулки, из мягкой кожи сапоги с окованными по износ каблуками.

Полосатая змейка железной дороги ползла к папиллярным извивам тех самых Персияновских высот, в тиски, в насаждения синих гребенок, в ледоходный затор зачерниленных и наискось полузакрашенных прямоугольников (пластунских и конных казачьих полков) и уводила взгляд к неровным заштрихованным квадратам далекого и близкого Новочеркасска. Казачья конница стояла за валами, за всеми гребенками, скобками, реснитчатыми полудужьями окопов, и как ее оттуда вытянуть на голую равнину, Сергей не понимал.

Заснуть он, конечно, не мог. На расстоянии, казалось, запаха, дыхания не то спал, не то бодрствовал овеянный легендами войны, живой, несомненный теперь человек, чью внутреннюю жизнь необходимо было разгадать, и человек этот двоился, троился перед ним — то совершенная, непогрешимая машина, то будто бы психиатрический больной, заговоривший под гипнозом, то, наоборот, совершенно здоровый мужик, насмешливый и приземленно-мудрый, даже не презирающий интеллигентов, разводящих бесплодную «умственность».

Северинские мысли скакали и путались. То он думал о завтрашнем дне, о том, как взметнется в седло и покажет себя Леденеву, то видел карту ощетиненных, клыкастых ромбами белогвардейских укреплений, то вспоминал «признательные показания» комкора («чья сила меня меньше унижает, за тех и воюю») и его же поповские проповеди, которым он, Сергей, не мог, однако, противопоставить ничего, в такую глубину… нет, не веков, не векового страха ослушания, а именно самой реальности они уходили, как цепкая трава корнями в землю, и даже если ее выполоть, то вырастет другая, такая же живучая, упорная.

И Аболин не шел из головы, и стыд за свою слепоту свивался с ребячливой гордостью: а может, он, Сергей, и вправду Леденева спас? Но в это ему почему-то не верилось — такая, что ли, сила исходила от этого человека, что Северин невольно вспоминал суеверные слухи о комкоровой заговоренности. Да и в самом Аболине, верней Извекове, в давнишнем знакомстве его с Леденевым была какая-то загадка: упрямо чудилось Сергею, что Леденеву еще есть о чем поговорить с вот этим ходячим мертвецом. Наверное, совместная борьба за жизнь когда-то связывала их — такого не забыть. И эта вот невольная улыбка, как будто осветившая на миг лицо комкора…

А вдруг он, Леденев, сейчас подымется и тихо выйдет к этому Извекову, которого велел не бить и никого к нему не допускать? — кольнула мысль, не показавшаяся дикой, как будто и впрямь не более странная, чем все произошедшее сегодня, и какое-то время Сергей в самом деле сторожил каждый звук.

Но Леденев не двигался за загородкой, и вот уже не к месту, против воли шевельнулось то самое чувство двойного стыда, которое в нем поднял Леденев, заговорив о бабах. И тотчас вспомнились красноармейцы, с которыми Сергей уже успел поговорить, те самые прославленные леденевцы, иструженные переходом сквозь метель, набившиеся в хату и говорящие о золоте, которое возьмут в Новочеркасске, о женщинах, которых там найдут. И он вдруг подумал, что Леденев не то и сам такой же, как они, не то хорошо понимает, что только звериный инстинкт и может двигать несознательной мужицкой массой. Страх смерти с одной стороны и вожделение с другой. Скакать сквозь смерть и быть либо убитым, либо вознагражденным. И эта мысль его не испугала и не оскорбила. Ему опять представилось, что он не в лагере красноармейцев, а в становье какой-нибудь древней орды, идущей завоевывать полуденные города, где женщины, мясо и мед.

Ему и раньше чудилось, что в такой кочевой, дикой жизни людей, даже и не людей, а кентавров, в непрерывных походах, в жестоких лишениях и потому столь яростном кидании на всякую добычу — в таком-то образе существования и есть полнота бытия, его ничем не приукрашенная, а значит, и ничем не искаженная нагая сердцевина. Быть может, таким-то и должен быть настоящий боец революции — по-звериному мощным и жадным, цельным завоевателем нового мира. Не то чтобы свободным от каких бы то ни было нравственных требований, но целиком отдавшимся… чему?.. кровавому бою, грабительству, поняв, что вот это и есть твоя сокровенная суть?..

Он не мог передать свое чувство, догадку словами — еще и потому, что чуял ноющий озноб, волною разливавшийся по телу. Да что же это с ним такое? Он не был невинен, но тот случай близости — с деревенской девчонкой, Марылей, привлеченной его командирством и новеньким, щеголеватым обмундированием: тот же самый барчук, только красный! — оставил в его памяти лишь силу телесного влечения и унизительное разочарование: ждал какого-то непредставимого, невыразимого восторга — и ничего, обман, опустошенность, нищенская милостыня, одно физическое ощущение, не захватившее души.

Он мало знал женщин, смотрел на них сквозь книги, музыку, стихи, сквозь виденья тургеневских девушек, роковых незнакомок и всадниц Майн Рида, а с другой стороны — сквозь отцовские медицинские энциклопедии, которые не только раздевали, но и потрошили человека, вываливая для ознакомления раскрашенные внутренности, показывая страшные сифилитические язвы, провалившиеся, как у смерти, носы…

Конечно, он был молчаливо, угрюмо влюблен — в необыкновенную девушку, Соню Брайловскую, в ее антилопьи глаза, неизъяснимо лицемерную улыбку приглашающего отвращения, — и не было сил допустить, что сделана она из мяса и костей, ест ту же пищу, что и ты, чихает, подмывается, что и она когда-нибудь умрет…

Да о чем же он думает? Корпусной комиссар! На которого завтра смотреть будут тысячи: какого к ним прислали нового большевика. А может быть, так действует сознание приготовляющего себя к смерти человека: вдруг вперемежку начинаешь думать обо всем пережитом и еще не испытанном, о том, чего, быть может, никогда уже не испытаешь?

Не мог уснуть — переполняло предстоящее. Завтра утром — в бою, на глазах Леденева — должно было решиться: пустое место он, Сергей, иль все же человек. Как будто бы такое же волнение испытывал он в ночь перед экзаменом, перед оценочными стрельбами и смотрами, и было странно, что сейчас боится немногим сильней, чем тогда… А отчего же трепетать? Под орудийными обстрелами, под приникающим к земле пулеметным огнем он бывал много раз, видел смерть, хоронил своих павших товарищей, так странно, невозможно непохожих на себя живых… только вот никогда еще не дорывался до живого врага.

Ему вдруг вспомнились слова кого-то из наполеоновских маршалов: мол, воевал он двадцать лет без перерыва, но ни разу не видел двух сошедшихся кавалерийских громад, разве только как конница вырубала спасавшихся бегством стрелков. «А я вот увижу, — сказал он себе. — Вот это-то я завтра и увижу».

VI

Сентябрь 1916-го, Кениермеце, Венгрия

Голова ощущалась огромной, размером с ведро. От тряски вагона, от стука колес неутомимыми толчками наполняла ее боль, словно кто-то бил Романа молотком по голове, и он уже привык. Поезд бешено мечет назад какое-то незнаемое и непредставимое пространство, а потом замирает и подолгу стоит, и в вагоне совсем беспродышно, как в зарытом гробу. Но в этой-то бездвижности и оживают перемятые, как будто побывавшие под жерновами люди:

— Ах ты мать твою в душу, да что же они не дают нам поесть?

— Утро, что ль, или вечер? Бори-ис…

— Не утро и не вечер, а это мы на том свете.

— А жрать я хочу — это как? Душа-то, поди, есть не просит.

— А кто тебе сказал, что мы в раю?

— Святые отцы вроде как обещали. Всем убиенным за царя и веру.

— Им легко обещать. У них мосол говяжий в щах, а мы в окопах гнили, сухари сосали. Вот тебе и вся вера, и царь, и отечество. За что умирать? Одна и радость что отмучиться, от страха смертного ослобониться, чтобы сердце не жал.

— Без табаку совсем хреново. Харчи еще туда-сюда, а вот без курева зарез…

Грохочут засовы — и молнией, как Лазарю в пещеру, бьет в недра теплушки ослепительный свет. Полуживые пленные встают и, как слепцы, протягивая руки, принимают подаяние — чувал гнилого хлеба на вагон или «каву», разлитую по толкающимся котелкам и консервным жестянкам.

— Снова пойлом отделались!.. И когда ж будет хлеб?

Кипяток отдает жженой пробкой, полынком, желудями, но и его выхлебывают с жадностью… И опять бег машины, против которой ты ничто.

Под перемалывающий перестук колес в сознании Романа несвязные всплывают, меняются воспоминания. То он видит Карпатские горы, как в донские зеленые шубы, обряженные в гущину своих лесов; повитые куревом, на грани видимого сказочно-недосягаемо синеют их граненые вершины — неосязаемо-воздушные, плавучие соборы, воздвигнутые не людьми, а самою землей, которая неисчислимыми веками жила одна без человека и искала Бога. И голос матери, в печном тепле и кислом запахе овчин напевно выводящий: «Котик-братик, котик-братик… Несет меня лиса за синие леса…»

А вот уж Хотинское поле, перепоясанное многоцветными шеренгами полков, недвижных, как куртины неоглядного регулярного парка: одесские уланы, новгородские драгуны, казаки-оренбуржцы… Терцы в серых черкесках красуются серебряным узорочьем кинжалов и легкими статями поджарых кабардинских скакунов, а дальше пламенеют полосатые халаты обугленно-смуглых текинцев, последним нестаявшим снегом белеют их мохнатые папахи, тоскуют в ножнах страшные, изогнутые полумесяцем клычи. Вороньим крылом, отвернутыми лемехом пластами чернозема лоснятся крупы, спины, груди вычищенных лошадей, блестит их ременная сбруя, даже жиром натертые, словно крытые лаком копыта.

А вот чубатые донцы на кровных степняках — на миг Роману кажется, что он различает Халзанова, его горбатый хищный нос, его безулыбчиво спаянный рот, его лицо с пролегшей меж бровей бороздкой тяжкого, бесплодного раздумья. Быть может, эту появившуюся складку тревожно целовала Дарья, когда пришел в отпуск домой, пыталась загладить ее, заживить, вернуть лицо то, молодое, счастливое, способное свободно, бездумно улыбнуться. А может быть, хотела сохранить уже бесконечно родные черты, не пропустить ни одного ничтожного кусочка, всюду выжечь свое неизгладимое хозяйское тавро, исходить, опечатать губами, заклясть боль и смерть. А его, Леденева, никто и не ждет…

И вот уж как от смерти летит из Хотина махальный, полоща в струях ветра багряный флажок. Лицо такое, словно увидал что-то воистину чудесное, о чем слыхал от бабки на печи: подводный град, архангельское воинство, лик Богородицы на солнце… и все, что остается его распахнутым глазам, — остановиться или лопнуть, а сердцу — разорваться от восторга. И как будто прояснело — сквозь тяжелую наволочь туч, угрожавших дождем, просиял вышний свет, опалил построжавшие лица, затопил все Хотинское поле, полыхнул на клинках, трензелях, стременах, словно впрямь превращая казачье-мужицкое войско в небесную рать.

Оглушенный потоками меди и катящимся прямо к нему исступленным «Ур-р-р-а-а-а!», Леденев видит только переднего невысокого всадника с оторочкою свиты и шлейфом конвоя, в самом себе и каждом рядом чувствуя трепещущие струны напряжения, которые все туже накручиваются на колки по мере того, как живой, невыносимо настоящий император приближается к нему, мужику-Леденеву, проезжая вдоль строя от правого фланга до левого.

Все отдают вот этому единственному всаднику то самое, что всякому живому существу, и лошади, и человеку, дается труднее всего — свою совершенную, нескончаемую неподвижность. Надолго замерев, выказывают этим, что все они готовы за него и умереть… А он, государь, уже поравнялся с гусарами, и Леденев уж различает подрагивающий храп его белой лошади, и спокойную непринужденность посадки, и холеную рыжую бороду, и пытливо сощуренные серовато-зеленые, как у кошки, глаза.

Несмотря на улыбку в глазах, на холеность, лицо казалось бледным и осунувшимся от усталости, и когда пропадала улыбка, на нем проступала не то застарелая, уже непобедимая тоскливая покорность, не то просто скука, пресыщенность и отрешенность ото всех и от всего, что он должен делать.

Роман не понимает. Вся фигура царя, и посадка, и каждое движение его выражают полнейшую, ничем не нарушимую уверенность, что всё вокруг него мгновенно замирает и оживает только потому, что этого желает он… да и не желает, а просто так должно быть и никогда не будет по-другому. И все, от Брусилова до рядового, должны это чувствовать и необсуждаемо чувствуют это, счастливые стараться, замирать и умирать. Но откуда тогда столько смирной, терпеливой тоски — как в глазах у дряхлеющей, не могущей уже пробежаться за зверем собаки или, скажем, во взгляде измученной тягловой лошади?

Обратившись к гусарскому строю лицом, государь говорил те слова, которых, как он думал, ждали от него. Благодарил за верную и ревностную службу, называл молодцами, храбрецами, героями, заглядывал в глаза, лучисто улыбался — покорно делал то, что, как он думал, должен делать, что вложили в него с малолетства, предназначив с рождения, не думая о том, чего он хочет сам и что он может делать хорошо. «И этот — батрак. На кого же батрачит? На Бога?..»

— Вахмистр Леденев, — говорят про него государю. — Несравненный рубака. Многократно выказывал беззаветную храбрость.

— Каков молодец, — в несчитаный раз говорит государь, остановив на Леденеве ласковый, но исподволь тлеющий скукою взгляд. — Откуда же ты, братец, родом?

— Багаевской станицы, ваше императорское ве-ли-че-ство! — кричит наразрыв Леденев, обжигаясь словами и ощущая отвратительную дрожь.

— Казак? — недоуменно изгибается рыжеватая бровь.

— Никак нет, ваше императорское!.. Иногородний.

— Что ж, братец, послужишь, как раньше служил? — На лице государя выражается будто растерянность, и голос звучит едва не просительно.

— Рад стараться, ваше императорское величество! — кричит он немедля, а в голове уже кипит: «Нежели из-за этого мы? Убиваем людей далеко от родимой земли, костыли принимаем в награду? Как может такой всеми нами владеть? Да он только думает, что это он нас направляет, и мы только думаем, что ждем от него приказания. А по природе: всеми нами и силен, а один — то же самое я иль Блинков… Коней пустить — и мокро будет».

Он смотрит на царя откуда-то со стороны — и видит всю малость вот этого одного человека, даже прямо ничтожность его передо всей громадою застывших лошадей и всадников, передо всей огромной силой их задавленных потребностей, растущей обиды и злобы за постоянную необходимость умирать, за свои бесконечные тяготы, за отрыв от семей, за неведение, ни когда, ни чем для них закончится война.

В разъеденных временем, наивно-голубых, как у детей, глазах старых унтеров поблескивают слезы; все тысячи гусар, улан и казаков не отрывают от царя впивающих, обожающих глаз, словно впрямь отдавая ему что-то самое сильное нутряное свое и поверив, что смерти для них больше нет.

Вся громада бесхитростных, грубых, неграмотных, образованных, знатных, безродных, зажиточных, бедных, даже разноязыких людей удержана в недвижности понятиями воинского долга, служения отечеству и клятвы перед Богом, а еще, вероятно, и крепче всего — самым древним на свете, невытравимым в человеке страхом одиночества и смерти: в неразрывном единстве, в строю, в боевой красоте еще пульсирует надежда уцелеть, а в безначальной давке — никакой.

Но разве слиться в человеческое братство можно только под царем, спаяться лишь перед лицом повальной смерти, на которую царь всех и гонит? Неужели нельзя заедино потянуться не к этому, слабому, пригнетенно-усталому человеческому существу, а к самим же себе, к своему нутряному «домой», «хватит, навоевались»? Почему бы свою волю людям не взять?.. «Так у каждого воля своя, — обрывает себя Леденев. — У казаков своя, у мужиков… и казаки, и мужики, опять же, разные бывают… У дворян, офицеров своя. Попробуй вон Барбовичу сказать чего-нибудь против царя — рубанет. Какая армия без послушания? Какая красота без Бога и царя? Если каждый свой голос подымет, вовсе резать друг друга начнем, и потопчут нас немцы, все к едрене Матрене пойдет… Ну и как же тогда? Покоряться? Дальше землю собой удобрять? Так и впредь матерям получать на сынов похоронные? Я-то ладно, еще повоюю, мне всю жизнь воевать, а других гнать на смерть? За кого? Вот за этих лощеных?.. Значит, воля должна быть одна. Чтоб не меньше царя была сила, чтобы вера не меньше, чем в Бога, но такая, чтоб нас, мужиков, твердо ставила, гордость в нас выпрямляла. А то он думает, что знает, чего надо мужику. Полагает, что счастье великое — умирать за него, а нас самих и не спросил…»

Что-то сделалось с ним. Он вдруг почувствовал, что можно самому — даже и одному — изнутри расшатать, стронуть с места вот эту громаду людей и коней, не изломать ее порядок, не разметать, не рассори́ть, а в той же слитности направить на любого, повести за собой на того, кого сами посчитают врагом, — и покатится эта первородно-могучая сила, выжигая по всей земле то, чего быть не должно, и неся, утверждая одну свою волю.

«Во весь мах коней выпустить», — повторил про себя Леденев, ощущая, как зубы его оголяются в своевольном оскале… Но вот как святотатца, отвергнувшего веру, швырнуло его обратно на землю, сорвало дыхание, отшибло все памороки. Сквозь заволокшую ущелье каменную пыль он видит проступающие цепью серые фигуры, острошипые каски германцев. Чуя неотвратимо подступающий страх, он пытается встать, но не держат чужие, далекие руки и ноги. Корябает застежку кобуры. И уже на последнем десятке саженей качаются тусклые жала штыков, которыми его сейчас приколют, как зубьями тройчаток — закапканенную крысу.

Он дважды стреляет в высокого унтера, с усилием взводя тугой курок, и колодка нагана утекает сквозь пальцы. С бессмысленным упорством силится подняться, как будто это главное, что он обязан сделать, как будто смысл в том, чтоб быть убитым стоя, как будто усилие встать единственно дает ему почувствовать себя, а если лежишь — уже, значит, мертв…

Везли двое суток. Под грохот засовов опять полыхнула зарница, и закричали «ауфштейн!» и «выходить!». Паровозное пыханье, гулкий звон буферов, железные тычки, винтовочные дула, ползучее шарканье тысяченогого серого гада. Гимнастерки, шинели, шаровары, обмотки — все из грязи и пота сработаны…

Их гнали, как скот, по перрону и по булыжным улицам средь каменных домов, в краю какого-то иного, не представимого в донских степях и даже русских городах порядка, где как будто и вовсе не осталось земли, свободной от давно уж вкорененного в нее, вмурованного камня, на котором здесь держится все, даже небо, всюду он — обомшелый, столетний, незыблемый и неприступный в богомольной своей устремленности ввысь.

Но вот потянулись подсолнечным полем. Кругом неоглядная желтая марь под дымчатым небом. Семенящие пленные, воровски озираясь, срывают тяжелые, пухлые шляпки подсолнухов, прячут их под рубахами, с голодной жадностью выщипывают семечки, жуют с лузгою вместе.

Дорога тянется под изволок, и желто-пламенная цветень поля обрезается пустошью. Трава еще упорствует десятка три саженей, но с каждым шагом чахнет, сменяясь совершенно голой, черепкастой землей. Идут, как по дну пересохшего озера, растресканному, красно-бурому, как спекшаяся кровь, идут, словно остатки проклятого Богом воинства, как стадо одержимых бесами евангельских свиней, таких нечистых, что и топь не принимает их.

Изрезанное бороздами разработок, ржавеет торфяное поле. В широкой котловине — то ли шесть, то ли восемь огромных бараков в двойном загоне из колючей проволоки, по четырем углам господствуют сторожевые вышки.

Расхлебенились рамы ворот. На плацу меж бараками — сутолочь и качанье стоячих утопленников. Многоязыкий гомон тысяч — чужая и схожая с русской, родная, безродная речь закручивает неразрывные бурливые узлы, и кажется, что слышишь шум реки, лишенный всякого значенья. Черно-опаленные, грязно-щетинистые, костляво-обезжиренные лица. Ввалившиеся, тусклые, то зверовато-беспокойные, то безучастно-отрешенные глаза. Такие же, как там, за пропасть верст отсюда, — у полчищ живущих на фронте кротами, червями, ползком, поклоняясь земле, зарываясь в нее, чтобы скрыла от смерти.

Воздух в длинном бараке был вязок и зыбок, как студень, — приходилось его разрывать. От земляных полов до потолка — трехъярусные нары, большей частью пустые. Вновь прибывшие овцами сбились в проходе, не зная, какие места занимать.

Плюгавый надзиратель-австрияк, стоявший у стола, заваленного вещевыми мешками, всучал подходившим по брезентовой сумке: внутри котелок, ложка, вилка и нож с закругленным концом, две щетки из конского волоса, моток суровых ниток, две иголки и даже с полдюжины разнокалиберных пуговиц.

— Ну немцы дают! Лучше наших каптеров. Кажись, можно жить, братцы, а?

— Ага, и ступай к ним вот с энтой посудиной — не иначе как щей с потрохами дадут. Народ-то видал? Еле ноги таскают. А ты немца уже полюбил, как собака.

Распихали по нарам.

— Вы офицер? — услышал над собой Роман.

Красивое, породистой печальной красотой носатое и тонкогубое лицо нервически подергивалось, казавшиеся непомерно большими глаза горели накалом упорства и злобы, как у коня, которому до крови сбили спину.

— Неужели похож?

— Верно, все мы уже на себя не похожи, — подавился смешком офицер. — Но в вас еще есть что-то от человека.

— Премного благодарен, ваше благородие. Вахмистр я. Роман Леденев.

— Ну что ж, а я Извеков Евгений Николаич. Позволишь присесть? — На нары Извеков кивнул с таким омерзением, словно все, что вокруг, угрожало уже несмываемо опоганить его. — Ты будто бы гусар?.. А, келлеровский корпус, славно. Поручика Эрлиха знаешь?

— Убило его. За Прутом.

— Что ж, луце ж потяту быти… Увы, не все так думают, и с каждым днем всё меньше. Ты только посмотри на них.

— На кого же это «них»? Как будто такие же русские.

— Ну да, такие-то мы, брат, теперь все русские. Стыдно, как стыдно. Героев у нас много, но и мрази не меньше. Сдаются ротами и чуть не целыми полками. Не раненые, не бесчувственные, нет. Кидаются к германцам, как в братские объятия. Мечтая об одном — о послаблении. Чтоб кто-то, хоть германец, избавил их от долга воевать за собственную родину.

«Умом рехнулся, что ли?» — подумал Роман и спросил:

— А вы, вашбродь, что, были ранены?

— Представь себе, — ответил тот с вызовом. — Бомбой с аэроплана, когда мой полк форсировал Стоход. Очнулся и полз, как червяк… А ты, что же, сам сдался?

— Такая же чепуха. Из «кряквы» нас немец в ущелье накрыл — слыхали про такую? Снаряд у нее в землю входит на сажень. Оно само собой, не надо бы мне плена, однако же в окопах то же самое гниешь. Поганое дело — ползком воевать. Тут уж и впрямь на Бога одного надежда, а сам уже не можешь ничего.

— Да-да, ты гусар. Я, брат, и сам не знаю лучшего, чем конная атака… У Федора Артуровича с его железной волей никто и не подумает о плене. То же и казаки — особенная нация. Но мужик, так сказать, из середки, а тем паче фабричная шваль — вон они, посмотри, — зыркнул он на возящихся по соседству людей, и губы его передернулись в злобе. — Получили по ложке — и готовы кричать, что австрийское стойло лучше русских окопов. Им, видишь ли, втемяшили в башку, что немецкий рабочий и австрийский крестьянин им братья. Что надо протянуть друг другу руки через проволоку и пойти по домам. Что нет никакой земли предков, а есть угнетатели трудящихся классов. Ты, верно, братец, тоже почитывал эти листочки?

— Ну коли грамоте обучен, отчего ж не почитать? — В печатных воззваниях, которые гусары находили в своих простуженных окопах и землянках, Роман находил много верного, но спорить с Извековым ему не хотелось.

Плен заслонил ему все остальное, как чувство жажды подавляет чувство голода и тем более злобу к тому, кто не давал тебе наесться вдосталь.

— Ну и что же ты думаешь?

— А думаю, что хорошо бы было, когда б никто из мужиков читать не умел, — ответил Леденев с усмешкой, думая: «Царю хорошо да вам вот, помещикам».

— Один умеющий читать растолкует вот эту писульку десятку неграмотных. Что, собственно, и наблюдаем. Солдаты разложены большевиками и не желают воевать.

— Да вшами они разложены, — не вытерпел Роман. — Лучше вшей агитаторов нет, либо хлеба гнилого и дырявых сапог. Да и ладно бы вши, ладно смерть над тобой. А дома что, в хозяйстве? Баба — клячей в запряжке? Детвора золотушная? За это, что ли, муки принимать? Да за тех дурноедов, какие у нас в Петрограде сидят и обедают каждый день с мясом?

— Ну вот и ты уж начинаешь поддаваться этой дряни, — усмехнулся Извеков, посмотрев на Романа нежданно спокойно и даже будто сострадательно — своими странными, печальными глазами, казавшимися подведенными, как у Петрушки в балагане.

Тонкокожий, издерганный, он, видно, вспыхивал как порох и так же быстро остывал, но говорил не умолкая:

— Увы, в твоих словах есть доля истины. Поглядишь на какого-нибудь биржевого торговца или сына заводчика — почему не на фронте? А половина мужиков в окопах, отчего и в полях недород. Спекулянты скупают весь хлеб и непрестанно подымают цены. В тылу совершенный бардак: интенданты воруют, промышленники поставляют гниль и рвань. Да, есть законы экономики, и они сейчас действуют против России, но ты не понимаешь главного, ты путаешь вершки и корешки. Ты решил: если твой государь подвергает тебя нескончаемым тяготам, ничего не давая взамен — мяса, хлеба, сапог, — тогда и ты не должен своему монарху ничего. Да и не ты, а миллионы так решили — что они никому ничего не должны. У них теперь главное — права человека. Свобода! Свобода от чести, от долга, от совести. Родную землю от германца боронить? Идите к черту, я свободен, мой первый долг есть самосохранение. Все, что естественно, не безобразно, и пусть интендант ворует сукно, и пусть рабочие нарочно портят пушку и винтовку, и пусть солдаты обнимаются с германцами, и да святится имя человека! Все только и делают, что требуют, требуют, требуют, — и каждый признает за человека исключительно себя: «мне, мне», «я хочу». И чем это кончится, а? Повальным братанием, свальным грехом? Германская нация, у которой порядок в крови, спихнет Россию в выгребную яму?..

Извеков еще долго говорил, и Роман соглашался со многим, находя в его длинных речах подтверждение собственных мыслей, своего недоверия к той большой правде, которая была в воззваниях социалистов, — слишком, что ли, хорошая для человека и потому недосягаемая, сказочная, такой переворот всей жизни обещавшая, что, кажется, и сбыться не могла, как ни были вольны в своей судьбе и даже в перемене места люди, прикованные к своему жилью и плугу неизбывной нуждой.

Он слушал с жадностью, довольный, что Извеков говорит с ним как с равным, как образованный с таким же образованным, и что он, Леденев, понимает его. При этом было ясно, что Извеков говорит скорее сам с собою, что он и вправду, видно, малость повредился головой — не то от мучения плена, не то от контузии, — а может, ему просто нужен был слушатель и никого, кроме Романа, не нашлось.

Когда Извеков выдохся и замолчал, Роман, предупредительно покашляв, спросил о насущном:

— Вы, ваше благородие, не знаете ли, где мы?

— Мы, братец, на Дунае, в сердце Венгрии. Недалеко от Будапешта. В Эстергоме. А сейчас — в карантинном бараке.

— Всего-то двое суток ехали — и уже в самом сердце? Стало быть, и до фронта не шибко далеко, — усмехнулся Леденев и понял по глазам Извекова, что тот хорошо его понял.

* * *

В неведомо какое время, в незнаемых местах бог знает кто — отряд из восьми человек, одетых, как блуждающие дезертиры или просто ошметки разбитого войска, — вели в поводу трех истощенных лошадей, подымаясь по долгому взгорью, петляя меж огромных ледниковых валунов, среди которых попадались вдруг разрезанные, как конским волосом высокий каравай, неведомо какой небесной силой. Похоронно выл ветер, обдирал обнаженные руки, лицо, громадными волнами перевеивал мириад снежных хлопьев, порхающих над миром, точно пух из распотрошенной перины.

В молчании карабкались все выше, лосиными, козьими тропами сквозь черный ельник, сквозь рощицы приземистых дубов, сквозь матерый сосняк, туда, где снег лежал уж высотой с аршин, валил все обильней, все гуще, пухлой мглою забвения застя ближайшее будущее.

И вот уж вереницей двинулись вдоль каменной стены, отвесно уходящей куда-то в небесную твердь, тащили под уздцы упершихся коней, приседавших на задние ноги от страха и в любую секунду могущих сорваться вот с этого узкого выступа, увлекая тебя за собой в беспроглядную бездну, куда падать, казалось, так долго, что память о тебе сотрется раньше, чем ты наконец разобьешься о камни.

Поводья резали ладони до костей, кладя такой глубокий след, какой кандалы оставляют на запястьях у каторжника, и мускулы, казалось, распускались, как веревки на колодезном вороте. Завывающий ветер обрезал полохливое лошадиное ржание, пресекал в самых легких дыхание, забивал воспаленную глотку леденистым песком.

Наконец обогнули вот эту, подпиравшую небо скалу и, не веря глазам своим, замерли на перевале: угрюмым бесприютным миражом в свинцовых сумерках простерся вниз лесистый склон, такой недостоверный, призрачный, что боязно шагнуть. Но вот пошли, все больше углубляясь в частый ельник и уже ища место, где можно устроить ночлег. Забились в расщелину, привязали коней и рухнули средь валунов, словно уложенных руками великанов в подобье циклопического очага.

Никто из них, казалось, не мог уже и пальцем ворохнуть, но вот все вразнобой зашевелились, и трое из них поднялись и пошли рубить лапник поблизости… И вот уж все кружком, притиснувшись друг к другу, сидели вкруг горящего костра, протянув к нему руки и, как завороженные огнепоклонники, не спуская глаз с пламени, вбирая благодатное тепло и преданно оберегая вот это первобытное спасительное чудо от завывающего ветра и всей окружающей тьмы.

Языкастое пламя трепетало и никло к земле, но не гасло, по-собачьи лизало поднесенные руки, неверно озаряло обхудалые, неподвижные в устали лица.

— Вот идете вы, Зарубин, к русским, — медлительно заговорил один из них, будто с усилием припоминая слова родного языка, и пламя выхватило из чернильной темноты давно не бритое лицо Извекова со ставшими еще огромнее от худобы глазами. — Но какие ж они вам свои? Доберетесь, допустим, а вас арестуют как уже неприкрытого большевика. Ведь я молчать не буду. Леденева вон нам совершенно распропагандировали — как губка вашу мерзость пьет, вместо того чтоб дать по морде хорошенько. Направлялись бы сразу в Женеву. Там ведь, кажется, нынче все ваши вожди собрались — радетели за счастье русского народа.

— Иду я с вами потому, — ответил названный Зарубиным, — что еще неизвестно, кого из нас там арестуют — к тому самому времени, когда мы наконец-то дойдем.

— А не слишком ли много вы о себе воображаете?

— А кто же это жалуется, что мы уже всё разложили? Что солдаты на фронте давно уже слышать ни о чем не желают, кроме дома и мира? Ну и чего ж бояться мне и почему бы не бояться вам? — размеренно цедил вот этот человек, казалось, совершенно убежденный, что там, за горами, за мраком, на самом деле все уже перевернулось, а если нет, то ждет он этого, как ледохода по весне.

— А знаете, товарищ, если ваши пророчества по социал-демократическому соннику и вправду сбудутся, хотя бы и отчасти, я вас сам пристрелю, — отчеканил Извеков.

— Э! Зачем так говорите? — с нерусским акцентом сказал сидящий рядом с ним широкоплечий, статный человек. — Как братья стали, нет? К своим доберемся, поможет нам Бог, — и что, как и не было? Под мертвецами вместе не лежали? Последний кусок не делили? Как можно такое забыть? Как можно брата своего убить и говорить такое даже?

— Ну вы-то, князь! — проныл Извеков. — Что ж, ваши деды белому царю не присягали? А он своим богам поклялся, Марксу — слыхали про такое божество? — разрушить государство русское до основания, чтоб не было ни Бога, ни царя. И что ж, он после этого вам брат?

— Вы меня уж за дикого-то не держите, — обиделся тот.

— А чем же вам не нравится быть диким? Так называемый дикий тверд и целен в своих правилах чести. Да я, если хотите, сам такой вот дикий, на том и стою. Так называемый дикарь не ищет проку в своей верности и всякую награду почитает для себя достаточной, да и не ждет он никакой награды.

— Долготерпит, милосердствует, не завидует, — послышался смешок четвертого скитальца, сидевшего угнувшись и дрожа.

— А что, не так? — откликнулся Извеков. — Не завидует — так уж точно. Покорно занимает место, которое отвел ему Господь, а не спрашивает, то ли место ему отвели. Он по наивности своей и думать не смеет, что его обделили. Эх, милый мой, да если б все мы были дикими, то и горя не знали бы. Все оттого, что много о себе воображаем. И первым делом, дорогой мой, мы, интеллигенты и даже дворяне. Сами первые вдруг и решили, что нам надобен царь поудобнее. А за нами уже и народ. Каждый вдруг почему-то решил, что ему от рожденья недодано. Оттого-то и тяга больная — ре-во-люционная.

— Хорошо вам рассуждать, — вдруг сказал Леденев, одетый, как и все вокруг него, в облезлую австрийскую шинель. — Вам-то вон всего сколько от Бога положено: и земли по пять тыщ десятин, и гимназия, и наука военная, и англичане кровные сыздетства под седлом. Можно и не просить ничего, все и так уже есть — знай служи. А нам чего от Бога, мужикам? Отцовские мозоли по наследству да уродский горб? За чужими конями ходить? С военным делом то же самое — строю учат да рубке, как медведей на ярмарке. Не то что по-немецки говорить, а и по-русски складно не умеем. Как же нам не обидеться? Одного, господа, никак в толк не возьмете: каждый рот куска просит. Вы желаете кушать — так и нам ить без хлеба никак.

— Так что ж, тебе и хлеба не давали? — поддел его Извеков.

— А вы его, вашбродь, видали хлеб-то, каков он есть не на столе, а в поле? А то, может, думаете, что он так и родится караваем, у булочников-то, а нам вон с Улитиным вовсе не надо пахать? Да и много чего окромя есть, без чего человек уже не человек. Ежли гнут почем зря, ежли жизню твою выхолащивают чисто как боровка да ни слова сказать не дают, значит, скот ты и есть. Книги те же, наука — вредно нам много думать? В темноте нас хотите держать? Да покорности требуете? Как по мне, нет поганее слова, чем ваша покорность. Вот вы говорите: Россия, благолепие, сила великая. Только сила-то эта, вашбродь, на мужицких хребтах испокон и стоит. Вы этой красотой любуетесь, а я ее, допустим, и не вижу: держу ее — хребет трещит, того и гляди вовсе сломится. А сломится он — и рухнется вся красота.

— Так чего же ты требуешь? — взбеленился Извеков. — Вот ты, лично ты, георгиевский кавалер? Своей отвагой, сметкой и усердием ты, считай, уже выслужил прапорщика, и мы, офицеры, тебя принимаем в свой круг.

— Да как же, приняли бы вы меня, когда бы не плен.

— Служи как служил — будешь вознаграждаться и впредь, — упорствовал Извеков. — Или ты хочешь все и немедленно? Мои пять тысяч десятин земли, мое образование? Хочешь переворота всего? И как же ты предполагаешь устроить эту мировую справедливость? Что, пойдешь за такими вот большевиками? Бросишь фронт, командиров, товарищей… тьфу ты!.. бросишь братьев своих, на большую дорогу пойдешь, отберешь у меня все, что надобно? У купца, у зажиточного мужика, у соседей своих — казаков? Ровно так же, как Каин у Авеля? И ты думаешь, мы отдадим? Вот вы, князь, отдадите? Ведь он вам брат и все мы братья.

— Не слышим мы один другого, — ответил Леденев с тоской, но будто и с глухим упорством человека, все для себя уже решившего. — Не может быть так, чтоб один разогнуться не мог, как трава под копытом, а другой его вовсе не видел на этой земле. Так вот и знайте: скоро ли, нескоро ли, а все одно в народе гордость выпрямится.

— Так как же мы сбежали?! — воскликнул тот, кого все называли князем, уже с каким-то детским отчаянным непониманием обводя всех своими бараньими, блестящими, как антрацит, глазами. — Вместе шли, хлеб делили, коней? А в России — не так?

— В этом и парадокс, дорогой мой, — сказал молчавший до сих пор немолодой уж офицер, похожий чем-то на Брусилова, с тощим желтым лицом и чуть раскосыми глазами. — Сейчас мы поспорим о переустройстве России, пообещаем пристрелить один другого, как только доберемся до своих, а после этого уляжемся и прижмемся друг другу, чтоб хотя бы немного согреться. И дальше пойдем как один человек. В чужой стороне, в окружении врагов, в вопросе, так сказать, последнего куска, как вы верно заметили, мы проявляем чудеса единства, и пусть не все, но многие способны послужить другому, как себе. Но как только уходим от смерти, этот соединяющий нас стадный страх одиночества слабнет, и мы опять становимся голодными и сытыми. И что с этим делать — неведомо.

— Так, может быть, и надо научиться делиться с ближним всеми благами, как последним куском? — с улыбкой сказал тот, кого называли Зарубиным. — Вы же сами, Григорий Максимыч, признали человеческое братство как естественный инстинкт, заложенный в нас, — так отчего бы нам не заложить этот инстинкт в основу общественной жизни?

— Это рай, господин большевик, а рая на земле не будет никогда, хоть вы и беретесь построить его, — ответил Григорий Максимович.

— Ну так к кому мне прижиматься, господа-товарищи? — насмешливо-опасливо спросил дрожащий от холода, сгорбленный молодой офицер. — Пока тут несть ни эллина, ни иудея, ни монархиста, ни большевика. Леденев, к тебе можно?

— Тут вот ляг, а то опять к углям полезешь — обгоришь, — ответил Леденев, укладываясь на бок.

VII

Январь 1920-го, Юго-Восточный фронт, Александро-Грушевская

Говорят: во сне дети растут, летают во сне и растут — ему же, уже не ребенку, казалось, что каждый сантиметр его тела сам собой расправляется как будто бы в усилии толкнуть остановившееся время и приблизить рассвет.

В соседней горнице не спали, возились, подымали гомон, гремели утварью, стучали сапогами, и слышно было, как на двор въезжают вестовые, храпят и топчутся их кони, но комкора никто не тревожил — ничего чрезвычайного, надо думать, не происходило… И вот затопотали уже без страха разбудить — на деревянном островке расплывчатого керосинового света в дегтярно-черной бездне ночи, верст, ветров, — и Северин немедленно поднялся с голодной, ясной силой во всем теле. Проворно обулся, оделся, перетянул себя ремнями по шинели, оглядел револьвер, пристегнул к портупее леденевскую шашку…

Челищев, Мерфельд, Носов, связисты, вестовые разгоняли машину штакора — Леденев же исчез, так же неуловимо, негаданно, как появился. Обозлясь на себя, Северин поразился: как же мог пропустить — ведь не спал. Куда он уехал?

— Пора, товарищ комиссар, — сказал ему Носов, и Сергей, возбуждаясь, толкнулся наружу.

Густые лавы конных, безликих в косматых папахах и нахлобученных остроконечных башлыках, неспешно, размеренно текли по проулкам, утягиваясь в сизую, гасившую мерцанье девственного снега полумглу. Нескончаемо-мерно похрупывал снег под копытами, пахло дымом костров, дотлевающими кизяками, свежим конским пометом.

— Комкор где? — спросил Северин.

— Да вот же, — кивнул влево Носов.

Возникший ниоткуда Леденев, в папахе черного курпея, в тяжелом овчинном тулупе, как будто отправлялся в зимнюю дорогу, а не к бою. Шагнул и полулег в тачанку с пулеметом Льюиса, не взглядывая на Сергея и ни на кого.

— Садитесь, Сергей Серафимыч, — позвал из соседней тачанки крест-накрест перетянутый ремнями, в защитном полушубке Мерфельд. — Ну что, приготовляетесь к крещению? — усмешливо прищурил темные, какие-то черкесские глаза.

— Да приходилось видеть кое-что, — ответил Сергей насильственно-пренебрежительно.

— Но все-таки не нашу лаву, полагаю, — прочел на северинском лбу начоперод. — Когда Леденев ведет, есть на что посмотреть, уж поверьте.

— Считаете его исключительным?

— Таких больше нет и не скоро появятся. Моцарт от кавалерии. Я с ним пятый месяц и ни разу не видел, чтобы он повторился. Железная структура и бесконечная импровизация. Умеет он перерешить на всем скаку, иначе развернуть гармонию.

— Заменить, стало быть, невозможно?

— А вы к нам приехали поставить вопрос о замене? — с отчетливым презрением осведомился Мерфельд. — Ну так я вам скажу. Корпус, может, и не пропадет — у него теперь очень хорошая школа. Но что такое корпус? Молот тысяч, верней, десятки струн и молоточков, как в рояле, живой инструмент, и все зависит от того, в чьих он руках. И я не видел, чтобы кто-то так играл на людях, на девяти своих полках. Да и не в одной стратегии дело. Вы думаете, за другим бы шли? Сквозь этот буран? По конское пузо в снегу? Спустя три недели почти непрерывных боев? Голодные, тифозные, во вшах? По балке в обход этой ночью на Жирово-Янов пошли бы? Что ж, думаете, по паркету? Иудеям в пустыне было легче идти.

«Не будет у него ни усталого, ни изнемогающего, ни один не задремлет и не заснет…» — припомнил Северин из Ветхого Завета, который издевательски, но ведь и признающе цитировал Извеков-Аболин.

— А почему за ним идут? — Он кинул взгляд на расписной задок тачанки, над которым торчала папаха комкора.

— Ответил бы я вам: из страха, но это совершенно недостаточно. Вот, скажем, и вы, и Челищев, и я можем встать с револьвером на пути у бегущей толпы, угрожать ей и даже кого-то убить. Но если побежит не эскадрон, а полк, тем более весь корпус — любого из нас просто стопчут. Что такое один человек? А вот мимо него не проскочишь. Да, это страх, но какой-то другой — он не умещается в дуло нагана. Кого и как накажут, это станет понятно потом, той кары для бегущего еще не существует, а смерть — вот она, у тебя на плечах, стряхнуть ее надо сейчас, а хоть бы и сдохнуть немедля, лишь бы не надрывать себе сердце нескончаемым страхом или, скажем, не мучиться больше в походе. А этот человек внушает страх перед собой, сильнейший, чем страх перед смертью. Нет Бога, кроме Аллаха, и смерти, кроме Леденева. А ведь он ничего не может вам сделать. Ну, пристрелит одного из сотни — так это еще, может, не тебя, а ты с остальными сомни его, стопчи и беги себе дальше. А они перед ним останавливаются. Идут, куда он скажет. А нет Леденева — и у матерого бойца какой-то детский страх покинутости, что ли… А впрочем, сами все увидите — чего же я его расхваливаю, как раб своего падишаха…

Донская бригада шла снежной пустыней — она была безжизненно тиха и ясна, необозримая заснеженная степь, под начинающим сиреневеть, таким же чистым небом. Метель не рябила, нигде по далеким буграм не кипел, жгутами не крутился снежный прах, ни единой белесой крупицы не порхало в просторном, опрозрачневшем воздухе.

— А метель-то как будто и не собирается, — кивнул в проясневшее беспределье Северин. — Что ж теперь — безо всяких завес? Перед белыми как на ладони?

— Еще только утро, Сергей Серафимыч. Донщина — коварная страна. А во-вторых, вот это-то и значит перерешить все на ходу.

Косматый пар дыхания метался у горячих конских морд, рвался из черных дыр башлыков и бахромчатым инеем оседал на усах, бородах и все гуще седеющих гривах. Бригада текла в две реки, все двигалось будто само — без трубных кличей, без команд, и было уже что-то жутковатое, нечеловеческое в этом молчаливом, сомнамбулическом движении: будто и не живые кони-всадники шли, а соткавшиеся из морозного пара смертоносные призраки, дышавшие такой же мертвой студью, как и мрак, из которого вышли, поскрипывая и побрякивая сбруей. Ох и страху они бы сейчас навели на белые дозоры и секреты, на еще не проснувшихся на валу казаков — наметом вырастая из-под снега, словно из ледяной преисподней.

Комкор полулежал в тачанке истуканом, ехал между двух серых потоков, как случайный попутчик. А небо вдруг из края в край неуловимо погрузнело, потемнело, как будто провиснув под натиском наплывающих с запада туч. Свинцовые громады их сбивались, спирались, напластовывались друг на друга, сплавляясь в беспроглядную, вся тяжелее давящую хмарь. Повторялось вчерашнее. Задул низовой, хлесткий ветер, погнал сипящую, дымящуюся зябь поземки по степи, поднял между колонн смерчевые жгуты снежной пыли.

Мерфельд красноречиво поежился и вздернул воротник мерлушкового полушубка. «Колдун, — мелькнула у Сергея мысль. — А впрочем, надо слушать местных старожилов, вот и все. Да и сам он рожак этих мест».

Колонны шли шагом, сопротивляясь гуттаперчевой стене нажимающего с юго-запада ветра. Пурга секла вкось, все гуще заштриховывая белым и будто бы стирая силуэты всадников, как тысячелетние ветры стирают барельефы древних храмов. Сергей не понимал, как теперь держать связь меж полками, а главное, меж штабом и бригадой Гамзы, которая ушла в обход валов на Жирово-Янов. Ведь любой вестовой заплутает в метельной степи.

Сквозь кромешную хмарь, сквозь кипящую мглу молочной сывороткой просочился безнадежный, ничего не дающий рассвет. Метель уж не секла — залепляла глаза мириадом роящихся хлопьев, а вязкое, ползучее движение полков все продолжалось, и вот Сергею померещилось, что движутся по кругу, как если б кто-то наложил на них заклятие, которое не снять, сколь ни блуждай. И будто уже смысла не было вот в этом нескончаемом ползучем движении, в мучительном упорстве леденевцев, но они продолжали идти, раздергавшись, сломав свои колонны, наполовину спешившись и взяв своих коней — спасителей и мучеников — под уздцы. Они шли так, словно вот эта цель была перед ними поставлена задолго до их появления на свет, словно это был не леденевский, а передавшийся по крови неумолимый и необсуждаемый приказ. Какая воля их толкает, чья? Самой революции или все-таки этого одного человека?..

Серебряный голос трубы ножом прорезал пухлую, загробную уж будто глухоту метели, и оба призрачных потока разлились направо и налево, потекли рукавами в кипучее белое марево, огибая засыпанный снегом курган.

Тачанка Леденева остановилась перед ним. Откуда-то из белой пустоты возникли коноводы, ведущие с полдюжины особых лошадей — четвероногих палачей в естественном отборе, инквизиторов, ибо все они были укрыты попонами от ушей до хвоста. Должно быть, те самые кони из сказки, в пристрастии к которым Шигонин упрекал комкора.

Комкор словно вылупился из овчинного кокона, оставшись в одной только темной черкеске. Спустился к коням. Стянул с одного обындевелую попону, как охотник снимает слепой клобучок с головы прирученного сокола, потрепал по сухой, горбоносой, будто выточенной голове и не то чтоб взлетел, а как ртуть перелился в седло.

Поджарый тонконогий аргамак, одно с комкором тело, как спущенная с поводка борзая, вознес своего седока на макушку кургана, проваливаясь по колено в снег и брызгая из-под копыт мохнатыми ошлепками.

— Пойдемте и мы, — сказал Мерфельд. — Который комиссаров?

— А вот — Степан, — откликнулся ражий, веселый боец с обындевелой гроздью спутанного чуба и светло-синими глазами на арбузно-румяном лице.

Простое, человеческое имя светло-рыжего коня смутило Сергея — то ли дело Буран или Ветер, — но Степан притянул его взгляд: сухая маленькая голова с чудесно осмысленным выпуклым фиолетовым глазом, косящим на неведомого человека как будто испытующе и требовательно, широкая лоснящаяся грудь дубовым комлем и высокие, сильные ноги, передние — стрелой, а задние — натянутым луком.

Мальчишески волнуясь, Сергей будто голыми нервами коснулся его шеи и окованной луки. Боясь промахнуться, поймал ногой стремя и кинул себя, как учили, в седло — немедля восхитился своей ловкостью и в тот же миг понял, что на него никто не смотрит.

Бойцы штабного эскадрона, величественные и ленивые в своем матером совершенстве, равняли ряды под курганом. Кирпично-бурые и серые их лица были немы, устало-равнодушны и даже будто тупы.

Застыв, как врытый, Леденев не отрывался от бинокля, смотрел в непроницаемую муть сквозь рои снежных мух, залепляющих круглые стекла.

— Молчит «Ермак», а? Не слезает с печи «Илья Муромец», — сказал ему Мерфельд, осклабясь.

В безвестье, в слепоте минута шла за час. Сергей, остерегаясь спрашивать, мог только догадываться, чего ждет Леденев. Должно быть, вестей от каждой бригады, а главное, от Партизанской, ушедшей на Жирово-Янов. Теперь Сергею показалось, что Леденев уже ничем не управляет и не может управлять, что и нет такой мысленной силы, которая могла бы управлять бригадами сейчас и сделать зрячими все тысячи людей. Но вот из метели, как из-под снега, вырвался косматый, в бурке, зверь, и серый кабардинец Леденева гневно захрапел и заплясал, грудью сдерживая чужака.

— Тарщкор! — хрипнул призрак. — От комбрига-один!

Мерфельд, сдернув перчатку зубами, уцепил четвертинку дрянной, желто-серой бумаги:

— Обошел. Балкой движется. Сказка!

— Комбригу-один стоять под хутором и ждать, — сказал Леденев. — Терпеть, как мертвые, покуда казаков от вала не оттащим на пять верст. Горской — рысью вперед, от донцов оторваться. Блиновской — вперед, держаться к Донской на уступе.

Сорвались вестовые, как листы из-под беглого карандаша. Кабардинец комкора пошел вниз по склону, и Северин послал за ним играющего, просящего повод Степана. Дробью ссыпался вниз, обжигая лицо снежной пылью, и даже будто бы светлей, просторней стало в мире.

Пошли крупной рысью, и вот сквозь шерстяные полотнища метели проступили, саженными рывками наросли серошинельные бруски Донской бригады. Леденев не касался поводьев и сидел несгибаемо прямо. Аргамак бежал сам, все тысячи коней и всадников текли и поворачивали сами — одно с ним, Леденевым, тело. Теперь казалось, что сама земная ось проходит сквозь него, и вся необозримая равнина со всеми ручьями, заливами конницы вращается вокруг него огромным белым кругом гончара — все движутся туда и замирают там, куда даже не поглядит, а подумает он.

Сникал, выдыхался предсказанный им лютый приазовский ветер, хотя еще толкотно, мутно было в воздухе от мириадов снежных хлопьев. Громадными метельными валами был заслонен тот земляной, незыблемый веками вал, в существование которого пока и не верилось. Взаимно были скрыты друг от друга вот эти призрачные тысячи и стерегущие их там, в невидье, за метелью, зарывшиеся в землю беляки, присутствие которых в мире Северин пока что тоже не мог осознать как реальность, как будто накануне изучал не леденевскую штабную карту, а старинную, где белых пятен больше, чем исхоженных пространств.

И вдруг давно уже Северину знакомый и тем сильнее поразивший его вой, соединенный с клекотом и визгом, пронизал залепившую уши, набухшую над миром тишину — и пущенный оттуда, из незнаемого морока, снаряд встряхнул снеговую завесу всего саженях в сорока перед Сергеем и еще больше замутил пространство впереди.

Стихия еще безраздельно господствовала над землей, а люди, утверждая свое величие в природе, навязывая ей свою нужду, уже трясли над степью исполинскую пуховую перину, уже месили, рвали из-под ног друг друга вот эту выстывшую, заметеленную землю.

— Увидели, сволочи! По площади бьют, — ощерился Мерфельд, смотря на комкора. — А наши-то что молчат? Полчаса вестового от Малютина жду. Ведь затемно должен был выкатить погремушки свои.

— Ну так пошли поторопить. Комбригу-два — вперед аллюром. Держи, комиссар, погляди, где ты есть, — не глядя, протянул бинокль Сергею Леденев, словно только теперь и вспомнив о его физическом присутствии.

Сергей вцепился в трубки и приник. Распухала рябящая мгла от снарядных разрывов, и туда, встречь кипящей, громовитой лавине, сотворенной людьми и природой, — словно с ней и схлестнуться, рубить, кануть в ней без следа, — утекали колонны донцов, а уж до Горской было не добраться никаким воображением…

Невидимые батареи корпуса забили в ответ, в глухой, белый морок, в пустое. Над степью пухнул орудийный гул. Над головами штаба с клекотом и скрежетом перелетали трехдюймовые снаряды…

Леденев стронул с места весь штаб. Дорысили до нового, как будто все того же снежного бугра. Сергей опять приник к биноклю. По проясненным горизонтам, из края в край, вперегонки вымахивали грязно-белые вихревые деревья. Два цвета было в мире: уж больше не господствующий белый и черный — развороченной, вздымаемой земли, воронок, разбрызганных комьев и всего шевелящегося на равнине живого.

Все белое небо затянуто рваной, лениво клубящейся наволочью удушливо-едкого дыма — толкал, наносил его ветер в лицо, и Леденев закашливался, запечатывая кулаком оскалившийся рот, сгибаясь в седле и на миг становясь человеком.

Чащоба кипящих разрывов по фронту опала — бескрайняя, захлестнутая током тысяч, простерлась изрытая взрывами степь. Другой, несравнимый по тяжести, железно осадистый гул возник и разбух много дальше, накатывая с юго-запада, откуда недавно бил ветер, и Сергей догадался, что это саданули корабельные орудия белогвардейских бронепоездов. Но ни единого тернового куста не встало у него перед глазами, не дрогнула, не вздыбилась земля, засеянная черной зернью эскадронов, и не навис над головой железный скрежет перелетных снарядов — примерно в трех верстах правее ушибленно охнула и содрогнулась незримая степь.

— По правому флангу, блиновцев толкут, отрезают от нас, — пояснил ему Мерфельд и тотчас же расхохотался. — Не думают, что этот правый фланг давно уже у них в тылу. Глазам своим верят.

— Останься с Донской, — сказал Леденев ему тотчас. — Стоять за лощиной и ждать. Поехали, комиссар.

Следом хлынул штабной эскадрон. Частоколом колонн и сквозящего белого света, серой смазью шинелей пронеслись будто окаменевшие эскадроны донцов.

Еще один взяли кургашек, и над черной поземкой утекающих к югу полков Сергей наконец-то увидел туманно сереющий вал. Может, и не увидел бы — не расцедил бы взглядом копотную пустоту на белесое небо и долгие скаты высот, когда б не черная пила казачьей конницы, которая заколебалась в горизонтах перед самыми высотами.

Весь клонясь к конской шее, выметывая снежные ошметья из-под бешеных копыт, дорвался до комкора вестовой — совсем еще мальчишка в красном башлыке. Восторг и суеверный ужас стояли по края в его глазах и, переполнив, выплеснулись на лицо:

— Танки… Танки, тарщкор! Огромадные!..

— Батарею за мной на карьер.

Леденев на скаку осенил свою паству как будто и впрямь крестным знамением — двоеперстием ткнул вправо-влево, и взводные колонны горского полка разлились перед ним рукавами, пропуская его и Сергея в зияющую пустоту. И немедленно следом в северинскую спину ударил живой, кровный гул, тряско, грохотно что-то вломилось в просвет, как будто волоча осумасшедшевшие молотильные катки по снежной целине, и, обернувшись, Северин увидел бешеных в намете уносных.

Саженях в десяти правее от Сергея смачно треснул снаряд, черно-белым фонтаном взметнулась земля, и вместе с ней, валя Сергея на спину, рванул в дыбки испуганный Степан. Северин осадил, налегая на конскую шею, и, весь дрожа от возбуждения, приник к комкорову биноклю.

Притянутая «цейсами», стена казачьих сотен запестрела несметью конских морд и мохнатых папах, и вот на ее бугорчатом фоне задвигались какие-то туманные квадраты, крупнея, рельефно очерчиваясь, превращаясь в плавучие серые глыбы. Он не чувствовал страха — одно лишь пожирающее любопытство, и будто бы в соседнем измерении, в котором он присутствовал лишь слухом, рвались неподалеку новые снаряды, и вот в коротких паузах стал слышен тугой дрожащий гул, и Северин увидел первую махину. Проклепанный откос стального лба, ребристыми ручьями льющиеся гусеницы, спадая с двухэтажной высоты опорных плит, готовые грызть, уминать под себя, утягивать под брюхо вспаханную землю, раздавленное мясо, смолотые кости…

— Ниже, мать твою черт! Ниже! Ниже! Дистанцию!.. По крайнему слева… Беглым! Огонь!.. — Настигшие комкора орудийные расчеты с неуловимой быстротою сняли трехдюймовки с передков и наводили мертвые и черные телескопические дула на чудовищ.

Луснул первый-второй-третий выстрел — пред серыми утесами взметнулись терновые кусты разрывов…

— Ну что ж ты, комиссар? — оторвал Сергея от бинокля леденевский голос. — Скажи свое слово.

Свечкой взвился седой кабардинец в снеговом островке, вознося Леденева над строем мерлушковых и суконных голов, и все сотни вокруг него взвыли, как один человек, и страшен был этот хрипатый, клокочущий, с подвизгом вой — словно впрямь зародившийся раньше всех слов на земле.

— Слуша-а-ай! — прокричал Леденев таким же, как у всех, сипатым, повизгивающим голосом, опустив на гудящую землю копыта и вонзая в Сергея указательный палец. — Комиссар говорит!

В груди Сергея все залубенело, но, чуя, что не может, не смеет онеметь, пересилился и заорал, по-мальчишески закукарекал, не думая о выборе сильнейших, лучших слов и кидая на ветер единственные, откуда-то берущиеся сами:

— Бойцы революции! Вон они, гады железные! Показались и думают, мы обмараемся! Перед кем?! Черепахами этими?! Черепахи и есть! Еле ползают! Снаружи броня, а внутри давно уже сами от страха в штаны напрудили! Они думают, нас остановят! Часы самой Истории вот тут, на этом валу, остановят! Да только как стрелки на часах ни держи, все равно солнце встанет над миром! Ничто ему не помешает взойти! Мы сдвинем эти стрелки нашей алой трудовой рабоче-крестьянской кровью! Всю до последней капли отдадим! А они… Кишка они прямая!.. — хрипел, зажатый конскими боками и повернутый к валу лицом, и тысячи взвывали ответным слитным криком, колеблющим будто саму небесную твердь… Все были в нем, и он, Сергей, во всех… все ревели уже потому, что к небу безмолвно взлетела одна леденевская шашка, и, повторяя этот взмыв, рука Северина сама потянула из ножен клинок, твердея, прирастая силой сотен, одевшихся стальным жнивьем из края в край.

В белой пасмури неба раной вспыхнуло красное знамя. Сергей перестал быть один, в себе, для себя. Убить его было нельзя — захваченный потоком лошадей, он тек в вулканической лаве, и вся земля под ним расплавленно дрожала, как в дни сотворения мира.

Через сотню саженей неожиданно близко увидел протяжно клокочущий оплывень — то казачьи полки шли навстречу. Сходились две громады на галопе, поглощая несметью копыт разделявшую их грязно-белую пустошь, набирая к меже, обозначенной мертвыми глыбами танков, — как будто взапуски, кто первый заберет, захлестнет их собой, как речная вода на разливе.

То правей, то левей от Сергея на всем скаку вдруг спотыкались кони, валились, кувыркались, выбрасывая снежные шматы из-под копыт. Танки шпарили из пулеметов. И казачья волна захлестнула их первой, словно железные быки незримого моста… И вот уже Сергей увидел лица казаков — молодые и старые, сосредоточенно-спокойные и даже будто бы веселые, словно в свадебной скачке на тройках, — и вид этих лиц, вполне человеческих, на миг поразил его, словно он в самом деле ждал увидеть косматую, звероклыкую нечисть. На миг перед ним будто встало огромное неотстранимое, трясущееся зеркало. Но красного знамени там — в отражении — не было, и это-то, пламенем бьющееся, безубыльной кровью, ее вечной силой горящее знамя вернуло Сергея к незыблемому убеждению, что вот — враги, а вот они, вокруг него, несут его — свои.

А Леденев, где Леденев? И сердце его сжалось чувством страха и как будто уж сиротства: а вдруг убит, вдруг вырван из седла — и все уже катятся за одним только знаменем? Неужто спрятался за спинами от смерти?..

Леденев просто шел вровень с каждым и всеми из первого ряда, как любой из бойцов, как еще один камень в стене, и клинок обнаженный покоился у него на плече, как у всех, по уставу, как коса у идущего к полю косца, и лицо его было просторно и пусто, как все поля, которые прошел, собирая с них жатву. И вот за последние три десятка саженей до разделительной черты аргамак его вышел вперед на три корпуса — как будто лишь наказом своей высокой крови, как будто лишь одним трясучим ревом лавы, пустившей его во весь мах, и Леденев вонзился в бешеную стену казаков один.

Так кнут выбивает на крупе коня белесый рубец. Сергей не поймал ни единого всполоха шашки, зато увидел, как кулями валятся с коней и словно бы в эпилептическом припадке выгибают дугою казаки на всю глубину этой просеки… и вот уже ему, Северину, надо было рубить самому. В упор увидел молодое и красивое оскаленное светлоусое лицо — не того, на которого шел, а зашедшего слева, под голую, сжимавшую поводья руку. И сердце тотчас вспухло ударом животного страха, но этим же сердцем, которое стало в его теле всем, поймал он замах казака и тотчас же ширнул клинком навстречу — над конской головой, вполоборота, дугою под воздетый локоть, как учили, — и туго дрогнула до самых пальцев шашка, напоровшись на что-то ни живое, ни мертвое.

Не в силах задержаться, проскочил, вонзаясь в чащобу летящих навстречу чужих — с такими же безумными, упорными, как у коней, смотрящими как будто сразу во все стороны глазами… набрал на бородатого, полуседого старика, который как за плугом шел, а не на смерть, — кинул мах из-за уха, руша страшный, казалось ему, безотбойный удар, — электрическим током стрельнуло в запястье, чуть не вырвало шашку из пальцев и не выбило кисть. Через миг он почуял тупой, сокрушительно садкий удар там, где череп садится на шею, и даже будто потерял сознание от боли.

Покачнулся в седле, распрямился и увидел опять молодого, как сам, казака, инстинктивно забрал правый повод и закрытым ударом встретил павшую наискось руку, словно гибкую ветку, лозу, что-то крепкое, как березовый луб… Тонкоусый казак сам отсек себе кисть вместе с шашкой, жалко, заячьи вскрикнул, по-детски зажмурив глаза, и отчаянно-неузнающе, в исступленном каком-то заклятии выпучил их на культю.

Сергей помертвел перед жутко-невинным обрубком, но тут высокий рыжий конь ударил грудью в бок Степана, и Северин, зажатый конскими боками, вмиг очутился в круговерти падающих лезвий, косматых папах, красных лент и серебряно-синих погон. Его оттирали, толкали, хватали за колени деревянными клещами, кусали Степана за плечи и шею ощеренными лошадиными зубами…

«Отбей правый бок!», «Отбей голову!» — визжал размноженный перед глазами Хан-Мурадов и, превратившись в Леденева, молнийными вспышками перекрестил двух казаков, на буревом пролете охлестнув Сергея горячим рассолом их крови.

Степан, заржав от боли, взвился на дыбы, но Леденев поймал его за повод, помогая осадить, и рванул за собою в бесстыдное бегство. Волнами утекали эскадроны Горской вспять, а следом, в снежном кипеве, катилась грохочущая лава казаков. И разбегом ручьев по окаченным из ведра половицам удлинялись ее крылья-фланги — сомкнуться на бригаде, раздавить, — и Сергей уже не понимал, как она, изогнувшись подковой, до сих пор не схватила всю Горскую, окружив, как река, разливаясь на два рукава, окружает утес.

Чужие лошади вытягивали шею, как на плаху, ощеривая плиты желтых, как будто уж и вправду людоедских зубов, их всадники уже кренились набок, изготовясь рубить, иные же вовсе свисали с летящих коней до земли, неведомо зачем, огромными нетопырями, и снова подымались в седлах, как фигурки в тире… И только различив хохочущую трескотню пулеметов и увидев на фланге бригады тачанки, Северин наконец догадался, в чем дело. Наматывая на колеса снежные крутящиеся вихри, три десятка упряжек неслись за бригадой борзыми, как две дуги летучего, невиданного вагенбурга, и подметали веерным огнем испятнанную трупами, ископыченную целину, ширя площадь покоса, ничейной земли, не давая забрать уходящую Горскую в клещи.

— Комиссара держи! Упадет! — кричал кому-то Леденев.

Только тут Северин осознал, обратным зрением увидел, что леденевский ординарец, Жегаленок, держался неотрывно от него, Сергея, и, верно, не одну казачью шашку отвел от его головы…

А слитная струя казачьего правого фланга, не сбитая даже отсечным пулеметным огнем, была уж впереди бегущих горцев и заворачивала вперерез. И вдруг эта кипящая папахами и гривами река как будто наломилась на такое же по силе поперечное течение: то из лощины, как из-под земли, во фланг ей выхлынули свежие полки — Донская, с Мерфельдом, бригада. То был кратчайший концентрический удар: донцы и повернувшие направо горцы устремились навстречу друг другу. Полки же левого белогвардейского крыла увидели перед собой блиновскую бригаду, а в спину им, так вольно разлившимся по целине, еще с утра, еще до света дышала та бригада призраков, что называлась Партизанской, — змеей заползшая в тыл белых по замогильной темноте.

Сергей ликовал на скаку, увидев все лукавые кривые леденевского замысла… Но в голове его вдруг помутилось, и, ослабив поводья, он лег на луку, обхватил напотевшую конскую шею.

Скакавший рядом Жегаленок захватил Степана в повод и наметом повлек непонятно куда. И вот уже в бескрайней белой пустоте Сергей опустился с коня в подхватившие руки, и его уложили на снег.

— Ух и кровищи, матерь божья! — смахнул Жегаленок папаху с его головы, распутал на шее башлык. — Счастье ваше, чудок зацепило, — пришлепнул к затылку Сергея какую-то тряпку. — Ну, комиссар! И казака срубил в первом же бою, и свою кровь пролил… Пойдет у нас дело на лад, говорю! У, старый черт — кубыть, песок уж из него трусится, а ловок, падлюка! Тупяком секанул — зарубка вам будет на память, теперь уж не забудете: никак их нельзя за спиной оставлять, а ежли какой мимо проскочил целехонек, так шпоры коню что есть силы — тады уж по потылице вас не достанут, тоже и по спине.

Голова ощущалась непомерно огромной, все пухла, но как будто уже не от боли, а от не помещавшейся в ней невозможной, несбыточной яви всего этого дня… Поднявшись при помощи Мишки в седло, оглядывал с пригорка всю равнину. То ли шесть, то ли восемь казачьих полков табунами метались в смыкавшихся красных клещах, шли вразнос, врассыпную, сбивались в слепые гурты… Опустевшие лошади, волоча и мотая убитых своих седоков по снегам, с безумным ржанием шарахались, сшибались… Ударившие с трех сторон бригады Леденева закручивали буревую карусель — казалось, что равнину перед валом сверлит тысяченогий, гикающий смерч, в земле разверзлась исполинская воронка, в которой исчезает, перемалываясь, мятущееся безголовье казаков…

А в это время с севера, из-за курганов, текли серошинельные колонны подоспевших красных пехотинцев. Валили бороды, деревни, фабрики, заводы завьюженно-седых, назябшихся, надорванных, идущих завоевывать счастливые века, и батальоны их развертывались в цепи, чтоб, квадратными дырами ртов изрыгая «ур-р-аааа!», по трупам вырубленных казаков бежать к высотам, людским прибоем бить в крутую грудь «неприступного» вала, скрести его мерзлые склоны ногтями. Батареи же белых до последней минуты молчали, не могущие бить по своей атакующей, а теперь заклещенной, вырубаемой коннице, которая с такой самолюбивой глупостью пошла на Леденева из-за вала.

Еще не взятый штурмом в лоб, Персияновский вал был уже обречен: изрубив и погнав казаков, леденевцы хлестнули в огиб высоты и уже растекались за гребнем, в незримых тылах.

На севере, за развернувшимися к штурму красноармейскими цепями, все тяжелее, все плотней пульсировала канонада, и теперь уж по самому гребню высот вымахивали взапуски колючие столбы черно-белых разрывов.

Сергей с Жегаленком пустили коней и куцым наметом поехали к валу, перегоняя цепи красных пехотинцев, идущих не кланяясь, как на параде. Две первые пехотные волны уже осели черной сыпью на белом склоне высоты — должно быть, занимающие гребень пластуны, боясь окружения, схлынули с вала, бросая окопы, орудия, все…

Сергей увидел танки — тех самых слепых «троглодитов», «трухлявые пни», о которых кричал перед Горской. Леденевцы секли их, как сказочные змееборцы порожденных землею чудовищ, сигали с седел на высокие их скаты, плясали в полный рост на плоских башнях, клинками шуровали в люках, остервенело выковыривая из железных недр потроха экипажей.

Необозримое пространство степи горячечно бредило криками, стонами, призывным ржанием пытавшихся подняться лошадей. Теперь уже не два, а три господствующих цвета было в мире. Вся снежная равнина пропитана, испятнана, окроплена, исчервоточена, затоптана красным.

Кровь плавила снег, смерзалась, цвела на снегу какими-то павлиньими разводьями от черно-багрового до едва различимого розового, тянулась круговинами, проталинами, краснела в каждом гнездоватом следе конского копыта. Бесконечными стежками, россыпью, кучами — трупы. Лошадиные и человеческие. Красноармейские и белые. С разрубленными головами, с расклиненными наискось грудями. С оскаленными челюстями и полубеневшими глазами, то с оловянно-синими, то с гипсовыми лицами, в последнем изумленье запрокинутыми к небу. С замерзшим выражением растерянности и потерянности, доверчивой уступчивости тому необратимому, что с ними сделалось, — эти были противнее тех, на которых застыло, казалось, последнее усилие сопротивления, как будто выражавшаяся в лицах жалкая покорность принижала их смерть, как будто и жизнь их была пуста и зазря, раз они так покладисто с нею расстались. Живые, они были так податливы и пуле, и клинку, и страху, и злобе, что, даже мертвые, не верили в несговорчивость смерти.

Сергей ехал снежной дорогой, мясными рядами, грядами убитых коней, которых будут свежевать и рвать на части, варить в котлах и жарить на кострах оголодавшие бойцы 23-й стрелковой дивизии и бригады Фабрициуса… Дорога эта не кончалась. За высотами — мертвые, сплошь беляки, и над ними торжественно-медленное, будто уж погребальное шествие Горской бригады.

Сергей увидел Леденева: тот ехал равниной убитых, в пространстве своего творения, казалось, уже ни для чьих глаз не предназначенного совершенства — безрадостный и никому не нужный, как последний царь земли. Сергей не отрывался от него: тот двигался так, словно ему было назначено разделять мир, лежащий у него на пути, на то, чего быть не должно, и то, что годится для будущей жизни, но за спиной его пока что оставались лишь руины и того, и другого.

Он был один — и Северин, остерегаясь подступиться, ехал следом на расстоянии примерно двадцати саженей… Вдруг в уши шилом впился чей-то вскрик.

— Стой, погоди, — сказал он Жегаленку, сворачивая к неглубокой, узкой падине.

С полдюжины горцев владетельно высились над сбыченным гуртом полураздетых пленных казаков, толкали их конями, замахивались плетками, а кто-то невидимый продолжал кричать взрывами, с усталыми подхрипами зарезанной свиньи.

Спустившись, Северин увидел: какой-то горец, сев верхом, зажав ногами голову поваленного навзничь человека, что-то делает с ним, с головой… и с такой же обыденной простотой и естественностью, с какою режут каравай.

— Сто-о-ой!.. — закричал Сергей, пустив коня и весь колотясь от неверия. — Стой, сволочь! Не трожь!..

Как бы весь перейдя в свою жертву, силой какой-то заведенной в нем пружины боец продолжал отрывать надрезанный скальп, тяня за черный чуб и заливая кровью глаза казака… Не зная, что делать — убить? — Сергей обломился с коня и, запутавшись в полах шинели, упал на колени, подполз и вцепился в железные плечи, рванул…

— Халзанов! Халза-а-анов!.. — раздирающе крикнул под ножом человек… и боец, выгибаясь дугой и скребя снег ногами, как-то разом обмяк, надорвался во всех своих жилах, опустившись на Северина, — не очнувшись от дикого своего помрачения, нет, а как будто истратив завод до конца, что-то главное вырвав из жертвы…

— Ты што?! — спорхнув с коня, вцепился в горца Жегаленок. — На кого?! Комиссара не видишь?! А ну!.. — отодрал от Сергея бойца, отпихнул…

Северин, задыхаясь от мерзости, сел на снегу.

— Ты што это, сволочь?! Зверюга!.. — Он хотел притянуть к себе этот немигающий взгляд, заглянуть помраченному в душу, в нутро, отразиться вот в этих глазах, взгляд которых проходил сквозь него.

— Отвечай! — заорал Жегаленок. — Чего вытворяешь, резак? Тебе десяток беляков прибрать, а ты вон каку казнь учинил. Живого режешь, будто мясу на базаре. Да ты знаешь, чудак, чего у нас с такими делают, потому как комкор приказал? Знаешь, я тебя стукнуть хучь зараз могу за такую насмешку?

Горец медленно поднял на Сергея глаза — как впаял. Упорные в неизживаемой, изверившейся ненависти — боли.

— Не для потехи я.

— А зачем?! — как задушенный, хрипнул Сергей.

— Узнал я его, — чуть повел головою боец на пресмыкавшегося рядом казака, который собирался в ком, подтягивая ноги к животу и стиснув руками кроваво-скобленую голову.

— Кого узнал? Кто он?

— Слободских моих в землю живыми закапывал. В Большой Орловке, не слыхали? Рубанул он меня, думал — кончился. А я, вишь, оживел, вернулся за ним с того света. Семью мою убили, жену занасиловали, Алешке, сыну, голову свернули — совсем еще был воробей, — не дрогнул голос человека, как будто читавшего вслух про чужую судьбу, и Северин узнал его: то был один из добровольцев, прибившихся к обозу Болдырева под Лихой, — будто немой, неразговорчивый мужик, седой, как волк, и кряжистый, с грубовато-красивым лицом и широко посаженными карими глазами. Да-да, Монахов, он…

— Ну так и судить его! На то и есть Ревтрибунал! Да и убил бы! Зарубил! — закричал безголосо Сергей. — А так-то — зачем?.. Зачем — как они нас?!. — и тотчас осознал бессмысленность вопроса, нелепого в монаховских глазах.

— Мне их всех надо знать, — ответил Монахов неживо. — Кто командовал ими, кто детишков давить приказал. Кубыть, и другие из них по земле еще ходят, баб любят своих, матерей, на небо красуются, солнышку радуются, еще убивают — чужих-то детей. Вот и пришлось его пощекотать. Уж тут как хотите судите — с кишками всю правду бы вымотал.

— И что же, узнал? — спросил Жегаленок сочувственно.

— Так точно, — ответил Монахов, смотря сквозь Сергея. — Халзанов, сотник, — не слыхал? Он ими командовал. Да хорунжий Ведерников, — повторял как заклятие — самому не забыть.

Что-то щекотно клюнуло Сергея в темя: Халзанов, Халзанов… где ж ему попадалась вот эта фамилия? Да точно же, Халзанов — леденевский комиссар. Воззвания, статьи, стихи для народа. «И все каза́ки удалые погибнут здесь среди снегов, истлеют кости молодые без погребенья и гробов…» А тут другой Халзанов — враг. Однофамилец?

— Послушайте все! — поднялся он, надсаживая голос. — Таким палачам, карателям, выродкам пощады не будет. Один приговор будет — смерть! Но пленных вот так… Они хуже диких зверей, но вы-то бойцы Красной армии. И если ты, красный боец, свой человечий облик, душу потерял, тогда тебя же первого!.. Сам лично…

VIII

Сентябрь 1919-го, Камышин

В больших амбарах разоренной хлебной ссыпки теснилось свыше тысячи полуголодных, оборванных, завшивленных людей, в которых по лампасам на грязных шароварах можно было узнать казаков.

То были пленные, которые не так давно и с разной степенью усердия (кто поневоле, кто с остервенением) сражались против красных в составе Донской белой армии, в частях генералов Мамонтова, Голубинцева, Секретева, Быкадорова, Фицхелаурова, и каждый из них теперь ждал решения своей судьбы: расстрела ли, отправки ли на каторгу, а может, и помилования — в обмен на покаяние и клятву искупить свою вину в рядах той самой красной гвардии, против которой воевали. В последнее верили меньше всего — то есть одни почти не верили, другие же не допускали для себя перехода на сторону тех, кого ненавидели нерассуждающей ненавистью. Ждали худшего — смерти, или сразу, от пули, или в долгих мучениях, от непосильного труда, от голода, от той ничем не исцеляемой болезни, что зовется «безысходностью» или, проще, «неволей».

Да, они были крепки, жадны к жизни, как цепкая молодая трава. Почти никто из них не захотел покончить с мукой нескончаемого ожидания, никто не мог остановить в себе придавленное страхом и тоскою сердце, как это делают иные травоядные, попавшиеся в лапы хищников, и если кто и умирал, то делал это только поневоле — так же, как и рождаются люди на свет, не ведая и не гадая, что ждет их на этой земле. Умирали от тифа, от чахотки, от ран. Умирать от тоски было рано, но давящая эта тоска уж достигла той тяжести, когда одни темно и вяло начинают помышлять о смерти как освобождении, другие же, напротив, почти уже готовы поддаться на любое обещание пощады и свободы — ухватиться за самое дикое, подлое средство спасения, как утопающий в болоте хватается за вожжи, которыми его еще вчера пороли, а то и за приклад, которым размозжили голову его родному брату.

Офицеров средь них — в чине выше хорунжего — не было, зато чуть ли не половина была мобилизована в Донскую армию приказом войскового атамана и воевала против красных лишь под страхом трибунала. Хватало и тех, кого пихнуло к белым озлобление на большевистские станичные ревкомы, вершившие над казаками неправые суды и грабительские конфискации, отбирая весь хлеб и лишая всего нажитого.

Когда слышался грохот подъезжающей кухни, казаки оживали на своих лежаках из соломы, и вот в один из тех погожих сентябрьских дней, когда один блеск солнца в синеве внушает человеку и надежду, и физическую жажду жить, снаружи послышался не топот копыт, а рокот многосильного автомобильного мотора, и часовые закричали выходить и строиться.

Казаки разлились по широкой поляне, которая была обнесена колючей проволокой на наспех врытых в землю стояках. Из подкатившего автомобиля вышли двое комиссаров в коже, а вслед за ними — рослый, в накинутой шинели человек, чья выбритая голова издалека казалась голым черепом с нетленными глазами, и мертвой стынью опалило отпрянувшие лица казаков. По стиснутой плечом к плечу толпе, по ее позвоночным столбам пробежал электрический ток, поднял шепот и гул по рядам:

— Мать честная! Царица небесная! Братцы, гляньте! Ей-бо, Леденев! Из земли вышел, зверь! Не убили! Воскрес!..

— Мало нашего брата порезал!.. Из чего ж его Бог бережет?! Коли так, стал быть, верно Господь отступился от нас, казаков…

— Мели, балабон! Видал ты его?!

— Да как зараз тебя! Под Романовской-то! Привел Господь увидеть — смерть в глазах!.. Гляделки разуй, точно он!

— Не рубает он пленных. Офицерьев, так тех без разговоров! А простых отпущает! Хлебороб — так иди восвояси.

— Ну держи карман шире — сейчас он тебя и помилует!..

И замолкли все разом — подступил к ним в упор зверь из бездны, посмотрел ровным взглядом, заключающим всех в одно целое и в то же время зрящим в душу одному тебе, и никуда было не деться от этого взгляда: всяк пятился и упирался в самого себя, желающего жить.

— Здорово, казаки. Угадали меня? Ну так слухайте. Крепко бились мы с вами, столько крови меж нами легло — будто нету уж брода друг к дружке. Не осталось, должно быть, ни в красных, ни в белых такого, у которого бы никого из родни не убили. Как тут счет подвести нашим общим обидам? Не попадись вы в плен — так и дальше бы с нами секлись, разговоров бы не было. Однако же стоите вы перед мной, и, поди, все одно помирать никому неохота. Сразу не расстреляли вас — оттого и надежда где-то в самой середке хоронится: могет быть, простит мне Советская власть, что в белых я был. А ежли и вправду простит? Да только скажет вам: воюйте за меня? Рубите беляков, как прежде красных, и даже еще злее, всю кровь свою отдайте за меня. А не пойдете — так и помирайте: или к стенке поставят, или сами подохнете с арестантской тоски. И что же вы на это скажете? Не может быть такого, чтоб казак пошел на своих братьев-казаков? Лучше уж помереть, чем с такими врагами, как мы, заедино стоять? А за что помереть? Из-за чего вы с нами воевали? За свою, надо думать, хорошую жизнь? За землю, которую мы хотели у вас оттягать? А много ли средь вас таких, у кого той земли вдосталь было? Всем, что ли, при царе как у Христа за пазухой жилось? Разве нету средь вас бедняков-хлеборобов, какие всю жизню казак на быка, а бык на казака работали, одной рукой пахали, а другою слезы утирали? Так за что ж воевали вы с нами? За чью землицу? За чужую? За то, чтобы она и дальше помещиков кормила да ваших атаманов? А в Красной армии, что ж, мало казаков, таких же, как вы, горемычных? А есть среди вас и крепкие хозяева́, которые от своего труда зажиточные, а не на батрацком горбу. Так что же, Советская власть у таких отбирает всю землю? И вовсе со свету сживает? Нет, это вы равняться не хотели, от сытого рта кусок отрывать и отдавать его голодному, как, между прочим, Бог Христос велел, а богачи его за это и распяли. А вот явился бы он зараз к вам, сошел бы на землю да и провозгласил бы то же самое за трудовое человечество: «делитесь» — так и камнями бы побили, а? Не так? Ить он, Иисус, нынче с нами под красным знаменем идет, да только вы, слепые, этого не видите. Ну а ежели б взяли вы верх, сохранили б наделы свои и добро, дальше что? По старинке пошло бы? Батрак в хомуте, а богач погоняет? Вы сытые, а подле вас бедняк, такой же хлебороб, голодные слюни на ваше довольство пускает да злобой исходит на вас? Неужто опять он, бедняк, не взбунтуется — с такою-то злобой, какая ему сердце точит, кровя пьет? А не он, так сыны его, внуки? И снова пойдет брат на брата? И опять конец мира, опять реки крови? То-то вот и выходит, что пока не прикончим неравенство, не будет промежду людей ни ладу, ни вечного мира. Так, может, коней повернуть и бить вместе с нами помещиков и генералов? А то стоите вы перед мной, и никто уж не чает до мира дожить, да и до завтрашнего дня. А земля, за которую бились, пустая стоит, и бабы ваши хрип в работе гнут, а детишки уже и забыли, когда были сытыми. Ну вот и судите: воротиться вам к ним или тут помирать, как бездомным собакам. Я зараз зову вас в ряды Красной армии. К себе под начало. Идите за мной, и я дам вам волю.

— Что ж, стал быть, к силе прислониться, а веру продать? — сипло выкрикнул кто-то из толпы казаков, как только Леденев умолк. — Братов своих продать?

— А всю войну кого рубил? Не братьев? — ответил Леденев. — Я, брат, земляков своих, как волк зареза́л и знал, кого жизни лишаю, и ты то же самое. Такая война. Одна теперь правда осталась у каждого — идти за тем, кто жизнь тебе дает и волю. За генералами пошел — и где ты теперь? В загоне, как скот, смерти ждешь? А вот он я, перед тобой — живой и в твоей жизни вольный. А почему так вышло? Вояка из тебя никудышный? Или вас дураки ведут — генералы-то ваши? Ить нет. Деникин, однако ж, Москвой не тряхнул и теперь-то уже до нее вряд дойдет. А потому что, брат, не сила главное, а дело, за какое в бой идешь. Наша правда, как видишь, и мертвых из земли подымает. Меня-то вы уже похоронили. Вот и дальше — того будет верх, кто себя будет меньше жалеть. А вы себя жалеете. Что ж, вы насмерть стояли? Нет, драпали. И дальше побежите. Деникин ваш, Сидорин побегут, потому как воюют они за себя, за хорошую жизнь, какая у них при царе была. А мы — за счастливую долю для всех, за это нам и жизнь отдать не жалко. Кинут вас на убой генералы и сбегут на туретчину. Плевать им на родные ваши курени. Нет за ними ни правды, ни жизни. Либо за мной сейчас пойдете и тогда, может, будете живы, к земле своей вернетесь, либо уж пропадайте в чужой стороне, баб своих повдовите, детей своих покиньте на вечное сиротство. Один раз говорю: идите за мной и деритесь за них, за баб, за потомство. На размышление даю вам сутки, а кто уж и зараз согласен, два шага из строя.

Толпа зашевелилась с вязким гулом, заколыхалась, забурлила, как будто переваривая, перемалывая леденевские слова — обвалившись, как глыбы с подмытого берега в реку, они раздробили единую, неприступно молчащую массу и, продолжая перекатываться, начали расталкивать людей по сторонам.

Выходили из строя — поврозь и десятками, и вот перед незыблемо стоящим Леденевым остался лишь один, широкоплечий, с русым чубом и светло-синими глазами чуть навыкате, казак. Вокруг него рос островок, все мощней омываемый ручьями уходящих к Леденеву казаков.

— Ну а ты что стоишь? — спросил Леденев, остановив на нем все тот же взгляд.

— А мне-то куда? — отозвался казак, смотревший на него не с ужасом или надеждой, не с ненавистью или обожанием, а будто бы глазами обезумевшего или слабоумного, с какой-то уж юродской прямотой, когда непонятно: то ли облобызает сейчас, то ли, наоборот, оплюет. — Убьешь ить, не иначе.

— Зачем же? Иди. Авось и доберешься до Гремучего живой и невредимый.

— И до Багаевской? — исказилось лицо казака, выражая не то омерзение, не то жалость к тому, кто держал его жизнь, как примятый лопух под ногой.

— И до Багаевской.

— Ну а приду — чего ж, сестре поклон передавать?

— Так и сам приду — веришь?

— Да как не поверить, когда ты из мертвых воскрес? Ну а придешь — что ж, Дарью замуж позовешь?

— Там видно будет. Даст Бог, и Грипка возвернется к родным нашим местам, когда белых прогоним. Или что же, покончена жизнь?

— Да как же это? Ить каратель я. Сроду мне не простится такое. Неужели забыл? Как с Матвейкой-то, зятем моим, погуляли по нашим местам? Как подворье спалили… твое? Как жену?..

— Не ты это сделал — уж мне ли не знать?

— Не я, да которые с нами, — мучительно ощерился казак.

— Что, совесть убивает?

— Совесть не совесть, а будто бы хворый я зараз душой, навроде помраченный. Смотрю на тебя — и не верю. Уж такая охота берет — покаяться при всем честном народе. Показать все как есть. Или что, один Бог правду видит, да и то не скоро скажет? Никого уж в живых не осталось, кто Гришку Колычева помнит да зятя его, Матвейку Халзанова? Никто в лицо не угадает? А главное, ты — неужто забыл? Могет быть такое?

— А нынче уж вся наша жизнь и есть то самое, чего не может быть, — усмехнулся Леденев глазами. — Так что хочешь — живи, а хочешь — помирай. — И, повернувшись, двинулся к автомобилю.

— А я вот все помню, — сказал ему в спину казак, но Леденев его уже не слышал.

IX

Январь 1920-го, Хотунок — Новочеркасск

В обложной пустоте неживого, ослепшего неба, затянутого тучами, как одно исполинское око бельмом, вдруг проблеснуло, засияло взошедшее в зенит холодное, бесстрастно-торжествующее солнце. Посмотрело на снежную, перерытую взрывами, закопченно-кровавую землю, на тысячи убитых, рассыпанных по ней, и тысячи живых, все продолжающих друг друга убивать.

Стольный град Всевеликого Войска Донского стало видно уже без бинокля: вон он, за колеями железнодорожных путей, за бездымными трубами фабрик и серыми казармами рабочей слободы — простерся, вознес над собою самим пирамиды граненых, сквозных колоколен. Туда, в рабочие предместья, в нагие черные сады окраин укатывались схлынувшие с Персияновского вала пластуны, расчеты батарей и экипажи бронепоездов, кидая на валу и по дороге все: колючие сети, рогатки, запряжки, тяжелые гаубицы, умолкнувшие пулеметы и сами бронепоезда, стальными бронтозаврами издохшие на взорванных путях.

Туда, вслед за ними, безудержно катились эскадроны Партизанской, которая первой вломилась в тылы, еще не надсадилась в скачке, в рубке и почти не имела потерь. И вот уже забили вдоль Тузловки орудия двух корпусных дивизионов, кроя насыпь, сады облачками шрапнельных разрывов.

Сергей никак не мог себя нащупать, стать слышным самому себе. Сбылось то прекрасное, яростное, о чем он так долго мечтал, — лицом к лицу сойтись с врагом и выпустить душу, как будто и впрямь обретя какую-то новую сущность, в тот миг, когда шашка войдет в податливую мягкость человеческого тела, в нутро непримиримого врага, который примет твою правду только мертвым, который должен умереть как дерево в глухой, неприступной чащобе — упасть и открыть людям больше небесного света.

Сбылось со страшной силой, но не так, как виделось. Как только он крикнул «Да помогите же ему!..», вот этот Монахов молча вытащил шашку и вогнал ее в глотку своего недорезанного казака. Пригвоздил его голову к снежной земле, выбив зубы, и Сергей захлебнулся словами, ощущая, как лезвие разрезает язык. Из распятого рта хлынул алый пузырчатый ключ, в два ручья пал на землю, протянувшись по снегу усами… одна нога согнулась и выпрямилась в судороге, пропахивая в снежном крошеве глубокую, до земли борозду.

Сергей не мог сказать ни слова, наконец сделал шаг, взял Монахова за воротник и мучительно хрипнул:

— Ты-и-и… ты-и-и-и… арестован, Монахов… Оружие сдать.

— Воля ваша, — ответил вдовец-бессыновщина каменным голосом. — Ведите в трибунал, а лучше к Леденеву. Кубыть, он на меня посмотрит через нашу несчастную жизнь.

Сергей, забрав его с собой, поехал разыскивать штаб. Как судить этого человека, он не знал.

— И много ты их, брат, уже прибрал? Ну, своих палачей? — допрашивал Монахова сочувствующе-любопытный Жегаленок и, видя, что тот запаялся в себе, ковырнул: — А я ить слыхал про него, Халзанова-то этого.

— Видал его? Знаешь? — оживился Монахов, будто и не висел над ним суд трибунала.

— Да как сказать? Издали да в малолетстве… Кубыть, из багаевских он, сосед наш с Романом Семенычем. А брат его старший, Халзанов Мирон, у нас комиссаром — это ишо когда Роман Семеныч в родимом нашем хуторе Гремучем Советскую власть подымал. Это нынче нас, видишь, великие тыщи, а тогда только жменя была. С чего непобедимая дивизия-то наша началась? А с нас, гремучинцев да веселовцев. А зараз уж Первая Конная. Ты думаешь, кто я таков? А самый тот первый проходец и есть.

— Халзанов что, Халзанов…

— Ну так тебе и говорят. Уж он-то был всем комиссарам комиссар, другого и не надо, простите уж, товарищ военком. Всем взял: и с шашкой, и в стратегии, а уж какие речи сказывал — ажник сердце слезьми обливалось за нужду трудового народа, и босые, как есть, шли мы в бой… Ну так я и гутарю: он-то, Мирон Нестратыч, хучь и офицер, а наш насквозь, красный, а брат его, Матвей, совсем даже наоборот, до кадетов подался. Как революция взыграла, казаки-то на Маныче попервой ишо смирно сидели, воевать не хотели, сам знаешь. Одни офицера́ и выступали да самые что ни на есть от чужого труда богатеи. Вот и энтот Халзанов Матвей, комиссара-то нашего брат, самый первый пошел с атаманом Поповым. Багаевской дружиной заворачивал, по нашим хуторам гулял, расправы наводил. Он-то самый Романа Семеныча батю спалил, ну подворье-то их, Леденевых, в Гремучем у нас. Сам не видал, да слухом пользуюсь. Лихой он казак, Халзанов-то этот. А там, могет быть, и до вас, орловцев, дорвался. Что же, мы не слыхали, как землицей-то вас казаки наделяли?

— Должно быть, так, — сказал Монахов. — А признаешь его, если встретишь?

— Кубыть, и сходились в бою, и не раз, а вот чтобы признать… Так иной раз глядишь: и знакомое будто лицо, а вот кто по фамилии… Он, не он, не скажу.

— Да как же это? Вашего ведь юрта.

— Да ну и что, что нашего? Он за все время до войны у нас на хуторе и трех разов не гостевал, да я мальцом в ту пору был. Ты вот что, Монахов, ежли тебя теперича не шлепнут, потому как дурак ты, отыщи в нашем войске Григория Колычева. Он-то и есть того Халзанова шуряк. Тоже в белых был раньше, а теперь вместе с нами воюет, разведкой командует — помиловал его Роман Семеныч с потрохами, потому как опять-таки наш хуторной. А еще по причине одной, о какой тебе знать не положено. Вот его-то, Григория, и спроси про зятька — может, знает, чего: тот Халзанов, не тот.

— То есть как это помиловал? — встряхнулся Северин, хотя перед глазами тотчас встало начертание на огромном кумачном полотнище: «ОБМАНУТЫМ КАЗАКАМ — ЧЕСТНЫМ ТРУЖЕНИКАМ СОВЕТСКАЯ ВЛАСТЬ НЕ МСТИТ!»

— Советская власть то есть простила, — поправился Мишка. — У нас их, таких казаков… Бьют белую сволочь, как, скажи, вместе с нами всю жизню за народ воевали, и всех Роман Семеныч в нашу веру обратил. Из плена достал, глаза им открыл… Куда ж его девать-то, товарищ комиссар? — кивнул на Монахова. — Глядите, наши город забирают — вовсе не до него.

— Не бойтесь, не сбегу, — сказал Монахов. — Как у меня была одна дорога, так и есть.

Чугунные цилиндры паровозов, проклепанные башни «Ильи Муромца» с черно зияющими прорезями пулеметных бойниц, затиснутые в серую броню площадки, нескончаемые вереницы товарных вагонов, застывших на путях и опрокинутых, как детские кубики, обрушенные пирамиды ящиков, тюков, орудия с разбитыми боевыми осями и укатившимся под откос колесами, заглохшие грузовики, глазастые «паккарды», «форды», похожие на сломанные и разбросанные всюду игрушки барчуков. Пророками Судного дня танцующие над пакгаузами оранжево-черные чудища, рукастые циклопы, полотнища, валы мазутного дыма и пламени. Патронные двуколки, санитарные линейки с поленницами раненых и трупов, чьи приоткрытые оскаленные рты застыли в немом крике, обращенном к череде лениво проезжавших мимо леденевцев.

В захлестнутом без боя хуторе, где, словно в пожаре, трещали и лопались ставни, ворота, гремели в колодезных недрах цепные бадьи, Сергей нашел штаб. Бойцы штабного эскадрона окружили массивное краснокирпичное здание с невысокой квадратной трубой. Северин протолкался под крышу и не увидел никого, и не услышал ничего, и даже как бы не почувствовал тепла натопленного цеха: в раздувшиеся ноздри, прямо в мозг ударил запах хлеба — поджаренной житной муки, горелого постного масла и всхожего теста.

Штабные, краскомы, бойцы сидели на каменно твердых чувалах с мукой и рвали пальцами огромные, как мельничные жернова, коричнево-смуглые круглые хлебины. Запихивали кляпами, глотали со слезами, раздумчиво, сосредоточенно жевали, как будто силясь вспомнить самое простое — невыразимый вкус горячего, из печи вынутого хлеба. Воистину были глухи и немы, в глазах — отрешение ото всего. Челищев, Мерфельд, Носов забрали по краюхе, и даже Леденев, сидевший за прилавком, как хозяин, отщипывал теплую мякоть от начатого каравая и ел.

— Одной бригадой заберу, — говорил ему с вызовом стройный, сухощавый краском в аловерхой кубанке и синей черкеске с серебряными газырями.

— Делай, — сказал Леденев, размеренно жуя и глядя сквозь него.

— Нет связи ни с Буденным, ни со штабом Восьмой, — сказал осторожный Челищев. — Не зная положенья под Ростовом…

— Ну какое теперь может быть положение у их превосходительств, — ответил Леденев. — Забрали мы их нынче в копытные щипцы на выступе у Генеральского моста. Мамантову и Топоркову от Буденного оторваться и рысью на Аксайскую во избежание мешка и леденевских орд на правом фланге и в тылу, — как будто читал шифрограмму из ставки белого главнокомандования. — Иди, Гамза, за славой. Теперь ее, пожалуй, и баран добудет.

«Так вот он какой, Гамза», — вгляделся Северин в лобастое, с горбатым носом и квадратной челюстью лицо, в посаженные близко к носу острые глаза под навесом стекающих книзу бровей.

Леденевский завистник исподлобья ударил комкора ножевым взблеском взгляда, повернулся на месте и вышел, торопясь доказать, что он — сила.

— Садись, комиссар, бери завоеванное, — позвал Сергея Леденев, ни выражая взглядом ничего. — Расскажи, чего видел.

— Много разного видел, в том числе и паскудное. Но сейчас, полагаю, не время об этом.

— А ты как петух — сразу бьешь по зерну. Вплынь по крови идем — где уж тут протрезветь? Ведь красота, а, комиссар? Или ты ее, может, иначе себе представлял, а теперь подвергаешь сомнению? Так и есть: вскачь идешь — красота, а привстанешь — паскудство. Без нее, может, а? Уж тогда и паскудства не будет — от такой красоты. Да только и самой ее не будет. Молодые любят воевать. К чему мальчонка тянется больше всего на свете? И уж такой он в измальстве слухменый да желанный, а все одно на палку сядет и поскачет верхом: «Шашки вон! Пики к бою! Шпоры в бок коню, ура!» В войну уже играет. Работа — это разве доблесть? А игра… Еще и не родился, а в самом материнском пузе знает, на что веселее всего в орлянку играть.

«Он как-то по-своему прав, да и не по-своему, а…» — подумал Сергей, почуяв в собственной крови необсуждаемую тягу, как будто бы наказ самой природы, данный человеку много раньше, чем сам он, Сергей, появился на свет, идущий откуда-то из-под земли, сквозь пласты мезозоя, юры, застывшей магмы, вулканического пепла — как шум, спрессованный из хруста разгрызаемых костей, урчанья хищников и визга жертв, как ветер, господствующий на пустынных пространствах Гондваны в те эры, когда еще не было слов и каждое живое существо могло жить лишь ценой уничтожения другого.

Рука же его в это время сама потянулась к пододвинутому караваю, рот сам собой наполнился слюной, и ни с чем не сравнимый вкус теплого хлеба, одуряюще острый его аромат подчинил себе все северинские чувства, и ненужно уже удивляли вопросы, потому что вот эта краюха, ее вкус, ее запах и были ответом на все.

Все вокруг него жило на честности неумолимых первородных причин: и этот вот таинственно безрадостный, всесильный человек, и все вокруг него штабные и бойцы, и рыжие их кони, и Мишка Жегаленок, и даже Николай Монахов, убивший безоружного за сына и жену.

Минут через десять он вышел вслед за Леденевым из пекарни и, поднявшись в седло, шагом двинулся вместе со штабом к последнему увалу перед городом. Ничего любопытного в происходящем для комкора уж не было.

— Комбригу-один продвигаться к Вокзальному спуску, закрепиться на южной окраине и рвать мосты через Аксай и Институтский… — диктовал на ходу Леденев.

В три часа пополудни Партизанская вхлынула в Новочеркасск. А перед сумерками в город вступил и полевой штаб корпуса. Несметные копыта гулко цокотали по мерзлым мостовым — казалось, клекочущий горный ручей ворочает, толкает, несет вниз по обрыву множество камней, глуша этим шорохом, цокотом далекие взрывы стрельбы.

Шинельные трупы зарубленных бросались в глаза уж не больше, чем тени фонарных столбов, афишные тумбы, деревья, побросанные чемоданы с распяленными пастями и вылезшими языками перевитого тряпья.

По четверо в ряд леденевцы текли по Ермаковскому проспекту, наполненному треском разлетавшегося дерева и звоном осыпавшегося с верхних этажей стекла. Над вымощенной площадью, над головами кружила шелестящая бумажная пурга: газетные листки, воззвания, приказы слетались на землю, как птицы на корм, цеплялись за ветки деревьев и копья оград, обклеивали мостовую объявлениями, которые трепал разбойный ветер.

Сергею кинулись в глаза знакомый портрет на обложке и крупные буквы «Донская волна». Угрюмо-неприступное лицо гранитного служаки — генерала Расстегаева, «вождя казаков станицы Суворовской», застывшего с заложенными за спину руками, как будто отдавая и себя, и всех своих восставших казаков на гибель за Россию, которой уж нет и не будет.

Подъехав, Сергей снял журнал с чугунной решетки. Такой же точно номер был в деле Леденева, которое он изучал в ЧК. Журнал воспевал военную доблесть и гений белогвардейских генералов и казачьих офицеров, пестрел их фотографиями в парадных кителях, был наполнен крикливыми сводками красноармейских потерь, беллетризованными репортажами и стихами самих офицеров, каких-то жертвенно-восторженных студентов, юнкеров, гимназисток, курсисток. «Миром, дружными усилиями мы поможем грядущему Гомеру написать “Войну и мир” на Дону…» Но была в этом номере и большая статья о враге — Леденеве. «Далеко не заурядная личность, один из немногих самородных талантов, вышедших из среды простого народа, но, к глубокому сожалению, приложивших свои силы не к созиданию народного величия, а к его разрушению». Написал это будто бы белый шпион, перебежчик Носович, проникший в штаб Южфронта в 18-м году.

Зачем-то сунул номер под шинель, будто надеялся прочесть о Леденеве что-то новое и важное, будто эта статья была еще не расшифрованным посланием и предстояло отыскать к ней ключ.

Под несметью строчащих копыт поломоечной тряпкою лип к мостовой, напитывался талой грязью сброшенный на землю сине-желто-красный флаг. Лишь один войсковой кафедральный собор, берегущий казацкую славу, оставался незыблем, но и он уж казался пустым, продувным — сквозь него шел стрекочущий, звончатый ток равнодушно-усталых, победительных красных полков, и бронзовый Ермак протягивал корону Леденеву.

Под гулкими сводами храма стучали каблуки окованных сапог, гремела низвергаемая утварь и, как на колке дров, стреляло дерево — бойцы опрокидывали аналои, крушили ковчеги с мощами страстотерпцев и праведников, тащили золоченые потиры, дароносицы, лампады, раздирали парчовые ризы, ломились в царские врата и тайну тайн. «Ну а как, если поп здесь столетиями одурачивал темный народ, торговал божьим страхом и брал отпевальные взятки? — сказал себе Сергей и поглядел на Леденева, как будто бы сверяя свои мысли по нему. — Смирению учили: терпите, покоряйтесь — все от Бога: нужда, угнетение, смерть. Ну вот и получите — устал народ терпеть». Но все равно подкатывало к горлу: ломали красоту — народом, между прочим, и построенную.

— Эй, кто тут? — позвал Леденев, и тотчас подались к нему, угнувшись, вестовые. — Торговцев вот этих из храма изгнать — пущай старик на небесах порадуется. Полковым комиссарам довести до людей: за барахлом не бегать. Эскадронным и взводным — расстрел.

«Вот тебе и город на разграбление», — изумился Сергей.

— Ну а ты что стоишь, комиссар? — посмотрел на него Леденев. — Красоту ведь поганят, не так? Ставь порядок. Сделай так, чтоб все видели: Бога нет, а ты есть.

Сергей поворотился к паперти и, спешившись, толкнулся на крыльцо, под высокие своды притвора, в метания монгольских воинов, огней, кидающих рыжие отблески на темные лики святых. В лицо ему дохнуло стынью векового камня, душистым тленом, ладаном, известкой, угарным чадом множества погашенных свечей. Ругаясь в бога мать, святителей, крестителей, штабные эскадронцы плетями и прикладами изгоняли грабителей из алтаря — те бросали тяжелые комья парчи и в лепешки топтали высокие толстые свечи.

— А ну кончай грабиловку, в кровь Иисуса! — надсаживался Жегаленок, вознося сиплый рев к серафимам, в подкупольную высь, до каменного неба, направо и налево благословляя плетью грешников. — Бога нет, а комкор не помилует!..

Все делалось само — Сергей был не нужен. Толкнулся назад, на свободу, вскочил в седло и, выспросив у ближних, куда повернул Леденев, поехал к атаманскому дворцу на Платовском проспекте.

Угрюмо-первобытно озаренный желтыми кострами двухэтажный дворец содрогался, гудел, сквозил проточной жизнью полевого штаба.

Чугунно-кружевная лестница, парадные портреты государей, войсковых атаманов, великих князей, огромные, в рост, зеркала. Связисты бешено вращали рукояти телефонов, тянули провода, возились с телеграфными машинами, распутывали ленты деникинских приказов.

— А ну подставляй посуду, ребята! — неслось из соседних комнат. — Раньше атаманы пили, а зараз и нам довелось. Ладан с медом, святое причастие! — трещало разбиваемое дерево, гремели и бились бутылки, хлестало в котелки и растекалось языками по паркету похожее на кровь рубиновое драгоценное вино, росли у людей и бутылок кипучие пенные бороды.

— К погребам пулеметы, — услышал голос Леденева Северин. — Вина до утра не давать. Начсанкору час времени, чтоб не осталось ни одной подводы на дворе.

Сергея давила усталость, кружилась голова, подташнивало, и каждый сустав как свинцом был налит, но все вокруг делали дело, и он с исчезающе слабым стыдом самозванства подписал два приказа по корпусу и приказал себе заняться ранеными.

Поджидавший его у крыльца беспризорный Монахов молчаливо пошел за ним следом. Жегаленок и вовсе давно стал Сергеевой тенью, разве что чересчур разговорчивой:

— Да вы и сам, товарищ комиссар, такой же раненый. Вам бы зараз прилечь отдохнуть да поснедать чего. Буржуйские-то бабы аккурат к Рождеству наготовили всякого — вот бы и разговелись. На пустой-то живот и дите, поди, не убаюкаешь, а не то что победу ковать…

С Хотунка, с Персияновских страшных высот прибывали ползучие транспорты раненых; визг и ржанье хрипящих в надсаде упряжных лошадей, скрип и скрежет обмерзлых колес, треск оглобель, тягучие стоны и женские крики сливались в какой-то вселенский вой-плач. Ранения были ужасны: разрубленные головы в заржавелых от крови бинтах, багрово стесанные лица, щеки, уши, култышки отхваченных рук, урубленные пальцы, обмотанные грязными тряпицами.

Лежащие вповалку на линейках, иные уже отдавались толчкам мостовой как дрова, безгласные, с замерзшими оскалами, с плаксиво приоткрытыми, нешевелящимися ртами. Другие, полусидя, смотрели, как из мягких, бородатых, покрытых сукнами и шерстью казематов, раскаленных гробов. Над ними вились, копошились, безжизненно горбились сестры, держали забинтованные головы у себя на груди и коленях, настолько обессилев сами, словно только что выдавили из себя эту взрослую, ни живую, ни мертвую тяжесть.

Сергей впервые их увидел — женщин корпуса, тех самых, о которых говорил минувшей ночью Леденев, — и совершенно уж не удивился. Они спускали раненых с повозок, доволакивали до крыльца, подымали по лестницам и едва не обваливались вместе с ними на койку и на пол, передавали помогающим бойцам и брели, как слепые, со стекшими по швам, как будто потрошеными руками.

Сергей принял раненого и вместе с Жегаленком повел того к крыльцу. На обратном пути Мишка сзади облапил сестру:

— Позорюем, што ль, любушка?

— Ы-ых ты! — Сестра издала лишь протяжный измученный вздох, какой, должно быть, исторгает человек, перед тем как опять погрузиться под воду.

— А ну отпусти, твою мать! — взбесился Северин. — Не видишь — падает, а ты!.. Собаки и то знают время… Эх вы! — сказал для всех. — Вам ноги ей мыть.

Сестра, налитая, окатистая, с обветренным круглым лицом, о красоте которого нельзя было судить, взглянула на него тоскующе-недоуменными глазами мучимой коровы.

— Стреляла б таких, — сказала Сергею, освобождаясь от прихвата Жегаленка. — Да чем стрелять? …? Да и того нет.

Сергей заволновался, ощущая на себе давление измученных, но все же любопытствующих взглядов, обвел глазами лица ближних и натолкнулся на одно — из-под пухового платка, по-бабьи обмотанного вокруг головы, взглянули на него отяжеленные печалью и полные живой воды прозрачно-серые глаза. В них таилось неведомо что: не то всепонимающая нежность, будто одна она и знает, как болит у тебя, не то, напротив, отрешенность ото всего происходящего вокруг, оцепенелая покорность, когда жизнь есть, а что ей с собой делать, она уже не знает и не хочет понимать.

Сергей запнулся, приковался было, но тут в серой смази людей, в стенающей толпе, в проулке, за воротами увидел вдруг другое, знакомое лицо и обмер: Аболин!

Не веря в то, чего быть не могло, Сергей толкнулся в улицу, распихивая встречных, — призрак Аболина тотчас канул в толпе и зачудился в каждом, понапрасну хватаемом за руку. Никого, даже близко… И ее, милосердную девушку, Северин потерял.

Обозлясь на себя и почувствовав подступающую дурноту, он присел у ограды, привалился к решетке. Померещилось? Спутал? Но такое лицо разве с чьим-нибудь спутаешь?

— Мишка, слышь? А что с тем офицером?

— С каким это?

— А какой на комкора вчера… я привел.

— А где ж ему быть? Под замком, — ответил Жегаленок удивленно. — Особый отдел, должно, занимается. А может, уже и прибрали.

— То есть как это прибрали?

— А чего рассусоливать? Это вона Монахов у нас через свое семейное несчастье по целому часу врага потрошит, а так-то чего?

— Но особенный враг ведь, особенный.

— Тю! Вы что же думаете, первый он такой, кто до Роман Семеныча с занозой добирается? Ить двести тыщ золотом Деникин отваливает за нашего любушку, живого или мертвого. Ну вот и пытают, паскудники, счастья по-всякому. Рубаки самые что ни на есть из казаков до него дорывались, да кто супротив Леденева на шашках устоит? Да на нем, ежли хочете знать, ни единой царапины нет — ни один своей шашкой до тела его не достал, — уже неистово расхваливал комкора Мишка. — Ну вот и подбираются по-всякому. То из винта ссадить, подлюги, норовят — стрелки такие есть, что за версту без промаха нанижут, — то, вон как энтот офицер, ужалить норовят, тоже как и змея, с одного, стал быть, шагу дистанции. Оно страшней всего — такая подлость аль измена. Мы ить и с пищи пробу кажный день сымаем, потом только ему, Роман Семенычу, даем.

— Так и заняться этим офицером со всей строгостью.

— На ремни, что ли, резать? — усмехнулся Жегаленок, покосившись на Монахова. — Так ить ничем хужее смерти не накажешь. Как его ни пытай, а все одно успокоенье выйдет. Из чего ж лютовать?

— Ладно, поехали, — поднялся Сергей и стал отвязывать Степана от решетки.

Да кого же он только что видел? А может, вы больны, товарищ Северин? Увидели столько всего в один день, вот вам и начало являться невозможное?

— А Особый отдел сейчас где?

— Да, кубыть, где-то тянется, — откликнулся Мишка, подавляя зевок. — Могет быть, под Грушевской, а то и вовсе под Лихой. Чижелая служба у них. Со стульев по неделям не слезают, как и мы с коней. Всё измену вынюхивают: а ну иди сюда падлюка-самогонка да следом лезь предатель — кислый огурец. Вся и работа у сердечных, что нам, негодяям, грабиловку шить, прихвати я, положим, у какой-нибудь бабы хучь с меру ячменя.

— Ты вот что, Мишка, увидишь особиста — укажи мне.

А девушка эта, сестра милосердия, — тоже, что ль, померещилась? А может, местная, при госпитале тут была? Ведь полезут, как Мишка к той, свойской, — нельзя допустить.

— Послушай, сестра на дворе там была…

— Зойка, что ль?

— Я не про ту, к которой ты пристал.

— Так я и говорю вам — Зойка. Чего ж, не понимаю, про какую вы? — ухмыльнулся Жегаленок. — На ту-то вы и не посмотрите, а энта барышня, совсем наоборот, из ваших, городских. Ее, породу, сразу ить видать. На ней и вшей-то зараз, может, как на кошке блох, а все одно: коль я при ней сыму портянки, ее аж всю наперекос возьмет, до того ей мужицкая грубость противна… Да вы не сомневайтесь, товарищ комиссар. Честная девка, — заговорщицки склонился Мишка к Северину. — Да и комкорова она.

— Чего? — рухнул сердцем Сергей.

— Да хожалка его, а теперь вроде как, получается, крестница. В Саратове за ним ходила по ранению, из соски, как дите, выкармливала, когда совсем плохой он был. Так что ежли ее хучь грубым словом тронет кто — Роман Семеныч выхолостит зараз. У нас и вовсе с этим строго. Ежели так, по доброй воле, так отчего бы и не сделаться: и ей, бабе, радость, и тебе то же самое. А чтобы дуриком какую тронуть — боже упаси.

— Так что ж, она в Саратове жила?

— Ну да, там до нас и прибилась — уж какая толкнула нужда, не допрашивал, да ясное дело, что не от сытого житья. Видать, на всем свете одна-одинешенька.

Атаманский дворец, озаренный кострами, не спал. Трещали в огне ножки кресел, багетные рамы картин.

— Вон он, — поймал Сергея Мишка за рукав, кивая с хоров вниз — на подымавшегося по широкой лестнице человека в зеленой бекеше. — Начальник нашенский Особого отдела, Сажин.

Сергей встал на пути широкоплечего, приземистого особиста — и снизу вверх в глаза ему уперся гадающий взгляд темно-карих, сощуренных в щелочки глаз. Лицо округлой лепки, ничем не примечательное, показалось Сергею чересчур уж простым.

— Слыхал уже о вас, товарищ Северин. — Глаза не выразили ни сомнения, ни жалостно-брезгливого недоумения: «нашли кого прислать», а лишь одно желание — как можно скорее закрыться совсем, уснуть где угодно.

— Вам в Грушевской передали офицера, — сказал Северин, отведя особиста к дивану в углу.

— Какого еще? — так искренне не понял Сажин, что Сергея озноб прохватил.

— Лазутчика белого. Минувшей ночью в штабе взяли. Комкора пытался…

— Вот так так. — Прищуренные изнуренные глаза на миг превратились в крючки. — Знать не знаю и слыхом не слыхивал. При вас, выходит, было дело?

— При мне. Я его и привел. К обозу пристал под Лихой, подпольщиком назвался, из Ростова… А!.. Долго рассказывать. В общем, взяли его — под замок, а утром уж все, наступление… — Сергей как на притолоку налетел, и в мозгу его вспыхнула лампа: Леденев приказал — Извекова не бить и никого к нему не допускать!

— Ну что ж, — сказал Сажин. — Должно быть, лежит где-нибудь в буераке.

— Но Леденев сказал: не трогать.

— А это он при вас, при свежем человеке постеснялся, так сказать. А что там дальше, кто же его знает. Вы его янычаров видали? Понимают его, как собаки. Должно, в тот же час и прибрали.

Сергей из какой-то ему самому непонятной опаски, не рассуждая, умолчал о главном: что Леденев признал в Аболине, верней Извекове, старинного товарища по плену — и выходит, на выгрузке раненых он, Северин, наверное, и впрямь увидел настоящего, живого беляка.

— Забудьте, Сергей Серафимович, — вздохнул покорно Сажин и вдруг, поозиравшись, перешел на шепот: — Во-первых, сами, я так понял, дали маху с лазутчиком этим. Да я не в укор — любой бы мог на вашем месте обмишулиться: поди его, шпиона, угадай. А главное, совет вам: вы насчет офицерика этого к Леденеву не лезьте — как, мол, так, куда дел, почему без меня?

— То есть как это не лезть? — притворился Сергей возмущенным.

— А вот так. Где есть Леденев, там нет другой власти. Один он у нас карает и милует. По собственному усмотрению.

— А вы для чего? Шигонин-начпокор?

— А что мы? Рядовые труженики. А он знаменитый герой — сам Ленин отмечает и личные приветы ему шлет. И ведь есть за что, а? Вон город какой забрал одним корпусом. Вот и попробуй вякни что. Привык он к полной власти, даже, можно сказать, охмелел, а в центре этого не могут знать, одни только его победы видят, а его самого за победами — нет. Сообщаем, конечно, что он и с пленными, и со своими вовсю самоуправничает. Да только ведь факты нужны. А из фактов у нас — только трупы. А от чего он получился, этот труп, попробуй докажи — от вражеской ли пули или от своей, — казалось, жаловался Сажин, как сутки назад начальник снабжения Болдырев. — Ведь фронт, смерть кругом. Хоть этого взять офицера — а был ли он? Дойдет, предположим, до спроса — так все наши штабные в один голос: не видели такого. А если и видели — пропал в суете наступления. Убит случайной пулей. Чего ж его искать, когда мы и своих-то хоронить не успеваем? Свои у нас, товарищ Северин, свои пропадают. И находим изрубленными. Не то и впрямь какой разъезд казачий наскочил, не то совсем наоборот — подумать даже страшно. Ну вот и суди, чего тебе ближе — партийная совесть или своя физическая жизнь. Нет, я не обвиняю, потому как факт не установлен. Первый же буду рад, коль не прав окажусь в подозрениях, но все-таки уж больно подозрительно выходит — подавление всякого голоса против него.

«Пугает, — подумал Сергей. — А зачем? Чтоб я от страха делал что? Молчал и был при Леденеве вроде мебели? Промокашкой на каждом приказе? Или, может, к себе притянуть меня хочет? В свой лагерь? Чтоб доносы писал вместе с ними?.. Сажин, Сажин… От Сажина доносов будто не было».

— Я понял вас, Федор Антипыч. Человек я у вас новый — ну вот и осмотрюсь пока, товарищей послушаю.

— Без надежных товарищей в нашем деле нельзя. И без старших товарищей — в центре, — вгляделся в него Сажин серьезно-уважительно.

«А не смекнул ли он, что двинули меня как раз из центра? — подумал Сергей. — С инспекцией прислали, соглядатаем — и хорошо б ему сойтись со мной на всякий случай покороче».

На этом разговор их кончился. По дворцовым гостиным, кабинетам, столовым вповалку спал, толкался, копошился, кричал в телефонные трубки штабной шинельно-гимнастерочный народ. Паркеты в липких лужах и потеках красного вина, повсюду раскатившиеся опорожненные бутылки, на ломберных столах — обглоданные кости, объедки, кожура вперемешку с чадящими, причудливо оплывшими свечами.

Сергей нашел Челищева — сидящего над картой, почесывая за ухом химическим карандашом.

— Ну что, Андрей Максимыч, положение проясняется?

— Да что вы? Со штармом удалось связаться, а с Буденным — нет. Незнаемо, что под Ростовом — гадай. А впрочем, полагаю, комкор наш прав всецело: уведет свою конницу Сидорин за Дон, и тут-то мы, в Новочеркасске, встали накрепко. А вы отдохнули бы, Сергей Серафимыч.

Сергей сел на диван, спустил наплечные ремни и стал расстегивать шинель. Аболина уж не достанешь — где бы ни был. Разве только еще раз нос к носу столкнешься. Был бы тут Леденев — прямо в лоб и спросил бы: как прикажете вас понимать?.. И почему же Леденев так запросто признал свою с ним связь? Ну а кого ему — тебя, что ли, — бояться?

На колени упала «Донская волна». Сергей машинально раскрыл знакомый журнал, перелистнул с полдюжины страниц с парадными фото каких-то казачьих полковников и подхорунжих, нашел статью о Леденеве и, будто впрямь надеясь отыскать в ней что-то новое, вцепился глазами в ряды типографского шрифта:

«Без сомнения надо признать за правило, что только тот умеет повелевать, кто сам умел повиноваться. А это в старой службе Леденева было. Были у него, очевидно, настойчивость и характер, а кроме того было и вахмистрское знание лошади… Но как к человеку своей среды, красноармейцы, весьма требовательные в манерах обращаться с ними к своему начальству из бывших офицеров, совершенно легко и безобидно для своего самолюбия сносили грубости и зуботычины от Леденева…»

«А ведь и вправду, — подумал Сергей, — всего-то три года назад он был одним из тысяч грубых вахмистров, почитал командиров, чины, слепо повиновался, зависел, терпел, нес в себе вековой, вбитый с юности страх ослушания, шомполов, розог, виселицы и, вечно унижаясь перед высшими, испытывал потребность унижать. Делал все, чтобы выбиться на войне в офицеры, только это одно им владело. И вот, получается, вышел — революция вывела, наделила такой силой власти, о которой не мог и помыслить. Быть может, прав Извеков-Аболин — лишь затем и пошел в революцию, чтоб она его сделала аристократом, не машиной уже, а хозяином, богом войны. И одна только власть и потребность еще большей власти у него в голове, и будет резать всех, кто станет поперек его пути в Наполеоны. Но тогда он явление страшное, и его надо остановить. Нет, стой, подожди — ведь ты его видел сегодня: ему уже будто и радости нет во всей его силе и власти. А из чего ж ты заключаешь, что радости нет? Из того, что он непроницаем и глаза у него никогда не смеются, как сказал тот мальчонка на станции? Он говорит: война была и будет всегда, род человеческий приговорен к ней от начала мира, — и будто бы не возражает против этого и любит красоту войны, только ради нее, может быть, и воюет, хотя мы должны воевать за то, чтобы не было войн на земле… Нет, ты его не знаешь. Понять его с чьих-то чужих, хоть восхищенных, хоть враждебных слов нельзя. И вообще извне — нельзя. Пусть он сам говорит».

X

1910-й, хутор Гремучий Багаевского юрта, Область Войска Донского

Жить и жить бы в бескрайней заповедной степи, где даже гнездоватый конский след не виден, пожранный травой. Кружить по балкам племенные косяки, вдыхать полынно-горький ветер, ходить за конями, объезживать неуков, к которым еще вовсе никто не прикасался из людей, — вплетется в гриву нитка летучей паутины, так он уже тревожно всхрапывает, начинает гонять кровь и мускулы под атласистой кожей, — пластаться на выжженной суховеем земле, смотреть на одно только неизмеримо высокое небо, безжалостно чистое, с белой дырой всевышнего солнца, искать прогалы черноты на ночном небосводе, блуждать зачарованным взглядом по уходящим в гору звездным шляхам, ловить след падучей звезды, похожий на белый рубец от кнута, какой вгорячах выбиваешь на крупе вороной кобылицы. И людей бы не знать.

Все мысли, все чувства Романа как будто умалялись до растительного самоощущения, и понимал он про себя не больше, чем однолетняя трава. Вся злоба, все обиды, сама неизбежность сравнения своей доли с чужой всецело растворялись в подавляющем, молчаливом величии степи, в металлическом звоне кузнечиков, порабощающем слух, — оставались на хуторе, в задернутой струистым маревом дали.

Там бьется он со всем казачьим миром — на игрищах, на Масленицу в стенках, на мельнице в очереди у весов. С хрястом, кхыканьем, с воем — в переносье, в кадык, в селезенку, в печенку, в бога мать, всех святителей… Сколько помнит себя, подступались к нему казачата: «Мужик, на чьей земле живешь? А вода чья в колодезе, какую ты пьешь кажный день? А в Маныче? В Дону? Вся наша, как есть. А ты кто такой? Мужик, гольтепа. Чига голопузая». А коноводил Гришка Колычев, хуторского атамана младший сын. Смотрел отцовскими глазами, продавливая душу в пятки, и по-отцовски, с расстановкой выговаривал: «Земли тебе надоть, мужик? — Зачерпывал пыли с дороги, протягивал: — На! Жри, тебе говорят. Ух и сладкая. Конфетка медовая. — Знал, подлюка, что отроду Ромка тех конфет не едал, грудку грязного сахара разве только на Пасху и видел. — А ну, держи его!»

Извиваясь ужом, выдирался из рук навалившихся на него казачат, воротил что есть мочи лицо, зубы стискивал, как кобелек, но его, повязав по рукам и ногам, прижимали к земле, набивали рот пылью — до кашля, до удушья, до слез: «Кушай, кушай, ешь вволю!» Унижение, гнев на бессилие — вот что душило, неразрывно связавшись с непередаваемым запахом смертного тлена, с горьким вкусом казачьей земли, с ее дерущим глотку натиском, как будто та, не принимая чужака, не только ложилась на кожу едва ощутимым налетом, но и лезла в глаза, в ноздри, в глотку, торопясь завладеть Леденевым до срока.

«Заткнуть всем пасти, задавить, разодрать Гришку, как лягушонка, чтоб от страха под лавки кидались, как завидят меня», — клокотало в его голове… А отец все вбивал в эту голову: «На твоем месте — казачатам в пояс кланяться. По милости их дедов тут живем. Как не принял бы сход хуторской, не дозволил нам строиться, так и сгинули бы всем семейством в степу. А тут хату имеем свою, какую ни на есть, коровенку, курей, меринка вон ввели. А грамоте тебя опять же учит кто? А выставят завтра со школы? Нам с тобой надо в землю вцепиться, как в падлу кобель, чтоб нашей она стала — хучь пара десятин, зато свои. По копейке откладывать. Казаков-стариков почитать — как завидишь их, шапку ломить. А ты на их детей волчонком смотришь».

Еще не было Ромки на свете и отца еще не было, а донская земля неослабно влекла к себе тысячи мыкавших горе и нужду мужиков. Далеко во все стороны света шел слух о ее баснословной, неиссякаемой родящей силе. И текли нескончаемыми ручейками разнородные переселенцы — русаки из центральных губерний, украинцы с Полтавщины, с Харьковщины… Холостые, семейства с детьми. Голытьба с изможденными лицами и усохшими в былку ногами, мужики при достатке, с набитой мошной, упорные в работе, дошлые, пройдошистые.

И Семен Леденев в одиночку подался на Дон из родных Семилук — не захотел жить дома безземельным, четвертый сын в большой семье. Блукал по верховским станицам северных малоземельных округов, нанимался в работники, плотничал, шорничал, пахал, вбирая запах чужого чернозема, а потом уж спустился до Маныча и посватался к Ромкиной матери — из многодетного семейства коренных иногородних в станице Егорлыкской взял — и явился на хутор Гремучий вместе с нею и первенцем Ромкой, владетельно ревевшим и смолкавшим, присасываясь к выпростанной из рубахи материнской груди.

Приезжие, иногородние по-разному врастали в казацкую землю. Кто позажиточней, арендовали сотню десятин, покупали для пахоты пару быков, торговали с рук разным потребным в хозяйстве товаром, переторговывали скупленным и краденым, открывали лавчушки с кожевенным, красным товаром, галантереей, керосином, солью, спичками, закупали с заводов косилки, рядовки, плуги, давали в долг, копили векселя — за косилки, за веялки, за быков, за коней, за казацкую справу к действительной службе, — откупали и строили мельницы, хлебные ссыпки, богатели, росли, нанимали работников. Голоштанники смирно батрачили, упорные и цепкие, как жилистый бурьян на каменном суглинке, тянулись ко всяким ремеслам, к учению, к грамоте, трудом и сметкой силясь выбиться из нищеты. Казаки в своей массе презирали и тех, и других: богатеев терпели, завистливо косились на высокие, под жестью курени, над беднотой же изгалялись, за аренду земли драли шкуру да все гольный суглинок норовили подсунуть. Ото всех, даже самого что ни на замухрыжистого казачишки, растекалась глухая, дремучая спесь: вся земля на Дону им за верную службу царями пожалована, по ноздрю за нее деды крови хлебнули, на три сажени вглубь казачьим потом напоили. Скажите спасибо, что проживать вам дозволяем у себя, всем мужикам, из лыка деланным и хворостиной подпоясанным.

Дозволили и Леденевым. Прокофий Попов, по уличному прозвищу Хрипун, отвел Семену затравевший угол на своем базу, передвинул плетень. На отшибе, над яром забелела саманная хата, покрашенная крейдой с лицевой стороны, уставилась на улицу двумя подслеповатыми оконцами. Сквозь земляную, камышом застеленную крышу торчала глинобитная труба, для лучшей тяги довершенная ведром без днища. Распушился по зимнему небу еще один хвост горьковатого — такого сладостного после стольких бездомовных лет — кизячного дыма.

И хата, и печь, и рыжая телка — все в долг. В аренду брал отец четыре десятины твердой, как железо, супесной земли: без двух пар быков не подымешь. Держался за чапыги, а Ромка погонычем шел. Нож глубоко, до черноты взрезал заклекшую, безжизненно серую корку. С сияющего лемеха, вывертываясь наизнанку, стекала бесконечная глянцевитая лента, и ни с чем не сравнимый пресный запах разверстой земли будоражил нутро.

Подрос — сам взялся за чапыги Ромка, налегал, шел по серой хрящеватой земле, сгибаясь, как в немом молении о хлебе, всей своей жильной тягой прося отвориться, раздаться — ощущая биение плуга, словно земля под ним толкалась как живая, не пуская в свою сокровенную плодородную глубь. А отец поучал: «На правую, на правую чапыгу налегай, на перо его ставь, чтоб опосля отвал не чистить. А бочонок чего ж у тебя не подкручен? На укос лемех ставь — видишь, он у тебя забирает на всю ширину, и быки через это страдают, идти не хотят. Плуг настроить — ум надо иметь. Это, братец, не легче, чем музыку на рояли играть».

В иные года приходилось поденничать, наниматься к богатым хуторским казакам, к тем же Колычевым. Сгребали вороха чужого хлеба с чужой же косилки, метали вороха чужого сена на чужой же воз, косили, боронили, задыхаясь от надсады, не столько непосильной, сколько неблагодарной. Так ходит лошадь в чигире по кругу, вращая водяное колесо, работая на человека и только чуть-чуть на себя, смирившись, что не будет ей ни воли, ни вдосталь овса.

И тянуло уже не к земле, а к коням, да и раньше-то, с первых шагов по земле, поперед всего — к ним, к силе их, красоте, чудесному, почти что человечьему, а то и большему уму. Верность дикой свободы, беспреградное мчанье, непреклонная гордость в изгибе их шей. И в небо-то глядел — все чудился ему голубоглазый белый конь, поднявшийся в дыбки на меловом обрыве.

«Да куда тебе на конь? Садись на свинью. Лапоть ты дровяной, твое дело — пахать», — потешались молодые казаки. И будто правы были — вот что жгло. Казачонку как год от рожденья сравняется, так сажают верхом на коня.

Тянуло Ромку к этому народу. Мужики-то ходили все больше согнувшись, как те быки в ярме, не подымающие глаз от борозды, покорно тянущие воз-нужду, пока не одряхлеют, а в казаках, хотя и тоже гнувших спины в поле, была какая-то неизъяснимая особенная сила, которую они как будто вправду взяли от родимой земли, по крови унаследовали от буйных своих прадедов, больше всего любивших волю и ненавидевших холопство, бежавших от царя, бояр и воевод, из кабалы и от судьбы, воевавших за эти раздольные степи с татарами, ходивших на туретчину, в необозримую Сибирь, в немыслимую Персию, сбивавших руки в кровь не только плужными чапыгами, но и веслами легких своих крутогрудых стругов, ничего не боясь и никогда не признавая своей долей только то, «что Бог им дал». Идти, идти туда, за край земли, в пределы, обозначенные только звездами и нитью горизонта, где можно размахнуться всею силой жизни, пускай и потерять ее, но поравняться, породниться со всем этим великим, бесчеловеческим безбрежьем, высотой…

А как в седло себя кидали с маху, как гарцевали и джигитовали, на полном аллюре слетая и тотчас снова вскакивая на коня, то лежа поперек седла, то сидя задом наперед, то обрываясь, свешиваясь до земли, цепляя кончиками пальцев носовой платок и выпрямляясь, словно красноталовая ветка, освободившаяся из-под колеса. И ничего с такою силой не хотелось, как доказать, что он, мужик, не хуже может: заваливать набок застывшего, как будто вкоренившегося в землю дончака, на всем скаку, привстав на стременах, рубить лозу, чтоб косо срезанная хворостина отвесно втыкалась в песок заостренным концом, крутить себя на скачущем коне, с неуловимой быстротою переметываться, перетекать всем телом из седла в седло, ныряя бешеному степняку под брюхо и перескальзывая поперед его груди. И не только достигнуть всего, что казаки всосали с материнским молоком, но и первым стать, первым средь них, чтоб в глаза не могли поглядеть ему прямо, как не может на солнце смотреть человек.

Да только где ж добыть добрячего коня? Украсть? Год за годом отец за божницу целковые складывал — на быков да на плуг, на косилку. Брат с сестрою у Ромки — родила мамка двойню, Степана и Грипку. А матери уже три года нет… Вбежал как-то в горенку — и не узнал: неужели она на кровати? Лицо как углем подвели, одни только скулы остались да нос. Тянулись по подстилке разбитые работой коричневые руки, как высохшие тыквенные плети в мертвый зной. И она, показалось, не сразу узнала его, и не мог посмотреть ей в запавшие, по-звериному настороженные и вместе с тем неуловимые глаза, не выдерживал этого накаленного взгляда, начищенно блестевшего из глубоких провалов орбит.

Ему стало жалко себя. Всех их, всех, Леденевых, но прежде всего именно себя — того, беспамятного, крохотного, что захлебывался гневным криком на руках молодой, сильной матери, властно требовал грудь и по-мышьи прихватывал молочными зубенками сосок, и того огольца, что всегда мог примчаться и с разбега уткнуться лицом в материнский живот, чтоб как будто и вправду опять очутиться по ту его сторону, оградиться им, как самым верным щитом, ото всех своих бед и обид. И, подмытый вот этим детским чувством покинутости и беспомощного одиночества, он шагнул и припал к безответному телу, из которого некогда вышел он весь.

Что-то сдвинулось в мире, где только трава равнодушно вверяет свои корни земле, а судьбу — суховею, палящему солнцу или лезвию звонкой косы, усыхает и деревенеет, умирая бесстрашно и молча. Говорили: от бабьей болезни; говорили: на все Божья воля — но Ромка слышал: Бог молчит, ничего не ответил на смерть его матери и на смерть вообще — верно, нечем ответить, кроме разве угарного чада церковных свечей да тягучего баса попа Филарета, у которого вечно бурчит в животе и запах кислых щей с говяжьими мослами перебивает запах ладана.

Ему казалось: мать надорвалась в неблагодарной, непосильной работе, на которую их, Леденевых, обрекал весь железный, испоконный уклад человеческой жизни, и казачьей, и всей вообще на земле: от зари до потемок гнуть хребет на богатых, отдавать полновластным хозяевам чуть не все заработанное, крутить молодое, красивое тело жгутом и все вернее ощущать, что чем дюжее себя крутишь, тем меньше остается силы жить. А Бог… Бог если и был, то силой, подобной весеннему палу в степи, бездонной воронкой, разверстой средь звезд.

Каким-то совершенно новым взглядом он посмотрел на казаков, на статных, кровно-розовых казачек с горячими, свежими лицами и обнаженными в улыбке рафинадными зубами: те будто бы нарочно выставляли свои здоровые, цветущие тела, обтянутые сборчатыми юбками и чистыми рубахами, гордо, счастливо шли по веселой земле, а мать уже навек была отделена от всего того зримого и осязаемого, из чего создан мир.

Три года прошло. Теперь он живет в артели табунщиков, на многих тыщах десятин целинной, никогда не паханной земли. Гремучинский казак и отставной урядник Атаманского полка Федот Чумаков зазвал его в конезаводство генерала Ашуркова: «Коней, примечаю, жалеешь. К панам пойдешь глядеть за табуном? Положат тебе жалованье пять целковых в месяц… Смотри, у нас служба чижелая». Ну вот и служит он с Федотом, с Сидоркой Струковым, веселым конопатым парнем, с двумя калмыками, Ягуром и Бурулом, чьи ноги кривы и сильны, как насталенные копытные щипцы, словно оба с рождения на колодезном вороте двадцать лет просидели, да с дедом Пантелюшкой по прозванью Борода, на голом сморщенном лице которого за весь век не пробилось ни единого волоса, оттого и прозванье — в насмешку.

Чумаков и калмыки учили его объезжать дикарей, чуять норов коня, понимать в лошадиных статях и изъянах, Борода же — лечить и ходить за конями. Словно девка в венок луговые цветы, выбирал в яслях былки духовитого свежего сена, перещупывал каждую, собирая в пучок; по спине лошадиной водил, как ребенка мочалкой оглаживал: гляди, мол, как надо — ты рожу не помоешь поутру, и то тебе противно, а коню чистота до зарезу нужна, дышит он не одной только грудью, как ты, а всей кожей.

Так и жить бы с конями, да только, вишь, и жеребцы за кобылиц друг с другом бьются, водят их косяками по степи за собой, покрывают красавиц, выделяют одну, возле которой по-особому тревожны и порывисты. Вон как Ветер кладет свою злую змеиную голову на лоснящийся круп белоногой Строптивой, трется храпом о гладкую кожу — скажи не человек. А оторви его от матки, привяжи — будет рвать тебе душу тоскливым, негодующим ржанием, будет биться в станке, перегрызет, бывали случаи, чембур и все одно уйдет за кобылицами.

Вот так и он, Роман, метался по ночам на нарах или голой земле, ощущая свое тело клеткой для чего-то слепого, бунтующего, клещами выворачивающего наизнанку. Неутолимое желание его имело только один образ — Дашки Колычевой, ее лица, прозрачно-синих глаз, всего ее тонкого, гибкого стана, так вьющегося в поступи, что больно посмотреть. Вот ведь как: с Гришкой, братом ее, насмерть бились, а Дарья вошла ему в душу, как сазану кукан под жабры.

Когда еще на выгоне приметил.

Белоголовая девчонка с огромными на худеньком лице пытливыми глазами смотрела на него с бесстрашной, вызывающей прямотой отвращения. Тогда и не было в ней ничего, кроме этих диковинно синих, пугающих глаз — лягушонок, цыпленок на худых голенастых ногах, но не мог поглядеть на нее прямо и немигающе. Почему-то вдруг делалось стыдно за свою рубашонку залатанную, за босые, покрытые цыпками ноги, а то вдруг нападала беспричинная радость, и ходил перед ней на руках, с казачатами схлестывался, выхвалялся, выказывал лихость.

А нынче выровнялась Дарья в удивительную девку. В поясе — кольцом ладоней можно обхватить, и вся как будто бы звенящая, натянутая в струнку. Высоко несла гордую голову в золотистом сиянии пышно-тяжелых, как заливы созревшей пшеницы, волос. А посмотришь в глаза — как ледяной колодезной воды с пятисаженной глубины глотнул. Даром что не казак, выделяла его, смотрела неотступными, насмешливо корящими глазами, как будто говоря: «Ну что же ты? Боишься? Вот я вся перед тобой. Делай со мной что захочешь. А вернее, на что духу хватит». И он молчаливо преследовал. А дальше их руки уж сами друг дружку нашли.

Сколько можно так вытерпеть — воровски пробираться к церковному саду, боясь нетопырей и мертвецов на кладбище, хорониться от всех чужих глаз и ушей, приникать дружка к дружке наподобие ложек, затиснутых одна в другую, и изнывать от невозможности дойти до последнего края, до того, без чего невозможно прожить ни единому существу на земле.

Целомудренная простота лошадиных сношений казалась Роману куда как честнее людской, боязливой любви, опутанной, как ежевичником, разнообразными условиями. Что ж, ему себя выхолостить? Оскотинеть — нарушить ее, на всю жизнь обнесчастить позором? Страшна участь девки, какая загуляет с казаком ли, с мужиком ли до свадьбы: коли станет известно, что уже не невинна, то всем хутором будут травить, мазать дегтем ворота, а то и поймают ребята в степи, побьют, изнасилуют в очередь, завяжут ей подол на голове, стянут руки треногой и выгонят в поле — и побредет она, слепая, запинаясь о кочки и падая, пока не выбьется из сил, а то и вовсе не сорвется в яр, ломая себе шею… Или, что же, посватать? Хуторского атамана дочь? Ему, мужику, гольтепе? Да самый захудалый казачишка сгонит с базу: «Пшел отсюда, мужик! В тебе казачьей крови — ни поганой капли».

А тут и Гришка, братец, подскочил на игрищах, как кочет, прихватил за рукав, глянул в душу: «Примечаю, ты с Дашкой. Покуда подобру прошу: отцепись от сестры. Шел мимо — иди. А нет — смотри! Ить девка, должон понимать. Как с женою тебе все равно с ней не жить — так чего ж ты? Попомни мое слово: откроется, что спортил ты ее, — не жить тебе на свете».

О том и думал, пришивая ременный чембур к недоуздку, как подскакал к артельной мазанке Сидорка:

— Ну, Ромка, сказать али нет? Сваты до Колычевых, знаешь?

— Откель же? — спросил с напускным равнодушием, ощущая, как кожа трещит на лице и над сердцем.

— Кубыть, из Багаевской. Халзановы, слыхал? Говорили тебе, атаман за нее не меньше, чем урядника, отхватит, а то и целого подъесаула. На скачки нынче побегешь?

Бросил Ромка чембур, подседлал Огонька. Задохнулся налетом горячего горького ветра, но внутри была горечь острее — самый-самый полынный настой. Безжалостно палило солнце, уж ставшее в дуб. Накаленная дымная степь, простиравшаяся желто-бурой верблюжьей кошмою от края до края, была пустынна и мертва. В задернутой текучим маревом дали родимый хутор показался вдруг Роману перевернутым: в расплавленном палящим зноем небе возникли странные подобия пирамидальных тополей и белой колокольни, которая огромным известковым капельником свисала с небес — зеленой маковкою книзу, как если б крест Спасителя, прикованный цепями к ней, был якорем, опущенным в струящееся голубое марево.

На выгон стекался народ — весь луг запрудило краснооколыми казачьими фуражками, павлиньими красками праздничных юбок, расшитых завесок, платков. Давно уж был офлажен пятиверстный круг и на кругу устроены препятствия: крестовины, двойной палисад, глухой, в два с четвертью аршина, дощатый забор, корзины из жердей и напоследок труднейшее из всех — высокий вал с глухой плетеной изгородью, за которой не видно канавы с водой, так что надо взять обе преграды зараз или уж зашибиться.

Прощупывая землю костылями, притащились горбатые и еще не утратившие молодой своей выправки, трясущие полуседыми бородами старики. По-совиному топорщились зеленые, словно патиной тронутые брови над тускло-оловянными бессмысленно-упорными глазами; шишкастые коричневые руки дрожливо утирали слезы, какие бывают у старых собак и доживающих свой век строевых лошадей; позванивали древние медали и кресты, приколотые к синим и черным сюртукам, просторно болтающимся на усохших плечах. Расселись на сооруженном для них деревянном помосте.

Народ гоготал, гомонил, уминался. Ребятишки стабунились у оградной веревки с навешанными красными флажками. Все глаза обратились на первых подъезжающих всадников — в лазоревых, розовых, красных сатиновых и шелковых рубахах, в казачьих фуражках со спущенными под подбородок ремешками.

— Погляди, Сидорей, — вытягивая черепашью шею из стоячего воротника мундира, пихнул старикан Буравлев локтем в бок огромного ссутуленного атаманца с печальными и мудрыми медвежьими глазами. — Навроде из моих гарцует, а?

— Алешка и есть. Хведота твоего меньшой.

— В мои кровя! Бедовый! А хистом, скажу, еще дюжее меня взял. На императорском смотру я первый приз за джигитовку снял — так и его хучь зараз перед самими их величествами выставляй.

— А энтот чьих же будет? — ткнул Евстрат Касалапов ногтистым прокуренным пальцем во всадника на буланом коне. — Не признаю отсель. Не Еланкиных меньшой? Али Волоховых?

— Экий ладный казачок, — одобрительно прицокнул атаманец Селиванов. — Будто Клюевых парень. По одеже видать, не из шибко справных.

— Да у Клюевых сроду таких коней не было! — возмутился Буравлев. — Мы с Мартыном-то, покойником, полчане были. Под Карагачем сгинул. В пики двадцать орудиев взяли! А Мартын сплоховал — за одним янычиром погнался, а второй его сбоку ссадил из ружья.

— Замолкни, балабон! — прикрикнул Касалапов, пристукнув по настилу ясеневым костылем.

— Чего это?

— Не об том ты толкуешь, — сказал медвежковатый Селиванов. — Казачок чейный вон, не угадываем. А ты, как слепая кобыла, в объезд потянул — Мартына покойного к слову приплел да ишо янычара с ружьем.

— Верховой энтот вовсе никакой не казак, а мужик, — подал голос Прокофий Попов по уличному прозвищу Хрипун. — Семена Леденева парень, соседа моего. Табунщиком в Привольном у Ашурковых.

— Куды ж он выткнулся, мужик?

— Куды конь с копытом, туды и рак с клешней, — гоготнул Касалапов.

— Так-то чем не казак? Вон как ладно сидит, даром справа худая на нем, — прогудел Селиванов, провожая Романа придирчивым взглядом.

Роман, в полинявших на солнце обносках, в бараньей шапке набекрень, вел взглядом по радуге бабьих платков, отыскивая среди лиц единственное Дарьино. Оглядывал и всадников. Гришка Колычев в краснооколой фуражке и распоясанной лазоревой рубахе проехал мимо, не здороваясь — на высоком гнедом дончаке.

Среди знакомых до прожилок хуторских казаков выделялся заезжий — на вороной красавице-кобыле, полукровке с англичанином, в шевровых сапогах и сатиновой синей рубахе. Чернявый, с ястребиным носом и тонкими усиками над верхней губой — как баба себе брови подвела. С завистливой жадностью, цепким взглядом барышника оглядел Леденев кобылицу под ним. Грудь глубокая, длинная, и передним ногам на аллюре ничего не мешает, зад прямой, малость свислый, ноги безукоризненно стройные, с длинными бабками, никакого размета, косолапины в них. С боков как бы сдавлена между грудью и крупом и еще больше вытянута — легка, как гончая собака. И послушна хозяину, как члены его собственного тела. С пофыркиваньем дергала, поматывала головой, косилась на того веселым, нежным глазом, могла б заговорить — так тут же бы спросила: «Ну когда же ты пустишь меня?» «Вот так и Дашка под него пойдет», — упало в Леденеве сердце, и опять ощутил, как задергались мышцы у него на лице.

Подъехал вплотную. Заезжий молодец почуял на себе его тяжелый взгляд и посмотрел в ответную — беззлобно и без вызова, широкими голубовато-серыми глазами. Глаза их встретились, и Леденев почувствовал укол небывалого, неизъяснимого чувства — не ревности, не зависти, не злобы, а будто даже страха: так конь вдруг пугается собственной тени и сторонится, избочившись, а то и шарахается, несет, забирая предельную скорость, чтоб оторваться от вот этой темной своей спутницы, стереть ее ветром, погасить сумасшедшим наметом, а отделиться от нее, несущей в себе что-то от тебя самого, как раз таки и невозможно — не раньше, чем солнце умрет. Было в этом граненом смугло-черном лице, и в глазах, и в фигуре такое, от чего будто в самой крови Леденева полузвериным бормотаньем предков ожило далекое, расплывчатое представление о потустороннем, изнаночном мире покойницких душ, невидимых бесов за левым плечом.

Роман не успел ни размыслить, ни даже разглядеть как следует глаза и лицо чужака — зазвенел медный колокол, и все поехали к меже.

Выравнивались долго, все время чья-то лошадь высовывалась мордою вперед…

Но вот ударил колокол, и разом сорвались. Вперед ушел Алешка Буравлев на светло-рыжей белоногой кобылице, за ним — табунком сразу пятеро. Распаленный кобылой, Огонек влег в поводья, и Роман с неправдивой, сновидческой легкостью обошел Кочетка и Степана Чувилина.

Саженях в пяти пузырилась надутая ветром рубаха Алешки, вилась в дурном нахлесте махорчатая плеть, не сходившая с рыжего крупа. Вихрилась горячая белая пыль из-под летящего хвоста, оседала на лицах и трепещущих храпах преследователей. Утоптанная хуторская толока на разрыв натянулась под всадниками, как на пяльцах платок, и по этой летящей навстречу нескончаемой глади прожигал на своей вороной кобылице чужак, клал наравне с Романом дробную, дымящуюся строчку. Рот его был ощерен, но лицо выше кипенно-белой полоски зубов и глаза оставались спокойными, как у зверя в засаде. «Придерживает, для препятствий бережет, — ворохнулась колючая мысль. — А я Огонька уж намучил — на хутор бежал во весь дых».

Взнялись над палисадом, и ни один не зацепил, и вот возник перед глазами, вырастая, и показался вдруг неодолимым двухаршинный дощатый забор. Над ним мелькнули задние копыта буравлевской кобылицы, и всем телом подался вперед Леденев, посылая коня на заплот.

Вороная взлетела в сажени правее, с двухвершковым запасом от точеных копыт забирая препятствие, но Халзанов уж слишком подался вперед, весь клонясь к конской шее, и кобылица высоко отбила задними ногами в воздухе, и повторяя это страшное движение, отбил шевровыми ногами и наездник, неимоверной силой вышибленный из седла. В неуловимый этот миг Роман увидел его в синей пустоте, в последней связи с кобылицей — на поводьях, никуда уж, казалось, не могущего деться, кроме как полететь через голову лошади, распахать носом землю, угодить под копыта или разом свернуть себе шею.

Но он еще не знал вот этого Халзанова. Оказался тот ловок, как кошка, которую хоть с колокольни швыряй: захватил лошадиную шею, повис по левый бок понесшей кобылицы, вытягиваясь в струнку над землей, и тотчас же метнул себя в седло, казалось, вовсе не толкнувшись ногами от земли, а только напружив, скрутив свое железное, сухощавое тело!

Отстал, конечно, от Романа, пока выравнивал да стремена искал. Поднабрали другие — Чувилин и Колычев Петр. Роман придавил Огонька, и рыжий зад Алешкиной резвачки начал приближаться с каждым махом. У Алешки рубаха взмокрела и прилипла к спине меж лопаток, и плечо Огонька потемнело от пота. Роман уже не чуял в нем запаса.

Халзанова не было видно. Роману хотелось оглянуться назад, но слишком был занят борьбою с Петром… И вот уже перемахнули все корзины, и тут в уши шилом вонзилось еще одно чужое конское дыхание — Халзанов пошел во всю силу своей кобылицы, которую до этого расчетливо прижеливал, и Леденев со злобой и стыдом увидел струны, комья черных ног — они ходили рычагами разогнавшегося паровоза, и вот уже под брюхом вороной мелькало восемь, двадцать ног, и храп ее резал Романа до самой середки.

На последнем препятствии все и должно было решиться. Не всякая лошадь идет на высокий лозняк, не видя, что за ним — все та же плоская земля или провал. Резвачка Буравлева не пошла. Рвал ей губы железом Алешка, силясь выправить вскачь на преграду, и, обернувшись с плачущим оскаленным лицом, покорился, сошел-таки с круга, чтоб налетающие следом не зашибли.

Всем своим чувством лошади, силы соперника Леденев предугадывал, что размахавшийся Халзанов не повторит своей ошибки, но видел, что встопорщенные уши вороной заломились назад, изобличая страх и нерешимость, — и потому, рискуя всем, придавил что есть силы, чтоб первым взвиться над канавой. Халзанов взлетел почти на два корпуса сзади него, но тотчас же стал набирать и вот уж вколачивал в землю копытами, рвал на себя, стирал с лица земли летучую леденевскую тень, как будто и из самого Романа выбивая частицу за частицей его силы.

Последние двести саженей, нахлестывая лошадей плетьми, они прошли вровень, как будто и хозяин, и тень один другого, и вот уж, полосуя себе сердце, Роман увидел уходящую вперед запененную морду вороной, пускай на волос, но вперед — так ему показалось, и сердце в нем оборвалось с ударом колокола, зайдясь от бешеной обиды и отвращения к себе…

Дарья все это видела. Земля под нею пошатнулась еще поутру, и вещее предчувствие неотвратимо надвигающейся новой, совершенно неведомой жизни с тех пор не отпускало ни на миг. С утра пошли с матерью в церковь, вернулись — у дома чужой тарантас, холеные, сытые кони немалый, видно, сделали пробег.

— Дашуня, рассказала бы, чего такого видела на утрене, — позвал с неожиданной лаской отец.

Пошла на зов в залу — за столом истуканами трое гостей-казаков. Друг в друга чисто вылиты: широкий размет властно сдвинутых на переносье бровей, носы крючком, окладистые бороды, удлиненный разрез твердых выпуклых глаз, внимательных и строгих, будто на иконе, но и пугающих своею волчьей студью. Один был, правда, безбородый, молодой, тонкоусый — повстречался с ней тотчас глазами, какими-то затравленными, но в то же время понуждавшими к повиновению, и на миг показалось: то Ромка поглядел на нее — с другого, смуглого, носатого лица.

Кровь кинулась ей в голову. Потупилась, сморгнула морок: да ну какой же это Ромка? Все чужое. Бирюк и есть, весь в батю с братом, даром что прилизался, как приказчик в бурьяновской лавке. По доброй воле под такого?.. По ласке в голосе отца, по каменной серьезности гостей все поняла и приготовилась противиться: не люб мне, и все, через себя переступать не стану, хоть вы режьте, — и в то же время думала о том, к лицу ли ей черная кружевная файшонка и как обхватывает стан сатиновая голубая кофточка, была в своем счастливом дне, доселе небывалом, поскольку чуяла непогрешимо, всею кожей, что и сваты, и сам жених признали: хороша.

Ну а Ромашка-то, Ромашка? Босиком еще бегали — выделяла его из оравы мальцов по особому взгляду дичащихся глаз, которые встречались с ее взглядом и тотчас убегали, но все преследовали и смотрели на нее с недетской выпытчивой жадностью и даже с выражением страдания, мучительного будто бы усилия понять, откуда она, Дарья, вообще взялась такая, и радостная гордость за себя опаляла ее изнутри, раскаляя лицо, даже уши.

Изначально заложенным и, наверное, рано проснувшимся в ней бессознательным женским чутьем угадала в босом мужичке того рослого, статного парня, на которого стали заглядываться все молодки и девки на хуторе, и казачки, и иногородние, и завидовать Дарье, присушившей его, горько жаловаться на свою незавидную долю: «На кого батя указали, под того и ступай», и восхищаться ее смелостью: «Ну, Дашка…» До чего только вот доведет смелость эта? Убежать с Ромкой в дикое поле? В калмыцкой юрте жить, с конями? Тут, в Гремучем? Невенчанными? До костей расклюют. Родные братья будут вслед плеваться. Вон уж Гришка и так напустился, вырвал Ромкин подарок, полушалок цветастый, — из-за пазухи вынула полюбоваться, дуреха: «В страму весь род наш ставишь, курица! До Фроськи Родимцевой выткнула, на люди! Далеко же у вас зашло. Сватов не сулился случаем заслать? Вот уж батя возрадуются. Поучат вожжами тебя… Смотри, девичья честь один раз теряется — всю жизню похилишь, обратно не выправишь».

А тут обвалились вот эти, Халзановы. Сваты до нее наезжали и раньше — и свои, хуторские, и из дальних станиц. Отец не неволил, да и свой интерес соблюдал: в мужья Дарье прочил не абы кого. Но теперь по тому, как почтительно он обращался с гостями, не то чтобы приниженно-угодливо, а именно обрадованно, вцепившись в старшего Халзанова, как собака в говяжий мосол, она со страхом поняла, что вот за этого чернявого отец ее будет выталкивать чуть ли не силой.

И вот она стояла у веревочной ограды, в толпе галдящего народа, и искала средь всадников Ромку — знала, что прибежит из Привольного. Нашла бок о бок с гостем — Матвеем, стало быть. Чужого занимал буланый Ромкин жеребец — точь-в-точь он и Дарью оглядывал в доме, занозистым взглядом барышника.

Дарья с недоуменным стыдом уличила себя, что поневоле сравнивает их. Схожи были и ростом, и статью, и даже в лицах было общее: высокие крупные лбы, обточенные плиты скул, крутые подбородки. Но коршунячий нос заезжего, и смоляной его курчавый чуб, и зло изогнутые угольные брови наотрез отличали его от Ромашки — от бесконечно уж знакомого лица, которое она исцеловала, исходила губами и пальцами, блуждая по лбу, спинке носа, глазам и будто открывая для себя какой-то иной его, тайный, одной только ей и ведомый образ.

Но с тем же темным, отстраненным недоумением перед собою признавала, что этот чужой, угрюмый, нахохленный, черный не только не противен ей — как думала сказать отцу и верила, что верит в это, — но и влечет к себе необъяснимой силой, как будто той же самой, что и в Ромашке, но и какою-то еще, какая только в нем есть, и если б повстречался прежде Ромки… Ромашка что — уже до донышка понятны были Дарье его упорно-неотступная к ней тяга, его почтительное восхищение, которое одно ему и не давало дойти с ней до самого края… но сколько можно так и чем у них все кончится?

Как перед скачущими лошадьми глухой лозняк, перед нею была неизвестность, и она могла с легкостью перемахнуть эту изгородь, выпуская на волю свое истомившееся естество, но в отличие от лошадей точно знала, что за этой последней преградой будет даже не яма, а беспролазная трясина всеобщего презрения и измывательства. А этот, Матвей, диковато-красивый чужак, мог оказаться и жестоким, и блудливым, как кобель, и вообще черт-те знает каким, но за ним были определенность замужества, соблюденный обычай, венчальный обряд, жизнь на прочных устоях.

Ее и впрямь уж разнимало надвое. И жалость к себе, и жалость к Ромашке, и даже будто бы уже обязанность не отступиться от него, и вместе с тем чувство их связи как мельничного жернова на шее — все это свилось в ней в один нерасплетаемый клубок, и разорвать его она могла, казалось, только умерев. «А кто зараз первый прискачет, под того и пойду», — проскочила в ее голове совершенно уж дикая мысль, и она со стыдом оттолкнула ее от себя. Что же, она, как кобылица меж двумя жеребцами, стоит и ждет, пока один побьет другого? А если он обскачет? А если Ромашка? И так, и так — мучение и страшно.

С неизъяснимым диким возбуждением, словно и впрямь ждала решения судьбы, следила Дарья за сорвавшимися всадниками, в числе которых были оба ее брата, но их-то она как раз и не видела.

Сперва ей было видно все: мелькающие ноги вытянутых в стрелку лошадей, набитые ветром рубахи, сведенные, как кулаки для удара, или страдальческие, как бы плачущие лица седоков… Потом все вытянулись в цепку разноцветных пятен, потом и вовсе скрылись за кургашком, потом возникли вновь — уменьшенные до размеров муравьев, стремительно меняющие очертания комочки, которые сбивались в один катящийся клубок, и снова разделялись, протягивая за собою шерстистые нитки поднявшейся пыли, как будто разматывая себя до конца. Но не размотались, а наоборот, метущимся под горку перекати-полем увеличились — один и еще три, несущихся вскачь наравне. Она не разглядела, а сердцем угадала Ромку средь троих, а где Ромашка, там и этот на своей чудо-птице.

Их лошади перелетали барьеры, как будто еще больше удлиняясь на дуге высокого прыжка, и вдруг всадник в синей рубахе взлетел над своей вороной вверх тормашками, как цибик сена на рогах взбесившегося бугая, но тотчас опять очутился в седле — с такой же естественной легкостью, с какой сорвавшаяся с крыши кошка приземляется на все четыре лапы, и сердце Дарьи, бьющееся в ребрах, как крылья стрепета на взлете, с опозданием рухнуло — не то от страха за него, не то, наоборот, в надежде, что сейчас он свернет себе шею.

Вокруг нее охали, гикали, взвизгивали, и вдруг в едином вздохе и онемении толпы она услышала как будто комариный звон, который тотчас перешел в пронзительно-визгливое, всю душу выворачивающее ржание. У самого забора трепыхалась вороная лошадь, рядом с ней неподвижно синела рубаха зашибшегося седока, и Дарье на миг показалось, что это Матвей, хотя и тот, и Ромка давно уж ушли от этого места.

То нахлестывая лошадей, то припадая к конским шеям в каком-то исступленно-заклинающем порыве, они летели так, словно хотели какою угодно ценою уйти на свободу один от другого, не дать один другому затолочь свою несущуюся тень во прах, и межу проскочили как один человек. Колокольный удар уравнял ощеренные зубы и раздувшиеся ноздри лошадей, вморозил их в прозрачный воздух, как по нитке. «Кто же первый прибег?» — спросила себя в тоскливой растерянности…

— Запалил ты его. Давай теперь вываживай, — кивнул Халзанов Ромке на хрипящего, носящего боками Огонька.

Роман посмотрел на него долгим взглядом, выражающим то, чего Халзанов, разумеется, понять не мог и понял, видимо, по-своему — как зависть обойденного на скачках.

Леденев понимал, что этот казак у него ничего не украл. Победу вот эту — уж точно. Но если б вот этот Халзанов и Дарью взял только своей личной силой, вошел в ее сердце, заслонил собой Ромку, тогда б и это было справедливо… да только ведь не сила человека, а вековой уклад всей жизни делал их неравными, одного прибивая к земле, как траву, а другого казачьим лишь званием вознося над мужицкой породой, отнимая у Ромки и выдавливая за приезжего Дарью, и вот это-то было невозможно простить, но и что с этим делать, тоже было неведомо.

Писарь выкликнул казака Багаевской станицы Халзанова Матвея, вторым — Петро Колычева, третьим — Ромку. Степенно поднялся хуторской атаман, держа в руках богато изукрашенный ракушками нагрудник и наборную уздечку, но тут случилось непредвиденное — сломав в презрительной усмешке губы, Халзанов плетью отодвинул полагающийся приз:

— Прощенья прошу, господа старики. Подачек мне не надо.

— Вот так голос! — Кременно-властное лицо Игната Колычева вытянулось в каком-то бугаином изумлении. — Кому же тогда?

— Ему. Он передним прибег, — кивнул чужак на Леденева через левое плечо.

— Мелешь, Матвейка, сам не знаешь чего, — сцедил сквозь зубы незнакомый пожилой казак, — должно, его, халзановский, отец, такой же крючконосый.

— Чего ж тут не понять? Недолюбляют казаки, когда мужик нас всех обскакивает.

— Бери, тебе сказано! — нажал отец глазами на Халзанова. — Все видели: ты передним прибег. А ежли не выбился, то и нисколько и не отстал.

— А ежли наравне, так и делите между нами. Чего ж вы его вовсе третьим поставили? Конек-то у него не шибко резвый, у нас с Петро куда добрее кони — стал быть, наездник лучше нас, за то ему и честь. Аль не по-правильному это, господа старики?

— Во норов, а?! — уже как будто восхищенно покачал головою отец его.

Приз порешили разделить: нагрудник отдали Халзанову, а уздечку Роману. Нарядную витую плеть вручили Петро, а голубую шаль с цветами — никому. Жаль только, Дарью разделить было нельзя, из одной нее двух цельных сделать.

XI

Январь 1920-го, Новочеркасск

— И что же дальше было? — спросил Северин старика Чумакова, когда тот умолк. — Ну с Дарьей-то этой?

— А за Халзанова-то и пошла. Он, Ромка, ить босяк был, а главное, мужик. Казаку это дюже непереносимо — свою дочерю за мужика выдавать, казачью кровь мешать с мужицким квасом. А Халзановы — род отменитый. И богатые были, как, скажи, полипоны, и служили исправно, боевыми геройствами завсегда отличались, а Халзанов Мирон так и вовсе ажник подъесаула на японской выслужил.

«Вот лицо казака, каким он был до революции. Темнота первобытная. Кровь! Из-за нелепых предрассудков да сословной спеси были вывихнуты жизни двух людей», — подумал Сергей.

— Что ж, она по родительской воле пошла, из-под палки?

— А это я не знаю, милый человек, чего и как она соображала, — ответил старик, помолчав. — Могет быть, отцу покорилась, а могет быть, и влопалась, про былую присуху забыла. Верно ить говорят, кошка — баба: кто последний погладил, к тому и ластится. Халзанов энтот добрый был казак: и статью, и лихостью — всем взял… кубыть, и по-бабьему делу… Ну вот и угадывай.

— А Леденев? — спросил Сергей о том, что ответа не требовало.

— Да что ж, обиду принял, стал быть. Она ить, почитай, его уже была — цветок-то лазоревый, на всем хуторе первая. Так-то будто бы и ничего — мало, что ли, красивых, да и жисть поперед лежит длинная. Да ить секли его у нас на сходе, Ромку-то, по энтому делу.

— Что значит? За что?

— Да вот слыхал, а правда ли, не знаю. Кубыть, и спортил ее Ромка до венца, а могет быть, намерился только, а тут как на грех случись рядом Гришка, брат ейный, и давай их обоих костерить на чем свет да Ромку за грудки — ну Ромка его и побил чуть не до смерти. Давно у них к этому шло. Ромка, он ить до чертиков гордый, а Гришка ему — ты, мол, хам, про сестру и думать не моги. Мы — казаки, хозяева́, а ты — гольтепа, гужеед, навоз тебе копать. Взыграло ретивое. Ну и прибегли за ним Колычевы к нам в Привольное — отец, атаман, да Петро, старший брат, — поймали Романа в степу и на сход. Да по пути, кубыть, арапником отделали. Иной, могет, после такого удовольствия вовзят бы Богу душу отдал, да Ромка крепкий. Тело что — заплывет, а на душе рубцы остались, сердцу в кровь засекли ему.

— Разболтался ты зараз чегой-то, старик, — сказал взводный Хлебников, подслушивавший чумаковский рассказ. — Узнает комкор об твоей откровенности — язык укоротит.

— А то ему нету забот окромя. Он до меня теперь, кубыть, не снизойдет — уже и не вспомню, когда крайний раз с ним гутарили. Да и так-то — быльем поросло. Уж сколько годков заследом легло, да каких: кровями народ изошел. Был Ромка-подпасок, а нынче вон — Роман Семеныч, красный генерал.

Сергей поднялся от костра и двинулся в глубь кирпичных казарм — искать самого Леденева… Тот резко сел средь спящих, жутковато бездвижных бойцов и во всю силу легких, непроизвольно-судорожно выдохнул. Посмотрел на Сергея невидяще, будто то, что приснилось, внутри него все продолжалось:

— Ты чего, комиссар? Не спится?

— Да уж как тут уснуть. Разговор есть. Сейчас, — потребовал Сергей придушенно, остерегаясь разбудить людей.

Не говоря ни слова, Леденев поднялся на ноги, накинул полушубок и пошел между спящими. Сергей последовал за ним в пустую комнатку.

Комкор повозился у натопленной печки, поставил на стол большой медный чайник.

— Вон пачка, вон стаканы, — сев за стол, навалился на локти и поднял на Сергея взгляд.

— Аболин где? — выдохнул Сергей.

Глаза Леденева не выразили ничего: на миг Сергею показалось, что тот и в самом деле давно уже не помнит ни о каком Аболине — еще одной своей копытной вмятине.

— Или как его там, товарища вашего? — не вытерпел Сергей. — Извеков? Ну?! Где?!

— Ты что же, не видишь — все время куда-то деваются люди. Подешевел человек за войну — ни креста над могилой, ни имени, ни воздыхания.

— Хватит! — хрипнул Сергей, не чувствуя ни страха, ни восторга вызова — одну только злость и омерзение к себе, не весящему перед этим человеком ничего. — Вы его… отпустили!

— Ну отпустил, — уронил Леденев вместе с пригоршней чая в стакан. — Дальше что?

— А дальше, что ж, вам за такое — ничего? И совесть молчит? Так и надо? Врага непримиримого… пускай опять нас бьет? Потому что товарищ ваш старый? А вот они все — кто же? не товарищи?

— Ты хоть что-нибудь делаешь сам по себе? Хоть раз в жизни делал? — Леденев посмотрел на него поверх дымящейся струи из чайника, и немигавшие глаза Северина под этим скучающим, всего про него уже понявшим взглядом начали подтаивать. — Не так, как тебе партия приказывает или ты думаешь, что совесть революционная тебе велит, — с кем по-людски ты должен обходиться, кого, наоборот, за человека не считать? Не так, как в книгах поступать предписано? Бывает же такое — жалко человека, пришелся тебе по сердцу, и все тут. Тебе — казни, а у тебя нутро не принимает. Или наоборот, вроде свой, а такая паскуда — ажник нечем дыхнуть рядом с ним. Ну хоть срешь-то ты сам? Как захочешь? Иль, может, тоже по часам? Хотя уж тут по нынешнему времени как раз приходится терпеть: хошь не хошь, а с коня не слезай, не смей орлом садиться в чистом поле: казак наскочит — быть тебе без головы. Да еще и в говне. Вот и вся диалектика.

— Вырвать такое сердце, которое долга не помнит. Что ж, если человек подчиняет себя революции, то он уже и не свободен? Что значит «сам — не сам»? Да я, если хотите, разве только родился не сам, а дальше все сам. Сам пошел в революцию, в партию, добровольцем на фронт. И партия прикажет — сделаю, потому как поверил и знаю свободным умом: врагов надо уничтожать. Таких, как он, непримиримых. Не слепо, нет, а именно что видеть, кто перед тобой. Вот есть у нас такой боец, Монахов Николай, так он у меня на глазах вчера убил пленного. Скальп, скальп с него снял, то есть кожу отрывал от головы… И я его должен судить — отдать ревтрибуналу. Но у него такие ж казаки убили жену и ребенка — он мстит.

— Кому мстит? — Тут Леденеву будто стало любопытно. — Всем казакам, какие есть?

— Не всем, а вот именно тем. Узнал он того казака — и о других его пытал, о палачах, которые там были, в его родной Большой Орловке. И как судить его, не знаю. По букве закона или по совести.

— Ты смотри, — в первый раз за все время Леденев поглядел на него будто и удивленно, — а я-то думал, у тебя нутро бумажное. Навроде чучела, газетами набит — что Троцкий в газете напишет, то к сердцу тебе и прилипнет.

— А у тебя она какая, душа-то? — Впервые Сергей сказал ему «ты». — У него всю семью убили — и не такие ли Извековы? Решили: восставшему хаму нет места на земле и детям его тоже. А ты — отпустить? Нет революции, Монахова в ней нет, а что твоей душеньке мило, то и есть революция? И все перед тобой трепещут — Бога нет, а ты есть? А я не буду трепетать и молчать не буду, слышишь? Они за тебя свою кровь проливают, да и не за тебя, а за народ, за счастье его, а ты их и не видишь, своих же бойцов. А кто ты такой? Народ тебя вознес, полюбил за талант — и что, все позволено? Нет, даже тебе позволено не все. Тем более тебе! Иначе это уж не революция, а диктатура одного. Да и не диктатура — пакостничанье.

— Ты спрашиваешь или обвиняешь? — спросил Леденев, пододвигая к Северину налитый до краев стакан, как будто вне в зависимости от ответа готовый разделить с ним этот чай. — Тебя зачем ко мне прислали? Грехам моим учет вести?

— А ты не греши! — непроизвольно рассмеялся Северин и с облегчением признался: — Да, учет! А ты как хотел? Ни перед кем отчета не держать?

— Что ж, до сих пор не рассудили — нужен я революции или более вреден? — На твердо спаянных губах комкора проступила какая-то ребячески-наивная, недоуменная улыбка.

— Каждый день революция заново судит, — отчеканил Сергей, подбодрённый вот этой растерянной, как будто и просительной улыбкой, казавшейся столь не присущей Леденеву.

— Ах вот как. А у кого бы эти самые бойцы вчера в метель на вал пошли?

— Так что, и все позволено?

— А ты мне запрети, — посмотрел на него Леденев, даже не презирая. — Прикажи, арестуй, зоб мне вырви, как Извеков хотел. И бери мои орды, за Дон их веди. Ну вот и выходит: каждый нынче у нас позволяет себе ровно столько, сколько вынести может. Власть ведь, брат, никому не дается — берут ее. А не можешь ты взять — по себе и не меряй.

— Так за что ж ты воюешь — ты, ты, Леденев?

— Да кубыть, и понятно, за что я воюю, коли уже воюю. Однако ж правда человек не лозунг — свобода, равенство и прочие права. Хоть кого поскреби — каждый эту свободу на свой лад понимает. Советская власть нам что посулила? Что каждого из нас услышит и учтет, кто раньше был ничем. Ну вот и послушай меня, а то ведь без меня и революции-то никакой не выйдет, тоже как и без каждого. А про Извекова забудь — пропащий он. Мы-то за будущую жизнь воюем, а он за прежнее свое хорошее житье, которое мы без возврата прикончили. Так что либо не жить ему вовсе, либо уж на чужбине, без родины.

— Вы совершили преступление, — упрямо сказал Северин, сам не чуя весомости собственных слов.

— Ну так донеси на меня куда следует. Тем, кто тебя ко мне прислал. Признаться, парень, не ждал я такого, как ты. В обиду не прими, но уж больно ты молод. За какие ж такие заслуги на корпус поставлен, да еще к самому Леденеву? Ты людей убивал?

— Вчера рубанул одного, — сказал Северин, озлобляясь. — Не знаю — может, и до смерти.

— А я уж было думал: ты в губчека какой служил. Там-то и отличался — людей на распыл пускал. Вон у тебя на контру нюх какой… Ты себя береги.

— Это как понимать?

— А так, что тебя, могет быть, лишь затем ко мне и прислали, чтобы в первом же бою прибрать. Вот приберут и спросят с меня тут же: куда это ты, деспот, комиссара подевал?

— Вы это всерьез? — не поверил Сергей, как в то, что собственный отец точит нож на него.

— Ростепелью пахнет, — сказал Леденев как безумный, перескакивающий с одного на другое. — Не удержит коней лед в Дону. Не пришлось бы до весны топтаться на этом берегу. А люди-то, вишь, перемаялись — и как же их, таких, вести? Вразнос пошел корпус, дорвался до водки и баб. Давай, комиссар, помогай своим воспитательным словом, а то ведь заспимся — и корпуса уже не соберем. Да Мерфельда найти — пропал куда-то.

«А ведь и вправду я предубежден против него, — раздумывал Сергей, пробираясь меж спящих. — Заведомо настроен: Леденев — скрытный враг, пока что сам себя не понимающий… Да если б меня в Москве не настроили, давно б уже собачьими глазами на него смотрел, как Мишка Жегаленок. Разве мог бы судить беспристрастно? Ну а что же я вижу? В сутки город забрал. Сто орудий, шесть танков. Кто еще бы мог так? Да, он любит власть, да и не любит, нет, а состоит из власти. Да, своеволен, дик и не отсек былых своих привязанностей. Но чего еще ждать от вчерашнего царского вахмистра? Свобода и власть в руках столетнего холопа — это штука не из легких. Вот так же и шахтера достань из-под земли — так он и ослепнет от солнца, ощупкой пойдет. Колодки с каторжника сбей — на четвереньках, зверем ползать будет. Когда еще научится ходить по-человечески. И у кого из нашего народа не разбитые ноги. Ведь пороли его — до сей поры спина горит. Унижение-то и загнало его в революцию. Ничем не ограниченная, не взнузданная воля. И надо загнать пар в котел. Забрать стихию в топку, в машину высшей цели, как электричество в стальные провода. Иначе же он сам себя сожжет…»

Сергей насквозь прошел кирпичную казарму и с наслаждением вдохнул сырой и пресный воздух. Ему и самому хотелось в город — увидеть Зою, милосердную сестру, и словно убедиться, что та не приснилась ему, и вправду на него обрушилась, внимая ожиданию одинокой души.

Спали под навесом, в телегах. Поозиравшись, Северин увидел серую фигуру и узнал в ней Монахова: тот двигался меж спящих неестественно беззвучно, не знающим успокоения и устали пришельцем из другого мира, обреченным скитаться в бескрайней степи — меж людей, у которых есть будущее. Вот он склонился над подводой, коснулся чьего-то плеча, и с подводы поднялся высокий, широкоплечий человек в защитном полушубке, нахлобучил папаху и будто под конвоем двинулся к конюшне.

Сергея взяло любопытство: прижимаясь к стене и скрываясь в тени, по краешку он пересек пустынный плац и, как в детских разбойничьих играх, подкрался к пустому станку.

— Слышь, земляк, дуру-то убери, — донесся из станка ленивый, сонный голос, — а то как бы я тебя не стукнул вгорячах.

«Это что у него? Револьвер? — жигануло Сергея. — Вот так сдал все оружие!»

— Ты в белых был? — ответил Монахов вопросом.

— Ну был, — зевнул неведомый Сергею человек. — Ты-то сам кто таков?

— А тот, кто сразу с красными пошел.

— Вона как. Да только Советская власть и нам грехи скощает будто. Не мстит казакам-хлеборобам, каких генералы сманули, — слыхал про такое?

— В Большой Орловке тоже был?

— И там был, — приглох отвечающий голос.

— Землей мужиков наделял, — подсказывающе надавил Монахов.

— Что был, не скрываю, — дрогнул голос в обиде и злобе. — А чтобы казнить… На то ведь охотников кликали.

— А не зятек ли твой Матвей Халзанов, сотник, выкликал?

«Колычев», — догадался Сергей.

— А ты кто таков, чтобы спрашивать?!

— А тот, кого вы там землицей оделяли. Вот зараз явился тебя поспрошать.

— Стреляй. Мертвяки, я слыхал, разговорчивые. Аль думаешь, на мушку взял — так я перед тобой и исповедуюсь? Ошибочка, товарищ. Привычный я к энтому делу, давно уж пужаться устал.

— Ну издыхай тогда без покаяния!..

Сергей уж было крикнул, но монаховский голос толкнул его в грудь:

— Скажешь — нет? Халзанов, он всем заворачивал?

— А ты в глаза его видал?

— Ты видал, коли родственник твой.

— Сотней нашей командовал он, а стояли мы целым полком. А что казаки озверились, так не его вина и не ему было сдержать. Кубыть и вы нас не особо миловали, а? Кто стариков-то наших на распыл водил, кто пленных рубил да казаков, какие об ту пору по домам сидели? Кто красного кочета в курени нам пускал? Ну вот и вышло — кровь за кровь. Заглонулись мы ею, и наши, и ваши. Чего же теперь — так и будем квитаться, пока хучь один шашку сможет держать? Так ить переведем друг друга начисто, гляди, и на семя никого не оставим.

— Я ваших ребятишек не давил и жен не насильничал.

— А я будто да?! — давясь не то слезами, не то смехом, всхлипнул голос.

— И где же он нынче, Халзанов твой?

— А ты поищи среди нас, — заклокотал, затрясся в смехе отвечающий. — Кубыть, и найдешь тута вот, под арбами.

— А ежели без шуток?

— Да какие уж шутки? Вишь, как она, жизня, чудно поворачивается: ишо энтим летом могли с тобой цокнуться, а зараз обои идем за Советскую власть. Гляди, ишо и спину мне прикроешь аль я тебя от смерти отведу.

— Халзанов — где? — повторил Монахов как машина.

— Спроси чего полегче, — ответил голос глухо. — Нет его, зачеркнул сам себя — на такое уж дело пустился. А не веришь — тебе же и хуже. Все одно окромя ничего не скажу.

XII

1911-й, станица Багаевская Черкасского юрта, Область Войска Донского

Война влекла Халзанова сильней всего на свете. Сыздетства ненасытно впитывал рассказы стариков о давнишних походах: как рубили под Ловчей баснословные полчища башибузуков, среди которых попадались черные, как ночь, словно сам сатана вызвал их из кипящей смолы на погибель всему христианскому миру, на свирепых конях, грызущихся промеж собой, как дикие собаки, с поводьями, унизанными человечьими ушами, как сушеными яблоками, с отрезанными головами, притороченными к седлам, — но какое же войско, хоть трижды будь адово, супротив казаков устоит? Как осаждали Плевну на глазах самого государя — и тысячами солнц скакали по горам и застили весь свет слепящим полымем гранаты, рождая такой трус и грохот, какого и гора Синайская не знала, никакие народы пред лицем Господним. Как покоряли снеговые перевалы, карабкаясь по каменным утесам, гладким как стекло, замерзая, срываясь и падая в пропасть так долго, что удара о землю уж было не слышно и даже не видно, словно в недра колодезя упорхнул палый лист. Как истребляли горские аулы с генералом Баклановым, которого не брали ни булат, ни свинец, а сам как рубанет — коня напополам.

На долю каждого в халзановском роду выпадала большая война или служба средь диких племен. Прапрадед Митрий отражал нашествие Наполеона и доходил до самого Парижа, о чем свидетельствовали три благоговейно сберегаемые, давно уж потускневшие от древности тарелки голубоватого фарфора, с круглых донцев которых смотрели жеманные, в одном как будто бы исподнем, полуголые красавицы. Прадед Федор ходил под баклановским знаменем, где, как в изножии распятого Христа, нашиты были голый череп и скрещенные кости. Дед Игнат был в турецкой кампании, заслужил два Егория и лишился руки, отпиленной по локоть полковыми лекарями. Отец, Нестрат Игнатыч, гонялся за персидскими контрабандистами, а брат Мирон всех превзошел.

За отличную службу в полку был удостоен направления в офицерское училище в Новочеркасске, одолевал учебу наравне с дворянскими сынами и, невзирая на глумливые потешки, одолел, был выпущен хорунжим и отправился в Маньчжурию. В войну с японцами ходил по вражеским тылам, был в знаменитом конном рейде с генералом Мищенко и вернулся домой целым подъесаулом, с офицерским Георгием, «клюквой» на шашке и даже правом личного дворянства.

Матвей торжествовал за брата и ощущал, как эту радостную гордость подтачивает чувство, похожее на зависть и обиду: уж не поздно родился ли — на его долю будет война?

Вся будущая жизнь была ему ясна, как звездный шлях при чистом ночном небе. Покрыть себя славой небывалых геройств, возвысив казачий свой род, служить царю, рубить его врагов, а потом или пасть смертью храбрых, или уж умереть от усталости жить, передав сыновьям свое честное имя.

А Мирон о войне говорить не любил и, только уступая настойчивым Матвеевым расспросам иль подвыпив, начинал рассказывать:

— Узкоглазые они, японцы, вроде наших калмыков. И воло́с на лице, как у бабы, так, усишки одни. На вид больше щуплые, но тягущие. И церкви в том краю калмыцкого манера — в три яруса крыши и стрехи кверху загнуты. Наскочили мы как-то на их батарею — и остался один офицер, на колени упал перед нами. Мы думали, сдается, а он как закричит по-своему да как выхватит шашку — попоролся от левого бока до правого. У их офицеров, говорят, так положено: в бою не устоял — должен сам себя смерти предать. Без чести не жизнь. Да только вот думаю я: честь-то честь, а с другой стороны поглядеть — ведь дурак.

— Это как же? — изумлялся Матвей.

— А никак не постигну: из-за чего мы с ними воевали. Мы ведь и в глаза друг друга не видали и не увидели б до самой смерти, а вот кто-то взял, подтянул нас одних к другим и скомандовал: «пли!» А чего нам делить? Он у меня, японец, чего-нибудь украл или я у него? Или тесно нам жить на земле? Им, японцам, положим, земли не хватает — на жалких островках судил им Господь обитать, а нам что ж, государю нашему — нешто мало России? В эшелоны наш полк погрузили: сутки едем, неделю, другую — без конца и без края земля. Вдвое больше народу, чем сейчас, наплодится — все одно будет вволю и лесов, и степей. За три века не вспашешь, а в горах — и железо, и уголь, и медь, и чего только нет. А за голые сопки с японцем сцепились. В чужом краю поклали свои головы, народу сгубили бессчетно и назад отступили ни с чем.

Чудно было слышать Матвею такое:

— Не все одно, кого рубить? Царев приказ вышел — воюй. Хучь турка, хучь японца.

— Кого рубить, быть может, и без разницы, а вот за что — совсем другой вопрос. Одно дело — за землю родную, за веру отцов. Хоть за пищу, как звери, — ниспошли Бог на землю невиданный голод. А на что нам те сопки? Зачем чужой земли искать, когда свою устанешь мерить? Нас на том конце мира побьют, а тут будут матери выть да бабы вместо сгинувших кормильцев в хозяйство впрягутся? Я, если хочешь знать, вот с этими вопросами чудок под суд не угодил. Так же мне говорили: «Ты казак, твое дело — рубить». Да только я, брат, не говядина, чтоб на убой бежать куда пошлют. А мне: «Молчать, отставить разговоры. Не твоего ума, служивый, дело». А их ума на что достало? На то, чтобы народ переводить?..

Но Матвей уже будто не слышал, все братовы вопросы смахивал с себя, как жеребец липучих мух и мошкару, мотая головой и бья копытом. До действительной год оставался ему… Тут-то бабка Авдотья и надумала внука женить.

Халзановы не первые в станице богачи, но все же отменитые. Породных лошадей косяк, быков восемь пар, десяток коров, под сотню овец. Курень под железом, в шесть комнат. Земли полсотни десятин. Нанимали работников — сеять, косить, убирать. Но мало кто в Багаевской догадывался, что заправляет всем этим хозяйством не Нестрат — благообразный, как старообрядец, казачина, — а Нестратова мать и Матвеева бабка, Авдотья. Дед Игнат был уже как дитя — и внуков-то, бывало, в упор не узнавал, — а она намотала незримые вожжи всей халзановской жизни на свою еще крепкую руку, помыкая и сыном, и внуками, словно коренником с пристяжными.

Матвея к себе призвала:

— Тут, внучек, вот какое дело. Посоветовались мы с батяней твоим и решили: вошел ты, милый мой, в свои лета, и одному на свете проживать уже зазорно трошки. Довольно тебе на игрищах баловаться.

— А служба как же, бабуня?

— Так в ней все и дело, чадунюшка. Уйдешь — и поминай как звали. Пустое место по себе оставишь. Мирон с семейством отделился, отец твой в летах — сколько ишо годов Господь ему отмерит, кто же знает. В дому завсегда должна быть хозяйка. Ить в ахвицеры метишь, как и брат твой. С действительной рази домой возвернешься? Оно ить, ахвицерство, нескоро дается. У Мирона-то двое уже, погляди. Ему теперь можно служить. Он на чужбине казакует, а семя его растет. В старину-то ить сроду парнями казаки служить не уходили. Брат-то твой на войне побывал — жив остался, уберегла его Заступница. А ежли ишо какая война на твою долю выпадет? На ней ить головы кладут. И что же — Бог тебя храни, — детишков не оставишь? Так ить и род переведется.

Ну бабка Авдотья! Наказала подумать, а сама уж невесту сыскала — указала: в Гремучий езжайте, у тамошнего хуторского атамана дочка в аккурат на выданье. Семейство почтенное, справное, породниться с таким не зазорно, да и девка, слыхать, всем взяла…

В Гремучий Матвей поехал с тупым равнодушием: ну окрутят с какой-нибудь — так венец не собачий ошейник, человека с ружьем не приставят, чтоб не давал тебе к другим притрагиваться. На девок он многих заглядывался, с жалмерками путался, но чтобы одна присушила его — не случалось такого.

Сидевший истуканом, поглядел на Дарью — от ответного взгляда заломило в груди, как студеного воздуха на Крещенье глотнул. А у нее уж и вишневый сок на скулах проступил — и от стыда, и от того, что увидала, какое восхищение в нем вызвала…

Через месяц стоял рядом с ней в переполненной церкви, давил восковой стебель свечки в руке и ощущал себя, как упряжная лошадь в шорах. Левая половина мира была отгорожена непроницаемой завесой — подвенечной фатой. И не то было боязно, не то, наоборот, напрокол жгло желание сдернуть газовую занавеску. И еще одна мысль — где-то в самой середке — безотступно точила: а вдруг нечиста? Угадал, что не в нем Дарья видела мужа, что не он, обвалившийся свататься, а другой потянул эту девку к себе, как колодезным воротом, и ночами не шел у нее из ума, когда его, Матвея, еще не было. Да и что тут гадать — Гришка все рассказал, новоявленный будущий шурин. До венчания синий ходил, хорошо, голова не проломлена — кто же это его убивал? А мужик тот, Роман Леденев, — на скачках с ним пришли ноздря в ноздрю. На скачках наравне, а с Дарьей как? Вдруг уже не догонишь? Вдруг у девки взял то, что Халзанову, мужу, положено? Кому об том доподлинно известно? Только ей да ему, Леденеву…

От знакомства до церкви он виделся с невестой всего несколько раз, и ни единого живого слова они друг другу не сказали до сих пор. В ней все отзывалось на его испытующий и оценивающий взгляд: снегириным румянцем загорались высокие скулы, руки сами собой теребили завеску, под кожей слышно вздрагивала кровь, глаза стыдливо потуплялись и прямо взглядывали вновь, твердо сжатые губы нет-нет и трогала усмешка над неестественностью их взаимного мучительно-тягучего молчания, но Матвей ясно чувствовал какой-то притаенный холод отчуждения, идущий от нее, как от горячей в солнцепек земли, леденистой в глуби, на дне пятисаженного колодезя.

Это не было страхом перед миром чужих, неизвестных людей, которые брали ее в свой курень, отрывая от матери, братьев, отца, это не было оцепенением перед самой глубокой переменой во всей ее жизни — перед событием, важней которого — только роды и смерть. Это не было обыкновенной оглушенностью происходящим, хотя внешне ее омертвение ничем не отличалось от пришибленности всех других невест, которых он успел перевидать…

Стояли, ходили вокруг алтаря, не сразу сумел насунуть кольцо на палец жены, поцеловал ее в прохладные и неотдатливые губы, живую, как утопленницу… переливчатый звон бубенцов, летящие с конскими гривами по ветру разноцветные ленты… трещали и стонали под коваными каблуками половицы куреня, полосовала слух трехрядка, вворачивались буравами в душу какие-то заупокойные взвизги гостей, на ухающих баб, ходивших в круговой, как будто кипятком плескали — и посреди всего вот этого неистовства ни живы ни мертвы сидели они с Дарьей, настолько же немые, неподвижные, насколько бешено и жадно радовались жизни все вокруг.

Когда Мирон — насилу прятавший улыбку дружка жениха — достал платок и протянул повенчанным: «Давай, беритесь за углы», повел в отведенную им, молодым, на ночь горницу, Матвей угрюмо думал все о том же: что делать с Дарьей, если та и вправду окажется нечиста?

Держался за конец платка, как малое дите за материн подол, и прислушивался сам к себе как к чужому: изобьет? сгонит с базу — пускай идет куда глаза глядят?.. И озлоблялся на себя: так что же он до самой церкви промолчал, не сказал: девка сгубленная, не беру, — шел под венец, как ярмарочный косолапый за своим вдетым в ноздри железным кольцом? В надежде — не тронул ее Леденев?.. А она что ж молчала, покоряясь родительской воле? Да не потому ли, что стыдиться ей нечего? Или ждет, что Матвей безропотно покроет ее стыд, побоится в страму ставить род свой, на весь свет сам себя ославлять? А что вусмерть забьет, не подумала? Каждый день ее будет втихаря поколачивать, потаюхою в гроб загонять?..

Нет, он не мог вообразить, как схватит ее за волосы, саданет головой о косяк, повалит на пол, станет бить, вонзая кованые сапоги в податливый живот. Он еще на пороге у Колычевых, в самый миг, как увидел ее, догадался: неспроста загнала его бабка Авдотья сюда, неспроста эту девку подсунула — не найти ему лучше, чем Дарья, и не надо искать, по нему одному и была она вылита.

Самолюбивый страх мужского унижения боролся в нем со страхом оскорбить ее несправедливым подозрением, оттолкнуть от себя. Он даже понял Леденева — настолько хорошо, насколько вообще возможно понять другого человека, — и удивлялся только одному: почему этот сильный и гордый мужик отступился от Дарьи так сразу? Впрочем, сытый голодного не разумеет. Босяк он, Леденев, — может, не захотел обнесчастить ее своей бедностью, нагрузить неизбывной нуждой, изнурить в колотьбе за кусок для себя и детей. А честь ее взять — захотел?..

Застыла на пороге.

— Ну что стоишь? Входи. Чего уж теперь? — позвал он зачужавшим голосом.

Подступила к нему, глядя в пол. Не вытерпев, вклещился в руку, усадил на кровать с собой рядом. Сжалась вся, словно кошка под чужой, незнакомой рукой, даже голову в плечи втянула. Пересиливая отвращение — и к себе, и к тому, что боялся открыть, — он осторожно взял в ладони ее голову, попытался откинуть фату и, запутавшись, зыкнул:

— Да сними ты этот нарытник к черту! Глаза твои видеть хочу. Как он тут у тебя?..

Сдернул морочный этот подвенечный покров вместе с белыми восковыми цветами — бесхитростно прямой, бесстрашный в своей обреченности взгляд ударил ему прямо в сердце, и по одним ее глазам, расширившимся так, словно застыла на дороге перед парою понесших рысаков, он тотчас понял, что она не тронута, и почувствовал стыд пополам с облегчением. Дыхание в нем вовсе пресеклось…

Ее безответно покорное тело казалось то ничтожно маленьким и слабым, и сердце заходилось от страха что-то в ней сломать, — то, напротив, всесильным в своей нутряной глухоте, и Халзанову чудилось, что толкается в мертвую, на пять саженей в глубь настуженную землю. Но тут она вдруг вытянулась в струнку, задыхаясь от переполнения и хватая ртом воздух, словно выныривала из воды на самом стремени… И, загнанно упав лицом в подушку, не сразу осознал себя, а после, жадно всматриваясь в ее оцепенелое лицо, владетельно и неуклюже трогал ее полуприкрытые глаза, крался, шел по ее золотым в керосиновом свете рукам, словно зверь, проводящий межу по земле, отделяя свое от чужого. «Моя, моя…» — убеждал он себя, но будто бы и вправду улавливал чужой, нетленный, невыветриваемый запах, словно этот мужик, не забрав ее девство, все равно обокрал его. Остался в мыслях Дарьи той любовью, с которой она нянчилась, как с куклой, когда была еще совсем девчонкой, и сама вместе с нею росла. Как будто все, что он, Халзанов, взял и еще может взять у Дарьи на честных мужниных правах, предназначено было тому темно-русому парню с тяжелым взглядом светло-серых глаз, смотревших на Матвея с завистливой тоской и запоминающей ненавистью.

«Ничего, заживем — выбью, вытравлю этого мужика из нее», — говорил он себе… Проходили недели и месяцы — обрела наконец-то дар речи, а ему все казалось, что в законной их близости неотступно присутствует третий, что не ему, Халзанову, а мужику шепчут что-то бессвязное ее раздавленные губы, что не его, а мужика видит Дарья текучими, неуловимыми в блаженном помрачении глазами.

Неужели бывает такое — принимать одного, а нутром, сокровенной своей женской сутью открывать другому, оставшемуся за десятки верст отсюда, далеко за пределами зрения, чувств, повседневных потребностей? Да что же в нем за сила, в этом мужике? Разве он, Матвей, порченый, квелый, урод? Да он девок к себе подзывал, как собак — любая сорвалась бы, только свистни. Может, сила того босяка — это лишь чистота первородного чувства и тоска сожаления о несбывшемся счастье, только право рождения рядом, в одном с Дарьей хуторе? Чего ж такого у него, Матвея, нет? Это, наоборот, Леденев в чистом поле живет, за чужими конями приглядывает, а Халзанов — хозяин земли. «Вот каким должен быть настоящий казак», — говорят про него старики.

Мужик этот будто и впрямь стал тенью его — в ту самую минуту, когда их взгляды встретились впервые, — и куда бы Халзанов ни шел, оставался привязанным к этой нестираемой тени, которую отбрасывал до самого Гремучего, и не только кидал ее, но как будто и сам выцветал до прозрачности, отдавая тому мужику свою силу, невзирая на то, что с костями владел этой девкой, давно уже своей женой.

Однажды ночью в поле он не выдержал. Лежа с Дарьей в телеге голова к голове, глядя в вышнюю иссиня-черную пустошь, засыпанную в глубь по куполу мерцающей звездной половой, с тоскливым стоном вытянул:

— Ну хучь слово скажи.

— Об чем же? — дрогнула она.

— Да вот как жить со мною дальше думаешь?

— А как живем?

— Да как покойники на кладбище, хучь вроде и живые. Были долгие ночи, а все одно летаешь где-то. Мне до тебя, как вот до этих звезд — кубыть рукой подать, а не дотянешься. Тут, на груди, тебя пригрел, а сердцем не угадываю. Что же, можно так жить? Как же это терпеть, когда твоя баба заместо тебя другого в мыслях держит? Ложится с тобой, а все одно через тебя как будто с ним? А я ить не конь, не бугай — людская душа в меня вложена… Ну, что молчишь? Не бойся, скажи — бить не буду.

— Скажу, как есть, — ударишь, ой, ударишь, — засмеялась она.

— Да говори уже. Всю душу мне своей молчанкой высушила. Как любила его, так и любишь? Да только что же это за любовь такая, что под меня пошла навроде как овца, а он тебя, выходит, сам мне отдал? Любовь — так и сбегли бы, а мне — «пропади, разнелюбый». Чего ж он тебя не украл, чего ж ты за ним не пошла? Или нужду не захотела мыкать с босяком? Детишек рожать в лопухах, как собака?

— А и ушла бы — веришь, нет? Да только последний разочек, как виделись с ним, Гришаку-то, брата, чудок не убил. Глаза как волчиные сделались — я таким его раньше не видела.

— Ну так и ушли бы тогда. А сами друг от дружки отреклись — я же и виноват получаюсь?

— А Гришка-то там и бы помер? Брат ить все-таки мне. Испужалась я сильно. Кругом никого. До дому я кинулась, на помощь покликать. Ему одному и бежать. А дальше уж как? Нельзя было ему на хуторе показываться — батяня с Петром за Гришку пришибли бы. Такая, выходит, судьба.

— А ежли судьба, то и быть его, этого Ромки, нигде не должно. Ни здесь, — коснулся Дарьиного лба, — ни здесь, — накрыл ладонью тугой ее живот. — Либо я тебе муж, либо ступай отсель куда глаза глядят — ищи своего мужика в чистом поле.

— Куда же мне теперь идти? Теперь уж все — беременная я, — сказала как будто не собственной волей, с неслыханной им прежде умудренной, печальной и доверчивой покорностью, которая рождалась где-то в самой глубине накрытого Матвеевой ладонью живота.

— Чего? — переспросил он, чтоб хоть что-то сказать.

— То, то… Старался ночами, забыл? — Она лежала неподвижно, глядела в безмолвную и недоступную звездную прорву. — А что Ромку забыть не могу, так в этом вправду ты и виноват.

— Вот так голос! При чем же тут я?

— А похожи вы с ним.

— Это как же?

— Душа в вас одинаково показывается. Иной раз в глаза посмотрю — ажник страшно становится. Кубыть, и не ты, а он поглядел.

— Ну, баба глупая! Душа! Ты, может, видишь плохо либо вовсе слепая? Да и слепые, говорят, не хуже отличают. Лицо-то каждому свое дается, да и голос. Халзанов я, Халзанов — ни с кем не перепутаешь. Как коршуна с селезнем, как тебя со старухой. Глаза себе им, Ромкой, застелила, а меня и не видишь, какой я. Обидно трошки, а?

— Ну и не слушай ты меня, глупую бабу. Одно твердо знай: теперь уж не денусь от тебя никуда.

— Дитем присушил?

— А ты думаешь, что — понесла бы, ежли б не захотела? — засмеялась она с высоты своего непонятного женского знания. — А Ромку забыть не могу — ты в этом меня не неволь. Не сохну по нему, не думай. Отрезанный ломоть обратно не прилепишь. Виноватая я перед ним: надежду подавала. Озлобился он. И раньше-то волком смотрел на казаков, а как ты объявился — вовсе бешеный сделался. Гришку чуть не зашиб — уж так бил, так бил… Что секли его, знаешь? В степу у табуна батяня с Петром изловили. На сход привели — весь хутор высыпал смотреть.

— За Гришку, что ль? Так, стало быть, за дело.

— За Гришку, за меня… что спортить хотел. Чтоб на казачий каравай не зарился, ветку гнул по себе. Такое-то в обиду не принять? И думать боюсь, чего сделалось бы, когда бы вместо Гришки ты ему попался. Оскорбил ты его.

— Это чем же? Чего я у него украл? Тебя, что ль? Или я виноват, что босяк он? Ты бедняк — так, могет быть, и я тогда должен от добра своего отказаться, колесной мазью рожу себе вычернить? Со мною, казаком, желаешь поравняться? Ну так и дотянись до нас, до казаков, — работай, служи. Наш род, халзановский, ить тоже не сразу в энту землю врос. Да и Мирон вон офицером не родился. А ежели ты палец о палец не ударил, чтоб выйти из нужды, то как же тебе со мной равно жить? Да ежли каждый так обидится и волком жить начнет, какой тогда порядок будет? — вопрошал и ответа не ждал.

Признание жены не то чтоб потрясло, а именно что прояснило душу, и он уже не понимал, как мог этот мужик безотступно владеть его мыслями, угадываться в Дарьином бессвязном бормотании, ощущаться на коже ее, на губах вместе с запахом горького ветра, парного молока и клеверного сена.

Матвей наконец почуял себя на свободе. Под уходящей ввысь и ввысь несметью звезд, как будто бы звенящих и окликающих друг дружку, мерцающих так густо, что места мертвой черноте уже не оставалось, рука его покоилась на дышащем заслоне Дарьиного живота, ощущая сквозь плотность холстинной завески тишину и покой потаенного роста. Только это и было всей явью, недоступно далекой, непонятной, как небо, и умещающейся под одной его ладонью, — а мужик, Леденев, не имел к этой яви никакого касательства. С таинственной своей неведомо чем на Матвея похожестью, на которой настаивала, как будто бы сама себе не веря, Дарья, мужик наконец зажил сам по себе, затерянный где-то в ночной непрогляди среди мигающих кумачных крапинок костров, — уже не человек и даже не тень, которая слилась со всем бездонным мраком, где и было ей самое место. Матвей волновался уже о другом.

Мать его умерла родами дочери, когда ему сравнялось девять лет. Родившаяся девочка не прожила и года — беззубый, сморщенный шафрановый червяк с похожими на ящеричьи лапки ручками и ножками. С тех пор вид беременных всякий раз вызывал в нем то детское чувство сиротливой беспомощности и трепетного страха перед смертью, перед возможностью ее в ту самую минуту, когда должна возникнуть новая, неведомая жизнь.

Воображать творящуюся в женском существе работу Халзанову было мучительно: человеческий плод высасывал из тела матери все соки, безмысленно и жадно, как трава из земли, вытягивал кровь, румянец с лица, иссушал, слепо рос, беспокойно ворочался, а в положенный срок так и вовсе казнил лютой мукой — каково же им, бедным, было жать из себя что-то уж невместимо огромное, больше самого чрева. Имей Халзанов над собой такую волю — и вовсе бы не прикоснулся к Дарье, чтоб не мучить безжалостным скрутом нутра, чтоб не слышать сверлящего душу безобразного крика ее.

Когда живот у Дарьи округлился, бесстыдно и бесстрашно-обреченно выпер в мир, а к похудевшему лицу пристыло выражение прислушливой, богомольной покорности, взгляд странно проясняющихся, отрешенных глаз все чаще начал обращаться внутрь себя, как к небу, Матвей вдруг понял всю свою ничтожность в сравнении с тем вечным, обыденно-простым и вместе с тем необъяснимым, что уже началось для нее и с чем ей предстояло совладать в одиночку.

Она со все большим трудом носила свое располневшее тело, держась за поясницу и с нескрываемой гримасой напряжения подволакивая то одну, то другую непослушную ногу; остановленная неожиданным подсердечным ударом, приливом боли в животе, хваталась за плетень и косяки, чтоб устоять. Порой по целым дням лежала на кровати, такая с виду слабая, что ей уже, казалось, не подняться, а по лицу ее, преображенному, проходила легчайшая рябь самых разных, переменчивых чувств, вызываемых связью с дитем: то тревоги и страха, то боли, то, казалось, напротив, признательной радости и мечтательного любования, словно уж различала лицо и улыбку того, кого носит под сердцем. А он, Матвей, теперь уже не нужный, необходимый в этом деле только на одну ничтожную минуту, не мог взять на себя хотя бы маленькую часть ее работы и даже близко к истине понять, что с нею происходит.

С первым снегом пришло извещение — Халзанову Матвею явиться в сборный пункт на третьи сутки Рождества. Подошел срок действительной службы. Облитые глазурью солнца и синевой безоблачного дня, нестерпимо сияли зеркальные волны сугробов. Холодный диск светила в вышине переливался радужными кольцами. По ледяной равнине Дона с шипеньем вились серебристые змеи поземки. Подымавшийся ветер перевеивал колкий крупитчатый снег, закручивал по улицам жгуты искристой снежной пыли, вздымал по буграм кипящую белую муть, но снежные просторы степи были светлы и чисты до самых горизонтов.

Похрапывал и фыркал на базу гнедой Алтын, беспокойный и злобный дончак-шестилеток, цвет и гордость халзановского табуна. Матвей с отцом перебирали справу: седло с окованными луками и зазубренными стременами, с коричневыми саквами и задними сумами, наборную уздечку, потники, попону, шипастые подковы, ухнали две пары сапог, две шинели… а из горенки варом тек Дарьин раздирающий вой. Кричала так, словно кусками отгрызали внутренности, ноги: «Ой, не могу! Ой, смерть!..» — и Матвей проникался таким отчаянным, щемящим страхом за нее, что и на волчий голос нельзя перевести, но и ощущал необъяснимую покорность и даже свою непричастность к тому, что совершалось там, за дверью.

Когда же взвинчивающий Дарьин крик, дойдя как будто до последнего предела напряжения, наконец оборвался, Матвей не мог поверить собственному слуху, боясь пойти и расспросить, чем кончилось.

Бабаня с повитухой допустили его к Дарье лишь под утро. Без кровинки в лице, она непонимающе взглянула на него опухшими, потусторонне-задичавшими глазами, признала и смотрела, уже не отрываясь, желая и не в силах улыбнуться. А потом он услышал настойчивый, неугомонный, повелительный крик непонятно откуда возникшего нового, будто еще не человеческого существа, ничего не терпящего, не понимающего и ни с кем не желающего договариваться. Все должны были нежить его, согревать и кормить, по первому же требованию засовывая ему в рот сосок, а он только и знал что требовал и того, и другого, и третьего, до режущего визга оскорбляясь на малейшее пренебрежение к себе.

Ничтожно маленький, он был цвета вынутого из горна железа, остывающего под слоем окалины и пепла, — казалось, вся Дарьина кровь перешла в пылающее тельце с морщинистыми скрюченными лапками и белесым пушком вдоль спины. Головенка, поросшая, как кукурузный початок. Прижатые уши, нос пуговкой, беззубый рот с широким языком. Зеркально-синие глаза глядят с таинственной спокойной умудренностью, с такой снисходительной важностью и как бы властительной скукой, как будто парил в недоступных надзвездных пределах великие тысячи лет, а потом уж явился на эту голубую и снежную землю.

Матвей со странным чувством отчуждения и с щиплющим волнением смотрел, как сын шевелит складчатыми ручками и потирает задом крошечных ладоней свои непроницаемые синие глазенки. Понять, что вот он, его сын, что скоро они с Дарьей как-то назовут его, было выше халзановских сил. Жить дома ему оставалось одиннадцать дней…

Почуневшая Дарья выпрастывала из рубахи каменную от избытка молока бело-желтую грудь, давала Максимке сосок и вздыхала:

— Да будь она проклята, служба твоя.

— Ну не на век же ухожу. Моргнуть не успеешь, как в отпуск приду.

— Старики про войну говорят. Второй уж год в станице одни казаки нарождаются. И у Нюрки Матвеевой, и у Глашки Сакматовой двойня. И в Гремучем у нас, и по соседним хуторам. Верный знак — быть войне.

— А ты стариков больше слушай. Сколько живу, столько и слышу: будет мор великий, будут в небе железные птицы летать и людей, как арбузы, расклевывать. Им, старикам, уж помирать пора, чуют, что скоро в землю, — вот и нас, молодых, туда тянут, страшной смертью пугают. Видать, уж очень им желательно, чтоб остальные тоже света божьего невзвидели. Всё гробовой доской накроется — тогда и им, должно быть, помирать уже не так обидно. Всё страх перед Богом наводят, неправильно живете, говорят, а сами будто не бесились смолоду. Кого ни возьми — что ни жадней к грехам прикладывался, тем крепче за Бога под старость хватается да Страшным судом всех стращает. Доживем мы с тобой до их лет — тоже будем пугать молодых, а они нам смеяться… А война — что война? Тоже жизнь. Даже, может, и краше еще… А вот так — много ты понимаешь…

В третий день Рождества, на морозном рассвете он заседлал храпящего Алтына, поцеловал Максимку в лобик и метнул себя в седло. Окинул взглядом баз и будто кованный из серебра курень. И резные балясы, и окна, заросшие инеем, и жестяные петухи на крыше, и сараи — все показалось ему маленьким, игрушечным даже.

Дарья молча пошла, ухватившись за стремя и смотря на него снизу вверх. Из соседних дворов выезжали казаки-одногодки, дружки, ревниво сличая чужих жеребцов со своими.

— Никак с собой жену надумал взять? — насмешливо крикнул Матвею Федот Коновалов, и Дарьина рука покорно отпустила стремя.

XIII

Январь 1920-го, Новочеркасск

Вместе с красной ордой прикочевала в стольный град Донского Войска нежданная средь Рождества, парным солонцеватым духом крови дышащая ростепель. Пьяным запахом шалой весны потянуло по вымершим улицам. Запарились подтаявшие, набухшие споднизу пресной сыростью сугробы, и мокро зачернели оголившиеся мостовые, зазвенела по жести капель, загремели, срываясь, сосульки, заручьилась вода, полня улицы клекотом… И вместе с этим пьяным запахом, стеклянной звенью, клокотанием, вместе с известием о том, что Первой Конной взят Ростов, во всех трех бригадах леденевского корпуса как будто распрямилась сжатая пружина, и вместе с талыми ручьями выхлестнулись в улицы потоки леденевцев, ломясь прибывающей полой водой в ворота и двери домов, выплескивая, низвергая с верхних этажей обломки сокрушенного домашнего уюта.

Перед глазами у Сергея на мостовую рухнул целый мюльбахский рояль, исторгнув смертный взрыд и выпустив наружу извитые обрывки лопнувших, конвульсивно трясущихся струн.

Еще не раскисли продолговатые рубцы могил, еще не закопали всех расстрелянных за оставление позиций, пьянство и шатания, как толпы живых, распоясанных уже вовсю творили то, за что Леденев лишь вчера приговаривал к смерти. Разбивали пакгаузы, склады, ворота винных погребов, дырявили цистерны спирта из винтовок, высаживали днища из огромных бочек с драгоценными винами, подставляли под бьющие струи котелки, ведра, пригоршни, шапки, взбирались на цистерны зачерпнуть и, опрокидываясь в люки, утопали, купались, шли грудью, бродили по колено в густо-красных реках, припадали и пили, будто лошади на водопое, и туда же валились ничком, натекали, как тряпки, всплывали, как падаль.

Горланили похабные частушки, резали «саратовскую», выбирая мехи до отказа, ударялись вприсядку, выделывали казачка, ходили колесом по площадям.

Носились гривастыми вихрями в улицах, высекая подковами синие искры из речных голышей, задирались, сцеплялись, бились в кровь с подошедшими красноармейцами двух стрелковых дивизий, называя их пешкой и вшами, в то время как те называли их блохами.

Жгли костры из расколотых в щепки столов и комодов в разгромленных господских, чиновничьих, купеческих домах, варили кондер в походных котлах и жарили мясо.

Громили магазины на проспектах, рвали штуки сукна, ситца, шелка, волочили охапки пальто, женских юбок, чулок, кружевных панталон.

Первобытно-звериное было в этом бурлении и шатании толп — ликование смывшего все огорожи и пошедшего вскачь табуна, и Сергей заражался этим плещущимся через край возбуждением, ощущая, что он никакой уже не корпусной комиссар, сын земского врача и доктора медицины, читавший Маркса, Горького, Толстого, а будто бы такой же взбудораженный весною и кобылицами в охоте жеребец. Хотелось влиться в эту киповень, пойти, обнимаясь за плечи с бойцами, ломиться в чужие квартиры, в глухую, довольную, сытую жизнь, в изящество культуры, в цивилизацию горячих ванн, обеденных правил и теплых сортиров, енотовых шуб и жилетных часов, крушить, колошматить, рубить зеркала, китайские вазы, портьеры, рояли и даже — никакого «даже» — книги… не потому, что те украдены у этих голодных и темных людей, а лишь затем, чтобы пьянеть, раскаляться и полниться силой… Но вот впивался в уши женский вскрик, и Северин как будто просыпался — бросался коршуном на горца, партизана, выдергивал из кобуры наган, стрелял поверх голов, крича: «Не сметь!..»

Когда б не Жегаленок и Монахов, его бы самого, быть может, пристрелили, стоптали на своем пути, как понесшие кони… Насилие над женщинами, впрочем, было редкостью — во-первых, может, впрямь из одного лишь страха перед Леденевым, во-вторых, потому что победителям досталось множество «княжон», «маркиз» и «баядерок» из офицерских бардаков.

Сергей искал Мерфельда — ему указали на дом в ропетовском стиле, так называемое заведение мадам Бочаровой. Стоящее на задних лапах чучело медведя, тяжелые портьеры, тюлевые занавески, кривоногая штофная мебель, ковры… Гремел «Собачий вальс», переливающийся в «Полечку-трясучку», дрожали пол, посуда, зеркала, разило спиртом, табаком, духами, паленым волосом, горячим утюгом и чем-то еще будоражаще-гнусным — похоже, скученными женскими телами, парными и вонючими, как мясо только что забитых и освежеванных коров.

Какой-то незнакомый белявый командир отплясывал камаринскую прямо на столе, раскидывая руки, выкаблучиваясь, сбивая бокалы, бутылки… Вокруг гоготали комэски, начснабы, бойцы, держа на коленях и тиская «барышень». Холеные руки и плечи, истоки тяжелых грудей, удавленно распухших, вылезающих из кружев, как опара из квашни, облитые шелками окатистые бедра, высокие ноги в ажурных чулках, уплывающе-шалые взгляды подкрашенных глаз, кровососуще-окровавленные рты — все хлынуло разом, как через пробоину, не давая вздохнуть, пронырнуть, упереть взгляд во что-то другое, закручиваясь, стягиваясь на Сергее в какой-то плотский узел, забирая его, как трясина.

Все жило напоказ, все ощущало на себе его голодный, свежий взгляд, заученно потягивалось, улыбалось, зазывало, дыша равнодушной готовностью даться… «Да им же все равно, — кольнула брезгливая мысль, — что мы, что офицеры, и нам, выходит, тоже…» Но вместе с отторженьем накатило, глуша и полня кровью, ничем не подавляемое возбуждение.

Во главе стола — Мерфельд, в самом деле теперь Мефистофель, со своей заостренной бородкой, рогатыми бровями оперного демона и невидящим взглядом пресыщенных глаз…

— А, Сергей Серафимыч… Решили вспомнить гимназические годы? Или пришли наставить на путь истинный? Взыскать по всей строгости революционной морали?

— У самого должна быть совесть, а если нет — чужую в вас не вложишь, — сказал Сергей как можно холодней, косясь на красивую стерву, сцепившую руки у пьяного начоперода на плече.

Она смотрела на Северина зеленоватыми кошачьими глазами, как будто знающими про него что-то самое стыдное.

— Это верно, — согласился Мерфельд. — Кому что дано — кому совесть, а кому лошадиные чресла, как у Гришки Распутина. — Девки прыснули смехом. — Есть, знаете ли, в некоторых наших комиссарах что-то скопческое — с Шигониным успели познакомиться? Одна у них женщина — революция. Так и должно быть, скажете? Одной ей служить? Да только ведь женщина, а? Грядущая жена. Могучих лишь одних к своим приемлет недрам… готовая дать плод от девственного чрева. А эти чем могут ее, простите, оплодотворить? Вот она и принимает одного Леденева. С ним в щедром сладострастии трепещет, в то время как эти лишь слюни пускают. Не можешь любить — тогда остается святым быть. А вернее, монахом, инквизитором, иезуитом. Других принуждать пожертвовать всем, чего самому не дано. И все-то у них должны быть железными. И все-то живое, что есть в человеке, — порок. Кровь лей, и свою, и чужую, а семя — не смей. Ведь если оплодотворить не можешь, то тут-то, милый мой, и остается единственная сладость — кровушка. И власть над любым, с кем бабы идут, над всяким, кто сильнее, даровитее тебя. — Мерфельд был уж так пьян, что как будто и трезв.

Сергею на миг показалось, что перед ним не красный командир, начоперод прославленного корпуса, а все тот же Извеков со своим бесконечным презрением к большевикам.

— Ну что же вы, присаживайтесь. Или брезгуете? Сам такой же монах? Хотя, возможно, и святой, не исключаю.

— Мне, может, штаны снять и доказать вам тут обратное? — нашелся Сергей, вызвав хохот. — Комкор уже сутки найти вас не может.

— Ну если комкор, тогда совсем другое дело. Я, признаться, его ведь и вправду боюсь.

— А по мне, так ничьей уже власти нет в городе, — сказал Сергей, садясь за стол и бешено расстегивая душный полушубок. — Упились, опустились до зверского образа. Предприми сейчас белые рейд…

— Ошибаетесь, Сергей Серафимыч. Пожелай Леденев — в два часа будет корпус. Все встанут, даже мертвые. Причем повинуясь как раз тому самому табунному чувству, услышав призыв своего вожака, поскольку чувство это, так сказать дочеловеческое, в любой живой твари сильнее всего. Страх одиночества и смерти, совершенно неизбежной, если ты отобьешься от массы, вожака своего потеряешь.

— Так почему ж он это допускает?

— Потому что он знает закон человеческих масс. Знает, что человек не святой. А если и святой, то не всегда. Четыреста верст шел он к этому Новочеркасску, желая отогреться, жрать и женщин. Человек может вытерпеть многое, все вообще, но не может терпеть бесконечно. Ему, как пружине, необходимо расслабление, и тут уж с какой силой давят, с такой-то он и распрямляется. У русского человека, как видно из истории, вообще лишь два вектора — самопожертвование и саморазрушение, а середина между святостью и скотством ему скучна, неинтересна. Мы нынче ведь рай на земле построить хотим — на меньшее не посягаем.

— А сам-то он кто, Леденев? — спросил Сергей, рассчитывая на откровенность кристально пьяного и говорящего лишь правду человека. — Монах? Святой? Диктатор? Большевик?

— А именно что русский человек, — ответил Мерфельд. — Из тех самых русских, что вечно недовольны и даже несчастливы тем, что дано. Которые не примирятся, что долей их должно быть только то, что Бог им послал, — одна только эта, как есть она, жизнь. Такие-то русские и бежали на Дон от бояр и пускали здесь корни того, что нынче называется казачеством. Такие-то и шли конквистадорами в Сибирь, такие-то и были, ежели хотите, первыми большевиками, точнее революционерами, то есть отрицателями всякого насилия над собой и своего бессилия перед судьбой.

— Товарищи красные гусары! — вдруг со слезою и восторгом крикнул незнакомый командир. — За героя революции, комкора Леденева! Стоя! До дна!

Стряхнув с себя обвившиеся руки проститутки, начоперод поднялся, словно куст бурьяна из-под снега, и, прихватив с собой бутылку, не говоря ни слова, пошатался к выходу. Сергей толкнулся следом.

— Не в службу, а в дружбу, Сергей Серафимыч, полейте, — попросил его Мерфельд, склонившись над фаянсовым тазом. — Лей-лей-лей, не жалей!.. А-ы-ых, хорошо!..

— А на вопрос вы все же не ответили, — сказал Сергей, когда начоперод растерся полотенцем досуха и начал застегивать френч.

— Какой? О Леденеве? Вы напрасно, Сергей Серафимыч, рассчитываете на мою пьяную искренность. Я, кажется, и так наболтал много лишнего о вашем славном ордене. Впрочем, если хотите, по-моему, он большевик. И даже больше большевик, чем все наши политкомы, вместе взятые. В отличие от этих болтунов он все говорит своей жизнью. Дает красоту, как он сам выражается.

— А зачем она, эта его красота? Чья, чья она, если хотите?

— А чей, извините, рентгеновский луч? Концерты Рахманинова? Орловские лошади? Все эти явления названы по именам своих создателей, но станут достоянием всего освобожденного трудящегося человечества, не так ли? Ну вот и его красота, по-моему, очевидно наша, красная. Или вам представляется, он такой же дальтоник, как эти вот дамы: что под белых вчера, что под красных сегодня — все один кусок хлеба?

— Речь не только о белых и даже совсем не о них… — начал было Сергей.

— А-а-а, вот он что, — с презрением выцедил Мерфельд. — Ну а как вы себе представляете армию без диктатуры? Тут уж, как ни крути, каждый взводный — тиран. Да, ему нужна власть, абсолютная. А иначе не мы будем в Новороссийске, а Деникин в Москве. Леденев — это власть, сущность власти, Леденев — это воля никого не жалеть, ни себя, ни других. А наши комиссары хотят стоять над ним: направлять его, требовать, прямо им помыкать — и чем тогда, простите, отличаются от царских воевод, против которых восставали мужики?

— Ну, знаете… — выдохнул Сергей.

— Нет, не знаю, не понимаю. Просвещайте, воспитывайте, разъясняйте темным мужикам марксистское учение, проповедуйте евангелие… Да, да, на примере евангелия разъясните им сущность, правду социализма, поскольку Библия для них доступнее всего. А Леденеву предоставьте власть, военную, поскольку у него вот эти темные, животные в своих желаньях мужики уже два года как стоят за революцию и умирают за нее, за тот социализм, в котором ничего не понимают. А может, больше нашего, наоборот, — не умом, а нутром-с…

На улицах хлопали выстрелы, в стеклянной звени сбежистой воды, в копытном цокоте ревели, хороводились, толклись, навесив на руки торгуемое барахло, трясли перед носом собратьев бренчащими гроздьями жилетных часов, которыми сами себя наградили за храбрость.

— А отчего ж вы его так боитесь? — спросил Северин, когда они вышли на улицу.

— А вы нет? — усмехнулся Мерфельд. — А на вашем бы месте стоило. Вы ведь понять его хотите, заглянуть ему в душу. Я, знаете, однажды тоже попытался… ну, покороче с ним сойтись. Заговорил с ним о семье, о женщинах — не хочет ли он начать новую жизнь с новой женщиной. Так он мне сказал: еще раз заведешь об этом разговор — убью. И он не шутил. С ним страшно говорить о прошлом и о будущем. Представить страшно, чем он будет жить, когда кончится эта война. Ну разве что новой войной — со шляхтой, с англичанами, с японцами. В нем не то чтобы не осталось ничего человеческого, но человеческих желаний — в нашем понимании — любви, семьи, детей… он все это потерял. Да и не потерял, а именно отдал. Пожертвовал для революции. Вы думаете, много ему радости вот в этой его власти? Нет, власть — это невозможность никого жалеть, и первым делом собственное счастье. Ну и как же прикажете мне не бояться его? Себя, свою любовь не пожалел, а меня пожалеет?

Разговор оборвал вестовой, доложивший, что Северина ищет Сажин, просит срочно прибыть в атаманский дворец для описи экспроприированного «буржуйского имения». Сергей поехал с ним, раздумывая обо всем услышанном от Мерфельда, и вот очутился в заповедной пещере. В сиянии свечей отблескивали ограненные прозрачные и золотые на просвет, рубиновые, изумрудные, сапфировые камни, браслеты, медальоны, перстни, ожерелья, сгребенные в кучки, подобно куриным костям, скорлупе и лузге. Ковры из старых денег на полу. Столбы из золотых монет впритир друг к другу. Начальнику особого отдела Сажину не хватало лишь конторских нарукавников. Он и двое подручных бесконечно считали монеты и вели опись брошей, камней — пальцы были в чернилах, и в глазах уже тлела тоска.

— Вот, Сергей Серафимыч, моя золотая могила. Это ж сколько скопили на рабочем горбу, живоглоты, и то, верно, только остатнее, чего увезти не успели, — в Дону, наверное, боялись утонуть.

— Так что ж, это красноармейцы сами вам несут? — Сергей увидел уж не сказку, а воплощенное проклятие труда, как будто от всего очищенное вещество наживы, сгущенную до твердости металла душу чистогана, те пот и кровь, которые, как в алхимических ретортах, превращались в это золото.

— Эх, скажете тоже. А то будто не видите, чего они — сами. Перекинул через седло мешок и пошел. Женщин вон на свой счет одевают. Их бы всех поскрести — так еще ровно столько же будет. Мало, мало сознательных. Они ведь в своей массе рассуждают как…

— Слыхал уж: у буржуев взять не грех.

— Ну вот видите. Наше — значит мое, а до высшей идеи мало кто подымается.

— Ну а если тряхнуть, — сорвалось у Сергея. — Или что, притворимся незрячими?

— Эх, Сергей Серафимович, — вытянул Сажин страдальчески. — Тряхнуть — это знаете сколько вопросов? Кого тряхнуть? Геройского бойца, который своей крови не жалел? В чем же он виноват, если нам поглядеть на него через его босяцкую житуху? Он ведь, такой-сякой, поди, по десятому году батрачил с отцом и сытым отродясь себя не помнит. Вот он и понимает, что ежели прихватит золотой цепок да все его товарищи чего-нибудь возьмут, то вот оно и равенство… Так, сердечко, с бантиком… А-а-а! не могу больше!.. Пропало бдительное око революции! Ослеп я от этого блеска! Ну найди же ты мне ювелира, Соломин, я тебя умоляю… Вот и выходит, Сергей Серафимыч: судить по всей строгости каждого — с кем же останемся? Кого в бой вести? Леденев же и спросит: куда подевали людей? Первостепенная задача-то какая, — кивнул на повешенный кем-то плакат: рабочие, крестьяне и матросы вонзают штыки прямо в пасть безумно-пучеглазому дракону, обвившему чешуйчатым хвостом громаду фабрик, — и надпись внизу: «Смерть мировому капиталу!»

«Странный чекист. — Сергей пытливо вглядывался в простоватое, одутлое лицо, в запавшие, расщепами глаза, не выражающие ничего, помимо терпеливого согласия со всем идущим, как оно идет. — Какая уж тут твердость? Мять станешь — костей не найдешь. На горьковского Луку похож. Все видит — всех оправдывает и будто бы и прав кругом в своем неосуждении».

— А если не судить, — сказал, — а именно тряхнуть? Потребовать, конфисковать? Приказом по корпусу?

— А это вам второй вопрос, — пошли от уголков сощурившихся глаз смешливые морщинки. — Кто будет трясти? Какой-такой силой и властью? Что, взводом комендантским? Штабным эскадроном, который сам же больше всех нагреб. Над каждым часового не поставишь. Ну вот и остается воспитывать партийным словом. Может быть, у кого-то глаза и защиплет.

— А если Леденев прикажет?

— Он может согнуть, — признал особист. — Да только он ведь сам такой.

— Какой «такой»? — впился Сергей.

— Опять же сами видите, наверное, — уклончиво ответил Сажин. — На первых-то сутках, как город забрали, в кулаке всех держал, контратаки от белых стерегся, а потом распустил, отдал на разграбление город. Видит: изголодались бойцы — надо вознаградить, показать им свою справедливость. А не то, может статься, не пойдут они дальше, а если и пойдут, то уж невесело. Это, знаете, как в дикие времена — деревяшкам-то, идолам племена поклонялись: то дарами задабривали, то розгами, наоборот, секли, ежели эти деревяшки плохо им помогали. Вот нынче крестьянская масса навроде такого же идола. Стихия и есть, и комкор наш ее то сечет без пощады, то, как видите, наоборот. Знает, где придавить, где ослабить, чтоб и дальше была она, масса, как глина в руках. Его ведь не только боятся, но и любят еще. Без любви на войне ничего и не сделаешь.

«Ну что ты будешь делать? — засмеялся Сергей про себя. — И тут не винит и не судит. Не судит, но и не оправдывает».

— А не подымить ли нам, Федор Антипыч, на улице? — сказал в расчете на иную степень откровенности — наедине.

— Э-э, нет! — засмеялся Сажин. — Пока вот этого всего не перечту, права уж не имею покидать помещение. И вы, кстати, тоже, Сергей Серафимыч. Под вашу подпись и никак иначе. Вон он у Соломина в глазах какие черти пляшут. А, Соломин? Вот эта вот подвеска грушей, поди, на целый пароход потянет. Давайте уж считать, товарищ военком. Вот ведь какая штука-то обременительная — совесть.

Сергею сделалось тоскливо до удушья. Он все забывал о своей безотменной повинности — скреплять личной подписью и карманной печатью все приказы по корпусу, все акты, все описи, — и власть подтверждать, запрещать, арестовывать была ему мучительна, как университетский курс юриспруденции посредственному гимназисту, не говоря уж о моральной стороне вопроса: судить и оценивать тех, кто и старше, и умнее его. Эх, с какою бы радостью он поменялся местами с любым здешним взводным, да хоть и с Мишкой Жегаленком…

А еще он надеялся вскорости выйти отсюда и добраться до госпиталя: там она обитала, только раз им и виденная, совершенно необыкновенная девушка, Зоя — из жизни ли, из снов ли, как будто не могущая принадлежать вот этому воюющему, кочевому миру, но и неотрывная ото всех этих ожесточившихся, грубых и наивных людей. Хотелось увидеть ее — и поверить, что она не приснилась ему.

И вот он сидел при свечах в зашторенной комнате и с той же отупляющей тоской, с какой перебирал пшено и гречку вместе с матерью когда-то, пересчитывал сотни червонцев, смотря на них сквозь призрак ее оцепенелого в усталости, но все равно бесконечно живого лица, такого чистого, что даже взглядом к нему больно прикоснуться, а уж выдержать взгляд этих глаз… И вместе с тем такое чувство, будто он, Северин, ее знает давно, даже рос с нею вместе, и только подойдет к ней — она его немедленно узнает, будто пробудившись, и тотчас же они продолжат как будто бы оборванный на полуслове разговор, шутливый, со взаимными насмешками и чуть ли не возней, обвальными падениями в снег, в котором затеряешь валенок иль варежку. В лице ее было обещание счастья, того, что смешно назвать счастьем, ибо девушка эта явилась Сергею его же собственной душой, которую в него пока что не вложили.

И вот все золото и камни были пересчитаны, уложены в ящики и опечатаны, и Сажин, с наслаждением потягиваясь, вышел на балкон. Раскрыв, протянул Сергею серебряный, с каким-то вензелем на крышке портсигар.

— Вы будто бы из сормовских рабочих, — сказал Сергей, закуривая.

— Из них, — улыбнулся чекист, — да только к чужой славе лепиться не стану. Я в пятом году в восстании ведь не участвовал. Слесарь был я в ту пору на хорошем счету, по технике много читал, в мастера меня прочили, а у мастера жалованье было знаете какое. Со штабсом-капитаном наравне. Нашел свою линию жизни, а тут меня спихнуть с нее хотят. Свои же, понятно, рабочие — чего ж, я не видел, каково им у горнов по десять часов? — а все ж своя рубашка ближе к телу. Ну и вот болтался, как навоз в проруби. Пока пелена спала с глаз…

— А сейчас как? — спросил Сергей резко, позволяя себе даже нотку презрения. — Может, тоже, простите, болтаетесь?

— Это вы о чем? — уточнил Сажин мирно.

— Ну как, о Леденеве. Знакомы мы, конечно, с вами без году неделя, но все же не могу понять, как лично вы к нему относитесь. Другие отзываются определенно: герой так герой, бандит так бандит. Для вас-то он кто?

— Для меня-то? Герой. Вины за ним не знаю никакой, а подозрения свои в кишку могу засунуть, потому как субстанция это летучая и ни к какому протоколу ее не пришьешь. Пока, как говорится, не доказано обратного — герой. Советовал вам давеча его остерегаться? Говорил, политкомы у нас пропадают, несогласные с ним? Ну так и сейчас говорю и советую. Да только любую, Сергей Серафимович, контру, даже самую мелкую, с поличным надо брать, как кошку на ухват. А это громадная личность: он вам на каждое сомнение Новочеркасск преподнесет, а сверх — телеграмму от Ленина: «Примите мой привет и благодарность». А это уж читай как хочешь, хоть даже и так, что именем народа разрешаю вам, товарищ Леденев, казнить любых людей согласно своей совести.

— И как же он, по-вашему, вот эту телеграмму прочитал?

— Да кто ж вам это скажет? — ответил Сажин чуть не бабьим причитанием. — Оно конечно, лютый он, как и не человек. Кровь и так дешева нынче стала, а для него и вовсе вроде смазки в дизель-двигателе. Да только ведь иначе революцию не делают, полки за собой не ведут. Куда ведут, спросите? За Советскую власть или к собственным целям? Так этого и там, — возвел Сажин к небу в глаза, — я так полагаю, не знают доподлинно — откуда же мне? Темен ведь человек, и ничем-то ты его до дна не просветишь, пока он сам тебе свою натуру не покажет. Так-то будто и спору нет: за Советскую власть добровольцем пошел с первых дней, несмотря что папаша кулак. Да, кулак, вышел, так сказать, в люди из бедняцкого класса, мельничушку свою заимел, да уж где она, та мельничушка, теперь — ведь сожгли беляки, столько крови ему, Леденеву, пустили, что вовек не откупишь. Третий год белых бьет — это надо считать. Да только ведь власть получил — и соблазн. И бабами, и водкой, и даже вон золотом — всем пресытиться можно, а власти хочется до без предела.

— Это все философия, — отмахнулся Сергей, — а вы любите факты. Вот и дайте мне их. Шигонин-начпокор, Кондэ, другие вам известные товарищи не раз уж доводили до сведения Реввоенсоветов, что он в открытую ругает коммунистов перед массой. Выставляет грабителями трудового крестьянства, вплоть до того, что, мол, побьем всех генералов — тогда и за Советы примемся. Про это вам известно что-нибудь?

— Известно, — ответил чекист таким тоном, как если б Сергей вопросил о снеге зимой. — Об этом московским «Известиям» с «Правдой» давно уже известно — что он за казаков вступался перед Лениным, чтоб Донбюро получше разбирало, кто есть кто, бедняк-хлебороб или закоренелый кулак, а не всех под одну контрибуцию стригло.

— А про то, что с Советами воевать предстоит, ни слова, значит, не было? Получается, врут комиссары?

— Эх, Сергей Серафимыч. Человек как напьется, так пьяная правда из него и полезет, то же самое и у голодного — правда своя. Не умом — брюхом смыслит. Да какая бы власть ни была, даже наша, Советская, все равно ее будут ругать, по первой-то. Разорение-то налицо — через войну оно, конечно, да разве это каждому втолкуешь? Мужик-то видит что? Что у него ревкомы хлеб все время забирают, что евонная баба с детишками давно уж пшеничного хлеба не видели, а то и вовсе помирают с голоду, пока он с Леденевым за всеобщее счастье воюет. Ну вот и начинает он роптать. Вон в корпусе без малого пять тысяч человек — так от каждого третьего слышишь: довели нас жиды распроклятые.

— От Леденева что, от Леденева?

— А что вы от него хотите, ежли он — тот же самый мужик? А во-вторых, он, может быть, и враг в самой тайной середке своей, да только вот именно что не дурак. — Голос Сажина медленно засочился в Сергея, словно в кровь из иглы. — Вы спрашиваете: может ли он корпус повернуть? А зачем ему корпус? Рубаки, конечно, отборные, да только что они такое против целого нашего фронта? Взбунтовать их сейчас — это значит себя объявить вроде как прокаженным. Волчья доля — как ни мечись, а все одно затравят. А если поставят на армию, двадцать тысяч дадут, пятьдесят, тогда уже совсем другое дело.

— Так что же нам, сидеть и выжидать?

— Ну зачем же сидеть? Слушать, соображать. Присматриваться хорошенько. А то вы, Сергей Серафимыч, и вправду у нас пятый день, а уж хотите полной ясности, кто же он такой есть. Да и потом, не нам решать. Наше дело — все видеть как есть и доводить до сведения кого надо. Громадная личность — центр должен судить.

«Да он просто премудрый пескарь, — подумал Сергей, проникаясь брезгливостью к Сажину. — Будет ждать, чья возьмет, и примкнет к победителю. Нашел свою линию жизни, ага. Что в пятом году, что теперь… Но в главном он прав — судить-то нам не из чего… Но я ведь верю в Леденева. Еще и не зная, не видя его, уже в него верил, в одну лишь красоту легенды, а теперь — в красоту его силы. И если так пойдет и дальше, я не смогу его судить — смотря влюбляющимся взглядом, а не беспристрастно».

Попрощавшись с чекистом, он вышел на улицу. Леденев вместе с Мерфельдом отбыл в Ростов. Сергею хотелось отправиться с ними, посмотреть на живого Буденного, но надо было вытащить себя из леденевской силы — чтоб целиком себя не потерять. А еще он все время, как голодный о хлебе, — ну скажи еще, как о воде в Каракумах, но ведь вправду безвыборно, — думал о Зое.

Совсем уж растеплело, везде журчала неурочная вода — с домовых крыш, с налившегося самогонной мутью небосвода. Зарядив, день и ночь убаюкивающе воркотали дожди, червоточили, плавили снег, и вот уж не осталось ни клочка рождественской снеговой чистоты, черно и масляно заслякотило мостовые, разлились рукавами огромные талые лужины, стольный град потускнел — уже не боярин в бобрах, а нищий в отсырелом рубище.

Сергей сошел с седла, бросил повод Монахову, которого взял к себе ординарцем, безмолвной тенью, сгорбленной под ношей своей ненависти, и двинулся в глубь засаженного липами больничного двора. Его уже многие в корпусе знали в лицо — и самого страшного, чего Сергей боялся, уже как будто не случилось: зажить среди этих людей на правах приблудного призрака, сквозь которого, не застревая, проходят все взгляды.

Бойцы смотрели на него со сложным чувством собственной ущербности и превосходства, какого-то почтительного, отчасти даже трепетного и вместе с тем жалостного любопытства, с каким, наверное, глядят на человека, произносящего латинские названия всех злаков, но не могущего запрячь быка, собственноручно никогда не сеявшего хлеба.

Сергей понимал: почтительны не перед ним, а перед той непостижимой, абсолютной силой, которая его прислала, — и не перед волей, которая может казнить, а перед небывалой, всесокрушительной громадой человеческих умов и воль, которая переворачивает мир и носит имя Ленина и партии большевиков. Во-вторых же и, может быть, в-главных, Сергея признал Леденев — не то чтобы поставил вровень или рядом с собой, но все-таки дозволил числиться в живых, а не в чернильных, мертвых душах корпуса.

В конце концов, многие видели, что он не тюфяк и не трус — и вот, идя по госпитальному двору, Сергей будто сам ощущал, как он ловок и ладен — в скрипучих наплечных ремнях, в добытом Жегаленком защитном полушубке, уже побывавший в знаменитом бою, упомянутый в первом же номере корпусной «Красной лавы» как произнесший речь перед бойцами Горской и даже будто бы увлекший их на танки. Он думал, что и Зоя должна его видеть таким, и тотчас же чувствовал страх: а вдруг сейчас увидит себя ее глазами — надутым пузырем, самозванцем, никем?..

Привычно-нестрашно, но почему-то странно близко — в лазарете? — чмокнул выстрел, и тотчас же за домом плеснулся женский вскрик… Он никогда не слышал Зоиного голоса, но почему-то вмиг почуял: там она!.. Сорвался на крик, царапая ногтями крышку кобуры… и расшибся о воздух, как птица об оконное стекло, в самом деле увидев ее, оседавшую прямо на белую розваль поленьев — под тяжестью раненого! В тот же миг он узнал и Шигонина — тот сидел на дровах, зажимая ладонью бок слева и бессмысленно уж поводя непослушной рукой с револьвером…

В глубь больничного сада, оглядываясь, убегали безликие двое. Сергей молчком рванулся следом — не догнать, а скорее погнать… больше всего боясь, что те опять начнут палить — в нее!

За спиной — облегчающий, подгоняющий топот и крики своих… Один из убегавших, почти не оборачиваясь, выстрелил. Сергей на бегу наструнил зудящую от напряжения руку, врезал мушку в подвижную серую спину и нажал на курок. Перед глазами все скакало, дергалось, рвалось: и эта серая спина, и мушка, и деревья, — но Сергей, распаляясь, трижды клюнул бойком… Ответная пуля грызанула ствол яблони у его головы, и тотчас же оба безликих метнули себя на забор, взвиваясь, перемахивая, обваливаясь вперевес.

Он выстрелил еще раз с пьянящим ложным чувством: «попаду» — в дощатой стенке пуля выщербила метину, осыпала на землю мелкую щепу…

К забору прибилось с полдюжины красноармейцев:

— Куда?! Зараз срежет! Ушли!.. Видали их, товарищ комиссар?!

Сергей немедля побежал обратно — к Зое. Она была там же, с Шигониным, на груде поленьев, у козел, прижимала к его заголенному, окровавленно-бледному боку белый скомок чего-то оторванного от себя, от исподней рубашки, от тела.

— Шигонин, жив?! Вас не поранило?.. — свалившись на колени, выдохнул Сергей, бесстыдно радуясь, что может с ней заговорить.

— Да помогите ж снять шинель! Подержите его! — приказала она твердым, бешеным голосом, жиганув Северина коротким повелительным взглядом, и поневоле подалась к нему, и он в упор увидел ее кошачьи гневные глаза и родинку над верхней оттопыренной губой, когда обнял и стиснул Шигонина, как большого ребенка.

Тот рычал и мычал, выгибался дугой, ощеряясь от боли… Почти прижимаясь к Сергею лицом, опаляя его своим срывистым, тягловитым дыханием, она с удивительной ловкостью и быстротой перепоясала Шигонина своим чисто-белым платком.

— Монахов, бери его! Куда нам? Ведите.

Шигонин не обмяк, не обезволел, ответно вцепился Сергею в плечо, и Зоя пошла впереди… «А ведь и ее могли…» — не смог уместить Северин, оглядывая всю ее, от сбившейся косынки на светло-русых волосах до желтых солдатских ботинок, должно быть английских, трофейных, с неизносимыми подошвами, в застиранной защитной гимнастерке и юбке синего сукна чуть пониже колена, во всей этой грубой одежде солдата.

Он знал, что у Монахова убили сына и жену, что смерть не заклясть, не убить чистотою единственного человека, никакою твоей в человеке нуждою, — и ему стало страшно, как в детстве при мысли, что ни отца, ни матери когда-нибудь не будет, а значит, и его никто не пожалеет.

Но сразу следом поднялась, по горло полня, радость, что вот она цела — и он уже с ней говорит, хотя бы и допрашивая, что произошло, кто были эти двое и почему стреляли в начпокора… что вот сейчас он утвердится в ее бытии на правах… ну хотя бы товарища… такая радость, что и раненый Шигонин показался ему совсем легким.

Крыльцо, вестибюль, милосердные сестры… Шигонин был нем, лишь иногда постанывал сквозь стиснутые зубы, наступая на левую ногу.

— Постойте, без вас тут… — шалея от собственной смелости, поймал Северин Зою за руку, так страшно и блаженно почуяв всю ее, что сердце рухнуло, и с невозможной, в оторопь кидающей покорностью она пошла за ним в какой-то кабинет. — Что ж это было? Кто? — спросил как можно строже, усевшись напротив нее.

— Не знаю. Не видела раньше. Одеты в военное, безо всяких вот только различий. Я пошла за дровами. Тут они — «не помочь ли, сестрица?». Ну и позволили себе. — Улыбка какой-то нехорошей бывалости искривила ее опеченные губы. — Тут товарищ Шигонин — «не сметь!». Они его по матери, все в крик. А дальше уж вы… Сами видели все.

— Шигонин-то откуда взялся? За какой-такой нуждой?

— А все за той же — с дровами хотел подсобить, — улыбнулась она той же скучно-привычной, искушенной улыбкой. — Нет, он себе не позволяет. Ночевать не зовет.

«А куда зовет? Замуж?.. Ну, Шигонин, монах…»

— Узна́ете вы их?

— Узнала бы, наверное. Да только где же их теперь найти — весь город в наших. Да и не только наших — всяких много, все по-военному одеты, как тут разобрать. Я ведь не Александр Македонский — всех в лицо не помню, тем более счастливцев, каких еще не ранило, да и новобранцы идут.

— Ну а сюда-то, в лазарет зачем идти бойцам, если они не ранены?

— К нам, знаете, идут с любыми жалобами. Лекарство требуют от сифилиса. А то ведь и карболкой сами лечатся, и толченым стеклом.

— Давно же вы в корпусе? — спросил Сергей лишь для того, чтобы ее не отпускать.

— С тех самых пор, как есть он, корпус.

— Так что же, вы от самого Саратова? — напоказ восхитился Сергей.

— От Саратова, да. Товарищ Леденев у нас лечился. Все думали: не встанет, а он встал. — Так говорят простые люди о божьей воле, о судьбе.

— Работали в госпитале?

— Да, у профессора Спасокукоцкого. Потом пошла за Леденевым.

Сергей вспомнил Мишкин рассказ: ходила за комкором, выкармливала с ложечки, — и будто ткнули спицей в сердце.

— А если бы не он, остались бы в Саратове?

«Для Леденева женщин нет, — немедля вспомнил он. — «Но разве она не может любить безответно?»

— Пошла тогда, когда решилась. — В глазах ее мелькнуло что-то неопределимое — не то испуг, не то, быть может, стыд, — и вот уж посмотрела на Сергея с прямотой отторжения, говоря: не его это дело, из-за кого она пошла и что ей Леденев. — Раньше боязно было, и мать не пускала, не хотела бросать я ее, не могла. А потом уж бросать стало некого. Вот и пошла.

Сергею захотелось откусить себе язык, ударить по лицу…

— Вы что же, думаете, он меня… ну как персидскую княжну? — спасла его, сжалившись, Зоя. — Или что я за ним, как собака? А хоть бы и так — что ж в этом такого? В свободном обществе никто не запрещает, и вообще, чем дешевее жизнь, тем больше стоит каждая минута. Живые же люди. Но только не он.

— А он какой?

— Да мне откуда знать? — засмеялась она, на миг и вправду став той девочкой, которую знаешь всю жизнь. — Я, по-вашему, кто ему? С ночными горшками его и кальсонами близко знакома. А в душу ему не заглянешь — не то чтобы страшно, а он тебя только к горшку своему и допустит.

Сергей почувствовал освобождающую радость, но тут в кабинет, как на пожар, вломился Сажин:

— Это ты, что ли, милая, с начпокором была?

— Она, — ответил за нее Сергей. — Двоих этих не знает.

— Отойдемте, Сергей Серафимыч, — красноречиво зыркнул Сажин.

Преследуя ждущим, настойчивым взглядом потупленные Зоины глаза, Сергей поднялся и сказал:

— Ну, счастливо служить вам. Мы обязательно еще увидимся.

Она подняла на него строгий взгляд, как будто запрещающий к ней приближаться:

— Мы если увидимся, то потому, что вас поранит или заболеете. А мне бы этого не хотелось. — И как будто с издевкой добавила: — Хватит с меня одного комиссара.

На дворе гомонили бойцы, милосердные сестры.

— Глухо, тарщ Сажин, — доложил подбежавший к крыльцу особист Литвиненко. — Дворы проходные — как канули.

— Ну ясно, — отмахнулся Сажин. — Вы, может, ранили кого из них? — спросил Сергея.

— Как будто нет. Не видел.

— Ну вот что, Сергей Серафимыч. Шигонин сказал: на него покушение. То самое, о чем мы говорили, — что политкомы у нас часто погибают, — неловко улыбнулся Сажин, как будто сообщил Сергею о своей нехорошей болезни и спрашивал о пользе толченого стекла.

— Чего?! Да кто же это покушался?

— Смешно сказать. И страшно. — Сажин поозирался: не услышит ли кто — и выдавил с болезненной, как будто стыдливой улыбкой: — Комкор, говорит, вот этих послал.

— И на каком же основании? Узнал их?

— Да нет, говорит, не видел их раньше.

— Ну и какое ж покушение? Ведь ясно: уголовный случай пьяных идиотов.

— Со слов сестрицы заключаете?

— Так к ней и пристали. Шигонин нечаянно рядом случился.

— Непохоже, Сергей Серафимыч, на ножовщину пьяную. Та — по темным углам, в бардаках, на базаре, тоже как и разбой. А чтоб средь бела дня да в госпитале — из-за женского пола? Вон их сколько по городу, девочек, — покупай не хочу, зачем же к сестрице цепляться? Врать-то ей, надо думать, конечно, никакого резона, и с виду все, пожалуй, так и обстояло, как она говорит, да только уж больно провокацией пахнет. Всем в корпусе известно, что топчет за ней начпокор. Вы только не подумайте — интеллигентно, осаду ведет по всем правилам: «Под душистою веткой сирени…» и такое подобное. Ну вот и получается: при иных обстоятельствах он всегда на людях, то есть, можно сказать, при охране, а тут дело такое, строго с глазу на глаз. Ну вот и бери его рядом с ней. Удобнейший случай.

— Чепуха! — засмеялся Сергей. — Почему же он жив-то тогда, извините? Хотели убить — что мешало? Ведь видели, что жив, — и убежали?

— Да и девчонку бы прибрали заодно, — сказал механически Сажин, и у Сергея сжалось сердце. — Пожалуй, правда ваша, но все же дело путаное. А если, предположим, не убить хотели, а только припугнуть на первый раз? Из строя вывести, на койку уложить? Язык, словом, вырвать?

— Так он и на койке, как видите, не замолчал, — усмехнулся Сергей. — И потом, разве так уж Шигонин вредит ему? А если не ему, тогда кому?

— Ну а как же, Сергей Серафимыч? Ведь ругает комкора в открытую — и в штаб нашей армии, и в Реввоенсовет Южфронта пишет.

— Это, Федор Антипыч, только предположения. А их вы сами говорили давеча, куда засунуть. Да ну приставьте вы, в конце концов, к нему охрану, и пусть себе ругает.

Шигонин Сергея не то чтоб отталкивал, но и ничем не притянул. Наверное, в иных, доледеневских, обстоятельствах Сергей бы подпал под влияние вот этого большевика, еще молодого, но много уже испытавшего: за плечами у Павла были годы партийной борьбы — пароли, явки, сходки, типография, стачки, начальство над красногвардейским отрядом в Дебальцеве, участие в двух оборонах Царицына, карательные экспедиции по казачьим станицам. Вдобавок к этому, рабочий-самоучка, он был необычайно образован и спорить умел как никто. Но рядом с Леденевым было место только для одного человека — самого Леденева, все остальные рядом с ним не просто меркли, но даже будто бы переставали быть.

Шигонин был отталкивающе из другого вещества, чем каждый в этой дикой, первобытной и гармонической стихии. Все были одно тело с Леденевым, подобные ему и неразлучные с конями, как будто так и вышедшие из утробы матери, верхом, а Павел — вот именно что инородное тело, заноза. Высокий, нескладный, издерганный, трясущийся в седле, как куль мякины.

Соперника в Шигонине Сергей не видел — тот был не то что страшно некрасив или тщедушен, но, верно, именно таких и называют «дохлая сула» казачки на Дону. В лице его, по-бабьи голом, с бесцветными бровями альбиноса и такими же белесыми глазами, казалось иногда, и вправду было что-то скопческое, как настаивал Мерфельд. Какая-то насильственная, постная, безысходная непогрешимость. Как будто и за Зоей-то ухаживает только потому, что свыше было постановлено, что настоящий коммунист обязан быть женатым, и не на ком-нибудь, а на товарище, таком же бойце, — издевался Сергей и, тотчас же спохватываясь, стыдил себя за то, что насмехается над раненым.

Ему опять пришлось вникать в клубок взаимных притяжений и отталкиваний в корпусе. Впрочем, разве же это клубок? Сергей видел четкую линию. С одной стороны — Леденев, влюбленные в него красноармейцы, даже кони. С другой — непричастный и, верно, не могущий причаститься к этой красоте Шигонин и его политкомы. Посередке — Гамза, который, видимо, страдает от того, что, несмотря на всю свою отчаянную лихость, никогда Леденевым не станет, и осторожный, дальновидный Сажин, соблюдающий «нейтралитет».

Непонятен был сам Леденев — кристалл его личности, сути, абсолютно прозрачный и абсолютно же непроницаемый. Вокруг него, казалось, и вправду существует заговор молчания, в который вступили только самые близкие люди. Или, как Мишка Жегаленок, по-собачьи преданные, или отмеченные офицерством, происхождением, породой — Мерфельд и Челищев. Откуда у него такая тяга к офицерам, такое доверие к ним? Опять вставал перед глазами отпущенный на волю Извеков-Аболин. Когда и где он, Леденев, так коротко сошелся с белой костью? Что не может забыть — как клятву верности, как Царское Село? А должен-то их ненавидеть — чужую, неприступную породу, хозяев культуры, войны, ведь так Извеков говорил. Халзанова этого, зажиточного казака, который у него любовь украл.

XIV

Январь 1915-го, Львов — Москва

Халзанов Матвей все не мог осознать, что с каждым рывком паровоза все больше удаляется от фронта.

Он видел жену — будто только она и могла озарить всю его затуманенную, от него самого уже скрытую жизнь, провести его к дому по копытным следам всех коней, что ходили под ним. По изрытым воронками Галицийским полям, мимо холмиков братских могил, уж подмытых дождями и присыпанных снегом. До родимой степи, стосковавшейся по грозовой животворной прохладе, до терпкой горечи полынного, сухого ветра на губах, до зеленого зеркала Дона, невозмутимо-величавого, как небо, отразившееся в нем.

Он видел ее ходившей по кругу, месившей глину голыми ногами, в подоткнутой юбке, которую придерживала кончиками пальцев. Высокие, гладкие, как нацелованная Доном галька, ноги трудились во всю свою силу, с натугой вырываясь из крутевшей глины, и от этой их силы, наготы, белизны, от бесстыдно-зазывной усмешки в немигающих синих глазах у Матвея сводило живот, сохло в горле.

А вот она у Дона на омоченных водою плитняках, колотит вальком по белью, и солнечная рябь воды струится по ее разгоряченному остервенелому лицу, смягчая, расправляя сдвинутые брови, касаясь сжатых губ и словно раздвигая их в улыбке… А вот она у люльки с сыном, ее взгляд на заплакавшего среди ночи Максимку — вроде и недовольный, измученный, сонный, но в глубине своей таящий невытравимую тревогу, извечный, неослабный страх волчицы за щенка: вдруг не удастся уберечь от голода и холода?

Он пытался увидеть и сына, и перед ним вставало смугло-розовое личико, невозмутимое и важное, как у калмыцкого божка, всезнающе смотрели неизъяснимой чистоты, какие-то надмирно синие глаза, как будто ничего из человеческого, посюстороннего еще не выражая, не видя ничего, помимо безначального сияющего света, в который его окунул Создатель всей жизни.

Он понимал, что сын неузнаваемо, невероятно изменился, что от тех его жалких ножонок и ручонок со складками давно уж не осталось ничего, и тоска по упущенному защемляла Халзанову сердце, превращаясь в потребность увидеть, каким же стал сын, и ничего не оставалось, кроме радости движения и надежды на отпуск. Он чуял даже будто благодарность за ранение.

Убить же или ранить его могли бессчетно… Ноябрь. Ужокский перевал. Чтобы увидеть горизонт, необходимо подымать глаза к холодному, бессолнечному, но все равно неизмеримо высокому небу. Уходят в вышину — чем дальше, тем синей — торжественно-немые вечные громады. Резные дубовые листья гремят под сапогами будто жестяные. Смолистым ароматом, терпкой свежестью наносит от черных сосновых лесов. Поредевшая сотня Мирона Халзанова совместно со второй и третьей идет по ущелью в глубокий обход. Разведчики ведут всех по раздвоенным копытным следам диких коз, бежавших от войны за перевал, — первый снег хорошо сохранил эти длинные извилистые цепки отпечатков. Самим уже приходится карабкаться по выщербленным плитам, как этим диким горным козам. Осыпается мерзлая крошка. С придушенной руганью съезжает по склону казак, мысками и коленями пропахивая в осыпях глубокие дымные борозды. Дрожащие в натуге пальцы впиваются в камни и выступы. Последними словами ругается Гришка-шуряк. Оскалившись, разит Матвея взблеском взгляда: «Эх, чую, зятек, насыплет нам герман сегодня», — и Халзанов до боли, до внезапного страха воспоминает жену, словно Дарья и глянула на него своей синью из Гришки… Нетронутый снег лиловеет в сгустившихся сумерках… «Вольно ж было Господу камней наворочать до самого неба. Так-то, кубыть, и красота, а ты хочешь не хочешь — иди. Ох, и жадный до жизни я стал, слышь, Матвейка?..»

А он уже не слышит: за каменистым переклоном, в полуста саженях мерзнет в ельнике первый австрийский секрет. Затиснув штык зубами, Матвей ползет к расплывчато сереющей фигуре, пускает в землю пальцы, будто корни. Надолго въелись в память кислый вкус промерзлого железа, зачаток предсмертного взмыка в затиснутом рту и как австриец дул на занемевшие от холода ладони, не чуя, что сейчас его ударят под лопатку.

И вот уж задранные к небу чурбаковатые стволы мортирной батареи, и вот уж камнепадом срываются с вершины и сыплются в австрийские окопы казаки. Жалкий заячий вскрик — то кого-то штыком прибивают к ошелеванной досками стенке окопа. Сухой и звонкий хряст перестоявшегося дерева: «хруп-кррак!» — то кому-то прикладом разбивают башку. В тесноте, в свальной сутолочи о винтовках-штыках и помину уж нет — словно в стенках на Масленицу, кулаками друг друга гвоздят, рвут и давят зубами, как псы. На всем протяжении узкого рва колышется, вьется, ворочается огромный невиданный червь — клубок, скрутень, слиток своих и чужих.

Вклещившись в горло австрияку, Халзанов вдруг видит его молодое лицо в синюшно-белом судорожном зареве ракеты — что-то женское в очерке щек, как у зарубленного Сеньки Щеголькова, и растущие в ужасе, в исступленной мольбе о пощаде глаза. В окопной тесноте меж ними — ничего, и Матвей животом слышит срывистый бой его сердца. Раздутыми ноздрями вытягивает из его шинели запах пота, настуженной земли, ружейного железа, как будто бы присваивая себе все больше воздуха, клокочущего между их оскаленными ртами, — и на мгновение слабеет от отвращения и жалости.

Австриец мелко-мелко мотает головой, как будто отрекаясь от вражды, и Матвей ощущает горячий тычок в правый бок, наполняясь не болью, а силой, облегчающим правом давить до упора. Австриец попал ему прямо в ремень, ужалил, а не попорол… Левее хрипят, колготятся, правее обезумевший от страха австрияк молотит Еланкина по голове какой-то толкушкой — гранатой… Тугой, обжигающе близкий, рассыпчато-колкий разрыв. Матвей понимает, что жив и что падает. Всей спиной и затылком принимает удар и куда-то плывет в слитном звоне и пустой черноте…

Открывает глаза — желтый свет фонаря, убаюкивающий перестук санитарного поезда. На правом плече, на спине саднящие щербинки от осколков — как будто и вправду железные птицы клевали, которыми пугают верящие в скорый конец мира старики.

Молодой врач-еврей в львовском госпитале что-то долго писал, а потом поглядел на Халзанова собачьи-скорбными, трусливыми глазами:

— Придется отправить вас в тыл. Довольно неприятная контузия.

— Руки, что ж, так и будут трястись? — спросил Халзанов, криво улыбнувшись от испуга.

— Ну что вы. Могу сказать с уверенностью: все поправится. Но лечение необходимо. В Москву поедете, в хорошую больницу.

— Рубить-то смогу? — спросил Матвей тут же.

— Что делать? — словно недослышал тот.

— Рубить. — Матвей инстинктивным движением хотел показать, но рука все дрожала, не слушалась: дед Игнат так грозил ребятне костылем. — Ну шашкой, человека?

— Стало быть, человека… вам надобно… уничтожать? — Врач даже начал осекаться от внезапной злобы. Ускользающий взгляд стал прямым, непокорным, печальные глаза мгновенно налились огнем упорства. — Да хоть бы вас всех поскорей перебило таких.

— Каких «таких»? — спросил Халзанов, закипая.

— А вот таких, которым нравится рубить. Вы что же, думаете, все такие? Да если б не вы, казаки… да и не казаки, а горстка среди казаков, то вся эта война и недели бы не протянулась. Все разбежались бы от вида первой крови. Война человеку страшна и ненавистна. Человек хочет мирно трудиться, возделывать землю, украшать ее, строить… создавать, а не рушить. А монархи Европы взяли и оторвали его от всего, что ему по природе потребно: от труда, от семьи, от детей… А вы, казаки, с вашей старой, потомственной тягой к войне, с тупым повиновением царю, которое считаете великим делом чести… вы-то и помогаете гнать свой народ на ужасные муки и смерть. Вы что-то… ну, вроде запала в гранате, только малая часть в общем теле народа, и без вас бы и не было взрыва. Вы, лишенные собственной воли… А! Да что говорить…

— Да где уж нам понять? Да только вот скажите: а если бы вам руки переломали, а вы через них и хлеб свой имеете, и вообще вам без них уж не жизнь, что тогда? А у меня пускай трясутся, как у старика? Это ж как у певца горло вырвать. Голос, что ли, отнять либо выхолостить.

— Да вы ницшеанец какой-то, с нагайкой. Тело мое есть высший разум… — пробормотал еврей, упрятав взгляд. — Как бы вам объяснить, — посмотрел на Матвея взглядом мучимой лошади, которая, как человек, все понимает, но не может сказать ничего. — Я своими руками не служу угнетению, насилию над человеком. Я, видите ли, людям помогаю, а вы их убиваете. А заодно насилуете всех, кто не желает умирать за непонятные им интересы, в то время как их кровные, естественные интересы мира и труда растоптаны кучкой людей — царем и его генералами. Смерти, смерти вы служите — так вам понятно? Ну сколько еще крови надобно пролить, что у вас отобрать, что отрезать, чтоб вы, едва избегнув смерти, уже не задавали глупого вопроса: смогу ли я дальше людей убивать… А!.. Идите отсюда к черту. Желаю вам когда-нибудь прозреть.

«Должно, проживал где-нибудь в Могилеве-Подольском, где полк наш стоял, — думал он о враче, выходя, — а там какой-нибудь казачий офицер грозился руку отрубить его папаше-шмуклеру — за то, что звезды на погоне вышил криво. Вот он и думает, что у нас заместо души одни только плетка и шашка. Силы нашей боится и злобствует, крови шибко боится… да ведь нет, не боится уже, он ее в этом госпитале больше нашего видел. И что донесу на него, не боится. Блаженный какой-то. И как же он хочет нашу жизнь переделать? Да весь порядок сверху донизу на послушании и держится. От попов — чтоб по правилам жить, без греха, а иначе б давно как собаки сношались. От царя — генералам приказ… Ишь, насилие. А говядину есть, животину губить на потребу — это что, не насилие? Или ты травоядный? Что ж, и неуков не объезжать, про коней и не думать? Да заместо быков самому впрячься в плуг? А то ведь мы, люди, быков и коней угнетаем. А если никому царя не слушать, то какой же я младший урядник? По каким тогда правилам жить? Это ж вроде как дом или церковь на макушку поставить — устоит она разве, не грянется?.. Войну он не любит, и что же? А я, наоборот, всю жизнь бы воевал, когда бы только в отпуск к каждым святкам отпускали. Планида моя, ремесло, и Бог его не отрицает. Не Бог ли в промысле своем сотворил нас такими, чтоб каждая на свете божья тварь за жизнь свою боролась, за делянку земли, за довольство?.. А у людей-то, может, с Каина все началось, с завистливой злобы его, и не было войны в Господнем промысле? Однако ж приохотились к человеческой крови и так да сей поры и клочатся промеж собой? И что нам прикажут отцы-командиры, мы туда идем — рубим-колем-бьем… Кого бьем, за что? Вот гад, всю душу мне растеребил…»

Чугунно звякнули тарелки буферов, и всем, кто мог ходить без посторонней помощи, велели выгружаться из вагонов. Носилки, носилки… бессчетно. По деревянным сходням и мосткам вилась тяжелая серошинельная гадюка. Совсем неподалеку, в казенном винном складе развернули один из городских распределительных госпиталей. В неоглядном кирпичном нутре его собиралась текущая вспять из Галиции, Прикарпатья и Пруссии русская кровь, не ушедшая в землю без следа и остатка, но теперь уж не быстрая — вязкая, как в узловатых жилах древнего, зажившегося старика. Стройно, как на параде, тянулись бело-серые гряды уложенных впритык друг к другу тел, а меж ними сновали, уносили куда-то одних, подносили других и все новых служители, суетились сестрицы в своих белых апостольниках, как будто пропалывая огромное поле лежачих, текущее гулом проклятий и жалоб, безобразных ругательств и мольб.

Матвея вызвали по списку и вместе с полудюжиной новоприбывших усадили в сани. Невиданная прежде, явившаяся в нестерпимом снеговом сиянии Москва подавила своим многолюдьем, но и успокоила незыблемостью всех своих церквей, чьи блистающие купола были словно запаяны в прозрачно-синий воздух неба.

Сестра милосердия ввела его во двор трехэтажного желтого дома с колоннами, по широкой, с лепными перилами лестнице сопроводила на второй этаж. Здесь ему помогли и раздеться, и вымыться в ванной, обрядили в приятно щекотное, хрустящее от свежести белье, домашние туфли и серый халат. Попал он к обеду и вот уж озирался среди медленно, по большей части молча работающих ложками больных.

Еще на пороге почувствовал что-то вроде толчка или, может, ожога. Будто впрямь что-то дрогнуло в воздухе или даже мигнуло, как молния, иначе озарив, коверкая все лица и фигуры, и от него, Матвея, пала тень — такая четкая, что в нем самом на миг ничего не осталось.

Подобное бывает, когда нечаянно вдруг взглянешь в зеркало после долгой отвычки, а тем более после болезни, когда ты смутно помнишь себя прежнего и ни разу не видел себя вот таким: похудевшим, слинялым, с запавшими щеками и заострившимися скулами. Страдающие люди, собранные в одном месте и в большом количестве, становятся похожи; отпечаток тоски, изможденности, боли, терпеливой покорности одинаков на лицах всех раненых, как тавро знаменитого коннозаводчика. Узнавал себя в каждом, а сейчас будто впрямь посмотрел на свое отражение и себя не узнал. Ничем не объяснимый, суеверный на миг в него плеснулся даже будто бы и страх. Ведь если в зеркало глядишь, то там можешь быть только ты, и никто другой больше, а если не ты, то кто же тогда?..

Так и есть — Леденев. Вмиг припомнил Матвей застыженную Дарью на смотринах в Гремучем, и забор тот на скачках, и свою изнурительную, самому непонятную ревность к вот этому, вроде и обойденному им мужику.

Какое-то время они смотрели друг на друга — без сверлящего натиска, без усилий сломать встречный взгляд, скорее попросту пытаясь угадать один другого. Слишком многое было поврозь ими пережито. Тот Леденев, которого он знал, был еще жидковат, а этого как будто отковали. Подросли и окрепли все кости лица, чем-то новым, незнаемым отливали глаза.

Это раньше все люди казались Матвею прозрачными и уже неизменными в своих бесхитростных желаниях и помыслах. Теперь все вокруг дивили непросветной темнотой, молчанием о чем-то самом важном, как будто и незнанием самих себя. По товарищам в сотне он видел: война на каждого кладет свой отпечаток, и по-своему каждый растит семена, зароненные ею в душу. Он понял, что не может знать наверное, о чем думает каждый другой человек, что думает каждый в последний свой миг, что чувствует, когда идет на смерть, по каким теперь правилам думает жить вот этот казак или этот мужик, который пятый месяц кряду убивает подобных себе, чтоб его самого не убили.

Когда он смотрел на сидящих кружком у костра казаков, привычными движениями вытягивающих из-под дула шомпол, перебирающих обоймы или чинящих сбрую, — на собственных станичников, сыздетства друзьяков, — ему казалось, что никто из них уже не властен над своей душой, не властен точно так же и даже еще меньше, чем над собственной жизнью, над своею судьбой, которая в какой-то мере, хоть на час, но может быть предрешена самим человеком.

Одни замыкались, угрюмели, даже кашу жевали, будто мельничный жернов ворочали, — то ли страх хоронили в душе и мольбу о спасении, то ли зреющее омерзение к человекоубийству, то ли злобу на все выпадавшие тяготы и тоску по родной стороне.

У других же, напротив, все чувства прорывались наружу, и чувства эти были опять-таки многоразличны, равно как и поступки, в которые они выплескивались. Одни были не в силах ни подавить, ни даже спрятать смертный страх: чем ближе шло к атаке, тем больше подбирались, линяли, цепенели, тем больше делали бессмысленных движений и тем решительней не верили себе.

Хватало и тех, кто решил, что теперь можно все: нарушая завет стариков (не брать чужого на войне и не насильничать, чтобы Бог уберег), воровали и грабили в деревнях и местечках, надругивались над молодками и девками, за попытки противиться или жаловаться по начальству избивали поляков, евреев, русинов, не разбирая, кто есть кто, и хорошо, если не до смерти.

Что из всего вот этого возможного происходило с Леденевым? Тут и себя не угадаешь, а не то что чужую середку. Вряд ли он оказался податлив на страх… Какое-то время они смотрели друг на друга и, ни один не выказав желанья подойти к другому, направились в свою палату каждый, но вот ведь — оказались соседями по койкам.

В палате, кроме них, лежало четверо: казак станицы Платовской Никита Фарафонов, все трогавший свой череп под белой шапкой из бинтов, словно боясь, что тот развалится на части; немолодой драгунский вахмистр Кравцов, чью бритую наголо голову как будто бы заштопал чеботарь, стянув края пореза просмоленной дратвой; широкий, как дуб, латыш Мартин Берзиньш, с округлого лица которого до сих пор не сошел густо-розовый кровный румянец, и однорукий по ранению саперный унтер Яков Зудин — словно с вырезанным языком и начинавший вдруг подергиваться, отвернувшись, то ли злобно смеясь, то ли всхлипывая над своей неизбывной бедой.

Матвей волновался. И видел-то его, Романа, от силы десять раз за всю предыдущую жизнь, да и то больше издали, как, проезжая степью, примечаешь волка на бугре. Кроме скачек в Гремучем, нигде не случалось борьбы между ними. Но то одно, что Дарья в девках сохла по этому вот мужику, крепко помнила долгим охлаждением женского своего естества и, получается, любила их обоих, и не то чтоб сперва одного, а потом уж другого, — одно только это приковывало Матвея к Леденеву. То было уж не любопытство, не одно только настороженное чувство родства, какое сильный зверь испытывает к столь же сильному, а будто бы и вправду что-то схожее с тем изумлением, которое ребенком чувствуешь при взгляде в зеркало: неужели вон тот — это я? А то вообразить и вовсе дикаря, который себя ни разу не видел, разве что-то расплывчатое в неподвижной воде или в медном тазу, и вот пришли в его убогое селение миссионеры, проповедники евангелия, и дали ему карманное зеркальце: какой бы ужас и восторг тот испытал. Глаза бы уж, наверное, боялся отвести: сморгнет — и сам умрет.

Халзанов, к слову, в зеркало не так-то часто и смотрелся. Давно прошло то детское влечение, что было малой каплей влито в ненасытную тягу к познанию мира: какие у тебя глаза, нос, уши и почему такие, а не какие-то другие? Его давно уж волновало только то, каким он еще может стать, нарастив свою силу, а с лицом ничего уже было поделать нельзя — придется жить с тем, которое дадено. Глаза окружающих — вот были подлинные, открыто говорящие всю правду зеркала: глядят на тебя с восхищением — добрый казак, а не видят в упор — так и нет никакого тебя. А лицо говорило, что он — это он. Не урод, не кривой. Что девки плачут от него, понятно было и без зеркала. Кусок стекла, покрытый амальгамой, был нужен единственно для сохранения человечьего облика, и, бреясь, причесываясь, Халзанов видел не лицо, а черный свой чуб или щеку в колючей стерне, следя за тем, чтоб ни клочка не пропустить, и оставаясь наконец доволен глянцем, наведенным бритвой. И только иногда сличал себя с другими — как правило, с выхоленными офицерами, с породной тонкостью, изяществом их черт, с холодным выражением спокойного достоинства, ища в своем лице приметы низости, тупой покорности и умственной ущербности или, напротив, твердой воли и способности повелевать.

Что ему Леденев? Неужели права была Дарья — а кому, как не ей, правой быть, угадавшей обоих самим своим сердцем, нутром? — и похожи они, словно братья, рожденные от одного отца, а может, и делившие близнятами утробу матери, толкаясь в ней, теснясь, еще до появления на свет друг с дружкою насилу уживаясь?.. А может, и вправду отец принял грех мимоездом, да и не знает, что в Гремучем есть сын у него… Говорят, молодым ох и жаден был до этого дела, и летучую крыл, и катучую, усмехался Матвей.

Под вечер не вытерпел — в помещении флигеля, где курили больные, подошел к Леденеву:

— Здорово живешь. Что ж, ты меня, могет, не угадал?

— Узнал. — В глазах Леденева как будто тоже принялся росток не меньшего, чем в нем, Матвее, интереса.

— Чудные дела — вон ить где привелось повстречаться.

— Чего же чудного? Военное счастье такое — можно и земляков повстречать где ни попадя. Где же ты воевал?

— В Галиции, в Донском шестнадцатом полку. В Карпатские горы полезли — контузило вот. А ты где ж?

— А в голубых гусарах, графа Келлера дивизия. За Русским перевалом с мадьярами сошлись. А уже как поехали раненых в плен подбирать, так один офицер и пальнул в меня из револьвера. И топорщится, главное, под своим жеребцом, как червяк, вижу, хрип из него уж наружу, — нет бы помощь принять, а он, ползучий гад, меня в упор. Ну, думаю, все, отвоевался, паралик.

Разговор тек свободно, подчиняясь изгибам того естественного русла, что было пробито предшествующими разговорами со множеством фронтовиков, — и оттого еще свободней, что под общий кур. Драгунский вахмистр, латыш и Фарафонов едва ли не накинулись на свежего, еще не прискучившего человека, с охотой слушали, расспрашивали, вклинивались со своим.

— Бывает, пуля человека не берет, ото лба, как от камня, отпрядывает, а то, наоборот, через такую чепуху иные пропадают. Был в нашем эскадроне один малый, Алешка Коломиец, — так умер он и жутко, и смешно, — рассказывал Кравцов. — Под Ярославицами бой — ты был там, Леденев. Помнишь, черное солнце видали? Брат у него, Алешки, — Петька, силищи неимоверной. Пошли мы в лоб на их уланов, взяли в пики. Так этот Петька с таким усердием австрийца навернул — по середку залезла пика в живот. Ну и хотел он ее вытащить, а следом брат скакал, Алешка. Как Петька дернет эту пику распроклятую — и тупяком Алешке в грудь: сердце остановил. Что ж, думаю, матери будет писать — как Алешка погиб, брат от братской руки. А вы говорите…

Так на плацу у церкви или в поле говорят о погоде, о сенах, о цене на пшеницу, о приплоде и павшем скоте, обо всем том обыденном, от рожденья до смерти идущем по кругу, с чем сжились, как быки со своими ярмами, как дите с материнским соском. Да, легко, но пока по верхам, не касаясь того, что под кожей и шрамами.

— В каком же чине? — спрашивал Халзанов.

— Старший унтер.

— Должно, и крест имеешь?

Леденев только бровь изгибал, рот кривил со значением: ну уж коль воевал, то и крест.

— За что же представлен?

— Увлек за собой, изрубил, захватил батарею, — как по бумаге прочитал с усмешкой Леденев, а где-то в глубине холодных улыбающихся глаз точился встречный интерес к Матвеевым геройствам и наградам.

Но вот усильно поднялись и поползли в палату их соседи — и, оставшись вдвоем, замолчали.

— А что же дома у тебя? — не выдержал Халзанов.

— Дома скоро мясоед — телка заколют, трескать будут, — заперся на засов Леденев.

— Слыхал, родитель твой в хозяева́ шибко справные вышел, — и сам не понимая для чего, настаивал Матвей. — Кубыть, ветряк в Гремучем откупил, работников поднанимает.

— Откуда же слух?

— Да все оттуда же, из дома. Вторая очередь идет с Багаевского юрта, а про что и родня прописала. Гремучинских у нас в полку хватает. Шуряк мой Гришка Колычев под боком. Гришку-то помнишь? Как ты ему башку чудок не проломил? — как будто уголья в чужом нутре поворошил, еще не отгоревшие в золу. Чуял: не зажила в Леденеве обида. Понимал: не помянет о Дарье — никакого у них разговора не выйдет.

В глазах Леденева проступило то старое чувство голодной тоски и безвыходной злобы. Волчьей зависти к сытой собаке.

— Скажу тебе как есть, уж коли ты об этом разговор завел, — заговорил, почти не разжимая рта и ломая халзановский взгляд встречным натиском. — Жалкую, что не ты был в том саду.

— И сейчас бы убил? — спросил Матвей не то с оскалом, не то, наоборот, с растерянной ребяческой улыбкой.

Леденев на мгновение обратил взгляд вовнутрь и опять посмотрел на Матвея:

— А хучь и сейчас. Злобы прежней к тебе будто нет, а привелось бы где нам цокнуться… окажись ты во вражеском войске и признал бы тебя — все одно бы убил.

— Что ж, украл я ее у тебя?

— А как назвать? Я ить нынче не так уж живу, как хотел. Не та жизнь — другая. Та с Дарьей должна была быть. А эта будто бы и невзаправдашняя — как вместо лугового сена гольный донник: ходи, подбирай по степи, что от вас, казаков, нам осталось. И она, Дарья-то, не свою жизнь живет, а ту, к какой ее батяня приневолил. Вот и выходит: ты украл. А не ты — так закон ваш казачий.

— А как живет она со мной, ты знаешь? Может, плохо ей, а? Кубыть к тебе бы убежала — путь не дальний.

— Совет да любовь. Да только мне-то что с того? Всем миром переехали меня, навроде как бурьянок тележным колесом. А ты и воспользовался — себя подсунул Дашке. А где же я-то? Не было меня?

— Так что ж, пожалеть тебя? — спросил Матвей уже с издевкой и ожесточением.

— Ну вот и я тебя не пожалею — приведется… Ты думаешь, ты ее взял? Нет, парень, тебе ее дали. Закон ваш, уклад. Спесь ваша казацкая. А я ее взял сам — не родом своим, не званием казачьим, не братовым чином, не отцовым богатством. И дальше все свое я буду брать сам. У таких вот, как ты. У дворян-офицеров, какие с колыбели к гвардии приписаны: молоко на губах не обсохло, а он уже поручик и смотрит на тебя, как на навоз… — Леденев говорил уж с напором и, вдруг почувствовав, что выдает заветное, замолк.

— То есть как это брать? Отнимать?

— Как на скачках в Гремучем — кто кого обойдет. Мы ить что сейчас делаем? За царя, ясно дело, воюем, так ить и за себя. Ты о крестах моих пытал да производствах — должно, и сам о том же думаешь. Из казаков чтоб в офицеры выйти, так? Брат-то выслужил подъесаула, а ты чем его хуже?

— А, вот ты об чем, — усмехнулся Матвей. Он вдруг почувствовал, что Леденев и может объяснить ему все то, чего он сам в себе не понимает. — Ты вот что скажи. Убивать-то тебе приходилось… ну вот так, чтоб в глаза перед тем посмотреть?

— На то и война.

— Ну и как же ты с этим? Душа не стенит?

— Я много убил, — уронил Леденев.

— Выходит, привык? А я вот забыть не могу. На перевале, перед тем как контузило меня, попался австрияк один — возгрей пришибить. И так он глянул на меня — как будто мать родную просит: «дай дыхнуть!»

— И что, отпустил?

— Убил, придавил, — накрыл Матвей ладонью грудь и вдруг почувствовал, как голос дрогнул в детской жалобе. — Совесть точит меня. То ли я виноват, то ли нет — как понять? И главное, радостно мне… ну не тогда, а вообще. Еще бы пять лет воевал, когда бы домой на побывку пускали. Люблю, понимаешь? Как лавой идем — красота! Сила будто в Дону, ломит все, а над ней человек стоит, ровно Бог над народом. Ты, ты поставлен, ежли ты ведешь. И никого за эту красоту убить не жалко. Как понять?

— Мудрено тебя, казак, понять. То об том австрияке жалкуешь, то обратно не жалко тебе никого, — усмехнулся Роман, но по взгляду его — изумленному, будто впрямь на свое отражение, — понял Матвей: понимает его Леденев — может, так хорошо, как никто на земле. — Такая уж, должно, твоя планида. Быкам в ярме легко да пахарю за плугом — иди себе вперед да налегай, ни на что не гляди, окромя борозды. Есть, знаешь, и такие, которые рубят не спрашивая. А ты думаешь много.

— А ты вот что скажи. Он мне никто, австриец тот, чужой. Немчура, иноверец. Вовсе враг, если так посмотреть. Сошлись мы в бою: не я его — так он меня, иначе нельзя. А ты меня готов при случае убить. Так что же, без разницы? Земляка, стал быть, можно? Такого же русского? Это что ж, брат на брата и сын на отца?

— А мы с тобою, видно, через Дарью породнились? — скрипуче усмехнулся Леденев.

— А навыворот взять, — засмеялся Матвей. — Что мне тот австрияк? Никогда б и не встретились с ним, когда б нас цари не стукнули лбами. Разве он у меня чего взял либо я у него? За что мне его убивать? А я у тебя Дарью отнял. А отнял почему, то есть при каком условии, — соседи мы, так? Вот то-то в одну девку и вцепились, как собаки в кость. Замирятся цари — и разойдемся мы с австрийцами, с германцами, как будто и не видели друг дружку никогда. Он, Ганс, в свою кирху пойдет — молитву вознесть Пресвятой Богородице, что сберегла она его, и я — к попу Василию за тем же самым. А с тобой-то мы не разойдемся — откуда пришли, туда и вернемся, одна у нас родина. Нам-то есть из чего меж собой воевать. Да и не нам одним, а всем казакам с мужиками. У кого земли много, а у кого наоборот. Так что же выходит — ежли между собою нам склочиться, то и куда бы злей была война?

— Выходит так.

— Так это же волками жить. А мы вроде люди. Не страшно?

— Страшно овцой жить, а главное, дюже погано. По мне, уж лучше волком, — ответил Леденев.

XV

Январь 1920-го, Новочеркасск

Базарной давкой тысяч всадников и лошадей, бород, папах, винтовок крутило и мотало человека, безликого и безыменного средь всех. Толкало и гнало сквозными дворами, по улицам — уже не города, а становища кочевой орды, разжегшей тысячи костров в дегтярной темени и всюду навалившей кучи конского помета.

Ломились дикие в дома и с равнодушием татарских сотников въезжали в гулкие притворы, в алтари, рассыпая под сводами онемелых церквей дробный цокот подков, забивались под крыши, в печное тепло, уходя с окровавленной, озверевшей земли, грели руки у пламени, у походных котлов, одуряюще пахнущих разопрелым пшеном и томящимся мясом, а он все брел, толкался, огибал, хоронил от скопищ и стаек, как обреченный на скитания по кругу вечный жид, — человек в отсырелой шинели и островерхом, как монаший куколь, башлыке.

Приюта ему не было нигде, а может, он и не искал пристанища, вполне могущий подойти к костру и быть принятым красноармейцами за своего. Не хотел делить с ними тепло, пищу, воду, даже и говорить на одном языке — русском, теплом, родном, но в их устах невыносимом, как никакой другой чужой.

Так замерз, как, казалось, нельзя — в родном городе, знакомом до сбитых коленок, до детских боевых болячек, до рождественских ангин, до выжженных увеличительным стеклом инициалов удивительной девочки на седом тополином стволе, — и так, как можно только в родном городе, в который входишь на покойницких правах.

А впрочем, он давно уж зябнет и привык. Окоченел, и удивляет только то, что глаза продолжают все видеть, а на щеках и подбородке отрастает щетина. Ведь они не сегодня пришли, эти бороды, рыла… нет, вполне человеческие — вот что дико и необъяснимо, — даже благообразные лица… отобрать у него его дом, его город. Изломать, изуродовать, везде, насколько хватит, положить свой след из конского помета и человечьего дерьма… Алешу убили они не сегодня. Вопросов «как они до этого дошли?», «почему так случилось?» у него уже не было, и оставался лишь один: «неужели пришли навсегда?» И с проклятиями, и с молитвой он, русский человек, донской казак, и все они, пошедшие на красную чуму, не могут ничего, бессильны перед ними — вот этой бесноватой частью своего народа? И все, что было сделано, — лишь месть за потерю всего дорогого и уже невозможность вернуть? Неужель не могло быть иначе? Ведь «всколыхнулся, взволновался православный Тихий Дон», встали тысячи лучших донских казаков, не захотев, чтобы их резали, как скот, и тогда показалось… нет, действительно было, сбывалось: вернем — Вознесенский собор, всю Россию… и будто уж поплыл над Доном древний величальный звон, триста верст до Москвы оставалось, на последний бросок офицерских полков. Почему же не вышло? Махно ударил в спину, и красная клокочущая жижа смыла все: гениальность маневра, столбовых, прирожденных владык — лишь одной своей массой, как Дон на разливе? А может, прав был Витя: народ всегда сильней, талантливей своих отдельных, лучших представителей?.. Но народ поделился едва ли не поровну — на Халзановых и Леденевых… А-а-ы-хы-хы-хы!.. — начал рвать и корежить Извекова смех. — Нет Халзанова, кончился, и остался один Леденев, вовсе не убиваемый, проникающий в каждую русскую душу, как бес, соблазняя, нашептывая: «покорись, целиком мне отдайся, утопи себя в братской крови, и я дам тебе царскую силу и власть». Этот сифилис мозга и сердца оказался всесилен, и на «честь» нам отвечено «нечего есть» и «умри ты сегодня…». И теперь-то уж точно конец? Не хватит сил, народа не осталось, людей, не променявших душу на паек и дьявольскую власть? Ничего не имеет значения, и остается лишь по-волчьи стиснуть зубы и издохнуть?

Что самое необъяснимое — он хотел жить. В сарай, куда его втолкнули по веленью Леденева, перед светом вошли двое красных, ударили по голове и, выволочив на поверхность, везли куда-то в бричке, пока не рассвело, не заметелило, тряхнули в белой пустоте и начали… забинтовывать голову, и с ликованием спасенного оленя понял: отпускают. Да, тварь проснулась в нем, не знающая страха отдаленной смерти и не хотящая сиюминутной. Обрядили вот в эту шинель и башлык, сгрузили на какую-то подводу, в гомон, крики, и он увидел над собой рябую, толстомордую, лениво-злую милосердную сестру.

В косой пурге, под садкий гул бессмысленной, казалось, канонады прибывать стали раненые: отвернутые полы полушубков и шинелей, осколки в поганочно-бледных, сочащихся рудою животах, рыданья раненного в член красноармейца… и вдруг вместо той, рябой, матерящейся: «ничего, проживешь как-нибудь и без…» — другая, нежданно-нездешняя… девушка. Изветренная, выпитая усталью, с бесповоротностью еще не сломанная красота. «Но песен небес заменить не могли…», коньки, руки в муфте, альбом Мариинской гимназии. На миг показалось, что он средь своих, в том первом, незабвенном, Ледяном, и вот она — Таня иль Варя, в солдатской шинели и бабьем платке, с брезентовой сумкою через плечо: «Мы с вами, господа… Нет-нет, мы все решили, и я уже послала письмо маме…»

Откуда она в леденевской орде? Какая нужда, идея какой, за что, с кем борьбы толкнула ее?.. А что, уж, верно, лучше в сестры, чем в комиссарские подстилки, служить по чрезвычайкам за паек… И не мог с нею заговорить и даже в глаза не глядел — хватило с него комиссарика, доигрался с мальчишкой… да если б не подножка от этого Северина, быть может, и достал бы Ирода-царя, рождественского деда — Леденева.

С обозом раненых, уже не Аболин и еще не Извеков, он прибыл в захлестнутый красными Новочеркасск, скользнул с подводы в давке возле госпиталя, затерялся в толпе и вот уже стоял напротив собственного дома, чьи окна лишь отсвечивали желто-рдяным пламенем костров, давно уже тая в своей глуби настуженную, подземным тленом пахнущую пустоту.

Он как-то вяло вспомнил этот запах, когда-то так остро поразивший его, — вокзальных сквозняков, проточной жизни множеств, старьевщицкого мусора, покойницких вещей, потустороннего, всесильного в своем равнодушии холода, перед которым человек и вся его память — ничто. Смотрел на точеные полуколонны, стоявшие на страже чашевидного крыльца, на подковы кирпичных наличников — дом их был и остался ни на чей не похожим, только был уж ничьим, дом, в котором с Алешей переводили гуркотанье голубей на человеческий язык.

— Могу предложить револьвер, — сказал вдруг кто-то за его спиной посреди пустой улицы, и, обернувшись на слова, которые никто из красных сказать ему не мог, он впился в длинные татарские глаза, отсвечивающие почему-то северными льдами, во все это своеобычное лицо с высоким плоским лбом, довольно грубым вытянутым носом и надменно очерченным ртом.

— Ты-и?..

— Ну если вот он ты, то вот и я, — ответил человек, одетый красным командиром — в полушубок защитного цвета и папаху с кумачной приколкой.

— Ты жив… но как ты тут?..

— Шел за тобой от госпиталя. Ты, верно, явился по Ромину душу — тут и гадать не надо, да? Вот и я перешел на подпольные формы борьбы. Пойдем, пойдем — нам нынче, брат, положено в подвалах обитать. Перенимаем у большевиков первоначальные их методы — наводим страх, стреляем в их прославленных вождей.

— Ты неисправим.

— Это лучше всего доказывает, что я жив. — Яворский — а это был он — тащил Извекова знакомыми проулками, в кварталы приземистых одноэтажных, уже деревянных домов, в безлюдье, в заглушье, в кромешную темь.

— Слыхал — ты сгинул под Царицыном.

— Это, брат, эпопея. Цирцею, по правде сказать, не встречал, а вот в свинью неоднократно превращался.

— Так зачем же ты тут?

— А устал, надоело. Как говорил один знакомый наш казак, уморился душой.

— Для самоубийцы ты слишком по-красноармейски одет, — усмехнулся Извеков.

— А может быть, я намерен креститься в их веру.

— Таких они не крестят. Разве что очищают огнем.

— Ну хорошо, считай, что я изверился, — сказал Яворский, — к тому же так оно и есть.

— От этого есть надежное средство — свинцовая пилюля.

— Ну, перед отдаленной смертью, общеобязательной, я, как тебе известно, испытываю детский ужас, а перед немедленной — ужас животный. Жизнь, брат, какая б ни была, — всегда кое-что по сравнению с дыркой от бублика.

— Ну и беги в Новороссийск, на пароход. Если так хочешь жить.

— А что, это мысль. Быть может, это для таких, как я, и есть самое лучшее. Не жить, а тосковать по жизни, которая могла бы быть. Возделывать в себе неутолимую тоску по родине: ах я бедненький, ах я несчастненький, и никто-то мне не поможет, и не надо помогать. Ни царя, ни России, ни Бога — так худо, что и хорошо. Это, знаешь ли, возвышает — хотя бы в собственных глазах. Неумолимый рок. Трагическая жертва века. А солнышко-то светит. Можно и пострадать. Ведь есть от чего, а главное, чем — вот этим моим изысканным студнем, благо из черепушки не вышибли. А ежли какой-никакой капиталец имеется, тогда и вовсе хорошо, страдать можно будет с удобствами.

— Так что ж, ты полагаешь: кончено? — спросил Извеков жадно, спеша сличить чувство Яворского с собственным.

— Читал я тут брошюрку одного краскома, из нашего брата, из перекрестившихся, так он уверяет, любое событие — приход большевиков, крещение Руси, паденье Рима — представляется нам неизбежным только задним числом, в необратимости уже свершившегося, в то время как в самом процессе никакой предрешенности нет, а есть, напротив, тысячи случайностей. Пока война идет, мы ничего не можем знать наверное, а потому и уповать на что-то, и приходить в отчаяние одинаково бессмысленно. Все решают нечаянный необъяснимый мороз, ошибки стратегов, змея в конском черепе… И вообще, ты только вообрази себе, сколько тысяч условий должно было сойтись, чтоб на этой земле появился и воцарился человек, чтобы из первозданного хаоса вдруг возникла земля… Так вот, милый мой, такая теория, пожалуй, похожа на правду, но мне оскорбительна. Холодная и равнодушная вселенная, навязанные нам с тобою хороводы атомов, случайные сцепленья миллионов ничтожных обстоятельств. Слепой произвол — без смысла, без цели. Мне ближе вертикаль божественного промысла.

— Длинно, брат. Ты мне скажи о нашем деле — ты как чувствуешь?

— Ну вот я и чувствую, что Господь уже явно и давно отвернулся от нас. Леденев ли наслал на нас этот буран, буран ли принес Леденева, но наши бронепоезда и гаубицы на валу мгновенно превратились в бесполезные хлопушки. Впрочем, кажется, вскорости Дон разольется уже в нашу пользу. А там, за ним, живая наша конница, полки Гусельщикова, Топоркова… А там и союзные рати возникнут в чешуе златой из моря.

Они вошли в Кладбищенскую улицу.

— Выходит, не веришь, — сказал Извеков в спину Виктору, войдя в калитку мокрого дощатого забора.

— Ну я-то, брат, прост как ребенок. Что вижу, в то и верю, — ответил Яворский, шагая к окну деревянного, с резными балясами дома. — А вижу я, что мы драпаем. Вернее, блестящие наши стратеги со своими штабами. И драпают, заметь себе, с добром-с. — Он постучал условным стуком в непроницаемое черное стекло. — Неправильно, брат, мы с тобой воевали. То ли дело Шкуро — погулял. Мы — за единую и неделимую, а он — за зипунами. Черт знает сколько миллионов ростовское купечество на блюде поднесло. Да и наши донцы тоже, знаешь — Россия, конечно, святая, но не худо бы и елико возможный запасец на изгнание сделать. Быть может, и нам озаботиться, а?

В двери загремели засовы. Безликий в полумраке человек с прикрученной «летучей мышью» безмолвно впустил их вовнутрь, и вот уже Извеков озирался в смутно освещенной комнате, разглядывал двоих сидящих за столом. В суконных гимнастерках без погон. Один, с горилльими бровями, челюстатый, похож был на вахмистра, а то и вовсе на «товарища». Второй, довольно молодой, — с измученным лицом кокаиниста. На столе самогонная четверть, миска кислой капусты, сковородка с картошкой, куриные кости, окурки…

— Евгений Николаевич Извеков, есаул, — сказал Яворский, раздеваясь. — Сотник Беленький, тезка мой. Подхорунжий Ретивцев Прокоп.

— Так, стал быть, ты остался поживиться? — с усмешкою сказал Извеков, садясь к столу и с жадностью протягивая руку к папиросам.

— Положение мое решительно расстроилось, — ответил Яворский, усевшись напротив. — Родители не отличались прозорливостью в практических делах и дом наш на Мильонной и лужскую усадьбу в карман не положили и с собой не увезли. Я, можно сказать, новый люмпен. Морально разложиться оказалось очень просто — для этого достаточно не то чтобы поголодать с неделю, а именно понять, что сытым тебе уж не быть никогда. Что придется работать за хлеб. Ты, Женя, что умеешь делать? Ну, руками? За исключением искусства умерщвления людей? Ах да, ты же наездник, потомственный казак. Найдешь себя в жокеях, в цирке.

Извеков знал соляную язвительность Яворского, его подчеркнутый насмешливый цинизм, к которому тот прибегал, как иные к кокаину и выпивке, и, надо думать, растворял в нем свою тоску по целомудрию. Он не знал за Яворским ни единого подлого дела, включая и почти всеобщие, почти неизбежные мерзости, которые знал на этой войне за собой, считал его чище себя и не верил ни одному его теперешнему слову.

— Честь, верность, служение, — продолжил Яворский, — о, это пожалуйста, рады стараться, но только в мундире непременно от Норденштрема и в перчатках от Треймана. А иначе — чем наше служение отличается от службы мужика? Нас, Женя, изгнали из рая, где мы ни минуты не думали о пропитании, как те самые птички, которые не собирают в житницы. И мы полагали, что так будет всегда, а господа большевики устроили иначе, судьбу нашу сломали, Богом данную, на то они, брат, и безбожники. Не за то ли воюем? Вернуть, вернуться в рай, да только предводимый Леденевыми народ не пожелал вставать обратно в стойло.

— Я когда-нибудь застрелю вас, есаул, — сказал вошедший в горницу высокий человек с «летучей мышью», и Евгений узнал его: это был Федор Нирод, остзейский барон, командовавший эскадроном в полку Глазенапа, прославленный невозмутимым, холодным бесстрашием и…

Евгений увидел завалы босых, раздетых до исподнего расстрелянных — как бледных, костенеющих личинок какого-то немыслимого существа, как буреломный след какого-то метеорита, как нескончаемую череду навально-раздерганных засек, построенных, чтоб заградиться от красных, но, получилось, и на собственном пути, ведь двигались они, Добрармия, Донская и Кавказская, по кругу — на Ростов от Ростова и на Царицын от Царицына. Увидел повешенных на телеграфных столбах, с удавленно распухшими и вылезшими, похожими на бычьи селезенки языками, увидел голых мертвецов, подобных жертвам хирургического опыта в анатомическом театре, с кровавыми дырами в бледных межножьях, словно всё у них выгрызли и сожрали собаки, с отрезанными мужескими органами, засунутыми в рот… увидел сразу все, невыразимое словами и не могущее быть названным никаким одним словом. Он не мог уже вспомнить, чьими были вот те и вот эти убитые и кто кого как убивал, что делали красные с ними и что они делали с красными: свои и чужие сплелись в один неразрываемый клубок, давно уже смерзлись, спеклись в один тучный пласт, как останки доисторических чудовищ, населявших землю на заре палеолита, — и Нирод не был отвратителен ему, поскольку сам Извеков делал то же, что и он, пускай не издевался, не калечил, но и никого не жалел.

— Сделайте одолжение, — услышал он голос Яворского. — Да только сперва объясните: а что ж вы тут забыли? Быть может, и вам лукавый нашептывает: а ну как и вправду чумазые пришли навсегда? А ежели рая для нас с вами, барон, уже не предусмотрено, остается отыгрывать у судьбы хоть эрзац — в николаевках, в золоте. Для нас ить, брат, такая жизня, чтобы стойла чистить, чересчур дюже невыносимая. Ну вот и начали шустрить, устраивать каждый судьбу в одиночку. Тут ведь нас таких, ряженых, в городе не меньше эскадрона наберется. Красные грабят, и мы под их личиной кой-чего прихватываем. Отметьте парадокс: мы считали себя выше нужд низкой жизни, а на поверку человек, который не был сытым никогда, уже не развращается под страхом нищеты, при мысли, что ему придется тяжело работать всю оставшуюся жизнь, а нас такая перспектива ужасает до судорог, до озверения.

— Я здесь не за этим, — отрезал Нирод, сев за стол. — Мой смысл не поменялся с известных вам событий. А вы, Евгений Николаич? — перевел на Извекова взгляд своих волчьих, немигающих глаз, заведомо как будто равнодушных к любому ответу.

— Теперь уж не знаю, — признался Евгений. — Пытался подобраться к Леденеву.

— Так за чем же дело стало? Вот он, под боком, в Атаманском дворце.

— Свое преимущество внезапности я, увы, утерял. Личину и мандат. Необходимы новые соображения и средства. У меня — ни того, ни другого. Но я не понимаю тебя, Витя, — взглянул Евгений на Яворского. — О каких таких нищих ты говоришь? А резал кто нас, резал? Юнкеров, гимназистов, детей? За погоны? За крест золотой да и медный? Какие же такие ничем не развращенные бессребреники? Очистившие душу нуждою и страданиями? Когда это ты признал за голодными право брать у сытого все, включая и жизнь самоё, лишь на том основании, что они голодны? Да мы же из-за них людьми себя не помним. Всю землю загадили, залили кровью и еще будут лить, кровью нашей кормиться, как вши, сначала нашей, а потом… Я-то, брат, понимаю, за что они меня убьют, а этих, осчастливленных свободой, будут резать как свиней, и они не будут понимать, за что.

— Когда-нибудь и товарищам эта кровь отольется, — ответил Яворский. — Причем не Господь, полагаю, прострет свою карающую длань, а сами… Уж что-что, а сами себя наказать мы, русские, умеем. Не успевает Бог доглядывать. Едва обратит на нас свой взыскующий взор, а мы уж сами себе лоб в земных поклонах размозжили. Самим себя не жалко — так кто ж нас пожалеет? Все виновные, все невменяемые. Каждый болен на собственный лад: кто воюет, кто вешает, кто мародерствует в горящем бардаке во время наводнения… и вообще, коль пропадать, так значит, уж все можно.

— И ты — на большую дорогу?

— Я, брат, приобрел страсть к дешевому авантюризму. Таким, как мне, за землю уж не уцепиться — корешки гнилые, нет во мне черноземной той силы, какая, например, в Халзанове была, — ну вот и надо как-то развлекаться.

— Как же?

— Ты об Игумновых слыхал?

— Да ты, брат, и впрямь нездоров, — засмеялся Евгений. — Что, клад на острове Буяне? Пароходы, пираты, таинственная шайка в черных полумасках? А знаешь, я ведь там нырял, напротив Багаевской, на каникулах летом и едва не утоп.

— Да, богатые были купцы, исполины. Двести тыщ серебром утопили и даже аппетит не потеряли. — Глаза Яворского не засмеялись. — А ты знаешь, что у Николая Елпидифоровича есть дочь? Жена, вообрази себе такую пошлость, сбежала с офицериком на Волгу и дочь утащила с собой. А тут уж роковые грозы, Игумнов под арестом у германцев в Брест-Литовске, в то время как наша Анна Аркадьевна не то бросается под поезд, не то умирает от глоточной… Ну, словом, несчастный родитель дает за девочку полцарства, доллар неразменный.

— И где же ты ее намерился искать?

— А здесь, в леденевской орде.

Евгений почуял пощипыванье, как в пальцах от горящей спички, которую зажег, но забыл поднести к папиросе:

— Постой, фотография есть?

— Изволь, — достал Яворский портмоне и протянул ему затрепанную по углам фотографическую карточку.

На ней была девушка в гимназическом платье, и со спокойной ясностью взглянули на Евгения — да, те! — отяжеленные печалью светло-серые глаза.

— Я видел ее, — сказал он, поперхнувшись смехом, и все подались к нему, как борзые на сворках. — В леденевском обозе. Сестрой милосердия.

— Нда, бессмысленная вселенная. Случайные совпадения атомов и молекул, — повторил Яворский. — И очень уж похоже на работу третьесортного беллетриста.

— Да ну какой же черт ее толкнул?

— Самый обыкновенный, ходульный черт нашего времени — с чрезвычайным мандатом и красной звездой. Нашелся ее след в Саратове. Устроилась хожалкой в госпиталь к Спасокукоцкому. А там как будто губчека изобличила в ней враждебный элемент — потому и ушла милосердной сестрой с Леденевым. Впрочем, бог ее знает — может быть, и идейная. Как ты, наверное, заметил, в революцию и вообще на жертву охотнее всех идут дети. Обоих полов. Что их могут убить, для них невозможно и непредставимо. К мотивам же девиц добавляется и материнский инстинкт, а также романтические чувства. Муки нас возвышают, и мы этим пользуемся. Ну так что, господа, за кого же беремся — за сатану или за ангела? А, Женя? Ты, помнится, холост — вообрази себе приданое, какое даст за ней папаша. Все можно купить, кроме родины. А что до Леденева…

— Его я уже видел, — перебил Евгений, опять задыхаясь от неутолимой, как будто и впрямь бессмысленной ненависти.

— И судя по тому, что ты сидишь передо мной…

— Да, отпустил.

Глаза Яворского расширились в каком-то детском восхищении, и он расхохотался:

— Выходит, помнит нашу клятву. Друзья мои, прекрасен наш союз… Нет, ты подумай, как же все-таки смешно: сколько раз мировой этот зверь выручал нас от смерти и сколько раз мы покушались на него.

— Что значит «мы»? Ты тоже?

— А где же я, по-твоему, так долго пропадал? Почему под Царицыном сгинул?

— А Халзанов, Халзанов?! Как ты с ним распрощался?

— Это, брат, эпопея. Хочешь спать или слушать?

XVI

Май 1916-го, река Стоход, Волынь, Юго-Западный фронт

Похотливо уступчива мочажинная почва. Держит — шаг, держит — два, обнадеживает… и вдруг заглатывает ногу по колено. Курчавая перина малахитового мха колышется будто живая. Побулькивает темная вонючая вода, заливая глубокие дыры от вязнущих ног. Густеет серный запах взвороченного ила, несет застойной сыростью и прелью, гнильем топляков. Заливы высокой осоки, лохматый осинник, еловый подрост не дают взгляду воли, а уму — пропитания.

В последних числах мая, перед началом фронтового наступления командование армии задумало масштабную кавалерийскую атаку севернее Луцка и бросило 4-й конный корпус Гилленшмидта в рейд на Ковель. Почему-то из всех направлений удара было выбрано именно это. Не то что выпустить коней, но и идти было нельзя. И вот 16-й Донской казачий полк месил полузатопленную гать, ползуче продвигаясь к деревне Вулька-Галузийская. Из-за лесистого увала накатывали тряское, увесистое буханье и задыхавшееся, рвавшееся «Ррр-а-а-а!..».

— Слышь, братцы? Насыпают терцам.

— Что ж, зараз и нас приласкают, — предрек Гришка Колычев, по пояс вымазанный грязью. — Ну, братцы, говори, кому что завещать.

«От страха веселит себя», — подумал Матвей, поглядывая искоса на шуряка и примечая, как лицо того подергивает судорога, а губы расползаются в мучительной улыбке ожидания. И вспомнились тотчас Карпатские горы, задавленный мальчишка-австрияк и первое ранение, приведшее его, Халзанова, в Москву, и тотчас же следом послышался шелест и клекот снаряда.

Левее от гати, саженях в пяти, тяжелым фонтаном всплеснулась болотная жижа. Еще не заглохли садкий грохот разрыва и режущий визг осколков в ушах, еще не поднялась прибитая осока, как новые шелест и визг накрыли болото — вскипела и уж непрестанно вздымалась столбами застойная, от века не тревожимая топь, все гнилое нутро ее вывернулось наизнанку, оплескивая казаков тяжелой грязью, осыпая ошметьями мха и трухой топляков, и, перемазанные с ног до головы, словно вот этой топью и рожденные, они бесноватыми свиньями ринулись в стороны, толкаясь, сбиваясь, валясь и сами себя скармливая вздыбленной плотоядной трясине.

— Куда?! Не бегай! Вперед! — услышал Матвей крик Мирона. — Впере-о-од! Шагу дай! На сухое!..

Оборванный заячий вскрик — с растущими от изумления глазами Яшка Фокин хватается за грудь. Пройдя еще пару шагов, спотыкается. Матвей и Гришка успевают подхватить его, волочат по осклизлым бревнам гати, ощущая противно знакомую тяжесть безвольного тела.

Куда ни кинь, встает стеной и рушится в лицо, распалясь заглотить, преисподняя — не адский огонь, а поганая яма, могильные соки, взбесившийся тлен. Неподавимый страх подкашивает ноги, но какой-то живой, трезвой частью рассудка Матвей понимает: проклятое болото их и бережет. Австрийские снаряды входят глубоко, и получается не всплеск, а что-то вроде камуфлета — трясина глушит буревое давление взрыва, вбирает и вяжет осколки, хоронит их, топит в себе. Но в чистой вышине неистово вспухают белые хлопчатые дымки — картечины шрапнели общелкивают ельник, смачно чмокают топкую почву, там и сям выбивая людей.

Повалился Ванюшка Пшеничнов, поймав руками голову в повители курчавых рыжеватых волос, не давая сбежать молодой своей крови, сознанию, чувствам, да где там — прорвалась и сквозь пальцы веселая алая кровь, замешалась с коричневой жижей, растворилась в стоячей воде.

Дорвались до увала, опустили хрипящего Яшку на землю. Тот был еще жив, тянулся к ним губами, сереющим лицом — не то передать что-то самое важное, не то расспросить их о чем-то, о чем собирался — всю жизнь, да все недоставало времени.

Халзановская сотня, растянувшись в цепь, полезла на гребень увала. Как будто и впрямь на гортанном немецком наречии залопотали пулеметы, и по сосновой гущине защелкотал, запрыгал их огонь: щепя стволы, срезая хвою, вгрызаясь в землю у корней, неистово сеялись, шпарили, нашаривали человека разрывные.

Вскарабкавшись на гребень, Матвей увидел все: рыжеватые брустверы сквозь колючую путанку проволочных заграждений — грязно-серые рваные цепки соседнего пехотного полка, бегущего назад по кочкам трупов, отступая обратно в трясину, — незатухающие свечи четырех австрийских пулеметов.

Он выкрикнул взводу прицел и сквозь частуху пачечной стрельбы расслышал ругань брата.

— Подымай! — надрывался войсковой старшина Кунаков.

— Всех положим на чистом! — кричал брат в ответ.

У подножья холма собрались командиры всех сотен — дожидались полковника Юдина, спорили, наступать или нет, в то время как лежащие на гребне казаки постреливали по австрийцам и всем своим инстинктом самосохранения все глубже вкоренялись землю, и Матвей ощущал, что никого из них не то что криком не поднять, но и пешнями из земли не выкорчевать.

Давил нарастающий клекот снарядов, и облегчающе звучали их далекие, с перелетом, разрывы. Пулеметные струи, чивикая, резали воздух, накаленные пули с гадючьим шипением цапали землю, подбираясь к рукам, к голове.

Команды подыматься не было так долго, что сделалось понятно: до темноты движения не будет. Атака их бригады захлебнулась по всему отрезку фронта, и пулеметы австрияков замолчали, лишь вдалеке, верстах в пяти левее, упорно пухнул орудийный гул и дрожала земля.

Матвей лег на спину и долго глядел в безучастное, бездонно спокойное небо в просвете между черными верхушками сосен. Застывшие в бездрожной вышине громады облаков, словно вылитые из червонного золота, напомнили ему родные обдонские горы, раскат и покой ледоставного Дона, вот так же сиявшего рыжей рудой закатного солнца. Алели заметенные снежком закраины, то остро зубчатые, то плавно волнистые, на середине же блистало незамерзшее стремя, ломало тонкий лед на слюдянистые пластины, несло полупрозрачные осколки своей будущей ледовой неволи.

Он шел по сахарно похрупывающему первопутку, отпущенный домой на две недели, вдыхая полной грудью морозный колкий воздух и гадая, признает ли его на этот раз Максимка.

По первом приезде из Москвы, не угадал, угрюмо-неуживчиво, недоверяюще-испуганно взглянул Халзанову в глаза.

— Что же, не угадаешь папаньку? — Халзанов почти не услышал своего ослабевшего голоса.

— Мой папанька — Матвей, — прошептал сын в ответ, не сводя с него настороженных, испытующих глаз.

— Вот так так! А кто ж я-то?

— А бог тебя знает. — Голос дрогнул в испуге: а ну как уйдет — и никто уж не явится, кто отцом бы назвался?

— Ты гляди, сгонишь с база родного отца — так и будете с мамкой вдвоем проживать. А так хучь я твоим папанькой буду. Мать-то, видишь, признала меня. Ей-то веришь? Уж она-то меня лучше знает — дольше, чем ты на свете живешь…

Жадно втягивая горький запах кизячного дыма, Халзанов миновал большой ветряк с косым крестом намертво причаленных крыльев, бесконечно знакомые хаты, курени с их резными балясами, магазины, лабазы и бани, которые ничуть не изменились с прошлого приезда и даже со времен его разбойничьего детства, но оттого казались только более таинственными.

Каждый дом, каждый столб и шесток говорили ему: «Да, ты наш, мы признали тебя, оставайся тут с нами, живи». Вместе с зимними запахами в его чувственной памяти оживали и летние: полынка, разнотравья, арбузов, омоченных дождем столетних виноградников, которые он в детстве разорял, подбираясь к тугим черным гроздьям в густом сизом воске.

Отец возился на базу — обернулся на стук и наморщился так, словно к нему заковыляла колченогая собака. Моргая, облапил Матвея, притиснул к себе и всхлипнул, сотрясшись всем телом.

— Здорово живете, батя.

— Живем как-нибудь. А ты, кубыть, опять пораненный? Иначе разве объявился бы?

— Есть трошки, пустяковина. При вас зато побуду.

— В урядники старшие произведен, — неверяще тронул отец три новенькие лычки на погоне. — Гляди, так и брата догонишь. Мирон что ж?

— Кланяться велел. Трудненько догнать его будет — уже есаул.

— На сотню поставлен? — Отец приосанился, глаза перестали моргать, зажглись торжествующим хищным огнем…

Матвей как чужой озирался в диковинно знакомой обстановке. Все так же кисло пахло овчинными тулупами и живым, теплым духом взятых на зиму в дом нарожденных ягнят. Все так же крепки были, не рассохлись натертые речным песком до блеска половицы, все так же голубели и краснели неслинялые цветы на сундуках. Все так же угрозно, взыскующе смотрел из золотого фольгового оклада Николай Угодник, пугавший его в детстве какой-то высшей мерой спроса, как если бы Матвей был грешен еще в материнской утробе. Все так же украшала стол клеенка с портретом прежнего царя в мундире атаманского полка. Бессмысленно-сычиными от напряжения глазами глядели с фотографий молодой отец, застывшие, как на параде, брат Мирон и сам Матвей, в мундирах, при шашках, расчесанные волос к волосу. Лучащимся прощальной теплотой, лукаво-укоризненным, любующимся взглядом смотрела покойная мать.

Осекшийся шорох шагов заставил его обернуться: придерживаясь за косяк, в дверях застыла Дарья, простоволосая, в накинутой на плечи шали, с распахнутыми будто в ужасе глазами. С неуловимой быстротой лицо ее вымыла ошалелая радость, и вся она, не двинувшись, превратилась в тугую, звенящую устремленность к нему, как красноталовая хворостинка, пригнутая на излом, хранит упружистую тягу ввысь и, как только отпустишь, охлестывает тебя в кровь.

Притянул и вдыхал ее, пил, с воскресшей остротою ощущая сонное тепло, голодную силу во всем стосковавшемся теле, сложный запах печеного хлеба, коровьего вымени и анисовых яблок, опаленных морозцем.

И вот уж сидел за столом, держа на коленях Максимку, смотрел на жену, от которой запахло огуречной помадой и сметанной жировкой. На бабку Авдотью, которая когда-то толкнула его к Дарье, и на деда Игната, который выбрался к столу из своей горницы и, умостив на костыле корявые коричневые руки, называл его то казачком, то Мироном…

— Рубцы-то старые почти уже сошли, — сострадательно-бережно трогала Дарья прошлогодние метки осколков у него на плече, находя их, как кошка находит занозы у себя же самой.

— Так я ж хвеномен, — усмехнулся Матвей, нарочито коверкая слово. — Забыла, что ли, аль не говорил? Доктор, было, в Москве мне сказал: ты, братец, загадка природы. Заживает на тебе как на собаке. А ежли мне в грудь, говорю, свинцом вдарит, тогда как? А это, отвечает, было б дюже любопытно посмотреть, даже жалко мне, братец, что ты легко раненный…

— Когда ж она кончится, ваша война? Ить всех по станице, как веником, на воинскую службу замели. И все как в прорву ненасытную: что ни неделя — похоронная. Иван Земляков без ног прискакал и песню привез — силов нету слухать. Про два железных костыля. Как услышу, так тут же тебя вспоминаю — продыхнуть не могу, сердце пухнет. Да братьев, да Мирона.

— Да Ромку Леденева.

— Ну глупой! Теперь не я об нем, а ты забыть не можешь, — засмеялась она, прислоняясь щекой к его ровно дышавшей груди. — Так до своих на хутор и не заявлялся, говорят. Как и нет у него никого — ни брата родного с сестрой, ни отца. Как понять?

— К образованным тянется, в офицеры пролезть норовит. А там уж все другое: и речи, и ухватки… В офицерском собрании в белых перчатках денщики им обед подают. Да барышни с зонтиками, в стану как оса. И нежные — аж голубые, сквозь кожу все жилки видать. А в Гремучем что есть? Коровьим навозом несет да мочой — напоминает ему, стал быть, откуда он произошел.

— Да ты никак сроднился с ним там, в госпитале.

— Да уж кой-чего понял. В науку твой Ромашка вгрызся. По койкам кто царя ругает, кто в карты, кто о бабах, а он, вишь ли, книжки читает, как скажи, над ним наш поп Василий стоит. «Кавалерийские вопросы» графа Келлера.

— А сам-то ты, что ж, не таков?

— Навроде того.

— Так это тебе тоже барышню тогда подавай. От меня-то — навозом.

— Да что мне те барышни? Павлины заморенные. Военную науку, всю, какая есть, пройти хочу. Не «левый шенкель приложи и коня поверни» — тут и кони не хуже людей понимают, — а как сотни водить.

— Науку — людей убивать?

— Война спокон веку идет меж народами. Цветочки луговые, и те друг дружку давят — к солнцу тянутся, поглубже в землю вкорениться норовят. За эту-то землю, на которой живем, разве прадеды не воевали? Воевать не научишься — может статься, такой враг придет, что и вовсе с земли нас всех счистить захочет.

Изумленно-неверяще трогала Дарья его обыкновенную на ощупь кожу. Правду ль доктор сказал или нет, это было неведомо, а она словно впрямь норовила Матвея заклясть, наделить чем-то сильным своим, от чего и железо отпрядывает. Ладонь ее будто текла у него по лицу, по груди, и Матвей ощущал, как тугие, горячие токи проникают вовнутрь, размягчая в нем все, и Дарья своими руками, губами неутомимо лепит его заново — ушную раковину, нос, глаза… Потеряв счет неделям, годам, становился он легок и чист, как дите, как Максимка, который подлетал к потолку на его всемогущих руках и, возвращаясь, ударялся ему в грудь, захлебываясь смехом до икоты…

Кто-то тронул его за плечо, и он, открыв глаза, увидел над собой уж густо-фиолетовое небо, в котором трепетали мертвенно-белесые зарницы от взлетающих там, у австрийцев, ракет. Прямые, как столбы, матерые сосны почти уж растворились в обволокшей землю тьме, от оставшегося за спиною болота подымался туман. По сотне выкликали охотников ползти к австрийским пулеметам.

— Ну что, шуряк, спробуем? — жиганул Матвей взглядом онемевшего Гришку, который с небывалым тщанием возился со своей винтовкой и тем как будто бы оправдывал свою глухоту.

Матвей пошел к брату. Он не чуял ни гордого вызова, ни любования собой, ни хватки долга — одно лишь возбуждение, неотделимое от страха и вызываемое только страхом смерти. Возможно, и было желание выказать храбрость на глазах у товарищей, желание славы, наград, восхищения, но это желание было привито так рано, такое казачье, такое свое, что он и не думал о нем.

— Дозвольте мне, вашбродь, — оскалился.

Брат впился в него тем жадным, тоскующим взглядом, который выдает животный страх потери, потребность остеречь и уберечь, и чувство кровного родства прожгло Матвея.

Командуя сотней, Мирон должен был никого не жалеть и понимал, что он уже не может все время заслонять собой Матвея, что тот, возмужалый, давно отделен от него и должен сам беречь себя от смерти.

— Еще двоих нужно… Охотники! Есть?!

Опередив заколебавшегося Гришку, с Матвеем вызвался идти Афонька Чекунов, молодой светло-русый казак Егорлыцкой станицы. Наконец-то решился и Гришка.

Матвей засунул за рубаху две гранаты, перекрестился стоя на коленях, лег на землю и пополз вниз по склону. Молочно-голубые лезвия прожекторных ручей полосовали фиолетовое небо, врезались меж черных сосновых стволов, преломляясь, ползли по равнинной земле, удлиняясь и ширясь, и казалось, что это какие-то призрачные исполины, поднявшись в полный рост вдоль горизонта, размеренно-медленно машут огромными светящимися косами, вырезая из мрака все живое и мертвое, и каждая травинка в мертвенном луче становилась видна.

«А этот с чего вызвался?» — покосился Матвей на Афоньку. Тот будто бы и не особенно жался к земле, зеленоватые глаза начищенно блестели. Слыхал Матвей: худую весть принесли Чекунову отдыхавшие дома станичники — что с каким-то приказчиком сбежала от Афоньки гулящая красавица-жена, — и будто бы сказал Афонька: «За жизню теперь не держусь»… Ползти сквозь кусты, меж частыми соснами было легко, на вот уж скользнули на чистое, и тут стало жутко: чужая равнодушная земля не дарила ни складки, ни рытвинки, потусторонне-мертвенное щупальце прожектора подбиралось к хребту. С Матвея будто бы стесали старую, до деревянности бесчувственную кожу, и оголившееся тело остро отзывалось на каждый шорох, встрепет, встреск…

Наконец-то ложбинка. Поползли друг за дружкой по узкому руслу, и вот уж стало видно колья заграждения, железные репьи колючей проволоки в залившем всю землю синевато-белесом, как будто бы предсмертно подрагивающем зареве.

— Гляди, обсмоленные! Неужто электричеству пустили?! — хрипнул Гришка.

— Режь давай! Ну!..

Гришка тотчас лег на бок и до предела выставил винтовку с хищными штык-ножницами. Стальная жила хрупнула на лезвиях, как былка, за ней еще одна — пролезли, продираясь, и замерли в этом колючем загоне, сторожа каждый звук… Поползли ко второй, страшной линии этих проволочных заграждений, и Гришка потянулся железными клешнями, и тотчас что-то тенькнуло и проскочило по всей узловатой струне, пучки неистового синего огня со змеиным шипением перекинулись на шуряка, и Гришка, ужаленно дернувшись, забился в падучей, как будто пытаясь стряхнуть с себя этих светящихся тварей, и брызнула по проволоке пулеметная струя. Охлестнутые сжались, влипли в землю.

Австрийский пулемет зашпарил наугад… Матвей, не понимая, что он делает, метнул себя вперед — железный ежевичник прихватил, вдоль хребта раздирая рубаху… Он слышал уже не ушами, а всей своей кожей, и сердце в нем сжималось и вспухало, толкая куда-то. Он видел горбину землянки, которую обозначал игольчатый, еловой лапой вспыхивающий ореол пулемета, он знал: два десятка саженей — и огонь этот станет не страшен, приникая к земле за спиной.

— Стой! Куда?! — успел крикнуть он, но Афонька рывком приподнялся и бросил гранату.

Та ударилась в сруб, отлетела и лопнула, и Афонька упал на лицо. Две-три винтовочные пули грызанули землю возле самого халзановского локтя. Он вильнул и пополз, как обваренный, по дуге огибая Афоньку… Прицельно пущенные пули клевали, ворошили Чекунова и даже будто подвигали по земле, наталкивая на Матвея, как корягу, и Афонька, уж мертвый, Матвея спасал, поневоле закрыв своим телом…

Матвей, вылезая из кожи, приткнулся к землянке, неведомая сила потащила его вверх, распластала на плоской макушке. Будто и не нашарил глазами, а унюхал отдушину, различив горклый запах сожженного пороха. Гранату рванул из-за пазухи, вдавил рукоятку в рычаг и спустил по трубе — загремев, взорвалась слабым сдавленным звуком.

Обрекающий лай пулемета, как обрезанный, смолк, и вместе с этой тишиной в Матвея хлынул рев казачьих сотен — то нарастающее, то слабеющее «Ррр-а-а-а!..». «Вот теперь доберутся!» — опалило его торжество, и немедленно следом почуял горячую боль в правой ляжке. Подбежавшие справа и слева австрийцы бестолково ширяли в него ножевыми штыками, норовя будто не заколоть, а согнать его с крыши как кошку. Уходя от тычков, покатался, стиснул рубчатую рукоять револьвера и сорвался с откоса. Страх толкнул его на ноги. Безликий в сумерках солдат прицелился в Халзанова с колена и выстрелил в ту самую секунду, когда Матвей, отпрянув в сторону, прилип лопатками к стене окопа. Выстрел хлопнул в пустое. В неуловимо краткий миг, вертясь и озираясь, Халзанов расстрелял полбарабана — подранил одного и застрелил в живот другого, упавшего ничком, как срубленное дерево.

Он хорошо усвоил, что нападающие скопом горазды перекидывать работу друг на друга: своя рубашка — не чужая к телу липнет; что они неспособны подчиняться друг другу, как твои руки-ноги тебе самому.

Пригнувшись, поймал рукоять засапожного бебута. Австрийцы в самом деле жались к стенам, хоронясь за уступами, в нишах, и стреляли в пустое будто лишь для порядка… Но кто-то, напрыгнувший сзади, повис на плечах, и Халзанов боднул его в рыло затылком и толкнулся всем телом назад, до капустного хряста вбивая человека в откос. Тряхнул освобожденными руками, почуяв, как из горла рвется торжествующий, повизгивающий хрип, крутанулся рубить и колоть — и немедленный страшный удар сзади в голову помрачил в нем сознание. Утоптанная мертвая земля как будто встала дыбом, стремительно летя ему навстречу.

Он упал и не мог ворохнуться, но все еще чувствовал. Его безостановочно пинали и топтали, но почему-то не кололи, как пригвождают к полу закапканенную крысу. «Бегут», — скользнула мысль… Сапоговая сила впечатала голову в землю.

XVII

Январь 1920-го, Новочеркасск

На колокольне Вознесенского собора, в высшей точке извечного человеческого устремления к Богу, небывало взыграла труба, вознесла надо всем стольным градом призывный серебряный клич: все вставайте, в чьих жилах бежит трудовая рабоче-крестьянская кровь, все из теплого города в бесприютье степей, в реки талой воды, никто из вас уже не может существовать сам по себе, всем — видеть впереди лишь мировую революцию и больше ничего. Вас зовет Леденев.

И уже не слепое, опившееся безголовье разливалось ручьями и ползало в улицах города, а ряды слитной силы, будто взятой в невидимые берега, бесконечно стекались к Николаевской площади, утекали из Новочеркасска в поход, в ледяную колючую морось, в беспроглядье лежащих в тумане полей, к разлившемуся в середине января, еще казачьему, еще белому Дону.

— В прах костями мы ляжем. Ленин — опора и сила в битвах за красную Русь, — перевел трубный клич на кощунственный лад затаившийся в арке Яворский и в который уж раз попытался заглянуть в черный зев башлыка — в неразличимое лицо стоящего напротив неизвестного: — Почему же я должен вам верить?

— Вольному воля. Вы еще офицер или кто? Бандит, Пинкертон, вольный странник?

— Ну а вы, всадник без головы? Послушайте, вы стыдливы, как наложница турецкого султана, — приоткрыли бы лик, тогда бы, может, и симпатия возникла.

— Ну что вы как маленький?.. К девчонке не суйтесь, мой добрый совет. За ней теперь смотрят — с налета забрать не получится. Да и товар попортить можно. Это за Леденева, и живого, и мертвого, двести тысяч дают.

— А не вы ли, железная маска, за ней надзор установили? Конкурентов боитесь?

— Поелику имею такую возможность, отчего бы и нет? И вы, погляжу, не бессребреник, и я не святой. Вас сколько? Трое? Четверо? При мне ревтрибунальские мандаты — берите и езжайте следом на любой подводе. Ждите распоряжений. Авось и обрящете полцарства за купеческую дочь.

— А что ж вы сами с нею не уйдете? Ведь в самом деле может пострадать. Не у вас же за пазухой. Чудом цела.

— Обидно уходить на ровном месте. Хотелось бы оставить товарищам на память хорошую зарубку.

— Еще более странно, — усмехнулся Яворский. — Новомодные психологи уверяют, что у человека не может быть двух побуждений. Либо уж идеал, либо уж капитал.

— Не время, есаул, для русских ковыряний в своей и чужой душе. Вы со мной — так берите мандаты, или все, разошлись, пропадайте, как знаете.

— Зачем мы вам? — проныл Яворский.

— Так ведь страшно одному. Нервы, знаете ли, совершенно… Люди, люди нужны, с головой.

— Я лично вызвался идти сюда за девочкой, — сказал Яворский, — и никаких других распоряжений от своего командования не получал.

— С девочкой вы обмишурились. Теперь я предлагаю вам борьбу с большевиками — или это уже не входит в ваши представления о долге? Послушайте, есаул, никто не лишает вас куша…

— Ну спасибо. Только идти за вами надо, ровно лошадь в шорах.

— Ну почему же в шорах? Могу сказать прямо: я готовлю диверсию. А дальше уж от вашей ловкости зависит. Уйдем к своим, кто будет жив. С девчонкой, конечно.

— Ну и как же вы предполагаете держать с нами связь?

— А самым первобытным способом. Первый столб на околице — там я вам письмецо. Ну вам же нравится играть в команчей, а?

— А девочка, что ж, так и будет в боях под шрапнелями?

— Постараюсь ее закрепить за каким-нибудь ценным больным. Ну так что, вы берете мандаты?

— А знаете, это и вправду интригует. Таинственная тень, незримый кукловод. Всю жизнь мечтал попасть в такую дешевку.

Безликий человек в остроконечном башлыке немедля извлек из-за пазухи небольшой аккуратный пакет:

— И никакого своеволия, прошу вас, есаул, для вашего же блага.

Они разошлись. Густые лавы конницы текли по центральным проспектам, и до них, одиноких теней, по-заячьи петлявших узкими проулками, никому уже не могло быть дела.

«Умеет же закутаться, — раздумывал Яворский, жавшийся к заборам. — Ни телосложения, ни теловычитания, и даже голос будто бы из подпола — ну совершенно неизвестно что. И побежим за этой тенью, как псы на запах колбасы? А главное, зачем? Ничего не хочу, разве что невозможного — в детство. Хочу назад, в свою постельку, лежать в бреду с рождественской ангиной, и чтобы мама трогала мой лобик, и чтобы одно ее слово могло убить смерть. Довериться этим единственным в мире рукам — пускай они сражаются ночами за мое существование, дают мне горькое лекарство и брусничную воду, растирают мне спиртом холодные пяточки и ощущают через них меня всего… А может, в этом-то и дело: сам уже не могу возвратиться — так хоть девочку эту хочу возвратить, вернуть ее отцу, вернуть ей детство и вообще ее единственную жизнь. Она ж как бабочка, что вывелась зимой на Рождество, средь этой степи и снегов. Они никому не прощают породы, да и не породы, а просто инакости — лица, не схожего с их собственными харями. Они и Леденеву, мужику, с текущей в его жилах черноземной кровью, не простят его силы, ибо дать ему быть, как он есть, означает неравенство. Пока жив, он всегда будет брать свою львиную долю, а девочка эта — одним своим лицом напоминать, что возможна другая, недоступная их пониманию жизнь. Это вам не земля, землю можно по-всякому перекроить, а вот божьего дара по кускам не растащишь, не присвоишь, не обобществишь. Теперь уж только за морем спасется… Но хочет ли она, чтоб мы ее спасали? Зачем она в этой орде? Куда идет? За кем? Спасает себя? А может, за первой любовью? За счастьем для всех?.. Этот взгляд ее — что было в нем? Оттолкнула меня или попросту не успела понять, куда мы ее забираем?.. Вольно ж было сунуться тому комиссару. Откуда же он взялся, альбинос, — как будто и стоял там, наблюдал, и мы его просто не видели…»

Пройдя по Кладбищенской, толкнулся в калитку, на двор. В одном из оконцев, задернутом морозной паутиной трещин, зиял черным зраком вчерашний пролом — влепили половинкой кирпича, уломок обернут запиской. Химическим карандашом и печатными буквами назначено вот это вот свидание.

— Слушайте, всадники-други, — сказал, войдя в горницу. — Выступает из города Рома. Мы теперь с вами ревтрибунальцы, — и разорвал пакет коричневой оберточной бумаги. — Выводите лошадей, Ретивцев.

— И ты ему веришь? — не шевельнувшись, поднял на него глаза Извеков.

— Так, а это что такое?.. — В пакете обнаружился листок порыжелой газеты, и, развернув его, Яворский дрогнул. — Ты только погляди на это — узнаёшь?

Он положил на стол перед Евгением страницу «Инвалида», и тотчас же в глаза тому ударил заголовок «Верные сыны России», а под ним — групповая фотография в госпитале: пять сестер милосердия и столько же страдальцев в одинаковых больничных халатах. Один привставал на диване, у всех были бритые головы, и эти оголившиеся черепа и жалкие победоносные улыбки делали их лица малоотличимыми, на первый взгляд и вовсе похожими до капли, но, конечно, Яворский с Извековым не могли не узнать среди «верных…» себя, не могли не узнать всех «сынов».

— Откуда это у него? Зачем?

— Ну, видимо, чтоб показать свое всезнание и даже всемогущество.

— Но зачем ему было таскать эту древность с собой? Или что, он заранее знал, кого встретит в двадцатом году? — засмеялся Извеков нервически.

— Полагаю, его занимал Леденев, а теперь этот древний листок и для нас пригодился. Ну и глаз же, однако, у этого Ангела. Память, соображение. Когда же он успел за нами подсмотреть?

— Ну ты же его видел только что. У тебя-то что с памятью?

— Нет, милый. Только силуэт.

— Послушайте, господа, может, хватит гадать о пустом? — перебил их Нирод раздраженно. — Ведь нас об этом Ангеле предупредили. Он у красных уселся давно, и надежность его несомненна. Скорее, это в вас, Извеков, можно сомневаться, уж коль сам Леденев обходится с вами столь трепетно. А с помощью этого Ангела, быть может, и впрямь удастся добраться до вашего Ро-омы.

— По-моему, этому Ангелу просто нравится с нами играть, — усмехнулся Яворский. — С нами, с девочкой, с Ромой, с его комиссарами. Должно быть, он мнит себя творцом человеческих судеб, художником жизни. Порфирия Петровича у Достоевского не помните? Какие у него имелись развлечения? Боевые пятерки, студентики? Ну, словом, мелочь, скукота, осенних мух давить в участке. А нынче для него простор. Человеческого материала, крови теплой, живой предовольно.

— Я когда-нибудь с ума сойду от твоей литературщины, — сказал Извеков.

— Да нет, ты послушай, сейчас леденевское время — эпических сражений, пролетарских ахиллесов. Конечно, и оно скоро кончится, это сказочно-вольное время, и все заплачут по его кровавой чистоте, по той кристальной вере, что заставляла русских резать русских. Резня, брат, конечно, продолжится, но уже безо всякой надежды на рай. О, сколько песен будет сложено об этой первобытной чистоте и простоте — врубиться в противника в честном бою. О, как воспоют Леденева, Халзанова, Буденного, Корнилова — всех мертвых героев. От нас останется прекрасная легенда, милый мой, о белых рыцарях и красных исполинах, и не важно, кого воспоют как героя, а кого проклянут как исчадие, тут главное — легенда, тем более прекрасная на фоне будущей эпохи. Ведь мы с тобой вихрились в дикой скачке, а завтра будет жизнь ползком и разговоры только шепотом. Грядет большая эра дознавателей, которая сейчас лишь зарождается в подвалах чрезвычаек.

— До чего ж дознаваться-то?

— Кто кем был до великой войны и кем стал. Ибо все мы, мой милый, потеряли себя, все мы бывшие. Не только дворяне, но и все мужики будут бывшими — вот и станут тягать их на чистую воду: доволен новой жизнью? Такого ли счастья ты ждал? Хотели-то пресветлого, без рабства, всечеловеческого счастья, а выстроят то, что получится, — получится же, ясно дело, дрянь. И каждый будет знать… конечно, про себя и даже тайком от себя: дрянная построилась жизнь. И каждый будет знать, что виноват. Изверился — значит виновен, сомневаешься — значит чужой, и даже если веришь слепо, истово, все равно будешь под подозрением. Вожди-то будут знать, что всех обманули, но не себя за то казнить, а мучить всех обманутых, боясь, что те однажды всё поймут — что загнали их в хлев, а не в рай, и что рая не будет. Вот тут-то и понадобятся дознаватели, в невиданном количестве доносчики и сторожа — держать всех обманутых в трепете, вбивать маловерным в мозги, что достигнуто именно то, во что верили, за что жизней своих не жалели.

— Над быдлом-то? Достанет и погонычей, — отрезал Нирод, затягивая узел на набитом вещмешке.

— Видите ли, Федор Аркадьич, — ответил Яворский, — как явствует из этой вот статейки, мы с Извековым некогда были в австрийском плену. Там скверно кормили и даже подвергали вольнолюбцев телесным наказаниям, ввиду чего граница между человеком и животным делалась весьма расплывчатой. Когда вы держите в руках чужую жизнь, тогда вы божество, быть может и зверь, но величественный, а когда держат вашу… Вы ведь курите, а? А если вам не дать курить? А если нас с вами, таких интеллигентных и расположенных друг к другу, запереть в подвале и время от времени подбрасывать хлебушка? И как же вы тогда покажете себя? А главное, я? Напрасно вы, Федор Аркадьич, совсем не боитесь меня. Вот для этого-то и понадобятся дознаватели — до самой сердцевины человеческого существа. Ведь это же так любопытно: на что способен человек, с одной стороны, ради ближнего, а с другой — ради хлеба. Ух как наш народ-богоносец, понесший не Бога, а Ленина, потрудится за хлеб. Хлеб станет условием веры, а вера — условием хлеба. На это будут брошены все силы — на дознание: как долго русский человек проупорствует в вере, если хлеба ему… ну почти не давать.

— Все это очень вероятно, — сказал Извеков, оторвавшись взглядом от той предреченной пустыни, в которую увел его Яворский, — но ты, брат, слишком далеко ушел. Чего ж нам делать с этим Ангелом сейчас? Чего он хочет, этот твой художник жизни?

— Я думаю, в конечном счете все упирается вот в это, — ткнул Виктор пальцем в фотографию.

— Опять в Леденева? — как-то каркающе засмеялся Извеков.

— В него или кого-то рядом с ним. На этой фотографии, как помнишь, отсутствует еще один товарищ. Теперь, как известно, большой большевистский начальник. И я не слышал, чтобы он пал смертью храбрых.

— Вот уж кого жалею, что не пристрелил, — проныл сквозь сведенные зубы Извеков.

— А он ведь тебя, Женя, на себе тащил.

XVIII

Октябрь 1916-го, лагерь пленных Кеньермезо, Эстергом, Венгрия

Теперь у Леденева было много времени, чтобы подумать обо всем пережитом. Он допускал, что может быть убит, покалечен и обезображен, но мысль о плене почему-то не приходила ему в голову — так, видимо, волк не может представить иного бытья, кроме дикой свободы, боясь только холода, голода, смерти, и лишь придавленный, стреноженный получает понятие, что такое неволя, что и она возможна для него.

До офицерства оставался только шаг. За Прутом, меж рекою и высотами укрепленных австрийских позиций, на двух верстах ровного, голого поля из двадцати трех офицеров Ингерманландского гусарского полка в строю остались десять. Громадные снаряды страшной «кряквы» входили в землю на сажень и выворачивали наизнанку ее раскрошенное черное нутро. Корнета Яровенко откапывали ночью, как будто перемятого и сплюнутого жерновами. А он, Леденев, невредим. Червем, ползучей повителью — в прапорщики, в соседний высший класс военного искусства, красоты, законной, неотъемной власти над десятками людей, которых будешь вправе посылать на смерть.

Понимал: лишь теперь, на войне, и может он перемахнуть неперелазную, незыблемую стену меж собой и образованными «их высокоблагородиями» — без науки, без знания десятичных дробей, без экзаменов в недосягаемое кавалерийское училище господ.

На первом же году действительной решил: домой не вернется. В военной службе было все, к чему он сызмальства тянулся. А дома все, от земляных полов до камышовой кровли, кричало о нужде и проголоди, непосильном труде и невыплаканном горе. Да и как возвратиться на родину, где был унижен, где никто не забыл, что Халзанов отобрал у него атаманскую дочь, не сманил, не отбил, обскакав, а забрал, как старинные баре забирали себе девок в дворню?

Ему вдруг до режущей боли припомнилась та ночь в Гремучем, когда он ждал Дарью в церковном саду, а Халзанов, забрав приз на скачках, уехал в Багаевскую, чтобы через неделю набежать за ответом: отдают за него Дарью Колычевы или нет. «Покличу — с хутора уйдем, к калмыкам на Сал или в Новочеркасск, окрутит какой-нибудь поп… а то и в Привольном останусь табунщиком, и Дарье работа в усадьбе найдется… — топорщилась мысль Леденева, как перееханный тележным колесом татарник у дороги, и тотчас поникала, уж будто бы невыправимо сломленная: — Что ж, так и будем по чужим базам загривки в кровь стирать, нужду тянуть, как два быка в ярме, — как батя с матерью, пока не умерла? Так и Дашка пускай изработает молодость, издурнится в упряжке да родами? Для того-то покличешь ее?»

Ничтожество всего, что мог ей дать, представилось ему так ясно, что больше ничего перед глазами не осталось. Через год — на действительную. В офицеры, что ль, выбьется, возвратится в крестах? Так это сколько лет… А Дашка будет ждать неведомо чего? Увядать пустоцветом, когда вот он, Халзанов, казак, — чем не гож?

В нем опять подымалась тяжелая злоба, как тогда, когда мать умерла от неведомой, неумолимой болезни, которая точней всего определялась словами «нечем жить», как объявил заезжий фельдшер, ослушавший мать через трубку.

Ощущал эту злобу в груди как горячие уголья и удушливый смрад — на весь казачий мир, отказывающий Леденеву в праве на любовь и даже будто бы не признающий его человеком: мы укажем, к кому тебе свататься, кого любить и с кем плодить детей, никогда мы не будем равны, казаки с мужиками, хозяева́ с иногородней голытьбой.

Как сломать этот вечный закон разделения всех на богатых и бедных — на хозяев земли и ее батраков? Бог смирению учит — с той участью, которая дана. Бог и вовсе молчит — поп гнусит за него: покоряйтесь, на все воля Божья. Иначе как? Разбоем, бунтом? Как Стенька Разин и Емелька Пугачев? Погуляли — и что? Да и когда все это было? Теперь у казаков земли — ого! вовек не вспашешь. Одни всем довольны, другие — так и сяк, а третьи смиряются, терпят. Да и мужики тоже разные есть. Хоменку хоть взять — и мельницу держит, и хлебной ссыпкой заворачивает, и курень у него не хужей атаманского. Видать, и вправду никогда не будет так, чтоб каждый мог жить тою жизнью, какой пожелает.

Вот это-то и жгло. Мир дышал изобилием жизненных сил, и всякая тварь находила в нем пару — в богатых куренях, в саманных хатах, в несметных зверьих норах, в вольном небе, а Леденеву было невозможно радоваться жизни, как холощеному коню или быку: ничуть не изменившийся в себе и для других, мир выцвел для него — тот самый мир, в котором этот сад, и этот месяц над Гремучим, просвечивающий сквозь сплетения ветвей, как робкая и виноватая улыбка сквозь кружево девичьего коклюшкового полушалка, и угасающее лезвие зари, и доносящиеся с база запахи парного навоза и прелого сена, и даже хуторские казаки, с которыми сыздетства бился в кровь. Все это было неотрывно от него, и враждовать со всем этим огромным миром было то же, что и с самим собою воевать.

Зашелестели тронутые ветки — и, ворохнувшись, он увидел смутную фигуру Дарьи в лиловом просвете меж черных разлапистых яблонь.

— Насилу вырвалась, — дыхнула.

— Ну, что жених? — толкнул он из себя, пытаясь разглядеть ее глаза на поднятом к нему расплывчато белеющем лице. — Пришелся тебе али как?

— А нешто я просила: сыщите мне, батяня, жениха? — дрогнул голос ее от обиды. — Как снег на темя, Ромка! Я зараз хожу как прибитая. Что ж делать прикажешь? Батяня хучь сейчас готовы выдавать. Уж и о кладке с энтим старым разговор — сидят, как сваты, пропивают меня.

— А твое что же слово? — подавился он смехом.

— Так известный ответ. Не ровня ворон ястребу — пущай гнет ветку по себе. Где это видано — казачке с мужиком постель делить?

— Ну что ж, казак он добрый…

— Ромашка, что такое говоришь?! Зараз скажешь «уйдем» — и пойду! Да хучь по ярмаркам с шарманкой побираться! Лишь бы с тобой… — прибилась к нему всем покорным, отдатливым телом, вцепилась так, словно одной не устоять. — Ну! Хучь слово скажи!

И страшную по силе почуял он потребность — взять ее чистоту, подложить под Халзанова порченой: на, доедай! Это было злорадное, подлое и от сознанья паскудства такое сильное желание — сродни тому инстинкту, который понуждает зверя отыскивать в степных укромьях птичьи гнезда с голубыми крапчатыми яйцами или беспомощно-уродливыми голыми птенцами, чтобы полакомиться самим нежным состоянием живого существа, еще только зародышами жизни.

Кинул на руки Дарью, понес, но чей-то голос за спиной арапником просек его до чего-то, способного дрогнуть:

— Вот сука! Сваты со двора — ты в кусты?.. А ты-и?! Я тебе говорил — не тронь? Я тебе говорил — убью? — Гришка Колычев шел на Романа медведем, и он, переполненный запертой кровью, молотнул его в грудь — и казак, пошатнувшись, упал на карачки, было вскинулся, но Леденев саданул ему в челюсть коленом с такою силой, что у Гришки тряхнулась с хрястом голова.

Роман, оседлав, гвоздил его по голове, в набатном наплыве не чуя, что тот уже не двигается, не чуя и Дарьиных рук, с репейной цепкостью пытающихся оторвать его от Гришки, не слыша и визга ее:

— Убьешь ить! Убье-о-ошь!

И вдруг ощутил, что месит бесчувственного, и сердце то ли варом, то ли студью охлестнул ни разу не испытанный им страх, как будто уж напрасный перед тем непоправимым, чего, казалось, и хотел, но и не ведал, что это такое.

Отвалился от Гришки и теперь уж, напротив, не мог прикоснуться к нему — такая успокоенность была в безвольном теле, так непохож был этот Гришка на того, который зубоскалил и храбрился, горячил коня плетью и грозился убить.

— Гриша! Братушка-а! — захлебываясь, выкликала Дарья, как с того конца хутора, вцепилась в брата и тряслась как в лихорадке, ощупывала голову его, закровенелое лицо. — Да ж что это, господи! Гриша-а-а!..

«Сбегутся на крик, и все, в тюгулевку», — трепыхнулась в Романе мыслишка, как напоследок, задыхаясь, дергает хвостом и засыпает пойманная рыбина. Но вместе с этим трепыханием шевельнулся и Гришка, замычал, как бугай-пятилеток, взрыл каблуком сырую землю, словно пытаясь выбраться из-под чего-то придавившего, — и, почуяв какую-то детскую радость свободы от казавшейся непоправимой беды, Леденев наконец прикоснулся к нему. Голова у того была вроде цела, не проломлена.

Навьючив его на себя, поволок, подгибаясь в коленях. Судьбу свою тащил. Понимал: не видать ему Дарьи — встанет ли Гришка на ноги как ни в чем не бывало или станет навроде расслабленного или, может, умом не весь дома, как Тимошка Канунников, все одно завязалась вражда с хуторским атаманом и сынами его. Хорошо, если всех их, Леденевых, не выгонят с хутора… вот уж батя возрадуется, как подумаешь — сердце трещит… Или что, Дарью кликнуть? Пойдет? Только что ведь молила: «покличь»…

— Брось его! Уходи! — прокричала обрывчатым, ненавидящим голосом. — Прибьют батя с Петькой! Сама побегу!

Опустил он стенящего Гришку на землю и сам повалился.

— В Привольное свое беги, в Привольное! На хутор носу не кажи! Видеть тебя не могу! Зачем бил?! Ить не его — меня, обоих нас убил! Куда мне теперь? Ну?! С тобой?! Он, может, помрет тут — ить грех!.. Вот и прощай, Ромашка. Уходи… — смотрела на него отталкивающим и в то же время ненасытным взглядом — не то как на калечную собаку, не то как ощенившаяся сука, у которой самой отбирают весь выводок…

Встряхнулся Леденев. На нарах он, в австрийском лагере, за тридевять земель и от Гремучего, и вообще от России. И ничего и нет, кроме вот этого болота, бараков, вшей, дизентерии да ветра, гудящего в струнах колючки. «Куда возвращаться, зачем?» — спросил он вдруг себя. Что самое смешное, теперь-то как будто и было куда. На шестом уж десятке наконец-таки выпало счастье отцу: взял за себя нестарую вдову с немалым денежным приданым — откупил у Бурьянова мельницу. Даровой силой ветра завертелись ажурные махи, заскреготал пудовый жернов на стальном веретене, перетирая об испод ядреное зерно, — побежал по летку ручеек духовитой муки. Это вам не в землицу все силы вбивать. Тут копейку уронишь — семак подберешь. Вот уже и отстроились, написали ему перед пленом, — большой курень поставили, под тесом. Теперь и Грипку можно выдавать. Вот только Степану, похоже, не миновать мобилизации.

Не на пустое место бы вернулся нынче Леденев. Но копошиться в пыльных закутках мучным червем, гнуть хрип пускай и на себя, но ничего сквозь белый мрак не видя, богатея ползком, прирастая мошной как горбом, он уже не хотел. Играть своей жизнью, брать волю над каждым, кто хочет тебя умертвить, казалось ему веселее, чем истощать себя в работе день за днем и лишь ради того, чтобы однажды лечь в ту самую землю, которую пашешь. Лишь собственной силой, оружием, казалось ему — и даже будто изначально это знал, — возможно опрокинуть те законы, по которым мужицкие дети не равны казакам, а тем более уж офицерам-дворянам; по которым необыкновенная синеглазая девка не идет под того, кого выбрала сердцем, сама; по которым одни иссыхают в беспродышной нужде, умирают до срока в батрацком надсаде, а другие имеют немерено черноземной земли. Одной лишь красотой военного искусства, своею властью над чужими жизнями возможно гнуть те непонятные, извека действующие в мире силы, которые щемили, принижали и до сих пор хотят унизить, подчинить, уничтожить его, Леденева, владеть его волей, судьбой, самим его телом, руками, ногами, глазами, которые солдату не принадлежат, равно как и любому из несмети босяков, что надрывают свой живот на чужих десятинах.

С войной было что-то не так. Не железная сила германцев тревожила, а то неизъяснимое, что совершалось в головах и душах великого множества воюющих русских людей. По полкам, по фронтам давно уже гуляла невытравимая из сердца песня: «Брала русская бригада Галицийские поля…», и затаенно проклинающим, щемяще безнадежным вопрошанием полна была солдатская душа: «Буду жить один на свете, всем ненужен, всем ничей. Вы скажите, кто ответит за погибших тех людей?» С каждый днем Леденев все отчетливей чуял вот это безответное, глухонемое вопрошание: в гусарах своего геройского полка, в соседях — новгородцах и даже оренбуржских казаках, молившихся на графа Келлера, как на Егория Победоносца… в словах, в усильной поступи, в непроницаемо-угрюмых лицах бесконечно ползущих пехотных колонн, а еще больше — в санитарных поездах, в исшматованном криками воздухе полевых лазаретов: там усталость была уже смертная, неразрывная с болью, с проклятиями, с отрицанием Бога, России, царя, с безутешными детскими жалобами и даже требованиями дострелить.

В перекалеченных, издрогших, избитых о землю, заеденных вшами, иссосанных непреходящим напряжением и страхом смерти — какой-то озноб озлобления. Даже в самых отборных частях — не одна только усталь телесная, не одна только тяга на родину. Притаенное где-то в глуби, вызревавшее исподволь в людях, в частях недовольство пробивалось наружу густеющим ропотом, открытой руганью, глумливыми потешками: «Царек наш совсем никудышный и пьяница. Ты ежели в царях сидишь, должон свое войско в порядке держать. А то ить супротив японца вышли — один только срам поимели, с германцем воюем — опять не могем! А как, скажи на милость, с ним, немцем, воевать, когда у царя во дворце одна немчура и засела? Царица-то, немка, засилье взяла. И все генералы царицей поставлены. Они-то и продали нас… Хреновый царек — дает собой бабе вертеть…»

А вот уже и вспомнились ранение, московская лечебница, саперный унтер Яков Зудин с култышкой оторванной правой руки — неизживаемая боль обиды в его темно-карих собачьих глазах.

— Ты мне скажи, за что я отдал руку? — в упор приближал к Леденеву худое лицо, во все поры которого несмываемо въелись крупицы сгоревшей взрывчатки. — Я в этих руках имел ремесло. Во всем Касимовском уезде первый был каретник. Такие делал дрожки — помещики за очередь дрались, об извозчиках не говорю. Ход у меня работал так — не то что генералу, а самому Илье-пророку прокатиться не зазорно, и вот те крест, не богохульствую… — и взмахивал култышкой по привычке, ловил себя на собственном увечье и начинал трястись от смеха и рыданий, выдаваемых за смех. — А кто я теперь? Куда податься мне? С длинной рукой под церкву? Подайте Христа ради покалеченному за веру и отечество? Да сколько еще нас таких с кружкой встанет — разве на всех копеек напасешься? Жена, поди, к приказчику уйдет или к фабричному какому и будет даже правая — зачем я ей, безрукий? Я сам себе чужой! Уж лучше бы убили смертью храбрых… Так вот и скажи, на какую потребу нас гробят? Царю земли мало? А мне не мало, мне довольно, мне рук своих было довольно, они считались золотые, я через них был человек. Эх, приведи Господь мне встренуться с тем гадом, который меня на всю жизнь обнесчастил, — я б его и последней рукой придавил.

— Это кого же? — поразился Леденев, не в силах допустить, что можно замахнуться на цареву власть. Для него это было даже не святотатством, а тем же самым, как ребенок колотит кулачками по земле, будто повинной в том, что он споткнулся и упал.

— А кто нас пихнул? Вот и думай! — затрясся в смехе Зудин. — До царя высоко. А дотянулся бы хоть до кого из этих кровососов — зубами бы грыз!.. А ежли тебе завтра руку отхватят? Ить тоже под церкву пойдешь — крестами своими бренчать. Пойдешь, пойдешь, а то и поползешь — безногих-то видал? Я тебе не желаю того, но вот скажи: за что на смерть идешь? За веру? За царя? А Николашка, пьяница, народ без счету переводит, мужиков от земли оторвал. А чем мужик жив? Не землицей? А у кого и той нет — окромя, значит, рук, ничего, какое ремесло в них задержалось, это уж неразменное наше, чего не отнять, а нас и этого лишают ни за грош. Рук, ног — последнего имущества. И все «ура» кричат и «царствуй». Кровью все изойдем — лишь тогда и поймем, кто нас резал, да поздно… Ну что молчишь-то, истукан? Не понимаешь? Вот так и у всего народа слепота. Я тоже был слепой, а как руку отняли, сразу прозрел. Нашлись такие люди — глаза мне открыли. Что фабриканту от войны прибыток — это ты понимаешь? Фабрикант и оружие всякое делает, и сукно для шинелей, и кожи, и прочий товар. А помещик — тот хлеб для солдат продает. И все под нашу кровь! Охота тебе помирать за такое? Или чинов, быть может, ищешь? А ежли в офицеры выйдешь, так и братов своих погонишь на убой — за кресты, за чины. То был просто слепой, а то таким же дурноедом станешь.

— Так что ж нам всем — винтовки побросать и по домам пойти? — натужно усмехался Леденев. — Всю армию порушить? А немец наши земли прихватывать начнет, ярмо на нас наденет?

— А где она, твоя земля-то? Нынче ты не в ярме? Земля у царя, у помещиков, у крепышей по сотне десятин. А пол-Расеи — в батраках. Хорошо, если пай свой имеешь, лошаденку, быка, — так и того через войну лишаешься. А они, живодеры, совсем даже наоборот, только больше жиреют. Арендой давили, налогом, а нынче и войной нас гвоздют — прямком, стал быть, в гроб загоняют.

— А ты, выходит, все на собственную шкуру меряешь? А как же держава? Сообща народ жив — стало быть, под царем, не иначе.

— А на что нам такая держава, ежли кровь из народа до капли сосет? Сообща, говоришь? Это верно. А чего сообща — как бараны, под нож? Попробуй один что сказать — так живо заткнут. Так вот и надо сообща…

— Опять разбежаться всем разом?

— А хоть и разбежаться. — И как самое тайное выдавил: — А то и штыки повернуть. Чтоб никто, значит, воли над нами не брал, а не так…

Чем дальше, тем острее чувствовал обиду Леденев. Как будто именно его, Романа, обманули в чем-то главном. Паскудней всего было то, что он осознал, что война, которую любит, заведена и движется по тем же человеческим законам, которые до задыханья ненавидит. Как всю мирную жизнь батраки рвали пуп на чужих десятинах, а потом исчезали бесследно, не передав потомству ничего, кроме мозолей и горба, так и здесь, на царевой войне, вся мужицкая прорва батрачит на чужую нужду, в беспрерывном надсаде убивая чужих, неизвестных людей и сама удобряя собой чужедальнюю землю. Зачерствеют под солнцем на хмуром лице галицийской, белорусской и польской земли начертанные кровью письмена, замоет их дождями, заметет снегами, заржавеют осколки железа в истлевших костях, расплывутся, осядут затравевшие холмики братских могил, и ничто не укажет боронящему эти могилы согбенному пахарю, что здесь когда-то бились неведомо за что и умерли люди.

Две недели он провел с Извековым в распределительном бараке, и вот в один из дней Извеков, вспыхнув, замахнулся на австрияка-надзирателя, тот ударил его, набежали другие, повалили Извекова, начали бить, и Леденев, не помышляя, что из этого выйдет, подорвался на выручку… И вот их с Извековым переместили в другой, офицерский, барак, где содержались все такие буйные, то есть склонные к неподчинению.

Тот же студень застойного, затхлого воздуха, тот же запах желудочных хворей, кислой рвоты, дерьма, гнойных язв и нарывов, та же шаткость, согбенность с чугуном на ногах, те же кости бескровных, щетинистых лиц, та же ругань в Христа душу мать.

На ближайших от выхода нарах обнимались, шушукаясь, двое — напудренные куклы с подведенными глазами и напомаженными ртами. Но чем дальше он двигался вглубь, тем больше примечал следов борьбы за сохраненье человеческого облика. Офицерская масса делилась ровно так же, как и рядовой народ. Одни давно уж сделались неряшливы к себе, неприбранные, с колтунами волос, со звериной щетиной. Другие же, напротив, упорно охраняли ту границу, которая и отделяет внешне человека от зверя, каждый день проводили ее по себе острой бритвой, обломком гребешка, сапожной щеткой. Ревниво сберегались как раз таки кусочки прежней жизни: подбритые усики, бачки, проборы, чистота под ногтями, свежесть воротничков… а уж тем более все то, что и отнять у человека невозможно, по крайней мере сразу, в несколько недель: манеры, выправка и речь.

Один из таких, возможно, чисто выбритый, самоуверенный в осанке, с холодной усмешкой в раскосых, но светлых, выпуклых глазах, направился к Роману и Извекову:

— Добро пожаловать в Эстергом-табор, дорогие товарищи.

— «Товарищи»? Странное обращение в офицерском кругу, — сказал через губу Извеков.

— А чем же вам не нравится «товарищ»? — улыбнулся незнакомец. Рот у него был твердый и вместе с тем женственный, в походке и манере говорить угадывался не армейский, не казачий, а именно столичный, гвардейский офицер, каких Роман перевидал, когда учился в Петрограде в школе Филлиса. — Старинное русское слово. Ну, узурпировали его социалисты — так в этих стенах оно возвращает себе старый смысл. Товарищ, верь: взойдет она…

— Вот-вот, и на обломках самовластья… — поморщился Извеков.

— Ну хоть свободой вы горите, я надеюсь? Позвольте рекомендоваться: Яворский Виктор Станиславович, сотник Первого Волгского наследника цесаревича полка. Вам, дорогие господа-товарищи, сейчас предстоит выбрать стойло — поэтому осмелюсь предложить вам таковое по соседству с нами.

— И много там у вас «товарищей»?

— Товарищ в новом смысле, собственно, один — Зарубин. Ох, чую, схватитесь вы с ним, Евгений Николаевич. А то мы тут киснем от скуки. Никто не желает с ним спорить — изворотливый, как Протагор…

Барак был разделен на эдакие соты, дощатые отсеки, в каждом из которых ютилось по шесть человек. За столиком из горбылей играли в карты трое: пожилой офицер в меховой безрукавке, похожий чем-то на Брусилова, подстриженный ежиком и вислоусый, с печатью властности на желтом, обхудалом лице; сидевший по-восточному на нарах крутошеий и статный текинец в засаленном шафрановом халате, с поросшим бритым черепом, горбатым носом и бараньими глазами, диковатый и сумрачный, но с чем-то детски простодушным в рисунке припухлого рта, и наконец похожий на студента, будто и молодой, но седой, как бирюк, человек с непроницаемо-спокойным серым взглядом, трезвым, будто вода в роднике.

Они познакомились. Похожий на студента — прапорщик Леонид Зарубин, пожилой — подполковник Григорий Максимович Гротгус, а текинский джигит — подпоручик Темир Бек-Базаров. Немедля начались расспросы о летнем наступлении… и тут в их «станок» вошел еще один высокий, сутуло-стройный офицер, положил на стол сверток, поднял голову, и — Леденев дрогнул от неожиданности.

— Ну вот теперь все в сборе, — заключил Яворский. — Знакомьтесь, вахмистр Халзанов, наш кормилец.

Если что и могло надломить окаменелое лицо Халзанова, то именно нечаянная сшибка с Леденевым. Он будто опять натолкнулся на свое отражение в зеркале после долгой отвычки — не отпрянул, а наоборот, потянулся к Роману, расширяя глаза, словно дикий ребенок, что ни разу не видел себя в говорящем всю правду стекле.

— Ну здравствуй, мужик. Угадал никак?

— Узнал, — ответил Леденев. — Я твою шкуру и на пяле бы узнал.

* * *

Халзанов однажды уже попытался бежать. Попавший к австриякам на Стоходе, он с полнедели провалялся среди раненых, а потом был затолкан в теплушку и выгружен среди неведомой страны. Попал в такой же лагерь, ласкающее слух название местечка — Миловица — как издевка… и вдруг и вправду сказочная, какая-то потусторонне-привольная жизнь. Матвея и еще полсотни пленных, отобрав покрепче, погнали куда-то на юг, распихали по разным фольваркам — и все, о чем мечталось в продувных, настуженных окопах, сбылось тогда и там, где сбыться не могло. Идти за плугом по раздевшейся, черно лоснящейся земле, всем телом налегая на чапыги, следя за тем, чтобы подручный бык не заламывал борозденного, вдыхать горько-сладостный дух перерезанной лемехами травы.

Богатая усадьба. Хозяин Пал Богнар, похожий на халзановского тестя Игната Поликарповича. В батраках трое русских: стрелок Давыдка Выжимок, драгун Алешка Крыгин и Матвей. Двухэтажный домина из беленого камня. Конюшня, хлев, амбар, гумно — все крыто красной черепицей. Косяк лошадей, огромные красные бугаи-пятилетки со свисающими до колен морщинистыми шелковистыми подгрудками, коровы, овцы, свиньи — за всем этим богатством они несут уход. За это кормят ситным хлебом и копченым салом. Горячий воздух напоен густыми, терпкими, знакомыми и незнакомыми ароматами трав. Звенят в них кузнечики. Над венчиками лакомых цветов поплавками покачиваются бархатистые рыжие пчелы. Солнце правит цветущей, плодоносной землей, изливает свою неослабную ласку на людей и скотину, на хозяев и пленных, единит все живое под небом.

Халзанов косит на лугу — окрепшие мышцы поют. Хозяйская дочь Анна, красивая черная девка, украдкой любуется им, разит огневым шалым взглядом, робеет, потупляется, не к месту и насильственно хохочет и снова глядит на Матвея с упорством, как будто непонятным ей самой… И вдруг сходство этого потустороннего мира и той, покинутой, своей, казачьей жизни нарезом проходит по сердцу.

Только тут он, казалось, и вспомнил о Дарье, о сыне, а вместе с ними — о самом себе. Потерявший его, как пятак, закатившийся в сусличью норку, Мирон уже, должно быть, сообщил домой, повинился в письме перед Дарьей и батей, что отправил Матвея на смерть, а если и не написал, то скоро будет вынужден сознаться. И Дарья оглохнет, ослепнет, исчезнет из такого же, как этот, изобильного, светоносного мира, где имеют значение синева в вышине, медвяный запах чабреца и песни жаворонков. Будет выть, как другие… Впрочем, что ж причитать — голосят ведь по мертвому. Так оно даже лучше, наверное: отреветь до глухой пустоты во всем теле и уже с облегчением провалиться в беспамятство. Даже будто и радость окончательной определенности: забрала мужа-любушку и кормильца чужая земля — надо как-то жить дальше. А Дарья будет ждать и верить, что живой, обнадеженная тем расплывчатым, что таится в словах «не нашли», «неизвестно». Досаждать будет Богу мольбами и вынашивать веру в его возвращение, как носила их сына под сердцем, а потом притворяться смирившейся — в расчете обмануть судьбу и исподволь надеясь, что весточка придет как раз тогда, когда ты перестанешь ждать. И сколько так? Месяцы? Годы? Изнывать в неумолчной тоске, отдавая незримо ютящемуся в курене мертвецу свою молодость, силу, упорствуя, не слыша говорящих: «Да если б был живой, давно бы уж пришел…»

Решимость бежать поднялась в нем — прорвалась той же ночью в разговоре с товарищами.

— Да куда мы отседа пойдем? — отозвался Давыдка со стоном. — К австриякам обратно? В тылы? Вер ист дас, хенде хох? Смерть торопишь, казак? За версту же видать, кто ты есть, а рот откроешь — и подавно. Да любой их мадьярский мужик заприметит и выдаст, потому хоть беги, хоть ползи, а все один каюк! Хорошо еще только горячих насыплют. А ну как в лагерь возвернут — тогда что? Тут-то мы, у Богнара, в довольстве, а там живо пузо к хребтине прилипнет.

— Ты женатый? — обрезал Матвей.

— Ну женатый. Ребятенка имею.

— Ну и что ж, хорошо тебе тут, когда там твоя баба не знает, как и плакать по тебе — по живому или по мертвому?

— А баба моя и так третий год убивается. Как монбилизовали, так и тянет хозяйство одна. Когда я там вернусь да какой приползу. Она себе, может, нашла уж кого-нибудь — приказчика аль из фабричных, которых на фронт не берут. Так что мне теперь к ней возвращаться и боязно трошки: явлюсь, а на дворе чужой мужик, да и не он чужой, а я… Да и так рассудить: случится такое, чего быть не может, — дойдем до своих. Ну и куды меня пошлют? Может, к бабе отпустят, домой? Иди, Давыдка, скажут, становись на хозяйство, отслужил ты свое, муки принял, отдал долг государю. Так нет же, обратно в окопы пошлют, как так и надо, в рот им дышло. Мало вшей мы кормили, мало с нас пота-крови сцедили. Ты-то, может, до подвигов шибко охочий, а я не таков. Я уж лучше вот тут как-нибудь, в батраках. Войне-то не вечно тянуться. Уж какой-никакой конец будет — так, поди, и отпустят нас всех восвояси.

— Конца дожидаться, брат, тоже не дело, — сказал Алешка Крыгин. — Это сейчас у нас житуха сытная, а хлеба уберем — так обратно ведь в лагерь пихнут.

И долго еще спорили. Матвей говорил, что надо уходить немедля, пока русские части с боями подступают к Карпатам. И ждать до осени, и уходить отсюда в одиночку ему не хотелось: как идти по чужой, совершенно незнаемой, да и прямо враждебной земле, если рядом не будет ни единой живой, то есть русской души? Бежать от запаха и вида человечьего жилья — эдак ведь и в рассудке повредиться недолго.

К середке августа решились уходить. Недели полторы припрятывали хлеб, обрезки копченого сала, и вот когда под вечер усадьбу придавило грозовыми тучами и глухо зашумел обломный дождь, загоняя мадьярок под крыши, все трое задержались у гумна и, мигом вымокнув, скользнули в буерак. Все вокруг бушевало, бурлило, текло, плыло, мокло, обрывалось, сползало, увлекало по склону на дно. Сперва было даже тепло и радостно, как в детстве, а потом льдистый холод сковал, отяжелевшая под проливнем одежда опаяла все тело свинцом.

Двое суток шли лесом — ночами, по звездам, а днем отсыпались. На третьи сутки им пришлось пересекать бескрайнюю равнину, по зеленым квадратам отавы, по желто полыхающим подсолнечным полям, в которых они и скрывались, припадая к земле, когда по шляху прогромыхивали мужицкие дроги и брички.

На четвертую ночь, когда по всей земле было светло от звезд, какой-то припозднившийся мадьяр, привстав на облучке, заметил их…

Мадьярские жандармы настигли их у леса, перед солнцем, опоясали Выжимка плетью, свалили. С приниженной улыбкой, вскинув руки, Матвей еще надеялся уклещить австрияка за локоть, рвануть из седла и вскочить самому, но в затылок ему ледяно ткнулось дуло винтовки.

XIX

Январь 1920-го, Кривянская — Аксайчик, Кавказский фронт

Неделю лил дождь. С бугров смывало снег, и с птичьим клекотом бежали талые ручьи по ерикам. Затопленные русла балок превратились в реки. В низинах, в горизонтах, сколько глаз хватало, морщинилось под южным ветром, свинцово отливало половодье — и по этому морю, словно впрямь по водам, повторяя библейское чудо, шел корпус, под ледяным дождем, под щелкающим градом, погружаясь по конское брюхо, увязая в промоинах и, конечно, ругаясь в Христа и апостолов.

Что-то идиотически остроумное и издевательское было в том, что вся громада всадников и лошадей держала путь не на сухое, не к спасительной вершине, где наконец-то можно обсушиться, а именно к большой, первородно могучей реке — как будто текла под уклон, несомая потоками воды и будучи с водой одной природы. А навстречу от Дона, полоня близь и даль, громовыми раскатами полз нескончаемый гул, треск и скрежет — верно, там уж взломало поднявшийся, вздувшийся лед, не на одну версту крушились и крошились затиснутые в берегах ледовые поля, ходили на дыбах и громоздились друг на друга великанские глыбы.

Был дан приказ — командующим фронтом, именем республики — форсировать вот этот громовой, освобожденный посреди зимы и разливающийся Дон, терзать коней, бороть себя, саму природу.

Сергей продвигался в обозе — Степан, рыжий конь, с которым он уже успел сдружиться, косил на него кроваво-зеркальным, тоскующим глазом, как будто спрашивая: «Да когда ж ты перестанешь меня мучить?», шел толчками, как в плуге, вырывая из грязи дрожащие, захлюстанные по колено ноги, как и весь он, дончак, предназначенные, чтоб лететь над землей.

Обоз увязал, отставал, плетущиеся орудийные запряжки вставали у смытых водою мостков, у речек, переполненных клокочущими мутными потоками. Сергей часто спешивался, показывал личный пример, хватал под уздцы лошадей, вцеплялся в ободья осклизлых колес, налегал… Подымал не желавших идти номерных и обозных, затеявших сушиться на пригорке, кричал, матерился, грозил, пытаясь нащупать в себе умение повелевать лишь силой взгляда и верностью взятого тона.

Ему хотелось видеть Зою — и потому, что за нее тревожился (явилась мысль, что те неведомые двое, стрелявшие в Шигонина при ней, могут ей повстречаться еще раз, и она их узнает), и потому что потому… и, еще не найдя ее, он уже делал все как бы и напоказ, на случай, если Зоя очутится рядом. Для нее он надсаживал глотку, брал то сдержанный, то негодующий тон и старался не передавить, не сорваться в мальчишеский писк; для нее жили все его мускулы и холодные, красные руки вцеплялись в колеса — это она должна была увидеть, как он решителен и тверд и что он не жалеет себя.

В его глазах она уж сделалась неотлучной участницей всей его жизни: все слова, все поступки измерялись как будто одной только Зоей, становились правдивыми, верными или, наоборот, некрасивыми от того, как посмотрит она. И конечно, не мог объяснить, что ей за дело до него и почему она должна за ним неотрывно следить, но все равно — пускай и силой самоубеждения — жил, ощущая на себе ее серьезный, испытующий взгляд.

И вот она действительно явилась — это чувствуешь тотчас, как будто кто-то ударяет тебя в грудь, и сердце страшно и блаженно обрывается… В тачанке — с раненым Шигониным: ценой ранения тот наконец-то завладел ее вниманием всецело.

«Она его за муки полюбила, а он ее — за состраданье к ним», — мелькнула у Северина злорадно-издевательская мысль, и, тотчас устыдившись, он подумал, что и за муки можно полюбить не всякого: вот Леденева очень даже можно, а Шигонина и, главное, его, Сергея, — неизвестно.

— Здравствуйте, Зоя, — сказал, поравнявшись с тачанкой и сверху вниз заглядывая ей в глаза, в которых, показалось, промелькнуло радостное удивление, словно ехала в оцепенении, а увидев его, ожила. Впрочем, это ему становилось подымающе радостно, когда эти глаза останавливались на его, казалось бы, ничем не примечательном лице, и он как будто бы навязывал ей, Зое, свою радость. — Ну, как ваш раненый?

— Как видишь, помирать не собираюсь, — ответил за нее Шигонин. — Не вышло мне вырвать язык.

— Ну вот и хорошо. Ты пока поправляйся. — Заговорить при Зое о бредовых подозрениях Шигонина, конечно, было невозможно, да и хотелось — без Шигонина, о ней самой, наедине.

Он, впрочем, уловил, как строго-осудительно и вместе с тем жалеюще-недоуменно посмотрела Зоя на этого маниакального упрямца: да, конечно же, бредит, контужен, головой повредился — ведь она и сама была там, на себе испытала, кто вцепился в нее и зачем.

— Что в штабе? — вопросил Шигонин.

— Гадают в штабе — как идти и можно ли вообще пройти.

— Сомнения в приказе штарма? Тяжело — и поэтому не хотим и не будем? Узнаю Леденева.

— Ну зачем же ты так? — сказал Сергей как можно мягче. — Какой уж месяц тяжело, а шли, не жаловались. Как-никак не Христовы апостолы и по водам ходить еще не научились… — И опять он поймал Зоин взгляд и улыбку, словно сказавшие ему: «ты прав».

Улыбка ее, впрочем, была полна усталой, смирившейся грусти: да, никто не пойдет по водам аки посуху, не подымет людей над землей, на это не способен даже Леденев, и придется и дальше ползти, а потом убивать, умирать, проклинать все на свете и по-детски звать маму, и никто не придет утишить и утешить.

Сергею нужно было ехать в штаб.

— Поправляйся, Шигонин. Вы уж поберегите его, Зоя.

Бригады уже миновали Кривянскую, а дальше, он знал, вплоть до самого Дона не встретится ни одного большого хутора, только речки и ерики, полные клехчущей и ревущей воды, без конца и без края непролазная грязь. Придется ночевать под небом, сушиться у костров, и Зое — тоже. Впрочем, ей уже не привыкать — ночевать на подводах, вповалку с повозочными, невольно прижимаясь к чужому человеку, к немытому и каменно-тяжелому мужскому телу, ничего не боясь, потому что и этот боец спит уже без желаний, невинный, как ребенок, от усталости, и если и хочет чего-то, так это выдавить, спихнуть тебя с телеги, перетянуть всю шубу на себя.

Ему и самому уж припадало ночевать в повозках с милосердными сестрами, и сон был именно что братски-сестринский, вернее животный, с одним только желанием — тепла… Впрочем, кто его знает, какой из инстинктов возьмет верх в человеке, который только что избегнул смерти и которому завтра предстоит повстречаться с ней снова, — ведь и его, Сергея, вдруг прохватывало мучительной близостью женского тела, словно уже покорно привалившегося, в одно и то же время слабого и подавляюще всесильного, цветущего, парного, как убоина, и струна в нем натягивалась с такой силой, что и дохнуть не мог, не то что устыдиться.

Но Зоя… Зоя для него была святыней, и оберечь ее Сергей не мог, дать ей защиту, личный кров, постель, тепло… Вернее, очень даже мог — воспользоваться комиссарской властью: пристроить в штаб, в политотдел, в корпусную газету, секретарем, ремингтонисткой… но чувствовал, что Зоя оскорбится такой его заботой, не то чтобы прямо решив, что он ей предлагает удобства за любовь, но желая служить милосердной сестрой, никем больше. Да если б она искала удобств, давно бы уж служила при Шигонине, тогда б она и вовсе от них не отказалась, оставшись в Саратове, в госпитале.

Сергея мучило бессилие помочь: во-первых, он и не умел, и не хотел воспользоваться властью, своей даровой, стыдной должностью, а во-вторых и в-главных, Зоя не просила. Но он и понял, что заступников, и притом бескорыстных, у Зои достает и без него, что пожилые и матерые красноармейцы, которым она в дочери годится, окружают ее на стоянках возможной заботой, что многих обжигает ее непонятная сила — та чистота, которую нельзя нарушить, не лишившись чего-то в себе, чему и названия-то не находишь, но самого жалкого. Да и Леденева боятся…

«Откуда и взялись те двое? — подумал он с горькой усмешкой. — А может, и впрямь Сажин прав: в Шигонина метили, а Зою — приманкой? Да кто же метил? Леденев? А больше кому?.. Не потому ли вас, товарищ Северин, сюда прислали — восторженного дурачка изображать, — что Шигонин писал о его, леденевской, опасности? И какие же методы у Леденева вы видите? Никаких, кроме смерти. Привык перешагивать. Да если б вы подняли крик из-за дражайшего его Аболина, что ж, думаете, через вас бы не перешагнул?..»

Сознание Сергея начало раздваиваться. Он должен был сосредоточиться на Леденеве и отрешиться от себя, но о Зое не мог позабыть.

В двух десятках саженей он увидел связистов, по колено в грязи тянувших телефонный провод — на много верст, от самого Новочеркасска, чтоб дать командованию леденевский голос в трубку, — и подумал, что сам он такой же связист, а вернее, какой-то телефонный Сизиф, сумасшедший: еле-еле ползя, тащит за Леденевым перевитые медные жилы, сам же и вызывает комкора, находясь совсем рядом, но в то же время и за тыщи верст, как будто бы за сотни лет от Леденева, — Леденев же все дальше уходит вперед, не давая расслышать себя и постичь.

Безотлучный Монахов молча ехал с ним рядом — Сергей и его держал в голове, ощущая ответственность, что ли, за этого убитого душою человека. Как ему объяснить, что нельзя и бессмысленно жить только местью? Ну найдешь ты, Монахов, перережешь их всех, и сотника Халзанова, и этого… Ведерникова, что ли, если те еще живы, а дальше? Нам надо за счастье людей воевать… Но зачем же Монахову счастье всех тружеников, если он не возьмет в это будущее никого из родных?

Северин помнил все: ночной разговор Монахова с Колычевым, бывшим белым урядником, — что сотник Халзанов — уроженец той самой станицы Багаевской, напротив которой намечено переправляться и брать ее с боем.

— Послушай, Николай, Багаевская впереди.

— Не потонем — достигнем.

— Ты понял, о чем я. Халзанова этого будешь искать? Вернее, родных его, может? Предупреждаю: если ты там… пристрелю без суда.

— Для этого-то при себе и держите?

— Да, именно для этого. Чтоб ты человеком остался! Да, звери, не люди то были… которые твоих… Но ты-то чем лучше, если сам как они будешь делать? В бою встретишь — бей, достанешь его самого — так казни, а семья его в чем виновата? Ну не как же с волками — что и волчонка надо придавить, потому что и он волком станет.

— Зря вы энтот разговор завели, товарищ комиссар. Я над бабами да над детьми не палач. А вот о муже и папаше ихнем расспросил бы — жив ли он или нет и где предполагает пребывать.

— А Колычев что — не веришь ему?

— Правду только Бог знает, да и то не скоро скажет. Я и про Колычева энтого не знаю в точности, чего он тогда у нас вытворял.

По хутору тянулось чавканье месивших грязь копыт, и несметное множество выбитых лунок в тот же миг заполнялись водой. А с юго-востока все плыл громовитый, пульсирующий гул, и Северин не сразу понял, что то рокочет не река и не ледовые пласты трещат и лопаются с перекатистым стоном, а гремит, распухает начавшаяся там, у Дона, канонада.

Он въехал на двор зажиточного куреня и, спешившись, вошел в прокуренную горницу. Над расстеленной картой, как врачи над больным, копошились Челищев и Мерфельд. Леденев, в черном френче без знаков различия, оседлав табурет, с равнодушным, казалось, презрением говорил в телефонную трубку:

— Удерживаю переправу на Аксайчике. Багаевскую белые отдать не пожелали. В землю втаптывают кавалерию, а точней сказать, топят в грязи. Артиллерию не подтянули, потому что вода… Нет, вы не поняли — ни крестным знамением, ни даже именем республики. Через Дон на Багаевскую не пойду. Ни днем, ни ночью, ни ползком, ни раком… Я готов нести жертвы, товарищ командарм. Но свой корпус топить, как котят, я не буду… Намерен ждать. Пока совсем не разольется Дон и не угонит лед или пока морозы не прижмут. Точка.

Он бросил трубку на рычаг. На гладко выбритом лице окостенело омерзение к происходящему и первым делом к самому себе. Сергей присел и молча вглядывался: лицо как будто было прежним, но все-таки почудился Сергею какой-то новый, непонятный в нем надлом. Усталость от крестной ответственности за жизни людей?.. Сергею порой и вправду казалось, что Леденев переменился после встречи с Буденным, былой своей тенью, безвластной, несамостоятельной правой рукой: увидел там, в Ростове, бывшую свою прославленную Петроградскую дивизию, которую выплавил из мужичья, босяков, и всю текучую громаду Первой Конной, которая могла бы быть под ним, когда бы не ранение, — и почувствовал зависть, обиду. Как знать? Что за этим вот лбом?

— Как здоров, комиссар? — заметил его Леденев. — Привел дивизион?

— Привел кое-как.

— Слыхал разговор? По-твоему, прав я?

— Что командарма дураком назвали?

— А хучь бы и так. Сам ведь грязь обтирал под орудиями, а Степин над картой сидит и двигает нами, как шахматами. Говорил я тебе: накупает в Дону, не пройти будет вплынь?

— А еще говорили, что если выступим немедля, еще успеем на тот берег перейти. Отчего же не выступили? Погулять надо было сперва и пограбить?

— Я, брат, людей тесню до той поры, пока из них кровь идет. А дальше отдых надо дать. А про грабиловку уже, поди, донес до старших комиссаров?

— А как?! — вспылил Сергей. — Народное добро растащено на великие тыщи рублей — так и надо? Упились, били, жгли, разве что не насиловали только лишь потому, что подстилок хватало. Начпокора едва с пьяных глаз не ухлопали! А вы глядите так, как будто это дети расшалились.

— Чудные дела. Людей убивать, и не только в бою, а еще и у стенки, — это нам, стал быть, можно и нужно, а в носу ковыряться — ни-ни. Нужду не в том месте справлять. Да если хочешь знать, то все это наше дерьмо куда как приятнее пахнет, а послухаешь вас, комиссаров, — так навроде в отхожую яму с головою нырнешь.

Сергей задохнулся:

— Это что же мы — врем?

— А как же? Навроде попов. Ты-то врать не умеешь — блаженный, будто новорожденный. С чужого голоса поешь и веришь в то, что вычитал. А иные товарищи… Раньше были попы — страхом божьим нас гнули к земле, чтобы мы на имущих работали, за царя умирали в кровях, воскресения чаяли в будущем веке, а нынче комиссары точно так же наставляют. Ты давеча спрашивал: все ли дозволено? Ну, такому, как я, да и всякому, кто до власти дорвался. Вот тебе и ответ, ваш ответ, комиссарский: а это смотря кому. Кто высоко от партии поставлен, тому можно все: и шкуру драть с любого, и казнить кого хочешь, хучь за казацкие лампасы, а хучь и ради удовольствия, и все, конечно, именем народа. А Ваньку, рядовому, какой за Советскую власть, как за родную матерю, воюет, не то что червонец заграбить нельзя, а даже кишку набить досыта. Святым должен быть, идеей питаться и больше ничем, одно лишь горячее сердце оставить, а все прочие члены каленым железом прижечь.

— Да, прижечь! — сказал, задыхаясь, Сергей. — Все скотское выжечь, изжить из себя! Настоящий боец революции не может быть раб своего живота! Не о естественных потребностях тут речь. Никому не позволено все! И вам, и мне, и хоть кому в большевиках не все позволено! А если кто-то вдруг решит, что ему можно все, раздавим, как вошь! А вы рассуждаете: воля! Какая? Кишку набивать? Терпели от господ всю жизнь, а теперь дорвались — бери, чего душенька просит? Такая свобода народу нужна? Выходит, враги наши правы: освобожден тысячелетний хам? Да если так, какая ж это революция?

— А как ты себе представлял? Посыпали красивых слов, свободу объявили — и все тут же станут святыми, последней рубашкой друг с другом делиться начнут? Нет, парень: что было в человеке, то зараз из него наружу и поперло — навроде как в червивой яме палкой в нем поворошили. Гордость выпрямилась в человеке, да только — верно — вместе с ней и скотство. Как одно от другого отнять?

Сергей уже будто нашелся с ответом, но тут в штабную горницу ввалился комбриг-один Гамза, захлюстанный грязью до пояса, взбешенный и дрожащий, как собака, которую кто-то обварил кипятком:

— Довольно! Накупались! И на двести саженей нельзя подступиться. Из орудиев с грязью мешают. Отвожу я бригаду, и баста! Опять ты, комкор, меня в пекло пихаешь поперед остальных, а другие бригады прижеливаешь? Так вот, я в присутствии всех заявляю, что далее этого выносить не намерен.

— Я думаю, Гамза, наградить тебя надо, — сказал Леденев, смотря на него, как на вещь. — Орденом Красного Знамени, а лучше двумя. Тогда-то, может, заедаться перестанешь. Хотя тебе ордена мало — ты, верно, и на корпус хочешь встать.

— Што?! Ты меня, красного командира… Ты с собою меня не равняй! — разъярился комбриг, теряя самообладание от взгляда Леденева на него как на предмет.

— Да как же я тебя с собой сравняю? — сказал Леденев не с презрением даже, а с усталой покорностью: мол, он бы и рад, да никак невозможно — «от свиньи не родятся орлята, а все поросята». — Уж если я еще живой, с чего ты взял, что можешь говорить со мной как равный?

— Да ты-и-и… Замашки свои офицерские… — Гамза задрожал нижней челюстью. — Ты как себя ставишь?! Да я с первых дней за Советскую власть… А ты со мной как господин?!

— Так ты меня, такого господина, свергни, — ответил Леденев. — Чего же ты терпишь? Субординацию блюдешь? Вот бы нам с тобой цокнуться, а? Первобытным-то способом — хочешь?

Под взглядом Леденева твердое лицо комбрига удлинилось от страха… Да, это был страх — в том самом первобытном измерении, куда его продавливал своим усталым взглядом Леденев. Как пьяный, Гамза повернулся и, ненавидяще-бессильно улыбаясь, побежал к дверям, пинком открыл и выломился в сени, громыхая шашкой.

«И это он при всех, — бежала в голове Сергея мысль. — Унизил комбрига, ругал комиссаров. Как будто и не сомневаясь, что все вокруг думают так же. Так можно не стесняться лишь своих, доверенных и преданных. И ведь кого при этом? Бывших офицеров. Челищева, Мерфельда. Один молчун, аккуратист, а Мерфельд сам над нами издевался… Над кем “над нами”? Над Шигониным? Да ведь и ты, товарищ Северин, Шигонина не очень…»

— Напрасно вы так, — сказал, пытаясь насталить свой вздрагивающий голос, и посмотрел на Леденева, заведомо усиливаясь не мигнуть. — Гамза боевой командир. А вы его при всех… Не знаю даже, как сказать… И вправду, как холопа.

— А чего ж я такого сказал? Вот, предлагаю к ордену представить — ты бы и позаботился, а, комиссар? Глядишь, и залечим его самолюбие.

— А вы почему свой орден не носите?

— Так резьба на винте стерлась — боюсь потерять, — отвечал Леденев, показалось, безо всякой издевки.

Простота объяснения рассмешила Сергея. «А ведь и вправду: ржавь поела — и никакой контрреволюции. Но не носит, по слухам, давно — почему же не отдал в починку? Не дороже полушки, выходит? И другая тут ржавь — в нем самом?.. Чепуха: скрытый враг, тот, напротив, орденами прикрыться горазд. С боями четыреста верст — не до ордена… Во что же ты веришь, товарищ-царь-зверь?»

XX

Октябрь 1916-го, лагерь пленных Кеньермезо, Эстергом, Венгрия

Матвей стоял напротив Леденева, и глаза того не улыбались. Раздетые до пояса, они застыли посреди коричневой площадки, утоптанной навроде стрепетиного тока, где каждая пядь прибита когтистыми лапами сражавшихся за самку стрепетов. Вокруг изнывала от похоти, качалась за колючей огорожей, подхлестывала криками толпа: направо — заключенные, налево — надсмотрщики.

И вот, слегка присев, расставив руки, как слепцы, боящиеся натолкнуться на преграду, и сторожа друг друга каждым пальцем на ноге и волоском на голове, они сходились, замирали, кружили, играли друг с другом, как кошка с собакой, кидали короткие ложные махи, как будто отметая от себя докучливую мелочь, комаров и изготавливаясь к настоящему броску, и каждый был и тенью, и хозяином другого.

Матвею казалось, что он слышит ровное леденевское сердце и что Леденев слышит каждую связку и жилку, играющую у него, Халзанова, под кожей. И вот Леденев сделал шаг, как будто уж вклещаясь ему в плечи — рвануть на себя, подрубить, — и тотчас нырнул, норовя подцепить под колено. Всполохом Матвей поймал его правую руку, затиснул, нажал, выворачивая. В стоячем упоре надеялся передавить, врывшись в землю ногами, хотя и сверкнуло: направо вались, отжимай ему руку всем весом… И тут как подсел под него Леденев, втыкая в промежность колено, — не стало в Халзанове веса, земли под ногами не стало.

Кувырнулся Матвей, кинул через себя Леденева коленями и хотел уже было кувырком оседлать, но как будто железные скобы вбил в него Леденев. Придавил ему правую руку ногой, захлестнул шею сгибом бедра и голяшки — из Халзанова хрип уж наружу, голова сейчас лопнет, как чугунный пузырь. Удавленно распухнув, все мускулы его, казалось, распускались на лохмотья, но, как вода рвет бочку на морозе, леденевскую ногу отжал, и на излом пошло колено у того, и отпустил халзановскую шею Леденев. Отвалился, вскочил.

Врывались стояками ног в утоптанную землю, крутили друг друга жгутом, как белье. Два раза подсаживался под него Леденев и проворачивал вокруг себя, как мельничные махи, и дважды он, Матвей, впечатывался в землю пятками, а не спиною и затылком. Быть может, кто кого и заломал бы, но лагерная проголодь сказалась — и, быстро вырвав друг из друга силы, так вместе, склубившись, они и свалились, хрипя и нося животами, как один человек. Судья поднял руки обоим.

Боролись на потеху австриякам. За победу давали два фунта пшеничного хлеба, шмат сала, полдюжины селедок и коробку папирос. Яворский называл потеху боями гладиаторов. Присели на штабель ошкуренных бревен и долго не могли сказать ни слова — все отдыхивались.

— Ну, мужик, тебе, гляжу, не попадайся.

— Так и ты не из жидких, гляжу. В Гремучем скачки помнишь? — ответил Леденев.

— Вижу, ты помнишь крепко. Дарью не забываешь. Чего ж ты в меня, как в падлу, вцепился? Кубыть, до дома проводить сулился, а тут обратно убивать?

— Убивать я покуда силов не набрался.

— Так зачем же последние тратишь?

— А вот то самое — о Дарье не забыл.

— И не женат, слыхал, до сей поры.

— Когда ж мне было? Да и на ком? Огрызки подбирать? Таких, какие вам, хозяевам, не гожи?

— Красивых много. Всякого сословия.

— Ну вот и путался со всякими. А чтоб с одной до самой смерти — была одна такая, да нынче сына от тебя растит. По тебе убивается зараз. Кубыть, уж вестку получила, что пропал.

— Хуже нет, чем вот так — то ли мертвый уже, то ли где-то еще телепаюсь. Уж лучше б сразу похоронную.

— Должно, и похоронная пришла бы — все одно не поверила бы. — В глухой и ровный голос Леденева просочилась зависть. По крайней мере, так Матвею показалось.

— А нужна тебе, скажем, жена, окромя твоей шашки? — ответил Халзанов. — На войне ить женился, с ней, войною, и любишься, как ни одну бы бабу не любил.

— Ну а ты? — усмехнулся Роман. — Тебе-то, выходит, нужна — Дарья-то. Ты зараз-то казнишься, ну а, положим, возвернешься к ней — тогда как? Никуда уже больше от нее не пойдешь? Так ить нет: дашь ей радость, как голодной собаке мосол, и обратно захочешь на фронт. Вот и выходит, брат: таким, как мы, все нужно — и война, и жена. Столько нужно всего человеку — как подумаешь, страшно становится. До без конца и края каждый жизнью недоволен.

— А вот сюда его пихнуть. Ни о чем уже думать не сможет, кроме воли и хлеба. Человек то и есть, без чего ему жить невозможно.

— Хлеба? Воли? А где ж такое место есть на свете, чтоб каждому и хлеба было вдосталь, и воли через край? Вот уйдем мы отсюда — куда?

— В Россию, домой, чудак-человек.

— Ну а Россия что такое? Такая же тюрьма. Простор — и умом не окинешь, а воля-то где? У кого? Мужицкая есть? Иль рабочая?

«Наслушался Зарубина», — подумал Халзанов с неясной тоской и нажал осторожно:

— Мне воли с краями — куда еще больше? Я жизнью своей правлю сам. Нутро свое слушаю. Да и ты, вижу, тоже попал на свою борозду. Без мала офицер. Служить да водить за собой — чего еще надо? Хлеб есть. Земли — заглонись.

— У вас, казаков, — верно, есть. Три жизни живи — всю не вспашешь, — надавил Леденев на Матвея глазами, ломая встречный взгляд упорным неприятием их прирожденного, мучительно неразрешимого неравенства. — А у нас, мужиков, на Дону? Какая есть, вся ваша? Нам ее дозволяется только пахать, а владеть ею — что ты, ни-ни. Жрать будете, а нам не отдадите. Шуряк твой Гришка, помню, в измальстве меня ею потчевал: наберет горсть с дороги и в рыло — жри, мужик, приговаривал, жри. Вот и по всей России так: у одних — заглонись, а другие с уродским горбом. Чуть кто выткнется, вякнет: за что надрываемся, на заводах, в полях? — тут же вас, казаков, и спускают, как псов. В плети бунтовщиков, вырвать всем языки. Не похоже на этот вот лагерь? По нутру живешь, а? Нагаечная служба по нутру?

«С зарубинского голоса поет», — опять сказал себе Матвей, осознавая, что ничем не может возразить на леденевские слова — ответить может только то, что ему, казаку, в самом деле живется привольно и что сытый голодного не разумеет, потому и готов он, Халзанов, стоять за царя, за свои же казачьи права, от царя, как от Бога, полученные. А понадобится — и давить, разгонять всех голодных по стойлам готов, безраздумно глушить слитный стон всех озлобленных, безземельных, горбатых в работе, слыша только себя самого, одну только свою казачью правду, как цепная собака внимает только собственному брюху, разделяя людей на хозяев и покушающихся на хозяйское добро.

Да и что Леденев? Что Зарубин? Леденев говорил ровно то же и чуть не теми же словами, что и брат Мирон. Вот это-то и было тяжело и даже страшно: Матвей уже давно почуял одиночество, ясно видя, что брат с каждым часом все больше от него отдаляется, что вобранные сызмальства казачьи представления ведут его, Матвея, в ту же сторону, в то время как Мирон давно уже пошел другой дорогой — за какой-то большой человеческой правдой, которая Матвею недоступна. И вот теперь и Леденев, и по-змеиному вывертливый Зарубин как будто бы объединились с братом, невидимо присутствующим здесь, и все трое гвоздили Матвея железными доводами, корчевали из самой середки все прежние понятия о долге, чести, родине, и со страхом он слышал, как трещат эти цепкие корни и на месте их, вырванных, остается сосущая, ничем не заполняемая пустота.

— Да, чудные дела, — уронил Леденев, не дождавшись ответа. — Сидим тут на болоте вроде ссыльных в самой дальней глуши, австрияков за хлеб веселим, а дома у нас в это самое время, должно, и решается все. Народ на дыбы подымается. Такое может быть, чего и не приснится. Я, знаешь ли, видел царя на смотру. И поглядел я на него, помазанника Божьего, и так ясно мне стало, что ничего-то он на самом деле не вершит. Нет в нем веса, пушинка — куда ветер подует, туда и летит. Даже будто и жалко его. Мы перед ним, само собой, навытяжку, даже кони застыли вроде каменных баб на кургане, с обожанием смотрим, ажник слезы в глазах у иных — так это вот то самое и есть. Народ своей верой вознес его и рядом с Богом усадил, чудок пониже. А если нет уж духа верить — что тогда? Если рухнется вера, так и он — до земли. Ну а как? Закон земного притяжения — слыхал про такой? То было благорастворение воздухов, а то, вишь вон, войной завоняло да голод. Вся старая злоба прикинется, и будет она правая, и потому уж только правая, что удержу ей нет. Один он перед нами, государь, а нас десять тысяч там было. И это один только корпус, а армия вся? Вот сила, мы — сила. Мы его вознесли — мы его и притянем к земле. Тут какие уж ваши нагайки.

— Революцию делать намерился? А ежели кто за царя? Вот мы, казаки, да и сколько народа еще? Тоже сила никак? И чего, брат на брата? Так хочешь? — Халзанов почуял, как все в нем скрипит, словно вяз на корню под корчующим натиском ветра, в усилии остановить непредставимое. Созревшее в глазах у Леденева. Берущее засилье в головах под серыми солдатскими папахами, фабричными картузами, казачьими чубами, готовое прорваться, хлынуть дальше, не чувствуя его, Матвеева, упора.

— Да уж куда мне? — отшутился Леденев. — Тут я, видишь? С тобой. То-то мне и обидно — пропустим ить все. С голодухи, положим, не сдохнем либо, скажем, от тифа, а вернемся в Россию — ничего уж вокруг не узнаем. Поспешать надо, а? — И по-волчьи оскалился — отражение в зеркале.

Они уже давно угадали друг в друге потребность бежать, как и во всех своих товарищах — господах офицерах. Нельзя было представить семерых, настолько же далеких друг от друга, различных меж собой по убеждениям, породе, воспитанию, характеру, летам и даже крови, которая, казалось, и бежала с разной скоростью — в остзейском бароне и текинском князьке, в богатом казаке и «голутьве иногородней», в столбовом дворянине, чьи предки служили царю с допотопных времен, и «разносящем большевистскую заразу» инженере из потомственных учителей.

Всего поразительнее было то, что бежать хотел чуть ли не каждый десятый в офицерском бараке. Из этих офицеров составился «Кружок любителей свободы». Пока все надзиратели и часовые безотрывно смотрели за их, Леденева с Матвеем, борьбой, неподалеку делалась преступная и отчасти душевнобольная работа. Офицеры испросили у комендатуры разрешение устроить на плацу площадку для какого-то «футбола», получили лопаты и тачки, ошкуренные бревна и каток, и вот все кочки были срыты, бревна вкопаны, земля перебросана и перетаскана, но ссыпана у проволочного ограждения не в кучу, а четырьмя валами в полсажени высотой. Под прикрытием этих невинных валов заговорщики рыли «могилу», которую под вечер накрывали досками, присыпали землей и притаптывали, чтобы эта заплатка над ямой ничем не отличалась от коричневой ряднины плаца.

В назначенный час, прикрываясь толпой, в «могиле» должны были спрятаться пять человек, товарищи — накрыть их досками и притоптать, после чего вот эти пятеро должны были в ночи восстать из гроба, подрыться, как собаки, под проволочное заграждение и выскрестись на волю.

И Роман, и Халзанов, хотя и помогали, смотрели на эту затею с тем жалостливым снисхождением, с каким старики-ветераны глядят на забаву детей, на боевое возбуждение едва только вышедших из-под цуга мальчишек. Во-первых, пятерых счастливцев предполагалось выбрать жребием, а во-вторых, все это их гробокопательство могло быть раскрыто в любую минуту — случайно павшим взглядом, нечаянным шагом кого-нибудь из надзирателей и стуком досок под ногами.

Тоска бездействия и скука настолько томили людей, что те и впрямь с ума сходили, уже одержимые потребностью делать хоть что-то, вот именно что детским непослушанием судьбе, и превращались в юнкеров, шалящих за спиной у дядьки: с расчетом отвлечь надзирателя катали друг друга в грохочущей тачке, таскали дружка дружку на загорбке, изображая лошадей и всадников, улюлюкая, гикая и хохоча…

И вообще безумия в их лагерном житье было вровень с краями: все вывернуто наизнанку, перепутано. Как будто волей Господа смешались языки — румыны, итальянцы, сербы, русские, французы, — и каждый день вскипает на плацу невообразимая базарная каша, словно тысячи разнопородных, неведомых птиц слетелись и галдят, клекочут, чулюкают, каркают… Меняли все на все: шинели, гимнастерки, подштанники, обувку, вощеную дратву, иголки, часы, посуду, портсигары, зажигалки, ременные бляхи, шкатулки, ножи, которые искусники изготовляли для австрийских офицеров, наборную сбрую, подковки, какие-то слезливые картинки, изображающие голых баб и пухлых ангелочков, дружелюбных собак и румяных детей.

Всех пленных кормят скудно: полфунта плесневого хлеба, кружка «кавы» да полкотелка пустого горячего хлебова с овсяною мякиной, но и солдаты-надзиратели, хозяева их жизней, служат впроголодь, глядят на пленных жалкими глазами приблудившихся собак, наставляют винтовки и приниженно требуют, угрожающе молят: «Эй, рус, давай хлеб», отбирают пайки и посылки, идущие для пленных от Красного Креста и комитета государыни императрицы.

Австрийская комендатура с охотою ходит на зрелища, которые устраивают пленные за курево и хлеб, гогочет, аплодирует, но провинившихся и беглецов наказывает «положением во гроб» — стоящий на плацу цементный саркофаг, — на два деревянных ребра и под крышку с двумя просверленными дырками. От удушья и ужаса погребения заживо каждый третий караемый повреждается разумом и какое-то время никого уже не узнает.

Никто не выгоняет офицеров на торфяные разработки, дозволены карты, гимнастика, балалайка, гитара, но воздух всюду пахнет смертью, с торфяного болота несет кислой ржавчиной, травяной и древесною прелью — этот гнилостный дух, властный запах могилы проникает во все поры кожи, остается точить, отравлять, убивать в людях силы. От нечистой воды и заплесневевшей пищи по лагерю ползет дизентерия, от человечьей скученности — тиф, и офицеры точно так же, как и рядовые, вычесывают из волос перламутровых гнид, мучительно сражаются со вшами, катая по разостланным рубашкам пустые бутылки и консервные банки, страдают ото всех болезней, какие только можно подхватить в бараке.

Что ни день, поутру на поверке недосчитываются одного или нескольких: поваленные тифом, пластаются на нарах, прерывисто дыша и истекая жаром, с благоговейно-отрешенными глазами, устремленными в какие-то предвечные пределы, куда уж будто отлетела истомившаяся в раскаленном гробу человечьего тела душа. Больных не успевают отправлять в ближайший лазарет и даже перетаскивать в тифозный барак, и вот уже находишь больного успокоенным, окостеневшим, с восковым, как капустные листья, лицом, с навек замерзшей на лице полуулыбкой, выражающей сразу и муку, и злобу, и как бы мстительное торжество освобождения, и бесконечно уж знакомое Матвею таинственное ожидание чего-то небывалого, неотмирно отрадного, не могущего сбыться, пока ты живой. На умерших глядят как на самих в ближайшем будущем, вполне предполагая разделить их участь.

Изморщиненное серой облачной рябью осеннее небо с каждым днем опускается ниже и кажется уже не небом, а наваленной свыше землей — все тем же торфяным болотом, изрытым колеями разработок. Все будто бы в тумане. Холощеные мысли топорщатся в мозгу, как перерезанные плугом безнадежно упорные черви.

Идея подкопа смешит Леденева: заточенными черенками ложек ковыряться в земле, подрываясь под стену барака в надежде обогнать ползучие полчища вшей, которые, и глазом моргнуть не успеваешь, покрывают все тело шевелящимся саваном. Тут надобно что-то другое — наверное, настолько же нелепое, как и все их житье, еще нелепее, чем эта вот могила на плацу, забравшись в которую, они надеются воскреснуть.

Незыблемо торчат над лагерем сторожевые вышки, глядят на кисельное скопище пленных раструбами пулеметов Шварцлозе. Как же разом-то высигнуть за двойную колючку высотою в четыре аршина, ажник тридцать саженей покрыть — не иначе как чистой душой, навсегда разлучившейся с телом. Ну а если и впрямь умереть и воскреснуть? Не уйти, а пусть сами австрийцы и вынесут их на свободу, как покойных, ногами вперед?

Леденев возбудился, как легавый кобель, вдруг напавший на заячий след. Произведя поверку поутру, недосчитавшись заболевших и умерших, дежурный офицер обследует барак, затем приходит доктор, заключающий о смерти и переписывающий имена покойников со слов живых в тетрадку, и как бы ни были живые серы, «краше в гроб кладут», за мертвых все равно им не сойти, тем более на ощупь. Но вот усопших сами пленные, пускай и под присмотром австрияков, перетаскивают на шинелях в погребальные дроги, и делается это уже после врачебного осмотра, после чего живых до вечера никто уже по головам не пересчитывает.

Леденев и Халзанов притащились в барак. Лежавшие на нарах Извеков и Зарубин вовсю уже спорили. Матвей каждый день слушал их с неслабеющей жадностью — не только потому, что изнурительно искал какую-то единственную правду, но и как будто из инстинкта сохранения человека в себе. Отвлеченные споры об исходе войны, о царе, о народе, о России-святыне и России-тюрьме будоражили вянущий ум, вытягивали из дремотного оцепенения, не давали Матвею превратиться в животное, в дерево, как будто раздвигая невеликое пространство лагеря до пределов всего неохватно огромного мира, в котором все бурлит, беснуется, меняется.

— Не-на-ви-жу, — вытягивал Извеков из себя, и губы его поводила прогорклая злоба. — Нашу интел-лигенцию — этих рыцарей славного ордена, литераторов русских, аблакатов-заступничков, онанирующих свободолюбцев с их болезненно развитым чувством ответственности за свой темный народ, который-де надобно вывести к свету. А еще пожалеть. Всех пожалеть. Мужик с топором пошел на большую дорогу — так это не он нарушил завет, а его угнетали. Голодный студент залез в чужой дом, зарезал купца с женой и дочушкой двенадцати лет — так тоже не сам, а среда, изволите видеть, заела. Если голоден был, значит, право имел. А купец — ростовщик, сволочь, выжига да еще мракобес из союза Михаила Архангела. То ли дело студентик — пригожий, молоденький, сразу видно, что ужас как мучился, когда резал людей. А то и «тварь ли я дрожащая» — не банальный убийца, а истины жаждал. Так и насильник, обделенный счастьем полового удовольствия, имеет право взять ту милость у любой. А бомбисты, так те меньше всех виноваты — хотели достучаться до совести царя. Как будто та спала, как будто не дала крестьянам волю… Ах, ну да, вам же ма-ало. Что ни дай — мало, мало! Сладкий Горький пророком явился: человек звучит гордо. Нельзя его в окопы. Нельзя на колени пред ликом Господним. Нельзя во фрунт перед царем. Ведь это больно на коленях, унижение. Поднять его надо с колен, распрямить. Так перед Богом же, перед царем? А знаете ли, есть теория, что Бога нет, а человек от обезьяны. Помилуйте, а что же можно делать с человеком? А вот ничего и нельзя — это мне, человеку, все можно. Это как же, простите, все-все? Да, все, согласно моей совести. И широкую, ясную грудью дорогу — куда влечет тебя свободный ум… А тут и вы, большевички, со всею вашей грубой прямотой — все низменное, темное, что есть в природе человека, вы ставите себе на службу, вытаскиваете из настрадавшегося на войне солдата…

— Вот именно: из настрадавшегося, — оборвал со спокойной улыбкой Зарубин. — Из каждого, кому охота знать: а отчего же это он страдает, по чьему произволу? Что до низменных чувств, то, по-вашему, низость и мерзость могут быть только в низших по отношению к вам, дворянам, только в диких, дремучих, тупых мужиках или уж в разночинцах, иноверцах, жидах, которых вы, конечно, и за людей-то не считаете. А не ваши ли деды и прадеды тысячу лет секли мужика на конюшне, продавали людей как скотину и не видели в том ни стыда, ни греха? А дав крестьянству волю, продолжали его грабить, драть с него за аренду земли, нанимать за гроши в услужение, держать его в проголоди, то есть во власти тех самых звериных инстинктов, да еще удивляться, что мужик и рабочий не разделяют ваших идеалов верности и долга? А какого же долга? Хребет на вас гнуть? Вы знаете, в чем ваша, власть имущих классов, роковая ошибка? Вам нужно, чтоб Россия жила на две веры. Одна мораль для всех, кто пашет землю, работает на фабриках, горбатится на вас. Их надо держать в страхе божьем, в понятиях греха и воздаяния за гробом, а когда эти страхи немного ослабнут, то сгодится казачья нагайка.

Матвей краем глаза приметил, что Леденев по-волчьи улыбается, как будто говоря оскалом: да, все так.

— Другая же мораль для вас — продолжал, улыбаясь, Зарубин, — неподсудно владеть всем и пользоваться. Это для вас сто сорок миллионов низших должны возделывать поля, производить предметы роскоши и, разумеется, бояться Бога. Им ничего нельзя, а вам все можно — на основании породы, дедовских заслуг, как будто в ваших жилах и впрямь течет не красная, а голубая кровь. И все по божьим заповедям, все в благодатном свете мировой культуры, носители которой в России только вы. Но вот скажите мне, Евгений Николаич: а сами-то вы Бога боитесь? Какую из заповедей не нарушили? Оставим шашни с горничными и прочие «не возжелай», но разве же вы не крадете? О праве собственности, если я не ошибаюсь, ни у Матфея, ни у Марка ничего не сказано. Зато даже Бог заповедовал людям делиться последней рубашкой. А вы не хотите делиться, вы эти рубашки хотите менять каждый день — и чтоб вам в ножки кланялись за вашу нравственную чистоту. Теперь перейдем к «не убий» — не обожаемый ли самодержец всероссийский и брат его, германский кайзер, толкнули своих подданных на эту мировую бойню, приохотили к крови, превратили в зверей? Не вы ли аплодировали этому? Не вы ли до сих пор стоите за войну до победного?..

— Ну а за что стоите вы?! — вскипел Извеков. — За разрушение всего? Всех основ государства? Смести все и вся: попов, господ, власть, любую власть, любую веру? Само понятие закона и порядка? Границы отменить? Паситесь, мирные народы? Простите, не вижу. В глазах солдатиков не вижу — миролюбия-с. А злобы — через край. По-вашему, всяк, кто озлоблен, вправе выплеснуть злобу? Всякий, кто смотрит с завистью на богатство соседа, вправе дать выход зависти, залезть в чужой амбар, поселиться в чужой избе? Ограбить, зарезать? Такого вы хотите для всех освобождения? Так правда ваша — правда Каина, братоубийцы и отступника от Бога. И хотите, чтоб мы это приняли?.. Эх, поздно мы хватились. Надо было вас раньше…

— По каторгам сгноить и перевешать? — немедля подхватил Зарубин с издевательским сочувствием.

— Да, именно так, — проныл Извеков, словно мучаясь зубною болью. — Как угодно, что угодно, но не заигрывать ни с вами, ни с либеральным направлением всех этих милюковых и гучковых, добропорядочных двурушников, блаженных идиотов, которые и сами не знают, что творят. А мы дали вам волю, типографии, площади, Думу, в демократию с вами играли, столько лет позволяли дерьмом поливать — государство, Россию, царя. Отстранились, молчали, мракобесами друг перед дружкой боялись сказаться. У нас самих, дворян, приличным было чаять очистительной грозы и радоваться ей, как дураки пожару. Декадентствовать, сифилис свой напоказ выставлять. А кто еще здоров, так те по-ребячески верили в русский народ: ну не может поддаться он вам… А знаете, я и сейчас в него верю. Давайте спросим казака… А казак вам не нравится — ну так вот, Леденева. Слышал, братец, о чем мы? Что думаешь?

— Я думаю: лежат два мертвеца в одном гробу и лаются друг с дружкой об том, что на земле без них поделывается, — ответил Леденев. — Уходить отсель надо, чем скорее, тем лучше, а то ить и без нас решат, чего с Россией делать.

Яворский закатился булькающим смехом и хлопнул его по плечу:

— Ты, может, придумал, как нам это устроить?

— Навроде того, — ответил Леденев, и Халзанов увидел, как все пятеро, насторожившись, потянулись к Роману, не сводя с него жадных, вымогающих глаз.

Леденев изложил свою безумную затею.

— Послушайте, вахмистр, вы предлагаете кощунство, — сказал угрюмо-отчужденно Гротгус. — По сути, выбросить покойных из могилы, а перед тем еще сидеть и дожидаться смерти наших товарищей, чтоб на них, как на падаль, накинуться.

— Да ну? — ответил Леденев. — А сколько за эту войну народа поклали, в чужой земле без погребенья бросили, а кого и живьем — издыхать. Хоть и слыхали в спину: «Братцы, не покиньте», а все одно ить замыкали слух и дальше бежали. Должно, нельзя бы иначе? Своя рубашка к телу липнет? А тут живьем гнием — это чего ж, над нами не глумление? Уж коль на то пошло, живых поделать мертвыми — вот это кощунство. А мертвым, кубыть, уж без разницы: хорони либо нет — каждый в землю вернется, от нея же взят есть. А ежели вы душой такой трепетный, сидите тут и пойте Лазаря, пока вам кто-нибудь свободу не подаст либо уж воскрешенье из мертвых. А я полагаю, за жизнь да за волю самому надо цену платить. Коль хочешь жить, так сам себя животвори, равно как и товарищей своих, покуда они еще дышат. За них живот клади, а не над мертвыми обряды соблюдай.

— Послушайте! — воскликнул Бек-Базаров, засмеявшись, как ребенок. — Солдаты мертвых не считают! Считают врач и офицер. А этим все равно, десяток мы в арбу положим или двадцать. Кто мертвый, кто живой, не будут разбирать. Одно надо — смирно лежать. Ну ты и шайтан, — сказал Леденеву, сверкая на него бараньими глазами.

— Да ну конечно же! — рассмеялся Яворский. — Ведь никого не потеснили бы. Возражение ваше, Григорий Максимыч, обращается в прах, простите за невольный каламбур. Оно, конечно, жутковато, да и смрад — не каждому посильна такая героическая небрезгливость. Ну а ты чего скажешь? — спросил он Извекова. — Тебе, может, с большевиком могилу делить неприятно? А вам как, господин социалист? — взглянул на Зарубина. — Может, классовый враг и смердит как-то особенно противно?

— По мне — хоть дубленою шкурой, хоть чучелом, — ответил Извеков.

— Постараюсь избавить благородную кровь от столь противного соседства, — ответил Зарубин.

Глаза его смотрели ровно и будто бы чуть отрешенно. «Как будто верит, что нельзя и смешно умереть в этой яме, что для него и вовсе смерти нет, пока своего не исполнит», — подумал Леденев завистливо.

— Не об том, господа, гутарите, — обрезал он глумливые подначки. — Не худо бы нам у австрийцев бумагу подходимую добыть — навроде увольнительных аль документов по болезни, с какими их солдаты к дому могут правиться. А то ить от могилы и версты не пройдем.

— Ну, за этим дело не станет. Мы все же не у немцев, — сказал на это Гротгус. — Уж те бы и покойников по десять раз пересчитали да каждого пошевелили штыком. А у этих бедняков все можно купить — и паспорт, и мундир. Вот вам мой взнос, — он выложил на стол золотой портсигар и начал, как ржавую гайку на ржавом болте, вертеть на пальце обручальное кольцо, давно уже вросшее в мясо. — А мы ведь вас совсем не знали, вахмистр, — сказал он, поглядев на Леденева с не то завистливым, не то тоскливым отвращением. — Вы, видимо, еще и сами не знаете себя как следует.

— О чем это вы?

— Есть в вас какой-то, что ли, животный магнетизм, который заставляет окружающих с готовностью и даже с радостью вам подчиняться, хотя вы только унтер, извините, да и по возрасту мне в сыновья годитесь. Вы ради своей цели пойдете на многое. Мертвые сраму не имут, и мы их своим обращением пожалуй что и впрямь не обесчестим, да только не в мертвых тут дело, а существует ли для вас хоть что-то, через что не посмеете перешагнуть? Само собой, вы человек военный, убийство человека, я так вижу, для вас уже давно привычное телодвижение, но это ведь опасная привычка. При вашей-то воле и способности к власти. Смотрите, Леденев, не только далеко пойдете, но и зайдете слишком далеко — в такие края, где воскрешение из мертвых вам уж точно будет не положено.

— А что ж, если враг и жизни тебе не дает, так дави, — сказал Леденев.

— Да-да, врага дави, — неясно повторил Гротгус.

* * *

Под сизым октябрьским небом, провисшим, словно одеяло под покойником, под тяжестью свинцовых облаков, к бараку подтащились похоронные долгуши. Отощавшие лошади и сами походили на свои ходячие скелеты, неведомо какою силой поднятые на ноги из праха, большеголовые шагающие механизмы из обтянутых шкурами и держащихся на честном слове костей.

В долгушах лежали шесть трупов умерших от тифа солдат, их ноги вразнобой то свешивались, как тряпичные, то торчали корягами, уже окостенев и не сгибаясь, обутые в опорки, в худые сапоги или босые, с оловянного цвета ступнями и жесткими, как конское копыто, растресканными пятками.

И вот из офицерского барака на шинелях вынесли еще четырех человек — с лежащими вдоль тела скрытыми руками и почти по макушку занавешенными головами. Поочередно взбагрили и взгромоздили на долгуши, соорудив невинно-жутковатый в своей обыденности штабель. Шинели и тряпки, скрывавшие лица умерших, конечно, сползли при возне. Австрийцы не хотели возить покойников в приличном, не свальном порядке, по много раз туда-сюда гоняя дроги, и давно уж смотрели на мертвых глазами вот этих двух кляч, способных чувствовать лишь собственную муку и нужду. Такое обращение с покойными давно уж никого не возмущало и не отвращало; привычные и к виду, и к количеству мертвых, офицеры, конечно же, требовали, чтоб им дозволили похоронить товарищей по-человечески, дали гвозди и доски на гробы и кресты — вот и на этот раз угрюмый Гротгус по-немецки потребовал. Ему с Яворским и Зарубиным сказали следовать за дрогами. Один из австрияков ударом кнута стронул с места коней — и те, зашатавшись, пошли, хрипя и раздувая остроребрые бока, влегая в упряжь так, что морды их едва не касались земли.

Происходившее с уложенными в дроги не имело подобия: это была уже та мера противоественности, которая природой не предназначается ни одному живому существу, разве только червям или крысам, да и те ведь шевелятся, порскают, нажираются трупом — живут, а им, беглецам, надо было подражать в неподвижности мертвым, с которыми пришлось соединиться, как дрова в одной поленнице. Но в то же время Леденев был занят как будто уж давно привычным делом, мучительным, противным, но не невозможным, как будто уж внесенным в человеческое бытие и всю природу на правах необсуждаемого, неотменимого закона. Теперь только так и могло быть: и мертвые, и умирающие, и живые — все сваливались в кучу, сбивались, смерзались в единое тело, замешивались, как солома и назем для будущих кизячных кирпичей.

И будто в подтверждение вот этого прямого чувства скрипучая подвода встала, и на них, Леденева с Халзановым, положили еще то ли два, то ли три новых тела — и кости мертвецов впились в живое тело Леденева, налегли и раздавливали клетку ребер, не давая вздохнуть.

Хрипящие клячи взяли напор, долгуши затряслись, подбрасывая всех, и Леденев почуял под собой и на себе движения мертвых костей, как чувствуешь хребтину лошади, когда едешь охлюпкой. Кости терлись о кости, и он уже не понимал, какая из закоченевших рук и ног принадлежит ему, а какая чужая, и если вот эта живая, то чья, Халзанова или его, и если вот эта его, то живая ли.

Деревянные трупы, трясясь, налегая, встречая упором, вытесняли его из него самого, стирали его будто жернова, промеж которых угодил. Сквозь сырые шинели все настойчивей тек трупный дух, небывало густой в своей приторной сладости, такой жирный и липкий, что его можно было не только осязать в своей глотке, но как будто и видеть.

Все вещее в Романе хотело одного — вот именно что всею силой ворохнуться, спихнуть, отвалить с себя смертную тяжесть, в которую он с каждым оборотом колеса и вздрогом на ухабах превращался сам… И вот они, неотделимые от мертвых, друг от друга, Халзанов, Леденев, Извеков, все остановились, и сердце в нем оборвалось, как будто и впрямь провалившись в чужие, соседние ребра, и тотчас же вернулось в тело, и, казалось, одной силы сердца хватило, чтобы сдвинуть с себя пять пудов непродышного смрада и тупого безволия.

Такую почуял он лютую радость, такую голодную силу во всем своем теле, что ни о чем уже не думал и даже будто ничего видел и не чувствовал, кроме света и воздуха. Конвойный солдат-австрияк увидел поднявшегося мертвеца и не мог осознать, что вот это будто самой землей изрыгнутое существо — реальность, ни вскрикнуть, ни вздохнуть, ни тем более уж шевельнуться.

Смотря ему прямо в глаза, Леденев взбросил руку, вклещился в винтовку и толкнул его в грудь — тот упал, будто пьяный или малый ребенок, на задницу.

Яворский и Зарубин в два прыжка повисли на вознице. Слетевший коршуном с подводы Бек-Базаров, визжа и клекоча от наслаждения, рукой взбил штык над головой, поймал австрияка за челюсть, заплел ногой под пятку, нажал в два рычага, обваливая навзничь… забрал винтовку и, крутнув ее, как на учениях, хотел заколоть распростертого, но Гротгус его удержал. Схватка кончилась вмиг: ни трое конвоиров, ни возница не сопротивлялись, парализованные страхом и внезапностью. Их тотчас же обезоружили и, оглушив кулачными свинчатками, столкнули, сволокли в ложбинку.

Вокруг повозки с мертвецами, которым не восстать до Страшного суда, помимо беглецов, оторопело замерли трое русских солдат, пришедших погрести своих товарищей.

— Что встали?! — крикнул им Извеков. — Давайте делайте, зачем пришли!

В ложбинке, заросшей осинником, всего в полуверсте от лагеря, все десять человек хватали трупы за руки и за ноги, спускали их в заранее отрытую траншею, назначенную всем, и будущим, и давним лагерным покойникам, и, словно разъяряясь от омерзения к себе, с лихорадочной спешкой засыпали землей. Разве только солдаты шевелились как будто не собственной волей, отстающие и понукаемые, как две клячи в долгушах.

Надо было скорей уходить, но соблюдение обряда как будто бы давало всем почувствовать себя еще людьми и даже как бы разъясняло каждому, от чего и куда он бежит. С безвольных, оглушенных конвоиров, ворочая, содрали сизые мундиры и штаны, гамаши, портупеи, добротные ботинки с окованными каблуками. Раздетых до исподнего, босых усадили рядком у могилы и связали им руки с ногами. Накинули на них свои шинели, как на огородных чучел. Часа через три всех их хватятся в лагере, и четверых вот этих оглоушенных найдут, не дадут им замерзнуть.

— А нам-то куда? — не то всхлипнул, не то засмеялся один из солдат, обводя всех глазами побитой собаки. — Вы энтих-то порезали, а нас за них австриец?.. Как же это такое?

С тоской запоздалого, беспомощного сожаления Роман стряхнул с себя австрийскую шинель:

— Бери, коль не робеешь, и айда. Да морду хучь портянкой обвяжи — вот эдак, по-бабьи, под бороду, кубыть зубами маешься и слова сказать не могешь. Авось и спасешься… Ну? Живо!

Извеков, мявший себе горло, словно выпихивая что-то не дающее дышать, последовал его примеру.

Из трех безымянных солдат лишь один — вопрошавший — вцепился в голубое австрийское сукно.

XXI

Январь 1920-го, Багаевская, Дон, Кавказский фронт

Сергей увидел Дон впервые. Река подавила его и в то же время сделала огромным, как пространство, на котором господствовала. То не была необозримая пустыня, без берегов, без горизонта, но такая сила, перед которой человек и впрямь, казалось, уже мало что значил. Как будто не она была для человека, а он для нее — видеть, чувствовать, думать, устремляться к чему-то вечно недостижимому и тосковать по невозвратному, уносимому ею за край.

По руслу ее, как кровь по пуповине, из темной утробы земли текли жизнетворные силы всем людям и растениям, рождавшимся и умиравшим на ее берегах, и только зимой — как сейчас — течение ее, выстуживаясь, замирало и только весной — как сейчас — неотвратимо становилось разрушительным, смывало мосты и дома. Все русло казалось заваленным сизыми льдами, и что-то тектонически неудержимое, от времен самого зарождения мира было в этом потоке. Как пойти поперек?

В ночь на 17 января долгожданный, нечаянный, Леденевым загаданный, «божьим произволением» грянул мороз. Студеный ветер завернул с востока, и огромные талые лужины прихватило кристальным ледком, расквашенная в непролазную, засасывающую грязь, плывучая и вязкая земля подстыла, закрутела и вот уж лишь слегка вминалась под копытами. Бугры присолило колючим, хрустящим снежком, и весь мир побелел, построжел, как покойник в гробу.

По обоим донским берегам зеленовато-сизый нарастал и крепнул лед, удлинялись и ширились снежные заеди, как будто ведьмовские руки, клешнятые лапы неведомых миру чудовищ тянулись друг к другу над стременем. Вот время — кинуть корпус на Багаевскую — до света, в ночи переправиться. Врубиться клином в протянувшийся вдоль Дона белый фронт, расчленить его надвое, перетянуть на левый берег красные стрелковые дивизии… Но Леденев, давно воюющий в сотворчестве с природой, с ее метелями, морозами и оттепелями, не то чтобы медлил, а как-то отрешился от всего.

Он даже к реке за четверо суток ни разу не выехал — попробовать берег, ощупать в бинокль станицу, позиции белогвардейских батарей, гнезда их наблюдателей на ветряках и смутно голубеющей церковной колокольне. Выслушивал доклады начштакора, комбригов, комполков и смотрел сквозь любого, вперив взгляд в какую-то бесконечно далекую цель, не то недосягаемую, не то уже несуществующую, словно там, по ту сторону, все враги уж мертвы и ему больше незачем жить.

Полки Партизанской бригады рванулись к призраку разобранного белыми понтонного моста, «попробовали воду» и были немедленно встречены беглым орудийным огнем. Шестидюймовые снаряды взметали к небу сизо-белые столбы, пробивали в еще не окрепшем сером панцире Дона уродливые звездчатые дыры в паучьей паутине разрастающихся трещин. Размолотили вдребезги закраины, изорвали, изрыли весь берег, подсекли, обвалили пласты красной глины. Леденев приказал отойти и не двигаться — ждать.

Поступи так другой — это было бы названо «промедлением, смерти подобным», «нерешительностью» да и «трусостью» или прямо «преступным бездействием». Но то был Леденев. Да, он мог опасаться бесцельных потерь, но Сергей видел именно что равнодушие, сознание никчемности происходящего. Что за этой своей безучастностью Леденев прячет страх, он не мог допустить, потому что не видел причины, предмета боязни — ну не разгрома же вот этот человек впервые в жизни испугался.

Подтянулись полки 21-й стрелковой дивизии, и вот все комбриги, комдив 21-й Овчинников, военкомы и штаб собрались на совет. Явился и Шигонин, придерживаясь за пораненный бок, измученно-угрюмый и злой на нелепость своего положения: ни в строй, ни в санитарную линейку.

— А и точно же бьют, сукины дети, — навис над столом горбоносый Гамза.

Он тоже почувствовал, что Леденевым овладела странная усталость мысли, что тот необъяснимо отстранился от хода операции. Глаза его горели возбуждением и спешкой доказать, что может сам, без Леденева, переметнуть весь корпус через Дон.

— Я мыслю так: в обход идти, по ерику Вагайчик. Ночью переправляться. За берег уцепимся и ударим во фланг.

— Не перейтить нам зараз там ни днем, ни ночью. На тридцать верст не держит лед коней, а пушки и подавно. Визгу будет — какая уж скрытность? Зазря людей в трату дадим, — сказал начальник корпусной разведки Колычев, бывший белый казак, которого допрашивал Монахов на ночлеге: «Где зять твой Халзанов, живой ли?»

Широкий в плечах, с чугунными мускулами, распирающими гимнастерку, с полуседым кудлатым чубом, синеглазый, все время будто бы о чем-то тяжело размышляющий.

— И что ты предлагаешь? Топтаться до весны? — напустился Гамза.

— Сперва их батареи надо сбить, — сказал комбриг Трехсвояков, — а для того просить у штарма еще артиллерию. Подолбим Багаевскую в черепки, а там уж и переправляться наладимся.

— Артиллерийская дуэль затянется на много суток, — ответил Челищев, — а белые за это время еще глубже окопаются, причем не только у Багаевской, но и вверх по течению.

— Получен приказ — форсировать Дон, немедля, вчера, — проныл, как из зубоврачебного кресла, Шигонин. — От этого зависят судьбы армии и фронта. Согласен с комбригом-два. Затребовать у штарма дополнительные средства, тяжелые калибры и припасы. Обрушить мощь, стереть с земли. — Он тщился сделать голос безжалостно-железным, и что-то жалко-несуразное было в решительных словах, произносимых голосом капризного больного. — Ну а вы что молчите, товарищ военком? — всверлился в Сергея.

— Молчу, потому что не я командую корпусом, — ответил Северин и посмотрел на Леденева.

— Пиши, Челищев. Командарму Степину, — двинул челюстью в речи комкор, словно мельничный жернов ворочая и глядя на Сергея опять как на пустое место. — Попытки переправы означают топтание на месте. Бессмысленной крови проливать не хочу, в связи с чем увожу вверенный мне корпус в направлении станицы Раздорской. Точка. Предполагаю переправу на Сусатский для расчленения фронта надвое и выхода противнику во фланг с дальнейшим продвижением на Маныч. Точка.

— Да вы што?! Это срыв наступления! — Шигонин задыхался криком, как во сне, когда зовут на помощь и не слышат себя.

— Зашифровать, телеграфировать. — Леденев даже не посмотрел на него.

— Нет, подожди, комкор! — вскочил Гамза и, кинув руку на эфес, подался к Леденеву, напоказ наливаясь угрожающей силой. — Без приказа штаба армии нельзя! Бригаду я не поведу.

— Харютину принять бригаду у Гамзы, — уронил Леденев.

— Не сметь! — закричали Гамза и Шигонин как один человек.

— Молчать! — не успев поразиться себе, заорал и Сергей. — Отставить истерику! Что вы тут, как базарные бабы?! Подождите, Челищев! Решение такое, я считаю, должно быть согласовано со штармом. А вы — считаете свое решение правильным, товарищ комкор, так дождитесь ответа от штарма, а не шлите ему директивы.

— А я требую объяснений, — взвинтил Шигонин голос. — Немедленно, здесь. Почему это вы, товарищ комкор, проявляете такую осмотрительность? Из тактических соображений? А может, по своим не хотите стрелять? Да-да, по своим землякам. Насколько знаю, вы как раз Багаевской, Багаевского юрта уроженец. Забыли директиву фронта: никакой пощады — все гнезда белых казаков должны быть разрушены?

— Картагинэм дэлендам эссе, — сказал Мерфельд в нос.

— Да, именно так! — услышал Шигонин. — Все, кто хотел взять нашу сторону, давно уже с нами идут, а остальные пусть пеняют на себя. А думать, кто тебе земляк, сват, брат, — это значит связать себя по рукам и ногам. Нет братьев по крови — есть братья только по борьбе, по вере в революцию. А вот от вас, товарищ Леденев, слыхали: не желаете орден носить за убийство своих кровных братьев. Что ж, и теперь, быть может, не желаете? По своим бить устали?

«А ведь и вправду там, за Доном, его родина, — прожгла Сергея мысль. — Каждый дом, каждый кустик знаком… и все люди. Ну не все же ушли воевать и не всех же убило, старики-то остались… и дети. Не оттого ли это омерзение и равнодушие? Ведь родное топтать и корежить, и иначе-то как?..»

— Да ить нету уже у меня свояков, — ответил Леденев, смотря не на Шигонина, а почему-то на Сергея. — Много было — и в красных, и в белых. А зараз один Колычев остался, — неверяще царапнул взглядом своего начальника разведки, казака, который и сам, казалось, не верил, что жив, всей своей смеркшейся матерой силой напоминая зверя за решеткой… да, волосатого Евтихиева, индейца, готтентота в позорном человечьем зоопарке. — Какие с Буденным в Россию ушли, какие в белых до сих пор, а больше уж в земле лежат. Два года я по Манычу ходил, все родные степя истоптал, всюду след положил, в каждом хуторе, сам же их и рубил — и земляков своих, и односумов, и соседей. Ты у нас, начпокор, верно, сын парового котла, в угле тебя нашли либо в олеонафте, ни роду у тебя, ни племени, ни жали к живым человекам, а я б и хотел свою кровь пожалеть, да уж где она? Кричи — не кричи.

«Дурак! — ругнул себя Сергей. — Ох и дурак! Да у него ведь там и вправду никого не осталось. Где теперь его дом? Где семья? Все отдал революции. А ты его коришь за голос крови, который он в себе давил. И каждый дом там, за рекой, каждый старый плетень будут напоминать… Вот же сволочь слепая! Смотрю в человека — и вижу не боль, а измену. Рубец же сплошной».

— К черту, — сказал он. — Прошу передать мое мнение в штарм: решение комкора разделяю и поддерживаю.

В настывшей тишине послышались хлопки — это Мерфельд подчеркнуто медленно и размашисто поаплодировал.

— Пиши приказ по корпусу, Челищев, и давай комиссару на подпись, — сказал Леденев и этим словно поощрил Северина, как потрепал смышленого щенка, и потому Сергей, не дожидаясь одобрений и протестов, повернулся и вышел из горницы: я, мол, сам по себе и сужу независимо.

На крыльце ощутил чью-то хватку на правом плече.

— Смотри, Северин, так совсем потеряешь себя, — крутнул его к себе Шигонин и посмотрел в упор с брезгливым отвращением. — Раздавит он тебя, сожрет. Будешь фук, нуль без палочки.

— А по-моему, это и неплохо — потерять себя ради дела. А вернее, забыть свое предубеждение, обиды, гонор непонятный.

— Ах, гонор… А если он завтра прикажет тебе идти на переправу с белым флагом? В объятия к этим… своим… недобитым, чьей лишней крови он как будто бы не хочет.

— Я тебе про Фому, а ты мне про Ерему.

— Давай про Фому. Как прикажешь его понимать? Вот эту его директиву, которую шлет командарму? Нет бога, кроме Леденева, и Северин его пророк? Зачем ты даешь ему уверовать в свою непогрешимость?

— Послушай, Паша, ты верхом умеешь ездить?

— Что?.. — подавился Шигонин.

— Так почему ж ты, толком не умея ездить, считаешь себя вправе рассуждать, где и когда переправляться кавалерии?

Глядя перед собой, словно голову взяло в тиски, Шигонин как слепец сошел с крыльца и пошагал по девственному снегу к своей хате. Сергею показалось, что если тот взмахнет руками посильнее, то оторвется от земли и полетит, как неприкаянный воздушный шарик…

Согласие штарма настигло их уже на полпути к Раздорской — запенив жеребца, примчался ординарец с телеграммой.

Сергей искал в обозе Зою — Шигонин в ее помощи, похоже, больше не нуждался. Неправдиво легко ведь отделался: пуля разорвала только кожу и musculus obliquus в вершке от подвздошного гребня, где и костей-то нет, и ни одна артерия не повредилась.

Она была верхом на рыжей кобылице — Степан заволновался, влег в поводья, со страстным похрапом набирая на рыжую, и вот уже обнюхивался с ней.

— А и сделайтесь, Зой! — гоготнул проезжающий мимо молодой конопатый боец, проказливо блестя глазами на коней и откровенно намекая на хозяев. — Пустила бы комиссарова жеребца!

— Ты либо дурак, Колтаков. Зима в природе, видишь? Когда еще в охоте будем, — ответила Зоя ему на том же черноземном языке и даже будто бы смеясь, но взгляд ее остался устремленным внутрь себя, отрешенный, неясно тоскующий.

— Да у погоды, видать, зараз не порядок, а бордель по всей форме, — хохоча, обернулся боец на ходу. — Жеребец-то, гляди, дорывается. Ну вот и пусти его, спробуй — хороших кровей добудешь. У людей-то, кубыть, круглый год… — дозвенел его голос, подняв по рядам смачный гогот.

— А у людей сейчас война, — сказала Зоя.

— Ну и что, что война, — отважился Сергей. — Вы сами в госпитале говорили. Одним днем живет человек. Да и комкор наш то же самое, — добавил зачем-то. — Он говорит, что если не любить сейчас, потом уж, может, вообще не доведется.

— Ну конечно, — ответила Зоя с так не идущей ей улыбкой нехорошей опытности. — Зачем теперь вешать замок на себя?.. А близко же вы с ним сошлись.

— Ну вы-то ему в душу заглядывать не захотели.

— Да говорила уж: на него все равно что на камень смотреть. А любопытство-то к нему у всех огромное.

— Как к сильной личности?

— Как к условию всей нашей жизни.

— Ну, это как-то, знаете… Получается, что все бойцы обожествляют его прямо.

— Человеку обязательно надо в кого-то верить, — сказала Зоя, будто удивляясь, что Северин не понимает таких простых вещей. — Тем более когда он каждый день под смертью ходит. Раньше всякое чудо было от Бога. Крестом животворящим, молитвою творилось. Ну а сейчас красноармейцу от кого ждать помощи? На небо он уже не смотрит — пусто там для него. А Леденев и вправду ведь спасает. Не всех, конечно, — где уж всех? — но корпус отводит от смерти. Ну вот как раньше, говорят, солдаты верили, что Суворов колдун.

— И как же он предполагает перенести нас через Дон? — спросил Сергей с усмешкой. — И как же вы переправляться будете?

— А вы? — ответила она с такой улыбкой, как будто ничего пугающего и даже непривычного в подобной переправе для нее давно не было.

— Не знаю, — сознался Сергей. — Я ведь и плавать толком не умею. А вы, я смотрю, будто и не робеете. И с конем управляетесь, будто верхом родились.

— И не хочешь — привыкнешь. С одного только страха упасть приходилось цепляться.

— А раньше коней и не видели? — спросил Сергей, как будто сомневаясь и выражая этим восхищение ее посадкой, ладностью, свободой. — В Саратове-то? Вы ведь там родились?

Вопрос как будто испугал ее, и Северин не понял, отчего.

— Родилась я в Ростове. Потом, перед войной, то есть перед революцией, мы с мамой переехали в Саратов.

Быть может, Зое показалось, что Северин пытается вломиться в ее жизнь, как в комнату, и даже поселиться в ней на правах постояльца, а то и хозяина, — и в инстинктивном страхе захотела вытолкнуть его: кто он такой и кто он ей?

Похабные шутки бойцов ее не задевали — обижаться на них было так же нелепо, как и на ветер, холод, лающих собак или пытающихся укусить тебя коней, а он, Сергей, коснулся Зоиной неповторимой и потому уж неприкосновенной, естественно оберегаемой истории — тех песен, которые пела ей мать, и ласковых прозвищ, которые ей дали в детстве. Для этого, видимо, было не время, а может быть, он — не тем человеком.

— Вы простите меня, Зоя, что лезу в вашу биографию…

— Комиссары имеют право спрашивать, — перебила она.

— Ну скажите еще «до-прашивать». А я не следователь никакой, я другого хочу… — Ее взгляд, ее голос отнимали у Северина все больше силы, такой необходимой, чтобы прямо сказать Зое все. — У меня такое чувство… вы только не смейтесь, пожалуйста… что я уже давно вас знаю, ну даже с детства будто, и у меня просто случилось что-то вроде амнезии, и я уж ничего не помню, только ваше лицо. А может быть, я просто видел вас во сне.

— Ну тогда расскажите о себе, — дозволила она. — Может, и я вас вспомню. Вы-то где родились?

— В Тамбове. С тринадцати лет жил в Москве. Отец мой врач, а мать преподавала в народном училище. Учился в гимназии, готовился в Московский университет на правоведение… — шарил он в своем прошлом, как нищий в кармане.

— И где они сейчас, родители ваши? В Москве? — однако с живостью спросила Зоя, быть может, лишь просто жалея его.

— Да, по-прежнему. А я вот, видите, пошел за революцией.

— И как же это вы… пошли?

— А каждый человек приходит на землю с вопросом, кто он такой и для чего он тут. Мы жили хорошо, большой нужды не знали никогда, да, собственно, весь мир мой первоначально состоял из одних только мамы, отца, их родни и друзей, ну вот и весь мир казался мне тогда таким прекрасным, совершенным, что в нем не надо ничего менять. И все люди казались счастливыми — ведь судил по себе, по родителям. Ну а потом глаза мои открылись, и я увидел, что весь мир лежит в неправде. Вся жизнь, в глубь веков, с тех самых времен, когда первобытные люди поднялись с четверенек и начали как-то устраивать общую жизнь в своем уже не стаде и еще не племени. С каждым годом я узнавал все больше чужих людей. В основном это были пациенты отца — рабочие с мельницы, с кожевенной фабрики и мужики окрестных сел, неграмотные, темные до дикости. Они не понимали, для чего им простукивают грудь, когда у них глотка охрипла. И вот я однажды почувствовал стыд — за то, что где-то в глубине сознания считаю себя выше них. Уж я-то вижу связь меж глоткой и ногами и знаю названия всех позвонков на латыни. В конце концов, я чище их — физически. Как будто они виноваты, что руки их черны от грязи, от земли. Словно это они не желают учиться, а не им не дают. И главное, стало понятно: имей я вдруг несчастье родиться мужиком — был бы точно таким же, с самым нищенским знанием и горбатой спиной. Развитие их было искривлено еще в первооснове, ну как у китаянки, которая ходит в колодках, а разбинтуй ей ноги — упадет, потому что уродовала себе стопы едва ли не с рождения. Конечно, можно помогать, давать им мази на ноги и порошки от горла, но это лишь ослабит проявления болезни, саму же болезнь не убьет, поскольку все болезни труженика идут от одной — социальной неправды. От того, что все люди рабы.

— Это что же, так сами и поняли? — усмехнулась она недоверчиво.

— Да видно же — достаточно иметь глаза, — изумился Сергей. — До философии социализма я, конечно же, дошел не сам. Были книги, я много читал — обычная детская тяга к познанию. И Маркс потом, и Бебель. Но сначала Толстой, «После бала». Слова были простыми, понятными даже ребенку, и слова эти будто бы вытряхнули меня из колыбели, из сладкого детского сна и грубо сбросили на землю… Не только все рабы природы, но миллионы, большинство — рабы малой кучки имущих. Солдата и за человека ведь уже не признают. Мужиков и рабочих даже лечат не так, как господ, как себя. О кровных лошадях хозяева заботятся гораздо лучше, чем о них. А главное, у подавляющего большинства имущих какая-то врожденная, непоколебимая вера, что так все и должно быть и иначе быть не может. Сознательно ли, нет ли, они идут на злое дело — поддерживать между собой и неимущими вот эту дикую, огромную, как пропасть, разницу, во всех материальных благах, в образовании, в культуре, и эта разница и составляет счастье всей их жизни, а отними ее у них — и жизнь утратит всякий смысл. Вот сейчас-то они и воюют с народом за то, чтоб вернуть эту разницу. Так вот, если у человека, у человеческой души отсутствует воображение и она неспособна представить, каково жить другому в нужде, значит, надо заставить такого человека страдать. Да, да, спустить его на землю, грубо сбросить, чтоб ушибся как следует, иначе же, без боли, он так и будет счастлив своей подлой сытой жизнью, существованием, по сути, паразита на чужом горбу.

Зоя слушала его прилежно, терпеливо, отчасти даже так, как дети слушают малопонятные им рассужденья взрослых — из одной только вежливости. Но Сергей вдруг почувствовал, что он уже никем не притворяется, что с нею может быть таким же, как и с матерью. Не то чтобы нужным несмотря ни на что, а именно таким, каков он есть.

— А иначе никак? — спросила она вдруг, печально улыбнувшись наивности вопроса. — Ну на землю-то скинуть? Пускай бы, может, граф Толстой и сбрасывал своими могучими, кровяными словами, а не народ озлобленный — штыками. А то ведь падают и насмерть разбиваются.

— Да где уж и Толстому? Евангелие — справедливая книга? Две тысячи лет наставляет — любить, делиться с бедными, а многих ли расшевелила? Да и Евангелие — оно утверждает, что мир, каким он нам достался, создан Господом, все было в промысле предвечном, и как все есть, так нескончаемо и будет, и ничего переменить нельзя, и не только переменить, но и даже познать.

— А вы в Бога совсем не веруете? — Она вдруг посмотрела на Сергея, как на… не совсем человека и даже будто бы совсем не человека, другое существо с другим предназначением, и Северин на миг непонимающе почуял меж собой и ею упругую, даже и злую, неодолимую полоску воздуха. Нет, то была не злоба, но в памяти его откуда-то всплыло: «А кто нас от Господа хочет отвлечь, того мы ненавидим, ни лютой ненавистью, нет, а как овцы волков».

— Я слепым не хочу быть, — сказал он, распаляясь. — Человек, если он поклоняется Богу, так и останется всю жизнь рабом и даже над судьбой своей не будет волен, не говоря уж о других. Как он может бороться, когда ему внушают, что он раб? Да, божий, но раб? Веками вбивали в народ: смиряйся, терпи, и на небе воздастся тебе. И не смей сомневаться в справедливости мироустройства, иначе ты грешник. Что и Земля-то круглая, веками слышать не хотели. Все равны перед Богом, то есть, в сущности, в смерти одной, а о равенстве здесь, на земле, меж людьми, никто не должен даже думать, а не то что бороться. И под этот елей слепота у народа, а у господ самодовольство, глухота — это Бог их избрал, предназначил для счастья, а другим уготовил несчастье, темноту, нищету, вечный голод и смерть от болезней.

— Ну не все же такие чуткие, как вы, — не то ребячески, не то с ожесточением поддела его Зоя. — К толстовскому-то слову. А зла пока не меньше на земле, а только еще больше стало, как только все прозрели и Бога перестали слушать. Вокруг-то поглядите: на всем Дону и хутора такого не осталось, где никого бы не убили. И даже у комкора нашего… да знаете, наверное. Из этих он мест. Семья тут у него была, жена.

XXII

Февраль 1917-го, Бердичевский полевой госпиталь

В буреломных провалах попадались воронки, давно уже подмытые дождями и налитые ржавой водой. Там и сям — безобразные черные глыбы, разветвленно пронизанные и намертво склещенные корнями вывороченных из земли деревьев. Неоглядное поле травяных корневищ, желтых щепок, песка, ноздреватых, расплющенных, спирально скрученных кусков железа, продырявленных касок, шинельных бугров, скукожившихся в сырости сапог, поломанных винтовок и еще чего-то, не имеющего никакого подобия.

Чем дальше на восток, тем все настырней становился незабвенный, всепобеждающий тошнотно-сладкий запах мертвечины. Ему показалось, что он угодил в один из своих страшных снов, спасеньем от которых было пробуждение, и вот как раз проснуться он не мог… брел и брел, натыкаясь то на сосновые стволы, то на столбы и колья проволочных заграждений с бесформенными комьями колючки, спотыкаясь о трупы не то русских, не то австрияков, пиная кожаные головы с противогазными глазницами, наступая на черные, в патоке тления лица с пустыми орбитами.

Скоро он потерял направление, а затем чувство времени. Или наоборот. Или, может быть, сразу рассудок. Казалось, что мертвые окликают его отовсюду и он уже как будто понимает этот стон немоты и подчиняется ему, идя туда, откуда кличут.

Вдруг осознал, что роща мертвых уже залита фосфорическим светом, не то трепещущим ракетным, не то месячным. Шел уже как лунатик, в хлороформном наркозе, создавшем мир, где все недвижно, безответно, пусто и потому бояться нечего. Сделал шаг в пустоту, оборвался в осклизлую ямину, и железные пальцы сдавили кадык, валуны чьих-то мускулов придавили к откосу.

— Русский!.. — охнул давивший, как только различил придушенную ругань Леденева. — Русский, братцы! Гляди!

— Там… в лесу… по дороге… наших… раненых… много… поспешайте… от смерти… Христом-богом прошу…

Он вдруг почувствовал живящий пресный вкус воды и даже кислый вкус железа, поднесенного к зачерствелым губам, почувствовал прикосновение к своей тяжелой, смутной голове — как будто матери рука притронулась и окропила лоб нечаянной уж лаской.

Сестра ушла, но взгляд вот этих стерегущих черных глаз, казавшихся еще огромнее и глубже от набежавшей на припухлые подглазья синевы, пристыл к зрачкам и отпечатался в мозгу, как остаются красочные пятна, если пристально взглянешь на высокое солнце.

И вот пришла снова — поить и кормить его с ложечки, — и под ее прикосновениями он снова начал различать горячее, холодное, цвет неба, время года, и понимать родную речь, и говорить. Через нее одну все самые простые вещи открылись ему заново, как если бы она была хозяйкой всех вещей, ибо во взгляде каждой женщины есть что-то от тебя самого и без него ты отделен от своего истока, кровь твоя заперта и назначена смерти.

И чем больше он вглядывался в ее всепроникающие, то равнодушные, то горькие глаза, тем меньше понимал. В непроходящую, непроживаемую грусть уводили они, получая какую-то неизъяснимую власть над тобой и понимая о тебе намного больше, чем любой человек или даже ты сам, блестящие и чистые, как смоченный дождем или росою бессарабский виноград, наполненные синей чернотой ночного неба — тем таинственным цветом, какого и нет на земле, и когда поглядишь, то уж трудно не верить, что на небе есть Бог и архангелы.

Так ему захотелось увидеть лицо ее, закрытое повязкой по самые глаза, и оно было явлено — подведенное усталью, острое в скулах, давно уже живущее без солнца, но все же не утратившее юной свежести и чистоты. Неприступно-точеное, злое и вместе с тем по-детски беззащитное, с прямым, чуть привздернутым носом, резко очерченным упорным подбородком и словно только что прорезанными, незажившими губами, мужало твердыми и отрочески пухлыми, окаменело-горестными и растущими, как будто ждущими чего-то от тебя, даже и против воли хозяйки.

— Не надо, милый, не тянись — сама, — говорила она тем участливым и чуть ли не сюсюкающим голосом, каким говорят лишь с больными детьми и который все сестры берут в обращении с ранеными, и смешно подавалась губами за подносимой к его рту железной ложкой, как будто помогая движениями губ и всем лицом, как будто скармливая Леденеву вместе с кашей и частицу себя.

Он понимал, что ровно тем же тоном она говорит и со всеми другими тифозными и что каждый из них с той же легкостью верит, что она вправду знает, ка́к болит у него, что ему одному, как возлюбленному или брату, отцу, достается вся нежность. Он понимал, что этот тон участия и жалости посилен любой теплой бабе, и благородной, и простой, что и эта, диковинная, проигрывает все общеполезные, ласкательные «миленький» и «родненький», как граммофонную пластинку, — в несчитаный раз и уже безо всякого, видимо, чувства, лишь потому, что так положено и нужно — давать больному вместе с пищей и лекарствами какую-то долю своей женской силы, быть может, еще более необходимую, чем перевязка и лекарство.

«Должно, из образованных, а то и какой-нибудь знатной фамилии, — думал он, все смелее засматривая ей в глаза. — Поди, и дерьмо за нами выносит, святой себя мнит, а может, вправду добрая душа. Добрая-то добрая, да только не ровня нам, лыковым».

На всех правах страдальца он беззастенчиво заговорил с ней:

— Как звать-то тебя, сестрица?

— Асей зовут, Настасьей, — ответила она с готовностью и даже улыбнулась, но глаза ее словно пристыли. — А вас я знаю как — Романом. Что вам? Пить? По нужде, может, надо — скажите. Не стесняйтесь — мы к вашему виду привыкли.

«Ну славу богу, вроде из земных, — понял он по ее простоте. — Хотя шут ее знает — может, и гимназистка. Из мещан или дочка купеческая. Попритерлась тут, в госпитале, — с нами ведь по-простому и надо».

— Ругался я страшно, наверное, как в беспамятстве был?

— Не страшней, чем другие в тифу. Как же вам не ругаться, когда муки такие?

— А скажи-ка мне, Ася, кто мне голову выбрил?

— Я и выбрила — кто же.

— Ну а то… по нужде-то?

— Ну а как вы хотели? Чистота — это первое дело, положено, мы и должны.

— Ну спасибо. Вот что, Ася, помоги-ка ты мне подняться.

— Ой, да что вы! Рано вам, обождите, а то вдруг упадете.

— Не могу уже больше лежать. Заколодел.

— Да встанете теперь уж, встанете — куда вы денетесь.

— А ты? Никуда не денешься? — осклабился он, упорно смотря ей в глаза.

— И я никуда, — ответила, все так же ровно глядя на него. — Вы, может быть, письмо хотите написать? Так вы продиктуйте — я все запишу и отправлю.

— Кому письмо?

— Да разве вам некому? Жене, семье, родителям… ну кто у вас есть?

— Нет у меня жены.

— А мать? Отец? — построжела она.

— Отец, брат с сестрой. Давно дома не был. Живу — отрезанный ломоть.

— Ну вот и напишите. Неужто не тревожатся за вас? — Полыньи ее дрогнули — свое горемычное что-то толкнулось на поверхность, как вода под глубинным ключом.

— Напишем и письмо. А пока помоги мне подняться.

Она подчинилась, заученным ловким движением занесла его руку на свою напряженную шею, и Леденев, натужившись и подымаясь вместе с нею, в один миг ощутил ее всю под крахмальной холстинной косынкой и фартуком. Он тут же испугался сделать Асе больно и положился лишь на собственные ноги. В голове помутилось, и, еле удержавшись, он сделал несколько шагов, переставляя ноги, как старик.

В диковинных глазах ее, в лице и даже в поступи он все отчетливее чувствовал и видел что-то сиротливое — отпечаток и голос неладно сложившейся жизни. Раздавая себя по частичке больным, она сама нуждалась в том же, что дарила другим — перекалеченным, измаянным, тифозным мужикам, любой из которых мог бы взять ее замуж, быть ей братом, отцом… «Что ж мне делать-то с ней? — допрашивал себя Роман. — Облюблю и оставлю вот тут? Дальше будет себя раздавать и сиротствовать? А куда же мне с ней? Я служивый. В Гремучем-то старую хату, поди, уж былье заглушило».

Шесть лет миновало с тех пор, как он ушел на службу. Дарью не забывал. Помнил не омертвеньем своего естества, не монашеством, но какой-то сердечной, нутряной глухотою ко всем, кого выпало перелюбить. Красивые жалмерки, стосковавшиеся вдовы, проститутки в Чугуеве и иных городах, порой еще совсем молоденькие, но улыбавшиеся с отвратительной заученностью, с прогорклой опытностью на еще не истаскавшемся лице, черноглазые и белолицые, с горделивым изломом бровей украинки, цыгановатые и тонкие, как хворостинка, молдаванки, разбросанные по местечкам, где приходилось ночевать или стоять его полку.

Он чувствовал телесное желание, и сердце порой билось бешено, но как посторонний предмет, механизм, обеспечивающий ровное, неутомимое движение, пока Леденев не проваливался в пустоту и, дыша, словно выхваченный на сухое судак, не понимал, что всеми этими молодками лишь заслоняется от Дарьи, как в парнях буйной скачкой — от смерти матери и от того, что сам когда-нибудь умрет.

И вот негаданно явившаяся девушка клещами потянула из Романа устоявшуюся горечь и тоску по той, первородной любви, сдавила его сердце жадной тягой, жалостью и страхом. Да, страхом — перед ней и за себя: он привык быть один, ни в ком сердечно не нуждающимся и потому неуязвимым. Тяжело теперь было выбираться из панциря, открываться, впускать в себя боль за единственного человека. Но навстречу вот этому страху подымался другой — перед вечным своим одиночеством. Иногда ни с того ни с сего вдруг пронзало: неужель так и хочет он жить — не нужным в целом свете никому, единственному человеку как единственный?

Отец сладил новую жизнь, женился на вдове, в ветряк свой вожделенный вгрызся кобелем, на повсеместной жажде хлеба богатеет — Роман ему и не судья, и не опора. На брата Степана надежда у бати — что тот возвернется из Польши живым, не вырванный шрапнелью из цепи Черноярского пехотного полка, со всей своей тягой к хозяйству, к земле, в отцовскую породу вылитый характером, не Ромка, а еще один отец, воистину уж продолжатель рода. А Грипке — той самой идти в чужую семью, а перед тем молиться, чтоб всех стоящих, пригожих мужиков на войне не убило…

Пластаясь на койке, он вспомнил все события побега из лагеря. Побег как начался с немыслимого дела, так и продолжился цепочкой происшествий самых диких и нелепых. Им ничего не оставалось, кроме как идти напропалую, и сумасбродства в каждом шаге было через край. То была уже даже не дерзость отчаяния, а будто впрямь в тех похоронных дрогах они умерли и ощущали себя духами или, может быть, бесами, которым ничего не страшно и не стыдно.

В австрийской форме, с госпитальными проштемпелеванными бланками на отпуск по ранению, они подались прямиком в Эстергом — на полосатые шлагбаумы и будки полицейских постов. От них разило васильковым трупным духом и уксусным запахом давно не мытого мужского тела; лица у половины для сходства с мертвецами были вычернены лагерной землей, но таким-то и был вид и запах возвращавшихся с фронта солдат, истощенных, обросших, в изватланных и прожженных шинелях. И Гротгус, и Извеков, и Яворский с Зарубиным имели вид хотя и изможденный, но даже чересчур благообразный для солдат, и им скорее надо было прятать неистребимую самоуверенность в осанке; вдобавок к этому все офицеры хоть немного знали по-немецки, а Гротгус так и вовсе говорил безукоризненно.

Войдя в Эстергом, потусторонний древний город, сделанный из камня и совершенного непредставления, куда идти и где можно скрыться, они направились в общественные бани, где было множество других солдат-отпускников и горожан, и с наслаждением отмылись в каменной купальне, плещась в ней, как огромные сазаны в гирлах Дона, один бледней другого и с проступающими ребрами. Яворский шепнул, что его, Леденева, с Халзановым как будто и впрямь по одной форме лили.

В том же здании, выстроенном на самом берегу зеленого Дуная, в клубах сырого пара, голорукие, трудились мадьярские прачки, стучали вальками и жамкали в корытах белье — запруда под навесом и облицованная плитняками набережная напоминали выгребную яму и вместе с тем дубильню под открытым небом: там, в ржавой воде, бычиными шкурами мокли, пластались, расквашенные вдоль по набережной, сохли австрийские шинели, мундиры и штаны. То было обмундирование с убитых на фронте, его замывали от крови, чинили и передавали идущим на фронт новобранцам. Яворский с Романом стянули из кучи штаны, пехотный мундир, две шинели — и обмундировали нечаянно прибившегося к ним Улитина.

Хотели идти в Будапешт, но, двигаясь к центральной площади под великанским, прокупорошенным веками куполом собора, различили пожарные крики и рассыпа́вшийся по улочкам тревожный конский топот, — должно быть, их уже хватились и искали, — и Яворский повел всех в солдатский бардак, рассудив, что искать беглых русских в борделе не станет никто. У них было сколько-то крон, полученных в лагере за драгоценные фамильные перстни, и вот они пили и ели в «рублевом» заведении, насилу отбиваясь от расфуфыренных девиц и каждый на свой лад борясь с самим собой в плотоядной трясине тяжелых грудей, голых рук, блудливо извивающихся лиц, потасканных и свежих, — одни, понятно, брезгуя, другие же просто боясь, поскольку даже в этом грешном деле не обойтись без пары слов, которых ни Улитин, ни Халзанов, ни Роман не знали. Все кончилось тем, что эти проститутки и заподозрили в них русских, чересчур уж противным природе было их запирательство, и еле удалось, торгуясь, втолковать, что, дескать, не хватает денег заплатить…

Наутро были пристань на Дунае и пароход на Будапешт, документы же их, оказалось, не могли служить пропуском. Беглецы угодили в затор гомонящих мадьяр, и поворачивать назад уж было поздно, и тут Леденев украдкой толкнул какую-то бабу с корзинами — заскакав, раскатились румяные яблоки, и Яворский с Извековым кинулись их подбирать, и под это-то бабье квохтанье жандарм не то что не остановил их для проверки, а, напротив, загнал на сходни, как баранов.

По шляхам, по шоссе безостановочно, несчетно гнали новобранцев — замшелых, сивоусых стариков и зеленых кужат, в островерхих мерлушковых шапках, в соломенных шляпах, в лаптях. Шли маршевые роты — в австрийских сизых кепи, в немецких острошипых касках, в красных фесках. Щетинились колонны несметными штыками, как серые осенние поля подсолнечными острыми будыльями.

Вокзалы, поезда, шоссе, проселки… разнообразные течения военного народа, сталкиваясь, затягивали их в свою медлительную коловерть, могли их раздавить, расправиться, как сильная река с ослабшими на стремени пловцами, но вот отторгнуть, изловить — уже едва ли.

Без малого два месяца они пробирались к трансильванской границе и за время пути настолько друг с другом сжились, соединенные невидимыми струнами настороженности, что делали все как один механизм. Табунное чувство угрозы вело их, и общим своим зрением и слухом, всеми чувствами они уже мгновенно запечатлевали все вокруг: сдвиг стрелки вокзальных часов, ножевой выблеск взгляда случайного путевого обходчика, дымок перегоревшего костра в осиннике за пашней…

Наутро никуда не делась Ася, объявилась.

— Офицеров со мной привезли — может, видела?

— Да разве всех упомнишь — кого с кем и когда?

— Халзанов, казак. Чернявый такой, горбоносый, красивый из себя… словом, должен вам нравится, девкам.

— Да не брат ли он ваш?

— Ишо чего удумала. Да он мне такой брат, что до смерти зацеловал бы.

— А похож ведь на вас. Тут он, рядом, через одну от вас палату.

— Да чем же похож? Ить истованный черкесюка.

— А мы его тоже побрили. Если нашей сестре должен нравиться, то уж вижу, какой он и похож на кого.

— Ах, побрили. Покойники в братской могиле, скажи ишо, — уж те-то впрямь похожи, тоже как и дрова.

Он вспомнил то чувство тревоги и страха, которое вдруг жигануло его, как только увидел Халзанова на скачках в Гремучем. Какое-то таинственное, не разъяснимое умом сродство вот с этим казаком. Так два чистокровных верховых жеребца никак не связанных пород и даже с разных концов света, для глаза знатока не схожие между собой ни в чем, кроме предназначения, немедля признают друг в друге свое подобие по сути, едва лишь поставишь их рядом. И не примирятся они, а долго будут биться в кровь, гвоздить передними ногами, грызть друг друга, пока один не одолеет и не займет как победитель оба косяка.

— Вам, может, зеркало подать? — спросила Ася.

— Да ну его к черту. — Он будто и впрямь испугался. — А вот ишо со мною были офицеры…

Кто жив из них, кто нет, Роман еще не знал. И снова у него перед глазами встали леса в буреломных проплешинах от разорвавшихся снарядов, изрытые воронками нагие серые поля. Разбитые халупы пасмурно темнеют опаленными внутренностями. Вдоль шляха — холмики могил, кое-где с жердяными крестами. Обыкновенная прифронтовая полоса. Безумолчное чавканье тысяч сапог и копыт. Острошипые каски в промокших чехлах, грязно-серые кепи, штыки… Навстречу — санитарные обозы: ободранные до костей кнутами клячи приседают в оглоблях, вылезают из кожи, раздувая ввалившиеся до последних пределов бока. За обозами — однообразный томительный скрип, бесконечно — подводы, сундуки, птичьи клетки, узлы, дети беженцев. Месят жидкую глину обугленные погорельцы с тем же точно слепым, исступленным упорством и смиренной тоскою в глазах, что у мучимых кляч.

Со своими тремя лошадьми, без винтовок, ни пехота, ни конники, они, беглецы, теперь могли быть приняты за дезертиров, потому пробирались ложбинками, балками, не отваживаясь приближаться к селеньям и вливаться в обозы пехотных полков, по целым дням порою хоронясь в лесах и идя на восток только ночью, отыскивая в небе путеводный ковш Большой Медведицы.

На выходе из ельника наткнулись на разъезд. На рослых серых лошадях, в черных форменных шапках с султанами, в гусарских серых куртках со шнурами, они возникли из морозного тумана воплощением казни Господней, неминуемой участи всех смертных тварей, и безгрешных, и самых свирепых, потому что и сами, казалось, уж были мертвы и обращали в свою веру всех, кто встретится им на пути.

— Бегите! — хрипнул пешим Леденев. — Балкой! Ну! Либо стопчут!..

Все пешие, напружившись в последнем колебании, как псы у раздвоившегося следа, стреканули в балку. Роман с Халзановым и Гротгусом, сидевшие верхом, переглянулись, в неизмеримо краткий миг сказав друг другу все.

— Хей! Штеет, мистштюке! — Гусары пустили коней размашистой рысью, рассыпались по пашне веером, со страшной быстротою поглощая последние сажени.

— Хальтен дер цунге, вахтмайстер! Зонст верде их эс кюрцен! — немедля выкрикнул им Гротгус и, тронув коня, сипато скомандовал: — Шагом!.. Их бин дер хауптман фон Брудерманн! Их бин ферлецт. Хильф мир.

С величественной дерзостью он поехал навстречу гусарам, потащив за собой Леденева с Матвеем, и германцы опешили, придержали коней, и вот так церемонно, как будто исполняя парадно-караульный ритуал и уже хорошо различая адамовы головы на киверах, и усатые лица гусар, и их настороженные глаза, и пар, валящий из ноздрей их лошадей, они втроем подъехали к разъезду. Меж ними и германцами осталось три сажени, меж Гротгусом и сивоусым вахмистром — и вовсе ничего, и все на миг застыли — германцы с неотступными настороженными глазами и они — составив вместе со своими лошадями как бы церемониальную, пронизанную напряжением фигуру, где неподвижность каждого зависела от каждого и никто не мог дрогнуть хоть живчиком без того, чтоб рассыпалось все построение.

И вот передний, сивоусый, что-то выкрикнул, и Гротгус выстрелил в него из пистолета едва ли не промеж встопорщенных ушей своего полохнувшегося жеребца. Офицер, широко раскрывая глаза, словно впрямь наконец прозревая, схватился за грудь… и в тот же миг рука Халзанова, как искра от кресала, зацепила курок револьвера, и еще двое немцев схватились словно за места укусов и начали сползать с коней.

У Романа была лишь жандармская сабля, и послав своего жеребца шенкелями, на выносе клинка из ножен полохнул германца наискось, прорубая какие-то прутья под черным поречьем его форменной шапки, и в тот же миг заворотил коня, швыряя себя влево, скрываясь за живым заплотом его мускулов от тотчас же грянувших выстрелов.

Распрямившись, увидел, что из шеи у Гротгуса кровь забила ключом и, поймав рукой рану, тот начал валиться с коня. Звероватое чувство родства и тоска сожаления замочной дужкой засмыкнули горло, но тотчас лопнули, как только выпустил коня в намет…

Халзанов уходил саженях в десяти правее… из восьмерых гусар в седле осталось только пятеро, к тому же один из них уже занянчил раненую руку. Халзанов, обернувшись, саданул из револьвера — и набиравший следом серый жеребец врылся мордой, как лемехом, в землю.

Сбившись с маха, гусары осаживали лошадей и старательно целились из карабинов, давая им с Матвеем оторвать десятка два саженей… И вдруг гнедой венгерец под Халзановым с вибрирующим визгом взнялся на дыбы и, усмиренный, стал с неумолимостью заваливаться на бок. В глазах Леденева ослепительно вспыхнуло: накаленное синее небо на скачках в Гремучем, рубаха синего сатина на Матвее и ненаедный синий взгляд обмершей Дарьи, что уже начала разрываться меж ними двоими.

На этот раз Халзанов все-таки упал — должно, нога застряла в стремени — и выдирался из-под павшего коня, извиваясь, как червь, и оглядываясь на гусара, поскакавшего прямо к нему.

Роман, поворотив коня, рванул с гусаром взапуски. Как две борзых к одной поживе — к гнедой издыхающей глыбе и не желающему умирать под нею человеку. Матвей лущил себя из кожи, и Леденев на каждом махе слышал ползучую жильную тягу его, и скрип зубов, и треск суставов.

Немец сбился на куцый намет и уже перевесился набок, чтоб рубануть Халзанова по голове. Леденев взнял коня, перемахивая через трепет и судороги умирающей лошади, и, едва лишь коснувшись копытами тверди, снизу вверх полоснул по немецкой руке. Невредимой рукой немец рвал левый повод, спасаясь, — кабачной плетью свисла правая, волоча приплетенную саблю. Леденев повернул вслед за ним, угрожая, но доставать подранка означало подставлять себя под пули двух его товарищей, да и Халзанова немедля надо было выручать…

В придавленном Матвее распустилась бешеная сила — гнедой над ним все дергал задними ногами, и казалось, что буйная дрожь передалась венгерцу от хозяина, как электричество гальванизированному трупу. Не забыть Леденеву халзановских глаз и лица.

— На конь! Ну!

— Не могу! — На бегу ухватившись за стремя, Халзанов споткнулся, оступился как в яму, повис.

Леденев вырвал ногу из левого стремени, дал Матвею вступить, ухватиться за луки, зацепил за подмышку, хватил на себя, налегая всем телом на правое стремя и молясь, чтоб подпруга не лопнула, — и тяжелый, как все мировые грехи, тот взметнулся на круп, заклещил Леденева за пояс.

Гусары, устрашенные потерями, в угон уже не шли, но били по ним из винтовок. Леденев нажимал шенкелями, драл шпорами — тормошится, как старый осел!.. «Вью-у-у-уть!» — настигал и пронизывал свист. «Не в меня! Не в меня!» — ликовали они с каждым просвистом, и одно сердце брало кровь из общих жил и тотчас возвращало ее жилам.

Запененный венгерец шел толчками, подламываясь в ослабевших передних ногах, и вот уже круто согнул их и начал валиться на землю. Леденев соскочил, подхватил оползавшего набок Матвея. Оглянулся на легшего, подгибавшего задние ноги коня, его мучительно оскаленные зубы с розовыми деснами, кроваво-зеркальный тоскующий глаз…

Халзанов тяжело хромал. Едва ввалившись в чахлый ельник, рухнули. Отдыхиваясь, колотились сердцем в землю. Потом поднялись и пошли, запинаясь о корни, все глубже забираясь в бересклетовую непролазь. От макушки до пят исхлестало, исцарапало их, и, вконец обессилев, сорвались, закатились в промоину…

Привалившись спиною к откосу, Халзанов кривился от боли. Стянул сапог и, опрокинув, вылил из него с косушку крови. Выжимал из себя, наступая, на каждом шагу. Сверкнул на Романа приниженным и ненавидящим взглядом.

— Смерть от меня отвел, — сказал хрипато.

— А ты, стало быть, не берешь?

— Отчего же? Спасибо.

— А чего же так смотришь, будто я тебя выхолостил?

— А жизнь твою украл — чьи слова? За Дарью меня не простил.

— На что оно тебе, мое прощение? Как-то жил без него столько лет — так и дальше живи. Кубыть, душой не надорвешься.

— Это в долг, получается — жить-то? Ить крепко твой подарок помнить буду.

— Не горюй — может, зараз же и посчитаемся.

До поздней ночи все в лесу трещало и шуршало — неведомо откуда взявшиеся и какие люди ломились сквозь чащобу, окликали друг друга на чужом языке, едва не наступали на Халзанова с Романом, которые и шевельнуться не могли.

Когда сквозь тяжелую черную сень зацедился рассвет, они аж передернулись, увидев вкруг себя сидящих и лежащих под деревьями людей — свалявшиеся колтунами волосы, лохмотья, покорного отчаяния полные глаза. В первый миг показалось, что то какие-то неведомые звери, окружившие их и связанные до поры лишь одноночным перемирием усталости…

— Родимые! — На полусогнутых ногах, как зверь, которому приходится передвигаться несвойственным образом, спотыкаясь о корни, цепляясь за ветки, угадавшей хозяев собакой подбежал и упал рядом с ними Яворский. — А мы думали, все, потоптали вас.

— Вы-то, вы?..

— Тут мы, тут… — подавился Яворский несдержанным всхлипом. По грязному лицу зигзагом проскочила судорога, задергала углы бескровных губ, не стряхивая с них замерзшей радостной улыбки. — А Гротгус… где?

— Убили Гротгуса. За шею пуля кусанула — кровь из жилы.

— Живы лишь потому, что был он!.. Нет, как хотите, а я отсюда не уйду, пока его по-человечески не похороним.

— Вы-то, вы?

— Бек-Базарова в бок… Но он как репей!.. Я, собственно, доктора тут… хоть коновала, бабку-повитуху, колдуна… Вас, вас нашел…

Под кривыми березами на косогоре, в заваленном палой листвою логу пластались Бек-Базаров и Извеков, который, прыгая с откоса, подвернул себе ногу. Зарубин и Улитин ворошили чадящий костерок.

— Вперед идти кому-то надо, — понажимал глазами Леденев на невредимых. — Даст бог, доберется до нашей разведки. А с Гротгусом придется как с собакой. Потом будем век поминать — было б только кому.

— А вот и ступай, — толкнул его Халзанов взглядом. — А мы поползем. Вон вроде дорога наезженная через лес — ее держаться будем.

— Ну так и быть, — поднялся Леденев. — Прощевайте покуда. — Обшарил всех глазами напоследок и с волчьим чувством одиночества пошагал не оглядываясь.

«Ну вот и с казаком, кубыть, сроднился, — повеселил себя, глуша тревогу. — По Дарье так не сохнул, как зараз по нему. Прав Гротгус: все у человека отбери, оставь лишь то, с чем он пришел на землю, в пасть немцу пихни — тогда и будет промеж нами братство, а больше никакого не дано. Да и в плену брат брату рознь, тоже как и в бою. “Умри ты нынче, а я завтра” — и таких видали. Под смертью разное наружу вылезает — вот и угадывай, кем каждый обернется. Когда б не смерть, никто б и не узнал, каков кто есть на самом деле… А вот Халзанова угадывать не надо. Сперва себя понять попробуй, а его — не трудней, чем себя. Да только, видно, и не легче…»

Кто жив из семерых, кто нет, он все еще не знал, и лишь касаемо Халзанова была такая же определенность, как и насчет себя же самого.

И тут случилось так, что разом узнал обо всех: в палату вошел бритый доктор и, ласково расспрашивая Леденева о здоровье, велел препроводить его куда-то. Всех беглецов, за исключением Зарубина и Игната Улитина, которого уж отпустили домой (всех здоровее оказался), собрали в чисто вымытой палате. Какие-то гражданские хлыщи в английских клетчатых костюмах и незнакомые Роману офицеры рассадили их возле дивана, на котором пластался совсем еще слабый Темир, приставили к каждому по милосердной сестре, установили против них краснодеревные, с гармошками, фотографические аппараты на треногах и, умоляя улыбнуться, начали снимать.

Искрящиеся фосфорические вспышки вмуровали их лица в черно-белую вечность, прямо в руки мальчишек — разносчиков свежих газет. Приподнявшегося на диване Темира, Яворского, Извекова, Халзанова и Леденева с Асей, положившей ему руку на плечо — не то боясь, не то обрадованно веря, что этот вот волшебный аппарат и магниевая молния соединят их навсегда.

Побег пятерых из австрийского плена решили сделать подвигом — поднять моральный дух в тылу и на фронтах. Воспеть их верность долгу, государю, сыновнюю любовь к отчизне, прошедшую мучительные испытания. Впрочем, о государе никто уже не говорил ни слова. Газетную статью как будто бы хотели озаглавить «Сыны твои, Свободная Россия».

Услышав об этом, Извеков взбесился. Нездоровую изжелта-серую кожу на обезжиренном лице часто-часто задергали живчики. С бескровных губ, сведенных судорогой, слетала матерная ругань:

— Я не хочу быть сыном свободной России! России — да, свободной — не желаю! Блядь ваша свобода! Свинья! Свобода рождает ублюдков, а я, извините, законнорожденный в девятом колене! Напудрили Россию, как уличную девку. Сестру свою, дочь, мать торгуете: а вот кому, берите за полушку. Она ведь только рада, господа хорошие, она у нас была закабаленная, в цепях, а теперь уж свободна! Со всяким пойдет! Под немца? Бери!.. Да господи, лучше под немцев — у тех хоть в клозетах порядок! В кровину, в душу, в бога, куда же мы бежали?! В Россию, домой! Не верили большевичку. Надо было тевтонов пустить в Петроград — и это гадючье гнездо только чавкнуло бы под сапогом приученной к порядку нации. Так нет же, дождемся — подложат под большевичков, уж тогда-то напьемся свободой, напоим мать родную до совершенного бесчувствия и дадим обглодать до костей…

— Чего это он? — спросил Роман Яворского.

— Да видишь ли, братец, нет больше царя. Государь император отрекся. Свои же генералы подтолкнули. Был хозяин земли русской, а стал гражданином Романовым. А ты гражданин Леденев и, может статься, никакой уже не прапорщик, равно как и я не сотник и не дворянин. Никто нас, гордых, не смирит и слабых не убережет. Теперь мы уж сами будем все выбирать. Солдаты — командиров, да непременно уж таких, которые их сразу по домам распустят. Голодные выберут хлеб, усопшие — немедленное воскрешение из мертвых.

Леденев был еще слишком слаб головой, чтоб осознать известие о революции как безотменную, свершившуюся явь. Под ногами его проломилось, но он с каким-то деревянным безразличием отдался течению. На миг перед глазами всплыло усталое лицо с холеной рыжеватой бородой и выражением тоскливой, терпеливой покорности — самодержец российский на устроенном корпусу высочайшем смотру. Леденев и тогда уже видел, что этот человек лишь думает, что чем-то управляет. Просто тогда еще никто не прокричал над всеми головами в солдатских папахах и фабричных картузах: «Нам нужна ваша правда, мы хотим вашей воли. Жизнь ваша может стать такой, какой вы захотите». А теперь это сделалось — вскипевший в людях гнев сломал плотину векового послушания, и все почуяли: ломается легко, уже сломалось то, что нас давило, заедало и гнало на смерть — сломали мы, а значит, будет так, как мы хотим.

Вот только весь порядок рухнул, и нет ни старой армии, ни какой бы то ни было власти, и сам он, Леденев, наверное, уже и вправду никакой не прапорщик. А как промеж собою сговорятся богатые и бедные, казаки и голодные, безземельные иногородние? Халзанов с Леденевым как? Извеков с Зарубиным? А он, Роман, с собственным забогатевшим отцом?

Вот это-то пока и не давалось его придавленному сонной одурью рассудку, и даже понимание, чего он хочет сам, пока еще варилось где-то в глубине, клубясь таким густым туманом, что ничего не разглядеть. Но как он шел из плена по чужой земле, понимая и чувствуя, что судьба его, жизнь не вполне в его воле, но и сам выручая себя, сам себе создавая сужденное, так и теперь он чувствовал, что в нем самом есть все, чем он может стать в этом мире, что этот зашатавшийся и распадающийся мир как будто уже стал той первородной глиной, из которой он сам, Леденев, может вылепить все, что захочет и сможет, хотя он ничего и не умеет делать хорошо, кроме как воевать.

И тут случилось то, чего никто не ждал. Бек-Базаров, совсем еще слабый, пожелал сказать речь:

— Братья, послушайте! Мы все живые только потому, что были как одно. И народ будет жив и силен, если все будут жить по закону от Бога. Я присягал на верность русскому царю. У нас, текинцев, так: кто нарушает клятву, тот теряет свою честь, а кто утратил честь, теряет все. Ни в чем ему не будет счастья и удачи. И я пойду за тем, кто скажет: России нужен царь. Но я клянусь вам перед Богом, клянусь отцом и матерью: когда бы мы ни повстречались, мой дом будет ваш дом, и шашка моя — ваша шашка, и матери ваши мне будут родными, и ваши жены будут мне как сестры. Ни на кого из вас не подниму руки. Будет в силах моих — никого не покину в беде, ни родителей ваших, ни жен, ни детей. Будет так!

На этих словах он всем корпусом потянулся к Халзанову, вцепился в его руку дрожливым, но цепким пожатием и, весь бледнея от усилий, приподнялся.

Халзанов посмотрел на Леденева, и каждый поглядел на каждого, как будто говоря глазами: «Ну а ты?» Бесхитростная прямота и искренность текинца смутили одинаково их всех, заставив каждого тревожно замереть и вслушаться в себя.

— Ты хочешь, чтобы все мы поклялись в невыполнимом? — спросил успокоившийся, построжевший Извеков.

— Я сказал за себя, — улыбнулся Темир. — И кто сказал, что я не пожалею о своих словах? Я ведь тоже не пробовал. Слаб человек. Но если ему никого не любить, зачем тогда жить?

— Клянусь, — как будто не собственной волей, сказал Леденев, с необъяснимой жадностью заглядывая в заостренное болезнью, как будто постаревшее лицо Халзанова.

Бритье обнажило их лбы, кости черепа, и обе головы и впрямь казались вылитыми по одной железной форме. То ли это болезнь так диковинно преобразила их лица (единая доля, лишения, проголодь кладут на все лица один отпечаток, и лица стариков, изрытые морщинами, становятся похожи друг на друга, как скоробленные холодом, пожухшие листья), то ли линии рта, подбородка, пластины черепов и плиты скул — все изначально было схожим, а потом одинаково крепло, грубело, изрезалось морщинами под действием одних же чувств, условий и поступков и вот уже почти совпало, совместилось, как на амальгаме.

Через миг морок дрогнул. То ли это клювастый халзановский нос уничтожил его, то ли мысль о том, как же Дарья целует вот это лицо и кого она, собственно, выбрала, с кем живет столько лет и кому родила, впервые принесла Роману не тоску, а облегчение, и он почувствовал свою отдельность и единственность.

Спустя пару дней беглецы начали разъезжаться. Уехал Яворский, показав Леденеву на Асю глазами: хватай, мол. Забрал Извекова приехавший на дрожках старший брат — такой же большеглазый, длинноносый, благообразный протоиерей, должно быть, настоятель военного собора, в лиловой камилавке и с позолоченным крестом. По душу Зарубина, пропавшего неведомо куда, явился пожилой штабс-капитан, ничем не выделявшийся, за исключением протеза в черной лайковой перчатке, расспрашивал Романа, не слыхал ли тот, куда собирался податься Зарубин за линией фронта. Расспрашивал подробно, но с внутренней вялостью, уж будто бы и сам не понимая для чего, и Леденев лишь усмехался: а оно тебе надо — вычесывать блох, когда собака уже сдохла?

Он учился ходить. Доподлинно живой и настоящей для него была только Ася. Через ее щемяще осязаемое одиночество он впервые так остро почуял одиночество собственное, почувствовал, что с этим надо что-то делать — и с ее сиротливостью, и со своею никому ненужностью.

Однажды вытащился в коридор — услышал звон и Асин вскрик. Рванулся на шум, вломился в палату — какой-то бесноватый тифозный армянин размахивал бутылкой сулемы, и Ася висела на нем, как собака на медвежьем горбу. Кружа и мотаясь, безумный стряхнул ее на пол. Распяленная лапа коршуном упала на растрепанную голову. Роман подскочил, ударил армянина по затылку, сковал в напруженных плечах. Вбежали сестры, санитары… Захлестнутый горячечной рубашкой дикий человек с проказливым оскалом озирался, не узнавая никого вокруг, и, вдруг обмякнув, посмотрел на Асю с продирающимся сквозь животное недоумение страхом:

— Прости меня, сестрица! Себя не помнил, Бог свидетель! Да если б я в памяти был, не сделал бы такого, крест кладу! Пусть Бог тебя хранит, даст жениха хорошего…

— Зачем же ты кинулась на него? — спросил Леденев, выйдя с Асей на лестницу.

— Он бутылку схватил с умывальника и Фомина хотел ударить… Да мне не привыкать.

— Худо, коли так. Барышня к такому привыкать не должна.

— Да какая я барышня?

— Ну а кто же ты есть-то? Откуда? — Он наконец решился расспросить об Асиной жизни.

— Слобода Крутояровка, это с Юзовкой рядом, слыхали? Папа мой в шахте работал, их под землю на тридцать саженей спускали — в такую уж темь, черней и подумать нельзя. Там его раздавило, убило обвалом. Детям как говорят об умерших — что Господь их к себе взял. А я в толк не могла взять — знаю ведь, что отец под землей был, и как же он оттуда на небо попадет. Остались мы с мамой вдвоем. Я в церковную школу ходила, в Спасо-Преображенскую церковь — и читать, и писать научилась. Потом и мама умерла болезнью легких. Дух там у нас тяжелый от угля. Мне тогда уж семнадцать сравнялось. Пошла я тогда к тетке, папиной сестре, — она у инженера горничной служила, в Английской колонии. Пришла я по адресу, а она уж не служит. Как будто с инженером спуталась — прогнали. Нашла я ее, а она… — запнулась и упрятала глаза. — Ну, ходила на улицу — «не хочете ли разделить компанию?». Мужчины ее брали в номера. И что мне было — вместе с ней ходить? Устроилась я горничной в гостиницу «Британия», но там ко мне тоже приставать стали разные — и постояльцы, и приказчик. Пошла я в церковь, где училась, при церкви устроиться как-то хотела, а там объявление — в общину сестер милосердия. Ну я и подумала: и кров тебе, и стол, и жалованье даже. Стараться только надо. Направили нас к фронту.

— Тяжко с тифозными? — спросил он, чтоб сказать хоть что-то.

— Да тифозные что? Жутко тоже, конечно, умершим глаза закрывать. А раньше я на ампутациях стояла — вот где тяжко. Держишь руку его или ногу и чувствуешь вдруг: мертвая. Саму себя через нее не чувствуешь совсем. А доктор пилит, пилит, как по дереву, а то и так вот, как собака кость грызет, как будто прямо по тебе самой и шуркает. Но и к этому тоже наконец привыкаешь. А к чему вот привыкнуть нельзя — это когда солдатик молодой или казак от хлороформа отойдет и говорит тебе: «Сестрица, а ногу-то мне не отрезали. Ей-богу, при мне — пятка чешется». И вот как ему скажешь?.. Ну а так — можно жить. Ну не саму же режут, правда? Нам если и больно, то только от того, что вам помочь не можем. Это можно терпеть. Не стреляют опять же. Это там, в санитарных командах, на фронте. А у нас чисто, сухо, тепло.

— Так что же, получается, пригрела тебя война?

— А вот и выходит.

— Ну а дальше как будешь? — спросил с затяжелевшим сердцем, выпытывающе вглядываясь в черноту ее глаз. — Когда войну прикончат?

— Ну и что, что прикончат? — Ася так посмотрела, что он почувствовал себя ребенком рядом с ней, несоизмеримо наивнее и даже слабее ее. — Уж в чем в чем, а в больных недостатка не будет. У меня уж теперь ремесло.

— А ежели кто замуж позовет? Из тех, кто отсюда своими ногами выходит?

— Позовет — так спасибо за честь. — Спеченные мужалой горечью припухлые губы ее шевельнулись в невольной улыбке, но глаза не потупились, не полыхнули, не дрогнули.

— Со мною поедешь? — сумел пропихнуть застрявшие в горле слова и, уже не владея собою, схватил ее за руку, совсем как сумасшедший армянин, и сердце в груди его остановилось и так и осталось стоять.

— Куда же это? — Она взглянула на него, как будто сонно удивляясь и не веря, что ей может быть суждена какая-то другая жизнь.

— К Дону, на Маныч. В хутор Гремучий. Там есть чем дыхнуть. Кони вольные ходят по пузо в траве. Хата там у меня от отца. Как-нибудь сможем жить.

— Это как же? А сам на войну? — усмехнулась, впервые назвав его «ты». — Или хватит, устал?

— Люблю воевать, — сказал он всю правду, которую Ася давно уже знала и так. — Отец у меня там, сестра. Брат Степан, может, тоже вернется. Мельник отец, крепко живет, хозяйство большое, и тебя в дом возьмет, ему лишние руки только кстати придутся. Приживалкой не будешь. У меня офицерское жалованье да крестовые, присылать тебе буду. — Тут искрой проскочила мысль, что скоро его жалованью, может, и конец, да и деньги почти ничего уж не стоят, но это ощущение ничтожности всего, что может Асе дать (не больше, чем Дарье когда-то), тотчас было задавлено нерассуждающей тягою к ней и ожиданием ее ответа.

Стиснул Асины плечи, прислонил к своему зарешеченному, вновь пошедшему сердцу, и она посмотрела на него снизу вверх, как разбуженная, своими черными, глубокими, как полыньи, глазами: наконец в них забил, прорываясь наружу, незамерзший глубинный ключ жизни.

— Ну? Да? — хрипнул он.

XXIII

Январь 1920-го, Сусатский, Дон, Кавказский фронт

У левого берега Дона, на льду, под ногами Степана вдруг хрупнуло, и Сергей вместе с ним обломился в огневую купель, не успев испугаться, а сразу ослепнув и оглохнув всем телом. Вместе с визгом Степана миллионы иголок впились во все поры и фибры, и легкие Сергея мгновенно задохнулись, как будто забитые льдом. Его уже не было, а вот Степан, по холку окунувшийся, забился всею силой, задрав ощеренную морду к небу, вытягивая шею до предела, сопротивляясь глубине, течению, неодолимой тяге полыньи. Во всех его мускулах, даже в хребте с неуловимой быстротой воскресло что-то от саламандры, от тех древнейших земноводных, что жили в мире, залитом водой: да, он умел плавать! Только нехорошо.

Он ломал грудью лед, пытаясь вырваться на сушу, вокруг него кипела черная вода, а Сергей, его друг и хозяин, рвал ему губы трензелем и, судорожно дергаясь, напротив, не пускал, утягивал на дно с собою вместе.

Монахов и случившиеся рядом горцы выручили — кинули аркан, слетели с коней, вцепились в поводья и выволокли их обоих на поверхность. Сергей упал на берегу, но тотчас же вскочил, облепленный палящим холодом, как тестом из печи. Степан вонзил в него упорный, безукорный, горящий накалом последнего ужаса взгляд. Он будто поседел от страха, неуемная дрожь плескалась из него в Сергея и обратно.

Монахов вмиг переметнулся на Степана и погнал его наметом, чтоб согреть. Сергея же раздели до исподнего, закутали в тулуп и уложили на тачанку. Он так обессилел, издрог, что уже ничего не хотелось — только чтоб эти добрые руки унесли, утянули, с головой погрузили его, как ребенка, в живительную теплоту, в домовитую горечь кизячного дыма, в кисловатую вонь и шершавую ласку овчин на печи.

Много позже, когда отогрелся, подступили досада и злость на себя: по собственной дурости не был в бою, лежит себе в круто натопленной хате, подслепый и блаженный, как младенец. Прискакавший Монахов рассказал, что они сбили белых с позиций и налетом забрали Сусатский и Карповку и вся донская конница и пластуны поспешно отходят на Маныч.

Всю ночь Сергей не спал, возился на печи — переполняло, жгло упущенное и предстоящее назавтра, без него. В кармане гимнастерки, в жестяной коробке с корпусными печатями лежал совсем новый партийный билет — его предстояло вручить Леденеву, говоря: приняла тебя, окончательно, бесповоротно признала своим абсолютная сила.

Еще в Раздорской штаб настигла телеграмма, что в корпус направляется ревизионная комиссия от Реввоенсовета фронта. Должно быть, в Саратове стало известно о новочеркасском разгуле, обо всех грабежах и присвоенных ценностях. Предвиделся строжайший спрос со всех. Телеграмма, однако, внушила Сергею не боязнь за комкора, а скорее тревогу за самих ревизоров: корпус снова вступил в полосу непрерывных боев, развивал наступление — и угнаться за ним представлялось и трудным, и рискованным делом. Ничего необычного не было в том, что кто-то из верховного командования Красной армии выезжал на позиции. Но все же двигаться бескрайней зимней степью, на авто, конной тягой, а не бронепоездом, в условиях слоеного, разорванного фронта, по территориям, неведомо кем занимаемым…

В комиссию входили трое: уже Северину знакомый старый большевик и первый леденевский командир Зарубин, член политического управления фронта Круминьш и Халзанов… да, тот самый Халзанов, комиссар леденевского 1-го крестьянского кавалерийского полка, который, как снежный комок, обрушил за собой лавину Первой Конной.

Когда Челищев зачитал шифровку с именами, Леденев изменился в лице, чего с ним при Сергее не происходило, разве только в бою. На то было похоже, как оживляется собака, почуяв приближение давно пропавшего хозяина, которому хранит по-человечески необъяснимую, бессмысленную верность, не принимая ласки и еды из рук чужих.

Приезжали его старые товарищи, с которыми он вышел в снежную пустыню восемнадцатого года, огромного, настороженно затаившегося и выжидающего мира, считая своей миссией поднять над ним красное знамя, такое же чужое дремучему казачеству, как и завет подняться над естественным отбором кроманьонцам и волкам. Приезжали его старые товарищи — и ждать от них чего-либо худого Леденеву, должно быть, и в голову не приходило. Сергею даже показалось, что по приезде этих вот двоих и вырешится все: Леденев перестанет быть непроницаемым, наконец-таки выпустит душу…

Поднялся ни свет ни заря. Степан бил копытом, кусал удила. Сергей, ощущая голодную силу и в нем, и в себе, задохнулся морозом и ветром.

По безоглядной снежной целине — до самой бритвы горизонта, вперехлест, за край — зубчатой кромкой океанского прибоя катились гривастые черные волны. Словно самой степной землей сквозь трещины коры исторгнутая магма, безудержно текучая, как миллионы лет назад, но уже не слепая, не движимая темным промыслом природы — сотворить, а подчиненная единой человеческой воле — пересоздать весь этот мир, смывая, расплавляя всю неправду, что залегала в нем веками.

Леденева нагнал аж у самого Процикова. По круговинам талой крови, по извилистым стежкам шинельных, полушубковых трупов, по несметным копытным следам, уводившим на крепкий, заснеженный манычский лед, изрытвленный зияющими полыньями от снарядов, усеянный обломками саней и перевернутыми передками. На разрубленных лицах перестал таять снег.

Под комкором была Аномалия — огневая красавица с будто бы мертвой, костяной головой, но с трепещущим розовым храпом и живыми глазами, удивительно женственными и словно в самом деле презирающими всех, кроме хозяина. Рядом Мерфельд и Трехсвояков, вестовые, штабной эскадрон. Вернувшийся к комкору Жегаленок, едва Северина увидел, приветно просиял.

Леденев никуда не смотрел и все видел. Он знал эту мертвую снежную степь, как хозяин свои десятины земли, сад и пасеку, и выдвигал вперед полки, как приглашал на двор гостей, почтительно застывших у ворот, словно сам приказал проточить все извилистые суходолы и балки, когда тут еще не было ни людей, ни коней, чтоб ходить по ним.

Над степью стлались гулкие раскаты, в интервалах меж беглыми выстрелами различалась отчаянная трескотня пулеметов. Сергей приник к биноклю. Верстах в двух от него в широкой падине разливом темнели нагие сады; похожие на воткнутые черенками в землю веники, шеренгами тянулись тополя, в обрамлении их разметались беленые хаты, богатые казачьи курени под железными крышами. С косогора за хутором шрапнелью крыла сильная белоказачья батарея, обсаживая еле различимыми хлопчатыми дымками бурлящие небесные пространства над черными волнами четырех леденевских полков, в два потока катившихся к хутору, смыкая стрелы концентрической атаки.

Едва Сергей подумал, что удерживающим хутор пластунам конец, как волнистую линию горизонта на юго-востоке оброила подвижная черная зернь: то взводными колоннами шла конница — скатиться в низину и, рассыпавшись в лаву, ударить правым флангом в сочетании с охватом, сломить, опрокинуть и хлынуть нам в тыл.

— Комбригу-один двумя полками на Крутую, пять верст в обход и правым плечом в тыл, — пустил Леденев во весь мах вестового.

— Да как же это, Рома? — возмутился Мерфельд. — А кто ж Лысенку справа подпрет? На три версты по фронту голо.

— Полку Родионова делать, как я, — сказал Леденев.

Из балки, казалось пустой и глухой, немедля ударил живой черный ключ — косматых бурок, грив, папах.

Сергей толкнул Степана за комкором, и полк с мягким гулом потек вслед за ними на голый восток. Повернули на юг и тотчас же единым существом низверглись в котловину, и в белом кипеве обвала Сергей уж ничего почти не видел и не понимал, куда они идут. Не то продолжали скакать во всю силу на юг, не то, захваченный потоком лошадей, он не поймал мгновенья поворота, когда все сотни конских морд обратились на запад за одной Аномалией, как за стрелкой магнитного компаса…

Леденев обернулся и крикнул:

— Хоругвь перед строй!

Над строем горцев сине-желто-красно вспыхнуло языкастое знамя, темный, страшный, зареял лик Спаса, и Сергей не вместил это перерождение сотен на полном скаку, потому что его никогда еще не обманывали так открыто и так безнаказанно. «Левый фланг оголил!» — резануло по мозгу.

Захлестнутый лавой, несущей его, не мог ни закричать, ни пробудиться, как во сне, напрасно стирая глаза о непроницаемого Леденева, творившего из этой лавы что захочет.

Тот словно бы и впрямь повел весь полк обратным путем эволюции, на ходу одевая в косматые шкуры, выворачивая наизнанку… и вот, перебившись на рысь, звериное воинство вынесло Северина куда-то наверх, и он увидел справа, к юго-западу еще одну массу людей и коней — ту самую белую конницу, идущую на Проциков в охват.

Леденев тащил полк вперерез, но теперь уж и впрямь, выходило, не в схлест — на слияние… и вот уже поток казачьих сотен как будто натолкнулся на невидимую дамбу и начал плавно поворачивать леденевцам навстречу — лицом к своему отражению, к такому же знамени, Спасу! Нетронутый копытами лоскут щетинистой бурьяном снежной целины неотвратимо поглощался двумя разновеликими сходящимися конными громадами, и Северин, уж было скобленувший ногтями крышку кобуры, увидел, что казачья масса надвигается все медленней, как будто выдыхаясь, слабея в нерешимости, и тут уж понял наконец, что казаки и впрямь не понимают, на кого идут: врубиться или слиться воедино.

— Ну ты смотри, — сказал вдруг Леденев, осаживая кобылицу и все сотни коней у себя за спиной. — Кубыть, и впрямь еще не разгляделись. Тачанки, товсь. Расход поэскадронно. Рысью марш.

Переводя его команды в музыку, хрипатыми обрывистыми трелями запела труба, и весь родионовский полк опять потек навстречу казакам гипнотизирующим дьявольским подобием их лавы и воплощением надежды на родство. И вот когда меж леденевцами и привстающими на стременах передними рядами казаков осталось лишь двести саженей, Леденев на ходу поднял руку, эскадроны расхлынулись диким наметом, и в прорехи меж ними рванулись тачанки — буревыми плугами, грохоча, подымая жгуты снежной пыли, развернулись на полном скаку и ударили из десяти пулеметных стволов, валками скошенного прошлогоднего бурьяна укладывая наземь первые ряды казачьих сотен быстрее, чем те осознали, что эти адские химеры — неотстранимая реальность. Казачья масса заметалась, как табун в грозу, на каждом рывке теряя подкошенных, редея, сбиваясь в косматые кучи кувыркающихся через голову лошадей и людей, и вот уж вроссыпь ринулась на юг — туда, где ей навстречу уже поворачивали полки Партизанской, переброшенные Леденевым по балке Крутой.

По знаку Леденева горцы встали — в трех сотнях саженей от них, как будто взятая в невидимый котел, бурлила, выкипала, шарахалась от собственных теней казачья безголовщина.

— Ну что, комиссар, — сказал Сергею Леденев. — Езжай к ним, если не робеешь. Во избежание бессмысленных потоков крови и так далее.

С Сергеем выехали Жегаленок и Монахов. Все было как во сне, когда уже не страх тебя толкает, а острое ребяческое любопытство, восторг погружения в какой-то изнаночный мир, в котором все волшебно встает на изначальные места. Он никогда еще не видел беляков в упор… да, видел в бою, но что же можно там увидеть и понять, кроме гримас физического напряжения и последнего ужаса? Он даже говорил с Извековым-Аболиным, но со взятыми в клещи, обреченными смерти — еще никогда.

Что за люди они? Что сильней в них окажется прямо сейчас — потребность жить, руководясь инстинктом самосохранения, или глухая, жертвенная ненависть, остервенелое, нерассуждающее мужество людей, потерявших уж все, кроме жизни? Чего стоит их правда, их вера?..

Навстречу выехали трое офицеров. Передний, сухощавый и седой, с генеральским зигзагом на защитных погонах, посмотрел на Сергея угасшими, словно подернутыми пеплом узкими глазами.

— Генерал Ивановский, командующий Сводной дивизией Второго Донского корпуса. С кем имею честь?

— Военный комиссар Конно-сводного корпуса Северин, — отчеканил Сергей, вновь почуяв себя самозванцем. — Ввиду бессмысленности всякого дальнейшего сопротивления предлагаем вам сдаться. Всем, кто сложит оружие, гарантируем жизнь.

— Это и к офицерам относится? — уточнил Ивановский, гадливо поморщась, как будто и сам понимая нелепость вопроса, и было только непонятно: не то не ждет пощады для себя, не то не хочет принимать ее от красных.

— Всем будет дана возможность искупить свою вину перед народом. За исключением карателей и палачей.

— Да ведь среди нас, милсдарь, нету таких, — тоскливо усмехнулся генерал, — которые ничем себя не запятнали. Равно как, смею утверждать, и среди вас… А впрочем, к черту. — Расстегнул портупею на ощупь и протянул Сергею шашку, простую, казачью, с начищенной медной головкой.

Незвучно хлопнул револьверный выстрел, все тотчас вскинулись, готовые стрелять… заржали и прянули лошади, один лишь Ивановский стоял как конный памятник себе же. В раздавшемся первом ряду казаков, на островке истоптанного снега остался лежать человек. Защитный полушубок, белые погоны. Еще один, считающий себя уже убитым за Россию, жить не захотел. Рука с револьвером откинута в сторону, под головой — кроваво-студенистая печать, в оскале молодых зубов застыла злоба, но потускневшие глаза остановились будто в запоздалом недоуменно-грустном вопрошании: неужель теперь всё — навсегда себя предал неудобному, нудному делу совершенной бездвижности?..

— Поздравляю вас, Леденев, блестящая партия, — сказал Ивановский, подъехав к комкору. — Как вы нынче управились со своим эшелоном развития — выше всяких похвал. Да только вы и сами теперь уже в мешке. Если к утру по фронту не поддержат, этот самый плацдарм для вас станет могилой.

— В Гремучем доскажете, ваше превосходительство, — сказал, не ворохнувшись, Леденев, и столько властительного равнодушия было в этих словах и посадке его, что и сам генерал, показалось, признал: прошли времена вековых, наследных хозяев войны.

Леденев провожал свои сотни угрюмым, взвешивающим взглядом. Встряхнувшись, повел головой:

— Телеграмму в штаб армии. Полсуток жду Буденного на Мало-Западенский. Где Конная? В чем дело? Нахожусь на скрещении трех угрожаемых направлений противника. За спиной же имею могилу, сотворенную мудрой природой. Прикажете стоять и умирать?

На западе, за синим лезвием оснеженного горизонта вполнеба засиял закат — снеговые поля, перевалы, холмы ярко вспыхнули, затопленные половодьем кровяного солнечного света, как будто бы напитанные им до снегириной красноты. И по этим кровавым снегам стлали тысячи всадников ровный, подавлявший сознание гул.

Небо выгорело уж до пепельной сизи, лиловело, темнело, но от легшего снега всюду было светло, когда Сергей увидел тополя и крыши хутора Гремучего. На взгорье, выше хутора, косым распятием застыли крылья ветряка. На выгоне безликим серым стадом табунились пленные — похоже, пластуны, повыбитые из окопов на околице.

Северину давно уже казалось, что, катясь и кружа по степи, их корпус раз за разом забирает один и тот же хутор. Он понимал, что в множестве казачьих хуторов и уж тем более беленых куреней нет и не может быть и двух совершенно похожих; что каждый дом неповторим, но это ведь для глаз хозяина или хотя бы человека, имеющего время присмотреться, обжиться на одном клочке земли. Когда же знаешь, что назавтра покинешь одноночное пристанище, как будто уже и не хочется и не можется вглядываться, вкореняться каким-либо чувством в чужое жилье — тем более уж запустелое и захирелое.

Он отыскал глазами Леденева. Тот ехал к ветряку — как будто для того, чтоб совершить там неведомый обряд. Сергей послал коня за ним. Поравнялся со свитой, остановившейся у взгорка.

Комкор сошел с седла и, склонив обнаженную голову, шаркнул ногой, как будто разгребая снег, откапывая что-то.

— Его ветряк и есть. Батяни, Семена Григорьича, — шепнул Сергею Жегаленок. — А тута курень их стоял. Спалили казаки — два года уж тому… Эх, добрый был курень, под тесом, и хозяйство справное.

— А где ж семья? — спросил Сергей, выталкивая запирающий дыхание комок.

— Да рази вы не знаете? — царапнул его Жегаленок неверяще-жалостным, осуждающим взглядом.

— Ну а отец-то, брат?..

— Кубыть в Великокняжескую подались — и батяня, и брат, и сестра его Грипка. За нашими в отступ ушли ишо в восемнадцатом годе. А где они зараз и живы ли, как уж было прознать. Мы вон какой сделали крюк — за Хопер. Вот так она, родная кровь, через войну-то и теряется. Ить тут и у меня маманя, товарищ комиссар, — не шли у старой ноги, на печи держали… — Жегаленок вертелся чертом на сковородке, неуловимый взгляд прозрачно-голубых, обыкновенно озорных и хищных глаз куда-то уплывал, что-то жадно-пугливое, дико-восторженное проступило на розовом в скулах лице. — Зараз и поскачу, — дрогнул голос. — Так-таки попроведаю. А ежли не найду да не сама маманька померла, тады и Монахов наш ягненком покажется — из кажного душу вынать со всем потрохом буду, несмотря что соседи.

Леденев сел в седло и поехал к ближайшей леваде. Сидел, как и прежде, несгибаемо прямо. На месте, где он только что стоял, Сергей увидел что-то черное, приметное средь снеговой белизны. Подъехав, склонился — зола. На три сажени вглубь промерзшая, обугленная мертвая земля. И черное рогатое полукольцо домашнего ухвата на полусгнившем держаке.

«Да ведь у него никого, — как будто лишь теперь и понял Северин, уже не умом — животом. — Впереди никого — так же, как у Монахова. Да, отец, брат, сестра, может, живы еще, но любовь… Если некого больше любить… ну, единственного человека, тогда остается любить всех своих, бойцов этих вот, чтоб с ума не сойти. Не давать их убить — растоптать революцию. А чем же еще вот эту дыру зарастить? Еще большей, чем есть у него, высшей властью? Возвышением в Наполеоны? Да ведь этого мало, смешно, жалко мало — все сожрет ненасытная эта дыра и только еще больше станет, много больше тебя самого. Не предаст он, не может, потому что предать революцию для него означает себя и предать, — будто впрямь уже бесповоротно поверил Сергей. — Или я вообще ничего в жизни не понимаю».

XXIV

Март 1917-го, Багаевская, Область Войска Донского

Халзанов ничего вокруг не узнавал. Проломилось под ним, только вышел из госпиталя, с головой ухнул в эту студеную воду, и как будто уж не было воли и силы, чтобы правиться к берегу, самому предрешая дальнейшее, и не страшно от этого сделалось, а напротив, блаженно легко, как младенцу в качаемой люльке.

После того как всех их шестерых, перераненных и перемаянных, подобрали разведчики неведомо какого стрелкового полка, повалил его тиф. Завшивев в бараке, несли в волосах, в складках кожи стеклянных, переливающихся перламутром гнид — заразу, переползшую с собрата на собрата. Бороли болезнь, пока шли, а только оказались у своих, взяла она верх, расплавила внутренним жаром дотоле железное тело.

Палила нещадная, неутолимая жажда. Серебряный звон полнил голову. Кровь крутым кипятком уносила в другой, небывалый и сказочный мир. Бредовое воображение творило невероятные картины. То он видел рогатых, шестилапых прозрачных чудовищ, переполненных кровью, которую пьют. То, вернувшись домой и войдя в свой курень, застигал Дарью спящей на руке Леденева. На спинке стула — в завеси крестов, с золотыми погонами, генеральский мундир. Железная рука приехавшего на побывку генерала-мужика владетельно лежала на Дарьином плече, и жена, пробудившись и ничуть не пугаясь, не сводила с Матвея сияющих глаз, как будто и его по-прежнему ждала и теперь-то ее бабье счастье наконец стало полным. И оба они жили с Дарьей как мужья, уезжали на фронт, возвращались поврозь или вместе, и никуда не девшийся Максимка признавал за отца то того, то другого, то называл чужими казаками их обоих, — и это продолжалось, продолжалось, с какими-то и вовсе уж неописуемыми мерзостями, пока у Дарьи не рождалась двойня, и долго вглядывался он в сварливо сморщенные личики близнят, напрасно силясь угадать, чья кровь течет их в жилах — его, Матвея, или Леденева.

Почти два месяца он провалялся в госпитале, и вот, отпущенный домой на излечение, повсюду наблюдал обыкновенное и в то же время невозможно-небывалое. Точно так же ползли из глубинной России на фронт нескончаемые эшелоны с еще не нюхавшими пороху и переформированными, отдохнувшими частями, только вот на солдатских шинелях пунцовые банты. Кипяток общей крови уносил всех и каждого в запредельно иной, непонятный и пока еще даже не вполне осязаемый мир.

Свобода? А что с нею делать? Какая она для солдат? Для нас, казаков? Мужиков? Чего мне дает? Уж коли волею народа скинули царя, так, стал быть, и войну пора прикончить, затем что народ войны не желает — опять же, воля наша быть должна. А то что же, братушки, свобода свободой, а коснись до войны — так и гибнуть в грязи да во вшах? Нас ить режь — кровь уже не течет. За кого погибать? От врагов, от германцев защищать свою родину, командиры гутарят… А вы послухайте, чего она сама, Россия, говорит. Хлеба нет — весь идет на казенные нужды и вот так, по дороге на фронт, весь куда-то девается. В Петрограде, слыхать, отпускают по фунту на рыло. Куда же мука? Раньше будто царица хлеб немцам гнала, оттого и взыграло в Петрограде восстание — в животах у людей забурчало вовсе невыносимо, фабричный люд на улицы повывалил, витрины булочные палками крушил, железные ворота с петель рвал… Ну а зараз где хлеб? Прижимают купцы-фабриканты муку, хоронят по лабазам пухлое зерно, бакалею, консервы, машины, мазут, сукна, кожи — ждут, когда станет можно прихватывать втридорога, уж не шкуру, а мясо с мужика да рабочего рвать. По хуторам — ни серников, ни гасу, ни гвоздей. Коням овса не стало. Чем быков добрить в пахоту? Нешто хлеб сам родится — вроде сорной травы? Третий год, как в окопы загнали. Почитай, каждый гожий казак и мужик на войне, да и негожий тута же, в шинельке. Бабы брошенные — на хозяйстве. А купец с барышом, фабрикант на авто, булки белые жрут и к цыганам катаются. Так и будут на нашей хребтине жиреть? Воля будто и наша, народная, а прижим, видать, старый? Свободу дали, а питанию когда наладят? На хозяйство когда смогем встать? Ить ни слова о том, а обратно война до победного.

Хошь не хошь, а с германцем сперва расхлебай, говорили другие. Что же, фронт теперь кинуть? Три года воевали — и немцу все отдать? Обломать его надо, а не то ить до самого Петрограда дойдет. Сколько нашей земли заглонет — пол-России? От того разве хлеба прибудет? Своего царя скинули — к немцу в ярмо?

Замириться, на том и весь сказ! Немцы тоже давно воевать не хотят, руки к нам через проволоку тянут. У них ить тоже жизнь не слаще нашей — так же смерть принимают от своих дурноедов. Мы Николашку скинули — и они своего Вильхешку спихнут, тогда и всей войне конец. Любого возьми, кто сам пашет, — чего ему надо? Земли и воли, во! И мира! Чего терпеть? Пока убьют? Скотина, и та в самый зной к высокому солнцу бунтуется. А нас не мошка ест, не оводы кусают. Так и нам повернуть табуном — рази кто-то удержит? Одному хвост задрать — остальные за ним…

Халзанов не чуял ни веса в себе, ни тверди под ногами. Наука говорила, что вся земля шар и вертится вокруг своей оси, и вот земная твердь и впрямь, казалось, завращалась с большей быстротой, и он ощутил ее кривизну под ногами. Обвалившаяся, не успел даже с койки подняться, свобода открепила его от всего, и даже брат Мирон не мог ничего объяснить.

— Ни на черта нам эта война. Бессмысленное истребление народа.

— Это как? Ить державу крепим. Немецкий царь с австрийским первые войну нам объявили или как?

— Вот то-то и оно, брат, что цари. Немецкий царь, австрийский, наш Богом помазанный государь император — все желали прирезать к своим государствам какие-то неведомые нам с тобою земли. Любого вон в сотне спроси: нужны ему Галиция, Карпаты? Или ему своей земли довольно? Так он тебе ответит: маловато земли у него, в аккурат один пай, зато у помещика рядом три тыщи десятин и более. Так, может, дело не в земле, а в том, кому какой кусок принадлежит? Земля у нас богатая — всех может накормить, а кормимся по-разному: один в три глотки жрет, а тысячи народа голодают. Смешно, не находишь? Такая родящая сила у нас под ногами, а мы за чужую деремся, как воробьи за крошку хлеба. Сколько нашего брата легло и поляжет еще? Вот и выходит, брат, что проку нам от этой бойни никакого — одна только смерть, вдовство и сиротство. Богатеет помещик, поставляющий в армию хлеб. Фабриканты свои барыши умножают — с каждой вылитой пули, с каждой пары сапог. И чем нас больше перебьют, тем больше новых сукон и сапог потребуется. И у германцев то же самое: богатые становятся еще богаче, а бедные — бедней. А главное, жизнь отдают за пустое — и бедные, и справные, и даже господа, которые с нами в окопах сидят.

— Ну положим, что так, да только ить воюем уж — хошь не хошь, а дави его, немца, теперь. Или как ты себе полагаешь? Завтра в бой, ты — «вперед», а я тебе на это — «не желаю»?

— А весь народ и довели до эдакого «не желаю». Сначала царь, а нынче фабриканты, которые не делись никуда. Ты говоришь: порядок, строй, держава. Да только не будет порядка в державе, если в ней половина народа живет на положении говядины и от нужды не может продохнуть. Живот с голодухи к хребтине прилип — это ладно еще, можно перетерпеть, а вот жить без просвета, об одном куске хлеба насущного думать всю жизнь, выносить над собою власть сытых да еще умирать за нее — это нет, непременно взбунтуются люди. Хотим мы того или нет, при нас ли, при детях ли наших, все едино захочет народ утвердить свою власть. Навроде станичного схода, где каждый будет голос свой иметь.

— Это как же? — не верил Матвей. — Промеж собой сцепиться, стал быть, — голодным-то с сытыми? Такую войну тебе надо, чтоб эту прикончить? Да если хочешь знать, давить таких надо на месте, кто народ подбивает!

— Что, страшно, брат? — улыбнулся Мирон ему как отражению в зеркале — с той же детской беспомощностью. — Ты думаешь, я не робею? Вот мы с тобой два брата, а уже схлестнулись, как чужие. Ты погоди пока. Живы будем, а там… Может, и попадем на одну борозду, как два быка в одной запряжке…

Одна и радость, что домой он ехал, в Багаевскую, к Дарье, к сыну, и синий Дарьин взгляд просвечивал горячечную мглу, надышанную тысячами взбаламученных солдат и казаков, вымывал из души хлороформную одурь, возвращая Халзанову чувство себя самого, говоря: худо нам без тебя, пусто, голодно, возвращайся скорее. Дай вдохнуть терпкий запах смолистого пота от исподней рубахи, дай обнять похудевшую шею, прикоснуться губами к неловким, очерствевшим на ласку рукам, притяни нас, затисни, а Максимку подбрось к потолку, дай почуять, что ты в самом деле живой, — сам почуй.

Паровоз с неуклонным, мерным бешенством рвался вперед, и блаженная легкость была во всем теле, но вместе с этой легкостью неотвратимо нарастала и тревога. Неминучая встреча, сам халзановский двор — все как будто зависло на самом краю высокого, обрывистого яра, на мыске, размываемом полой водой освобожденного, разлившегося Дона и готовом осесть, накрениться и рухнуть, еле-еле держась в тонкой связи с незыблемым материком.

Он терял не достаток, не землю — хотя и разбегался слух средь казаков, что скоро и до этого дойдет, — он терял свое предназначение. В том и дело, что все неразрывно в казачьем бытье: бык и конь, плуг и шашка. Да первые шаги у казачонка — конскими ногами. Через службу военную достигается все: и земля, и достаток, и почет с привилегиями. Потому и земля от тебя неотрывна, что кровью заслужена. Как своя же рука иль нога, жизнь сама.

Ну и кому ж теперь служить? Царю присягали — отрекся. Неведомому Временному комитету? А время его кончится — тогда кому? Как будто и войну никто там, наверху, приканчивать не думает. На словах все осталось по-прежнему, те же «верность» и «честь» на устах командиров, разве что без «царя» и без «веры», но такая уж сила всеобщей тоски, отрицания, злобы в войсках, что и казак-то в своей массе воевать не желает. Были связи железные — стали нитки гнилые: чуть погромче шумни, взъерепенься — и лопнет весь фронт, как ветхая рубаха на напруженных плечах. И зачем он, Халзанов, будет нужен тогда? Ничего не умеющий и не хотящий, кроме как воевать?.. А в Багаевской как, на Дону, — неужели по-старому будет? Все, что было у них, казаков, чем кормились от века, при них и останется? А с чего это вдруг? Сколько помнит себя, все стоял над Донщиной нескончаемый стон прибывавшего иногороднего множества: «Дайте, дайте земли. Надоело работать на вас, казаков. Ни за что жилы рвем». А уж теперь у всех свои права. В правах-то равные, ага, а где земли-то столько взять, чтобы на всех да поровну? Выходит, у хозяев отымать? Быть может, и погоны, какие кровью выслужены, начнут на узкие полоски нарезать, офицерское звание вовсе отменят, чтобы всем понемногу досталось, чтобы уж никому не обидно?..

Освобожденный, полноводный Дон крушил ледяные закраины. Простиранными на его сизо-зеленом стремени полупрозрачными полотнищами плыли к морю шматы белых льдин. С веселым птичьим клекотом бежала по теклинам мутная, бурливая вода. С шуршанием и гулом оседали, обламывались глыбами на взлобках напитанные влагой синие зернистые сугробы. Курилась паром обнажившаяся по буграм земля, черно лоснящаяся, сытная, как масло. Южный ветер носил ее будоражащий запах, соединенный с пресным ароматом талой сырости. С соломенных крыш стрекотала капель, стучала, будила, звала людей на свежий, пьянящий воздух марта, и стеклянную звень ее дружно подхватывали воробьи, свиристели, чирикали по застрехам сараев и кучам подсыхавшего хвороста. Станичные улицы были безлюдны, бродили, чавкая по ростепельным лужам, измазанные грязью и пометом рыжие коровы.

Весь народ, надо думать, подчиняясь несломленному, испокон заведенному ходу вещей, потянулся к обедне и еще не растекся от церкви по своим куреням.

— Батюшки святы! Никак Матвей Халзанов! С того света! — За красноталовым плетнем Ирохиного база застыла Нюрка Полувалова, вся подавшись к нему и глодая Матвея своими пестрыми зелеными глазами под разметом пушистых бровей. — А мы тебя уж царствием небесным поминали. Брат Мирон написал: ни живого, ни мертвого нету, чисто как заглонула чужая земля.

— Уже и панихиду отмахали?

— А как знать-то, положена она тебе, панихида, аль нет? Мертвый ты аль живой — как считать? Об избавлении молебен, от боя да от плена. Чтоб Господь, стал быть, чудо для тебя сотворил. Отец Виссарион, кубыть, твоим гутарил: упорствуйте в вере. А Дарья твоя, как письмо от Мирона пришло, ну чисто каменная сделалась. Сынка бы не было — тады, кубыть, и вовсе себя бы уморила. Подкосил ты ее.

— В монастырь не пошла, слава богу.

— Ах ты, ирод, анчибел проклятый! Нет бы сгибнуть, как все, по-людски, чтоб бумага была: так и так, убитой смертью храбрых, не гадайте и сердцу не рвите. Горе горем, а лишней тоски чтобы, значит, не приняли. Так ить нет, провалился, как копейка скрозь дырку в кармане, — ни следа, ни креста, а ты, любушка, верь во что хочешь и гулять от меня, даже мертвого, так же как от живого, не смей, а то вдруг возвернусь — проучу. Нешто можно жену подводить под такое?.. Ну скажи ишо, срок шибко малый, — так ить ей, Дарье, день шел за год — все гадать, по земле ты блукаешь али ворон давно твою шкуру дубит. Так и сердца не хватит — упорствовать-то.

— Так что ж, мои не знают про меня? — захолонуло у Халзанова в груди. — Письмо-то я ишо когда пустил — неужели досель не дошло? Обогнал?

— Об том не слыхала. Твои лишний раз с базу носа не кажут. Могет быть, не дошло. Времена-то какие. Царя спихнули — мало? Иде ж порядок будет? Вот и почтмейстеры, кубыть, все распоясались…

— Народ-то весь где? В церкви, что ли?

— В церкви-то в церкви, да, кубыть, не у Бога уже, а на митинхе. Как слух-то про царя до нас дошел, так и галдят на площади все дни, какая власть теперича заступит. Гутарят, войну прикончить должны — правда аль нет? У вас там, на фронте, чего говорят? Как жить-то будем без царя?

— А тебе-то чего? Корову теперь по-другому доить? За соски раньше дергала, а теперь — за рога?

— А вот увидала бы зараз такое — не шибко бы и подивилась. Ты мне скажи, какая будет жизня? У всех казаков? Мне желательно знать для начала, до каких пор мужьев наших горьких да братов будут переводить. А то не всем такое счастье припадает, как тебе. Все больше мертвые в чужой земле лежат — без воскрешения. А ишо слух имеем, что казакам концы приходят, — это как?

— Не знаю, Нюрка. Я нынче, может, и воскресший, да все как дух хожу, земли не чую под собой. Живы будем — посмотрим. Здорова бывай.

Теперь он думал только о письме, отправленном из госпиталя больше месяца назад, и о том, что и вправду, быть может, предстанет перед Дарьей пришельцем с того света.

«Здравствуйте, дорогие отец Нестрат Игнатович, бабуня Авдотья Лукинична и милый друг Дарья Игнатовна. Сообщаю вам, что по милости Господа жив и здоров, чего и вам желаю от Господа Бога, здравия и благополучия на многие лета.

Хочу повиниться, что долгие месяцы не подавал известий о себе и заставлял вас этим мучиться, как никакому человеку терзаться не след.

О моем положении вам, надо думать, отписал Мирон. В бою под Вулькой-Галузийской попал я к австриякам в плен. В окопах своей первой линии они меня взяли без чувств и утащили в тыл своих позиций. Дальше целое лето пребывал я в плену, работал на венгерских панов и сидел, как скотина, в их лагере пленных, откуда Божьей помощью бежал с другими офицерами, а также с рожаком Гремучего, Романом Леденевым, которого под Будапештом встретил, тоже пленного. Теперь же нахожусь на излечении в Бердичеве, пошел на поправку и, считай, в добром здравии.

Затем, дорогие батяня Нестрат Игнатович и бабаня Авдотья Лукинична, посылаю вам свое нижайшее почтение и по низкому поклону. Посылаю тебе, дорогой, милый друг Дарья Игнатовна, супружеский низкий поклон, и знай, пожалуйста, что память о тебе хранить буду свято по гроб своей жизни, вовек нерушимую. Дорогому сынку Максиму Матвеевичу посылаю от всего родительского сердца свое благословение. Надеюсь скоро повидать, как он растет и какой собой стал. Должно, совсем уже большой и не узнать.

Остаюсь жив-здоров, сын ваш, внук и супруг Матвей Нестратов Халзанов».

Жал, цедил из себя эти строчки, щемяще чувствуя, как много хочет и как мало может передать с холодными лиловыми чернилами, ощущая бессилие приходящих на ум ему слов, замусоленных, вытертых в общем употреблении, но казалось ему, что и в этих чернилах ожила, побежала их с Дарьей единая кровь — в оповещение, что он, Матвей, живой. Теперь же было вероятно, что кровный этот благовест еще не прозвенел в их курене и придется ударить прямо в Дарьино сердце.

XXV

Январь 1920-го, Гремучий — Веселый, Приманычье

Сергей проснулся от удара, сотрясшего все: оконные стекла и стены хатенки, весь воздух неба и земные недра, из которых взяли глину, чтоб сложить в хате печь. Скатился с печи, ушибаясь подряд обо все и не чувствуя боли, сграбастал ремни с револьвером и шашкой, схватил полушубок и выломился на крыльцо, благо спал нераздетым и не снявши сапог.

Из куреней выметывались горцы, кидали себя махом на нерасседланных коней, ручьями хлестали по улочкам, сшибались, спирали заторы, закупорив самим себе прорыв в степное беспределье. Все небо дрожало, как студень. По околице сине-оранжевые трепетали зарницы разрывов, и яростные всплески света достигали какой-то уж ткацкомашинной, паровой частоты.

Сергею на миг показалось, что с запада, с востока, с юга и даже будто свыше на них идет конец, что нет уж такой силы, которая могла бы сплавить вот это ошалелое, мятущееся безголовье в единый разумный поток, утянуть за собой на простор для маневра, построить из коней и всадников плотину… Но он до сих пор не знал Леденева и стайной, роевой, какой-то оркестровой слаженности всех его людей, давно уже дошедших до того предела, когда тысячи делают все, как один человек, а товарищи-кони сами все понимают.

С Монаховым прорвался на околицу Гремучего. На зыбкой границе оснеженной степи и тьмы во весь горизонт колыхался расплывчатый фриз со множеством всадников, которые сливались в одну неотвратимо наползающую черноту, и туда, в закишевшую конными лавами тьму, хлестали пулеметы леденевской тачаночной дуги, прокалывали темень скачущими огненными иглами, пока не закипела в кожухах вода, и вот уже залускали развернутые загодя орудия красноармейских батарей. За этим огневым заслоном слились на хуторской толоке, построились во взводные колонны три полка. Трубачи заиграли отход.

Бросая забранные накануне хутора: родной леденевский Гремучий, Позднеев и Проциков, — переменным аллюром уходили к Веселому, к Манычу. Северин понимал, что противник навалился на них с трех сторон, что, по данным разведки, на юге сосредоточены полки двух конных корпусов, 2-го и 4-го Донских, а на юго-востоке — еще и кубанцы Шкуро и что надо, конечно, собраться в кулак и немедля уходить из мешка, но что-то жалкое, постыдное было в этом прямом уже бегстве, в особенно тревожном похрапе лошадей, в непрестанных оглядках и в каких-то собачьих, затравленных взглядах бойцов, в паскудно-властном холодке вдоль позвоночного столба, в сосущей пустоте внутри, в зверином чувстве гона и облавы.

Казалось, каждый взглядом ищет Леденева — что-то от выражения брошенного на ветру и юру, потерявшегося на военном вокзале ребенка было в каждом обветренном, задубелом лице. Томителен был самый темный час перед рассветом. А когда посветлело фиолетово-черное небо над степью, в полынной сизи горизонта стало видно все: казачьи сотни слитно шли в охват, выгибаясь огромной дугой, вытягивая фланговые щупальца к реке — заклещить и отрезать. А корпус уходил летучим вагенбургом, как Горская бригада от Персияновских высот, — каким-то межеумком румянцевской кареи и тевтонской свиньи, одной, двумя, тремя колониями перекати-поля с колючками тачанок и жерлами всех конных батарей. Вот только заманивать белых теперь уж было некуда и не на кого — на всем левобережье Маныча, помимо леденевцев, не было ни единого красноармейца. Отставшая пехота лишь наладилась переправляться напротив Веселого, Буденный не пришел — а как бы вся громада Первой Конной прокатилась по этому казачьему прибою, ударив в левый фланг. И вот они были прижаты к Веселому — и как переправляться? по частям?

— Посекут нас шрапнелью на этой равнине, — кивнул вперед Мерфельд. — А побежим — так перетопят.

Все доступное голому взгляду пространство представилось Сергею каким-то Анненгофским садом: подстриженными по линейке черными куртинами застыли взводные колонны горцев и донцов — а на эту обманно незыблемую, словно впрямь вкоренившуюся в чистый снег красоту медлительно, неотвратимо, все густея, накатывалась долгая пирокластическая масса казаков, словно даже ленивая в своей мощи и неудержимости.

— Буденный где, Буденный? Почему не идет?

— Ну если к нам Буденный не идет, — сказал Леденев, — самим Буденным надо стать.

— О чем ты это, Рома?

— А из каждого своего бойца трех сделать.

— Это как? Почкованием? — расхохотался Мерфельд. — У нас как будто еще люди — не грибы. Или ты, может, бог?

— Даст Бог — буду бог, — ответил Леденев. — Как только растяну их фронт, комбригу-один бить в середку, где тонко. Штабному, первому, второму, третьему калмыцким делать, как я. Мишатка, кумача пред строй побольше, живо.

Нет, не отчаяние безнадежности было в этих глазах, а будто бы опять, как и тогда, за Доном, у Багаевской, как и вчера в Гремучем, безразличие к сужденному, сознание никчемности всего происходящего. «Да он и сам себе как будто уж не нужен, — подумал Северин с недоуменным страхом и обидой за себя, за свою зачарованность, веру в него, Леденева. — Но он сейчас нам всем необходим. Так что ж, ему не нужно быть нам нужным? Устал убивать?..»

— Пошли, комиссар, — сказал Леденев. — Вот это самое — расти как на дрожжах. — Повернул Аномалию и пустил ее вскачь.

«Куда ж он опять нас уводит? — не понял Сергей. — Как будто бежим, всех бросаем». Вдоль Маныча на запад — по гулкой теклине, скрывающей их. Леденев направлял конский бег по ее разветвлениям с такой уверенностью, словно сам их и прокладывал, перед ним расступалась земля, и вот сотни выхлынули к трем древним курганам, окрест которых простиралась белая необитаемая пустота.

— Взводными колоннами, — сипато крикнул Леденев, — на пять коней дистанции! Рысью марш!

Эскадроны, распущенные на дистанции, поднялись на макушку кургана, потекли под уклон, разлились рукавами, закручивая вкруг высотки хоровод… На юго-востоке, под хутором — тихо, но то было страшное безмолвие рубки, а они, эскадроны, так нужные там, с багряными знаменами, кричащими среди снегов об проливаемой там братской крови, как будто выполняли некий безумный ритуал, парадом проходя пред зраком единственного зрителя — высокого белого солнца… кружили и кружили вокруг этих курганов, подымаясь-сходя, подымаясь-сходя, как если бы им надо было проходить одни и те же точки на земле в одной и той же строго установленной последовательности, чтоб снять с себя какое-то заклятие. Это было похоже на танец невиданных конных шаманов, на самоистязание неведомых сектантов, моливших небо о спасении их братьев, на детскую игру, в которой совершившего ошибку ждала кара смертью — и все до единого играли всерьез.

На третьем кругу Сергей наконец-то увидел: они и вправду подымали из земли несметную армию призраков — размножались вот этим кружением, оставаясь собой, неделимыми. По-прежнему ничтожные числом, четыре эскадрона, они для стороннего взгляда, оттуда, от хутора, казались непрерывно низвергающейся вот с этих курганов ордой. Приникшие к биноклям казачьи вожаки какую уж минуту наблюдали бесконечное течение огромных масс конницы на северо-западе, в то время как четыре эскадрона пропадали в низине и опять подымались наверх — пред окуляры никогда не врущих цейсовских биноклей. У страха глаза велики. И вот уж левый фланг казачьей конницы, вместо того чтобы идти в охват — отрезать наших от реки, — развернулся на северо-запад, и белые зримо растянули свой фронт.

— Буденный! — закричал он Леденеву, засмеявшись, как детстве. — Буденный пришел!

— Ну что ж, пойдем и мы, — ответил Леденев, не улыбнувшись.

И вот в последний раз освобожденно схлынули с кургана и, захватив в намет, помчались наискось к Веселому, и то, что с кургана казалось бесмысленной, неупорядоченной толчеею насекомых множеств, превратилось в гудящую горную реку под ливнем, в неоглядное кипево на столкновении двух сумасшедших течений, и Северин почуял себя выплеснутым, влитым в эту коловерть. Завидев Леденева, все сотни Партизанской исторгли трясучий ликующий крик, остервеняя себя верою в того, за кем столько раз скакали сквозь смерть.

Сергей потянул в себя жгучий, раскаляющий воздух и глубоко протиснул ноги в стремена. Знакомое, незабываемое чувство нечеловеческого возбуждения и страха оледенило спину над ремнем, остановило в нем всю кровь и вновь толкнуло — вперед, вскачь, в поток, в огромную, лютую радость полнейшего самозабвения, сроднения с каждым, со всеми. Копыто в копыто, храп в храп. И вот уж с частотою дрожи, быстрее птичьего крыла, секущего воздух на взлете, сжимались в ком и распрямлялись ноги дончаков, пластавшихся над снежной целиной, — в степной пожар хватили сотни, переняв леденевский размах.

Мигал, рвался, вспыхивал алый язык летящего знамени, и рыжие кони летели краснее знамен, словно с себя содрали кожу. И вот уж стало видно мохнатые папахи и серые английские шинели чужаков, усатые их лица с безумными лупастыми глазами — и уши Степана прижались к голове так плотно, что не оторвешь, и шея, вся пронизанная дрожью, вытянулась до предела, как будто в жертвенном порыве положил ее Степан на плаху.

И вот уж Леденев, ушедший на три корпуса вперед, неуловимо взбросил шашку от бедра, не поворачиваясь и не уклоняясь, — порхнул клинком под локоть офицера, который уже рушил на него, казалось, сокрушительный удар.

Сергей едва не упустил секунду, когда надо уклоняться и рубить самому. Летящий на него казак с грубовато-смазливым лицом, не юнец, а матерый, кинул неуловимый замах и, изменяя направление удара переводом через голову, рубанул поперек, как будто уж срезая Сергею крышку черепа по самые глаза, но Северин успел закрыться, выворачивая кисть. «Ж-ж-жиг!» — сверкнули в глазах синеватые искорки. Смазливый проскочил и канул за спиной в грохочущем потоке.

С проникающим все тело визгом, хрястом, лязгом стальных мундштуков сшиблись лавы, и казачья расхлынулась, обнажая широкую белую просеку там, куда клином вошел Леденев. Вокруг синеватые всполохи молний, квадратные дыры разинутых ртов, исступленно-упорные, огневые глаза лошадей и людей, в оскале задранные к небу морды, конские бока и казачьи папахи с кокардами. И будто бы тот же смазливый казак, прибившись к нему правым траверсом, кидает удар из-за уха, Северина глазами разрывая, и отпрядывает, наломившись клинком на клинок. Неведомо каким наитием Сергей заходит к нему слева, и обоим теперь неудобно рубить через конские головы — казак на миг теряется, и Северин вполоборота колет, толкая Степана вперед шенкелями. Ткнувшись в серую щеку, клинок туго вздрагивает — жалко вскрикнув от боли, казак хватается за челюсть, как ужаленный.

Распаляясь его беззащитностью, Северин поворачивает, как будто штопором вворачиваясь в землю, настигает, обходит клинком непослушную руку с дрожащей, как стрелка барометра, шашкой и рушит на толстую шею уже безотбойный удар. Впервые чувствует, как лезвие идет в такое вязкое и вместе с тем податливое человеческое тело — во что-то самое необходимое и жалкое живое.

Смазливый выгнулся дугой и, словно расшибая лоб в поклоне, повалился на луку, слег на конскую шею, свесив руки к земле. Сергея сожгли быстрота и бесповоротность свершенного — он видел, что все, и не верил, что все. Это был всего миг, но он вдруг страшно ощутил себя отторгнутым ото всего вот этого огромного, сияющего под холодным солнцем мира, с его ослепительным снегом, конями, деревьями, воздухом, и то, что все вокруг в предельном натяжении всех жил творили то же самое, что он, как будто уже не могло разрушить его одиночества. Его и самого могли достать вот в этот миг, но выручил Монахов — налетающий сзади на Сергея казак повалился с разрубленным черепом.

Идущая за Леденевым лава вырвалась на чистое, оставив за собою что-то наподобие буреломной проплешины в неистово несущемся навстречу Бирнамском лесу, но только и сама заметно разжидилась, поредела. Оставшиеся в седлах будто сами, каким-то роевым, табунным чувством повернули лошадей… Сергей отыскал Леденева — огневая его кобылица стлалась в ровном намете, как будто и впрямь не касаясь копытами снега, а за ним, вожаком, вроссыпь шли эскадроны, уходили обратно к Веселому. Лишь теперь Северин осознал, словно обратным зрением увидел, что Леденев хотя и многих повалил, но будто никого и не убил, не убивал: клинок смерчевым буравом проворачивался в его правой (или левой?) ладони и падал на казачьи головы и плечи уже не лезвием, а тупяком, парализуя руки, оглушая, ломая ключицы, но не рассекая — до легких, до сердца, до «души со всем потрохом»… ловил налетающий косный клинок и на отводе, резким выворотом кисти заплетал, выдергивал чужую шашку из руки… «Неужто жалеет? А может, как раз потому и жалеет, что может убить как никто? Устал убивать?..»

Он опять ощутил тот же властный, обессиливающий холодок вдоль хребта, неуемную дрожь совершенно животного страха и ни о чем уже не думал. На плечах у полка шла грохочущая, сотрясавшая землю лавина — рассеченные надвое, отброшенные было казаки, отхлынув, перестроились и, увидев, что красноармейцы бегут по всему уже фронту, покатились в преследование.

С конских спин — хлопья мыла и кровь. Со страшной быстротой летели встречь костлявые черные купы садов и низкие плетни окраинной левады. Леденев вскинул шашку, отмахнул ею влево и вправо и, возвышая голос до звенящей силы, вытянул:

— Дели-и-ись!

Сергей увидел черный, безучастный глазок орудийного дула, глядящий прямо на него, и в тот же миг рванул за Леденевым влево, едва удержавшись в седле. Словно рваные крылья летучего занавеса разошлись, обнажая леваду и трехдюймовые орудия красноармейской батареи, спрятанные в ней. Идущая вдогон казачья лава налетела на лопнувшую пустоту, оказалась распяленной на картечных струях — подломило на полном скаку, сорвало, опрокинуло наземь коней и людей…

Сергей ворвался вслед за Леденевым в хуторскую улочку и, выскакав на площадь, повернул к реке. Надсадившийся в рубке, окровавленный корпус уходил на ту сторону Маныча под прикрытием загрохотавших своих батарей.

— Пошел на ту сторону! — Северину в глаза ударил пустой и ровный леденевский взгляд. — Пулеметы на броды и шпарь по ушам. Да пешке, пешке не давай бежать, иначе до самого Дона укатятся.

Перед Сергеем залпом разлилась ледовая равнина Маныча. И как вода из полного ведра на половицы, бегущие полки ручьями выплеснулись на оловянно-сизый лед. Пространство шириною в три версты — в летучих россыпях подпрыгивающей гречневой крупы, в переносах зернистой поземки. Лед держал, но с прибрежных бугров, без дороги, съезжали на задах запененные кони, и задние врезались в них с наскока, сбивали камнепадом в реку и сами с визгом вламывались в лед, пробивая в нем черные звездчатые полыньи, ставя дыбом и переворачивая мокро-скользкие плиты, бились в дымной воде, уходили по шею, тонули.

Кипящим ознобом Сергей вспомнил Дон, купанье со Степаном в полынье… Монахов глазами толкнул его в реку: не бойся, слежу за тобой. И Северин уж было выпустил Степана на этот жутковатый скользкий блеск, но тут… Саженях в сорока правее, на самой кромке берега, захлопали винтовочные выстрелы. Десятка два конных — конечно, свои — рубили разбегающихся… пленных. Вчерашних, прошлым днем отправленных из Процикова в тыл. Высокий черноусый есаул, воздев над головою руки, закрывался от косо падающих шашек, хватался за лезвия, резался… и вот уж упал со всего роста навзничь, топыря красную на срезе серошинельную культю.

— Не сме-е-еть! Стой! Не сметь! — во всю силу горла и легких закричал на скаку Северин, но все уж было кончено, кончалось на глазах: просверленные криками черные рты, растущие в последнем ужасе глаза, разрубленные головы, располосованные лица, елозящие в судорогах ноги, прорывающие каблуками глубокие ямы в снегу… обрубки чьих-то пальцев с желтым блеском обручального кольца. Будто вчера еще, в ту самую минуту, когда он только ехал к этим казакам с предложением сдаться, судьбу их уже предрешило что-то надчеловеческое.

Сергей не слышал собственного голоса, кричал как во сне, как ребенок, которого забыли, отшвырнули, захлебывался визгом, как щенок в налитом водою тазу:

— Ответите!.. Судом Ревтрибунала!..

— Да все уж, кончено. Чего теперь шуметь? — ответил, вкидывая шашку в ножны, Чернобров, комэск из Третьего Калмыцкого полка, посмотрев на Сергея с каким-то вялым безразличием привычки. — Могет быть, зараз головы складём, а они, золотые погоны, будут землю топтать? Пущай их свои отобьют? Да я лучше сам лягу тут, а его, генерала, не выпущу. Революция и приказала, а ты думал — как?

Сергей онемел, мазнул помутившимся взглядом по трупам — и тотчас будто кто-то навел его глаза на резкость, как бинокль: шагах в четырех, повалившийся навзничь, лежал генерал Ивановский, которому он, Северин, вчера гарантировал жизнь. По крайней мере, суд. Одна рука была прижата к простреленной груди, другая откинута в сторону, протянутая, как за подаянием, будто показывая, что она чиста, по крайней уж мере, честна, гола, безоружна — что он, генерал, со своей стороны соблюл все условия. Во всей его позе было освобождение, как если бы он кончил мучительно-бесплодный труд. На известково-сером, высохшем лице с еще хранящими животный теплый блеск глазами застыла успокоенная, словно снисходительная, печально-ироничная улыбка, как если бы он знал, что этим все и кончится, и Северину не завидовал.

Близкий грохот разрыва сотряс воздух над головой, заставил Степана присесть, осыпал Сергея ошлепками снега. Он еле совладал с завившимся в дыбки конем, не сам стряхнув с себя оцепенение, а вырванный из морока вот этим потрясающим ударом.

Монахов, подскакав, рванул Сергея за руку, вонзил ему в глаза кричащий взгляд. Машистой рысью вымелись на слюдянистую полоску между прорубей, по которым еще клокотало колючее черное пламя.

Снаряды с клекотом и скрежетом просверливали воздух над Веселым, перелетали через головы бегущих, вламывались в лед, выметывали из воронок серые фонтаны, охлестывали всадников и лошадей ледяными осколками, брызгами, подрубали, купали, топили — крушили и крошили оловянный панцирь Маныча, ненадежную скользкую твердь, разверзавшуюся под копытами.

Шипастые подковы мало помогали, лошадиные ноги разъезжались на гладком, оплесканном льду, и страшными кругами расходилась под копытами темнеющая сквозь полупрозрачный лед вода…

На правом берегу увидел Леденева. Без папахи, с казавшейся мертвой, костяной головой и живыми глазами, он подымал в дыбы свою чудовищную кобылицу, обрушивал копыта на головы бегущих — и рубил!

— Стой, в бога мать, смитьё, огрызки! — Нет, шашка его лишь плашмя, тупыми ударами падала на плечи-спины-головы готовых хлынуть дальше, обтечь, стоптать его — имеющего наглость в одиночку удерживать поток, крестя обратно в веру, причащая, вбивая в невозможность выбирать, разве что между смертью животной и за революцию, как будто за последнюю дается человеку что-то, сравнимое по силе с воскрешением из мертвых. — Стоять! Как бляди продаете?! Братов своих мертвых, какие вам в спину глядят?! Своей шкурой глаза застелили? Ну уж нет, все по берегу ляжете! Либо мертвыми, либо живыми! Нашатать из вас мяса, осметки? Ну?! Кто?! Ты?! Давай! Зараз тут страшный суд, и другого не будет! Зараз в каждом из вас буду совесть искать и вынать вместе с потрохом!

Слетали с коней — своих исходивших дымящейся дрожью спасителей, — передавали коноводам и укладывались в цепь… Комбриги, полковые политкомы, Шигонин, Северин овчарками, борзыми рыскали вдоль берега, перехватывали, пресекали ручейки убегающих, шершавили наждачным криком глотки, размахивая револьверами и угрожая пристрелить.

Своих остановили быстро — из сотни бежал лишь десяток, остальных, вырывавшихся из подледного плена, в тот же миг и стреноживало, прибивало к земле вездесущее, привычное природное явление «Леденев», — но вся снежная степь, сколько глаз хватал, пестрела черной зернью бегущих пехотинцев.

«Под пулеметы», — вспоминает Северин… Шигонин идет от тачанок навстречу прибойному валу шинелей, винтовок, распяленных на издыхании ртов, стреляет из нагана в воздух, кричит во всю силу нутра: «Стой! Назад! Приказываю именем республики! Кто сделает шаг, пристрелю!» — слепой, безголовый табун кидает его наземь как тряпичного…

Сергей, мертвея от решимости, выкрикивает пулеметчикам прицел. Вкруг рыльца «максима» клокочет бледно-желтый ореол, чечетку стучат пулеметы, стеля над головами секучий повизг пуль, и человеческий прибой сникает, выдыхается…

— А ну назад! — кричит Сергей в трезвом, как ключевая вода, опьянении силой и властью. — Вот ты! Куда бежишь?! — хватает за ворот молоденького курносого парнишку с растущими от ужаса глазами и жалким кадыком на тонкой шее.

— Белые!.. Смерть в глазах!.. — верещит тот, как чибис. — Зараз всех порубают!

— Ты их видел?! — раздельно выкрикивает Северин, почувствовав, что голос его лязгает, как замок трехдюймовки. — Своими глазами видел, как меня сейчас? Отвечай! На каком берегу? На том или на этом? Отвечай!

— Слыхал! Небо падает! Ить пушками ужасть как лускают!

— Ах, слы-ышал… Сюда смотри — видишь? — Сергей на цепочке подносит к глазам паренька свои жилетные часы. — Держи! — протягивает рукояткой свой наган. — Даю пять минут, отмеряй. Увидишь казаков на этом берегу — стреляй мне вот сюда, — бьет пальцем себя в лоб.

Вырастая, стальнея, вдруг ощущает на себе чей-то осадистый, изучающий взгляд — саженях в двух застыл верхом как врытый и глядит на него Леденев, без одобрения и без пренебрежения, давно уж о Сергее зная все, подняв глаза, заваленные смерзшимися трупами — и теми, что остались позади, и теми, по которым предстоит пройти.

Казаки не пошли на изгрызенный и перемолотый лед, ища переправы на много верст выше и ниже, и замерзавшие лежмя вдоль берега красноармейские полки побатальонно и поэскадронно отступили в глубь степей и уже в синих сумерках откатились к Сусатскому и Воробьевке.

Это было поражение. Обширный плацдарм отдан белым с такой же быстротой, с какой был забран накануне, вся корпусная артиллерия — восемнадцать орудий! — либо брошена на берегу под Веселым, либо канула в воду. Людские потери страшны: под тысячу убитыми и утонувшими, почти две с половиной сотни ранеными. Но корпус был жив, сохранен — и Мерфельд уверял, что Павлов, командующий конной группой белых, довольствовался пирровой победой, имея превосходство в сотнях больше, чем двукратное.

Сергей нечеловечески устал и уже замерзал, но все не уходил в тепло натопленного куреня, ища среди красноармейцев Зою, лишь теперь и вернувшись к себе самому, одному, тому, кто расплавился в лаве, и вот с оборвавшимся сердцем увидел ее: невредима, не видит Сергея, как собака мослом, а вернее как кошка своей же занозой, увлеченная раненым, у которого стесаны ухо, щека, нет на правой руке косо срубленных пальцев…

В тот же миг показалось, что все это он уже видел: ее сосредоточенное, какое-то обыденно-безумное лицо с глазами, придающими прозрачность пустоты всему и всем, кто пытается втиснуться между нею и раненым… да, конечно, тогда над Шигониным… и тотчас понял, что еще не раз увидит ее вот такой, на коленях, с бинтами, и будет требовать, молиться, досаждать несуществующему Богу, чтоб увидеть ее невредимой.

Наконец он покинул седло и вошел в облюбованный штабом курень. Исподняя рубаха скоробилась от пота, пристала к телу и отламывалась, как кора от дерева. К Леденеву никто не входил — тот грелся кипятком и безутишно кашлял, на плечи его был накинут пуховый платок, а в вырезе свежей нательной рубахи мореным дубом отливали мускулистые шея и грудь.

Сергей сел перед ним, усильно поднял взгляд:

— Ивановского с офицерами… всех порубили… Я жизнь им гарантировал, я лично! — зашипел он, увидев, что Леденев не собирается на это отвечать и смотрит на него с усталой безнадежностью, с таким же вялым безразличием привычки, как и Чернобров. — Они мне поверили! Мне, красному комиссару! Хотя бы суд, а мы их как скотов… Да, это враги, но пленные же, пленные, которые нам с вами — мне! — поверили.

— Ну по суду-то, уж конечно, не так обидно умирать.

— Они нам поверили! Сдались, чтобы не было бессмысленной крови — чьи это слова? И что же, ее не было?! Еще и подлее пролили ее — из злобы бессильной, из мести… за то, что нас с Маныча сбили. А мы нашли еще слабей себя — хоть над кем-то мы сила!

— Ты смотри, понимаешь, — одобрил Леденев.

— Да что я понимаю?! Что с ними так и надо, а Извекова твоего — отпустить?

— А вот то самое, про слабых. Ты знаешь, за что их убили? За что вообще мужики и рядовые казаки офицеров кончают? Как революция взыграла, так и начали их по окопам давить — своих же братьев офицеров. К буржуям было больше снисхождения, несмотря что в енотовых шубах и обедают сладко. А офицеров не жалели, хотя у иных из имущества — тьфу.

— Ну так за что же?

— А за то же, за что и меня каждый третий боец революции с великим наслажденьем приберет, — сказал Леденев. — Тоже как и тебя, комиссар. Сегодня ты их удержал, назад на смерть погнал. У другого кого, может, и не пошли бы, а вот у тебя… За это-то, брат. За то, что мы с тобою можем их послать на смерть, а они нас — нет. Богатство чужое, хоромы, нужду свою батрацкую — все можно стерпеть. А власть простить нельзя. Отобрать невозможно, тоже и поделить, потому как всегда будет кто-то один, кто ведет. Убивать может даже животное, корова травоядная, и та возьмет да и попорет тебя рогом, тем более в стаде, а вот заставить человека умирать — на этом поле, брат, есть место лишь для одного. Какое уж тут равенство — меж рядовым и командиром? Ну убьет меня слабый, приведет приговор в исполнение или так, без суда, ради собственного удовольствия, — разве он у меня переймет мою силу? Нет, парень, сила так не достигается. Она как бабья красота. Твоя-то вон какая уродилась, — показал он глазами куда-то в пространство — на Зою, — а другая косая аль дурненькая, никудышная, словом. Никто с такой по доброй воле, разве что с голодухи. Как же их поравнять? Отрезать-то голову можно, а к шее своей приживить?

Сергей, не веря, слушал потрясенно.

XXVI

Декабрь 1917-го, станция Дебальцево, Екатерининская железная дорога

Ликующе, освобожденно ревут паровозы. Эшелоны с германского фронта, с Галицийских полей, из Полесских болот — на восток. В вагонах зеленых и синих, в теплушках — солдатские бороды, спанье друг на друге, давиловка, недели и годы окопов. Площадки, крыши, тамбуры вглухую забурьянели шинелями.

По железным путям взбушевавшейся, одичало-свободной России побежала солдатская кровь — своевольно, домой, к матерям, к детям, к бабам, изнемогшим без мужниной ласки, и к земле, стосковавшейся по хозяйским рукам. Прибывающей полой водой разбивают пакгаузы, лавки, склады винных заводов, выгребают табак, керосин, сукна, сахар, опиваются, тонут, горят в реках спирта. Уже на каждой станции кумачное полотнище взывает: «ВСЯ ВЛАСТЬ СОВЕТАМ Р., С. и К. Депутатов!!!»

Вокзал дебальцевский в ночи обложен рдяными кострами, захлестнут, запружен солдатским живьем. Махорочный туман висит под потолками слоистым серым сводом. Пол, как мякиной на гумне, засыпан окурками, черной лузгой. «Семечки жа-ареные!», «Подходи, господин-гражданин! Диагональный шевиот, трико в английском стиле!», «Асмоловские! Асмоловские!», «Подкладка чистый шелк — да ты пощупай. Дворянка носила, судьи мирового супружница…»

В базарном гомоне и давке, ловя мальчишек-папиросников, с налету ударяющихся в ноги, толкается высокий офицер. Да, офицер, которому бы лучше сжаться, как палый лист по осени, в комок, в смирение протянутой за подаянием старушечьей ладони. Но его видно издали, сразу — в курпейчатой папахе набекрень, в защитном полушубке с венгерскими шнурами, в гусарских краповых чакчирах с позументами. Да и если бы был в порыжелой шинели, в опорках — все равно бы магнитил косые, сторожкие взгляды, заостряя их злобой и потребностью выместить все былые обиды: офицер ведь угадывается по тому, как глядит человек, по тому, как идет, а уж потом — по остальному.

Погон на нем нет, но он чувствует их, словно выжгли таврами на нем. Через них-то, погоны, он и был пришит к миру. Чувство было такое: затрещат на плечах — и весь мир разойдется, слезет с плеч, словно ветхий зипун. Перепрыгнул в другую «среду», да, выходит, вот так и застрял на границе двух «классов», став чужим для солдат и не сделавшись равным, своим в офицерском сообществе. А теперь и подавно — кто он, чей, для чего?..

И как будто в издевку над ним, Леденевым, рванул хрипящие мехи трехрядки инвалид и завел нарочито надсадным, откуда-то из самого нутра идущим голосом, как будто злобно растравляя незаживающую кровяную боль, со сладострастием вмещая в песню-стон всю безысходную тоску по сломленной своей, пропащей жизни:

— Буду жить один на свете, всем ненужный, всем ничей…

Леденев протолкнулся под черное небо, глотнул живительный морозный воздух и услышал:

— Шомполов ему, мать его так! Как они нас гоняли…

У темной махины пакгауза, подсвеченной пламенем многих костров, с полдюжины солдат валтузили кого-то одного, от них неотличимого.

— Братцы! Вы же русские люди! — крикнул вдруг, хохоча, избиваемый, и моля, и, казалось, уже издеваясь над собою самим, и голос этот, интонация показались Роману знакомыми.

«Не ходи», — пробежал по хребту холодок, но он сделал шаг и другой: не то на показавшийся знакомым голос, не то уж злобная решимость подтолкнула — сродни тому изгальству над собой, что было в песне инвалида: пришибут — так туда и дорога, пропадай, раз ничей.

— А ну стой! — крикнул в спины, засовывая руку под полу раздернутого полушубка и сжимая шершавую рукоятку нагана.

— Гляди-ка, братцы, еще один вылез! — гоготнул коренастый солдат, с блудливо извивавшейся улыбкой выдергивая шомпол из-под черного винтовочного дула. — Иди-иди сюда, вашбродь, сейчас мы и тебе пропишем за компанию.

— Ты, братец, погодил бы акафист мне читать, — ответил Роман, идя на солдата. — Очень мне интересно, за что вы его? — и кивнул на упавшего в снег офицера, не разглядев его лица. — Растолковал бы мне, такому непонятливому.

— За что?! — Сипатый голос взвился в злобе. — На спину мою хочешь поглядеть, твое благородие? До сей поры не заплыла. До души просекли, на последнем суде гореть будет! Вот через это я и буду с вас, офицерьев, последнюю шкуру спущать.

— Я, что ль, велел тебя пороть? Иль, может, он?

— А ты будто добренький был? Голосок-то вон, слышу, прорезался — «смирна!». «Как глядишь, хам такой-растакой?!» А вот так я теперь и гляжу на вас всех — через нашу солдатскую жизнь, через шкуру свою. Ты на голос меня не бери — ты теперь убирай его, голос, а не то с горлом вырвем.

— Да что ты с ним, как поп на проповеди?! Станови его рядом, и вся недолга! — крикнул рыжещетинистый лопоухий солдатишка.

— А ну стоять! Сюда смотри, — тряхнул Леденев черным дулом нагана, наставленным от живота. — Из кого одного сделать двух? Вякнет кто до своих — зараз всех окрещу! Ты сначала послушай меня. Я офицером не родился, и пороли меня в батраках, надо думать, не меньше тебя. Боевые отличия — слышал такое? — кровью выслужил чин. Они ить, офицеры, тоже разные бывают. Ротный твой тебе шкуру дубил — так его и ищи поквитаться, а этого за что?

— Все вы, офицерья… — стравил сквозь стиснутые зубы коренастый.

— Ну, заладила сорока про Якова. Всех офицеров на последний суд? А ты кто? Господь Бог?

— Народ нынче судит! — вякнул плюгавый.

— Так и я вроде тоже из тех же ворот. Тоже, стало быть, право имею судить. Для чего революция-то? Я мыслю так, чтоб никого уж под горячие не клали. Виноватый — ответь, а ни при чем — иди своей дорогой. Если с властью Советов, конечно, согласный. А вы чего творите? Выходит, время ваше — так сами дурноедами заделались? Так чем же вы их лучше, тех офицерьев?

— Ты б наган-то убрал от греха, а, вашбродь? — попросил коренастый, впрыснув в голос угрозу. — А не то ить пальнешь — так и сам никуда не уйдешь. Вон нас сколько. Сдается мне по разговору, ты и вправду из нашего брата, да только больно круто заворачиваешь. Ну как тебя такого по маковке не приголубить? Ты б нынче, господин мужик, держал себя поаккуратнее.

— А что ж, и уберу, — ответил Леденев, — охота нам друг дружку гробить, когда до дома тьфу осталось. Только вы мне сперва офицера отдайте. Считайте, беру я его на поруки.

— А это ж по какому праву?

— Так я ить председатель полкового комитета, считай, солдатский депутат. Мандат показать?

— Чудной ты однако. Ить он к Каледину, как пить дать, пробирается. А может, и ты с ним туда же под энтот мандат?

— Ну а куда ж — на Дон и правлюсь. Рожак я тамошний, с-под Маныча. А что энтот к Каледину едет, — кивнул на сжавшегося сидя офицера и обомлел от неожиданности: точно! Яворский собственной персоной!.. — так ить ложкою моря не вычерпать. Казачьих эшелонов сколько пропустили? Да сколько офицеров с ними? Вот то-то и ба, что все уже там, кто на Советы зубы точит. Охота вам осметки подбирать?

— А ить и правда. Черт с тобой, проваливайте. Нынче уж все одно вашей воли, офицерской, не будет. Да уж смотри, не попадайся больше никому, а не то ить сведут в штаб Духонина, и на мандат не поглядят… — Солдаты сгорбленно, несыто, волчьей цепкой потянулись к костру.

А Леденев вцепился взглядом в Виктора.

— Рома… — выдохнул тот, растягивая рот в болезненной улыбке, словно стыдясь, что Леденев увидел его жалким и запомнит таким навсегда. — Скажи мне, пожалуйста, ты человек? — Со лба кривым, ветвящимся на переносице ручьем стекала кровь, тоскливо-изнуренные миндалевидные глаза смеялись.

— А то кто же? На снега чистого, утрись. — Леденев опустился на порожки пакгауза, взял пригоршню колючей снежной пыли.

— Не знаю. Божий зверь, Господень волк. Когда нужен, являешься, загрызаешь врагов… А ты чего полез-то? Клятву вспомнил? А может быть, из офицерской солидарности?

— Да шут его знает. Слышу, голос как будто знакомый.

— Ты смерти совсем не боишься?

— Почувствовать себя хотел. Я нынче будто недобитый. Был георгиевский кавалер, офицер, а зараз кто, и не пойму. Вон Ленин всю Россию требухой наружу вывернул: кто был ничем, тот зараз, вишь, свою волю диктует, а я, как мертвый, ни при чем.

— Да ты мою жизнь сейчас уберег — разве мало? Есть, есть в тебе сила — прав был Гротгус покойный. И время сейчас, Рома, тоже твое.

— Это какое ж время?

— Эшелон мы с тобой пропустили на Зверево — вот, брат, какое, — усмехнулся Яворский, отирая лицо и отшвыривая покрасневшую пригоршню снега. — Веришь, нет — трижды с поезда спихивали: а ну пшел, не возьмем, топай ножками. Ха-а-мы, — произнес он излюбленное офицерски-дворянское слово с наигранным остервенением, как бы тоном насмешки над собою самим, произносящим «хамы» с неподдельной ненавистью. — Тебя-то попробуй спихни. Да и свой ты им, свой, хоть какие погоны на тебя нацепи. И говоришь уже как Цицерон — тебе б на митингах…

— Так весь последний год только и делали, что языками чесали. «Слушали», «постановили». Пулеметных патронов столько не израсходовали, сколько слов понасыпали.

— Ах да, ты ж теперь председатель. И скольких же вы офицеров в своем комитете приговорили к справедливой каре, так сказать?

— А вот ни единого, — усмехнулся Роман. — Офицеров у нас до конца почитали. Полк такой — старой закваски. В царя-то, конечно, давно уж не верит никто, а их за что давить? Ить спины же друг дружке берегли. Не забывается такое.

— Никогда? — покривился Яворский.

— До сей поры помнили крепко. У нас в председатели Барбовича выбрали, самого командира полка, да тот отказался: я, мол, не Керенский, мое дело — рубить. А дальше, как временных скинули, — стена между нами, навроде могильной плиты. На том и распустились — офицеры своими путями и мы по домам.

— А ты-то куда?

— И я домой, как видишь. Пойдем уже — холодно, — сказал Леденев, подымаясь.

Протолкались в вокзал и уселись в свободном углу.

— Ты заметил одну удивительную особенность? — сказал Яворский, закурив. — Как только совершилась социалистическая революция, везде завоняло дерьмом. В парадных, на вокзалах, в поездах, из всех щелей. Столько было провозглашено человеческих прав, а человек прежде всего воспользовался лишь одним — повсюду навалить, где только сможет.

— Ну а в окопах, что ж, не так воняло?

— Ну и из этого, конечно, следует, что надо было то, окопное, дерьмо сюда натащить — в свой собственный дом? — усмехнулся Яворский.

— А по-твоему, что же, в себе надо было держать? По мне, так чем народ кормили, то нынче из него и полезло. В том самом и держали господа нас по самую ноздрю — чего ж теперь дивиться, что каждый говном норовит заплатить?

— А-а, это получается по-твоему, народ из праведного гнева нынче гадит? И пачкая говном господские ворота, тем самым воскуряет фимиам своей свободе? Не пойму я тебя, Рома. Ты что же, и впрямь в большевистскую веру крестился?

— А тут уж крестись не крестись, а все одно теперь по-старому не будет. Любого возьми, кто сытым отродясь себя не помнит да собственной земли не видел ни куска, — он нынче равенства потребует. Земли, а чего же? Со всякого, стало быть, у кого ее много. Не отдадите — сами заберут.

— Загадка ты, Рома. Сам для себя загадка. С одной стороны, ты будто за равенство, с другой же — упорно цепляешься за все, что возвышает тебя над остальными. За силу, за власть. Ты хочешь других подчинять — потому-то сейчас и пошел на толпу в одиночку. Почувствовать себя, как ты удачно выразился, потому что без власти ты и вовсе не ты. И что самое главное, ты имеешь естественное, прирожденное право на власть. Есть люди, рожденные повелевать, но это по крови не передается, верней передается не всегда, неважно, кто ты — дворянин или мужик. А есть, наоборот, такие, которые самой природой предназначены повиноваться, ходить в ярме… да-да, в ярме или в строю, что несколько облагораживает человека. И этого-то, брат, неравенства никто и никогда не выправит, как землю ни крои и барские усадьбы ни загаживай.

— А уж себя-то ты, конечно, господином полагаешь. Не хочешь отдавать ни власть, ни землю. Потому и на Дон пробираешься?

— Припозднился я на Дон. Видишь, как провожают меня. Надо было мне раньше решаться — целее бы был. А все почему? Все потому, что много думаю, как наш Извеков говорил. Уж он-то не колебался. С Корниловым был с первых дней. Корнилов как узнал про наше героическое бегство, так сразу всех к себе и вытребовал — и Женю, и меня, и Темира со всеми текинцами.

— Так, стал быть, вы вместе…

— Физически вместе, а вот душою, брат… Мы в Быхове сидели под арестом вместе с Лавром Георгиевичем, а Темир сторожил нас: когда бы не он, то есть не его Текинский полк — солдатня бы нас там на штыки подняла. Для них, текинцев, так все просто, что аж завидно мне. Корнилов — повелитель, князь, улла бояр, и все они пойдут за ним в огонь и в воду. Помнишь, как говорил Бек-Базаров? Кто кинет клич за воскрешение царя из мертвых, за тем и пойду. А я, брат, все думал. За что воевать? Есть у меня такое право, а главное, смысл — цепляться за власть, за имущество, за отцовскую библиотеку? Ты ведь тоже хотел почитать наши книжки. И тоже, разумеется, имеешь право — к свету знаний тянуться. А голодные — требовать хлеба. Мужики — передела земли. Рабочие — заводы. А раз мы собственный народ не слышали так долго, то, пожалуй, и вправду теперь по заслугам в дерьме.

— Так зачем же ты едешь? — перестал понимать Леденев.

— Я, Рома, не приемлю равенства. Да и не я — меня никто не спрашивал, устраивает ли меня Господнее творение. Сама природа не приемлет, создав людей вот именно неравными и обрекши овец на закланье волкам. А я всего лишь исполняю ее волю, я жить хочу так, как дано мне. Царем — так царем, коль рожден таковым, а рабом — так рабом. Ты пойми, все равно же придется кому-то рабом жить. Это несправедливо, но у природы нет для человека справедливости. У нее есть как есть. А большевики хотят идеала. Они всю жизнь, какая есть, не любят. Не принимают Божий дар. Хотят Создателя подправить. «Весь мир насилья мы разрушим…» Изнасилуем жизнь. Мы, дворяне, конечно, секли народ розгами, да только разве тою розгою достанешь до хребта, переломишь его, хворостиной-то? А они с ваших спин розги сняли, а наложат уж молот железный. Перековывать будут, пока кости не треснут.

— Нас зачем, мужиков? — засмеялся Роман. — Они, большевики, неужто сами власть забрали? Да кто они такие, чтоб самим? Народ и вознес, потому как увидел: вот-де кто понимает нужду и рабочего, и мужика.

— Ты, Рома, прав, но ты и ошибаешься. Вот как раз мужика-то и надобно перековать. Ну вот смотри: вы, мужики, сильнее нас, дворян, к природе вы ближе, а если вы ближе к природе, то и к неравенству вы ближе тоже. Вы, брат, на самом деле много больше, чем мы, эгоисты. Мы ведь последние сто лет искали идеал, всё думали о том, как жизнь переустроить, для всех лучше сделать. Прогресс избавил нас, аристократию, от дела выживания, от каждодневной драки за свои естественные интересы, которые у нас такие же, как и у вас. Мы оказались в положении волков в зверинце — разучились охотиться, попали в полную зависимость от вас, мужиков, которые все это время прокормляли нас, даром что наша клетка была золотой, а вы недоедали. Вы нас освободили от борьбы за жизнь, а человек, свободный от нужды, начинает витать в эмпиреях, ну то есть думать слишком много, что он такое и зачем пришел на землю. А кто много думает, тот уже мало держится за жизнь. А вашим, Рома, смыслом как было, так и остается выжить, бороться за хлеб, а там и за лучший кусок. Мужик ведь жизнь руками щупает, своим животом понимает ее, через хвост своего же быка, и он этот хвост так просто не выпустит. Он, может, и не против, чтобы у соседа-бедняка коровенка имелась, но только своей-то коровы ему не отдаст. Коль корова одна — как ее поделить? По Соломонову решению — шашкой напополам? Коровы нет ни у кого — обоим не обидно. Равенство! Так много ли ты знаешь мужиков, согласных на такое равенство? Свое отдать и пользоваться общим… ну, вот как-то по очереди? Так что это не нас, а вас, мужиков, переделывать надо. А уж тебя, мой милый, и подавно. Любого, кто хотя бы на единый волосок возвышается над средним уровнем, над слабейшими, над заурядными, надо всеми обиженными. Ну а кто не обижен — вокруг погляди. Ведь каждый на свой лад несчастен: я вот в дикой природе, пожалуй, и дня бы не выдюжил и до России бы из плена никогда не дошел, когда бы не было тебя. Ты, брат, мне можешь голову срубить, а я тебе нет, так, стало быть, я уже оскорблен твоей силой, а ты, в свою очередь, обижен моей образованностью. Ну вот и будут нас большевики равнять — через такую, может, кровь, какую мы, смешная горстка паразитов, и за тысячу лет из народа не высосали. Крови ты не боишься, кровь — твое ремесло, е-сте-ство, а себя потерять, со своим естеством — насчет этого как? Ты согласен, чтоб каждый себя потерял, такого, каким его создал Господь? Пойми, что ненавистное тебе неравенство необходимо для существования всего и вся. Мужик пашет землю и тем и хорош, что он на своем месте. Мы — ваши захребетники, но именно наша в шести поколениях сытость и дала нам возможность понимать красоту.

— А ежли бы все были сытые, тогда бы все и понимали.

— Слыхал ты, в Петрограде толпа громила булочные — так все пирожные Трамбле, и сливки-шашечки, и ромовые кексы растоптала. Они ведь хлеб искали, черный хлеб. Спрос на возвышенное возникает лишь тогда, когда все сласти в булочной уже перепробованы, когда ты, и попробовав, и обожравшись, можешь их презирать. А для народа вся культура — это граммофон и чай с лимоном на балконе. Для вас культура — это чтобы как у нас. А у нас, брат, не это, не кисейные зонтики и не пожарские котлеты в кружевах, не одно только это. У нас «В небе ли меркнет звезда…» и все прочие тихие песни. И мы бы и хотели с вами всем этим поделиться, но это так быстро не передается — легче воду носить в решете. Не будет нас — никто не понесет и никому не передаст. Ты знаешь, почему нет рая на земле? Потому что в раю никакая уж жизнь не была бы возможна. Жизнь, Рома, была, есть и будет тяжела и страшна. Для всех, для голодных, для сытых, потому что и сытым приходится умирать. Иначе бы не было смысла — ни боли, ни счастья. Никто бы уже ни к чему не тянулся. Не рос. А этого не надо. Природе, Богу не надо, ведь не расти, брат, — это смерть…

Яворский наконец-то выдохся и, заглядывая Леденеву в глаза, как смотрит зверь на человека сквозь решетку, показалось, уже безнадежно спросил:

— Поедешь со мною на Дон?

— Так вроде уж едем.

— Ты понял, о чем я.

— Что, без меня уже не войско?

— Да как тебе сказать… За кем мужик пойдет, того и будет верх. А мужик пойдет за такими, как ты. Куда ты поведешь — к нам, офицерам, иль к большевикам. Сказал же: твое сейчас время. Не понимаешь? Да все ты понимаешь, как собака, сказать только не можешь, извини. Ты еще не решил, за кого ты, а все уже делаешь правильно — ты мне это сейчас показал. Сейчас, братец, время народных вождей. Людей сильной воли, которым инстинктивно подчиняется толпа. Кто был ничем…

— Так это у большевиков, — засмеялся Роман. — У них берутся люди бог знает откуда — кого рабочие, солдаты выбирают. Стал быть, мне, если так рассудить, надо к ним прибиваться.

— Не сегодня, так завтра и мы осознаем потребность в вождях из народа. Ты что же, думаешь, Корнилов привлечет к себе кого-то, кроме горстки офицеров? Ты думаешь, сорок казачьих полков устремились на Дон воевать за царя или, может, за старый порядок? Да домой побежали они, к бабам, к детям, к земле, о чем всю войну и мечтали. Да половина казаков, а то и большинство сейчас за Ленина. Большевики им обещали мир, немедленный и окончательный, а Корнилов за старое — за войну до победного. Казакам это вот где.

— На что же вы надеетесь?

— Надеяться нам, Рома, не на что. Разве только на ваше прозрение. Погляди: нынче все вон вокруг обнимаются — казаки с мужиками, крестьяне с рабочими, — только нас отовсюду и гонят, как бешеных собак. А вот начнут большевики свои порядки устанавливать, протянут к казачьим владениям руки — тогда и начнется. Встрепенется казак, встрепенется хозяин зажиточный: дорогие, родимые большевички, что ж вы делаете? Мы вроде так не договаривались, чтобы землю у нас отбирать. Очнутся, да, может, уж поздно. И наша беда — что мы вам ничего не можем объяснить. Не нам, изнеженным салонным мастурбаторам, заклясть народное восстание. Вот и выходит, что какой-нибудь неглупый есаул из простых казаков или выбившийся в офицеры мужик может больше, чем все генералы. Ты, Рома, можешь говорить с народом на его языке — о земле, о мозолях, о хлебе. Ты сила, магнит, за тобою пойдут. Ну, скажи что-нибудь.

— Да вот думаю, зря тебя выручил. Не знал, что агитацию такую разведешь. Одно знаю твердо: за казачье имущество убиваться не буду — изо всей их земли ни куска моей нет. Они мне родня — что волку собака. Свое добро пришли стеречь, а мне бы свой кусок, наоборот, урвать, уж коли на то пошло. Да и не пойму я тебя. Вот ты вроде винишься, что мужика за человека не считал, нос от нас воротил, а тут же и обратно выворачиваешь, что мужик для тебя все же не человек. Страшный, темный, глупо́й, вроде дикого зверя, который за тобой погнаться может да задрать. Дать такому права, а тем более власть — и он собой, как сорная трава, всю землю заплетет. А кто ж ее пашет? Не мы, мужики? На чем вся ваша красота стоит? А ты как рассуждаешь? Ты, мол, и рад бы с нами поравняться, да уж где нам понять всю твою красоту?

— Ну вот и ты обижен, брат, и требуешь равенства там, где его быть не может. Ты уж прости меня, но по сравнению со мной ты и вправду невежественен. Ты кончил церковную школу и с грехом пополам знаешь русскую грамоту, а хочешь понимать стихи… да и на что тебе стихи — тебе давай стратегию, фон Шлиффена и Мольтке-старшего. Хочешь, дам тебе книжки? Да я бы рад, только боюсь, что всю мою библиотеку в Петрограде давно уже на самокрутки извели. Все, Рома, нету книжек. Вы не стихи хотите понимать, а чтобы их никто не знал и не читал. Чтобы не было нас, понимающих.

— Ну вот, — сказал Роман уже со злобой, — опять мы не люди, а ты человек. Об чем разговаривать далее? Погоны-то я выслужил, а своим вам не стал. Вроде и с уважением, да все кубыть испачкаться боитесь, за ручку со мною здороваясь. Кажись, и на равных, а все как с уродом на ярмарке. Смотрите, мужик, раскоряка вонючая, а вот ить тоже офицер, порядочно служит и даже разговаривать умеет, один раз высказал неглупое суждение — примерно того же порядка, что и мы в юнкерах. Э, господа, да он почти как мы. А я не хочу быть «почти», и кончим на этом.

— Нет, ты послушай. Ты человек самолюбивый, ты хочешь развиваться, постигать и достигать. Но ты хочешь все и немедленно. А так не бывает. Командовать взводом и даже эскадроном, думаю, ты можешь, разворачивать строй и равнять по уступу, но можешь ли ты карту начертить — в двухверстном масштабе и радиусом двести километров, считая центром круга и так далее? И ты хочешь быть равным? Кому? Барбовичу своему? Брусилову? Пускай отдадут тебе полк, дивизию, армию, фронт? И ты покажешь миру невиданную красоту? Нет, милый мой, на этом уровне ты слеп, как народившийся щенок.

— Это я у вас щенок, а попаду к большевикам, так у них буду зверь пострашнее волка, — сказал Леденев не шутя, не то чтобы бесповоротно убежденно, а как бы сам вникая в смысл сказанного, в путеводящий голос своей темной крови.

— К Тулону, значит, своему идешь, — сказал с какой-то жалостной покорностью Яворский. — Так что же, конец клятве, Рома? Распался наш союз, неразделим и вечен? Еще раз встретимся — так все уже, врагами?

— Поглядим, когда встретимся.

Спустя два часа оба влезли в вагон эшелона, идущего на Миллерово.

— Ты сказал: к бабе едешь. Это была фигура речи или правда к жене? — полюбопытствовал Яворский, притиснутый к Роману носом к носу.

— Правда. Сам удивляюсь.

— На ком же женился? Не на той ли сестре милосердия? Ася, кажется, да?

— Опять угадал, — ответил Леденев, и сердце у него сдвоило.

XXVII

Февраль 1920-го, Нижний Соленый — Маныч-Балабинский, Кавказский фронт

Слепящей, как полярная пустыня, снежной степью, глубокой балкой пробирались к югу пятеро понурых верховых. Измученные кони по колено проваливались в снег, но эти седые от инея, как будто потерявшие рассудок, давно уже забывшие о цели своих странствий пилигримы все ехали и ехали по балке, не поднимаясь на поверхность и минуя разбросанные по степи хутора.

От левого берега Дона до самого Маныча господствовали красные, и на папахах этих пятерых, само собою, были алые приколки и эмалевые звездочки.

— К черту все! Уйду на тот берег, — не вытерпел один с красивыми печальными глазами, казавшимися непомерно большими на длинном и худом лице. — Спасайте без меня свою царевну, таскайтесь за ее хрустальным гробом, пока не околеете. — Лицо его неживо отливало синевой щетины, зубы мелко выстукивали. — Ну сколько еще можно в казаков-разбойников играть? Бегать рысью по стрелкам, которые нам этот Ангел на снегу изволит начертать?

— Вольному воля, — ответил ехавший с ним наравне. — Один черт к Манычу идем.

— Но ты что-нибудь понимаешь? — спросил Яворского Извеков. — Почему он погнал нас на Маныч? На какого же зверя? Да и какая, к черту, может быть засада? Ни времени, ни даже места, в сущности, не знаем. Ждать сутки — не дождавшись, уходить — это что за приказ?

— Ну, видимо, наш Ангел тоже пессимист и полагает, что скорее красные заберут Егорлыкскую, чем мы потечем вспять на Дон.

Смерклось неуловимо, словно все на минуту заснули в седле, а открыли глаза — небо трупно темнеет. Балка вывела к берегу, в непролазный матерый камыш. Лазутчики спешились, повели лошадей в поводу, пробиваясь сквозь бронзово-желтые, бахромчато обыневшие заросли с как будто обугленными меховыми метелками и свалявшимся в паклю коричневым пухом. Камышовые стебли были жестки, бодливы и ломки — мертвы, будто впрямь понимающие про себя что-то главное, чего никакой, кроме смерти, ценой понять было нельзя.

В полуверсте правее, слезясь, замигали разрозненные огоньки куреней — хутор Маныч-Балабинский. Сторожа каждый звук — только северный ветер тянул свою волчью заунывную песню да камыши звенели жестяно, — они подобрались к стоящей на отшибе рубленой громадине.

Общественный амбар давно уж пустовал — катавшиеся через Маныч красные и белые опорожнили все лари до зернышка. Замок на воротах был сбит. Завели под тесовую крышу коней. Яворский чиркнул зажигалкой и склонился над закромом:

— Поглядите, Ретивцев, вот тут.

Угрюмый подхорунжий с горилльими бровями и отросшей бородой погрузил руки в трепетно освещенные недра, откинул мешковину и начал подавать наружу: керосиновый фонарь, туго набитый вещевой мешок, распухшие патронами подсумки, торбы с ячменем. Затем он вытащил тяжелый длинный сверток и в грязно-желтом свете фонаря, зажженного Яворским, распеленал лоснящуюся вороненую трубу с похожими на козьи ноги сошками. Огладил льюисовский пулемет, снял крышку со ствольной коробки, поклацал затвором, проверил подающий механизм. Друг за дружкою взвесил три похожих на торты черных рубчатых диска.

— Еще пару таких игрушек, — усмехнулся Извеков, — и можно целый полк остановить. Может, твой Ангел хочет, чтобы мы тут весь корпус удерживали, как Леонид под Фермопилами?

— И, кажется, не на пустой желудок, — ответил Яворский, усевшись спиною к ларю и доставая из мешка консервные банки. — Чувствую себя не то именинником, не то приговоренным к эпическому подвигу. Налетайте, господа.

— Сдается мне, наутро из Соленых сюда прибудет лично Леденев — его и встретим на протоке, — сказал молчавший всю дорогу Нирод.

— У вас, барон, с Ангелом как будто спиритическая связь, — усмехнулся Яворский.

— Но подождите, господа, а как же девочка? — вмешался сотник Беленький, распотрошив коробку папирос и с жадностью закуривая. — Само собой, не худо было и красным карамболя загнать, но лично я тут не за этим.

— А вы, значит, ради червонцев? — сцедил сквозь зубы Нирод, даже не посмотрев на него. — Что ж, так и быть, напомню вам: за Леденева двести тыщ дают, и за живого, и за мертвого.

— Все купите, Беленький, кроме родины, — заверил Яворский.

Ретивцев навьючился торбами и пошел накормить лошадей.

— Нет, вы подумайте, какая прозорливость, — перескочила мысль Беленького. — Леденев в страшной панике отступает на Дон, а этот Ангел оставляет нам вот тут свои подарки. И почему же здесь, в Балабинском, а не, допустим, в Спорном? Либо он полагается лишь на удачу, на этого бога безумцев, либо он большой чин в штабе красных и не только все знает, но и может приказывать касательно маршрутов, размещения частей и подобного прочего. А вообще, вы только вообразите: каким же самообладанием должен быть наделен человек, чтоб вот так, день за днем, наяву и во сне притворяться для красных своим. Каждый миг видеть эти поганые хари, беспрестанно смотреть им в глаза, гоготать вместе с ними. А главное — стрелять в нас, господа. Не обязательно в бою, уж коли он штабной, но есть же и пленные. Да в каждом хуторе они творят расправы. Над казаками, стариками… Так что же, и ему участвовать? Ну хорошо, не самому стрелять, хотя это у них проходит по разряду полового удовольствия и настоящий комиссар без этого не может обходиться. Так что, по крайней мере, держать себя в руках, глаз не сметь отвести, смотря на эдакую мерзость.

— А он, вполне возможно, и не притворяется, — сказал Яворский. — Проникся духом революции до самого мозга костей. Насыщенный раствор — и он проспиртовался в нем, хлороформировался.

— Ну это, знаете ли, уж душевная болезнь.

— А что ж, и болезнь. Слыхал я об одном австрийском шпионе, не то двойном, не то тройном агенте. В горячечной рубашке кончил — материалом для Фройда. Расщепление личности. Был то швейцарским коммерсантом, то французским офицером, и при том многоженцем, счастливым отцом и под каждой личиной свято верил, что он в самом деле есть тот, за кого приходилось себя выдавать. Верил так, что и имя свое настоящее, мать родную забыл. Оно и понятно: первым делом себя убеди — тогда и вокруг все поверят.

— Зачем? — спросил Извеков, не отрывая от Яворского какого-то уж ненавидящего взгляда. — Да, нация больна, мы-то сами и предали своего государя, генералы, лейб-гвардия — первыми!.. и кровь его на нас. Но тут другое, Витя. Тут кровь уж даже не монаршья, а своя, родная. Это уж, получается, волку от своей же породы отречься да зажить по-собачьи, продавшись за кость. От братьев своих — казаков, от мертвых всех отречься. От родного отца, от всего неотрывного, что с материнским молоком, с самим дыханьем жизни всосано… вот именно от рода, от фамилии, даже от собственного имени, от себя самого целиком — это может твой Фройд объяснить?

— Мало цельных людей нынче, Женя, осталось. Человек целен лишь до поры — когда не одинок, подперт со всех сторон единоверцами, громадой их веры во что бы то ни было, а главное, до той поры, пока его к стенке не поставят. У стенки ведь каждый остается один. И хочет жить — ну хоть еще минуту, и еще один час, и еще — и ради этого любую веру примет.

— И что же, так каждый, кого ни возьми? Животный страх, смертельный ужас, а больше и нет ничего? — спросил Извеков с отвращением.

— Ну почему же? Есть душа. Ты, верно, склонен полагать, что каждый человек всю жизнь живет с одной душой — с одним в ней Богом или дьяволом. Что веру свою можно только предать, прожрать, обменять на паек — или уж сохранить в первоначальной чистоте. Меж тем практически в любом из нас одно написано поверх другого. Как там у твоего разнелюбимого Некрасова: «Что ему книга последняя скажет…» И это не значит, что в руках сатаны мы более податливая глина, чем в руках у Бога. Бывает и наоборот. Дремучие-то наши предки деревянным болванам молились и даже человеческие жертвы им, по некоторым слухам, приносили. Ну и чем же не строгие принципы были у них? Тоже вера. Но просиял с горы Фавор иной, бессмертный свет, дошел до них спустя столетия — и приняли Христа.

— Ты хочешь сказать?.. — задохнулся Извеков.

— Не хочу, но придется. Большевики несут народу новую религию — безумную, нелепую, но все-таки религию, да и какую: поверь не в Христа, а в себя… в себя, как в Христа, вернее как в Бога-Творца, пересоздай Господнее творение, да так, чтоб вышло лучше, чем получилось у Него. И многие уверовали — не в хамскую потребность заграбастать чужое, а именно в возможность иного бытия. Кому же, как не русскому народу, уверовать в такое? Нам же вечно потребно, чтобы было еще как-нибудь, лишь бы только не так, как дано. Все бы нам взять Царьград или Китеж сыскать. Все знают: невозможно — но мы невозможностей не признаем. Да весь казачий Дон был порожден вот этой русской тягой к невозможному. Опять ты скажешь — наваждение бесовское, безумие, да и сам я безумен. Ну да. Да только какой уж с безумного спрос? Мы нынче уж все невменяемые. Нас бы, конечно, под холодный душ, да только где же его взять, когда вся Россия в крови по ноздрю?

— Так что же, по-твоему, — кончено? Как варварам Рим, так и мы отдадим — Россию, Христа? И эти наши Фермопилы завтрашние лишь отодвинут срок, ну, так?! Осталось только умереть, чтоб не видеть, во что превратится Россия? Ах да, я забыл, ты у нас развлекаешься.

— Да, Женя, я развлекаюсь. Ты знаешь, порою мне кажется, эта война — всего лишь продолжение наших детских игр в краснокожих и бледнолицых. Просто мальчики, читавшие Майн Рида и Купера, немного подросли.

— Мужики этих книг не читали. Половина из них вообще не умеют читать.

— Тем не менее, Женя, они-то и есть краснокожие. А мы с тобою белые колонизаторы, принесшие им своего Христа в обмен на все их золото — то есть на вечную покорность в услужении у нас. Индейцев этих много больше нас, и у них больше веры. Ты все еще не понял, почему? Я тоже долго не понимал. Леденев объяснил — на станции Дебальцево, в семнадцатом году, после того, как спас меня от своих разъяренных сородичей, ирокезов с германского фронта. Давно было сказано, да я не сразу понял. Он мне тогда сказал: для вас, господ, я не человек, для вас я почти человек, а я не хочу быть «почти». Понимаешь? В чем наша главная ошибка? Всей нашей литературы русской, которую ты ненавидишь? Писатели наши, все как один аристократы, жалели народ свысока. Вот именно что не отказывая индейцам в благородстве. Все эти Матрены Корчагины, Герасимы немые и прочие Платоны Каратаевы — она, литература, им жалость подавала, как копеечку. Взгляните, как красива эта девка, да только навозом воняет и луком изо рта. Взгляните, как храбр вот этот солдат, но, боже, какая же тупость в глазах — быть может, потому-то он и храбр, что дурак, животное, не понимающее, что такое «я» и что меня, ме-ня сейчас убьют. Мы даже крепостное право отменили с нюхательной солью и закрываясь от освобождаемых надушенным платком. Не знали запаха земли, которую они пахали, и презирали ее вонь. И вот пришли большевики и объявили, что народ-то и есть царь всего. Это он, Леденев, — человек, и один только он, а мы с тобой не люди, истреблять нас — такое же естественное дело, как истребление солдатских вшей, амбарных крыс. Народу было сказано, что он — единственный доподлинный творец истории, что он может построить на русской земле что захочет. Останутся их имена. И мы хотим, чтобы народ не верил в это, чтоб он пошел за нами — назад в наше непризнавание его человеком, таким же, как мы сами, человеком?

— Но этого же мужика и уж тем паче казака, объявленного человеком, сейчас по всей России, как баранов, режут!

— Ну а мы ему что предложили? Народ, что за нами пошел, давно желает знать: а как с землей? От коммунистов разорение и смерть — это мы теперь поняли, — а от вас, генералов, нам что? Землицы бы, батюшки. А батюшки суют им тот же кукиш, вдобавок перемазанный в крови. Все будет по-старому. С Богом. Умремте ж под Москвой, как наши братья умирали. А мужики как братья — даром — больше не хотят. Что их потом большевики обманут, так это ведь потом. А нынче, брат, вера. Дошли до Москвы, оглянулись, а за спиной-то снова никого. Опять одни триста спартанцев — дроздовцы-алексеевцы-корниловцы. Разбрелись мужики, почесавши в затылке, — кто к Махно, кто под красное знамя — за землицей и волей. Вот тебе объяснение шкурное.

Фляжка водки была уже выпита, мясные консервы и хлеб подъедены наполовину. Нирод окаменел, провалившись в себя, и уснул, Ретивцев и Беленький тоже, а Извеков с Яворским все сидели во мраке, курили, мигая рдяными зрачками папирос, подолгу молчали и редко перебрасывались фразами.

— Ты хочешь убить его? — спросил Извеков таким тоном, как будто лишь с ответом старого товарища мог осознать, чего он хочет сам.

— Один раз уже пробовал. Дюже было на душе погано. Нравится он мне. Совсем как Халзанов, — подавился Яворский смешком.

XXVIII

Январь 1918-го, Багаевская, Область Войска Донского

Глубокой осенью 17-го года в богатые станицы низовских округов стали возвращаться с фронта казаки. Эшелоны 16-го Донского полка с гадючьей скоростью тянулись через Украину и подолгу стояли на станциях, сопротивляясь всем попыткам красной гвардии разоружить их и не выдавая своих офицеров.

Произведенный в подхорунжие Матвей Халзанов смотрел на все происходящее с тоской стыда и собственной потерянности. Весь год на глазах его рушилось все, что любил, — красота войскового порядка и железная слитность под единым началом. Испарился тот страх, что в казаке сильнее страха смерти, — страх ослушания, неисполнения приказа. Бояться стало некого, стыдиться стало не перед кем. Царской власти уж не было, а воля «временных», ничем не освященная, была так уступчива всем настояниям солдат и казаков, что и волей ее не назвать.

Бросали посты, караулы, коней, стекались на митинги пьяными и под гармошку. Стеснившись рог к рогу, внимали ораторам: с давящим каменным молчанием, с загонным, как на зверя, свистом — заезжим комиссарам Временного, холеным, гладколицым; с одобрительным гомоном, ревом — обтрепанным солдатским депутатам, говорившим нескладно, но истово, хватающими за живое словами:

— Братья казаки! Которые вам командиры говорят, что нужно идти в наступление, так вы их не слухайте! Солдатский комитет печатает, чтоб не было нигде по фронту наступления. У немцев против нас наставлено до десяти рядов рогаток и ток по проволоке пущен. Пулемет к пулемету через каждые десять шагов. Только выйдем до их заграждениев — тут-то нас и побьют.

— Верна-а-а!

— Довольно наступали! Теперь наступать только до дому!

— Обрыдло в окопах! Пущай сами идут вшей покормят!

— Каптера сменить! Одежу сносили до дыр! Все тело видать, как скрозь сткло! Босые ходим, казаки! Срам нечем прикрыть!

— Шинель из грязи сделанная! Она и новая-то ровно из назьма — аж пар идет, дыхнуть противно. Не иначе с покойников сняли али делают так хвабриканты.

— Айда к цейхгаузу, браты! Разбирай себе новую справу!

— Верна-а! Сами возьмем!..

— Пусти, зятек, добром прошу. А то айда с нами — и ты себе обновки зараз справишь! — Оскалив зубы, Гришка рвал рукав из Матвеевых пальцев. — Или что, благородием стал — на братов своих будешь кидаться, чисто кобель за генеральское добро?

— У себе же самих и крадете! Свиньи, хуже свиней! Вразнос пошли — ни в чем уже тверды не будем! Не офицеры вас, а комитеты под расход подведут.

— Ты б такое потише гутарил, зятек. Это мы тебя знаем, а чужие-то не поглядят, кто ты есть, стопчут враз, потому как слова твои дюже обидные.

— Ты казак или нет? Присягал?

— А то кто же? Казак. Вот и воля теперь, стал быть, наша, казачья — не дадим над собой измываться. Ты-то только с побывки, зятек, — заслужил, спору нет, — а другого спроси, когда он дома был последний раз. Кровью ить изойдешь — баб своих не ласкать и детишков не видеть. Я ить, брат, и забыл, какая она, баба. Маныч свой разродимый забыл. Эдак можно с живым человеком? А ты нам — «свинья»!

Сбивали замки, срывали шинели пластами, швыряли наружу грохочущие, дегтярно пахучие гроздья сапог. Рубахи бязевые, сподники, как бабы на ярмарке, щупали. Все в новое оделись, и бантами кумачными казачья толпа зацвела.

К концу ноября солдаты бросали позиции целыми ротами и даже полками, расхватывали полковое имущество, глумились над своими командирами, постреливали офицеров и валками катились на родину.

Халзанов задумался о силе единоначалия — откуда берется она, как рождается, в ком? Всегда же находится такой человек, которого слушают все, который одним своим голосом, взглядом, словами — по сути, никем не подпертый, один! — всех понуждает замолчать, остановиться и даже прямо посылает тысячи на смерть, и все покоряются, молча идут, со страхом перед этим вот одним, необъяснимо властным человеком. Каким же надо быть, чтоб превратить взбесившийся табун в чеканный строй? Что должно быть внутри? Может, главное — это никого не жалеть? Не слышать жалоб, стонов, требований отпуска, не слышать ничьего отдельного «хочу»? Быть может, надо самому стать страхом смерти? Не улещать, не уговаривать, не совестить, а сразу убивать? Что, если только страхом смерти и можно погнать человека на смерть? «Самому страх забыть, что убьют, непременно убьют. На пулеметы ить ходил и не робел. А тут чего бояться? Что — свои? Да этих же своих и загребут с навозом немцы — не построй эту росхлябь сейчас…»

И живо представлял себе, как встает на пути у толпы, садит в воздух, тычет ствол револьвера в прозревшие лица с еще не стертыми блудливыми улыбками, все продолжающими извиваться, как раздавленные черви: «А ну стой! Кому первому?! В черепки поколю!»… Нет, немыслимо. И не в том даже дело, что в землю втолочат.

Смотря на собственную сотню и весь полк, он вспомнил Дон, каким его увидел в последний раз, когда приехал в отпуск. Весной семнадцатого года был такой разлив, какого он, Матвей, не видел в жизни, а бабка Авдотья поминала далекую молодость — год, когда и отец не родился. Ох уж и накупало Багаевскую, и выше, и ниже по Дону станицы. Напитанный влагою снег разом ссунулся с яров — потоки нагорной коричнево-мутной воды с чугунным гулом низвергались в Дон. Все речки, все притоки отворились. Дон выхлестнул взломной водой, смывая плетни, огороды, амбары, заглатывая целыми гуртами ослепшую от ужаса скотину, унося к морю целые гумна и хаты, валя мостовые опоры и выкорчевывая телеграфные столбы — во всем своем могуществе не видя человека, нисколько не считаясь с его нуждами, со всем его жалким порядком, достатком, имуществом.

«Сказать бы всем, что немец не на западе стоит, — раздумывал Матвей, — а у нас за спиной и к родным куреням не пускает. Враз бы кончился весь наш разброд, вмиг бы усталь забыли, навалились бы так — никакие рогатки не сдержат, кишки бы из себя мотали, но ползли. К родным-то семействам? К земле своей — любушке? К миру? Да за то никакой уже крови не жалко. Вот и выходит: кара смертью, может, и нужна, но главное — не страх, а правда, за какую в бой идешь. Дай людям эту правду — тогда и всякую жестокость примут над собой. А в чем она, правда, за которую все можно вытерпеть? Выходит, что в жизни самой. В делянке земли, в курене, в родных своих людях. Не трожь ни меня, ни земли моей, а ежли хочешь тронуть — меня и спроси для начала. Вот это и есть народная воля… Э, нет, опять калмыцкий узелок! Если каждый в добро свое вцепится, в жизнь — как будет армию построить, как казаков от бабьих юбок оторвать? А голытьба — земли ей? хлеба? По всей России стон стоит: “Отнять!” Так и резать друг дружку начнем. Как ни крути, нельзя народу без верховной воли…»

В теплушке свистал сквозной ветер, в дверной щели рябила косая пурга, нудящиеся кони стояли над кормушками, накрытые попонами, как благоверные евреи в синагоге. Матвей сидел у костерка, который развели среди вагона на насыпанной земле, и все свои вопросы обращал к Мирону:

— И что ж теперь будет? Пущай большевики, как бляди, Россию продадут? А потом и до нас, казаков, доберутся, станут зéмли у нас отрезать, чтоб раздать мужикам?

— Если сил нет стоять, надорвался народ, то приходится, братец, идти на уступки и немцу. А что касаемо земли, вообще имущества, я тебе уж давно говорил: через это мы и докатились до того, что имеем сейчас. Не будет, брат, ни армии, ни государства вообще, пока половина народа в кровавом поту на имущих горбатится. Не встанет брат за брата даже против немца, а вот брат на брата пойдет. Никто задарма отдавать труд не хочет, а тем более жизнь. Царя-то свергли, а ярмо на шее старое. Это что ж за порядок такой, когда люди за труд ровно в ад попадают? Вот и выходит, брат: коль хочешь мира, надо всем по запросам воздать. Да, имущим в ущерб, а иначе никак.

— По запросам? — беленился Матвей. — А ежли у кого такой запрос возникнет, чтоб от нашего клина отрезать себе? Али наших коней под собой заиметь — Ночку, Грома, Алтына? А ить знаешь, их батя из соски, как детей малых, вынянчил. Да они и в седло, кроме нас, никого не допустят. Это мы — захребетники? Кубыть, наши деды сами землю пахали, да и мы вроде не прохлаждались. Запросы, брат, ого какие могут быть. Сегодня на землю позарятся, на дом, на коней, а завтра на что? На баб, может, наших? А что? Мы ить все теперь равные. Так и бабами надо сменяться, для полного-то равенства: он тебе свою рябую да кривую, завалящую, словом, а ты ему свою красивую. А то и вовсе баб общественными сделать: посадим их рядком на площади у церкви — и выбирай, кто хочет и какую хочет. Ты Ромку Леденева помнишь, мужика гремучинского, — из плена с ним бежал я? Так он Дарью обхаживал, пока я не посватался. Ну и что, не обидно ему — что моя она? Не равны мы с ним тут и теперь уж до гроба не будем равны. А был бы не мужик он, а казак иль чудок побогаче — так, может, и его была бы Дарья. Ну вот и прикинет обиду — на нас-то, Халзановых, да и всех казаков. И каждый вот так — на соседа. Брат на брата и выйдет.

— А лучше тебе будет, — спросил Мирон с почти страдальческой улыбкой, — сидеть в своем дому и ждать каждый день, что кто-нибудь из этих бедняков петуха тебе красного пустит? С ножом в курень к тебе полезет? А ведь полезет, если не поделишься. Не Дарьей, брат, не бойся, а землей, конями, быками, машинами. И не один придет, как тать в нощи, а валом все обиженные, как в Петрограде на царя.

— Пущай приходят — встречу, — ощерился Матвей.

Говорил, но щемяще отчетливо чуял: если хлынет голодный народ, разольется, как Дон этой яростной, небывалой весной, разоряя, смывая дома, — где уж тут одному удержать? Шашкой Дон не изрубишь, не вычерпаешь. Разве только не меньшая сила навстречу подымется — вот тогда поглядим.

Но пока поглядели на родные свои курени. Багаевскую и Раздорскую, Старочеркасскую и Константиновскую, Мечетинскую и Егорлыкскую как поднявшейся полой водой подтопило, взбаламутило, перетрясло сложным, неразделимым чувством счастья и горя. Казаки растекались живительными ручейками и каплями, огибая и не орошая немые, будто вымершие курени, где давно уж царила безысходно-глухая тоска по погибшим или все еще ждали пропавших без вести мужей и сыновей, безнадежно упорствуя в вере. А дома́, где встречали хозяев, кормильцев и любушек, полнились радостью, и, выхлестывая с база в улицу, радость эта безжалостно заостряла остывшую, притупившуюся боль соседей. Кричала паровозом Нюрка Полувалова, билась простоволосой головою о землю, дождавшись наконец вестей о муже и наглядевшись, как Матвей ласкает Дарью и подымает сына к небу на руках.

Но еще не затихли овдовевшие бабы и несчастные матери, не замыли слезами тоску, как уже потекли, забурлили разговоры о жизни, о насущном, о будущем — и промежду живых, осчастливленных, и промежду бедующих, остающихся жить без сынов и мужей, как без солнца.

Большевики в своем Декрете, если верить слухам, обещали казачьи наделы не трогать, а что касается помещичьих великих тысяч десятин, то казаки и сами были бы не прочь отрезать от них хороший кусок.

Войсковой атаман Каледин, призвавший всех донцов к борьбе с Советами, не мог удержать от разброда вернувшиеся боевые полки, и по всему Багаевскому юрту уж было разлилась долгожданная радость покоя, приготовлений к пахоте, к весне. Но из близкого Новочеркасска доходили тревожные слухи о заварившейся там каше, о прибывшем Корнилове, о бывших царских офицерах, юнкерах, студентиках, объединенных в Добровольческую армию. Не в Галиции клятой, не в Полесских болотах зацвикали пули, а под самым под боком. Как будто только горстки жалкие сошлись — на германской за сутки клали больше народу на пространстве с версту в поперечнике, чем сейчас офицеров и рабочих воюет, — но все одно чегой-то муторно на казачьей душе. В драке как: коль захватит тебя — хошь не хошь, а в чью-то стенку становись, иначе затопчут не те, так другие.

По Черкасскому округу, по приманычским, сальским станицам широко загуляло красивое иностранное слово, коверкаемое на разные лады: «нейтралитет». Наше дело, казацкое, мол, сторона. Да уж где там — не в царство небесное, с фронта уйдя, вознеслись, облака боронить, целину подымать голубую, не в райские наделы, где всего довольно всем. Тут они еще, тут, на земле, — каждый рот куска просит. Иногородние-то, вон, не делись никуда — заодно с казаками потянулись домой из Галиции, Пруссии, Польши, из пехотных частей, из драгунских, гусарских полков… вон их сколько вокруг, прихвативших винтовки, патронный запас, крепких той жильной силой, какая обретается в надсаде сохранить свою жизнь.

Другие люди возвращались с фронта. Как будто заново родившиеся и вдосталь видевшие смерть. Наравне с казаками наломавшие руку на убийстве подобных себе. Прокипевшие во множестве митинговых котлов. Словно губка водой, натекшие идеями большевиков о равенстве. Идущие домой, томясь по обещанному преображению всей жизни. И что же им — обратно в батраки? Чужие, казачьи, наделы пахать, как и встарь? Ведь сроду зарились на тучную, сияющую чернотой донскую землю. А теперь и подавно — потребуют. Ведь отменен наемный труд большевиками — долой угнетение, нет батраков! И чем же им жить? Своей, поди, землицей, не иначе. И ясно уже: одних помещичьих угодий недостанет, чтоб всех подушно оделить.

Исконная власть атаманов, станичного схода как будто никуда и не девалась, но рядом выросли советы и ревкомы, объявившие властью себя и сплошь составленные из иногородней и казачьей бедноты, из путейских рабочих и мастеровых. Заговорили о разделе. И уже не к заутрене каждодневно стекался багаевский люд на церковную площадь — на один нескончаемый митинг. Уж не плац — паровозный котел: того и гляди избыточным давлением встряхнет, подбросит каждого, толкнет навстречь сжимающему кулаки, оскалившему зубы супротивнику: «Опять к вам, дурноедам, в батраки?! В энтот год ты опять будешь барин? Для чего же Советская власть? Хватит! Отнанимались! Казачьими холопами не будем!» — «Землю вам? Три аршина получишь — помрешь, и не раньше!»

А ввечеру под каждой крышей — спор. В халзановском счастливом курене: Мирон на порог — и пошло. Братья не примирятся, сын с отцом не сойдутся.

— Ты царев офицер, есаул! Всем казакам казак — и все туда же! — распалялся отец, выкатывая на Мирона по-детски посветлевшие к седьмому десятку глаза. — Генералы с тобою гутарили — погляжу, втолковали не больше, чем дубовой колоде. Царя спихнули — что ж, и у нас, казаков, все старые порядки рухнуться должны? Пущай вся вонючая Русь к нам приходит, кому надо земли? Из роду в род хозяевами были, а зараз по миру пойдем? Казак — он как был казак, так казаком остаться и должон. Слыхал, чего иногородние гутарят? Дождались — наступило их времечко. Раньше слово боялись сказать поперек нашей воли, а теперь примеряются. Все правов захотели. А через чего они силу почуяли? А вот через таких, как ты, которые попятились, как так и надо, Советы ихние признали над собой. Да коли так, в тебе от казака — на ведро поганая капля. Сердцем жидкие стали. Когда такое было видано, чтоб на своей земле прижали хвост, как битые собаки. Каледин-атаман чего гутарит: концы нам, казакам, коль Русь к себе допустим. То и будет, что в Библии сказано: саранчой наши земли обсядут, доведут до последнего голода. Аль он меньше твово понимает? Говорит вам: послухайте, дурни, своих стариков. А вы кого слухаете? Кочегаров с чугунки, какие окромя угля отродясь ничего и не нюхали? Жидов, какие хочут казаков искоренить, чтобы фабрик своих по степу понастроить?

— А рабочие что же, не люди? — отвечал наконец-то Мирон. — Те же иногородние? Свою нужду имеют.

— То-то и именно — свою! Против нашей, казачьей, нужду.

— По-твоему, лучше будет, коль казаки с иногородними схлестнутся? Да и не казаки с мужиками, а богатые с бедными? Казаки-то ведь тоже по-разному живут. Вот у тебя пять пар быков, а у Борщева, предположим, ни одной — у тебя каждый год арендует. Ты сеешь сотню десятин десятком рук, а он — дай бог десятка два да одними своими руками обходится.

— Я у него своих быков не крал.

— А что он с каждым годом в долги залезает все больше — это ты его не грабишь? А была б у него своя пара быков…

— Так что ж, своих ему отдать — за так, по доброте?

— Так точно, господин урядник, по доброте. Социализм тому и учит, равно как и Христос велел делиться с ближним. Никто с тебя последнюю рубаху не дерет, но и полушкою у церкви теперь уж не отделаешься. Ты поступись на благо ближнего излишком, и пусть каждый казак точно так же отдаст свой излишек — и будет лад, согласие меж всеми. А иначе война. От германской войны убежали — промеж собой затеем новую? Не мир пожнем, а брань, куда как горшую, чем пережили на чужбине? Ну вот и подумай: стоит наше добро того?

— Да как не стоит-то? — уже и смеялся отец. — Ежли волк к тебе лезет аль вор — как его не убить? Хотят мужики оттягать нашу землю — плетей им всем всыпать, а то и в шашки, ежли за оружию возьмутся.

— Хлеба потопчем, курени пожгем, а главное, людей побьем без счета — пахать станет некому. И останешься хозяевать на ветру и юру. Ни твоя, ни мужицкая, а ничья земля будет — пепелище, пустыня.

— Вот и надо их зараз давить, мужиков, а то ить рыпнемся, да поздно будет — кубыть, и вправду примем разорение.

— А по мне, так вернее всего послать атамана Каледина к черту. Без генералов меж собой договориться.

Матвей же все больше отмалчивался — знал, что Мирон способен даже черта переспорить, не только размолоть твои укорененные понятия о жизни, о собственных казачьих нуждах-выгодах, но и зажечь словами целый полк, какую-то такую зацепить струну, что единое тело толпы обомрет или, наоборот, заволнуется. Если выйдет Мирон на майдан, уж как пить дать соберет вкруг себя всех голодных до земли мужиков, да и свои, какие победнее, казаки прибьются.

Громче всех остальных шумели по станице старики и кужата зеленые. Те, кто не воевал. Учителя, конторские, суцкие, путейские рабочие с Великокняжеской, прибивавшиеся агитаторами до Багаевской и ее хуторов. Фронтовики же так измучились, что ничего пока что не хотели, кроме как отогреться душой возле жен и детей.

Совсем неподалеку, под Ростовом, рвалась шрапнель, стучали пулеметы, подымались в атаку жидковатые цепи калединцев и оравы шахтеров, а фронтовые казаки в Багаевской даже не презирали дерущихся. «Воевать не хотим, но и нашего не трогайте», — таков был всеобщий настрой казаков. «Еле ноги домой притащили, а как сил наберемся — потребуем», — говорили им иногородние исподлобными взглядами. Так голодные кони, с боков которых долго не снимали плетки, уже не в силах биться за матку-кобылицу — она их не волнует, не будит инстинкт продолжения рода. Вот когда очунеют, отъедятся, тогда…

Матвей, казалось, был как «все». Скипелся с Дарьей в ненасытно-долгой близости, в которой каждый был подобен и голой руке без перчатки, и липкому железу на морозе, и ничего не оставалось, кроме солнечного пала всего ее звонкого, ливкого тела, кроме ее обезображенного жадностью лица с какими-то уж ведьмовскими, почти потусторонними глазами, кроме злых, по-звериному цепких зубов, прихватывающих на Матвее кожу, кроме солонцеватых, распухающих губ, кроме судорожных задыханий и выпрямительного вздоха, когда она вся от макушки до пяток вытягивалась, как будто вырастала от переполнения халзановской силой, и ни он, ни она не боялись, что прямо сейчас и умрут.

С каждым тесным движением он сердцем обрывался как бы в глубь трясущейся земли, и сердце возвращалось в клетку ребер, как дар самой жизни, и это продолжалось, продолжалось, пока сердце не падало так глубоко, что назад не пробиться. Уступая ему и все глубже впуская в себя, Дарья завладевала им всем, как могила, как всевластная сила конца и начала всего. Становился он слеп, как грудное дите, умалялся, сжимался в кровяной, раскаленный комочек плода, не то, напротив, будто усыхал в беспомощного старика, которому и шевельнуться — непосильный труд, в пожухлый древесный листок, слишком легкий и ветхий, чтоб в нем еще была какая-то нужда, и не было уж разницы меж смертным травным тленом и мягкой вечностью утробы, обволокшей его.

— Мой, мой, — наполненно торжествовала Дарья. — Никуда не пущу. Сама уморю хучь до смерти — лишь бы не уходил никуда. Германской конец, а за что там, в России, воюют, это нас не касается. Никто вас, казаков, туда не гонит — вот и слава богу.

— А землю казачью делить начнут?

— Пущай без тебя ее делят.

— Ну, баба, сдурела от счастья. Пущай без меня меня женят? Аль тебя выдают — под венцом и увидишь, с кем жить?

— Так уж выдали раз, — засмеялась она. — Кубыть, за другого хотела — забыл?

— Ну вот и подумай — передадут тебя за дурачка аль за кривого. По бабьему делу совсем никудышного — хочешь? А то большевики, был слух, всех баб хотят общественными сделать. Ну и что же ты, стерпишь — придут покрывать тебя в очередь? И с землей то же самое — твоя была любушка, а тут отдавай. Да через это, милая моя, такое может быть, чего и на германской не было. Там за чужое на чужой земле дрались, а тут — за свое.

— Мирон-то гутарит: у каждой семьи будет столько земли, сколько она сама осилить сможет, своими руками.

— Ну а богатый — отдавай? По слову Христову?

— А ты по божьему не хочешь? Не всё ж отбирают.

— А не всё — по какому же праву? Да и откуда же мне знать, всё иль не всё? Хороших слов насыпать можно много, а как там на поверку обернется. Кубыть, только палец им сунь — всю руку оттяпают. С помещичьих земель начнут, а там и до нас доберутся. Куда-то не туда большевики народ заворачивают. Христовы слуги ишо те — не видали таких и не надо бы. Ты на фронте не была — псалмов их новых не слыхала: «Кто был ничем, тот станет всем». А кто был всем, кто силой пользовался, тот, стало быть, — наоборот, ничем? Мы, казаки, — ничем? Мир хижинам, война дворцам — это чего такое? Они это так понимают, что пожили они в саманных хатах, а зараз подавай им курени, богатые, как наш. Одно и слышно: оттягать. Не построить, не выслужить — взять. И кто же так делал? Христос? Или Каин?

— Да это по первой народ как оглашенный, — покрепче вцепилась в Матвея жена. — Которые после царя были, временные, те тоже поначалу круто заворачивали, а мы как жили, казаки, так и до сей поры живем. Так же и при Советах — кубыть, без земли не останемся.

— А я ее всю жизнь пахать не собирался, — вырвалось у Матвея.

— Так что ж, воевать, может, лучше? — спросила она ненавидяще.

— Это уж кому как. По мне, так и лучше. Должно, рожден таким — другим уже не буду.

— Да что там тебе, что? — зашипела она.

— Да говорил уж. Красота, какая только на войне и есть.

— Из плена приполз чуть живой! То ты убиваешь, то тебя убивают — такая красота? Там немцев рубил, а здесь кого будешь? Зачем?

— Да никого не буду. Вот он я, весь тут, — отделался он. — Бери меня — пользуйся…

А поутру Максимка приставал:

— А ты на войну поедешь ишо?

— Нет, не поеду, — отвечал Матвей под Дарьиным взглядом. — Прикончили мы с немцами войну.

— А ты немцев убивал?

— Ну а как, коль война? Приходилось рубить. Казаки мы. И что нам прикажут отцы-командиры, мы туда идем — режем, колем, бьем… — затягивал он песню, подбрасывая сына на колене, и тотчас умолкал от необъяснимого чувства стыда и как бы страха повторения себя в Максимке, которого война влекла сильней всего на свете.

— А кровь из них идет, как рубишь?

— Там, брат, глазеть некогда, — уклонялся Матвей, — там живей поворачиваться надо, глядеть, чтоб самого тебя не секанули. Они ить не крапива на базу — свои у них ружья и шашки имеются. Рубить их, опять же, умеючи надо, а не куда попало как придется. На них ить шапки дюже толстые и медью окованы, и подбородень тоже медный, а то и целиком железного товару каска, так что и не разрубишь.

— Так как же их убить-то? Силу надоть?

— Рубить, брат, — это целая наука, такая ж, как и музыку играть: у одних-то скрипит, как несмазанное колесо, — слухать больно, а у других, напротив, музыка и есть. Вот тут должна быть сила, — прихватывал Максимкину ручонку за запястье, поражаясь ее белизне, чистоте, и снова натыкался на казнящие глаза жены, которая смотрела на Халзанова с брезгливой жалостью и страхом, как будто вырывая у него Максимку взглядом.

В своем дому, обласканный, закормленный, обнимающий сына, Матвей был так необсуждаемо, придавленно счастлив, что это счастье превращалось в нем уже и в яд, как могут стать ядом и хлеб, и вода, если их переесть, перепить. Вдыхая чистый, пресный запах снега, морозного зимнего дня и горечь кизячного дыма, бродил он по базу, заглядывал в конюшню и сараи, осматривал плуги, косилку, хомуты, оглаживал чищеных, сытых коней — все было бесконечно, до трещинки знакомо, но почему-то не могло им завладеть.

Во сне ли, наяву ли бродил по станичным проулкам, здоровался со всеми стариками, бабами, ощущая какую-то ноющую пустоту во всем теле и исходящий ото всех почтительный, настороженный холодок, возвращался на собственный двор, входил с отцом в сарай, возился с боронами, с хомутами, пытался впрячь быков в запашник, как будто уже наступила весна, но все валилось у него из рук, ременная упряжь утекала сквозь пальцы. «Что же ты, позабыл или вовсе не знаешь?» — с ехидцей спрашивал отец, смотря на него неугадывающе и осудительно. «И забыл, и не знаю, и знать не желаю!» — огрызался он злобно… Просыпался от выстрелов, топота, криков и, опаленный возбуждением: «ну наконец-то!», вырывался из Дарьиных рук, ощупкой схватывал ремни с револьвером и шашкой, выметался из дома на двор и взлетал на коня.

В полутьме, перед светом проносились какие-то всадники, созывали своих на подмогу какие-то пешие, а он еще не понимал, кто ворвался в станицу и кто ему свой, — в то время как руки зудели потребностью действия. И вот уже осознавал, что с двух сторон в станицу вхлынули красногвардейцы и кадеты и что багаевцы немедля разобрались по сторонам, — лишь он все колебался. Не потому, что в сумерках все серы, — по каким-то неосознаваемым признакам различал, кто есть кто, и даже узнавал иных в лицо, — а потому что ни к кому не чуял ненависти, ни теми, ни другими пока еще ни в чем не ущемленный. И это-то естественное нежелание смерти никому из дерущихся и душило его: он был не нужен никому и всем ничей.

Все вокруг него жили во всю свою силу, и только он, верхом и при оружии, стоял, как каменная баба на кургане. Всеобщее дикое возбуждение боя заражало его, и что-то лютое, слепое, заточенное в мясе и коже, в самой что ни на есть сердцевине, самовластно рвалось из Матвея, говоря: да руби хоть кого — кого первого срубишь, тот будет тебе истый враг. И уже с облегчением, с подымающей радостью доверяясь вот этому бессловесному зову, возникшему будто за тысячи лет до его появленья на свет, кидал он руку на головку шашки, но только стискивал эфес, как электрический разряд проходил по всему его телу, и вся кисть покрывалась мелкой сеткою трещин, как зачерствевшая от зноя и бездождья земля. По трещинам сбегала кровь, и, вскрикивая, просыпался уже по-настоящему, и Дарьина ладонь немедля накрывала его сердце:

— Опять война приснилась? Красота-то?

XXIX

Февраль 1920-го, Сусатский, Дон, Кавказский фронт

Сергей заболел. Не прошло все же даром купание в той донской полынье. Сознание предельно истончилось, приблизилось к тому сомнамбулическому самоощущению, которое помнил по детским, самым ранним годам, по тогдашнему опыту вязких сражений с простудой, с болезнями, не бывшими и не казавшимися смертью.

Тогда рядом с ним была мать, одним прикосновением изгоняющая жар из тела и унимающая нудную ломоту, — теперь не то в бреду, не то в реальности ему являлась Зоя и делала с Сергеем будто то же самое, что и мать в незапамятные времена. В каком-то сумрачно-багряном, доисторически-костровом свете над ним склонялось ее строгое, тревожное лицо, и неотступные ее глаза немедля становились для Сергея единственным источником сознания — терпеливые, именно что стерегущие. И заговаривала с ним, прося приподняться, когда давала ему горькие лекарства и поила чаем, произносила те ласкательные, жалкие слова, которые обыкновенно говорят больным, и тем невольно ласковым, чуть не сюсюкающим тоном, которым они должны говориться, — и Северину было радостно и стыдно оттого, что он верит вот этому голосу как обещанию и даже будто бы уже началу того, что он хочет, чтоб было между ними. А еще было совестно, что — вольно иль невольно — пользуется своим состоянием, счастливый обманываться и заставляя Зою не только возиться с ним, но и служить его бездарному самообману.

Спустя три дня, по его, северинскому, счету, жар спал, и все тело его будто высветлилось до костей. Лежал в опрятной горнице с дощатыми полами, при сияющем свете морозного дня. Увидел Зою у окна, за какою-то книгой, в белом козьем платке, накинутом на плечи, в золотом ореоле просолнеченных непокрытых волос. Дрожа от усилий подняться, позвал.

Она подошла и подсела, устремив на него все такие же строгие, бдительные, намученные бессонницей глаза.

— Почему за мной ходите? — спросил он зачужавшим, слабым голосом.

— А как же, если вы больной? — ответила она, дивясь нелепости вопроса.

— Но почему только за мной, такое чувство? Других больных нет? Вам как будто в штабном эскадроне положено быть.

— Да Носов позвал — беда, захворал комиссар. Боялись, тиф у вас. Но, слава богу, обошлось.

— А что у меня?

— Ну вы же будто из семьи врача — могли бы и сами понять.

— Что же, полный покой? Нельзя мне покоя сейчас.

— Воля ваша, — ответила Зоя с привычной покорностью. — Достукаетесь, как у нас говорят.

— Ну, значит, достукаюсь, — хотел сказать он с твердой простотой, но вышло вызывающе-капризно. — А где же мы? В Сусатском? Корпус где?

— В Сусатском, да. Тут штаб и Горская бригада. А остальной весь корпус по ближайшим хуторам. Ремонтируется.

— А фронт? Наступление?

— Как будто не сегодня-завтра выступать. Половину бригад бы закрыть в карантине. Ведь тиф же косит, тиф — страшней, чем пулеметы. Да оспа еще… Вы что же это? Стойте! Подождите. Хоть ординарца вашего покличу — упадете же.

При помощи Монахова Сергей встал с кровати. Ноги слушались как деревянные, чисто вымытый пол рвался из-под ступней, и что-то обессиливающе приливало к голове, лишая равновесия и чувства собственного тела, но у него проснулся аппетит — и полную тарелку пшенной каши съел. Одевшись, вышел на крыльцо, ослеп от белого сияния оплеснутых солнцем сугробов, сумел пересечь заснеженный двор и вшатался в соседний курень.

В штабе, кроме связистов, были только Челищев и подземно-белесый Шигонин.

— Вот, Сергей Серафимыч, — повернулся Челищев с расшифровкой в руках, — ревизионная комиссия к нам едет, как и обещали.

— А что же наступление? Когда?

— В том и дело, что нынче же. Предполагаем закрепиться на рубеже Балабинского — Спорного и форсировать Маныч напротив Веселого, где веселья как не было, так и не предвещается.

— И что же комиссии — за корпусом гнаться? Не имея понятия, где пройдет фронт? Чепуха получается.

— Да, чепуха. Слоеный пирог, и кто в чьих тылах, непонятно. Да только ведь товарищи уже на полпути к Раздорской.

— Не меньше полуэскадрона выделить в охрану, — тревожно и напористо сказал Шигонин.

— В условиях фронта, увы, — ответил Челищев, — никакая охрана не бывает достаточной. Товарищи едут с бригадой блиновской дивизии, которая пойдет за нами. А нам необходимо первым делом избежать неразберихи.

Скрипнула половица — в дверях стоял начальник особого отдела Сажин с побагровевшим от мороза невзрачным лицом, на котором глаза словно впрямь не важнее бровей и усов, и будто бы стоял уже давно и никто его просто не слышал и не замечал.

— Здорово живете, товарищи. А я к вам насчет Кравченки, начснаба.

— О комиссии слышали? — сказал ему Шигонин.

— Не было печали, — удрученно вздохнул тот, присаживаясь.

— Это как же вас понимать? — настрожил Шигонин глаза.

— Высокого значения фигуры, товарищи для революции наиценнейшие. В лепешку расшибись, а их убереги. А во-вторых, это такие самолюбия столкнуться могут лбами — комкор-то наш тоже фигура ого. Уж вы-то, Павел Николаич, его характер знаете.

— Ну, это мы гадать не будем, какие там характеры, — сказал Челищев. — А знаете что, Сергей Серафимыч: в строю от вас пока большого толка нет, простите, а комиссию встретить…

— Оранжерейные условия мне предлагаете? — усмехнулся Сергей и закашлялся.

«А почему это Шигонин не рвется встречать? — подумал он тотчас. — Вот уж где расстараться бы — живописать им Леденева в мрачных красках. Да, верно, просто знает, что Зарубин с Леденевым старые товарищи и верят друг другу как себе самому».

Шигонин отправлялся вместе с Горской — похоже, в нем взыграло отчаянно-ребяческое, глупое желание во что бы то ни стало доказать, что способен не только на громкие речи и неуклюжие «безбожные» стихи («И ревет, как зверь голодный, над разбуженным селом Бог кулацкого восстанья колокольным языком…»).

Вернулся в свою хату и увидел Зою у печи: вооружившись кочергой, та ловко выдвинула из горнила огромный чугун, ткнула пальцем в него и отдернула руку ко рту, прихватила обваренный палец губами — так естественно-просто, по-детски смешно, что Сергей улыбнулся. Монахов кинулся помочь ей, прихватил полотенцем чугун, слил в цебарку горячую мутную воду. Поставил картошку на стол и, смущенно-неловко покашливая, объявил, что пойдет попроведать коней.

«Неужели у меня и вправду все на лбу написано? — подумал Сергей. — И Мишка тогда, и Монахов теперь сразу поняли, что тут к чему. Не говоря уже о Леденеве. Ведь я привык считать — да так оно и есть, — что невозможно точно знать, что́ думает и чувствует другой человек. Поди его выведи на чистую воду. Про влюбленных же сразу понятно, что они влюблены. Ведь даже видеть, слышать ее голос — это радость, и человек от этой радости становится прозрачным, с него как будто бы слезает непроницаемая оболочка, и все движения души, и вправду немудреные, становятся видны. Не знаю, как насчет долготерпеть и милосердствовать, но вот врать о своих тайных чувствах уж точно не хочется, а верней, просто не получается. А главное, сам уже веришь всему как ребенок. Ничего не боишься… Но это было б хорошо, когда бы все на свете были влюблены. А так — ты слеп, доверчив, даже глуп, совсем не чувствуешь опасности, всех любишь… А что она сама? Ведь если б она ко мне что-то чувствовала, это было бы видно».

— Спасибо вам, Зоя, — сказал он.

— За что же?

— Ну за то, что пришлось вам возиться со мной. Полуживого забавлять.

— Ну скажете тоже, — возмутилась она, как будто испугавшись, что Сергей накличет на себя беду: порой в ней будто вправду просыпался детски-суеверный страх перед нечаянно уроненным недобрым словом. — Какой же вы полу?.. Вы целый. Так что, остаетесь? Послушались меня?

— Жалею ваш труд. Хоть сутки да побуду тут, в Сусатском. Товарищей надо из Раздорской дождаться… Зоя, — спросил он, когда, разлив по чашкам чай из самовара, уселась напротив него, — а что вы делать будете, когда война закончится?

— Да разве уж скоро? — ответила буднично, как говорят о долгой засухе и затянувшейся зиме, о том, что властно надо всеми и что приходится принять с покорностью травы, полегшей под тяжестью снега.

— А отчего ж не скоро? Собьем белых с Маныча и сбросим их в Черное море. Земли-то под ними осталось — всего ничего: за что ж им держаться?

— Россия большая. В газетах пишут, с Польшей воевать. А кончится — лечить вас буду, тогда уж не отвертитесь.

— Кого это «нас»?

— Да всех вас, героев, которые сейчас лечиться не хотят. Того же Леденева. Ему с его легкими надобно к морю — в Геленджик или в Ялту, там воздух целебный.

— И вы тоже к морю? — спросил Сергей как слабоумный. — Простите, опять дознаюсь — о родине вашей, о доме. Ведь я о вас толком ничего и не знаю еще, — со страхом начал он, как будто уж предвидя, что тотчас натолкнется на холод отчуждения.

— Да что ж вам еще надо знать? — усмехнулась она с застарелой, словно давно уже смирившейся тоской. — Некуда мне идти. Да только разве я одна такая? Кого ни возьми — и дома, и родных лишился, семью растерял. Придется начинать сначала, устраиваться как-то в одиночку — кому на родном пепелище, кому на новом месте.

— Да почему же непременно в одиночку? — сорвалось у Сергея.

— Мать умерла в Саратове чахоткой. — Она будто не слышала его, не то сделала вид, что не слышит. — От этого и в старые-то времена нечасто вылечивали, а теперь и подавно. С отцом мы давно потеряли друг друга, еще в семнадцатом году. До революции он адвокатом был — я ведь, можно сказать, из имущего класса, — посмотрела с бесхитростным вызовом. — Жили мы не нуждаясь. В Екатерининской гимназии училась. Как давно это было — я иногда себя старухой чувствую. Почти уже не помню всей той жизни, не узнаю, не понимаю — я ли это была? Помните, вы мне рассказывали о своем стыде перед темными мужиками, которых ваш отец лечил? Так вот и у меня было что-то подобное. Нет-нет, и в мыслях не было, конечно, что надо бороться за них. Уж мы-то Северянина читали, а не Маркса. «Умом ребенок, душою женщина, всегда капризна, всегда изменчива…» Так что не стыд я чувствовала, а скорее страх, как чувствует угрозу всякое животное, хоть курица. Вот как посмотрит на тебя какой-нибудь рабочий или грузчик на пристани, так и почуешь этот страх… ну, холодок какой-то. Так в детстве вдруг пугаешься, когда подумаешь, что ведь и ты когда-нибудь умрешь. К подушке прижмешься, с головой одеялом накроешься — и ничего. У нас какие беды были — что клякс-папир в тетрадях розовый, а должен быть морской волны, и из-за этого рыдали, из-за глупых промокашек, а люди рядом думали о хлебе, о спичках, о дровах. И этот взгляд с той стороны на эту, нашу, — столько в нем было злобы, да и не злобы, нет, а вот как зверь глядит через решетку на тебя, не понимая, почему он взаперти. И раз мы его держим в клетке, то и нечего жаловаться, что он набросится на нас, как только вырвется, — ведь никто не хотел обходиться с ним по-человечески.

— Но ведь теперь вы с этими людьми, — сказал Северин, — и, верно, видите, что не такие уж они и звери. Вы им нужны и будете нужны, как и каждый, кто хочет помочь. И насчет своего будто бы нехорошего происхождения не опасайтесь. Ульянов-Ленин, знаете ли, тоже дворянин и учит нас, большевиков, смотреть не на класс, а на самого человека.

— Да уж поздно бояться, — ответила Зоя с какой-то лунатической улыбкой. — Я нынче вроде утопающей: сначала страшно было, а теперь легко, даже будто блаженно — тонуть-то.

— Да почему же тонуть? — У Сергея защемило сердце.

— Ну, может быть, и не тонуть, а нет у меня своей воли, и все тут: не то тону, не то плыву куда-то. Не знаю, как вы, а я уж точно не вижу судьбы своей в завтрашнем дне.

— Страшно вам рядом с боем? — Он вдруг почувствовал ее, всю Зою, как собственную руку или ногу, которую могут отрезать, — настолько твою, неотъемную, что и когда отнимут, продолжаешь ее ощущать, так же хочешь согнуть, шевельнуть, дотянуть до лица.

Такое чувство общей с Зоей уязвимости поразило его, словно у них уже все было — совершенно иначе, конечно, чем с той, одноночной, Марылей: тогда-то было лишь брезгливое недоумение перед собой и именно неутолимое, глухое одиночество.

— Да нет уж времени пугаться, когда бой. Только и успевай понимать, что к чему. Уж если попадет в тебя, ничего и понять не успеешь. Никому и не страшно, если сразу, конечно, убьет. А если мимо, то опять-таки бояться нечего… — Она смотрела внутрь себя, будто по-детски удивляясь тому, как легко исчезнуть из мира, и вдруг взглянула на Сергея так, словно тот был иным, нечеловеческой природы существом: — А вы боитесь смерти?

— Боюсь. Как животное. Боюсь: убьют, а я еще не сделал ничего. И пользы не принес, и сгинул один… Любви и той не испытал… — Тут он осекся, замолчал, поняв, что заводит пошлейшую песню «героя»: мол, может статься, говорим в последний раз, и об одном только жалею — что никогда вас не увижу. Давайте выпьем жизнь до дна, надо брать ее жадно, пока оба живые… тьфу, гадость!

— А вы успейте. — Она вдруг поглядела на Сергея как будто с жертвенной решимостью, не отличимой от покорности, и под действием этого взгляда северинскому сердцу стало тесно в груди, в голове… Только в Зое спасение было, только в ней теперь мог поместиться он весь.

Рука его сама собой, с растительным упорством, словно к солнцу, силой запертой крови поползла по столешнице и накрыла бесстрашную, ждущую Зоину руку. И как будто не стало на его пальцах кожи, и почуял все цыпки, все жилки и даже каждую невидимую глазом светлую пушинку на ее огрубевшей от стирки руке. И оба замерли, как будто спрашивая «ну и что теперь?» и даже «кто ты?»… по крайней мере, Зоя — точно уж не понимая, зачем позволила и почему не отнимает руку, а он — прося глазами об одном: чтоб это продолжалось…

Но вот на крыльце и в сенях загремели шаги, и руки расцепились, как обваренные, — втолкнулся вестовой из штаба: едут! товарищи из Реввоенсовета фронта!

Комиссия приехала уж в сумерках — на сорокасильном «паккарде», в сопровождении броневика и конного конвоя из блиновцев. В штабную горницу вошел Зарубин, в защитной бекеше, без ремней и без шашки, распутал верблюжий башлык, открыв гладко выбритое, иконописно заостренное лицо с бессонной синевою подведенными глазами. За ним — в коричневой бекеше дородный, высокий латыш с тяжелым, кременным лицом и глубоко посаженными серыми глазами-сверлами, Ивар Янович Круминьш. Последним — высокий крючконосый казак в шинели с синими кавалерийскими петлицами, с полуседой старообразной бородой, и это-то и был Мирон Халзанов. Комиссар того, первого, леденевского корпуса, дивизии, полка, отряда, горстки, зернышка.

Сергей удивленно вперился в него: что-то неотразимо и вместе с этим неопределимо общее и даже родственное с Леденевым было в этом лице — не столько даже лепка, сколько скорее выражение. У Халзанова были глаза человека, душевно состарившегося на войне, человека, которому долго было нельзя, а может быть, давно уж некого любить, и осталось одно лишь служение общему делу, в котором он не разуверится до последнего вздоха, но он слишком многое — всё — узнал о цене, которую придется заплатить. Быть может, это выражение — печать — и сделало вот этого Халзанова и Леденева столь похожими. Одинаковые их потери, вернее жертвы их для революции — судьба. Ну не общая кровь же. Разве только вся та, и своя, и чужая, которую пролили вместе.

— Ну здравствуйте, Сергей Серафимыч, — сказал Зарубин, протянув настуженную руку. — Вы будто нездоровы?

— Пустяки.

Уселись за стол, к самовару.

— Ну, товарищи, доложите обстановку, — с усмешкой попросил Зарубин, грея руки на стакане чая. — Где в настоящую минуту наш красный Чингисхан?

— Да карта эта что — как прошлогодняя газета, — ответил Челищев. — Где будет комкор завтра утром, по ней можно только гадать. Обстановка тревожная, меняется быстро.

— А мы не на смотр высочайший приехали, — усмехнулся Зарубин глазами. — Вот поглядим на корпус в деле, хотя бы и с высокого холма, и сразу же поймем, насколько глубоко он поражен моральным разложением и сифилисом партизанщины, о коих так красноречиво докладывал нам товарищ Шигонин. Предлагаю, товарищи, ехать немедля — на Спорный.

— А может, стоит обождать, пока установится фронт? Не исключаю и прорыва казаков к нам в тыл, — предупредил Челищев.

— Какая у вас связь с бригадами и полештабом? — двинул каменной челюстью Круминьш.

— Самая первобытная — из уст в уста и с лошади на лошадь. В условиях кавалерийского прорыва иную обеспечить невозможно.

— Ну что же, предлагаю подождать хоть какой-нибудь определенности. Риск риском, а таскаться по степи вслепую — только напрасно потеряем время. Ну а пока… Как считаешь, комиссар, — начальственно тыкнул Сергею латыш, смотря на него, показалось, с презрительной жалостью, — почему понесли поражение три дня назад?

— Корпус не был поддержан по фронту, — ответил Северин. — Фронт прорвали, плацдарм захватили, а пехота отстала, и Конная как провалилась. Пришлось свести полки в один кулак и к реке отходить. Там дали бой, оторвались…

— А сообщают, что панически бежал ваш корпус. Все пушки свои бросил на левом берегу.

— Товарищ Круминьш, артиллерией пришлось пожертвовать, чтоб увести людей за Маныч под ее прикрытием, иначе бы не только пушки — весь корпус ушел под лед. Да если б нас на левом берегу одних не бросили, как волка в загоне…

— Буденный виноват, что не пришел? Командование армии? — угрожающе выцедил Круминьш.

— Не мне судить. Я вам говорю только то, что видел из гущи, с коня, — отчеканил Сергей, распаляясь. — Мы больше суток слали шифрограммы в штарм, гонцов к Буденному.

— А спустя двое суток уже сам Буденный попал под фланговый удар, потому что ваш корпус его не прикрыл, а топтался у Дона. Почему не поддержали Конную по фронту? Это что же, в отместку? Разругались герои — каждый сам свою славу кует, а чужой беде радуется?

— А чем нам Буденного поддерживать было? Бойцами бессильными после трехдневных боев? Тифозными, ранеными? Измученными лошадьми? Дали нас растрепать — так чего удивляться, что и мы к вам на помощь сей же час не пришли?

— А что было с корпусом в Новочеркасске? — спросил Зарубин, слушавший Сергея с насмешливо-печальным одобрением.

— Гулял в Новочеркасске корпус трое суток, — признал Северин. — Об этом я докладывал.

— И товарищ Шигонин был ранен двумя неизвестными.

Сергей промолчал, почувствовав, что Круминьш толкнул его не к яме, а к сурчиной норе, оступившись в которую, можно вывихнуть ногу.

— А еще говорят, Леденев держит корпус железной рукой, — хмыкнул Круминьш. — Так может, это он позволил — погулять?

— Мы позволили, мы, комиссары! — прошипел Северин. — Тот же самый Шигонин, комиссары полков, лично я. Это наша прямая работа — чтоб красные бойцы не опускались до свинячьего хрюканья. А на комкора все валить, как это делает Шигонин, — это значит самим расписаться в никчемности, это значит признать: не владеем мы массой, наше слово и слабо — рожа, рожа крива, а пеняем на зеркало. Леденев, получается, не удержал, распустил, ну а мы, комиссары, на что?

— Ну а что же случилось с Шигониным? Не нашли, кто стрелял? А о начальнике особого отдела Сажине что скажете?

— Дело он свое знает, — с осторожностью начал Сергей, — но, по-моему, слишком зависит от желаний начальства, от любого, за кем чует силу и власть.

— То есть от Леденева? — тотчас вклинился Круминьш.

— За неименьем большей власти, высшей, — да, от Леденева. Поймет, что вы настроены к комкору недоверчиво, — заговорит о грабежах, а если, напротив, хотите увидеть героя — первый станет доказывать, как тот же самый Леденев необходим и ценен. Черта царедворца какого-то, а не чекиста.

В дверь постучался вестовой — привез известия из Спорного, который был занят Партизанской бригадой.

— Пора, товарищи, — постукал Круминьш по часам. — Давно мы отвыкли от теплых постелей, так что нечего и привыкать. Ты с нами, комиссар?

Все встали, одергивая на себе гимнастерки и френчи. Сергей посмотрел на Халзанова — тот за все время разговора не сказал ни слова, как будто заранее зная, что́ каждый спросит и ответит, как будто ничего из сказанного не имело отношения к леденевской душе.

По темному ночному небу, как по аспидной доске, чертил несметные штрихи косой, колючий снег.

— Дозвольте обратиться, товарищ комиссар, — дожидавшийся у лошадей, подступил вдруг Монахов к Халзанову. — Вы ить с Багаевской рожак.

— Да, верно, — ответил Халзанов, остановившись у воротец.

— А сотник Халзанов Матвей не родственником вам приходится?

На дворе было полутемно, все лица серы и размыты, но Сергей не увидел — почувствовал, как что-то жалкое, похожее на волчью муку одиночества блеснуло у Халзанова в глазах, как вечная частица кровного родства прошла сквозь этого непроницаемого внешне человека.

— Да, брат мой, — ответил тот глухо. — Ты что-нибудь знаешь о нем?

— Знаю. Что в слободе Большой Орловке мужиков живьем закапывал, чьи братья с красными ушли.

— Что ж, будем судить, если так. Живой ли, не знаешь?

— Так ить у вас, совсем наоборот, хотел спросить. Может, слухом каким о нем пользуетесь?

— У Мамантова в корпусе был. В бинокль я его последний раз видел, когда прицел указывал своим — стрелял по нему.

— Так что же, могет, и убили? — настаивал Монахов, как машина, которой управляет чья-то воля.

— Быть может, и так. Не видел наверное.

XXX

Декабрь 1917-го, хутор Гремучий Багаевского юрта, Область Войска Донского

Сщемило Леденеву сердце, едва завидел хуторские тополя, оголенно черневшие средь слюдянистых, отшлифованных ветром сугробов. Год назад привез Асю домой и венчался с ней в церкви, в которой некогда хотел венчаться с Дарьей — освятить и срастись в одного человека.

Под ажурным крестом ветряка, на отшибе от хутора — новый двор Леденевых: невеликий, но крепкий, ошелеванный тесом курень, сараи, амбар — все дышит добротностью, зажиточной силой.

Смешно Леденеву: отец за шесть лет поставил новое хозяйство и забогател, а он, голь перекатная, привел на батин двор испуганную сироту, протиснулся собачьей мордой в дверь: не гоните, пригрейте. Ну и кто же был прав: отец, учивший уму-разуму: «держись земли — война обманет» — и дающий теперь Асе хлеб, или он, Леденев, со своими крестами и звездочками?

Старой хаты не видно, но знает Роман: и ее не бросает отец, подмазывает глиной облупившиеся соломенно-щетинистые стены, подмытые понизу талой водой, — как она теперь, жизнь, повернется, еще неизвестно, — по-прежнему торчит из камышовой крыши глинобитная труба, для доброй тяги довершенная ведром без днища, как знак неблагодарного труда и смерти в том труде, как памятник отцовскому упорству и вечное напоминание отцу же, откуда он поднялся в гору и какая бывает на свете нужда.

У плетня леденевского база переступал и взыгрывал привязанный гнедой дончак, какой-то рослый казачина в желтом полушубке разговаривал с Грипкой, которая, вся в зареве румянца, отмахивалась от него цветастыми концами полушалка, закрывала лицо и звенела безотчетно-зазывным, беспричинным и деланым смехом.

В прошлый раз Леденев не узнал отшатнувшуюся и робеющую бросить слово темно-русую статную девку: распахнутые серые глаза впились в него неузнающе и угадывающе — сквозь испуг и смущение проблеснуло ребячески-недоуменное чувство родства. Потом осмелела, пообвыклась немного, да и Асе обрадовалась, аж вцепилась в невестку нечаянную: наконец-то подруга в дому, есть кому поверять немудреные девичьи тайны, есть кого расспросить о замужнем житье — ну не мачеху же. Вон он, Грипкин секрет, в полушубке овчинном, — к Леденеву спиной.

— Здорово живете, — окликнул Роман, подойдя.

Охнула Грипка, подхватилась к воротцам, застыжённо-испуганно зыркая то на гостя неведомого, то на брата нежданного. Обернулся казак — русый вьющийся чуб, голубые глаза чуть навыкате, еще хранящие проказливую искорку, но вот уж дрогнувшие от внезапной встречи, влепившиеся в Леденева с вызовом, признав и поугрюмев.

Давно уж заплыли рубцы от атаманского арапника на Ромкиной спине — ничего не осталось в этом заматерелом (бирюка сапогом зашибет) казачине от того голенастого, длинновязого Гришки, которого Роман семь лет назад чуть не убил.

— Что ж ты, сестренка, за плетнем гостя держишь? Звала бы в дом, — сказал Леденев с расстановкой, не отрывая глаз от Колычева и прислушиваясь к шевеленьям в себе: ворохнулось, впилось унижение — или все отгорело в золу?

— Скажешь тоже, братушка, — с насильственной живостью откликнулась Грипка. — Уж и гость! Эт мы так — загутарились чтой-то.

— Ну-ну. А то, может, он гребует, гость-то, к мужику в дом зайти?

— Опять же чудное гутаришь, — метался Грипкин взгляд по их застывшим лицам, пытаясь угадать значения их взглядов.

— И вправду пустое завел, Леденев, — сломал молчание и Гришка наконец. — Здравствуй, что ли, мужик, — улыбнулся уже плутовской ребяческой улыбкой: мол, прошлое теперь только со смехом вспоминать. Но угрюмая настороженность в глазах говорила: как знаешь, коль не хочешь забыть, то и я не забуду. — Читали об твоих геройствах в «Русском инвалиде». И от Халзанова Матвея слыхал о тебе кой-чего. В каком же ты чине?

— Да нету давно уж чинов никаких — не слыхал? Мы нынче все друг другу равные.

— Да ну не стойте, в дом идите! — вызванивала Грипка. — Ить год дома не был, братушка. К Настенке ступай — извелась вся, тебя вспоминаючи. А вы тут митинг развели — нашли тоже время!

— Спаси бог, Агриппина Семеновна. В другой раз как-нибудь, — отнекнулся Колычев. — Принимайте гостя дорогого, нынче ваши дела, домашние.

— Иди-иди, — сказал Роман сестре. — И я сейчас следом.

Та проверяюще повглядывалась то в того, то в другого и сорвалась к крыльцу родного куреня.

— Крепко ты, погляжу, помнишь старое, — уперся Григорий глазами в истоптанный снег и, что-то поискав на нем, опять взглянул на Леденева с вызовом.

— Да вот дивуюсь на тебя. А как же казачья порода? Аль к мельниковой дочке подбиваться не зазорно?

— Богатство ваше мне без надобности. Кубыть и сам покудова под церкву не пошел. Чего ж, не видишь — присушила меня Грипка. Уходил и не видел, какая она, а теперь… Знаю, знаю, чего сказать хочешь. Почему ж я тебе поперек становился, от Дашки отваживал да убить обещал за нее? Ну считай, уж спросил — и чего? Ить пустой разговор.

— Оно конечно. То я, скотина, гужеед, к казачке липнул, а то ты к нашей девке. Уж мы за честь должны принять, что с казаками породнимся. Отдать ее с руками и со всеми потрохами.

— Ну что ж, имеешь право обиду не прощать. Да только не с тобою мне об том гутарить. С батяней твоим, Семеном Григорьевичем, — как он порешит, так и будет. Кубыть, и отдаст, а твое слово что? Ты Грипке не родитель, неволить ее не могешь. Или скажешь: убьешь, коль ишо раз увидишь с сестрой? Ну убьешь — дальше что? Грипке радость? Ить ей жизню сломишь — не мне.

«А вы мне мою?» — спросил бы Леденев, да только уж и впрямь, казалось, не помнил себя — того Леденева, который, словно холощеный, катался в ковылях и выл от непрощаемого унижения, от своего ничтожества передо всем казачьим миром, скреб пальцами степную землю, на которой родился и жил, взяв ее черноземную силу, но чувствуя ее глухое, целинное бесчеловечие к одинокому голосу сердца. Неужели и вправду уже не болит? А ведь клялся себе: дайте срок — оттопчусь и на ваших хребтах, раздавлю вашу силу, всех в мокрое.

— Что ж молчишь? — встряхнул его Гришка. — А я тебе так скажу: убивать надо было тогда. Хучь меня, такого-растакого, хучь Матвейку. А теперь-то чего? Ты с Матвеем, слыхали, из австрийского плена бежал: кубыть и примириться с ним должон был — такие муки вместе приняли. Да и женатый ты уже — видали мы твою Настасью. Сладил жизню с другой, и у Дарьи сынок на коня скоро сядет. Да и не жить нам под одною крышей, так? Ежли морда моя тебе дюже противная — так, поди, лишний раз не увидишь. Породнимся — так слово одно, что зятек. Я в братья к тебе не набиваюсь. Как не были дружками, так и не будем — у каждого ляжет своя борозда. Что девка-то: посватали — и в мужнин дом, такое ее положение.

— Ну, прощевай покуда, — отвернулся Леденев: ему и вправду уж хотелось одного — увидеть Асю.

— А с женой намилуешься — приходи тоже к церкви, — сказал Гришка в спину, отвязывая жеребца от плетня. — Погутарим об новых порядках — чего нам нынче ждать и как сообща проживать.

— Сообща-то? — застыл у воротцев Роман. — Сообща мы и раньше как будто не жили. А теперь и подавно жизнь предвидится разная: вы, казаки, одну хотите, а мы, иногородние, — другую. Или что, революцию сделали, а земля на Дону как была вся казачья, так и дальше под вами пребудет?

— Ну вот об том и погутарим, — посвинцовели Гришкины глаза, влепляясь в Леденева — совсем как тогда, в далеком их детстве, и с новой, недетской, тревогой спросили: «Земли тебе надоть, мужик?..» — А то ить время нынче вон какое — в упор один другого не угадывает. К большевикам покудова ты вроде не прилип, тоже как и к кадетам. Так с чем же на хутор явился? Землю нашу делить? Не пойму тебя зараз. Батяня вон при ветряке, хозяйство справное — и казакам иным на зависть, а ты, Леденев, все плохо живешь? Чего ишо надо? Не на пустой ить баз пришел — за свое и держись, на чужое не зарься. На казаков обиду держишь, ровно камень за пазухой, а одолеют большаки — так и на вашу мельницу, поди, наложат лапу, не только на наше добро. Вот и подумай — вроде не глупой, офицер как-никак.

— А я за мировую справедливость, — нажал на Гришку засмеявшимися глазами Леденев. — Мне, могет быть, ни вашего, ни своего ничего уж не надо — пусть все общее будет.

— Ну-ну. — Не сломав его взгляда и упрятав подточенный свой, Гришка цапнул луку, кинул сбитое тело в седло, как будто торопясь скорее вырасти над Леденевым. — Смотри — дошуткуешься. А касаемо Грипки — жди сватов в скором времени. Породнимся, хучь ты трижды большевик! — жиганул коня плетью, поднял шлейф снежной пыли.

«Ишь как вызверился, — подумал Леденев, направляясь к крыльцу. — Чисто пес за мосол. Чует, что пошатнулась под ними земля. Гляди, и вступит голытьба в права». Незнакомая радость чужого падения, ослабления всех казаков подсогрела его, но вот уж застонали под ногами порожки обметенного крыльца, и с пересохшим горлом он переступил порог.

Алевтина Савельевна с Грипкой и Асей, суетясь, собирали на стол. От дымящегося самовара обернулась на скрип половиц и впилась в него Ася — спустил мешок с плеча, шагнул навстречу вскинутым глазам, немедля вобравшим его, как полынья глотает человека или лошадь. Зачужавшей рукой, как бы нечеловеческой, вовсе не предназначенной для береженья и ласки, он коснулся ее смоляных, остро пахнущих домом волос, ее лица, как будто бы подставленного солнцу.

— Ну, как жила без меня? — спросил с надломившимся в улыбке лицом. — Не теснила работой родня?

— Да что ты, Роман Семеныч? — обиженно накинулась на Леденева мачеха. — Нешто она нам чужая? Чай, сноха в дом пришла — не работница. Иной раз, напротив того, гоним в дом: иди позорюй — и без тебя, чадунюшка, управимся. Ить шутка, что ли, — на войне была, терпела от вас, мужиков, чего вы там навоевали, — пущай хучь годок отдохнет. Так нет, тоже встанет ни свет ни заря. Хорошую ты девку в жены взял — работа в руках так и кипит.

А Леденев и сам уж видел: выровнялась Ася, лицо округлилось, на скулах кровно-розовый румянец…

— Работников-то нынче и нанимать уже нельзя, — услышал он голос, похожий на свой и, не выпустив Асю, обернулся к отцу.

Семен Леденев, в синесуконном казакине и новых яловичных сапогах, смотрел на него с улыбкою сложного чувства: и с тем неизъяснимым щиплющим волнением, от которого вмиг намокают глаза у отцов, и с горделивым любованием, и с горечью их разделенности — взаимной глухоты, что не обидой вызвана, не злобой несхождения в понятиях, а просто слишком долгой жизнью врозь… А может, и обидой. Слишком много возложено было на сына и уже не оправдано им, Романом, надежд, и теперь уж отец сомневался, боялся надеяться, что Роман, протрезвленный войной, возвернулся навовсе, затем, чтобы засунуть под застреху обрыдлое оружие и подпереть его, отца, в хозяйстве.

— Ну, со счастливым прибытием, сынок, — перекрестившись на иконы, поцеловал Романа троекратно.

Что-то новое — с мельницей вместе — появилось в отце. Не то чтобы спина, горбатая в работе, по-молодому распрямилась, как и не было прежних многолетних поденных трудов, но весь он как-то приосанился, как будто выше ростом стал. Раньше будто бы землю боялся топтать, ощущая себя на ней лишним, а вернее, живущим лишь по чужому дозволению, все время прижимался к невидимой стене, показывая: самому не устоять; по-собачьи засматривая в глаза всех встречных казаков, готовно подаваясь к ним, едва лишь позовут. Весь склад его кряжистого, тяжелого тела, природная сила, какой бы гордиться, вступали в какой-то паскудный разлад с обрывчато-робкими, услужливо-проворными и виноватыми движениями. Теперь же он словно вернулся к себе самому, каким был задуман природой, и в жестах стал скуп и несуетен, почувствовал весомость собственных шагов.

— Садитесь, садитесь, — звала Алевтина Савельевна.

— Присядем, что ж, — сказал отец, — рассиживаться, правда, нету времени. Степан на ветряке один. Другой день казаки с Жеребкова ночуют — ветру Бог не давал, а нынче с утра разгуливается вроде.

— Вернулся Степан?

— Здоров-невредим, слава Богу, — ответил отец. — На лад встает дело. В четыре-то руки и смелем, и на весну подымем сотню десятин. Землицы гулевой у казаков — бери не хочу. Когда б ишо знать, какая она выпадет, весна. А то ить, вишь, германскую прикончили — промеж собою зачинают клочиться. Новья не принес — чего нам от Советов ждать? Коль встанет их власть на Дону, какую же жизню налаживать думают?

— Такую, что всем атаманам концы, — сказал Роман, смотря на Асю.

— А насчет чтобы всех поравнять — правда или брехня?

— Так с тем и идут — чтоб землю поделить по душам.

— Эк лихо. А как насчет того же ветряка? Как же я уравняюсь, положим, с Кривулиными либо, скажем, с Холодченками? У них ни кола, ни двора, а у меня вон мельница своя. Землицей их, положим, оделят, а другое добро и машины чьи будут? При старых хозяева́х? Какое ж в энтом случае могет быть равенство? Ветряк — не земля, его не разделишь. Или в очередь станем владеть? Сегодня ты имеешь, завтра — я? Тогда какое ж прилежание могет быть к делу? Коль не твое, так и стараться нечего. Рази можно чужое жалеть или то, чего завтра отымут? Положим, фабрики рабочим, общественными их поделать, а ветряк? Кого я на нем угнетаю, окромя самого же себя да вон Степки? Я при нем и хозяин, и труженик, и кобель на цепи. У меня чуть что лишнее в приводе стукнет, так я концом мизинца с места чую, в шестерне али в шкворне беда. Перещупаю кажный зубец, чисто как у родного дитяти, потому что свое, а не будет хозяина — так не будет и мельницы.

«Вона как ты запел, — шевельнулось в Леденеве отторжение. — А давно ли в одних холстинных штанах и зиму и лето прохаживал, рассуждал: хорошо бы землицы хучь малый кусок? Спору нет, сам ворочаешь на ветряке за троих, да только вон Холодченки и прочая по хутору мужичья голутьва тебе уж не свои. Посватается Колычев — кубыть, и вправду будешь счастлив породниться с атамановым корнем. Набьешь мошну потуже — на тройке раскатывать станешь, в нищету пальцем тыкать, как в быдло».

— Там видно будет, батя, когда Советы власть возьмут.

— Доберутся до наших краев, как считаешь? — спросил отец со страхом, как спрашивают фельдшера о признаках болезни: сама ли пройдет, пустяковина, или неизлечима? — Допустят до нас казаки, какие с Калединым зараз?

— А сколько их, тех казаков? Много ль видно? А за Советами — Россия.

— Так-то оно так. Зараз тех казаков, которые с фронта вернулись, к войне и на аркане не притянешь. А как зачнут Советы землицу у них отрезать — совсем уж другой разговор. Что ж, думаешь, стерпят?

— Так, может, и ты тогда, батя, пойдешь за ветряк воевать? — спросил Леденев, не сумев скрыть презрения.

— Ну, сын с батьком, нашли об чем гутарить, — укорила обоих Алевтина Савельевна. — Кубыть и не родные. Ить радость какая! Сыны вернулись оба живые да здоровые, а он все о войне да о земле. За столом, как на митинхе. На, пей за служивого. И ты, Роман Семеныч, прими со счастливым прибытием. Держали мы бутылку царской про свят случай, да выпили уж, как Степана встречали, уж ты не обессудь, Роман Семеныч, — дымка. Настена, ухаживай за мужиком.

Леденев поднял рюмку и, перечокавшись со всеми, выпил. От отца крепко пахло ядреной гарновкой, мукой, колесной мазью, дегтем и мышами — тем запахом труда, приумноженья сытости, достатка и вместе с тем плесени, смертного тлена, который Леденев так не любил и даже презирал, ощущая в нем темную волю земли, торопящейся закабалить человека, в то время как сам человек все глубже в нее зарывается.

За что любить отца? Что любишь в родных? Текущую в жилах единую кровь? Как в матери — начало своей жизни, и пока мать жива, ты будто бы и сам не можешь умереть? И пока отец молод, силен, ты спрятан за его спиной от смерти. А вырастешь, так помнишь, как он тебя берег, и сам должен быть опорой ему и защитой. А если нет согласия меж сыном и отцом — в понятиях о жизни, о правде, справедливости? Выходит, и родные, а чужие.

— Ну а сам-то как думаешь проживать? — спросил отец настороженно. — Вместе будем хозяйствовать либо, может, решил отделиться? А то, могет быть, и обратно на военную службу к кому-нибудь?

— Не знаю, батя. Оглядеться надо. На шашке руку наломал — от букаря отвык.

— И то верно, сынок, оглядись. Скажу тебе как на духу, а ты уж понимай как хочешь. Шашкой много ль добудешь? Под смертью кажный день ходить — всего зараз можно решиться… упаси и не приведи. Оно конечно, и через геройства в люди можно выйти, да только дюже, брат, сомнительно. Горбом-то оно надежней. Подумай, сынок, крепко подумай, а там и прибивайся до меня, как Степка. По нынешнему времени всем вместе и держаться… Ну да пойду до ветряка — перекажу Степану, ты приехал.

«А это, батя, не скажи, — подумал Леденев. — Зараз, может, как раз таки шашкой вернее всего проживать — только ею и можно оттяпать чего захочешь у кого угодно. Воевать не умеешь — так и добро свое отдашь, и сверху жизнь, как травоядное, положишь».

Он развязал свой вещевой мешок и начал оделять домашних немудреными гостинцами: Асе — шелковый отрез на кофточку, мачехе — козьего пуха платок, сестре — полушалок с лазоревыми по черному фону цветами.

Оставив мачеху с сестрой крутиться перед зеркалом, вышли с Асей на двор.

— Ну, гляжу, прижилась, — еле выдохнул он, изнуряюще поцеловав ее в рот, сверху вниз глядя в черные проруби Асиных глаз, задернутых туманцем возбуждения.

— Да, — отозвалась она. — У меня теперь дом. Воздух вольный — дыши не хочу. Голова с непривычки кружилась. Как приехали, глянула — и будто бы глаза открылись. Как слепая жила — ходила по земле и ничегошеньки кругом не видела. То шахты, то город, то госпиталь. А тут одних цветов весной не перечесть, тюльпаны и красные, и желтые, и белые. Что небо, что степь — все без края. Какого цвета небо? На земле такого нет. А тут как вдаль посмотришь — и земля-то такая же синяя, будто небо в глуби. Аж сердце растет, как вздохнешь. Куда мне одной столько красоты? Тебя только не было.

— Выходит, с этим обманул?

— Нет, сразу сказал, что долго не будет тебя. А я согласилась — чего же теперь попрекать? Ты сейчас мне скажи: опять ведь уйдешь воевать?

— За что ж воевать-то? — притиснул Леденев ее покрепче. — Кубыть, и войны никакой уже нет — так, драчка под Новочеркасском.

— Ну, скажешь, — улыбнулась Ася, смотря на него протрезвевшими тоскующе-покорными глазами. — Домой возвращался — и ничего вокруг не видел? Богатые с бедными — вот какая война. Страшней не придумаешь. С германцем воевали — никто не понимал, зачем и за что. А за свое да за потребное — совсем другая злоба.

— Откуда ж ты знаешь такое? — спросил Леденев, пораженный.

— Какое «такое»? Про бедных и богатых? — улыбнулась она. — Так ведь не вчера родилась. Мы в Юзовке жили: налево — Заводская, направо — Новый Свет, Английская колония. У нас на деревьях все листья свернулись, травинки не найдешь зеленой, все мертвое в округе от угля. Шахтеры приходят все черные, одни глаза белеют, как облупленные яйца. Ложатся в постель — она утром серая, как будто и не человек на ней лежал, а обгорелое бревно. А через дорогу — сады, дома из кирпича в два этажа, все улицы мощеные, в витринах, в магазинах, и барышни ходят в кисее и креплисе, а по ночам как днем от электричества светло. У них врачи, у нас болезни, в которых и врачи не понимают ничего. И если туда от нас поглядеть, то будто и рай там. Ну вот и смотрели. Ты бы видел, какими глазами. Такой попрет злобою: плюнь — зашипит. Ума-то у меня было не больше, чем у воробья, но я и тогда понимала — плеснется эта злоба с нашей стороны на ихнюю.

«Как она хорошо понимает, — удивлялся Леденев. — И вправду ведь — не казаки с иногородними, а богатые с бедными. И на Дону, и на Донбассе, и по всей России. На казаков глядел, как волк на сытую собаку, а те ить тоже разные бывают. Путягин, Зыков, Епифанов — казаки, а что в них есть от казаков? Одни лампасы? А под кожей, в середке та же злость на богатых свербит. А бывают и из мужиков такие захребетники — сосут из своего же брата мужика, какой на них батрачит, держат мельницы на откупу да сотни десятин земли в аренде, на хлебном голоде жиреют, как вши на солдатской крови. Вот и отец туда же — уже с голутьвою равняться не хочет».

— Так что ж, выходит, справедливая война? — Он поглядел на Асю так, словно только она и могла объяснить, надо ли воевать и за что — или не с кем и не за что.

— Страшная, — повторила она убежденно. — А справедливой не бывает — все равно чьей-то матери горе.

— А я-то кто? Богатый или бедный? Как считать? — засмеялся он хрипло, понимая одно: с голоногого детства не терпел принижения — чьей-то силой, достатком, богатством. Своего принижения — да, но за чужое тоже было стыдно, ровно как за себя самого. За отца вон родного, когда тот батрачил, высоченный, здоровый, но жалкий, улыбающийся казакам, словно воруя их кивки и снисходительно-приветные улыбки, словно выклянчивая право пахать и топтать их, казачью, донскую привольную землю.

— Бывает, и свое богатство стыдно, бывает, и чужая бедность горше, чем своя, — ответила Ася и вдруг испуганно взглянула на него, как будто догадавшись, что объяснила Леденеву главное и теперь-то он точно уйдет.

— Не видал я чего-то таких богатых, которые бы об чужой недоле горевали, — усмехнулся Роман, но тотчас подумал: «А Ленин? Говорят, из дворян, чисто жил, без земли под ногтями. Да и многие большевики. Того же Зарубина взять — тоже, верно, на той стороне пребывал, где сады в электричестве. Сам перешел через дорогу. Значит, чтой-то кортило в душе, значит, совесть его убивала — за чужие горбы, за бесхлебье, за низость, за то, что он стихи читает на балконе… а, Яворский?.. а под землей шахтер на четвереньках ползает, как зверь, пока его породой не раздавит».

Он почуял дыхание силы, что ломает устои извечной всесветной неправды. Неужто все им было взвешено и решено в туманные те месяцы, когда давился в митинговых толпах, в эшелонах, не понимая, для чего теперь он нужен? А может, все было предрешено еще в утробе матери, задолго до его рождения — вызревало в крови его пращуров, погребенных без имени, сеченных батогами, затолканных под лед, влекомых на аркане из родного рабства в рабство на чужбине, пахавших землю и ломивших шапку перед боярином и воеводой, простертых ниц в пыли перед татарским сотником, который выше на коня, на их готовность рухнуть перед ним, быть может, и бесстрашных, но бессильных переменить свою судьбу, неслышных и невидных никому, нужных только как тягло, никогда не жалеемых, ибо вместо убитых, заморенных, надорванных народятся такие же, и вот он пришел, чтобы всех их вернуть, чтобы никто из Леденевых не был прахом под чужими сапогами, чтоб никого в народе не топтали как траву и чтобы так пребыло до скончания веков, словно он, Леденев, и отдаст миру этот приказ и доведет до окончательного угасания светящее всем солнце, если мир вдруг посмеет ослушаться.

В его объятии стояла маленькая женщина, которая невольно, на свою беду, объяснила ему, мужу, все, подтвердила своими словами: да, именно это ты думаешь и именно этого хочешь. Но это ведь не Ася сказала: «иди воевать», а он сам понял: да, — а она лишь услышала мысли его, потому что могла понимать его лучше, чем он сам себя, и этот дар провидения ничего ей не давал, кроме новой тоски одиночества. Жалость к ней пронизала его — такая острая, что на мгновение поверил: не уйдет никуда.

Под вечер вместе с батей явился младший брат. Измененное временем, прошедшим с их последней встречи, дубленное ветрами отверделое лицо. Пшеничные усы, кирпичный румянец на скулах, широкие в посадке серые глаза, смотрящие угрюмо, тяжело, с непреходящим притаенным ожиданием недоброго и словно бы с усилием предугадать дальний замысел жизни: что она принесет.

— Гусар, а весь голый, как польский священник, — с усмешкой сказал, обнимая Романа.

— А это чтобы вшам цепляться было не за что.

— Коня-то не привел, своего строевого? Ух как бы нам в хозяйстве пригодился.

— Коноводы в полку и украли. Добрячий был конь.

За ужином заговорили о войне, о диковинных случаях гибелей и спасений от смерти, о пулях на излете, бивших в лоб не сильнее, чем муха, о пропитанных собственной жаркой мочой гимнастерочных тряпках, насунутых на морду для защиты от удушливых газов. После ужина вышли на баз покурить.

— Ну, как полагаешь, — спросил Степан с усилием, — дойдет до нас эта войнишка или к весне одни других прихлопнут?

— И кто бы ты хотел чтоб одолел?

— Тут поди угадай, — засмеялся Степан деревянно. — И так, и эдак худо. Кадеты верх возьмут — так, кубыть, все одно к большакам подкрепление из России прибудет, и обратно война. Зачнут и по Манычу офицеры народ баламутить. А Советы засилье возьмут — то же самое никакого покоя. Демихин с Гвоздецким на хуторе навроде ревком объявили и гулевую землю, что за выгоном, у казаков отмежевали. Кадеты что — мякина на лотке: тряхнул — и ветром сдуло, а вот ежли промеж нас самих, коренных, выйдет клочка, тут уж не попадайся.

— Так ить не миновать того. Прислоняться к кому-нибудь надо — к своим иногородним либо к казакам. Верней сказать, к богатым либо к бедным.

— Ну а я-то сам кто? Богатый аль бедный? — со смехом повторил Степан недавний Романов вопрос, словно хохочущее эхо принесло. — То-то и ба, что посередке мы, братушка.

— Ну а нутром к кому лежишь?

— К земле своей! Вон, к ветряку! Кубыть и справедливо — мужикам по наделу земли, тем более уж коренным иногородним, но не так это все, чтоб дуром да нахрапом. За Доном казаки, кубыть, и вправду с мужиками братство могут сделать — у них на душу падает, дай бог, десятка три-четыре десятин. А у нас поглядеть — что ни казак, то, почитай, помещик. Попробуй такому втемяшить, что надо делиться. Такое начнется — убереги Святая Матерь Богородица.

— И что ж, ты так и будешь плавать посередке, как коровий помет в проруби?

— А мне, брат, чужого, не надо — мне б своего не уронить. Катитесь вы, и белые, и красные, и всякие. Отвоевался, хватит! — окреп Степанов голос в злобе. — Мало меня жарили да парили — осталось лишь в рот положить! Нет уж, брат, ты как хочешь, а мое дело — сторона.

— Ну тогда уж не жалуйся, — сказал Леденев с невольно прозвеневшей в голосе издевкой, — когда тебя и те, и эти будут в очередь топтать.

— А тебе, погляжу, полюбилась война. Как волк в неволе, в доме озираешься.

— Положим, так. Что дальше?

— А то, что жена у тебя, не забыл? Ты, к слову, не подумай — с душой ее приняли. Мы с Грипкой сами, почитай, без матери росли, потому и жалеем ее, сироту… Так вот, стал быть, жена: пойдешь зараз к ней — и дите, может статься, у вас образуется, это дело нехитрое. И куда ты от них? Воевать-то пойдешь — кто Настасью твою охранит? Да мы от нее не отказываемся, не об том разговор, а все ж могет быть и такое, что и самим придется худо. Мужик лишний в доме — какая-никакая, а подмога.

— Да как-то жили столько лет без мужиков.

— Ну ты чисто новорожденный. Воевали-то мы где — в чужой земле. Кому до наших баб тогда было дело? А друг на дружку кобелями кинемся — богатые на бедных-то? И все вот туточки, в родимой стороне. Воевать полюбил, а кубыть, и не видел, какая она, война. Через нее-то и доходит человек до всяких непотребств. Коль война, так уже и все можно. Коли враг, так уж не человек, тоже как и семейство его.

— Живы будем — посмотрим, — ответил Роман, не глядя на брата.

Толкнулся сердцем к Асе, как будто одной ночи должно было хватить, чтоб уберечь ее ото всего, как будто мог отгородить ее от мира, крадясь по ней сторожкими губами, провести между Асей и всеми неприступную грань, как затесами метит лесные владения зверь, как проводят межу по казачьей земле мужики, веря, что навсегда отделяют свое от чужого.

XXXI

Февраль 1920-го, Нижний Соленый — Маныч-Балабинский, Кавказский фронт

С ослепшего, аспидно-черного неба все сеялась колючая крупа, говорить было трудно и больно — как будто сами ветер и морозный воздух, скипевшийся до твердости железа, не давали Сергею сказать очевидную глупость, вернее высказать суждение о том, чего не понимает, — о человеке, наделенном такой силой, что становится неуловимой сама его сущность.

— Порой мне кажется, что он безумен, — говорил Зарубину. — Нет, не как человек, который может размозжить себе в припадке голову, и потому его необходимо привязать ремнями к койке. И не так, чтоб отдать несуразный приказ, то есть гибельный… нет, в этом смысле он машина, тут у него такое точное, холодное чувство своей головы, что сомневаться не приходится. Но, знаете, мне кажется, что он давно уже перешагнул мораль, то есть все понятия о недозволенном.

— Жрет человеческое мясо? — усмехнулся Зарубин. — Младенцев жарит заживо? Или расстреливает побежавших — без суда?

— Я не о том. Нужна жестокость. К предателям, к трусам, к врагам. Но эта жестокость есть средство, а он как будто обращает это средство в цель. Нет у него и вовсе цели никакой, кроме собственной власти. Он будто и не хочет, чтоб война кончалась, поскольку только она кончится, как у него не станет этой власти, абсолютной. Любой, кто попытается лишить его власти, и будет ему враг. Порою же мне кажется, что он уже не верит, что наша цель однажды может быть достигнута, и значит, все было напрасно, все жертвы, вся жестокость, и ничего ему не остается, кроме личной вседозволенности, как ничего не остается, кроме водки или опия, для того, кто изверился, потерял всякий смысл: если незачем жить, значит, надо забыться.

— Порою, Сергей Серафимыч, — сказал Зарубин, помолчав, — приходится прибегать к таким жестоким средствам, что эти средства заставляют усомниться: а стоит ли цель того?

— И даже в нашей цели сомневаться?

— В любой, — подтвердил Зарубин. — И знаете, даже не в цели, а скорее в себе — человеке, ее достигающем. Цель твоя справедлива, свята, но все-таки нельзя ли было достичь ее каким-нибудь другим путем — ценою другой, меньшей крови. И даже если понимаешь, что иначе нельзя было, иначе бы погибло твое дело, то все равно винишь себя, ведь всю эту необходимую жестокость творил именно ты, а не кто-то другой. Человек не выдерживает этой ноши. Даже такой, как Леденев, не может выдержать, и даже именно прежде всего такой, как он, потому что такие-то и берут на себя больше всех. Когда человек покалечен физически, его отправляют домой или в госпиталь. Леденев же истружен душевно, а отпустить его домой никак нельзя. Заменить в Красной армии некем. Да и дома-то у него никакого уже нет. Вы знаете, на человека, разбитого большой бедой, непоправимой, личной, порой находит некое спасительное отупение. Его ум так же ясен и быстр, как и раньше, но внутри него будто ломается что-то, и он уже лунатик, вернее именно машина, не понимающая степени и смысла собственной жестокости. И лучше бы он забился в падучей, пошел рубить направо и налево — вот тогда бы его спеленали как малого и наконец-то дали человеку отдохнуть. Но вы-то будто склонны считать его Наполеоном, маньяком собственного «я».

— Да ни к чему я, ни к чему не склонен! — закричал Сергей шепотом. — Я знаю его всего месяц. Я вижу его силу и не понимаю, что́ он хочет с ней сделать, к чему приложить. Он так владеет боем, корпусом, врагом, что лучшего на его месте и представить нельзя. Но он порою говорит такие вещи, что не понимаю, где я — в красном корпусе или в орде с Темуджином. Он говорит, что сильный прав, что сильный и слабый не будут равны никогда, ни при какой, пусть и Советской, власти, что если задавить всех сильных, то найдется сильнейший из слабых и что слабые ищут кого-то слабее себя, чтоб опять помыкать. А сильнейших боятся, ждут, когда те оступятся, и тогда непременно ударят им в спину. Он будто чувствует свою… ну, обреченность, что ли. Он будто чувствует: как только победим, он станет не нужен. Он будто знает за собой какую-то вину, а может, только ту вину, что он и есть сильнейший, а мы его за это и хотим судить. Но разве же мы будем? Нам нужна его сила, и мы хотим только забрать ее в рамки, заставить ее течь, как ток по проводам, соединившись с силами всего народа, а он видит в этом ущерб своей силе — вообще свой конец.

— И все-то у вас «будто», — усмехнулся Зарубин. — Вы психоанализом не увлекаетесь? А что, полезное умение — расспрашивать и слушать человека. Вот только обстановка фронтового наступления к лежанью на кушетке не очень-то располагает. Ну а дела его, дела о чем говорят? Дайте факты, Сергей Серафимыч. Кинул клич против власти Советов? С кем-то вел разговоры подобные? Со своими штабными, с комбригами? Или вы полагаете, что надобно лечить здоровых, пока они не заболели?

— Но ведь и у вас так считают, — отважился Сергей.

— У кого это «у нас»?

— В политуправлении фронта. Да вы и сами знаете — в Москве. Ему не доверяют, и он звериным нюхом это чует. Такое у меня сложилось чувство, что против него там у нас — не знаю где — затеяна интрига и что меня используют вслепую.

— Студзинскому не верите? — спросил Зарубин прямо.

— Товарищ Студзинский послал меня за правдой, отделить, так сказать, зерна правды от плевел, то есть именно после того, как на него уже пошли доносы, то есть игра уж повелась.

— А я вас, Сергей Серафимыч, признаться, считал…

— Наивным? Щенком желторотым? — рассмеялся Сергей. — Да знаете, уж лучше бы таким и был. Тогда бы верил абсолютно. В него, Леденева, и верил бы, как и каждый из наших ребят.

— А почему же вы считаете, что эта самая игра ведется у нас наверху, а не собственно в корпусе?

— А потому что в своем корпусе он уничтожит всякого одним только фактом своего существования. Он этой игры, которая ведется в корпусе, даже не замечает. Вы, само собой, знаете, что Шигонин настроен к нему откровенно враждебно. Да и комбриг-один, Гамза, считает себя принижаемым.

— Уязвленное самолюбие?

— У Гамзы, полагаю, да. А вот с Шигониным сложнее. Он хочет, чтобы в корпусе все было по букве большевистской дисциплины, как в беге заводского механизма, а у нас тут стихийная сила, и ею только Леденев и может управлять, а Шигонин боится ее, как воды не умеющий плавать. Леденева он не понимает. Да и сам я — не больше. Вы про кушетку говорили — так его уж укладывали. В Саратове, когда лечился по ранению. Спасокукоцкий занимался его легкими, а Синани — душой.

— Ну и что же тот вытянул из него под гипнозом?

— А то и вытянул, что ничего определенного. Ему снились люди, убитые им на войне, да так, что он и сам уже не понимал, с кем, собственно, воюет — с нами или с белыми. Синани уверял меня, что он нащупал ключ… ну, травму, потрясение, из-за которого он, Леденев, вконец запутался, перестал разбирать, кто есть кто, но, по-моему, Синани ничего не нашел, а говорил так, чтоб утешить самолюбие.

— Так что за потрясение?

— А будто комкор был в разведке, почему-то один, и будто бы под видом офицера — по крайней мере, так Синани его понял. И вот его нагнали двое конных и винтовку к затылку приставили — смерть. И вдруг, то есть в самый последний, смертельный уж миг, они его узнали — своего командира. Свои это были, мадьяры из собственной его дивизии. Такое это было впечатление, что он запомнил все: и дырку в башлыке, и что у одного из них на гимнастерке не хватало пуговицы… А! Чепуха все это. Он вас ждет, вас — Халзанова и вас.

— Ну что ж, недолго ему ждать осталось. Если, конечно, сам от нас не будет бегать — в наступление.

Сергей с Зарубиным тряслись в тачанке — роскошный трофейный «паккард» пришлось оставить в хуторе Сусатском: восьмицилиндровый мотор обледенел и не завелся, несмотря на все усилия шофера.

Достигнув Нижнего Соленого, решили подсогреться и подождать, пока уляжется буран, а уж утром, со светом и, быть может, в безветрии двинуться к Спорному. Натолкались в богатый курень. В углу у самовара Сергей увидел Сажина.

Увидев членов Реввоенсовета, Сажин вскинулся — не то чтобы подобострастно-суетливо, а как бы весь налившись подчиненным, тревожным вниманием:

— А я все Кравченку разыскиваю, начснаба нашей Горской. Пропал, бежал, можно сказать.

— От чего же бежал?

— От вопросов моих, не иначе. Есть сведения: здорово он пощипал в Новочеркасске. Присвоил реквизированные ценности. В обозе ковры нашли, шубы, подобное прочее, а золото возит с собой в переметных сумах. И на что ему, дурню? Разве в будущем обществе за червонцы что купишь? Уж верно, всем даваться будет по труду, на то и коммуна. Оно конечно, далеко до той поры, а кушать хочется сейчас да каждый день с мясом. Да только если ты такой богатый, так тебе же и хуже: трясись теперь, жди, когда за тобою придут, живи, как крыса в подполе. Верно я рассуждаю, товарищи?.. Когда же вы в Балабинский?

— А разве штаб не в Спорном? — приподнял бровь Зарубин.

— В Балабинском, бойцы сказали. Шигонин и отправился немедля, а мне наказал вас дождаться. С охраной у вас как, товарищи? Еще, может, надо бойцов?

— Что ж, разве белые на правом берегу? — спросил Зарубин.

— Да будто не слыхать, а все ж таки фронт — с предосторожностями надо.

— Езжайте, Сажин, по своим делам. Охраны у нас, думаю, достаточно. Вон какой бронтозавр огнедышащий перед нами ползет… Э, Сергей Серафимыч, да вас всего колотит, — жалеюще вгляделся Зарубин в Северина. — Не долечились, а? У меня тут с собой аспирин — вот, держите…

Заглотнув порошок и запив его чаем, Сергей задремал. Встряхнулся лишь засветло. Поехали к Манычу. Прилизанные ветром, зеркально-слюдянистые сугробы однообразными волнами утекали к горизонту, и ехали будто бы по лунному Морю Дождей, невиданной и неосвоенной планетой, поверхность которой изрыта воронками и изобилует замерзшими озерами, мерцающими в камышах оловянной глазурью.

Вперед ушел разъезд из полудюжины конвойцев во главе с Монаховым. За ним вперевалку бежал броневик Руссо-Балта, похожий на заклепанный по стыкам железный гроб о четырех колесах, и длинным серым шлейфом за тачанками тянулся остальной охранный полуэскадрон.

Направо и налево тоже были высланы разъезды, но многочисленные котловины, озерца и ерики, непролазно заросшие камышом и кугой, мешали развернуться, сокращали пространство охвата.

Сергей в этот раз сел с Халзановым, не зная, с чего начать разговор. Богатый казак, есаул, уже немолодой к началу революции, а стало быть, с закостенелыми понятиями о царе, о службе, о чести и долге, а вот ведь с самых первых дней пошел воевать за Советскую власть, за то, чтоб сделать всех без исключения счастливыми — и сильных, и слабых. Поняв, что все должны быть равными не только перед Богом, то есть в смерти, но и друг перед другом, с рождения. А его младший брат не постиг, не достиг этой правды — и они посмотрели друг на друга в прицел. И тот Халзанов, младший, увел у Леденева девушку, невесту, а Леденев, выходит, побратался с этим, старшим, — по вере, поверх, в разрыв кровных уз.

Сергей искал слова, как ключ к замку, и тут их лошади привстали — возникла впереди какая-то заминка, и он, отвлеченный, поднялся посмотреть, в чем дело. Трехпулеметный броневик заглох.

— Черт знает что такое, — буркнул Круминьш, пиная колесо. — Ну что там у тебя?

— В ум не возьму, товарищ комиссар, — откликнулся шофер уже с отчаяньем.

— Кого к машине подпускал?

— Ей-богу, никого, тарщкомиссар. Да разве ж эти мужики машине чего сделают? Они ведь только в лошадях своих и смыслят. Машину испортить — и то понятие надо иметь.

— А твой-то где ум, путиловец красный?.. Сколько до хутора еще?

— Да с три версты, могет чудок поболе.

— А ну и черт… Поехали. А ты давай возись как хочешь, хоть вручную толкай.

Сергей почуял лишь досаду да забывчивую жалость к остающемуся экипажу: попробуй согрейся в железном гробу средь снежной степи. Ну ничего, не бросят же их тут…

Путь лег через широкую протоку, соединяющую Маныч с заросшей камышом и тальником музгой. Решили не сворачивать и, опробовав лед, потянулись по тусклому оловянному панцирю в снеговых переносах, к обрывистому берегу с высоким ивняком по гребню.

— Страшные тут были бои? В восемнадцатом? — наконец-то толкнул из себя Северин, обращаясь к Халзанову, и ему показалось, что спрашивает о событиях, случившихся задолго до его рождения — настолько Халзанов, как и Леденев, был старше его.

— Страшней не бывает. Когда брат брата хочет в свою веру обратить, деваться друг от друга некуда.

— И вы всё с Леденевым? — спросил Сергей глупо, еще надеясь подтолкнуть Халзанова к воспоминаниям — к разговору, каким Леденев был тогда.

— Да, вместе. Как из Гремучего ушли с полусотней бойцов, так до сих пор и не вернулись — ни он в свой Гремучий, ни я в свою Багаевскую. Ему уж не к кому, а мне…

И вдруг, невероятно близкие, в кристальной тишине сухо треснули выстрелы — сорокой зачечекал пулемет, истошный конский визг плеснулся в сердце кипятком, и Халзанов всем телом подался вперед, сковыривая взглядом маячащие впереди фигуры конных, царапая ногтями кобуру… и, нелепо подпрыгнув, весь вытянулся, оскалился какой-то молодецкой, годящейся лишь для парадов улыбкой и боком упал на Сергея. Сергей с мгновенным ужасом непоправимого, словно из цельного, законченного мира вырвало кусок и внутрь, прямо в голову ударила черная муть, инстинктивно облапил, подхватил комиссара, как будто пытаясь поднять и усадить его на место…

— Хоронись за меня… — выплевывая кровь ему в лицо, слабея голосом на каждом слове, прохрипел Халзанов, вдруг дернулся, будто давясь своими же словами, и навалился на Сергея, как большой мешок с песком.

«Ар-ра-па-па-па!..» — ликующе надсаживался пулемет… Халзанова клевали пули, подталкивали, встряхивали на Сергее, и он, уже мертвый, Сергея спасал… обоих их куда-то потащило и закруживало, как при сильном опьянении, как будто вытряхивая Северина из него самого и тотчас же раздавливая, втискивая в кузов… и вдруг со страшной силой выбросило в боль…

Один халзановский оскал — недвижной явью, другой действительности нет, она распалась… летит и крутится щепа, и со звенящим визгом рикошетят пули от железа… с резучим ржанием взвиваясь на дыбы, чернотой застят небо огромные кони, рушат свыше копыта на лед, на саму его голову, оскользаются, ломятся, валятся глыбами… приседают и рвутся живые вразнос, никак не в силах разлучиться с павшими, таща их за собой по льду с обломками вальков… По-детски, по-щенячьи сжался он в комок, боясь быть стоптанным, распятым под копытами… наитием катнул себя куда-то в сторону — из-под летящих конских ног, из-под обломной осыпи копыт… Треск пулемета оборвался, или он в конском визге оглох… припаянную голову насилу оторвал от сизого пупырчатого льда — вокруг уже дыбились, крутились волчком налетевшие конные, топтали выброшенных из тачанок, в охотничьем угаре озирались, стреляли сверху вниз из револьверов, до верного досаживая пули в мертвых…

Вот один на играющем, ходящем ходуном караковом коне обернулся к нему, и Северин узнал Аболина!.. огромные глаза того срывали, сковыривали, скапывали все признаки живого под копытами… и в тот же миг Сергей спиной услышал храп и топот — и, дернув головой, увидел выпуклый заслон лошадиной груди, и клубящийся бешено пар под навесом ощеренных конских зубов, и единственный мертвый глазок револьвера. Как жеребец со сбитой в кровь спиной валяется от боли по земле, толкнулся в перекат, всем телом различив, как пуля вгрызлась в лед, в пустой след его головы, провернулся еще раз, почувствовав, как кто-то деревянными клещами поймал его за левую подмышку, и на третьем рывке, самом остервенелом от боли и страха, саданул наудачу с неверной, прикипевшей к нагану руки.

Наезжающий дернулся, и огромная лошадь шарахнулась в сторону, оскользнулась и рухнула с визгом… Аболин и еще один всадник галопом сыпанули по протоке, приникнув к конским шеям и оглядываясь.

В спину им беспорядочно щелкали покаянно-напрасные выстрелы — как будто лопались опоры подпаленного и выгорающего дома. Пулемет же и вправду молчал.

Отчаяние подняло Сергея на ноги, заглушая боль в левой руке. Сжимая револьвер, он тотчас оскользнулся и, как неведомое существо, еще не способное к прямохождению, упал на четвереньки, разбивая запястья о лед. Увидел бегущих враздробь, скользящих, стреляющих и падающих красноармейцев… послетали с коней, залегли, а теперь поднялись и бежали, бесполезно паля из винтовок…

Вбивая в себя воздух, он вновь поднялся на ноги и как-то косо, боком побежал к Зарубину и Круминьшу… Трясясь, растолкал шинельные спины, упал на колени и, сухо всхлипнув, захватил Зарубина за плечи. Открытые глаза смотрели сквозь Сергея с бессмысленным упорством, дыхания, клекота не было слышно, из дырок на плече и на груди торчали опаленные овчинные хлопья, но Зарубин был, кажется, жив… все кричали, что жив, разрывая бекешу, гимнастерку на нем и прижимая комья полотна к пузырящейся ране.

Сергей осознал, что только мешает и что Зарубину, скорей всего, не жить. Безного шаркая коленями по льду, пополз к латышу. Того убили со всем рвением, наверняка — должно быть, привлеченные его массивной, сановитой фигурой, добротным полушубком и тяжелой властностью лица. Череп был разворочен и разваливался на затылке заслякоченными кусками, на лбу кровянело пулевое отверстие.

Сергей обвалился на ляжку, оперся на руку с бессмысленным уж револьвером, не мог продохнуть и дрожал с такой силой, как будто если перестанет, то умрет. Холодное солнце исступленно палило, раскаляя заснеженный мир до какого-то уж заполярного блеска.

Он опять для чего-то попытался подняться, но его удержали, крича, что он ранен… Узлом перетянули левое плечо — револьверная пуля проскочила навылет и повредила только musculus subscapularis и clavipectoralis соответственно. Как нитка сквозь игольное ушко.

Дальнейшее происходило будто уж не с ним. Все видел и все понимал, но на него, наверное, нашло то самое спасительное отупение, о котором Зарубин говорил по дороге.

Людей же вокруг становилось все больше. Зарубина переложили на шинель и бегом, семеня, понесли на тот берег. Тела Халзанова и Круминьша с бессмысленной, нужной только живым осторожностью погрузили в линейку. На две других сложили трупы пулеметчиков, возниц, красноармейцев и шагом поехали к хутору.

У Монахова была раздроблена ключица и прострелена мякоть плеча, в глазах — живая мука и беспомощная злоба. Северин потерял чувство времени вместе с папахой, и кто-то, нагнав, нахлобучил ее на него, как на чучело.

Подводы втянулись в проулок, поползли меж соломенных крыш и плетней, саманных хат, беленых куреней, давно уже смотревших на подобные процессии со стариковским безучастием, не разделяя мертвых на прославленных и безыменных.

Тела Халзанова и Круминьша ввезли в какой-то двор, внесли в курень и уложили в кухне. Сергей остался тут же, рядом, в горнице, как будто мертвые его не отпускали.

Вломились Шигонин и Сажин, крича, как контуженые, не слыша ни друг друга, ни себя. Допрашивали бешено: как?! кто?! откуда?! — и на лицах обоих, до капли делая похожими, загустевало выражение покорной виноватости, согласия уж на любую кару, и Северин смотрел на них, как на свое отражение в зеркале.

Он, машинально отвечая, обратным зрением увидел все произошедшее. Все было сделано так просто и так грубо, что ему захотелось завыть. За выдающимся в протоку мысом, за высоким белоталом скрывались, наверное, с пятеро конных, не больше, — тех самых, что потом крутились над тачанками и добивали раненых, а до того перестреляли весь монаховский разъезд. С обрывистого яра же, над мысом, всего-то с полуста саженей, заработал пулемет — кто-то очень искусный и опытный полоснул по тачанкам и новой очередью тотчас же отрезал идущий следом полуэскадрон, скосил десятка полтора, стряхнул с коней всех остальных, заставил залечь их на голом пузырчатом льду и вновь перевел огонь на тачанки.

Заглохший броневик был брошен в полутора верстах, да и если бы шел впереди, вряд ли бы заградил комиссаров в тачанках от первой пулеметной очереди свыше, но тогда, надо думать, не случилось бы бойни: броневик подавил бы гнездо, не подпустил бы конных к бричкам — и кто-то был бы только ранен, не убит.

Все было решено и кончено, наверное, в четверть минуты. Их ждали и знали, кого надо бить. А они уже были на хуторе, в будущем, говорили о корпусе, о Леденеве, не допуская, что сейчас их будут убивать, как убаюканный ребенок не ждет, что его вытряхнут из люльки.

Случайная удача диверсионной группы белых была почти исключена. Все сделал кто-то из своих, из штаба, из командования корпуса, заранее знавший о приезде комиссии, о том, когда она прибудет и куда поедет из Сусатского. И вот уж в глазах всех троих сквозь дикое недоумение и отвращение друг к другу продралось подозрение: это можешь быть ты.

Под вечер Сергей нащупал себя и вышел на двор. Через плетень увидел скачущих: подняв по проулку летучее снежное курево, Леденев осадил у ворот Аномалию и не спрыгнул с нее, а упал. Из него будто вырвали что-то или, наоборот, что-то вбили, мешавшее ему идти свободно.

Сергей заглянул в его остановившиеся, впервые излучающие страх глаза — да, страх одиночества, уже ничем не поправимого, а главное, будто заслуженного, как сифилис развратником, — и только теперь, в леденевских глазах, по-настоящему увидел, что́ произошло — не для общего дела, а для Леденева.

Толкнув Северина плечом, комкор поднялся на крыльцо, ввалился в сени, и Сергей пошел следом, толкаемый тем любопытством, которое влечет детей к тяжело заболевшему родственнику, когда не умом, а чем-то в животе догадываешься, что тот и в самом деле может умереть.

Леденев вошел в кухню, остановился над Халзановым и сухо, повизгивающе всхлипнул. То был вопль железа, изнутри разрываемого расширяющейся на морозе водой.

Леденев покачнулся, по-стариковски медленно и неуклюже подтащил скамью к столу, уселся рядом с мертвым, на какое-то время застыл, уставясь на окостенелое, с замерзшим оскалом лицо, и вдруг, раскачиваясь взад-вперед, запел.

— Бай-бай-байки, матери китайки, отцу кумачу, а братьям-соколам — по козловым сапогам… — растягивая губы в бессмысленно-проказливой улыбке, читал как заклинание, вдруг с судорожной силой выдыхал и опять принимался частить с нарастающим ожесточением: — Туруран, туруран, на дворе один баран… подожди, бедной баран, накошу и сена дам. Лето пройдет — накошу, зима придет — накрошу и барана накормлю… — оживали в нем песни, передающиеся с материнским молоком.

«Да кто ж они друг другу?» — спросил себя Сергей, почувствовав, как половицы уходят из-под ног.

XXXII

Февраль 1918-го, Багаевская, Область Войска Донского

Кипит майдан лохматыми папахами, клубится белым куревом горячечно-тревожного дыхания — как будто паровоз пары пускает. Иногородних ни единого — все сплошь казаки: и старики, и фронтовые, и молодняк, который пороха не нюхал. Никитка Шеин, Степка Свечников, Федот Синилин, Пантелюшка Богучарсков, Петро Лопатин, Прохор Мартемьянов… все домой возвратившиеся, с кем Матвей призывался и царю присягал.

— Каледин, Алексей Максимович, приказал долго жить. В Новочеркасском застрелился, так-то. Отступились от него казаки, не пошли воевать с большаками — вот и ушел, сердяга, не стерпел…

— В Великокняжеской засели то же самое Советы. Мастеровщина сволочная, плотничишки да путейские, — уж такие-то могут бунт сделать… А все про то же и гутарят — атаманов долой и чтоб ревкомы всюду выбирать.

— Казаки с мужиками, мол, братья. Складем оружию, возьмемся за плуги. Да только как же за чапыги браться, ежли землю теперича им отдавай?.. Да какую помещичью? Свою, свою, казачью, отдавай — согласный на такое?

— Работников наймать нельзя, в аренду отдавать и то нельзя! Были хозяева́, а зараз тоже голоштанники? За прошлый год аренду с Клычковых получил? В лицо ить смеются.

— Поподняло головы мужичье. Советы нас, гутарют, от всех долгов ослобонили. Закончилось, мол, ваше время, казаки… И был бы человек, а то ить огрызок, какой и не почешется, чтоб выйтить из нужды. А вот ишь, я теперь с таким ра-авный. Докатились — хучь за оружию берись да с кадетами зараз иди… А и встану — аль что ж, пущай грабят меня, все берут, что горбом наживал? Накось выкуси им, а не равенство!

Оплетенные синими узловатыми жилами руки с предсмертно-судорожной силой сжимали костыли, огнем упорства загорались выцветшие, потускнелые глаза. Старики помоложе, еще могущие вскочить в седло, подхватывали:

— Вернулись с фронтов казаки и сидят возле баб. Ждут, покель их арканом накинут — и в стойло.

— Халзановы-братья уж на что казачки молодецкие, а и энти навроде овец.

— А Мирон, есаул, так и вовсе за советскую власть пропаганды пущает, как, скажи, подменили его, будто чем опоили. А Матвей-то, егориевский кавалер, тот все больше молчком. Только и слышишь от него — «не знаю» да «покель непонятно». А чего непонятно-то? Жидам придется в ножки поклониться — тады уразумеешь, что к чему?

В середине майданного круга, за столиком — станичный атаман Назар Малахов, рядом с ним незнакомый немолодой казачий офицер с близко посаженными черными черкесскими глазами.

— Полковник Денисов. Варлама Александровича, генерала… — гомонят старики.

Денисов держится непринужденно, снимает папаху и режет:

— Господа старики и вы, братья-казаки. Орды большевиков, наступая на наш вольный Дон с трех сторон, захватили и Новочеркасск, и Ростов. Измученные части добровольцев генерал Корнилов уводит на Кубань. Чего хотят Советы, жиды и комиссары? Прибрать к своим рукам казачий хлеб! Рабочих кормить в городах и немцам его продавать, жиреть на нем, как вши на вашей крови, самих же казаков низвесть до положения рабов, чтоб обрабатывали землю, которая принадлежала их дедам и прадедам.

Его голос тонет в поднявшемся гуле, чугунно тяжелеющем, растущем вперехлест.

— Большевистские банды разграбляют имущество жителей, повсюду производят беззаконные аресты, бессудно расправляются с дворянами, со святыми отцами. Придут и сюда, к вам в Багаевскую — затем, чтобы грабить, ругаться над святыми храмами и православной верой, насиловать ваших сестер, жен, невест. Затем, чтобы, соединившись с мужицкой голытьбой, установить свои порядки на Дону. Пригнуть казачью шею под комиссарскую пяту. Чтоб не пустить на Дон такую саранчу, у горстки добровольцев нет ни сил, ни средств. Но разве казаки не могут защититься сами? Рожденные вольными, вы, гордые орлы донских степей, поклонитесь бывшим холопам, пришедшим отнять у вас волю?! А с волей — и честь, а с честью — и землю и самую жизнь?!

— Верна-а-а!

— Дружина донских офицеров под предводительством походного атамана Попова Петра Харитоныча отступает от Новочеркасска к зимовникам Сальских степей. Голодные, холодные, мы, ваши братья, такие ж казаки, надеемся, что вы протянете нам руку помощи. Соседи ваши, казаки Аксайской, Гниловской и прочих станиц, соединяются в дружины, не принимая иго большевистской власти. Ведь следом за нами идут бандиты предателя Голубова, изменника тихого Дона. Так что ж, вы их будете ждать, как быки в своих стойлах? Зарежут так зарежут, а запрягут так запрягут?..

И снова слитный рев и гомон:

— Верна-а! Поперед атамана потверже избрать!..

— Халзанова! Халзанова Нестрата в атаманы! Казацкой чести не уронит! Не проживет станичное добро!

— Выходи, Нестрат Игнатов! Покажись!

Людской разлив, заволновавшись, вытолкнул отца в середку круга, как прибой вместе с тиной выметывает на песок зевлоротую рыбину. Величаво-тяжелый и крепкий отец показался Матвею безвольным, как стоячий утопленник. Благообразно-строгое лицо в серебряно-черненом окладе бороды пристыло в туповатом изумлении.

— Бери, Нестрат, насеку! Волим!

Отец принял медноголовую массивную насеку и преисполнился такого запоздалого достоинства, словно вся его прежняя жизнь была приготовлением к вот этой решающей минуте и само получение атамановой власти было много важнее того, что он будет с ней делать.

— Теперь что касается вашей дружины, — взял слово Денисов. — Отряду нужен командир, которому бы вы, станичники, беспрекословно доверяли. Испытанный в деле казак-фронтовик, желательно офицер.

И опять закричали:

— Халзанова! Крестовый кавалер! К чинам представлен за геройства! Военную науку знает! Сумеет как надо водить! Халзанова, Халзанова!

— Которого из двух?!

— Мирона не надо! Энтот в красную веру крестился, даром что есаул! Допустит до нас большаков!

— Кубыть помешался на последней войне. Задурили ему голову жиды!

— Сынов своих такому доверять? Нагонит казачков на мокрое! Да и сам не пойдет, да и мы не хотим!

Матвей взглянул на брата. Мирон стоял вольно, с заложенными за спину руками, смотря на Матвея смеющимися бесстрашными глазами, но Матвей ясно слышал тоску одиночества в нем, взаимной с казаками глухоты и бессилия всех уже сказанных слов.

— Матвея, Матвея! Меньшого!

— Матвей Нестратов, где ты? Выходь середь круга!

И отец, еще больше распухнув от гордости за двойную их роду, Халзановых, честь, повелел:

— Выдь, сынок, покажись. Скажи сходу слово свое.

С десяток крепких рук, вклещившись и подталкивая, оторвали Матвея от брата и выпихнули на середку. Матвей почувствовал себя подхваченным могущественной волей человеческого множества, как будто уж решившего его судьбу быстрее, чем он открыл рот, — и это-то чувство бессилия, принуждения жить чужой злобой, невольно заражаясь ею, как собака бешенством, и решило для него все.

— Спасибо за честь, господа старики, — сказал он, обводя глазами стену напряженно внимающих лиц. — По нынешнему времени оно и вправду должны мы, казаки, подумывать, как бы нам охранить свою волю, тоже как и имущество. Хучь сотню в боевом порядке, а держать. Да только зачем же вам командир — подхорунжий, когда вот он, полковник? Или вы, господин Денисов, ишо куда-нибудь от нас намерены податься? Остались бы с нами, и были бы мы у вас, как волки у хорошего вожака. А прознав, что вы тут, и в других хуторах казаки подопрут нас. Наладим связь промеж собой — и будет уж не шайка, а старого порядка полк.

— Ну что ж, предложение дельное, — согласился Денисов. — Но все-таки рекомендую вам подумать. Никуда я от вас не бегу. Но все-таки я человек для вас новый, не то чтобы чужой…

«Дворянчик ты все-таки, — усмехнулся Матвей про себя. — Из простых казаков зараз нужен вожак, из самой гущины, а то много за вами, холеными, казаков потянулось».

— Станичники вам безусловно доверяют, — докончил Денисов.

— А я, может, сам себе ишо не доверяю, — улыбнулся глазами Матвей и, возвышая голос, крикнул на весь круг: — Большевиков мы тех ишо и близко не видали — какие они и с чем к нам идут, — а все уже как бешеные сделались, кобелями готовы кидаться на них.

— А то своих таковских мало! — крикнул Фрол Полупанов, коренастый ядреный старик из зажиточных. — Мужичье-то под боком рази же не бунтуется? Казацким званием в лицо смеются — дожили! Труды наши честные поганым словом обзывают! А хучь как назови — мы на своей земле и есть хозяева́! Господа казаки, а они — нашей милостью! Наши труды округ, наших прадедов потом и кровью, а теперича все отдавай?! Да к жидам-комиссарам в работники?! К баглаям, дармоедам?! Ничего как есть нашего нет, а все ихнее?! Ишь ты как — «поглядеть ишо надо»! А иди погляди, как Клычковы с Давыдковыми твою землю межуют. А придут мужики из Расеи — так и вовсе не сгонишь их с наших земель, задавят нашу силу, как сорная трава. Аккуратно я гутарю, казаки?

— Верна-а-а!

«Хорошо тебе, старику, кадило раздувать, — подумал Халзанов со злобой. — Сам-то, кубыть, на печке отсидишься, а нам воюй, своих же убивай. Братов не братов, а все ж таки русского корня».

— Вы, может быть, не верите моим словам касательно бесчинств, творимых красными? — сказал ему Денисов. — Ну так послушайте, Халзанов, коль жили весь последний год, как завязав себе глаза. Война, которая уж начата, идет не на живот, а на смерть. Со всею возможною и даже невозможною жестокостью. Не мы это начали. Они — на фронтах. Вы что ж, не видели, как дикая толпа, вчерашние солдаты расстреливали и сажали офицеров на штыки? Так почему ж вы сомневаетесь, что эти люди, а вернее нелюди, способны на новые зверства — тем более по отношению к казакам, которых они ненавидят еще с пятого года? Большевистские вожди прямо говорят: их цель — установить в России диктатуру рабочего класса. Понимаете вы? Ра-бо-че-го. Вы что же, рабочий? Ну, стало быть, вам, казаку, — иль покориться, иль погибнуть. А впрочем, есть и третье — вступить в вооруженную борьбу и победить.

— Да я не отказываюсь, — ответил Матвей. — Да только и абстрактных рассуждений, господин полковник, простите, не понимаю — мне б своими глазами увидеть и руками пощупать. В словах ваших — как не признать? — много правды. Видал я те паскудства, какие учиняли над нашим братом-офицером. Так то ить измучился народ на войне — всю старую злобу прикинул. А зараз так-таки сомнение меня берет — за кровь. Чтоб нынче же людей на смерть вести да на таких же казаков-фронтовиков, которые к нам из-за Дона идут, — покудова душа не налегает. Так что дозвольте мне покуда в табуне походить. Отряд соберем, а то, кубыть, и вправду однажды поутру проснемся без порток. И без чести, ага — с голым задом какая уж честь? Не выйдет с большаками миром порешить — тогда уж ударим всей силой.

Командиром избрали Денисова. После этого начали записывать охотников в отряд. Набралось под две сотни — главным образом стариков и раскрасневшихся от возбуждения кужат.

Фронтовики вооружаться не горели, все больше отшучивались, огрызались:

— Ишь ты, развоевался. У тебя чего есть — снялся да и пошел, а у меня вон баба и детишков двое.

Матвей поискал взглядом брата, но тот уже канул в толпе казаков. Должно быть, ушел на свой баз. Щемяще чувствуя потребность в решающем все разговоре, Матвей пробился сквозь казачью сутолочь и пошел вниз по улице к дому.

Глянул через Миронов плетень: Гаврилка, братов сын, четырнадцатилетний чернявый паренек с красивым, как у девушки, лицом, подтягивал подпруги на беспокойном Хулигане, гнедом дончаке-шестилетке. У сарая стояли запряженные сани — в оглоблях фырчал и мотал головой незнакомый маштак.

— Куда ж отец собрался? — спросил Матвей, войдя в воротца.

— Поди спроси, — огрызнулся Гаврилка. — Уж наверное, не за дровами. Явился вон к нам — кто такой, неизвестно. Чужой, не казак.

Матвей шагнул к крыльцу и, ткнувшись в сени, столкнулся с Мироновой Стешей.

— Матвейка, родненький, скажи ему! — вцепилась, не пуская в горницу и шмыгая носом. — Ить всем поперек, станичникам, сходу. Уйдет — и будет как бездомная собака.

— Ну что ты, что?.. — ответил он пусто, испытывая отвращение к себе и думая о Дарье, которая, быть может, уже завтра вцепится в него с такой же неутешностью: «Не ходи! Ни за кем не ходи!»

Мирон, в защитной гимнастерке без регалий, сидел за столом и заряжал воняющий ружейным маслом офицерский наган. Серошинельная фигура сидящего спиной к Матвею человека показалась знакомой — гость обернулся на шаги и оказался бывшим прапорщиком Леонидом Зарубиным, товарищем их с Ромкою по плену.

— Едрена-Матрена! — опешил Матвей. — Кого уж повстречать не чаял, так это тебя, пророк революции. Чудные дела: с одного конца царский полковник пожаловал, а с другого — такой-то дружок, за Советы свои агитировать.

— Ну здравствуй, друг, да не товарищ. — Зарубин будто все бежал из плена: интеллигентное лицо подведено усталостью, увеличенные худобой и тенями глаза смотрели сторожко и цепко, в прозрачно-серой их глуби, подтепленной лучистыми морщинками, что-то оледенело и, казалось, не дрогнет уже и не сдвинется. — Тебя-то, я слышал, бессмысленно в чем-либо убеждать. Выбрал уж, с кем тебе по пути.

— Ну коли вы, большевики, так напираете, то и выбрал, ага. Я, видишь ли, равняться по вашему аршину не желаю.

— Ну, хорошо хоть не кричишь о долге и о чести. О богоустановленном порядке и прочих высоких материях.

— Давай и о порядке. Как же без него? — озлился Матвей. — На чем человеку держаться? Без твердого понятия, что можно, что нельзя? А вы народу говорите: все и можно. Чужое брать — помещичье, казачье, всякое, чего не твое и твоим по закону не будет. А ежели хозяин не будет отдавать, так и режь его, изничтожай, потому как он, сытый, перед тобой, голодным, виноват. А чем же это, не пойму? Что лучше вас работал, хрип свой гнул дюжей? А кто воинским хистом не вышел, тому и мое офицерство в обиду. А ты воюй, как я, — не можешь? А погоны сорвать с меня хочешь. Ну сорвал — дальше что? Я как был сам собой, так и буду — и с погонами, и без погон: доведется нам цокнуться — так ить враз душу выну, вот и будет тебе справедливость как есть, без чинов и без всяких сословий. Так что, милый, молись не о том, чтоб меня опустить до своей нищеты, а чтоб в бою со мной не встретиться.

— Ну даешь, брат, — Мирон взглянул ему в глаза с тоскливым неприятием. — По-твоему, выходит, сильному все можно, а если слаб, так покоряйся и терпи? Я волк, ты овца — и весь разговор? В паны бы тебе с такой философией.

— По мне, так лучше старый пан, чем новый хам. А это-то самое хамство и есть — чужого хотеть задарма. Мужики у нас подняли головы — кто? Сплошь баглаи, которые работать не хотят и не умеют. У доброго хозяина оглобля, и та заколосится — воткни ее в наш чернозем, а этим воз гарновки дай — считай, что в выгребную яму ссы́пал. А как отнять да поделить, так первые — нет их честнее и правее на всем белом свете.

— А брат твой? Тоже хам? — всадил Зарубин в самое больное. — Вон у него завидное хозяйство, и прежней властью был обласкан — есаул, и ты б, наверное, не удивился, если б он приютил у себя офицера, а не меня, большевика. Так почему ж он с нами, а не с вами, верней, не с генералами? Ему ведь для себя не нужно ничего. Мы ничего и предложить ему не можем, кроме хамской идеи всеобщего равенства, кроме того, чтобы ему за свой собственный счет устроить хорошую жизнь для других, чтобы ему, такому сильному, отдать свою силу на благо всех слабых. Наоборот, как видишь, он готов поставить под угрозу свое такое прочное благополучие и даже семейное счастье. Спросил ты его: почему? Что такое его заставляет за нами идти, от счастья своего отречься?

— Ну вот и спрашиваю, — похолодел нутром Матвей в предчувствии уже непоправимого разрыва с братом. — Не об том зараз речь, чтоб с нуждою куском не делиться. Пускай и богатый чудок от себя оторвет, положит… как сказать… в общественный котел. Но вы ить рассуждаете, что всякий, кто имущий, уже не человек, вплоть до того, что на земле ему не место. Ну вот и скажи: ты, брат мой родной, воевать со мной будешь? Приведется нам в этой заварушке стыкнуться — рубанешь меня и не вздохнешь?

— Ну а ты? — Брат смотрел на него с такой жадностью и безнадежностью, словно опять Матвея отпускал на тот австрийский пулемет, словно Матвей, не нынешний, а маленький, с головой уходил в полынью, и подступиться, подползти и вытянуть его никакой уж возможности не было.

— Не знаю. Помыслить того не могу. Но чтоб к большакам за тобою пойти… нутро не принимает.

— На том, видать, и разойдемся, брат, — поднялся Мирон. — Надумаешь в станице пребывать — догляди за моими.

— Куда же правиться намерены, если не тайна? — толкнулся с места и Матвей, пересиливая тяжесть в сердце, неся его в себе, словно налитую с краями полуведерную бутыль.

— Да по окрестным хуторам — навроде проповедников, — признался Мирон. — Офицеры со своим евангелием, а мы со своим.

— Свои отряды, стало быть, сколачивать? Из голутьвы? А кто о мире говорил? Все люди братья?

— Так ведь и кадеты как будто не мир проповедуют. Ну вот и надо их переловить, пока они по Дону, как вши, не расползлись. Ведь горстка их пока, таких, как твой Денисов, самых непримиримых. Не дадим им личинку вражды в казачьей гуще отложить — авось и не будет войны.

«Родного брата за собой сманить не можешь, — с неизъяснимой горечью и злобой — не то на Мирона, не то на себя самого — подумал Матвей. — А все туда же — с гущей сладить».

Втроем они вышли на баз. Мирон притиснул к себе Стешу, зареванную, в сбившемся платке, и замер, усмиряя ее вздроги своим большим и сильным телом.

Зарубин отстраненно, как будто по одним своим делам, прошел к саням, уселся в кузов. «А ведь если в Гремучий намерились ехать со своей пропагандой, то, уж наверно, к Леденеву — к кому же еще? — подумал Матвей, словно это сейчас было главным. — Есть в нем сила — пойдут за таким мужики. Явился ли домой? Какую веру принял? Нащупал свою борозду или, как я, блукает? Казаков-то не любит, никогда не любил. Вот и настало его время — “все свое возьму сам”… Ну а ты, брат, куда? Ить пропадешь, как волк в загоне, — послушал бы Стешку свою. От рода своего казацкого, от брата, от семьи — от всего отрекаешься. Вот сомнем мужиков… А сомнем? Так уж просто? Достанет и у них рубак — повоевали. Того же Леденева взять… А главное, разве же я его ненавижу? Да и он меня — черт его знает. Ведь от смерти отвел, за Карпатами, Дарью мне не припомнил… Кого ненавидеть, за что? Пол-России германцу поднесли, как хлеб-соль, весь старый лад порушили, державу, планиды воинской меня лишили: был офицер, а стал навозная душа… родного брата отнимают — мало? А все одно нет злобы. Кубыть берет, а до середки не доходит. Почему? Уж лучше бы была, ей-богу, — тогда бы не шатался. И что же тогда? Мирона бы, брата, рубил, не задумываясь?»

Гаврилка подвел Мирону коня. Мирон приткнулся лбом к его чернявой голове, зашептал наставления в ухо, словно напитывая сына большим, чем выразимое словами, отчего Гаврилкино лицо приобрело страдальчески-испуганное и вместе с тем насильственно суровое, взрослящееся выражение, — отстранил от себя и с жутковатой легкостью привычки вскинулся в седло. Пригнулся к конской шее, уперся в Матвея ни в чем не винящим и даже будто извиняющимся взглядом:

— Слаб на слова я оказался, брат. Тебе вот и то не сумел втолковать, какая она, наша правда. Я тебе пожелаю, чтоб ты сердцем дошел до нее. Жив будь. Надеюсь, обнимемся, как после австрийского плена. Покуда прощай.

Зарубин взглянул на Матвея, как на добрую лошадь, которую жалко бросать, и, понукающе причмокнув, дернул вожжи. Полозья, кромсая притоптанный снег, поскрипывая, резали по сердцу, как по мертвому дереву.

Шагом выехали со двора. Матвей вышел следом. Стоял на проулке, смотрел в спину брата, в почти не различимый, будто тотчас зараставший санный след.

XXXIII

Февраль 1920-го, Маныч-Балабинский, Кавказский фронт

Сергей сидел в полянке керосинового света за столом и рисовал химическим карандашом в тетради: извилины балок и линии трактов, кружки с названиями хуторов, ведущие к Манычу и от Маныча стрелки, обсаженные цифрами часов, минут и расстояний. Писал инициалы с размножавшимися знаками вопросов. Вопросов и было больше всего…

Они знали место и время. Впрочем, цель и маршрут угадать было просто, если знать о самой ревкомиссии и что та уже выехала… из Раздорской?.. Сусатского?.. Что касается времени, в засаде можно было провести и несколько часов, и даже сутки, с небольшой долей риска быть обнаруженными и разоблаченными каким-либо нашим разъездом. С красноармейскими значками на одежде и уж тем более с мандатами можно было сойти за своих, сказаться новобранцами, да хоть самой комиссией…

Неизвестных, с Извековым-Аболиным, Сергей обратным зрением насчитал четверых. Сколько было на гребне, оставалось гадать, впрочем, ясно, что горстка. Ушли ли за Маныч к своим или, наоборот, в красный тыл, неизвестно. В камышовых разливах озер, в извилинах ветвистых балок можно спрятать и полк — не настигнешь. На льду нашли два трупа в английском обмундировании, какое носили и красноармейцы: того немолодого, с волчьими глазами и лысеющим лбом офицера, которого с конем свалил Сергей, и коренастого, с обезображенным лицом — тот, верно, раненый упал с коня, и набежавшие красноармейцы в покаянном озверении разбили ему голову прикладами, не только не взяли живым, но и убили всякую возможность опознать… Да и кто опознал бы?

На яру обнаружили льюисовский пулемет с одним опустошенным диском и двумя запасными. Немой, отговоривший механизм — подзорная труба, в которую не видно ничего. Сергей знал чуть больше: он опознал среди лазутчиков Извекова — и никому об этом не сказал. Сначала, в первые минуты оглушенности, неведомо каким инстинктом умолчал, а уж потом…

Во-первых, он теперь не верил никому: непроницаемый, прозрачный враг внимал ему, выспрашивал, смотрел знакомыми глазами с одного из знакомых, бесконечно изученных лиц — с таким же выражением вины, что и все остальные. А во-вторых, Извекова-Аболина отпустил Леденев. И даже не то пугало Сергея, что леденевская великодушная причуда (связь с белым офицером, отъявленным врагом) немедленно будет поставлена комкору в вину, расскажи он, Сергей, обо всем, а то, что это будет каким-то идиотски-остроумным издевательством над самим Леденевым: вот, смотри, для чего ты его отпустил, на чью жизнь обменял его жизнь. Сергей узнал, как плачет Леденев, и не хотел услышать его смех.

Итак, надо думать, Извеков пробрался в захваченный нашими Новочеркасск и там связался с кем-то из белого подполья, а может, попросту столкнулся с какой-то сворой недобитков, а вот дальше… Вероятней всего, там-то, в городе, средь всеобщей гульбы и была установлена связь между группой и неведомым «иксом» из корпуса. Этот «икс» подчинил их себе, может быть, и снабдил документами, и Извеков мог видеть вот этого «икса», знать в лицо и по имени — да только где теперь Извеков? Может, раненный в спину, упал и издох в камышах.

Надо думать об «иксе». Тому было необходимо хотя бы раз в сутки выходить на связь с этими, которые, должно быть, двигались за корпусом в обозе. Пять-шесть человек? Как призраки, что ли? Под видом новобранцев? С мандатами политотдела армии? Или балками крались? Ночевали в степи? Как же связь? Черт знает кем представился Сергею этот «икс» — вот именно оборотнем, колдуном. У страха глаза велики, но зримого врага, пусть и возникшего из трещины земной коры, свалившегося на тебя откуда-то сверху, ты только в первый миг воспринимаешь как химеру, а потом уже он для тебя человек, уязвимый и смертный. В конце концов, понятно, кого бить. И даже если ускользнет, ты можешь судить о нем по следам. А тут не человек, не зверь, а скорее поветрие, облако, «тифос», заразная болезнь, которая не просто убивает, но и помрачает рассудок, погружает в горячечный сон, в бред преследования. Мог ли он все устроить один? Опережая всех на сутки?

Вспоминай, вспоминай. Шифрограмма в Сусатский пришла в ночь на первое, когда ты еще млел в своей постельке и одна только Зоя была в твоих мыслях. Наутро же Челищев сообщил тебе, что комиссия этим же вечером предполагает быть в Сусатском. Кто был при этом? Сам Челищев, Шигонин и Сажин. И после этого Шигонин почти немедля отбывает в Горскую, идет вместе с нею на Нижний Соленый, а Сажин выезжает из Сусатского днем — по его словам, на розыски сбежавшего начснаба Кравченко. Мы застаем его в Соленом ночью, перед светом, и он говорит, что ехать нам надо не в Спорный, а в Маныч-Балабинский. Ну а как — полештаб Леденева действительно там. Шигонин уезжает из Соленого буквально за минуту до нашего прибытия. После этого Сажин, опережая нас часа на полтора, отбывает в Балабинский вслед за Шигониным — едет тем же путем, через ту же протоку. Едет — что же — расставить силки? А Шигонин — зачем?.. Да все мы, все — одной дорогой, другой просто нет, и весь вопрос, когда там, на протоке, появились Извеков и присные. Ясно только одно: кто-то направил их в Балабинский не позднее, чем первого утром. Либо они уж находились непосредственно в бригадах, в Горской или Партизанской, — то есть наши бойцы? Сергей опять похолодел. Что же, он не один? Челищев? Сажин? Павел? А почему ж не Мерфельд? Почему ж не… Леденев? Стоянка полештаба намечалась в Спорном, а ждали, ждали нас в Балабинском. Кто ж знал, что повернем? Да сам Леденев и решил, где быть его штабу, — расхохотался Северин. Знали Мерфельд и Носов… весь штаб. И ведь ни один никуда не исчез, все, все остались на своих местах — служить, воевать, искупать, и кто-то из нас — смеясь над куриной слепотой остальных, в спокойной уверенности, что ничто на него не укажет, никто не соскоблит с него непроницаемый покров, бесстрашную, суровую, простецкую личину. Остался, чтоб действовать дальше — как вошь под одеждой, как жало под кожей, растить, как плесень в сырости, вот это легшее на корпус черное пятно, проказу недоверия, беспомощности, страха — страха перед своими же, друг перед другом. И вот ведь и не скажешь: «какое самообладание» — а и вправду ты слеп, и бояться ему, «иксу», нечего.

Сергею даже шли на ум средневековые, времен инквизиции пытки: каленое железо, дыба, колесо, резиново-свинцовые нагайки или чем истязают в деникинской контрразведке, но ведь это у белых… но он помнил, что сделал Монахов с тем своим казаком на валу, и как будто уже допускал: если правду иначе не вытянуть, то тогда уж железом. Ну а сам он, Сергей, дал бы мучить себя ради правды? Согласился бы перекалечить, запытать пятерых невиновных, чтоб шестой, гад, сознался во всем? Да и вот ведь: в допросе с пристрастием всегда есть тот существенный изъян, что даже невиновный поспешит признаться в чем угодно, лишь бы больше не мучили. Как Галилей отрекся от всамделишного строения Вселенной. Или что, если ты большевик настоящий, должен, как Муций Сцевола, сунуть руку в огонь, сам себя испытать, даже и запытать, не признавшись ни в чем, и тогда станет ясно, что и не в чем тебе признаваться? Доказать свою честность пусть даже и смертью? Но какому же это человеку под силу?.. Чепуха, эмпиреи. У тела нет воображения… Да и не рано ли для самоказни? Смотри в людей.

Шигонин Павел Николаевич, с него и начать, двадцати пяти лет, уроженец Донбасса, Ханженковской, сын путейского рабочего — большевика, участника первой грозы далекого пятого года. Учился в реальном училище, служил на железной дороге, с шестнадцати лет в подпольном рабочем кружке, с 15-го года — в партии, с 17-го — член Донецко-Криворожского Совета депутатов, командовал отрядом красной гвардии в Дебальцеве, был в боях с чернецовским отрядом, перебрался на Дон, служил в Гражданупре Южфронта, участвовал в жестоком подавлении восстаний по сальским казачьим станицам, потом в обороне Царицына — начпулем в стрелковом полку, политкомом бригады, дивизии… Биография безукоризненная, если только… но никакого «если» Северин не допускал, не мог уместить, что биография украдена у настоящего Шигонина, настолько человек, которого он знал, был похож на свою биографию и на правду, которую нес.

Теоретически возможно, рассуждал Сергей, приколотить себя гвоздями к любой биографии, проникнуться любой чужой, враждебной правдой, вернее ее буквой, пришить к языку, к сознанию так, что и не отдерешь. Но Шигонин не мог притворяться собою самим. Он был Северину скорее неприятен — и неприятен тем как раз, что Северин боялся обнаружить в собственной природе. Сергей хотел быть конником и вожаком, а если уж совсем начистоту — таким, как Леденев. (Не по философии, нет, а по силе, хотя одного без другого, быть может, не могло существовать.) Шигонин же физически не мог быть таким. Дело было не в хлипкости: тело нужно воспитывать и можно воспитать, — и даже не в характере: Шигонин бы, не дрогнув, встал под пули, сунул руку в огонь, но люди за ним не пойдут никогда.

Это была какая-то великая и примитивная, доисторическая тайна, заложенная в бытии, когда и людей на земле еще не было, — сигнальная система боли и наслаждения всем жизненно необходимым, когда по бегу за живой добычей, по теплой ее крови, по невредимой своей шкуре понимаешь, что только с таким вожаком возможно уцелеть в межвидовом естественном отборе, отстоять свое право на жизнь, пропитание и размножение.

Шигонин рос без солнца, в той придорожной полосе, где даже цепкие, упорные репьи уже не хозяева — гости, случайно занесенные переселенцы, теснимые железом, мертвым деревом, бетоном. Шигонин не верил земле, поняв с ранних лет, что железо сильней, долговечней травы, — и все развитие его, как виделось Сергею, было развитием вот именно что в сторону машины, перенесением в себя ее железного упорства, несокрушимой точности и беспощадности. Трава вообще жила для себя, сосала из земли питательные соки, выдавливала из-под солнца все соседние травы, нерассуждающе творила вековечное, разлитое во всей природе зло, — а машина трудилась на общую пользу, и за ней было будущее.

Леденев, мужики, казаки представлялись Шигонину этой упорной и жадной, живущей только собственными нуждами травой. Рекой, которая в разлив может наделать много бедствий. Любое отклонение ее от предначертанного русла он полагал уже предательством. Он и трагедию с комиссией немедля объяснил не чем иным, как леденевским самовластием.

— Скажи, ты мне веришь? — спросил, едва остался с Сергеем один на один.

— А ты мне? — усмехнулся горестно Сергей.

— Тебя самого едва не убили — достаточно, по-моему, для доверия. Ну так что ты об этом думаешь?

— О приезде комиссии знали шесть человек.

— Семь, — перебил Шигонин, — считая Леденева. Единственный новый человек — это ты, и с тобою все ясно. Значит, враг — это кто-то из нас. Давай же посмотрим на физиономии штаба. Челищев — бывший царский офицер, а Мерфельд так и вовсе генеральский пасынок…

— Да сколько же можно? — обозлился Сергей. — А главком Красной армии Каменев кто? Комфронта новый, Тухачевский? Продолжать? Между царским и белым есть разница?

— У нас и бывших белых предостаточно. Начальника разведки Колычева взять. Без малого два года воевал против нас — и не только прощен, но и поставлен на важнейшую, рокового значения должность. И кто его поставил? Ле-де-нев. Кого ни возьми в его штабе — либо бывший беляк, либо царский строевой офицер. Из большевиков — только Носов и Сажин, конечно, не считая нас с тобой да еще политкомов бригад.

— Так что же, по-твоему, у кого партбилет, тот и шпионом быть не может?

— Я тебе говорю только то, что наш корпус формировался политически бездарно. Леденев под себя всех людей подбирал — доверили ему, что глупость несусветная. Послушай, ведь первый вопрос — cui prodest? Нас всех теперь, включая Леденева, ждут неприятные вопросы. И он получает возможность представить себя оскорбленным. Мол, мне, Леденеву, герою революции, не верят — коммунисты не верят. Одно неосторожно брошенное слово — и масса встанет за него горой. Прекрасная возможность подтолкнуть корпус к бунту.

— Да ты сам себе веришь? По-твоему, это он… — подавился Сергей. — Товарищей своих велел?.. Своих, можно сказать, отцов по революции? Такого не бывает в человеческой природе.

— Я не утверждаю, что он, — с машинным упорством продолжил Шигонин. — Но, может быть, кто-то рассчитывал его подтолкнуть, сыграть на его своеволии, самолюбии бешеном, оскорбить подозрением. В конце концов, заставить почувствовать угрозу своей власти. Ведь если он почувствует, что мы у него эту власть вырываем из рук, как думаешь — смирится? Спохватится, да поздно будет, одна уже дорога — в атаманы.

— Ну и кто же, по-твоему?

— А сам подумай. Кто высмеивал нас, комиссаров? Называл нас скопцами, краснобаями, пятой ногой? Не его ли штабные, а именно Мерфельд, которого он, кстати, ценит чрезвычайно высоко. Сначала болтал, подтачивал лестью: второго такого во всей Красной армии нет, невиданного миром гения, невероятного стратега, — а теперь, выпал случай, прибег к радикальному средству, весь корпус кровью запятнал и еще какой кровью.

— Это, Паша, теория.

— У меня хоть теория есть, и по мне так похожа на истину, а у тебя что? Да ты взгляни на все наше житье открытыми глазами — и увидишь рассадник, гнездо. Ты ищешь белого агента, черта в ступе, а тут каждый… Семь месяцев возделывали массу, одну идею ей внушали — нет бога, кроме Леденева, и нет страшнее зла, чем от большевиков. Да ведь и сам он, сам, Сережа. Ты послушай его — в чем его философия: человек должен жить на свободе, как сильное животное, без власти над собой, то есть сам себе царь. Ну вот и собрал вокруг себя стаю. Так что, может, никто его и не толкает, а са-ам…

В чем Паша прав, раздумывал Сергей, так это насчет провокации. Укус горит на общем теле корпуса и даже всего фронта. Мы сразу начали винить друг друга — особые отделы, реввоенсоветы, — что послали комиссию к фронту в самый неподходящий момент, не смогли уберечь. Так действует медленный яд. А главное, куда полезнее для белых было б уничтожить самого Леденева — сколько раз подбирались к нему. Затем и Извеков был послан — наш дух надломить. Но тут удар по духу самого Леденева: он и раньше-то был сам не свой, а теперь вот расстреляны те последние двое, кому он верил, как себе, с кем мог поговорить душа с душой. И ведь правда: попробуй его только тронь — брось ему даже не обвинение, а единый упрек: как же ты дал убить своих старых товарищей?..

А Шигонин не будет молчать, ту же песню продолжит: партизан, атаман, честолюбец, штаб составил из бывших. Ведь и раньше хотел Леденева… усмирить, зауздать. Обвинения были ничтожны в сравнении с весом леденевских побед, а теперь умирает Зарубин, и ведь и вправду можно вывести из cui prodest обвинение — идиотическое, дикое, но как будто уж неотстранимое в силу одной своей тяжести. Зачем была послана в корпус комиссия? Не для того ли, чтобы вытрясти из конников новочеркасское нахватанное золото, по паре золотых часов из каждого? Вполне себе годный для темной стихии мотив — и для ее разбойничьего атамана. «Не дают погулять коммунисты». А тут и Мерфельд, генеральский пасынок, и пленных казаков в составе корпуса до трети, и в самого Шигонина стреляли неизвестные — в общем, всякое лыко в строку. Если расследовать приедут идиоты, тот тут и вправду может быть такое, чего не надо никому. Разве только врагам, «иксу» этому… Так что ж, получается, Паше и выгодно? Леденева свалить?

Сергей не мог сказать, во что он верит меньше: в то, что враг — это Паша, или в то, что комкор Леденев, зачинатель, отец красной конницы, велел убить своих товарищей и плакал над Халзановым бесслезно, пел ему, мертвецу, колыбельные песни.

Обернулся на скрип половиц — с порога на него смотрела Зоя, по-кошачьи испуганно, гневно и, пожалуй, гадливо.

— Пришла вам сделать перевязку, товарищ комиссар, — сказала, проходя к столу и сдвигая с бедра санитарную сумку. — Да сиди же ты, господи.

Он молча смотрел, как она снимает эту грубую брезентовую сумку, и как засучивает рукава, и как зачерпывает воду чугуном из бадьи, чтобы поставить на огонь и вскипятить.

— А я теперь одна, считай, при штабе. Катька наша беременна, шестой уже месяц пошел — нельзя ей в седле да и в бричке трястись. Что же будет-то, а?

— С Катькой, что ли? — спросил Северин как кретин.

— Да с Катькой то и будет, что человека нового родит, даст бог, — ответила Зоя, с ожесточением шуруя кочергой в печи, и, распрямившись, посмотрела на него все так же гневно, обвинительно. — С тобой будет что?

— А чего со мной?

— А то, что берегись теперь. Один не езди никуда, ходи — оглядывайся, понял? Монахов твой ранен — другого возьми ординарца. Уж не знаю кого. Жегаленка.

— Тебя, может, взять? И почему это я должен опасаться?

— Ты был там, был! С комиссарами теми! — напустилась она, подойдя. — Вот это вот что? Кого ты там видел? Никого не узнал? — Она уже шипела, словно боясь кого-то рядом разбудить.

«А она будто знает, — изумился Сергей. — Об Извекове. Не умом, а чутьем догадалась. Словно в голову мне заглянула. Так что ж, она боится за меня?»

— Да кого же я мог там узнать?

— Отца и мать родную! Своих — «кого», — из корпуса.

— Ты что же, думаешь…

— А тут и думать нечего. Все кругом говорят, что шпион у нас, и уж наверное, не рядовой Ванек и не один сам по себе. Ты был там, все видел, и вот он ты, живой.

— Да что я там видел? Фигуры.

— Да только вот они не знают, чего ты там видел, — засмеялась она ненавидящим, дребезжащим смешком.

— Ну и что же бойцы говорят? На кого, может, думают?

— А то и думают, что ничего не знают. Им-то кого бояться, кроме белых?

— Ну а шпиона этого? Да от такого белого беды…

— Белый, красный — еще угадай, — сказала Зоя, щурясь так, словно не северинскую рану промакивала, а сама подавалась на острое. — Кто, зачем их убил, комиссаров вот этих.

— Ты хочешь сказать, что это у нас… ну, словом, усобица?

— А ты вчера родился? Книг в детстве не читал — где власть, там и резня? Удельные князья брат брата травили, душили и глаза выкалывали. Испокон, с самых древних людей. Или думаешь, провозгласили великое учение — и немедленно все изменились, святыми поделались, о себе уж не думают, только о трудовом человечестве? Нельзя человека переделать за год, какие ты ни покажи ему скрижали, и за десять нельзя, и вообще — уж не знаю. Ты думаешь, нет среди вас таких, которым власть нужна для собственного удовольствия?

— Откуда же ты это знаешь? Ты будто в штабах не была и в наркоматах наших не служила.

— Зато тут побыла, на земле. Уж я повидала, как наши красные герои за барахло убить готовы, из-за швейной машинки в купеческом доме, не говоря уж про коня. Да нет, я не к тому, что сволочи все, совсем даже нет. А хоть бы и хамы — по мне, так уж лучше с такими, похабными, дикими. Они хоть откровенны — коня так коня, бабу так бабу. Они, может, зло и творят, но подлости в них нет, изощренного умысла, что ли. Понимание, как у детей. Увидят часы золотые и радуются как младенцы, прислонят их к уху и слушают: тикают? Святых угодников не корчат из себя. А комиссары что — святые? Ведь разные есть. Ведь сладость-то какая — распоряжаться хлебом тысяч, самолично решать, кто годится для будущей жизни… — Тут она осеклась — не то от осознания, что наговаривает лишнего, не то от скрипа половиц за дверью.

Предупредительно покашливая, в дверь сунулся Сажин:

— Извините, пожалуйста. Поговорить бы, а, Сергей Серафимыч?

— Да я уж все, — сказала Зоя.

— Да ты, милая, не торопись, неси уход за комиссаром, как положено, — велел ей Сажин по-простому, снимая папаху. — Тебе, поди, из наших разговоров в ум не взять, что и к чему, — так что оставайся, не бойся.

Зоя живо поправила на Сергее рубашку и, предостерегающе взглянув ему в глаза, отошла к самовару. А Сажин уселся напротив и молча выложил на стол тряпичный сверток, посмотрел на Сергея своими спрятанными в щелки, цепкими глазами.

— Нам с вами, Сергей Серафимыч, предписано войти в комиссию по следствию, честь корпуса, стало быть, и нашу партийную совесть очистить. Так вот и давайте условимся: чего знаю я, то и вы. — И сообщил, понизив голос: — «Льюис»-то, какой на берегу нашли, наш, родной, получается.

— Это как же вы узнали? — дрогнул голосом Сергей, заметив, что мясистые, заскорузлые руки чекиста, коренного рабочего не оттерты от въевшейся металлической пудры и машинного масла.

— Оружейнику нашему предъявил на посмотр, Харютину, — так он и признал свою руку: приемник подтачивал. Мы, рабочие, люди такие: хоть глаз нам коли, а найдем, где какой был дефект. Бойца Телятникова пулемет, Кубанского полка Партизанской бригады.

— Телятников где?

— Пропал Телятников. В живых, так думаю, искать уже не стоит. Но вот что примечательно — под Веселым бой помните, спихнули нас, сволочи, в Маныч? Так кубанцы поведали: жив-здоров был Телятников, перебрался целехонек со своим пулеметом, а уж на этом берегу перехватил их Мерфельд. Ну, для того, чтоб, ясно дело, наших воинов из пулемета пугануть: не бегай. И с тех самых пор — ни Телятникова, ни его пулемета. Как казаки полезли с того берега, так будто бы послали Телятникова на ветряк — отход прикрывать. Номерного ему при ручном пулемете положено не было, а бойцы, что у мельницы были, божатся, что не видели его. Теряется след. Единственное можно заключить, что этот самый «льюис» попал к кому не надо не поздней двадцать девятого числа. А как с ним обращались, то есть, собственно, перемещали в пространстве действий корпуса, пока он под Балабинским не застучал, — вот это загадка. Опять же понятно одно: задолго готовились, гады, — не на комиссию точили зубы, так еще на кого из командования. Подходимый момент выжидали и этот самый «льюис», должно быть, таскали с собой — удобная ведь штука: и спрятать, и к седлу приторочить.

— Выходит, так. Но вот насчет Мерфельда… — сказал Сергей тихо, впившись мысленным взглядом в лобастое лицо начоперода с насмешливо-холодными глазами и рогатыми бровями Мефистофеля.

— Само собой, — готовно согласился Сажин. — Но это не все, Сергей Серафимыч. Я тут еще установил… так что, может, и вправду Мерфельд тут ни при чем, — зашептал, чтоб не слышала Зоя. — Броневичок-то реввоенсоветский попортили. А отчего же он, по-вашему, заглох да в аккурат на полдороге?

— Мотор замерз.

— Э-э, нет, Сергей Серафимыч, я ведь и сам всю жизнь механик, тоже как и Чепурин, водитель. Машину он как надо соблюдал и не одну с ней зиму перенес. Каналы масляные там забиты оказались. Знаем мы эту шалость — толченой канифоли в маслобак подсыпать, а то и в шарик эдакий скатать, это если украдкой да по-быстрому надо. Верст пять машина пробежит, покуда канифоль не растворится, а дальше все канальцы ровно как гуммиарабиком заклеит. Ну вот мотор и стукнулся в самый неподходимый момент. Да будь он на протоке, броневик, — быть может, все иначе бы случилось, не довели бы до такой беды.

— И кто же мог сделать такое? Любой? — Сергей толкнулся к Сажину так резко, что Зоя на шум обернулась.

— Э-э, нет, опять же не любой. Мужики-то наши, из лыка деланные, автомобиля отродясь не трогали, до пятнадцати лет так и вовсе паровоза пугались. А я вот, к примеру, мог бы, — улыбнулся Сажин. — Сам Чепурин бы мог, да ему-то зачем, когда в этой машине вся ценность его как работника, а за поруху, так, напротив, могут к стенке прислонить?

— Так где же попортили? В Соленом, получается? — накинулся Сергей.

— А больше и негде, и некогда.

— Часовых допросили?

— Эх, Сергей Серафимыч, да разве они скажут? Божиться вам будут, что глаз не сомкнули. Ну ушел человек с собачьего холода, а там и прикорнул, а то и стоя закемарил, на посту. Весь экипаж опять же в дом пошел погреться — товарищ Зарубин сам и велел.

— Выходит, человек, знакомый с техникой?

— Ну да. Или по наущению. И вот еще, последнее, — заскорузлые черные пальцы развернули тряпицу. — Опять-таки вам оружейник покажет, от какого ствола эти гильзы. А это вот нашел в общественном амбаре, — разгладил Сажин на столе измятый, затоптанный в землю обрывок бумаги.

Сергей подгреб его к себе и вцепился глазами. Сквозь земляные пятна можно было разобрать:

Мороз пресек жестокую игру,

Как самодержец настоящий.

Был лед и в пулеметных кожухах,

Но вот в душе как будто потеплело.

Сочельник был, и снег лежал в степях.

И не было ни красных и ни белых.

— Да чепуха, стихи, как видите. У нашего-то брата не такие. Наш «большевик не склонен выть, пойдет он грудью на врага…». Понятно, кто враг, несмотря на мороз. А тут ишь как — «ни красных и ни белых». Видать, уморился душой человек, потому как уж понял: его дело конченое, вот замерзну в степи, мол, и то хорошо. Уж не знаю, какой у листочка вот этого срок — может, сутки, а может, и месяц, но допускаю вероятность, что там-то они, сволочи, и ночевали. Покурим, Сергей Серафимыч, в сенях? Разрешит нам товарищ сестра?

Зоя снова метнула на Сергея предостерегающий, полный жалостного омерзения взгляд: берегись — не кидайся за зверем, как собака на первой охоте.

«А какой молодец, — подумал Северин о Сажине, смотря тому в остриженный затылок и идя за ним. — Пока мы с Шигониным теории строили, исползал на карачках все окрестности и броневик на гайки разобрал. А я его еще и презирал…»

— Все это, конечно, существенно, да только ни черта не проясняет, — опять вздохнул Сажин тоскливо. — За шкирку брать некого. Что же, Мерфельда арестовать да спросить, не его ли стихи? Да он мне в лицо рассмеется, а главное, Леденев нам его не отдаст. Тут уж такое может быть, что и сам пропадешь, как Телятников. Да вы не подумайте — я не обвиняю… и Мерфельда не обвиняю, потому как и не из чего. Да и так-то — зачем друг на дружку кобелями кидаться? Это сейчас, когда на Маныче увязли и авангардом бьемся уж какие сутки. Ну вот я и смекаю: а если этим гадам лишь того и надо было, чтоб между нами клочка началась? Вот именно комкора подвести под наши подозрения?

— Леденев потерял товарища, — уцепился Сергей за единственное несомненное. — А второй неизвестно, будет жив или нет. И Леденеву тоже надо знать, кто виноват. Так отчего ж нам не сказать ему про все, что вы узнали, — и пусть товарищ Мерфельд перед ним и объяснится?

— Эх, Сергей Серафимыч, — сострадательно улыбнулся Сажин. — Ну а ежели так-таки он это, Мерфельд? И вообще леденевская воля? Не допускаете такого? Да только напрасно вы в нем человеческое-то ищете. Да он таких своих товарищей, земляков, свояков столько в землю поклал, что и жалости уж ни к кому не осталось. Такие, кто давно воюет, они ведь не только живыми сильны, но и мертвыми. Чем больше у них мертвых за спиной, тем сердце тверже, а у него-то, верно, вовсе камень, а может, и отроду никакого заложено не было. Да разве же стал бы он тем, кто он есть, когда бы перед кровью в сомнение входил? Да вы не подумайте, он, может, нашей революции как есть самый верный боец, да только кто же это знает, чего он там внутри себя соображает. Опять-таки: сегодня, предположим, верен, а если его завтра по головке не погладить? За дело, не за дело — это второй уже вопрос, а вот накажет его партия — и что от его верности останется?

— Канифоль, канифоль, — засмеялся Северин, напоминая.

— Да ну и что, что канифоль? — вздохнул чекист. — Это я перед вами, признаться, ведь больше бахвалился: ну что машина, как и лошадь, к себе чужого не подпустит, а только нашего рабочего. Он, комкор-то, ведь тоже полжизни не навоз разгребал, а вон какая голова — военный человек. То же самое Мерфельд, Челищев. Какое-никакое понятие о технике имеют. А канифоль у нас у каждого второго есть в кармане, чтоб уздечки лудить. Вот и выходит, не карманы надо людям выворачивать, а душу. А до его-то, леденевской, — сами знаете — поди доберись.

XXXIV

Февраль 1918-го, хутор Гремучий Багаевского юрта, Область Войска Донского

В леденевской хатенке, пропахшей тленным духом нежили, — слоистые лохмы табачного дыма. Набились дружки, чтоб не теснить домашних в новом курене. Все сплошь иногородние: Алешка Дикарь, Никита Початков, Петро Автономов, Борис Разуваев, Миколка Мандрыка, Ефимка Кожух… Ребятами дураковали, дрались с казачатами, еще не понимая существа вражды меж ими и собой — и уже на ребячий, несмертельный свой лад отвоевывая хуторскую казацкую землю, а помужав, увечно бились в масленичных стенках, о чем до сей поры напоминали покривленные носы и черные щербины в молодых зубах.

Вчерашние драгуны, уланы, пехотинцы, вернувшиеся из окопов мировой войны, с бугристыми рубцами осколочных и пулевых ранений на всех частях тела, с глубоким отпечатком презрительного равнодушия к чужим смертям, которые видели вдосталь.

— Большевики всем мужикам по наделу земли обещали — стал быть, я за Советскую власть. Кто, окромя нее, мне, хлеборобу, чего даст? Атаманы? Они за то, чтоб все было как встарь, — горячился Никита Початков, невысокий и жилистый, с угрюмо-густобровым, грубо тесанным лицом.

— А де вона, ция Совитска власть? — отзывался широкий, как дуб-перестарок, Мандрыка, поворачивая к нему плоское, как лопата, лицо, прищуривал широкие зеленые глаза, по-детски ясные, но и хранящие лукавинку глубокого, выжидательного недоверия. — Чомусь не дуже поспешае добиратися до нас. Подмоги ниякой не може дати. Сидят соби в России, грають, а нам як хош, так и бери у казаков ту землю, яку нам комиссары обицяли. Кобель маслак бачит, та взяти не може — вже дуже гарячий: як взяв, так и виплюнув. Ось за яким законом вона буде наша? Закон атаманьский. Он инши спробували — протягнули руку до земли, так казаки и пиднялись, як оглашеннии. Киньми топтали ось таких смиливых, трохи не порубали.

— А тебе разжевать да в рот положить? — обозлился Початков. — Другие должны за землю и волю твою порадеть? Казаки — это, верно, вокруг атаманов гуртуются. Ударят сполох по станицам и выставят двадцать полков, как ранее для батюшки-царя, — они-то на подъем привычные. Дадут чистоты таким вот, как ты, — «эх, добре б земельки, эх, добре б кто дал». Петро-то Колычев вчера мне: «самих в земь загоним» — вот так-то!

— А как же ты думаешь быть? Чего мы могем супротив казарвы? — наставил на Никитку цыгановатые глаза Алешка Дикарев, чернокудрявый горбоносый парень, повоевавший в северских драгунах на всех трех фронтах, от Карпат до Кавказа.

— А ты бы поглядел кругом, как люди делают. В Великокняжеской вон ахнули в набат да и спихнули атамана колесом с горы, ревком избрали — сами, без подмоги. Вот тебе и Советская власть! В сутки перетряхнули. А как ты думал в Петрограде да в Москве?

— В Великокняжеской иногородних дуже богато, ремисничого люда та рабочих, — покачал головою Мандрыка, — им можна свою власть зробити. А навколо нас одни казаки.

— Ну ховайся под печку тады! — взбеленился Никита. — Такие же, как мы, фронтовики соединяются, а мы чего? Ить ни черта на фронте не боялись, а тут у своих куреней как бабы нудим и горюнимся — кто б такой к нам пришел облюбил. Что, благородие, молчишь? — кинул на Леденева лобовой испытующий взгляд. — Друзьяки вроде старые, а не угадываю зараз я тебя. Ты-то сам за Советскую власть? Либо, может, напротив, офицеров сидишь дожидаешься — как производство получил, так они тебе стали свои? Видали мы таких, какие из казармы вышли в офицеры, — еще и почище породных над нашим братом измывались.

— Ага, офицер, и у папаши моего теперь ветряк. Зачем мне за вашу нужду убиваться? — сказал Леденев без улыбки, и было непонятно, шутит или всерьез. — Кругом погляди: разве мало таких, как я? И нашего брата, и казаков?

— А нас что же, мало? Нужды-то кругом, кубыть, ишо больше.

— Голутьвы кругом много — то верно, — продолжил Леденев. — Да только ить стадо она, голытьва: куда пастух погонит, туда и побежит. Страхом живет, с материнским молоком его всосала, от самых праотцов по крови унаследовала. У кого хучь чего-нибудь из имущества есть, хучь саманная хата, хучь телка безрогая, так он и это потерять боится. А главное — жизнь самоё. Каждый собственной шкурой глаза застелил. Ну и кто за тобою пойдет — воевать за бедняцкое счастье? Ты думаешь, в колокол ахнул, и все, народу на плацу рог к рогу?

— Да ты за себя нам скажи, за себя! — вклещился Никитка. — Вот ты за Советскую власть? Чей ты, чей?

— Ну а ты? — ответил Леденев. — Пойдешь за мной на смерть? Людей-то убивать ты, может, уж привычный, а жену свою кинуть, родителей и не знать их всю жизнь, как и не было их у тебя?

— Ты что ж, меня пугаешь или сам робеешь? — усмехнулся Никитка.

— Робею, — сказал Леденев. — Иисус о своем кресте ведал, и то робел, отца своего, Бога, просил: отведи от меня эту чашу. А нам откуда знать, на какую Голгофу придем через эту войнишку?..

— Глянь, ребя, какие-то к Ромке на баз заворачивают, — оповестил соломенно-кудлатый Борька Разуваев, сидевший у оконца. — Ба! Да то никак с Багаевской казак, Халзанов. Кубыть и вправду, Ромка, офицеры до тебя…

Вошел не Халзанов — Халзанов, да не тот. Высокий, плечистый крючконосый казак в курпейчатой папахе и овчинном полушубке, с тяжелой черной бородой, уже пронизанной сединным серебром, с прямым жестким взглядом широких зерновидных глаз. Такие же — по силе вкорененной, выношенной убежденности — глаза были и у того, кто вошел за Халзановым следом: Зарубин!

— Здорово живете, честная компания, — сказал прославленный в округе есаул. — Уж вы простите, что встреваем в ваше общество, да больно неотложный разговор.

— До офицера нашего, выходит, разговор, — поморщился Початков неприязненно, обводя всех глазами со смыслом «а я что говорил».

— Они-то как раз за Советы пришли агитировать, — сказал Леденев.

— Кто? Энтот? Есаул?! — подавился Никитка. — Да уж скорее Дон к нам в Маныч потекет.

— Насчет есаула не знаю, а этот… — кивнул Леденев на Зарубина. — Красный до потрохов.

— Ну здравствуй, — протянул ему руку Зарубин, глядя на Леденева с испытующей усмешкой.

— За чем добрым пожаловал?

— Да знаешь ведь. У меня, брат, одна песня, без нее не живу. Твой черед выбирать. Господское ярмо или свободу. И не о твоей шее речь — ты-то, может, себя ощущаешь полновластным хозяином этой земли, но есть еще такое слово — «совесть». Совесть как — не болит?

— А тебе, стал быть, больно? — посмотрел Леденев на Мирона Халзанова, как будто удивляясь и не веря: «Неужели вот этот — тот самый богач, который за чужое счастье отрекся от себя?» Уж от кого-кого, а от Халзановых не ожидал. Тем более от старшего, тем более от своего, Матвея. Неужели и тот красным сделался?

— Словами не докажешь — теперь уж надо жизнью все сказать, — ответил Мирон.

— Что ж, много кадетов за вами от Багаевской идет? — спросил Леденев, словно впрямь разглядев на заснеженном севере далекие и близкие походные колонны, а может, все сужденное давно уж было в нем самом — и кадеты в Гремучий не могли не прийти.

— Много, — ответил Зарубин. — Числом до полутора тысяч. Путь в зимовники держат — до весны отсидеться надеются. Подымут по Манычу казаков-богатеев и вообще казаков — будет сила. Темнотою казачьей воспользуются, небылиц порасскажут, что мы черти с рогами и крещеных младенцев на завтрак едим.

— Вот и надо бы нам… — начал было Мирон и примолк, как будто спрашивая взглядом, вправе ли соединять их всех в такое «мы», — … поосадить тех офицеров.

— Да завтра же грянем в набат! Весь хутор подымем! — взыгрался Початков.

— Ты либо глухой, иль умом не весь дома, — коротким взглядом придавил его Роман. — Кого ты подымешь? Если к ночи сегодня пожалуют, так сидеть по домам и не рыпаться. А зараз пойдите по хутору и покличьте всех фронтовиков, кому верите. К Распопову, Рубцу, Хоменкам, Полуэктовым не суйтесь — эти все за свое добро держатся. Сбор завтра перед светом в Хомутовой балке. Все делать тишком, аки тати в нощи, оружие до срока под полой хоронить. Наберется с полсотни — тогда и в колокол ударим. Вдогон за этими кадетами идет кто из Новочеркасска?

— Голубов идет. С двумя полками красных казаков.

— Гляди-ка, и такие есть? — недоверчиво усмехнулся Початков.

— А нет теперь ни казаков, ни мужиков, ни даже их высокоблагородий, — отчеканил Зарубин. — Вот он, казак, сидит перед вами, — кивнул на Халзанова, — а вот он, благородие, — кивнул на Леденева. — Есть те, кто за наше рабоче-крестьянское дело, и те, кто против нас. Казак ли, мужик, офицер — кто в драке не шатнется, тот и наш, а до этого верить никому нельзя…

Спустя минут пятнадцать поднялись из-за стола, повалили на улицу.

— Выходит, ты уж все без нас решил, — сказал Леденеву Зарубин.

— Должно быть, так, — ответил Леденев. — Я, верно, из таких, без которых никакая драка не начнется. А брат что же твой? — перевел взгляд на Мирона. — Неужель на хозяйстве остался? Уж он-то любит воевать. А зараз что: «чужого ничего не надо — своего бы не уронить»?

— Да, он за свое. За старый уклад. — На лбу Мирона глубже вылегла идущая от переносицы косая борозда. Зверовато блеснули глаза — колыхнулось нутро. — С кадетами предпочел.

«Зачем спросил?» — пожалел Леденев и дал себе отчет, что давнее, животно-бессознательное любопытство толкнуло его спросить о Матвее. В дни повального бегства с фронтов, деления народа на красных и кадетов потерянная мысль его металась в дебрях сплетшихся, давивших друг друга человеческих правд — и порою как будто натыкалась на мысль Халзанова, искавшего того же, что и он. Вот и сейчас он, как бирюк — верный запах сородича или врага, как охотник — цепочки звериных следов, искал Халзанова в томительно пустынной снеговой степи, как будто лишь напав на дух того, мог понять, чего хочет и куда должен двигаться сам — от Халзанова или навстречу ему.

С темнотою в Гремучий вошли казаки. В лиловой сумеречи неба проступили силуэты всадников в остроконечных башлыках. Шли по четверо в ряд, безупречным походным порядком, столь знакомым ему, Леденеву, и странно-неестественным в доселе небывалой близости от собственного его дома. Словно и впрямь не люди объявились, а бесприютные, неупокоенные души, которым уготовано скитаться по вымерзшей пустыне ненасытно-голодными воплощениями смертной ненависти. Ведь то и вправду шли изгнанники, лишенные своих домов, имущества, чинов и даже будто бы имен, блистательных фамилий, а главное — смысла всей жизни, для которой их всех предназначили, для которой их дедов, отцов выводили веками, как кровных лошадей для скачек и войны.

Забравшая власть над Россией, порушившая все ее строение большевистская правда была для них настолько непереносима, что родная земля добела раскалилась у них под ногами, и уж нигде — среди народа своего — нельзя было остаться и прижиться, не только уснуть, но и вольно дышать.

Леденев вспомнил бегство из австрийского плена, Халзанова, Извекова, Яворского — как сильны они были своим меньшинством, одиночеством. Тем мужеством отчаяния, когда, как волк в загоне, чувствуешь, что предприятие твое почти наверняка погибло, и можешь полагаться только на себя. Тем ощущением себя уж мертвецами, которым ничего не страшно и не стыдно.

Все ехали, нахохлившись, согнувшись, замерзая и будто уж давно привыкнув, заложившись терпеть эту стужу и ветер, господствующий надо всей Россией, прорвавшись из неведомо каких безбожных пределов и не неся им никаких вестей, кроме опустошения.

— Эй, братец! — сипато окликнул Романа один, придержавший коня у калитки титовского база. — Хутор этот — Гремучий? Эй ты, оглох, что ли?!

— Не ты, а вы, — поправил Леденев.

— Вот как? И кто же это… вы… такой? — пригнулся офицер к нему.

— Прапорщик Леденев.

— Простите великодушно. Войсковой старшина Гнилорыбов. Какого же полка?

— Ингерманландского гусарского. В отставке.

— А не кажется ли вам, прапорщик, что нас никто не отставлял и долга нашего перед отечеством не может отменить?

— Ну так и революцию отставить не выходит.

— Дайте срок, прапорщик, дайте срок. Не укажете ли курень хуторского атамана? И вообще, к кому бы поприличнее определиться на ночлег?

— Так милости просим.

Спустя полчаса на двор Леденевых заехали с полдюжины казачьих офицеров и двое саней, просевших под тяжестью огнеприпасов. Движения отца опять стали судорожными, угодливо спешащими — тяжелый, осанистый, он вновь вступил в разлад с собой самим, со своим сильным телом, весь состоя из тысячи порывов услужить. В Леденеве опять шевельнулось презрение. На столе появились две полные самогонные четверти.

— Не узнаешь? — спросил Романа чернявый тонкокостный офицер с погонами подъесаула. — Привольное, конюшня, Чумаков. Дончак по кличке Ветер — меня чуть не зашиб.

— Признал. Борис Аркадьич, Аркадия Ивановича сын.

— А ты теперь, выходит, офицер. Ну, братец… Вот что значит — быть сызмальства при чистокровных лошадях. Они и человека… ну, словом, возвышают.

— Спасибо вам, что допустили до высоких кровей, — сказал Леденев, почуяв, как в нем подымается старая злоба. — Понимание дали об их благородстве, а то б всю жизнь быкам хвосты крутил.

— Да, да, облагораживают, если хочешь. Дают то понимание природной красоты, служения, верности, к которому нам всем еще тянуться и тянуться. Как там у Паскаля, господа? Зачем говорить: благородное, прекрасное, стремительное, преданное, бескорыстное — не проще ли сразу сказать слово «лошадь»? И устыдиться самого себя, венца природы… А это, стало быть, твое семейство?

— Именно так. Табун-то ваш цел? Не поугнали мужики? Да и казак любой позарится.

— Это ты верно, брат, отметил. Половину табуна еще в войну пришлось поставить под седло, а уж теперь… — посмеркся Ашурков лицом. — Мучительно обидно таких лошадей мужичью оставлять. Все равно что любимую женщину отдавать на бесчестье. Даст бог, заедем по дороге, заберем под себя. Управляющий пишет: удалось спрятать часть. Чумаков стережет — помнишь старого?

«Ну вот и спасибо, — подумал Леденев. — Знаю теперь, где коней взять».

— С нами не хочешь? — спросил его Ашурков.

— От жены отрываться больно, — и соврал, и не соврал Роман.

— А все мы теперь, погляди, от дома оторваны. Придут большевики — опоганят и землю, и коней, и жену, не дай бог. Отберут, дорогой мой, — у них это на знамени написано.

— Ваша правда. Да только сами видите, хозяйство какое. Никак обидно оставлять — большакам на разор. Пока все соберем да стронемся. Да и куда нам со всем скарбом подаваться, хотелось бы знать. Вот ежели б вы, господа, у нас фронтом встали, тогда, кубыть, совсем другое дело. Так нет же, отступаете.

— До поры, дорогой, до поры.

— Ну дай-то бог.

Подвыпив, полезли на печь, на полати, устроились спать на полу.

— Глаза у них страшные, — шептала в ухо Ася, приткнувшись головой к Романову виску.

За занавеской их кровати, в противной близости ворочались и бормотали двое офицеров.

— Страшные у тебя. Всю душу вынают с сердцем и потрохами. А у них обыкновенные. Вроде как у побитых собак.

— Вот то-то и оно. Из домов своих изгнаны, и нигде им приюта. — Она будто и впрямь могла угадывать леденевские мысли. — Как раньше жить не могут, а по-другому не хотят — вот и жизни не жалко ничьей, ни своей, ни подавно чужой. Неужто все у нас останутся?

— Сказали, уйдут поутру.

— Ну а ты? — И не ясно, чего в этом шепоте больше: по-детски ли нерассуждающего требования, чтоб остался, обиды ли, прямого обвинения, что ломает их общую жизнь, как еще не окрепшую вербную ветку с желтоватым цыплячьим пушком наивно и бесстрашно распускающихся почек. Или покорного согласия с уже неотвратимым? Тревоги за его единственную жизнь?

— Война будет, Ася. Никто не отделается.

— Но ты первый идешь. Почему?

— Таким уж, видно, уродился.

— А если б не было таких, как ты? Никто б и не пошел?

— Да нет — ить сама говоришь. Никто б не пошел — так бы и были люди разделенные на всей земле, как в Юзовке у вас: одни по шахтам, под землей, чисто звери по норам, а другие в садах, как в раю? Пусть и дальше так будет? Пусть на карачках смерть свою таскают, пока дыхнуть не станет нечем? Зато без войны. Поврозь бы каждый кровью истекал, пока тишь да гладь да колокольный перезвон? А господа одной рукой на небо бы крестились, а другой шерсть бы рвали со всех бедняков? А труженики, те, наоборот, на рай загробный бы надеялись да у Бога бы клянчили милость?

— Что ж, и Бога, по-твоему, нет?

— А ты и забыла? Отца-то в шахте завалило — ты девчонкой была, и то тебе было сомнительно, что Бог его живым на небо взял. Вот и мне то же самое, когда мать умерла. А как на войну нагляделся, так понял: поповского-то Бога точно нет. Того для пользы выдумали — чтоб народ крепко верил, что всякое рабство от божьего произволения. А кто нас и зачем на землю посылает — вот это вопрос. Быть может, и есть он, тот Бог, который человеку назначение дает.

— Воевать — назначение? Людей убивать?

— А это смотря за что. Или скажешь: любить надо всех? А много ли ты ее видела, этой любви, от людей? Нужда любовь давит, навроде как жажда все памороки: пить нечего — так и о хлебе забудешь, не то что о ближнем. А кто высоко живет, тот только свою хорошую жизнь и любит. Своих детей, для которых он хлеб от голодного рта отрывает. И что остается? Покорствовать, крест свой нести, размножаться? А на что же детей рожать — всем беднякам? На такую же каторгу?

Леденев вдруг осекся, словно только теперь и поняв, чем они были заняты все последние ночи с того самого дня, как вернулся в Гремучий, что они с Асей не береглись, что не всегда себя удерживал, и в тот же миг частица вечного мужского страха и вины прошла сквозь него. Чем-то вещим в себе он коснулся жены, и ему показалось, что в ее сокровенной глуби уже есть — вот то самое, для чего он, боец за всемирное счастье, был нужен лишь на несколько жалких минут. Назначение, Бог… где уж было подумать о крохотной малости? Как волк зарезает овцу. Как сорная трава кидает по ветру перелетное семя. Напаскудил — и в сторону. Революцию делать.

Наутро гнилорыбовский отряд ушел из хутора. Леденев подседлал Воронка, как нищий посмотрел на Асю, идущую от скотного сарая с новорожденным мокрошерстым ягненком на руках, чтобы взять его с зимнего холода к печке, приковался на миг к ее вскинутым беспокойно-голодным глазам, вскочил в седло и, еле сдерживаясь, чтоб не пустить коня в намет, порысил к старой хате.

Початков, Дикарев и старший Халзанов с двумя односумами уже были там. Зарубин никуда не уходил.

— В Привольное поскачем, — бросил Леденев. — За панским табуном.

В Хомутовскую балку перед светом стянулось до трех десятков хуторских иногородних. Поехали к югу. По сугробам текла и дымилась поземка — степь растянула в горизонтах рябь, как взволновавшееся меловое море. Замело, задавило снегами все бугры и морщины, но Леденев, взращенный этой степью, мог найти в ней дорогу, даже если б ослеп. Все давно было вырешено, и ехал он так, словно только теперь наконец-таки предал себя тому делу, ради которого и был произведен на свет, но это чувство своего свободного самоосуществления перетекало в глухоту, в какое-то оцепенение рассудка перед будущим, а верней перед тем, что уже началось для него.

Давно и, вероятно, безвозвратно ушел тот стыд за всякого убитого им человека, который так давил его вначале: вдруг почему-то становилось стыдно — перед конем, перед травой, перед облаком в небе, передо всем, чего убитый уже не может видеть, слышать, чувствовать. Он знал, что убить человека легко, для этого достаточно привычки, и не мог понять, страшно ему от того или нет.

С одной стороны, большой крови не было и будто бы и не предвиделось. «Разве это война? — говорили вокруг него фронтовики. — Сапоги только бить да копыта щербить, друг за дружкой гоняясь. То ли дело под Луцкой-то крепостью». Повидавший сплошные фронты, потоптавший поля, где конского копыта не поставить меж соседних воронок и трупов, Леденев даже не презирал мышиную возню и беготню этой жалкой войнишки. Воевали пока две ничтожные горстки, затерянные в снежном беспределье равнодушной, мертво спящей степи. Но он-то, Леденев, как, надо думать, и другие такие же первопоходники, пошел воевать не за лучшую долю для себя самого, а за то, чтобы переменить весь вот этот огромный, веками лежащий в глухой неизменности мир. Он хочет перемены мест и судеб всех людей: господ, рабов, помещиков, крестьян, казаков, мужиков… А если так — найдется ли под этим солнцем хоть один, кто не собьется со своей борозды? По замаху и удар. Извечный дух неправды — могущества сильных, бессилия слабых, потребности владеть чужими жизнями и скотского согласия с отведенным тебе по рождению местом — гнетет эту землю. Какая же кровь нужна, чтобы смыть с земли эту неправду?

Он поглядел окрест себя. Незыблемый покой и тишина. Одно только шипение поземки, порабощающее слух. Да можно ли переменить вот эту степь? Землю освободить из-под снега? Дон взломать или Маныч? Приблизить весну — пускай наступает, когда захотим, а не когда положено в природе? Взять на себя работу солнца? Не много ли берем? Свое ли по силе?

«Нет, — сказал он себе, как будто испугавшись, что это безначальное безмолвие, ничем не нарушаемое постоянство раздавят его одинокую волю. — Это только трава все приемлет: пригнет ее ветер — ложится, а отпустит — встает, выждав время. На корню родилась, на корню и умрет, коль не скосят. Человек по-другому растет, к лучшей участи тянется, пока сила в нем есть. Можно жить как трава, но, уж видно, не мне. Да и вон сколько нас, непокорных». И опять он подумал, что если не ломить всей своей силой вот эту изначальную всесветную неправду, пускай и вкорененную в середку человека, который хочет счастья только для себя, пускай даже и слитую со всею этой степью, тогда и жить, выходит, незачем.

Воронок вдруг всхрапнул и шарахнулся в сторону. Из желтых султанов куги порскнул серый длинноухий русак, на мгновение замер, изумленно тараща глаза, и скачками прожег по степи, мигая черными ушами и охвостьем. Воронок, провалившись по брюхо в заметенную снегом теклину, с храпом вынес на взлобок.

— Вон он, зимник, — показал Леденев на тесовую крышу казармы у стены камышей, за которой тускнело оловянное зеркало Маныча.

Заметенный загон был настуженно пуст, на конюшне — ни признака жизни. Подъехав, Леденев сошел с коня и сунулся в казарму, задел в дверях порожнее ведро.

— Кого там черт?.. — ворохнулся на нарах зипун.

На пол свесились крепкие и кривые, как клещи, наездничьи ноги в казачьих шароварах и коротких шерстяных чулках. Под сединным кудельчатым чубом, средь глубоких морщин на сожженном ветрами и солнцем курносом лице, как вода у корней каршеватого старого дуба, блеснули голубые прозрачные глаза.

— Вам чего? Кто такие?

— Не узнаешь, Федот Макарыч?

— Никак Ромка? Леденев? Ишь какой стал — попробуй признай. В газетах читали об геройствах твоих… Ну не стой, проходите, присаживайтесь вота.

— А ты будто и не стареешь, — сказал Роман, подсаживаясь к печке.

— А из чего же нам стареть? Людей по неделям не вижу — от них-то и вся маета, а от коней совсем наоборот.

— Стал быть, тут они, панские кони? В Терновой, поди, аль в Сухой?

— А иде же им быть? При покойном-то пане куда-а бывало. Война — всему разор. Кажный год, почитай, подчистую косяки выгребала, а как взыграла революция, так повадились всякие разные — и мужик, и казак-конокрад. А вы чего таким кагалом, что за общества? Никак тоже воюете?

— За конями явились. Реквизуем у пана косяк, под себя забираем.

— Вот так голос! — Голубые глаза округлились в одном изумлении. — По каким же правам?

— А нету больше панского — Советы всем владеют. А потому, Федот Макарыч, укажи нам по балке отножину, где табун твой искать.

— Добром, стал быть, просишь? — ощерил зубы Чумаков, смотря на Леденева с тоскующим укором. — А ежели не укажу? Силом, что ль, выпытывать будешь?

— Зачем же? Сами найдем. Одни по Терновой проедем, другие по Сухой. До Маныча спустимся. Где-нибудь да отыщем. Ты пойми: и Ашуркова, и подобных помещиков теперь уж так и так растребушат. Не мы, так другие табун разобьют. Офицеры заследом идут.

— Уж лучше офицерам, — буркнул Чумаков, — своим казакам, а не лапотному мужичью.

— Его-то не признаешь? — кивнул Леденев на Мирона Халзанова. — Станицы Багаевской породный казак, есаул, у самого косяк имеется — чужих ему не надо. А я вот мужик. И оба мы с ним за Советскую власть.

— Или нет на Дону казаков, какие нужду принимают? — добавил Мирон. — Без коней, без быков, без земли? Да и сам ты, Федот Макарыч…

— То-то и ба, что сам, — смахнул с заслезившихся глаз щекотное невидимое что-то Чумаков. — Всю жизню при конях. Чего ишо надо? Навроде как у пана в услужении, а кубыть и хозяин всем энтим коням, какие у меня в руках перебывали. Из соски ить кажного выкормил, как родное дите. А зараз отдавай? И куда же подамся?

— Так и будь при конях, — нажал Леденев. — С нами будь, коноводом.

— А ты, Ромка, стал быть, теперича закона совсем не боишься?.. А один он, от Бога, закон — на чужое добро не завидовать. А зараз посыпали вам хороших слов жиды — и покатилось. И все-то вам надо исделать, как ишо никогда не бывало. А через что поделать-то? Гутарите-то зараз много, а всё на одно сбиваетесь — на Каиново дело, не иначе. Ума бы вам, людишкам, занять хучь у коней.

— А я, могет, и есть то самое животное, которое свою натуру слушает, — сказал Леденев. — Вон жеребцы промеж собой грызутся — какой сильней, тот оба косяка и занимает. Вот зараз я, могет быть, сильнейший и есть. А они, столбовые дворяне и прочие хозяева́, свою силу изжили давно. Изленились на нашем горбу. Мне один неглупой офицер прямо так и сказал: ваше время сейчас, мужиков, в каких сила есть, а нам, изнеженным, народ обратно в стойло не загнать. Вот и соображай, чей табун завтра будет, а вместе с ним и вся земля.

— Животная, говоришь? — усмехнулся старик. — За матку кони бьются — это нам известно. Уж на что сумасбродные есть — бывалоча, и человека насмерть зашибет, до того ты ему со своим недоуздком противный, а все одно, однако, нет на нем греха, потому как понятия нет у него, тоже как и у волка. А человеку-то, кубыть, другой завет от Господа положен.

— Это какой, — ответил Леденев, — смиряться да крест свой нести? Да только не крест то, старик, а паны на нашей хребтине, и если мне кто-нибудь скажет, что это Господь так управил, чтоб я этих вшей таскал на горбу, то я такую Божью волю… ну, ты понял. Что, скажешь, богохульствую? Так ить ты меня знаешь: чего же, я измальства мало работал? За панскими конями плохо ходил? Да и какие они панские, когда нас с тобой быстрее призна́ют? В седло кого впустят? Нас-то — да, а Ашуркова-младшего вспомни. Ты нянчил, а он их в картишки по столицам проигрывал. Тоже, выходит, крест свой нес, какой ему от Господа достался? Ох и тяжело ему, верно, было. Веди к табуну, старик.

— Ох, Ромка, гляди. Меня-то, брат, равняй с кем хошь, лишь при конях оставь, над ними я как был царь, так и буду, а молодые казаки… да все, какие есть, неужто согласятся, чтоб ты себя над ними как бога поставил? Они тебе, конечно, родня, что легавые волку, а все же не в чужую землю войну-то несешь. Не то, брат, страшно, что на смерть напхнешься, а что живой от мертвых не уйдешь — ить грех.

Под защищающим от ветра красноглинистым яром, в укромном ответвлении Терновой балки оглядывали стиснутую берегами червонно-золотую лаву табуна. Степняки, взволновавшись, обнюхивались с подседельными, неведомо откуда и зачем явившимися чужаками, тревожно, порывисто всхрапывали.

Леденев тотчас выделил ярко-рыжую, лысую четырехлетнюю красавицу, как из кости точеную от ушей до копыт нежеребь с сухой, по-лебединому носимой головой. «Блад вил тэл», как Филлис в Петроградской школе говорил, что значит: кровь сказывается. От близости чужого, незнакомого ей Леденева пробегала легчайшая рябь по атласистой коже, будто от ветра по воде. Косила диким женским глазом так придирчиво, словно это она выбирала.

— Вот эту для хозяина держал? — кивнул на нее Чумакову. — Как кличут?

— Аномалия. Поди пойми, что значит, — господа ить назвали. Лысина-то вишь у ней какая — ото лба до ноздрей. Ох уж и страшная в потемках — голый череп. Чисто смерть за тобою пришла. Вот, стал быть, и есть Аномалия, — в меру собственного разумения втолковал Чумаков.

«Моя», — сказал Леденев про себя и потянулся к ней с привычностью хозяина, почувствовав такую радость, словно она уже вложила ему в руки огонь своей высокой крови, а под копытами звенела выжженная стужей, притаенно томящаяся по свободе земля.

XXXV

Февраль 1920-го, хутор Позднеев, Маныч, Кавказский фронт

Сколько раз уже он попадал в лавину красных всадников и лошадей, захваченных тем ритмом, который был, казалось, дыханием самой разбуженной земли, всего преображаемого мира, и как все просто, ясно становилось в этом слитном потоке, какая сила распускалась в нем, Северине, изнутри разрывая клетку ребер восторгом, какая подымающая, освободительная цельность приходила. Вот они, люди, от тебя неотрывные, как части твоего же, огромным сделанного тела, — подхватили тебя и несут, разгоняй их своим существом, делай все вместе с ними, как один человек. А там, впереди, — такие ж верные, открытые враги, плотина на пути твоей святой, неубиваемо-остервенелой правды.

И каким же своим, цельным, ясным становился и сам Леденев — одно тело с полками, бригадами, — и какая холодная смертоносная власть от него исходила. Это был уже не человек, а воплощенное господство красной силы над землей, и Сергей уж не мог поручиться, что недавно действительно видел в пустом, окаменелом взгляде Леденева кого-то другого, второго — как человека в глубине окна, как притаившегося там хозяина, который не хочет открывать тебе дверь.

По уже бесконечно знакомым равнинам, котловинам, воронкам, перевалам, буграм беспредельного лунного Моря Дождей перекатывались, разливались, шли в прорыв и охват, обращались в лукавое половецкое бегство изнуренные скачкой и рубкой бригады.

Партизанская била на Проциков. Сергей был с Леденевым в Горской, наступавшей на Позднеев. Забрали хутор с маху, но тотчас же увидели густую массу конницы 4-го Донского корпуса, идущую навстречу и в охват. Леденев, опасаясь быть сдавленным, начал отход — жалил и отступал, прикрываясь тачанками с тыла и флангов. Неспешным ложным отступлением он хотел заманить казаков под фланговый удар Донской бригады с севера, перекинув ее от Веселого по глубокой извилистой Таловой балке, а с юга, в левый фланг им бросить Партизанскую.

Дело было за Гамзой: один за другим срывались вестовые в Проциков и пропадали — недосягаемая Партизанская не шла. Казаки же ломили все гуще, растекаясь в просторы косматыми серо-гнедыми волнами, вот уже заходя своим левым плечом в тыл измученной Горской.

Сергей решил сам поскакать в Партизанскую. Найдет ее живой, не рассорённой — приведет, а если не уложится в ближайшие решающие полчаса — тогда уж и за Маныч уходить. Переметнулся со Степана на свежего коня буланой масти. Жеребец был хорош, но чужой, неведомого нрава и, конечно, не слушался так, как Степан, то и дело сбивался с равномерного маха и медлил, не понимая северинских шенкелей. Но дело было не в одном коне, а в том, что Северин немедля вспомнил все намеки, идущие от Сажина, Шигонина и, что совсем уже смешно, от самого комкора — что и его, Сергея, могут разменять как пешку. Повесить его гибель жерновом на шею Леденеву. Он еще не подумал, но уж будто решил, догадался, что если неведомый «икс» сейчас здесь, среди окруживших комкора штабных, то он постарается каким-либо образом перехватить его, Сергея, по дороге.

С ним поскакали Жегаленок и трое леденевских «янычар». «А им-то можно верить? — засмеялся Сергей про себя. — А то изрубят — не моргнут».

Оторвавшись от бешеной трескотни пулеметов, пристрачивающих сердце к месту боя и возможной беды, Сергей почувствовал тоскливое, будто ничем уже не утоляемое одиночество. Разлившаяся залпом заснеженная степь была уже до жути пустынна и тиха. Не слышалось ни звука, кроме мягкого гула копыт и похрапа своих же коней. И твердое колючее дыхание, и мысли — все стыло внутри, как будто в самых легких, в туманящейся голове.

Багряным заревом горела на закате кромка сизого, дымящегося неба — солнце уж заходило над заснеженным необитаемым миром, над далеким и страшным безмолвием рубки. Сергею на миг показалось, что все вокруг уже убиты и что он сам с четверкой всадников — последние живые во всей этой степи. «Мороз… как самодержец настоящий… и не было ни белых и ни красных», — припомнились ему стихи неведомого офицера, найденные Сажиным.

Бойцы держали пальцы на спусковых крючках винтовок и непрестанно озирались. Спустились в буерачек — и тут, как зверь, как взрыв, наперерез им вымахал косматый белый всадник, словно само́й заснеженной землею и рожденный.

— Ой-ой! Стой, Мишатка! Свои!

Сергей узнал Колычева. Начальник корпусной разведки был холодно-невозмутим. Из отножины буерака выехали еще четверо — папахи, полушубки, рыжие донские кони, ни единого знака отличия.

— Вы что тут, Колычев? Зачем?! — закричал Сергей шепотом.

— Да все затем же, что и вы, — за партизанами.

— Нашли?

— Ушел Гамза к Манычу. Навалились на них с двух сторон — терцы, что ли. Лихие рубаки.

— Так что ж нам — назад?

— Ну вам-то, верно, и назад, а у нас ишо тут есть дела.

— Какие дела? Беляков повстречать?

— Так точно, их. Даст бог, добудем языка.

— Я с вами, — выпалил Сергей, будто и впрямь подозревая Колычева: а вдруг посланник он, парламентер от Леденева… бред!

— Воля ваша. Только чур уж не жалуйтесь.

«А ведь и вправду лучшего, чем он, связного, не найти, — раздумывал Сергей, отправив к Леденеву одного из бойцов с донесением. — Каждый день ходит белым навстречу, пропадает на сутки — куда? Так же точно окликнет по имени — “Мишка, свои”, у него ведь и в белых знакомые есть. Сын хуторского атамана. С семьей-то его что? А ну как наши у него кого-то расстреляли, в заложники взяли или за агитацию? Узнать, немедленно узнать… И как же такому доверили корпусную разведку? Леденев и доверил. И Извекова тоже ведь он отпустил», — кольнула тревожная мысль, и немедля себя обвинил в паранойе.

Мороз липучими тисками сжимал северинскую голову, дубил державшие поводья руки, забирался за ворот, даже будто в портки. При самом осторожном движении поводьями в подмышку, как в зуб от холодного, вступала противная боль, и начинало чувствоваться сердце, всего в двух вершках от которого пуля прошла.

Небо сиреневело, сизело и вот уж стало цветом как мокрая зола. В настуженной, кристальной тишине позвякивала сбруя, и тут Сергей заметил, что у разведчиков и их коней ничего не бренчит, особым образом подвязанное, схваченное.

Остановились в узеньком овражке — у ископыченного шляха, едва различимого средь бесконечных, теперь уж будто пеплом засыпанных полей. Трех спешенных разведчиков казак послал на гребень — те залегли и всматривались в даль.

— А ординарец ваш, Монахов, где же? — спросил Сергея Колычев. — Слыхал, поранили его при комиссарах? — Тут голос казака как будто приглох от волнения.

— Плох он, ключица разбита.

— Ну хучь теперь угомонится хошь не хошь, — сказал бывший белый урядник как будто удовлетворенно. — А то все покою не знал, искал тех казаков, которые семью его сгубили. До мертвых дорывался.

— А вы бы не искали?

— А вы полагаете, моих никого и не тронули?

— Белые? — спросил Сергей, волнуясь.

— А хучь бы и красные. Петра, брата кровного, Леденев зарубил.

— Как? — помертвел Сергей.

— Обыкновенно, «как». В бою. Мимо него, проклятого, ить не проскочишь. Мы с братом тогда под Мамантовым были. Сошлись в прошлом годе — ну и навернул он Петра.

«Да как же так можно?» — едва не вырвалось у Сергея. Этот должен того ненавидеть, а тот назначает его на разведку. И все это знают, и Сажин, конечно, не может не знать, и все молчат из страха перед Леденевым. Один лишь Шигонин трезвонит, что заговор. А главное, ведь служит верой-правдой этот Колычев, раз ничего еще не рухнуло и обходилось без беды… И тотчас вспомнил: в день беды, по слухам, накинулся Колычев на Леденева, крича совсем уж непонятное: «брата убил!», выходит, обвиняя Леденева… и теперь стало ясно, в чьей гибели… и будто Леденев схватил того за горло, давя заклокотавшие слова… Но почему же именно в тот день, позорный, страшный, крикнул Колычев о зарубленном брате своем — с чего вдруг сила скрытой боли вывернула душу, и Леденеву кровь ту помянул? Какая связь с расстрелом на протоке? С кем? С Халзановым Мироном?

За что купил, за то и продавал себе Сергей, не зная, правда ли все было так, как говорили. Да мало ли что значили те ветром донесенные и перевранные слова — в тот день они все обвиняли друг друга, что не сберегли ценнейших товарищей, братьев…

На гребне зашуршало, захрустело — и тотчас же в овражек ссыпались разведчики.

— Едут! — хрипнул один. — Много до без конца!

— Ну, помогай нам бог, — сказал казак так, как будто предстояла рубка леса или зимняя рыбная ловля, и тотчас же тронул коня, как навстречу своим, выезжая на шлях.

Когда б не мимикрия Леденева с трехцветным донским флагом, когда взяли в плен Ивановского с целой бригадой, Сергей бы послал коня в поворот и безмолвное бегство, а так — молча тронулся следом.

Поднявшись на гребень, он тотчас же увидел силуэты всадников — который по счету отряд, вернее, уж целую армию призраков, соткавшихся из воздуха, из белесых клубов своего же дыхания. Мохнатые папахи, винтовочные дула над плечами — все было так близко, так режуще отчетливо, что оставалось только двигаться навстречу.

— Стойте! Кто едет?!

— Православные! — ответил Колычев со смехом.

— И мы не анчихристы! — хохотнул тот же бас и добродушно бросил: — Пропуск что?

— Чего горланишь, дурья башка? Подъезжай ближе.

— Ну? Пропуск? — повторил казак, приблизившись в упор.

— Аксай, — сказал Колычев.

— Во как! — воскликнул казак, и сердце у Сергея колом встало в горле, и все двенадцать всадников, сошедшихся на тракте, соединились в напряженный, наполненный сердцебиением и кровной дрожью механизм, в какой-то трансформатор Теслы, где каждый был и излучатель, и приемник затрепетавшего в них электричества, и любое движение каждого, даже единый конский вздрог, могло дать огненную вспышку.

— Чего во-то? — гоготнул тотчас Колычев. — Донцы, донцы мы — аль ослеп? У нас Аксай вчера и был, а вас мы и не чаяли увидеть. Терцы, что ли? Слыхал, у командиров наших все родимые реки давно уже кончились — так зараз звездами на небе называемся: кто Марс, кто Венера. Звездочеты, едрить ихний корень! Гляди, и Леденева по звездам разобьют.

— А где ж у вас погоны?

— А по-твоему, как погон, так и свой, а звезда, так и красный? — ответил с презрением Колычев. — В разведку мы ходили, к красным в гости, а зараз от Веселого до своих добираемся.

— Да ить вона куды завернули? — усмехнулся урядник, оставаясь, однако, спокойным, потому что по тракту бесконечно текли немые взводные колонны терских казаков.

— А как тебе хвост прищемят, погляжу на тебя. Ишо и не такой крюк сделаешь.

— Довольно, вахмистр, — толкнул из себя Северин, почувствовав, что будто бы хмелеет от азарта и от того, что их никто не убивает. — И вы, урядник, тоже… устроили игру в шпионов — свой, не свой. Намазал пятки салом Леденев. Иначе бы мы с вами так мило не беседовали. Замерзли, как собаки. Едем. Лично я этой ночью намерен наконец-таки выспаться по-человечески.

— Слушаюсь, ваше благородие, — откликнулся Колычев, и, как во сне, когда перед тобою открывается то, что открываться не должно, они влились в резервную колонну казаков и куцей рысью двинулись по шляху — преследовать и добивать Леденева с его голодранцами.

«Как просто, — поразился Северин. — Вот так и Извеков прибился к нам. Всего-то шутку бросить, хохотнуть — и ты уже свой». Он будто лишь теперь и осознал, что эта война, в отличие от мировой, семи народов, дает необычайные возможности разведки, шпионажа — какой-то уж животной, насекомой, змеиной мимикрии. Врага теперь стократно легче обмануть — единством языка, обличья, заученных с детства молитв и незабвенных материнских песен.

Нельзя и придумать благодатнейшей почвы для мышьей, подземно-кротовой возни — для сотен лазутчиков, тайных агентов, предателей, двурушников, науськанных юродивых, которые стреляли даже в Ленина. И эта простота проникновения чужих в твой лагерь, непроницаемость, неотличимость врага от своего, ожесточение на подлые укусы и на свою же слепоту (как могли проглядеть?) повсюду породили, укоренили в людях страх предательства, уже патологическую подозрительность, когда не доверяешь даже собственным героям. Вошедший в обыденность страх у многих так и вовсе превратился в убежденность, что лучше осудить и даже расстрелять безвинного, чем упустить всамделишного гада. Не в силах вызнать правду, иные положились на внешние и ложные ориентиры — происхождение, культуру, классовые признаки.

Он на собственной шкуре ощутил положение «икса» в их корпусе — всю свободу его. На расстоянии протянутой руки, на протяжении версты позвякивали сбруей, молчали, дышали чужие, а ему будто впрямь перестало быть страшно. Страх был, но немногим сильнее, чем перед экзаменом, да и экзамен был уже как будто выдержан, а следующий, с «языком», еще не начался.

Спустя примерно минут сорок показался проклятый Веселый. В хуторские левады и темные улочки утекали угрюмые, обозленные холодом терские сотни.

У околицы Колычев молча забрал от дороги — будто затем, чтоб не мешать ругающимся на заторе, осаживающим лошадей обозникам. И никому уже не видимые и не нужные, они поехали на запад вдоль окраинных левад и, выехав на шлях к Позднееву, увидели еще одну химеру — какой-то невозможно изящный экипаж, карету крепостного права, влекомую четверкой по снегам, с конвоем из шести как будто казаков.

— Вот они, — выдохнул Колычев. — Тимоха, обойди их тою падиной. — Послал коня навстречу и сразу захватил в намет, рассчитывая, верно, встретиться с чужими как можно дальше от околицы.

Карета поплавком качалась на кожаных рессорах, словно и впрямь везущая какого-то сановного, в цилиндре, мертвеца на бал.

— Стой! Кто такие?! — с последних трех саженей крикнул Колычев, придерживая жеребца.

— Лаба! — ответили ему и тотчас крикнули гортанно, ломано и гневно: — С дароги, дурак!.. для поручэний при его превосходительстве! К генералу Агоеву в штаб!

— Тебя-то мне и нужно. Делай! — крикнул Колычев, и тотчас же его швырнуло к головному всаднику, который не успел ни дернуться, ни ахнуть и вот уже валился навзничь, поймав руками голову в остроконечной башлыке.

Конский визг пронизал все тело Сергея. Разведчики метнулись на конвойцев, как огромные кошки, вцеплялись в запястья, загривки и стаскивали с седел, увлекая своей тяжестью, сигали на чужие крупы, сворачивали шеи, давили врагов под копытами взыгравшихся опростанных коней. В неизмеримо краткий миг все превратились в черный клуб сцепившихся зверей. Сергей, вырвав шашку из ножен, приткнулся к вознице, готовя удар, но тот, дико гикнув, пустил коней вскачь, надеясь дорваться до хутора.

— Держи его! Держи! — придушенно выкрикнул Колычев.

Сергей в полдюжины бросков достал карету, и тут из этой черной трясущейся корзины щелкнул выстрел, и тотчас по ту сторону ее защелкали свои, ответные, в упор — возницу замотало на козлах, как тряпичного, и поравнявшийся с ним Жегаленок на полном скаку схватил уносных под уздцы…

Они остановились только в плавнях Маныча, верхом вломившись в стену высоченных камышей. Сползли, повалились с коней. Окружили карету. Сергей уступил место Колычеву — тот дернул дверцу, и из черных недр выпал, повис вниз головой, сронив папаху, бритолобый мертвец. Плаксиво приоткрытый рот, богатая черкеска с газырями, шелковый бешмет.

— Холодный, как сула, — ругнулся Колычев.

Прохлопал офицера по груди, бокам, нащупал под черкеской и передал Сергею засургученный пакет. В неверном свете факелка Сергей сломал печать, залубеневшими руками развернул листок и, вцепившись глазами в машинопись, задохнулся, как Лэйард над глиной Ашурбанипала. «Комкорам 2-го, 3-го, 4-го…» То был приказ деникинского штаба о переходе в наступление на Ростов 15 февраля.

— Ну, что там? — хрипнул Колычев. — Годящая бумага или так, на курево?

— Годнее не бывает, — откликнулся Сергей и оборвал себя от страха: можно верить?.. А кто же добыл этот самый пакет? — Послушай, Колычев. Цены ей нет, бумаге этой. В Раздорскую, в штарм ее надо, немедля. Умри, но сначала доставь!

— Нам до своих сперва прибиться бы, — приземлил его Колычев. — Эй вы там, горемычные. На конь.

Насколько понимал Сергей, комфронта Тухачевский рассчитывал прорвать белогвардейский фронт уже не у Веселого, а ударом вдоль ветки Царицын — Тихорецкая, для того и была переброшена вверх по Манычу Первая Конная — от Багаевской к Платовской. Фронт двух красных армий, 8-й и 9-й, сверх меры растягивался, особенно же — левое крыло 8-й, обороняющей Ростов с Нахичеванью, и вот туда-то и хотел Деникин нанести свой главный удар, сосредоточив под Батайском лучшие кавчасти.

Настывший лед держал надежно, разве что лошадиные ноги дрожали в натуге, разъезжались, скользя. Сергея жгло несделанное — упущенное время: он будто бы старел на этом осторожном, куцем шаге и мог вернуть молодость только в намете. Хотелось вырваться на сушу и вытянуть буланого в стрелу, пронизать встречный ветер до самого Дона — обогнать карандашные стрелы, похожие на красные хвостатые кометы, нацеленные на Ростов, Новочеркасск. Против наших пехотных частей, маневренных, как тесто, у белых собирался кулак из трех кавалерийских корпусов, текучих, разлетающихся по степи, как ртуть по стеклу. На две наших армии остался один Леденев.

— Чего в бумаге-то? — шепнул Сергею Колычев, как только выбрались на берег. — Али вовзят секретного порядка?

— Совершенно секретного, — внушающе взглянул Сергей в его спокойные, как будто даже сонные глаза, лишь в самой глубине которых гнездилась застарелая, остывшая тоска и даже будто страх давно гонимого, подраненного зверя. — Приказ генерала Сидорина. Большая беда может быть — не нам, всему фронту. Но ты об этом никому, молчи как рыба.

— Кому же, ежли никому? Попу, что ли, на исповеди? Богу в уши? Да и того ить уже нет.

— В штабе нашем молчи. Засел у нас гад — хлеб делим с ним, в глаза ему глядим, как я тебе сейчас, и ничегошеньки не видим.

— Так что ж, могет быть, и комкору не верить? — с дребезжащим смешком спросил Колычев. В глазах его мелькнуло что-то неопределенное — страх непонятно перед кем и перед чем.

— А ты как будто сам на днях ругался с ним? — отважился спросить Сергей.

— Это какая ж баба мелет, а вы зачем-то слухаете? Да кто ж на него в здоровом уме хвост подымет? Ну, может, бросил слово вгорячах.

— Из-за чего же бросил?

— И гутарить-то лень.

— Комиссаров расстреляли — ерунда?

— Да рази из-за этого?

— А из-за чего? Халзанов Мирон ведь родственник твой, так? — ударил Северин.

— Монахова вашего ранили — так зараз вы вместо него меня пытаете? Так точно, сват, сестра моя была за братом его меньшим. — Казак отвечал так тягуче, словно и сам уже не помнил историю своей семьи и собственную жизнь, как говорят глубокие, в маразме старики о сверстниках, давно уж истлевающих в земле. — К чему вот только, не пойму.

— А интересно получается, чудно́, — искал Сергей живое место, конвульсию, пульс какой-то далекой, неведомо что означающей связи. — Уж не за этой ли твоей сестрой, выходит, комкор наш ухаживал? А вы его за это, хуторские казаки, на сходе пороли плетьми.

— Ну, комиссар, ты уж и впрямь на сплетни падкий хуже баб. Да кому это надо теперь? Ить быльем поросло. Была у нас у каждого родня да девки-невесты аль жены, а зараз, как в Библии сказано, сделалось: тоже как и Христос, революция всех разделила — человека и с братом его, и с отцом, дочь с матерью, невестку со свекровью. Иначе породнились люди, не по крови. Одна семья — интернационал. А вернее сказать: живем, как волки в стае — кто от смерти тебя отведет, тот, выходит, и брат тебе. Кровный брат мой, Петро, говорил уж, в бою убитой, и родитель наш помер в тифу, на Салу закопали. Он ить тоже на старости лет воевать пошел: старики-то у нас, поди, знаете, к Советам были самые непримиримые. Сынов своих рубали, какие в красные пошли. О Дарье-сестре и не знаю, цела ли. В Багаевской ли проживает аль в отступ с казаками за Маныч ушла. А тут и Мирона убили, и Ромка… Нет уж больше того Леденева.

— А кто же есть-то? — механически спросил Сергей, почувствовав гнет могильной плиты.

— А страшный какой-то, — ответил Колычев, помедлив. — Шутка, что ли, для всех казаков, что ни есть в белом войске, Анчихристом слыть?

— А ты ему веришь? — спросил Сергей совсем уж по-простому.

Смех забил казака, как неуемный, выворачивающий кашель.

— А кому же мне верить ишо? — насилу выжал из себя, блестя на Сергея безумно-проказливыми, какими-то уже потусторонними глазами. — Один он у меня остался… из родни. Какой-никакой, а земляк. Самый мне дорогой человек — навроде как хозяин кобелю. Уж ежли он меня из Красной армии изгонит, куда же мне тады деваться? Обратно к белым приставать? «Примите, братушки, назад, помилосердствуйте, лукавый совратил»? Так и те уж никак не простят. Стал быть, так и ходить мне под ним. Он ить из плена меня выручил, а мог одним мизинцем в землю затолочь — за старые грехи. А ежели он мне поверил, то как же мне ему не верить?

— Так что же, ты как пес ему и служишь? На кого тебя спустит, того и грызешь? А если он тебе прикажет… коммунистов бить?

— Ну, скажете тоже. Чего же он годил — два года белым вкалывал, только клочья летели? Хотел бы к белым перейти — так это ишо на Хопре куда как удобнее было проделать. Теперь-то зачем?

— А если он сам за себя? — спросил Северин, насилу совладав со спазмом в горле.

— Это как же? — опять рассмеялся казак. — Со всей Россией будет воевать? Ить сколько народу Советскую власть подпирает. Уж если к белым не пристать, так это волком жить, покуда не затравят. Вот так и выходит: Советская власть нам, может, и мачеха, таким казакам, какие раньше в белых были, да только без нее мы зараз вовсе си́роты. На что нам теперь от нее отрекаться, когда мы ею, почитай, усыновленные? Она, кубыть, и со своих большевиков не меньше спрашивает, а то и поболе, чем с нашего брата. Навроде как Бог на Страшном суде — со всех по одной мерке строгости.

Простой здравый смысл, звучавший в словах казака, успокоил Сергея. «Это мне говорит человек, бывший нашим врагом, который на собственной шкуре почувствовал, что воевать с Советской властью — это смерть для него. А Леденев и есть начало нашей конницы, от него и пошел этот ветер, и смешно даже вообразить… Как волк с собаками не уживется, собак-то больше всех и ненавидя. За природой своей и пошел — лишь у нас и была суждена ему подлинная, хоть и страшная, жизнь, только с нами и мог дорасти до себя настоящего. Воевать против нас — для него это значит с собой воевать, и разве он захочет, если только не безумен?»

XXXVI

Февраль 1918-го, Багаевская, Область Войска Донского

Из Дарьиных глаз что-то вырвали. С упавшим лицом, растерянно и как бы слабоумно улыбаясь, она закаменела в усилии остановить собою не Матвея, а словно ту всевластную и непонятную ей силу, которая поволокла его куда-то.

— Казнят — не пойдешь? Чей приказ? Кругом-то хучь глянь! Никитка Шеин, Прошка… Ванька Карпов… все сидят по домам, кто с ума не свихнулся. А Пантелюшка Богучарсков как записался, так и вышел — глаза, слава богу, открылись: куда пойду, с кем? На что всю эту кашу заварили — нужна она вам, казакам? Всё ждали вас, ждали, да сколько дворов без кормильцев осталось, поди посчитай. Теперь что? Опять воевать? Казакам с мужиками? У офицеров всю имуществу поотымали да у помещиков всю землю — пускай за свое и воюют. А у нас чего отняли? Крику только: зачнут отымать. А где, у кого…

— Я тоже офицер.

— Офицер?.. — задохнулась она. — Глаза бы мои не смотрели на эти погоны! До скольких разов тебя через них убивали? Доктора-то в Москве все дивились: как на собаке заживает — а вот умом не повредился ли, того не доглядели. Видать, как тело заплывет, так и умом обратно что дите становишься — «Ура! Вперед!», как вон Максимка. Был, был офицер, а нынче обратно казак — за землю держись, а то упадешь.

— За землю? — ощерил он зубы. — А будем мы ею, землей-то, владеть, если каждый вот эдак начнет рассуждать? Офицерства лишили, а завтра — казацкого звания? А ежли не казак, то и на землю права не имеешь — вот оно как пластуется. С честью самую голову сымут. А это вот все? — повел рукой по горнице. — Вот это?! И это?! — щипнул ее за шелковую кофточку, за кружева на рукаве, рванул с плеч даренный в последний свой приезд коклюшковый платок. — Заграбили? Украли? Так почему ж я это должен отдавать? Комиссарская власть так решила? Кто бедный, тот и прав? Беднота — это что за заслуга такая? Без порток — так и честь? — спорил он уж с Мироном, которого в степи и след простыл. — Раньше крест за геройство и хлеб по труду, а теперь голый зад — пропуск в рай? Кто хуже всех работал, тот больше всех и мучился? А кто богат, тот перед бедным виноват? Опять-таки скажешь: не надо излишка, и без этого кружева можно прожить? А ишо без чего? В хомуте — как, согласна? Что оставят тебе, из того проживать? Молиться кому скажут? Нет уж. Не уйду с офицерами зараз — загонят в стойло с остальными, какие нынче держатся за бабьи курдюки, а овец уже слушать не будут — только резать да стричь.

— А уйдешь — так и нас не найдешь, — сказала она глухо, упершись ему взглядом в грудь, как в стену, будто уж никакого Матвея здесь не было — опять зажил в их курене на призрачных правах ни мужа, ни покойника, как было во время австрийского плена.

— Чего мелешь такое? Вам-то что? Куда денетесь?

— Да совсем ничего. Стешке без своего… комиссара… и нам без тебя. Чего нам, бабам? Четыре года жили без мужей — привыкли. Как та кобыла у цыгана, которая без корма привыкала обходиться да и сдохла. А красные придут — чего с нами будет, не думал? С такими-то каза́чками, от которых мужья за кадетами в степи ушли. Тогда уж тут, в станице, и стояли бы, обороняли нас от большаков, честь нашу берегли, а то ить, выходит, бросаете.

«А ить и правда, — жиганула мысль. — Чертей с рогами видим в красных, детей пугаем: “вот придут…”, а сами что ж, свои семейства оставляем на съедение? Такому-то зверью? Никто нас, казаков, ишо не укусил, а мы уж бешеные сделались?.. Да ить свое, багаевское, мужичье ждет не дождется этих большаков, чтоб к нашим землям руку протянуть. И что ж, нам годить — поглядим, с чем придут, когда уж и малому ясно, зачем? Нет, ударить сполох, собрать по станицам дружины, встать на своих границах фронтом — тогда и будет с большаками разговор. Чужого нам не надо, а своего не отдадим… Да поздно уж, зевнули, — оборвал он себя. — Каледин-то, покойник, разве в колокол не бил? А верховские казаки-фронтовики, напротив, советскую власть объявили. И зараз-то в станичную дружину записались только сотни полторы. Одни старики и воюют, того и гляди захрипят да и околеют на месте. Построили фронт, ничего не скажешь!»

— Свинья пошел казак. Хуже свиньи! — сцедил он со злобой. — Та хоть не дается, визжит — животное, а чует, когда ее резать идут. Да если б вся станица поднялась да все какие есть от Маныча до Сала казаки, тогда б и можно было тут стоять, не пустили бы красных за Дон.

— В германскую намучились, — ответила Дарья. — Чудок возле жен отдохнули — и снова иди воевать? Кровя опять лить да голову класть — кубыть пострашней, чем с добром расставаться.

«А ведь права глупа́я баба — все в красных бантах с фронта ехали, с мужиками братались, равно как и с немцами. Освободили от войны большевики — вот и не видит в них казачество врагов, глядит на них вполглаза, как сытая собака».

— А по мне, так уж лучше… — рванулось у него.

— Чего — убивать? — впилась в него так, словно впервые увидала.

— А за лучшую долю всегда бились люди. Народы с народами. А смута была — так и между собой. За землю, за хлеб, за баб, между прочим. За то, чтобы жить, как сам себе судишь. Мало, чтобы убить? Вот и сейчас за то же самое. Нельзя такой порядок на земле установить, чтобы все равно жили. Мужикам чего надо? Казачьей земли. Рабочим — опять же наш хлеб. Им хорошо — нам плохо. У каждого правда своя. Коль на узкой дорожке сошлись, так и будем бодаться, пока один другого не спихнет. И хватит на этом, пошел. Максимку не буди.

— А чего же сказать, как проснется? Опять папанька на войну уехал? — улыбнулась она как бы общему их пониманию, что сыну-то это известие будет не в горе, а скорее, напротив, в восторг, в обмирание от представления, как отец на коне, с обнаженным клинком скачет в бой.

— А так и скажи. Небось далеко от домов не пойдем. Даст бог, и набегу с разъездом вскорости.

Они поднялись и вышли на баз.

— Ах чтоб тебя, твоей матери черт! — ругался отец, усмиряя заседланного Грома. — Сбесился, идолюка!

Гнедой дончак-четырехлетка, задирая трубою мочалистый хвост, бил копытом и взбрыкивал, раскидывая снежные ошметки.

Матвей с томительно-недоуменным чувством оглядел курень, сараи и амбар под жестью, укрытую от зимней непогоды под навесом сарая косилку, колодезный журавль, какой-то особенно жалкий в своей готовности напружить вербовую руку, послужить… Все показалось ему маленьким, игрушечным, как в тот далекий день, когда уходил на действительную, ощущая себя великаном, внезапно переросшим все эти родные, бесконечно знакомые вещи. Но сейчас вдруг пришло осознание, что все это возможно потерять, а вместе с этими вещами — и всю свою жизнь, которая и состоит из крепости родного куреня, из Дарьи, из Максимки, из отца, из брата Мирона…

На миг, на единый сердечный удар ему стало страшно, и страх был не в сознании, что его могут завтра убить, а в том, что, пока жив, он неразрывен с этим домом, с женой, с сыном, с братом и что убить его возможно не железом, а отнятием родных, которых сейчас покидает. «Уйдешь — так и нас не найдешь», — каким-то запредельным холодком прошли сквозь сердце Дарьины слова.

На той войне, в Галиции, в Карпатах, ему и в голову не приходило, что враг когда-нибудь дорвется, дотянется траншеями до их казачьих куреней, детей и любушек, к которым и сами они, казаки, могли прикоснуться только памятью сердца. Теперь же враги были рядом, вокруг, не только в мужицкой России, но и за соседним плетнем. Свои же станичники, иногородние, такие ж, как сам, казаки — и даже брат Мирон, таскавший малого Матвея на закорках, — могли стать врагами ему. Жди беды отовсюду — от Давыдковых, от Дорофеевых… Добро бери, а бабы неприкосновенны? Детишки — святое? Да только когда спьяну в тесной горнице дерутся, уже не разбирают, кто под руку попался, а прозреешь — так поздно, не удержишь руки.

Да неужели то и будет, что меч человека на брата его будет?.. А не на братскую ли землю зарятся иногородние, как Каины? А не эти ли братья расстреливали офицеров, на штыки подымали, на колени их ставили, о пощаде молить, сапоги целовать заставляли? А теперь те же самые, с красными бантами, идут на Дон, захлестывают Область, а казаки гадают: кто идет? будут грабить и резать — или врут офицеры? А то будто не видели. Стоит только дать волю. Стоит раз поклониться. Больше не разогнешься — хребет переломится. А не пойдешь от дома никуда, будешь ждать своей участи, как животное в стойле, — так придут и раздавят толпой.

— Эй ты, вояка! — окликнул отец. — Никак прирос к жененке? Отпускай его, Дарья, — теперича уж все одно не наглядишься.

Какой-то бесправной, безвластной рукой Матвей огладил ее голову под сбившимся платком.

— Все одно воевать, — сказал приглохшим голосом, внушающе и жалко, как побитая собака, засматривая ей в глаза. — Хучь оставайся, хучь беги — то ж на то ж и сойдет. Максимку гляди. — И не в силах выдерживать Дарьин, будто уж ко всему равнодушный, безжалобный взгляд, поцеловал ее в нахолодевшие, неотозвавшиеся губы.

— Эх, скинуть бы мне десяток годков — зараз сам бы пошел с офицерами, — сказал отец, похлопывая Грома по сыто лоснящейся холке. — Это нынче я куль мякины, а раньше казачок был ого-го, до седла развалить мог. Старый стал — тянет земля. Да и Мирон, паскудник, подкосил меня. Дожил, что сыном в глаза попрекают — Иуду взрастил. И чем бы не казак был — есаул, к Станиславу представленный. Эх, Матвейка, кубыть, и приведется тебе с братом повстречаться врагами.

— Бог милостив, батя, — ответил Матвей, обнимая его. — А ты бы, атаман, не шибко выступал, как красные товарищи придут. Мол, сам в атаманы не рвался, а сход постановил — уважить был должен, вот и принял насеку.

— Чего ж, они со стариками будут воевать?

— А кто же на майдане громче всех кричал: «беритесь за оружие»? Не вы, старики? Вот и выходит, батя, самые такие и есть советской власти первые враги… Ну, прощайте покуда. — Ощупкой, как слепец, нашел луку и наконец-то вскинулся в седло.

Дарья схватилась за стремя, пошла с Матвеем рядом. Он не мог посмотреть на нее — словно голову взяли в тиски. Услышал: отпустила стремя, встала — и не почувствовал свободы, не нащупал себя самого.

Офицерская сотня уже вытягивалась из станицы. Доехав до церковной площади, Матвей погрузился во все то живое, что жадно любил: обрывки строевых команд, прерывистое ржание и фырканье застоявшихся сытых коней — подвижное упругое тепло, могущественный ток сплотившегося конно-человеческого множества. Полусотня багаевцев, на которую он был поставлен, густилась ближе к церкви, наособицу.

— Со-отня!.. — вытянул он, как будто надеясь услышать себя, почувствовать по звону горловой струны: все он делает верно, как сам себе выбрал.

Построив земляков во взводные колонны, он подрысил к лениво трепыхавшемуся белому значку офицерской дружины.

— Дозвольте, вашвысокоблагородие, задержаться с разъездом, — заученным движеньем козырнув, взглянул на Гнилорыбова. — Дождемся гостей из-за Дона.

— Что ж, братец, останься. Догонишь нас в Гремучем.

Какое-то невыразимое словами чувство удержало Матвея в станице. Со взводом повернул к невидимому Дону. В предсветном голубом мерцании заснеженной степи он осознал, что хочет поскорей взглянуть на красных, как будто надеясь увидеть в них что-то разительно отличное от своего, казачьего облика, как если б сам их вид — какой? звериный? — мог окончательно уверить, что те и впрямь идут порушить всю его, халзановскую, жизнь.

Он будто бы опять хотел увидеть ту раскованную, ревущую солдатскую громаду — ломающую собственный же строй, свою же красоту, шалеющую и звереющую от упоительного чувства «нам все можно», — и тогда наконец-то почуять настоящую злобу, а не ребячески-наивное недоумение: почему и за что надо их убивать?

Пустынная степь никого не ждала, настывшая под снегом целинная земля не чуяла конских шагов и уж тем более не различала, кто идет. И в небесах великое молчание.

— Скажи, Матвей Нестратыч, чего мы тут забыли? — спросил Ванька Карпов. — Уходили бы вместе со всеми, а то, кубыть, и боязно одним-то. Погоны наново нашили и гарцуем. С-за Дона большаки-то, может, ишо и не скоро придут, да свои мужики зубы точат. Уж такой от них злобою прет — аж в грудях холодеет. Ить ясное дело: затевают чегой-то. Оружия с фронтов не меньше нашего наволокли. Гляди, и ахнут в колокол с утра, свою власть в станице исделают. Дождемся — зачнут по нам бить, как за зверем.

Нужды хорониться по балкам Халзанов пока что не видел. С таким-то отрядом. В беспредельной степи, где все открыто взгляду на много верст окрест, враги примечают друг друга почти в один миг, и если и есть у кого-то ничтожное преимущество внезапности, то у того, кто здесь родился. В степи, где во все стороны — дорога и свобода, спасется не тот, кто надеется остаться невидимкой, а у кого резвее конь и не ослаблены подпруги. Кто ближе с ветром породнился от конских ушей до хвоста, а это старая казацкая наука.

«Вот этого-то никто не отнимет у нас, — усмехнулся Матвей. — Разве что вместе с жизнью. — И тотчас вспомнил Леденева. — Мужик, а найдется ли на такого казацкая шашка? Отнять нельзя, а перенять, выходит, можно, поравняться по силе с казаками природными, даже и превзойти. С малолетства вбирал все умения наши. Да только ить иной из кожи вылезет, а как был кислым тестом, так им и останется. Война, она всех поджидает, да только не всякого любит. Изначально должно быть в человеке заложено — как порода у лошади, как высокая кровь. Вот только лошадей выводят, а в людях поди разберись, откуда что берется. Верно, можно и «землю — крестьянам», а касаемо крови декрет не издашь. За что ж ты воевать намерен, Леденев? За то, чтоб сильного со слабым поравнять? Стал быть, против себя самого?»

Что у себя в Гремучем тот не усидит, Матвей не сомневался. Что качнется на красную сторону — это было вернее всего. Уж если Мирон раскрестился, то Леденеву и сам Бог велел.

Остановился на макушке Столового кургана, такого древнего, что ветры за века сточили и загладили его макушку до ровности столешницы. Пройдут еще столетия — и вовсе сровняют с землей.

В холодной сизи утра волнилась дремотно-пустынная степь, внизу направо, в снежных переносах, булатным голоменем простирался Дон, недвижный и непроницаемый, как небо, уже не отражавшееся в нем.

На гребне спуска проявились силуэты четырех верховых.

— Вон они, вон! — привстав на стременах, воскликнул Карпов. — А вон ишо! Гляди, гляди!

Четыре всадника не двигались, должно быть, озирая местность, но вот шевельнулись и словно размножились; из пробуравленной рассветом сизой хмари, как будто вымытые солнечным потоком из небесной тверди, по три в ряд потекли вниз по шляху безликие конные сотни. В движении их было что-то от безудержности Дона на разливе — такая же не слышащая человека в своем первородном могуществе сила, живущая не чьей-то волей, а сама по себе.

С десяток чужаков отщепились от взводной колонны, повернули со шляха к кургану и забрали в намет.

— За нами погнали! Бегем! — крикнул Свечников. — Бегем, Матвей Нестратыч!

Халзанов махнул казакам отскакать, а сам остался на кургане, немигающе вглядываясь в темные, стремительно растущие комочки. Такие же широкогрудые, с мочалистым длинным хвостом, дончаки. Посадка, седла, стремена — все свое, все казачье. Гадай еще, красные или наоборот.

Вожак разъезда замахал рукой, не то прибивая Матвея к земле, не то подгребая к себе: стой, мол, стой. Матвей различил его вислоусое тяжелое, квадратное лицо, успел определить, что шляхом тянутся не меньше трех сотен чужих, и правым шенкелем поворотил коня.

Гром унес его вниз, где изныли станичники. Погнали машистым наметом, оглядываясь на курган. Конский храп, мягкий стукот копыт растворялись в окрестном безмолвии, и вдруг эту огромную глухую тишину как пастушьим арапником простегнул первый выстрел, такой диковинный и неправдивый после долгой отвычки.

Нестройный и хлипенький залп ударил не в спину — навстречу, как будто вместе с горьким запахом кизячного дыма, плывущего над крышами родных их куреней. На гребне перевала — горстка всадников. Рука Матвея мигом дернулась, чтоб отмахнуть заезд направо, но, налитая странным бессилием, рухнула на полпути. Казаки закричали ему поворачивать. В тот же миг хлобыстнул и второй, подружнее, винтовочный залп. Зачастили хлопки, и послышались в этой частухе глумливая радость и болезненно-сладостный трепет долгожданной гоньбы: будет вам, покатались на нашей хребтине, а теперь убирайтесь с земли, по логам хоронитесь, как волки.

Казаки без команды, срывая со спин карабины, повернули налево и рассыпались веером, затрудняя прицел землякам и соседям. А Матвей, придавив жеребца, полетел прямиком к перевалу, весь клонясь к конской шее — уберечь свою голову от соловьиного щелканья пуль, посылаемых встречь. Неотрывно впивал очертания конных фигур наверху… различил полушубок меньшого Давыдкова, Фрола, маштаковатого конька и заячий треух Шевляги, который батрачил у них до войны… и вдруг каракового жеребца Алешки Дудачихина, своего казака-односума.

Набирая на них, раскаляющим жжением ощутил на себе полдесятка скрестившихся взглядов — поймать его на мушку, нанизать — и, инстинктивно забирая повод, круто повернул, что есть силы швырнул себя вправо, вперевес, до земли, укрываясь за Громом от пуль. Вперебой и враздробь, садко близкие, грохнули выстрелы. Пули цвикнули выше, и Матвей распрямился в седле.

Слыша нижущий посвист посылаемых вслед ему пуль, он растил в себе лютую радость свободы, наконец не умом — животом понимая, кто ему смертный враг. Земляки, односумы, соседи. Вместе с ним разорявшие стрепетиные гнезда в степи и виноградники над Доном. Из одного колодца воду пившие. И вот гонящие его, как зверя, от родного куреня. А все соединявшее Матвея с ними — до черноземных крошек под ногтями, до материнских колыбельных песен, — оказалось ничтожным, исчезло, как не было, под наплывом их злобы и глухой убежденности, что на одной земле им с казаками не ужиться и потому таких, как он, Халзанов, надо истребить.

Настиг своих, бегущих степью. Свел на куцую рысь припотевшего Грома. Вот и первая кровь. Такая неправдивая в своей обыденности, такая нездешняя, странная, впервые за всю жизнь Матвея попятнавшая не чужую далекую землю, а родимую, девственно чистую степь. Ванька Карпов опростанно слег на луку и валился с коня: пуля клюнула в спину и раздробила ему правую лопатку. Хватал воздух ртом, до десен оскаливал зубы и плакал, не в силах ни ругаться, ни стонать.

— Во живуха припала — свои же от дома погнали! — сказал Никитка Шеин, подхватывая Карпова.

— Свинье они свои! — пролаял Прохор Мартемьянов. — Голутьва, гужееды! Домуздыкались, мать!.. По домам все сидели да гадали, какие они, большаки, с чем пожалуют. А вот они под боком, красные! Наши же и работники. Долго, сукины дети, за пазухой камень держали… А мы не чуяли, не знали? Дюже сладко спалось возле женок, а нынче отрыгивается. Давить их надо было, как только о землице заикнулись! А теперь уж когда? Зараз красные их подопрут из-за Дона — вон их сколько по шляху… Ты там, Матвей Нестратов, никого не угадал? — метнул на Халзанова угрюмо-затравленный взгляд.

— Кой-кого и признал. Давыдкова Фрола. Алешку Дудачихина.

— Во как! Да энтот тоже голь, одно название казак, — брезгливо отмахнулся Прохор. — Как папашка его всю жизнь нанимался, так и энтот в работниках жил до войны.

«А Мирона куда деть? — подумал Матвей, остывая от скачки. — Тоже, что ли, батрак, на чужое завидует? По шляху кто — не казаки? Такие ж, как мы, только красные».

XXXVII

Февраль 1920-го, хутор Нижний Соленый, Маныч, Кавказский фронт

Леденев даже не покосился на добытый разведкой пакет.

— Что же, и не посмотрите? — как будто уж с испугом позвал его Сергей.

— Уже посмотрел, — ответил Леденев, и рот его сломался в пренебрежительной улыбке. Накрыл пакет ладонью и, как древний кудесник, сам себя ослепивший шаман, прочитал сквозь бумагу: — Генералу Кутепову бить на Ростов, генералу Сидорину — в стык Восьмой и Девятой, переправиться на Константиновскую и правым плечом в тыл Восьмой. Ничего не напутал? Вся и была загадка — день и час.

— Но это надо молнией в штаб фронта, — настоял Северин, давно уже уставший изумляться его ясновидению. — Восьмая растянута, стык никем не прикрыт, кроме нас. Буденный на Салу!

— Делай, — сказал Леденев безразлично и вдруг непроизвольно, мучительно-усильно выдохнул, как будто что-то изнутри расперло ему легкие. — Комфронта новый, Тухачевский, молодой да ранний, говорят. Даже будто моложе меня, а сколько уж сибирских мужиков на колчаковском фронте поклал. Так что же он, по-твоему, дурак? Он ить думает так, что между Донской и Кубанской согласия нет, и если Конная тараном фронт прорвет, придется Деникину павловский корпус назад от Ростова на Тихорецкую бросать — тогда и против нас противника останется всего ничего. Хорошо чует кровь офицерик, далеко пойдет, если не срежут. Да ить срежете, а? Шибко вы, комиссары, таких опасаетесь, какие из нашего брата в Наполеоны могут выйти.

— Вот самое время об этом сейчас!

— Правда твоя. Сейчас мы вам нужны, какие есть, — оскалился по-волчьи Леденев. — У кого бы ишо босяки так ходили? Ить табун будет, бестолочь — одним «Интернационалом» на красоту не побудишь. Вот иной раз и думаешь: да хоть бы и вовсе война не кончалась — тогда б и я был нужен революции бессрочно, а? А что, мы нынче будто с полячка́ми воевать намерились, а дальше ишо есть народы, какие стонут под пятой буржуазии, — всю жизнь и можно воевать. Народа бы только хватило, а где же его столько взять? Переведем — и пусто будет, как в калмыцких степях. Мы, если хочешь знать, по сути, уже победили, потому как и в красных, и в белых человек уже так устал, что на любую власть согласен, лишь бы больше друг дружку не резать.

— Да не очень похоже на то.

— А вы с хлебороба и последнюю шкуру сымите — тогда он и мертвый взбунтуется, из-под земли вас будет за ноги хватать. Вот ить какое устрашающее дело — любовь к трудящемуся человечеству. Всех люби, а в отдельности никого не жалей. Протянет кто руку за хлебом, как нищий за милостыней, а ты ему за это — свинца промеж глаз… Э, да ты и вправду хворый, — вгляделся Леденев в похолодевшего Сергея, не дав ему сказать ни слова. — Права твоя девка, на ногах не стоишь.

— Какая девка? Что вы мне?.. — вмиг захватило у Сергея сердце.

— Тебе видней, какая к тебе ластится, — сказал Леденев, и Северин увидел человека, перед которым все благоговеют, но которого никто не любит — не любит вот это лицо, сердце, легкие, мучительный кашель его.

Ведь Леденева если и любили, то только как спасительную силу хирургической стали в болезни, воды в пустыне, хлеба в голод, за то, что он один и может отвести тебя от смерти, но не потому, что без него лишишься самого желания жизни.

— Явилась ко мне да приказала тебя к койке привязать, — продолжил Леденев. — Ты, мол, и ранен, и простужен — не враг добьет, так лихоманка доконает. Глазюки отчаянные, прямо так и стригет. Как по мне, лучше полк дезертиров, чем с одною такой совладать. С ней, девкою, как с кобылицей в охоте — пусти к ней жеребца, и все тут… Ах да, я и забыл, ты ж у нас не животное. — Леденев даже будто бы развеселился. — Себя забыть должен для общего дела.

— Да вы как будто тоже о себе не очень вспоминаете, — сказал Сергей, осознавая, что Леденеву уже не с кем быть «животным».

— А я бы, может, и хотел, да не могу, — подтвердил Леденев. — Себя-то вспомнить.

— В Раздорскую с пакетом я поеду сам, — сказал Сергей, поняв, что Леденев на этом кончил.

— Ну, девку не слушаешь… Отправил бы с аэропланом — куда как быстрее бы вышло.

— А вы всем доверяете, кто возле вас?

— А из чего подозревать? Пока не продал, так и невиновен, — с какой-то детской логикой ответил Леденев. — В семье не без урода, но бездарный дурак — это ить не изменник, пожалеть его, богом обиженного, да и только.

— А комиссию кто расстрелял? — спросил Сергей сквозь вой, сквозь похоронно-колыбельную ту песню Леденева над убитым Мироном Халзановым и бил еще, как ломом в мерзлую, на три сажени вглубь настуженную землю, когда больно не ей, а тебе. — Ведь кто-то свой. Кому мы верим. В спину нож саданул, а мы что ж, кровью все изойдем, и то не поймем, кто нас резал? И главное, тут он, по-прежнему тут — из корпуса-то никто не сбежал, не исчез. Живет среди нас, как в шапке-невидимке, то есть мы его видим, но кто он, не видим, а он внутри себя смеется.

— Ищи, — уронил Леденев.

— А вы? Не смотрите в людей? Полгода вместе воевали и не поняли, кто гниль?

— Начну про гниль — обидишься.

— Ну ясно. Шигонин, Кондэ — эти гниль? Вообще комиссары? Завистники ваши? И эти в корпусе, и в штарме, и в Реввоенсовете вас не любят, принизить хотят, очернить?

— А разве не хотят? — заглянул Леденев внутрь Сергея, пронизав, показалось, до самой Москвы, до разговора со Студзинским в полуночном кабинете. — Тебя-то кто ко мне послал и для чего — ты так и не ответил.

— Партия меня послала, партия! И комиссию — партия! А по-вашему, что же, это враги послали к вам ваших старых товарищей, а после этого их сами и убили? Большевики — большевиков? Зачем?

Леденев сидел смирно, придавленно, даже будто бы с видом ребенка, который силится понять, за что его ругают взрослые.

— Ничего я не думаю, — ответил он так, словно мучился долгой, непрестающей зубной болью и была эта боль уже больше его головы. — Ты, стало быть, белого ищешь средь нас, да только как же угадаешь? По рукам?

— Что значит?

— А как началась вот эта войнишка, так и стали мы, брат, по рукам отличать, кто нам свой, кто чужой. Руки черные — стало быть, враг, сразу видно, рабочий: железо под кожу крепко въедается, ничем ты его за всю жизнь не отмоешь. Хлебороб — так опять же от мозолей копыта.

Сергей опять похолодел: кому кто враг? Как же это он так заговаривается?.. А Леденев все говорил, опять как будто под гипнозом:

— А если белые да чистые, тогда, наоборот, понятно: офицер, в какую рванину его ни ряди. Много рук так срубили — в поленницы складывали, а главное, все без толку. Не угадаешь по рукам. Они ить у всего народа черные — и у мужиков, и у казаков, таких же хлеборобов. Однако и таких, с мозолями, не взяли в будущую жизнь. Так что, брат, и не знаю, что тебе посоветовать. Пригляделся бы, что ли, к такому, который всех святых угодников честней.

«Да ведь ты сам такой святой и есть, — уколола Сергея безумная, но и верная мысль. — Непогрешимый идол, бог войны».

— И кто же это, а? Опять Шигонин? — расхохотавшись, развернул он эту мысль на сто восемьдесят градусов.

— Тебе видней, как святость понимать. По мне, так кто в открытую грешит, тот и за пазухой не держит ничего. А есть и такие — в Святом Писании-то сказано: «не холоден и не горяч». Такой-то многого с тебя не спросит, но и ты с него не спрашивай. Слаб он, сердце в нем жидкое, и выгоду свою повсюду ищет: в начальство выйти из простых либо чем поживиться — так он того и не скрывает. Мол, всем, чем могу, служу революции, а сверх того и взять-то с меня нечего. Ну вот и начинаешь думать про такого: уж если и нагадит, то по-воробьиному.

«А это уж про Сажина», — подумал Сергей.

Глухой и мерный рокот послышался над хутором, прошел сквозь крышу, стены, и Северин, вмиг осененный, не говоря ни слова, встал и вышел на крыльцо. Все вестовые на базу задрали к небу головы, прикрыв ладонями глаза, как васнецовские богатыри в дозоре. Зажмурившись от жгучей сини неба, Сергей различил рокочущий аэроплан. Вскочив на Степана, наметом прожег на околицу.

Пугая присевших на задние ноги коней разрывистым треском мотора, своей крылатой тенью, застящей весь свет, аэроплан ударился колесами о землю, два раза подпрыгнул и побежал в заснеженную степь, пронизанный железными тросами, этажерчатый, с замирающим бешеным кругом пропеллера. Сергей ворвался в облако густого моторного жара, горелого бензина и машинного масла. Он знал в лицо и рыжего пилота, и Жеребкова, комиссара связи армии, — ну не к Деникину же в Кагальницкую они отсюда полетят. Как только Жеребков встал на крыло и спрыгнул наземь, Сергей поймал его за шиворот и нашептал о перехваченном «в. срочном», «в. секретном» пакете. Как мог незаметно засунул конверт за отворот его бекеши. Поскакал к полештабу, который выезжал из хутора вслед выступающей Донской бригаде, настиг величавый штабной эскадрон и, поравнявшись с Леденевым, громко и восторженно заговорил:

— Директива по армии! Командирам донских корпусов! Генералам Агоеву, Коновалову, Павлову…

Леденев посмотрел на Сергея, как на запевшего контуженого, безумного от счастья, что живой, но уже через миг, показалось, все понял.

— А если не бог помог — лукавый подкинул? — с усмешкой осадил Сергея Мерфельд, невозмутимо слушавший его хвастливое чечеканье. — В деникинской разведке тоже, надо полагать, не дурачки сидят.

— Хорошо же подсунули! — возмутился Сергей. — Стол, выходит, накрыли, а в гости никого не позвали? Это если б они, отступая, оставили — вроде как в панике, — то тогда бы, конечно, можно было и засомневаться…

В тот же миг он почувствовал, что переигрывает, и Мерфельд, словно подтверждая это ощущение, махнул рукой за хутор:

— С аэропланом бы отправили.

— Вот Аким-простота! — досадующе ахнул Северин. — Ищу рукавицы, а обе за поясом.

«Видел он или нет, что я приехал с выгона? — подумал он, поворотив Степана. — Как будто нет, но если да, тогда весь спектакль ни к чему. Но почему же зря? Что ж, кроме Мерфельда, и некому? Ты что же, это по рукам решил? Как Шигонин, по классовым признакам? Нет, это не таблица Менделеева, нельзя людей на элементы разложить и каждому ярлык на лоб приклеить, как на склянку с кислотой… И кто тогда испортил броневик в Соленом, ведь Мерфельда там не было? Кому бы он успел отдать распоряжение?..»

Ему пришлось изобразить погоню за аэропланом… Для чьих только глаз? Никто из штаба даже не оглядывался… На выгоне его настиг неутомимый Жегаленок с пулеметной тачанкой и четверкой бойцов: комкор велел сопровождать.

Спустя минут десять они въехали в Верхний Соленый, затопленный маршевым гулом густых конных лав, стрелковых частей, орудийных запряжек… Сергей расшибся сердцем о Зоино лицо. Мороз зажег ей скулы огневым румянцем, и глаза от того еще чище, прозрачней светлели — до ломоты в груди. На рыжей своей кобылице она потеснила Сергея к плетню.

— Товарищ комиссар, я требую… У вас ранение и незалеченный бронхит.

— На войне нет бронхита, товарищ сестра, — отрезал он, почувствовав себя уж не здоровым, а всемогущим от того, что увидел ее.

— Ранение есть! — зашипела она. — Легкие есть! Ведь ты убьешь себя, убьешь.

— Зоя, я только начал себя убивать и закончу не скоро, уж поверь мне как сыну врача. В конце концов, я еду в тыл, в Сусатский.

— А дальше? Неужели в лазарет? — засмеялась она.

— Нет, Зоя, в штарм. Нельзя мне сейчас в госпиталь.

— Да что ж это такое? Тогда нельзя, теперь нельзя. А Шигонину можно?

— Зоя, белые жмут.

— Без тебя одного фронт повалится?

— А представь себе, именно так! Без меня одного, если прямо сейчас не поеду, — расхохотался он освобожденно: вот человек, которому он может верить целиком, как самому себе и даже больше. — А что же с Шигониным?

— А он-то позволил себе заболеть. В штаб вошел, руку вытянул перед собой как слепой и говорит: не вижу ничего. На тиф похоже.

— Так ты сейчас к нему?..

Шигонина они нашли полулежащим на кровати — лицо словно оплавилось от внутреннего жара; взгляд воспаленных глаз текуч, неуловим.

— Шигонин, ты как?

— Разлагаюсь, как падаль. Не вышло из меня железного бойца. А ты, я погляжу, наоборот, совсем настоящий казак. Боялись, пропал у белых за Манычем — искал Партизанскую. Выходит, нашел.

— Другое нашел. Офицерика их, порученца, у Веселого перехватили. А при нем, брат, пакет с директивой Сидорина — совершенно бесценная копия! — затрубил Сергей весело и почувствовал стыд: зачем же препарирует больного, страдающего человека, которому и пальцем шевельнуть уж тяжело? — Срочно надо доставить в Раздорскую.

— А в корпусе кто знает? Все? — Шигонин шевельнулся, как гальванизированный, вцепился ему в руку хваткой утопающего и, побелев сверх всякой меры, притянул к себе, луща себя из мокрой, раскаленной тюрьмы и ненавидя свое подлое, невыносимо немощное тело. Выпытывающе впился проясневшими, мучительно-упорными глазами. — Кого ты отправил?.. С пакетом?

— А никого, сам еду, — успокоил Сергей.

— Вот это хорошо, вот это ты правильно. — Освобожденно улыбнувшись, Шигонин опустился на постель, вминаясь мокрой головой в подушку; рука его, приклеенная по́том к северинской, как столярным клеем, однако не разжалась, и взглядом он не отпустил Сергея. — Но ты поберегись.

— Я постараюсь, — улыбнулся Северин, глазами показав, что понимает, как надо стеречься.

В дверях столкнулся с Зоей и, улыбнувшись со значением «я должен» в ответ на ее брезгливый и жалостный взгляд, опять почуял, что убить его никак невозможно.

Сбежав с крыльца, вскочил в седло и выехал на улицу, где его дожидались конвой и тачанка с накрытым полстью пулеметом Гочкиса, похожим на огромного стального комара. Повернул к недалекому штабу Партизанской бригады, где как будто бы видели Сажина — последнего, кому намеревался похвастаться пакетом. А тот уже ехал навстречу — на обывательской подводе, полулежа, с одним только Соломиным из своего особого отдела, совсем молодым еще парнем, путейским рабочим из Великокняжеской.

За месяц Северин всего-то раза три и видел Сажина в седле — и зрелище это не то чтобы прямо смешило, но сразу было видно, как и в случае Шигонина, насколько сормовский рабочий далек от леденевских мужиков и казаков — будто и не людей, а кентавров, так-то, о четырех лошадиных ногах, и рожденных на свет. Ничего удивительного в этом не было, и вдруг взгляд Сергея нечаянно коснулся сажинских сапог, головки которых высовывались из-под полсти. Те были почти новые, но ранты с внешней стороны уже были сбиты, что могло означать лишь особенную косолапость походки, присущую как раз кавалеристу. Северин даже внутренне дрогнул.

— Вот встреча! — воскликнул чекист, приподымаясь на подводе. — А вы будто не к Манычу, а к Дону. Уж не по нашим ли делам?

— По штабным, по штабным, — ответил Сергей, промытыми глазами всматриваясь в это простоватое лицо с висячим носом-сливой — не резкое, но и не мягко-безвольное, немного уж расплывшееся с возрастом и как бы подобревшее, ничем не выделявшееся из множества рабочих и солдатских лиц, и даже лукавый прищур, хитринка глубоко запрятанного недоверия были свойственны многим человеческим физиономиям, которые Сергей привык определять как «обывательские».

— Раздобыли у белых пакет, — сообщил он и, свесившись с седла, себя превозмогая, сообщил в щелки этих терпеливо-спокойных, выжидательных глаз, прислушиваясь к жизни под чужими ребрами и кожей: — Директиву по всей Донской армии.

Сажин дрогнул, конечно, — это было естественно, как и то, что и сам Северин не командовал кровью, разом хлынувшей в голову, тупиково забившейся в пальцах, в висках.

— В Раздорскую еду, немедля. Прошу извинить. — распрямился Сергей, всем видом выражая возбуждение щенка, готового нести хозяину подхваченную палку.

— Так и я ведь в Раздорскую, — в тот же миг сказал Сажин. — Может, вместе? Возьмете? На такой-то карете куда мне за вами, а вот на тачанке…

«Ну вот и все, — сказал себе Сергей. — Хорош шпион. Или он в одиночку всех ухлопать надеется? С Соломиным на пару?»

— А ваша где тачанка?

— В канаве — ось треснула.

Сергею сделалось смешно: Мерфельд, верно, давно уж в бою, безнадежный Шигонин в постели, а Сажин и вовсе в попутчики просится.

— Садитесь, — кивнул он чекисту.

— Слыхал, борода? Повезло тебе, — похлопал Сажин по плечу возницу — пожилого казака.

«Да что я прицепился к этим рантам? — раздумывал Сергей. — Что ж, если косолапит, то именно кавалерист и никаким уж сормовским рабочим быть не может? Ты вспомни, как мать упрекала отца, что тот ходит селезнем — подметку никак не приладишь. Быть может, и отец ваш, товарищ Северин, не доктор медицины, а жокей?.. Вот он — едет с тобой. Кому подаст знак, где, когда? Где Извеков и вся его банда? Ведь как пить дать за Маныч ушли… Леденев — вот единственный, кто всемогущ. Видно, зря весь спектакль…»

По смежным хуторам, по тракту стоял мерный рокот движения крупных частей: стрелковые дивизии 9-й Красной армии, 21-я и 23-я, отброшенные накануне до хуторов Привольный и Кудинов, опять пошли за леденевцами на Маныч. Неповоротливыми жирными гадюками ползли пехотные колонны, над зернью смушковых папах, над жалами штыков клубилось курево дыхания. Сергей был защищен вот этим встречным маршевым дыханием, и от Сусатского, конечно, тоже шли резервы и обозы. Будь он на месте своего предполагаемого, уже казавшегося фантастическим противника — попробовал бы обогнать вот этот свой отрядик и устроить засаду в знакомой придонской теклине, что напрямую выводила к месту переправы.

Шли они переменным аллюром. В Привольном задержались дать отдых лошадям и накормить их. Сажин вышел из брички и, молча нажимая на Северина глазами, отвел его в сторону.

— Про пакет-то многим рассказали в штабе?

— Комкору доложил.

— При всех доложили или с глазу на глаз?

— При Мерфельде и Носове, — раздумчиво ответил Северин и усмехнулся напоказ: — Вы что же, полагаете?..

— Бросьте, Сергей Серафимыч, — оборвал его Сажин, врезая взгляд в глаза Сергея так, что тот почувствовал себя прозрачным. — Пакет-то, должно быть, уже не при вас. Аэроплан-то из-за Дона прилетал.

— И я видал, да только не поспел, — насилу растянул Сергей в улыбке резиновые мышцы.

— Рисковый вы человек, — прищурился Сажин. — Решили зверя выманить из логова? На живца взять? Толково. Я ведь и сам подумывал об эдаком подобном, да только где ж приваду было взять? А у вас вот нашлась, да какая. А может, и нет никакого пакета? Придумали?

— Правда ваша, — признал Северин, поняв, что если Сажин враг, тогда уж точно все напрасно. Не покажет себя.

— Ну и кого же поманили? — улыбнулся Сажин.

— А всех, включая вас.

— Ну теперь уж глядите как следует — спиной ко мне не поворачивайтесь. Да только уж и мне дозвольте начеку быть, — демонстративно тронул Сажин деревянную коробку с маузером у себя на бедре. Шашку он не носил, а вот еще один, карманный, пистолет — вполне возможно. — Не знаю, как вы, а я от самого Соленого чудок не в себе. Ну вот и веселю себя — от страха.

— Зачем же вы со мной поехали?

— А долг как-никак, — ответил Сажин просто, с плаксивым скрипом приведенного в движение стального механизма, толкаемого волей невидимого машиниста. — Моя как раз работа — вредительскую контру выявлять. Хошь не хошь, а езжай за живца. А то что же, и в бой не хожу, и теперь уклонюсь? Я, Сергей Серафимыч, ничуть не герой — ох и нервный же делаюсь, как дойдет до пальбы, но однако же совесть имею.

Сергей тотчас вспомнил последние слова Леденева: «Слаб он, сердце в нем жидкое — так он того и не скрывает». А не затем ли ты, рабочий человек, со мной поехал, чтоб вытащить себя из-подо всяких подозрений? И в Соленом тогда при комиссии был, и броневик испортить было кому как не тебе?

Не спал он почти уже сутки — все предметы вокруг были режуще, преувеличенно реальны, но Сергей ощущал себя скорее уж будто несмысленным узником вот этой кристальной действительности. Похоже, он и вправду переоценил свои физические силы. Устал все время ждать удара в спину, преследовать, подстерегать, угадывать чужие мысли, а может, и раскармливать на собственном бреду чудовищные подозрения, растить врагов, которых рядом с ним на самом деле нет.

— Устали, Сергей Серафимыч? — услышал он далекий голос Сажина. — Белый как полотно. Не качает? — Особист улыбался уже опечаленно. — Вам сейчас бы за все отоспаться, а не ездить оглядываться.

— Да ведь долг как-никак, — насилу улыбнулся Северин и с завистью взглянул на Жегаленка, топтавшего землю как ни в чем не бывало, готового почти неуловимо взметнуть свое тело в седло.

И Мишка, и Колычев, и прочие матерые бойцы умели засыпать мгновенно, где придется, дремать в высоких седлах, убаюкиваясь медленным, размеренным течением, и пробуждаться с первым вздрогом, взволнованным похрапом своего коня — товарища, спасителя, одного с собой тела. А он еще не научился исчезать из мира, как они, в одно и то же время погружаясь в блаженное безмыслие и по-звериному удерживая связь со всем внешним миром.

— А может, зря вы это все? — нарушил молчание Сажин, осторожно нажав на ту мысль, которая тревожила Сергея, как ноющий зуб. — Приманка-то жирная, да капкан на кого?

— То есть банда за Маныч ушла?

— Ну а с чего же вы решили, что это были непременно белые? — тихонько рассмеялся Сажин.

— Да как же с чего? А стихи? Которые вы в амбаре нашли? — Сергей подумал об Извекове, которого он видел на протоке едва ли не в упор: нет, белые то были — несомненно.

— Ну и что, что стихи. Оно, само собой, интеллигент слюнявился, но что это дает нам со всей определенностью? Когда она в амбар попала, та бумажка, от кого? Ведь сколько офицеров через этот хутор за последнюю только неделю прошло. А может, наш какой товарищ подобрал на курево, а потом обронил. — Подался к Сергею и выдохнул почти беззвучно: — У нас и своих офицеров, если что, полон штаб. И даже более того: шпиона ищем, а может, и нет его, белого-то?

— А кто же есть-то? — оживел Сергей.

— Ну как же, анархист, бандит.

— И кто же?

— Так в том-то и дело, Сергей Серафимыч. Мало, что ли, у нас таких в корпусе, которые и коммунистов и белых любят одинаково — как собака палку? Того же Колычева взять. Ведь и скрести его не надо: казак, сын хуторского атамана, два года в белых был и к нам-то перешел, лишь когда его к стенке приперли в плену: жить хочешь — кровью искупай. А что он в белых вытворял — мы разве знаем? Да может, за ним такие грехи есть, какие уж никак не замолить. Вот он и старается, по тылам белым ходит. Его бы как раз в тигулевке держать до полного, как говорится, выяснения.

— А Леденев его и вытащил, на разведку поставил, — обозлился Сергей.

— Вот то-то и ба, — пропел чекист с какой-то неопределенной похотливо-жалостной улыбкой. — Ведь земляки они, комкор-то наш и Колычев, обоих один поп крестил. Оно само собой, один пошел за угнетенных воевать, а тот — совсем наоборот, как ему, кулаку, и положено. Да только сами видите, какое у комкора к нему расположение. А дальше еще интереснее: товарищ-то Халзанов, предательски убитый, опять-таки обоим не чужой. Комкору боевой товарищ, а Колычеву родственник. Так не было ли между этими троими чего-нибудь такого, о чем нам неизвестно? Да, может, если бы Халзанов добрался-таки к нам и Колычева этого увидел, так старые грехи бы все и вылезли?

— Ну это, знаете ли, домыслы.

— Оно конечно, — согласился Сажин. — Да только в ночь перед злодейством герой наш пропал неизвестно куда со своими разведчиками, и никто во всем корпусе не имеет понятия, куда он хаживал и по какой секретной надобности. В Балабинском под вечер объявился и что же учудил — с комкором сцепился у всех на глазах. И главное, в сторонку, в сторонку они ото всех — промеж собой шур-шур неведомо о чем. Я, Сергей Серафимыч, конечно, теорию строю, но вы и сами посудите: комкор наш, Колычев, Халзанов, товарищ Зарубин, дай бог ему к жизни подняться, — всё один узелок. Мы с вами люди пришлые, несведущие, как, скажи, слепые, а они тут еще в восемнадцатом годе напутляли делов. Халзанова-то прошлым летом в измене обвиняли — пропаганду пускал против большевиков. Опять же из богатых казаков да целый есаул — как об этом не вспомнить?

— И младший брат его опять же в белых был. — Сергею завыть захотелось от невозможности распутать этот узел старых связей, к тому же, может, и бессмысленный во всей своей сложности. — Да как раз вместе с Колычевым.

— Вот то-то и оно. Видать, у всех них было что друг дружке припомнить. А нам как хочешь, так и поворачивай, гадай, что там было и как развязалось. Мог наш комкор с Халзановым сцепиться прошлым летом? Из-за того, что тот ему весь корпус разлагает? А нынче к нам Халзанов ехал — для чего? С каким то есть чувством к нему, Леденеву? Мы-то вот полагаем: обняться по-братски — а на деле, быть может, напротив, посчитаться за прошлое. Хотел, да не успел — не дали. А главное, комкор-то наш, глядите, — спокоен как мертвый. Товарища его наивернейшего убили, а второго ранили, а он себя ведет, как так и надо. С его-то натурой? Да я, признаться, в ту же ночь ждал инквизиции — что сам он и начнет нас всех пытать, хоть костром, хоть каленым железом. И Мерфельда с Челищевым, и Носова, и вас — кто убил, кто подстроил?

Сергей, почувствовав, что голова его сейчас разломится. «Извекова кто отпустил? Леденев…» Но надо было ехать, доигрывать бессмысленный спектакль, и он снова поднялся в седло, уже отчаянно жалея, казня себя за то, что он сейчас не там, за Манычем, в родной своей лаве, в бою, а здесь, в заснеженной пустыне, заманивает к Дону порожденных его горячечным сознанием химер, больной великовозрастный ребенок, играющий в шпионов.

Он уже не оглядывался — надоело стеречься, напрягая до рези глаза. Окрест — необозримая голубоватая камея, точенная ветрами и потоками талой воды, укатанный шлях безлюдным тоскующим следом уводит взгляд к белым отвесным дымам над серыми крышами хутора. По обе стороны дороги, как обломки и жертвы кораблекрушения, какой-то колоссальной полярной экспедиции, затерянной во льдах, чернеют, рыжеют, давно запорошенные, сливаются со снежной белизной останки разбитых обозов и орудийных батарей: колеса, передки, подводы, торчащие из снега дышла и вальки, похожие на глыбы минералов мороженые трупы лошадей, людей, быков — скульптурные группы агонии, нетленные, пока не растеплится.

Сама эта белая пустошь под белым же солнцем, творящим вкруг себя огромное жемчужное гало — во весь горизонт висящую над миром радужную арку, в глуби которой северным сиянием пылали невообразимые миры, — Сергея завораживала, разносила сознание по высоте, растворяла в своем исполинском безмолвии, будто они уже и впрямь достигли полюса и оставалось благодарно сгинуть в этой Арктике. Февральская стынь наделяла живое и мертвое непроницаемым родством, и какая-то неизъяснимая сладость подчинения этому холоду проникала все тело до костного мозга. Еще один миг — и Сергея не стало бы, граница между ним и миром уничтожилась бы совершенно, но вдруг коснулся взглядом притрушенной снегом скирды, неясно почему никем не разоренной, и сердце дрогнуло от страха, какой испытывал ребенком в одиночестве среди еще не хоженого, не освоенного мира, когда, казалось, что-то взглядывало на него из пустого пространства, как зверь, как непонятная, но осязаемая сила…

— Пригни-ись! — крикнул он, сам припадая к конской шее, как будто снова очутившись на протоке под Балабинским, и в тот же миг гугакнул залп… «ака-ка-ка — ка-а-а!» — прогрохотало эхо, обрезанное визгом приседающих и падающих лошадей.

Из серой скирды хлобыстнул пулемет, и Степан под Сергеем упал на колени, осадив до земли, обварив сердце страхом и жалостью, и он не сразу понял, что кони этой колдовской, леденевской породы обучены валиться на колени по команде, словно грешники при устрашающем знамении, что все бойцы, высвобождая ноги из стремян, немедля заставили лечь своих невредимых спасителей, залегли за живыми глыбастыми брустверами, положили винтовки на седла и открыли ответный огонь.

Степан лег на бок сам… Сергей, успев освободиться, увидел справа одичалые глаза и ощеренный рот Жегаленка… Под лающее эхо пулемета и хаотичной пачечной стрельбы тачанка круто повернула, замерла, и Сажин, тяжелый и рыхлый, с проворством закрюченной рыбины перевернулся на живот, вцепился в рукоятки «гочкиса», ударил в голову Сергея оглушительным треском. Бил по скирде, причесывал, лохматил, хмельной опьянением точности… «А ведь умеет!» — восхитился Северин, как будто скапывая взглядом задымившуюся снежным куревом скирду и бесполезно стискивая рубчатую рукоятку револьвера. Огонь был так кучен, настилен, что рокотавший под скирдою пулемет захлебнулся так резко, словно впрямь провалился сквозь землю.

— Слева обходи! — закричал Северин. — Перебежками! — Обполз живого, теплого Степана и сам толкнулся первым, вбивая в грудь морозный воздух.

Рванул со всех сил и упал наугад, по наитию, обдирая запястья о снежную корку. Постукивал лишь «гочкис» в сажинских руках, и хлопали винтовочные выстрелы… Саженях в десяти правей увидел Мишку — тот выстрелил с колена из «винчестера», передернул скобу под крючком, брызнув гильзой, и рухнул ничком.

Он почуял такой исступленный ловецкий азарт, словно в мире уже ничего не осталось, кроме этой скирды и него самого. «Достану… живьем…» Вскочил, перебежал с полдюжины саженей, упал лицом в снег… чевыкнула над головой винтовочная пуля. Отдыхиваясь, выжал голову из-за сугроба — увидел на белом три черных фигурки бегущих от скирды людей. Враздробь ударили свои — один из бегущих споткнулся, пошел уже боком и рухнул.

— Не бить! Живьем! Живьем! — Сергей ощутил себя великаном, который кидает уже не сажени, а версты.

Чужие, оборачиваясь, били из нагана и винтовки, но он уже не обращал внимания на выстрелы и даже не оглядывался на своих. Уже различал побитый снегом черный полушубок заднего бегущего, широкую спину, обритый затылок, усатое лицо, которое тот оборачивал к Сергею словно в гадливом отвращении. «Достану…» И вдруг почувствовал удар всем телом сзади и полетел ничком на снег, с налету сшибленный и смятый кем-то из своих.

— Куда?! Ложись! Убьют! Отстрел ведут, не видишь?! — прохрипел придавивший его Жегаленок, в упор вонзив в Сергея боковой, по-лошадиному косящий взгляд прозрачных синих глаз.

— Живьем брать! Уйдут! — закричал Северин, вырываясь и царапая снег, а впереди и вправду хлопали винтовочные выстрелы, как будто кто-то щелкал пастушеским кнутом, просекая до мягкого, главного — жить!

Жегаленок рывком отвалился, вскочил и, выстрелив с колена из винтовки, рванулся в перебежку. Сергей освобожденно вскинулся, обшаривая взглядом снеговую целину, — все тот же черный человек бежал, хромая, из последних сил… Есть правда!.. Сергей был в десяти саженях от него, в спасительной какой-то отрешенности, на каждом вздохе сокращая расстояние, но вот человек на бегу обернулся и выстрелил, ушибленно дернулся и упал со всего роста на бок, револьвера, однако, не выпустил и с оскалом мучительным, сидя, с непослушной руки все стрелял в подбегавшего Северина, вхолостую уж щелкая клювом бойка…

— Не стрелять! — закричал Северин в ликовании.

И вдруг человек опрокинулся навзничь, и Сергей с оборвавшимся сердцем подскочил уже к мертвому. Повернулся на выстрел и увидел правее тяжело подходившего Сажина и осиное дуло вороненого маузера в его правой руке.

— Зачем?! — закричал потаявшим голосом.

— Да как же? — хрипнул Сажин, вперив тоскующий, голодный взгляд в убитого. — Стрелял ведь, стрелял.

— Какое там?! Все выстрелял!

— Не понял, виноват, — ответил Сажин глухо. — К скирде давай! Там, может, кто живой… А этого не знаешь? — спросил Жегаленка, кивнув на убитого.

Пуля расколупнула тому бритый череп над ухом и выбила глаз, второй зашел под лоб, показывая лишь животный блеск закровенелого белка, рот под усами был плаксиво, недоуменно-жалобно оскален, снег заплавлен мозгами и кровью — все ушло, разом выплеснувшись из разбитой коробки, вся правда.

— Как будто наш, — сказал вдруг Жегаленок изумленно. — Чюпахин, кажись. Кубанского полка, второго эскадрона взводный. Из пленных, какие в Камышине были, казак. Видать, внутрях белым остался, падлюка.

— Хорошо же вы, Федор Антипыч, стреляете, — сказал Сергей сквозь зубы.

— Уж как умею, — огрызнулся Сажин.

— И с пулеметом вон как управляетесь.

— А вы что ж, думали, бумажная душа? Под Царицыном на бронепоезде «Воля» в пулеметной команде служил. Меня ведь, рабочего, к машине и ставь, раз я и так при ней всю жизнь, не на коня же.

«Да ты и с конем, похоже, неплохо знаком, — подумал Сергей. — Косолапость-то, может, и кавалерийская, а?»

— А вы меня, гляжу, все будто бы хотите в чем-то уличить, — прочитал его Сажин как открытую книгу. — Теперь-то уж могли бы и поверить. Или что же, я сам на себя этих вот натравил? Да и когда бы я успел?

«А кто же успел-то? Шигонин больной? Или Мерфельд — за Манычем? Что за дух-то такой? Леденев всемогущий?» Северин ощутил себя каким-то маленьким зверьком, с которым кто-то забавляется, беспрестанно гоняя собаками, наслаждаясь его слепотой и потугами что-то понять.

На снежном поле меж скирдой и балкой нашли еще двоих убитых, в которых Жегаленок опознал бойцов все того же полка. Под скирдою был брошен ручной пулемет марки Шоша — кругом него объедьями расшвыряна солома, состриженная Сажиным из «гочкиса». Раздавленной калиной — кровь по свежим стежкам человеческих следов, по рыхлым отпечаткам спин, коленей, животов.

В отряде был ранен Соломин — в правый бок и бедро, задыхался, белел, разевал синий рот, словно рыба на суше; у него, видно, были раздроблены ребра, и малейшее прикосновение, каждый вздох причиняли острейшую боль. Подраненный гнедой пытался встать, до струнного гула напруживая передние ноги, как будто торопясь уверить, что он еще жив и послужит. Толкнулся и тотчас упал на колени, сронив низко голову, словно отбив перед хозяином последний покаянный поклон. Один из эскадронцев, Фомичев, приставил к голове гнедого карабин. Сергей ощутил выстрел так, как будто его самого ударили в сердце тупым и тяжелым.

Все зря, из-за его игры Соломин, может быть, не будет жить, и пробежали эти судороги под гнедым подшерстком. Чюпахин, Нагавской станицы. Был в нашем плену вместе с Колычевым, застрелен косолапым Сажиным — обрыв. Быть может, Сажин прав — и надо брать Колычева? Леденев зарубил его брата, но почему же Колычев так запросто признался в этом ему, Северину? Какая-то необъяснимая, нечеловеческая дружба между этим казаком и Леденевым, взаимное доверие, противное природе. Сергей, конечно, верил в единение по вере — сквозь старую сословную и классовую рознь, непримиримую, казалось, ненависть и даже голос крови, — но тут было все-таки что-то не то. Что́ было между Леденевым, Колычевым и Халзановым, верней, обоими Халзановыми — братьями: убитым красным комиссаром и пропащим белым казаком? Имеет ли это значение — теперь, когда Деникин готовит фронтовой прорыв и есть только один, необходимый, несомненно живой Леденев?

XXXVIII

Февраль 1918-го, Гремучий, Область Войска Донского

Кусая удила и всхрапывая, Аномалия била копытом, пританцовывала и рвалась на дыбки. Леденев со стыдом и презрительной жалостью оглядывал свой первый, на живую нитку схваченный, младенческого возраста отряд.

В сиянии голубовато-сахарных сугробов перед глазами возникали ряды его Ингерманландского гусарского полка на императорском смотру шестнадцатого года, и сквозь безукоризненную стройность незабываемой той силы видел он эту свально-раздерганную вереницу гремучинцев — сброд. Малахаи, треухи, солдатские шапки с овальными проплешинами от кокард, облезлые шинели, полушубки, зипуны, растоптанные сапоги, опорки, валенки. Когда бы не винтовки, шашки и металлические части сбруи, ничто бы не указывало на то, что колесо и плуг давно уж изобретены.

С полсотни угрюмых, заматерело-кряжистых фронтовиков. Пришедшие с Мироном казаки, вчерашние уланы и драгуны — Початков, Хлопоня, Дикарь… — сидят как влитые. Полсотни — несмышленый молодняк. Здоровые, с натруженными спинами и дюжими руками, иные — хиловатые, сыздетства подморенные нуждой, во всех — тупая тяжесть сырого существа. Безусые, голые лица, обметанные темным пухом губы, потешно оттопыренные уши. По-птичьи изумленные, восторженно распахнутые, шалые глаза, как будто пьяные от приобщения к неведомому, влекущему миру войны. Придется сосункам учиться на крови. Придется Леденеву нести за эти жизни крестную ответственность.

Толкутся, похохатывают и тотчас замирают, как только подъезжает к ним, по-воробьиному чулюкающим. Каждый видит его одного — точно так же, как там, на смотру под Хотином, десять тысяч гусар, казаков и драгун неотрывно впивали каждый жест государя, и наэлектризованный всеобщим благоговейным страхом воздух звенел и трепетал, словно перед грозой. Вот она, сила власти. А число не имеет значения. Только то, что в тебе. Умение внушить неподавимый страх перед собой. И твой собственный страх — страх вожака остаться в одиночестве, коль не удастся уберечь вот этих бестолковых, доверчиво глядящих сосунков. Сверлящая мозг тревога за них — как за свое добро, свою родню и даже будто члены собственного тела. И невозможность никого жалеть.

Надо что-то сказать. Как втолковать молодняку, какая жизнь их ждет, как надо беречься, к чему приготовиться? А главное, за что придется умирать?

— Послушайте меня. Половина из вас ишо вчера быкам хвосты крутили, а сегодня пошли от хозяйств воевать за Советскую власть. Да только не бойцы вы никакие, а мужики, из лыка деланные, пахари. А вот они стоят фронтовики, которые видали смерть, — они-то и втолкуют остальным, что доля ваша страшная. Для казака рубить — обыденное дело, он со смертью повенчанный, и шашка ему и мать, и жена. Овцы вы против них. Но только вот что вам скажу: без военной науки в бою никуда, но не наука главное. Почему нас германцы попятили? А потому что там мы за чужое воевали, за царево, на фабрикантов и помещиков работали, как быки на хозяина пашут в ярме. А теперь мы идем воевать за себя. За то, чтоб никто нас не гнул и жизнями нашими себе на потребу не распоряжался — ни богатый казак, ни помещик, ни царь. Всю жизнь только и слышали от сильных да богатых: «Знай свое место, голутьва». А кому его знать, наше место, как не нам же самим? Революция нам дала волю. Чтобы каждый босяк полной мерою брал от труда своего, а не сколько ему господин от этого его труда отмерит. Нам попы говорили: что Бог тебе дал, тем будь и до скончания века доволен, а чего тебе Господом не дано, то твоим никогда и не будет. Что ж, пожалуй, и верно. Да выходит ить так: дал Господь тебе силу, чтобы ты от нее себе сладил хорошую жизнь, или ратным трудом, или в поле, а земной господин у тебя отымает все, что ты наработал горбом либо выслужил кровью. Это что же за воля такая, чтобы пан от чужого труда жил, от твоей, стал быть, силы, какую Господь тебе дал? Я на Бога не жалуюсь — я господ над собою не желаю терпеть. На то и революция, чтоб каждый достигал себя, каким его задумал Бог, чтоб каждый сам себе был господин. За такую-то власть и веду вас! — Аномалию выхватил в свечку, вскинул палец к сияющей голубени небес, ткнул в холодное солнце над миром, указуя куда-то превыше всего, вырастая, вымахивая над перстом колокольни, над Христовым распятием, словно рвущимся в небо с цепей. — Если встал человек за такое, то уже не согнется. Кто робеет, ступай по домам. Кто со мной, повинуйся и помни: кто побежит из строя — смерть. Кто митинг на позициях откроет — смерть. И ишо: за конями глядите. Если вы не отребье, то каждый должен чистить коня.

Замолчав, он подъехал к Зарубину и Мирону Халзанову, что сидели в санях.

— Ну, Рома, даешь, — сказал Зарубин с непонятной, гадающей усмешкой. — Диктатор, Бонапарт. — И продолжил в ответ на его вопросительный взгляд: — А генерал Корнилов точно так же кончил свою речь, когда в Петрограде войска на мятеж подымал. Солдат должен чистить коня. Начал ты хорошо — кончил плохо, сомнительно.

— Ты что же, думаешь, что в красной гвардии, — продолжил за Зарубина Халзанов, — все на страхе держаться должно? На слепом послушании, как при старом режиме? Боец — истукан, болванчик, машина, безо всякого чувства живого, без прав? Идет вперед и не бежит от смерти только потому, что за это казнят?

— Ты либо глупой, либо новорожденный, — ответил Леденев. — За что ж тебе кресты на фронте вешали? Кубыть, людей водил, а не во всяких университетах слушал о правах. С чего на фронте гниль пошла? С того, что солдат бояться отвык. Оно конечно, кинули в окопы, а сами жирели на нашей крови — вот народ и изверился. Страх без веры — ничто, но и вера без страха — не вера. Революция каждому веру дала, что он есть человек, а не скот, да только многие так поняли, что они уж теперь никому ничего не должны. На все моя воля: хочу — испугаюсь, хочу — побегу. Что же это за армия будет, если каждый солдат в свою сторону станет тянуть: то живот у него вдруг прихватит, то делянка у дома не пахана. Ленин что нам сказал? Что надо поставить трудящихся под единую волю. Что либо народ будет армией, либо — тесто сырое: как хочешь, так его и меси. Вот и надо у этого теста к вере страх приложить.

Леденев повернул к своему слезно-жалкому войску.

— Сотня-а-а! Взводными колоннами, левое плечо вперед, марш!

Фронтовики и молодняк, толкаясь конскими боками, вразнобой повернули направо. Как колодезным воротом потянуло Романа на родительский баз. А Ася будто слышала — мелькнула за плетнем, застыла у воротцев, пунцовея накинутым на плечи полушалком. На миг Леденев ощутил себя, как голый на морозе.

На последнем десятке саженей ему померещилась в ней какая-то таинственная перемена, необъяснимая, пугающая даже отчужденность. Не то чтобы ее глаза, всегда сиявшие навстречу Леденеву, нынче были пригашены поволокой обиды, тоски, но светились какой-то другой, притаенной в глуби теплотой — или, может быть, тою же, прежней, но уже не ему предназначенной, обращенной вовнутрь, пусть Ася и сама, казалось, еще не понимала, что же в ней появилось такое, потребовав всего ее тепла.

На диковинную кобылицу под ним она посмотрела с естественно-детским испугом и будто бы спеша кому-то в себе объяснить, что бояться не нужно. Леденев понял все. Подъехав, свесился с седла и воровато, с томительным чувством бесправия коснулся ее головы.

— Не порадуешь что же? — хрипнул неузнаваемым голосом.

— Ты про что? — подняла Ася взгляд, словно и впрямь не понимая — поражаясь, не веря, что он так рано угадал в ней перемену.

— Да кубыть не слепой. Как же мне свою кровь не почуять? Ну, так?

— Так, — прошептала она, посмотрев на него снизу вверх с умудренной покорностью, как будто отпуская Леденеву извечную вину мужчины, забираемого на войну или собственной волей идущего воевать за какую-то высшую правду; как будто говоря, что так и должно быть, что теперь — и с обидой, и с прощением, и с непрощением — все одно ей придется носить его семя, их плод.

— А мы вон, вишь, — за офицерами, — пояснил с деревянной улыбкой.

— Да уж вижу. Весь хутор гудит. У Грипки беда — казак ее, Григорий, с офицерами ушел. А ты за ним, выходит. Мне радость — ей слезы. Или наоборот… — Ася вдруг замолчала и припала губами к леденевской руке.

— Гляди себя, — дрожливо выговорил он, опять воровски обнимая и целуя ее, ловя себя на том, что примечает, что отряд утянулся уже за толоку и что чем-то, возможно, сильнейшим в себе он, Леденев, уж порывается за этой безголовой, уродливой росхлябью: привести людей к строю — от жены, от ее живота. — Тяжелое не подымай. Отцу перекажи: пускай тебя ото всего освободит. Даст бог, набегу в скором времени, попроведаю… ну?.. Ну прости меня, что все так.

Аномалия зло и, казалось, по-женски ревниво косилась на Асю, пыталась толкнуть ее боком, задеть головой. Леденев тронул с места, не сводя с Аси глаз, и, не вытерпев, дал шенкелей. Кобылица заржала ликующе, освобожденно — распалясь, захватила в намет, выбивая копытами бешено-частую дробь из настуженной, гулкой земли. Природа у нее и впрямь была бабская: рвать губы удилами что блядь вожжой учить, а чуть тронь за подпругой — отдатлива, от легчайшего прикосновения млеет, как жалмерка от мужниной ласки. Не поводья, не плеть над ней властны, а одни шенкеля.

Рассекаемый ветер забивал уши свистом, выдувал из глаз слезы, выжигал, притуманивал застывшее перед глазами Асино лицо, бередил обещанием дикой свободы и опрастывал душу от чувства вины.

Бесконечно знакомая, расстилается ровно и волнится холмами изветренно-выжженная, сизо-бурая степь, испятнанная бельмами нестаявших сугробов, причудливо расшитая, присоленная тусклым серебром примерзшего снега. Понуро сутулится прошлогодний бурьян по склонам вековых курганов, молитвенно клонится, жмется к земле, деревянно трещит и ломается на иссохшем корню под губительным натиском ветра. Таково и бегущим к зимовникам из-за Дона кадетам посреди бесприютной метельной степи. Зажиточные казаки дают им кров, подбрасывают хлеба, но примыкать к их войску не спешат.

Отряды походного атамана Попова текли и ползли левым берегом Маныча — враздробь, ручейками, с беспредельным простором для негаданного маневрирования. Куда повернут? Где решат переправиться, уходя в вожделенные сальские степи. Идут к Казенному мосту, чтоб взять Великокняжескую в лоб? Едва ли вчерашняя мастеровщина удержит казацкую лаву. Но можно и хитрее: Попов ударит в лоб, а Мамантов зайдет в правый фланг, переправившись ниже, а то и к Платовской рванет от переправы — там много богатых калмыков, имеющих большие табуны и сотни десятин: поди, уж кровью сердце закипает от нетерпения спихнуть свой платовский ревком, согнать мужичье со своих наследных земель.

Полусотня багаевцев (мужики пополам с казаками) под началом Мирона Халзанова шла впереди. Леденев со своими забирал ближе к плавням, рассылал по ветвящимся балкам разъезды, гонял к Мирону и выслушивал вернувшихся связных.

Степь оставалась мертвенно пуста, но кто-то в Леденеве, да будто и не в нем, а выше, могущий чистым духом взвиться над землей, все время чувствовал движение чьей-то явно враждебной, стерегущейся мысли, даже как бы движение пальца по карте, по извилистым складкам земли. Чуял, как кто-то дует на задрогшие руки, сложив колечком губы под заиндевелыми усами, и сызнова накладывает на трехверстку немного отогретую ладонь. И вот все чувства Леденева сосредоточились в одной звенящей точке, где Маныч можно было перебить коням по грудь, а в этот час и вовсе, надо думать, перейти по намерзшему льду. Он приказал отряду ехать шагом, и будто в ответ на догадку Романа подскакал на ашурковском кровном донце Дикарев. Выкатывая шалые глаза, отдыхиваясь, выпалил:

— Казаки… к броду правятся! Числом до двух сотен и конные все.

— Мишатка. Гони к есаулу, — толкнул глазами Леденев светлоголового парнишку лет семнадцати, который не сводил с него припадочно-восторженного взгляда прозрачных синих глаз на пухлявом лице.

Остерегаясь вероятных кадетских разъездов, он приказал отряду утянуться в балку и дожидаться в ней багаевцев Мирона. Следить за кадетами не видел нужды: дорога одна — прямиком на Соленый.

Подъехал Мирон: ничто на его бородатом горбоносом лице не выражало возбуждения и спешки, наоборот — угрюмое приготовление к мучительному неизбежному. «Своих рубить не хочет. Брата, — прочел Роман по складке меж бровей. — Чего же удивляться, что и Голубов вдогонку не торопится. Тоже брат у него, говорят, в тех кадетах».

Маныч переходили по холку в ледяной воде, идущей перекатами по крупам лошадей, чьи ноги то и дело теряли уплывающее дно. На правый берег вырывались вихрем, как из огненного пала, объятые с конями единой дымной дрожью. Не вдогон и не взапуски с переправлявшимися выше по течению кадетами, а будто бы в живительную духоту натопленного человечьего жилья, в домовитую горечь кизячного дыма, в кисловатую вонь и шершавую ласку овчин на печи. Вытягивая в стрелку Аномалию, Леденев вдруг всем телом ощутил невозможность остановить людей и самому остановиться. Обжигающий холод показался ему веществом посторонней, неведомой воли, которая несет и партизан, и офицеров к неминуемой сшибке.

Направо и налево — пустынные бугры, заметенные снегом курганы. Закатный край проясневшего неба все гуще розовел девическим румянцем и вот уж запылал расплавленной рудой — с неуловимостью вся степь преобразилась, чем дальше на закат, тем ярче залитая половодьем кровяного солнечного света.

— Гля, братцы, гля! — сипато закричал Дикарь, указывая вправо.

На выпуклом гребне бугра маячили всадники — десятка два, не более, разъезд. Ну все, увидели друг друга. Леденев твердо знал, что достигнет Соленого раньше, если только кадеты не пойдут в три креста, и потому прижеливал коней, заметно притомленных долгой скачкой.

Под раскаленным краем солнечного диска показался хутор — овечье скопище блистающих железных и как будто зажженных закатом соломенных крыш. Поглядывая вправо, на волнистую хребтину тянувшихся к хутору длинных отлогих холмов, Роман увидел черно-рыжий, перекипающий в машистой рыси сотенный бурун — и сердце его сжалось знакомым, долгожданным, ничем не заменимым чувством возбуждения. И как будто почуяв его взгляд на себе, офицеры прибавили ходу, резво ссыпались в балку, и Леденев с напрасной, запоздалой злостью на себя угадал немудреный расчет их неведомого командира. Давая Леденеву выскочить на выгон перед хутором, офицер занимал вон тот гребень как господствующую высоту для атаки — под уклон, камнепадом, нагорной водой.

«Сомнут, — проскочила тревожная мысль. — Не выжму нужный бег навстречь — в снегу увязну». Придержав кобылицу, дождался Мирона:

— Глянь-ка. Сверху насыпаться думают.

— Ну и что ж, вон яры — с фланга не обойдут.

Наплывшая на гребень лава казаков не замерла, а безудержно хлынула вниз, затапливая выгон бешеным наметом и тотчас же, с неуловимой быстротой, как по невидимой излучине яристая вода, заворачивая Леденеву во фланг. Он снова ощутил себя на переправе — быстрина чужой воли захлестнула его мужиков много раньше, чем живая казачья волна, повернула мужицких коней головами навстречу течению.

Как будто бы сама земля пошла гончарным кругом, и крутые яры, защищавшие мнимый фланг Леденева, оказались в тылу у него — невозможностью бегства, открытой могилой. Тоскливая жалость и нищенский стыд плеснулись в Романе: фронтовики и молодняк гуртились в кучи, смыкали дуром повода, елозили в седлах, вертелись, выпучивая ошалелые, юродские глаза, насилу смиряли взыгравших — не по себе добытых! — кровных лошадей.

Он так долго и жадно хотел ощутить у себя за спиной покорную ему лавину всадников и лошадей, и вот она была за ним — живая и полная силы, но силы бессмысленной, косной, неподатливо-вязкой, как грязь, — а навстречу катилась другая, враждебная, не то чтоб подавляюще превосходящая числом, но пронзительно зрячая, умная, в полный мах отливавшаяся в свой единственный смысл — заклещить партизан и столкнуть их в яры, не позволив прорваться в открытую степь.

Кое-как с Дикаревым, Початковым, взводными выровнял строй, размахивая вырванной из ножен шашкой и тотчас во всю силу горла переводя немые эти знаки на человеческий язык. Поставил багаевцев держать левый фланг уступом назад.

Лицо Жегаленка, щенка, — в изумленно расширенных чистых глазах одно лишь ненасытное ребяческое любопытство, которое, как Леденев почуял, охватило всех: что за люди несутся на них? неужели и впрямь убивать? И, казалось, такое же острое, огромное по силе любопытство — разглядеть — несло и казаков, пока еще безликих офицеров.

Время выстыло, остановилось, каждый миг, неделимый отрезок его растянулся в длиннейший период. В уши сыпался садкий, сотрясающий землю гул сотен копыт, покрываемый бешеным шорохом снежного крошева. Натянутые на разрыв поводья подергивались, как веревки в пальцах звонарей. Аномалия, зло прижав уши и вытянув шею, отрывала сажени, но алый на закате клин нетоптаного снега меж двух враждебных конниц как будто и не таял, не сужался.

На миг Роману показалось, что все это уже происходило с ним когда-то, что некая чужая, неведомая сила, а может, сила его собственного темного нутра уже несла его навстречу этим людям, с которыми был разделен задолго до рождения, но и тянулся к ним, томимый неразъяснимым притяжением, похожим на тоску собаки, изгнанной из стаи.

Две конные массы, накатываясь друг на друга, со все возрастающими голодной жадностью и страхом впивались в ту последнюю черту, где станут различимыми уж не фигуры, а лица друг друга — вероятных соседей, а может, и братьев. В последний миг неумолимого сближения еще успеешь угадать знакомое лицо, но не сдержать летящего коня — надо будет рубить или уж пропадать самому…

«Вдруг там Мирон… Мирон… Мирон…» — все вокруг заглушая, с чугунным гулом билась в голове Халзанова единственная мысль. Попав в первый ряд с полусотней своих односумов-станичников, он видел черных против солнца всадников — как будто сатанинское подобие своих же, казачьих рядов, воистину клокочущее воплощение той черной злобы, которая, вскипев в иногороднем мужичье, наметом опрокинулась на казаков, тем нестерпимая и ненавистная, что в ней могла течь и одна с тобой кровь… и вот уж видел шаткий и слепой в самом себе, неповоротливый, как бычье стадо, строй: как вырываются вперед одни и жмутся колено к колену другие, как неуклюже держит шашки мужичье… и с изумлением — высококровных дончаков под зипунами и треухами.

И вдруг это стабуненное безголовье неведомо чьей волей переплавилось в текучее единство, надвинувшись не свалкой — бешеной стеной. Порывом притянуло к халзановскому взгляду ощеренные морды лошадей, припадочно-восторженные лица ребятни, сведенные, как кулаки для удара, усатые лица матерых бойцов с полубеневшими от страха и возбуждения глазами, и в тот же миг по всей казачьей лаве прошел электрический ток. Все разом увидели нечто, чего в первый миг не смогли осознать, — будто смерть самоё. Красно-огненную кобылицу с голым черепом вместо живой головы. Всадник был ей под стать — Леденев.

Матвей узнал его мгновенно, как если б впереди и на сажени три правее неожиданно вспыхнуло зеркало, но направить коня на него уж не мог. Косые взгляды их скрестились, но лишь скользнули друг по другу, не имея возможности впиться и обломить один другой.

На Матвея шел ладный, красивый мужик на буланом донском жеребце — по посадке драгун, тоже вроде знакомый, гремучинский… Разуваев Петро, лошадей перековывал… значит, будет рубить, как полено колоть, — стоя на стременах и наотмашь.

Леденев набирал на Карамышева, есаула и сотенного командира, который заходил к Роману справа, изготовившись с левой рубить, не давая закрыться правой дальней рукой через голову лошади. За миг до сшибки всех со всеми Матвей увидел, как они пронеслись сквозь друг друга, как Леденев на всем скаку качнулся влево, навстречу страшному удару, а не от него, змеиным выбросом клинка ужалил есаула в локоть, парализуя ему руку, распрямился в седле и догнал проскочившего мимо по шее смерчевым оборотом, словно вырастив шашку в своей левой руке.

Обрывом свесившись с седла, Матвей инстинктивным движением, снизу вверх полохнул кузнеца, привставшего на стременах с воздетой шашкой, — с капустным хрустом разрубил широкую, дубовым комлем грудь, пресекая последний подымающий вдох перед самым ударом на выдохе. Распрямился в седле и тотчас же увидел налетающего на него второго — раскрасневшееся, будто в стенке на Масленицу, безусое и голощекое лицо, совсем еще кужонка. Буравом провернул шашку в правой ладони, тупяком рубанул по открытому верху кубанки. Паренек вскрикнул зайцем и сник в покаянном поклоне, роняя разом шашку и поводья, — конь унес его за спину, распластавшегося на гнедой конской шее, как зипун на просушку, свесив руки к земле.

Две лавы схлестнулись, взборонили друг друга зубцами своих наилучших, уцелевших на сшибке рубак. Рукоять разгоревшейся шашки вкипела в ладонь, и Халзанов уже не смотрел, кто есть кто. Приказывали мускулы и кровь, а не он — своей крови. Он и того щенка бесхвостого не срубил только чудом — успевшим пробиться инстинктом стыда.

Вот-вот обрыв — крутой, в бурьянной непролази берег яра. Проложив к нему длинную просеку, Матвей на всем скаку заворотил запененного Грома, поволок вдоль обрыва своих. Потеряли Алимушкина… Рысакова… Петра Мартемьянова… Синилин, словно мучаясь зубами, придерживал отрубленную щеку, ронял с руки червонную капель. Седоусый урядник Евлахов с отчаянным неузнаванием таращился на свою узловатую кисть с кровоточащими пеньками пальцев — урубили.

Идущая подковой лава должна была забрать в себя, склещить своими флангами мужицкую отару, как веником смести ее в яры, но мужики не показали спин. Десятками легли под шашками, смешались, но полусотней на уступе сами смяли правое казацкое крыло, проломили проход и хлестали в него, уходили на север от хутора.

Привстав на стременах, Матвей увидел Леденева. Крылом недобитого стрепета вспыхивала пронзительно зрячая шашка, вихрясь в его левой руке, и гасла в лохматых папахах, в погонах, плечах казаков, а с правой стрелял из нагана. Кобылица под ним пошла боком, прибилась, как лодка кормою, к казачьим коням, завязывая на себе визжащий узел из людей и лошадей, никого не пуская в угон за своим мужичьем. Над полудюжиной папах — секущий проливень клинков, и туда, в эту бешеную коловерть, потянуло Матвея, как обрывок плетня по стремнине.

Гром, визгливо заржав, грудью сшиб вороного коня с седоком, как будто выворотил из земли огромную корягу, и в трепещущем визге Матвей вскинул шашку, отводя павший сверху удар, безыскусный и страшный, как обрыв колуна на пенек, протянул по плечу желтоусого, ощерившего зубы мужика. Идя в податливое тело, туго дрогнул клинок, натолкнувшись на что-то железное. Когда бы не винтовка за спиной, расклинил бы драгуна наискось до пояса…

Вот он, вот, Леденев, — нависли с боков над ним двое: мальчонка-хорунжий и подъесаул Калмыков, увертливый, хищно-раскосый… последний десяток саженей Матвей отрывал, притягивая лица их, клинки и огненную пляску лысой кобылицы, что извивалась в шенкелях у Леденева, как змея, вертелась чертом на сковороде, взрывая снег точеными копытами. Леденевская шашка царила, выплетала из рук, ворожила, словно ястреб казарок, гоняла чужие клинки, раскаленно шипела и лязгала, ускользая на волю — убить. Витым ударом обманул защиту Калмыкова, заставив того вскинуть клинок над головой, и полохнул, неуловимо выворачивая кисть, — шею перечеркнуло багряным разрубом, словно еще один, уродский рот от изумления раскрылся.

Мальчишка-юнкер будто бы увидел что-то ослепительное, расширив глаза в восторженном ужасе… угнулся в седле, по-детски выставляя руку с шашкой: «Ай! Не бей!» Леденев даже не обернулся к нему — не глядя выстрелил из-под руки, сунув ствол револьвера в подмышку. Послал кобылицу в намет, уходя на свободу. И вдогон за ее рыжим крупом Матвей придавил — набирая, настиг и вцепившимся взглядом повернул на себя леденевскую голову.

Неизмеримо краткий миг они смотрели друг на друга, глазами говоря друг другу всё, невыразимое словами. Глаза Леденева сказали, что вот он и берет свое, иначе не хотя и не умея, что правда всех бедных, голодных стоит у него за спиной и что бедные правы уже потому, что бедны, — как зверь, который голоден и ищет пропитания, как согнутый татарник у дороги, перееханный тележным колесом; что это усилие встать в полный рост было заложено в нем, Леденеве, изначально, что он, Леденев, знает силу свою — и поперек ему не становись; что если Матвей не сойдет с его стежки, то горе и Матвею — не моргнет.

Глаза Матвея же сказали, что он презирает нелепую, безумную потребность слабых уравняться с сильными, что он будет жить казаком, хозяином своей земли — или никак; что если красные и Леденев желают отнять его силу, а значит и жизнь, то истребление их всех — такое же естественное дело, как убийство волков у овчарни и мышей у мучного ларя.

Глаза их говорили давно уже известное друг другу, как будто силясь подавить своей глухой и цельной убежденностью такую же упорную чужую — и вот уже, казалось, признавая, что эту-то чужую правду теперь только шашкой и вырубить из головы, развалив вместе с черепом, вывалив с мозгом, но будто и догадываясь, что не хотят друг друга убивать, и тотчас изумляясь: как же так? А чему ж тогда быть, как не ненависти?

Казалось, и тот, и другой твердо знали, за что и с кем воюют вообще, но все равно не понимали, что́ хотят один у другого отнять. Имущество? Силу? Но и тот и другой по рождению были сильны, и сила одного была ненавистна другому не сама по себе, как то, чем ты сам обделен, обиженный Богом, а в сплаве с тою правдой, которую нес, исповедовал каждый из двух.

Все это было сказано в неизмеримо краткий миг, и мертво стиснутые зубы Леденева оголились в оскале, как будто предлагая: «Ну что же ты? Руби. Посмотрим, кто кого растребушит», — и вместе с этим приглашающим оскалом Матвей животом ощутил смотрящий на него глазок нагана, уложенного дулом на сгиб леденевского локтя, и осознал, что всю эту огромную секунду они по-зверьи сторожили каждое движение друг друга, что Леденев, ломая его взгляд своим, готов был стрелять, едва Халзанов примет ближе и шашка его оживет.

В гул копыт вплелся стрекот кого-то еще, и Леденев вполоборота выстрелил в наскакивающего справа офицера. Еще один молоденький хорунжий, как будто обнимая даль руками, опрокинулся на круп, оборвался на землю, поволокся по кочкам за понесшим буланым текинцем, запутавшись в стремени. Этот выстрел и вырвал Матвея из летящего оцепенения, и, до края уже обозленный еще одной смертью, зверино-безраздумной простотой, обыденностью леденевского движения, он толкнул Грома вправо, прижимая его к кобылице. Шашка в правой руке ожила своевольно, попробовав себя петлей в запевшем воздухе, — в тот самый миг, как Леденев стряхнул с руки расстрелянный цепной наган, повешенный на шею.

Все существо Матвея просветлело, как раскаленный добела кусок железа. Вот кто хочет отнять его жизнь — этот рядом, и никто другой больше, и никто — с такой силой, как этот. Их клинки погнались друг за другом, как ласточки под крышей гумённого сарая, нарезая витки ложных взмахов, обводя дружка дружку вокруг заостренного носа, как будто договаривая то, что оба не могли сказать словами. Слишком были искусны и тот и другой, наломавшие руку за годы германской, чтоб один мог другого так просто достать. И ни тот ни другой не почуяли близости смерти — слепая и нежданная, она скорей могла обрушиться откуда-то еще, прийти из окружающего скачущего скопища, влепиться чьей-то пулей меж лопаток.

Так, пресытившись рубкой лозы, со взаимной ухмылкою сходятся двое искусников и по очереди полосуют друг друга: исподние рубахи — в лоскуты, на теле — ни царапины.

Три чистых удара и тот и другой отбили играючи, в то время как Гром с кобылицей на всем скаку рвались куснуть друг друга за плечо, вытягивая морды с ощеренными плитами зубов и лязгая стальными мундштуками.

Привстав на стременах, Халзанов кинул взмах, показывая правильный бесхитростный удар направо вниз, толкнул коня вперед и, выворачивая руку, пырнул, повернувшись всем корпусом вправо назад. Леденев исхитрился подбить шашку кверху, от своей беззащитной груди, распластался на конской хребтине, пропустив над лицом смертный высверк. Распрямившись в седле, скорпионьим хвостом изогнул руку с шашкой — вколотить ее сверху в затылок Матвея. «Все», — ящеркой скользнула мысль. Едва не обривая собственное темя, на ощупь чиркнул шашкою над головой — отбил железный клюв и тотчас же ослеп, оглох от садкой боли. Почуял, что недолимо никнет к шее Грома и что Леденев, ощеряясь, дорубит его, как на плахе. Забрав правый повод, последней силой кинул себя влево и повис на конской шее. Белесой смазью понеслась под бешено мелькавшими копытами земля… Леденев не достал — Гром, спасая, унес на свободу.

С расклиненным болью затылком, Халзанов рывком распрямился в седле, осадил. В голове туго лопались выстрелы, с перебоями сыпался топот копыт, прорезалось визгливое ржание и мучительно трудный, тягловитый дых Грома. Леденева нигде уже не было. Подскакав, подхватили Матвея свои. Ощупывали голову, заглядывали в затуманенно-подслепые глаза, в то время как Халзанов тупо удивлялся выражению отчаянной обиды на лицах своих казаков. Фигуры, лица, руки, голоса — все это шло мимо него, как мимо сознания грудного ребенка.

Он чуял то чудовищное облегчение, какое может быть лишь в людях, избегших гибели в бою. Боль уже не давила к земле, а живительно жгла. Леденевский клинок скобленул по затылочной кости и рассек ему кожу и мышцы на шее. Не сумел дорубить или не захотел? Неужель пощадил, снова кинул Халзанову жизнь, как собаке мосол? Может, это и было удовольствие для Леденева — не убить, а помиловать? А быть может, уклюнув, никакого Матвея уже и не видел — только свой разметенный, раздерганный, погибающий в бегстве отряд?

Возбужденные и безучастные, тупо оцепенелые лица побывавших в бою. На конских спинах хлопья мыла, бока застеклены пристывшим потом. В блестящих выпуклых глазах коней как будто больше человеческой тоски и боли, чем в глазах у хозяев. Набухшее закатной кровью, пылающее там, вдали, у нитки горизонта, и сизым пеплом в вышине подернутое небо — как будто невысокое, но все равно неизмеримое в своем непроницаемом спокойствии.

Вся голова оледенела и стянулась — папаху он когда-то и где-то потерял. Запененный Гром дышал с повизгивающим хрипом, и Матвей, испугавшись, пригнулся к его широченной груди, прислушался к жизни под ребрами.

— Леденев, Леденев-то… Никак он скобленул? — подъехали к Матвею шуряки — Петро и Гришка. — Ух и ловок, анчибел: четырех офицеров срубил. А кобылица-то под ним какая — чисто смерть. Кубыть, он командиром у них.

— Эх, знали б, что так обернется, тады бы не арапником учили, а оглоблей. Свернули бы вязы подлюге — и зараз бы горя не знали, — проныл Петро, катая желваки под скулами, сосредоточенно-угрюмо взглядывая на Матвея широкими в посадке серыми глазами из-под грозно раскрыленных темно-русых бровей.

— А ежели бы вовсе не секли, кубыть, и с нами был бы нынче, — оскалился Матвей, притрагиваясь к жарко припеченному бинту на шее.

— Э, нет, брат, не дождешься, — ответил Григорий. — Уж я-то его лучше знаю — заклятые с ним друзьяки. Это такой кобель… Ишо ни об каких большевиках и слыхом не слыхивали, а он уж встанет поперек, упрется, как бугай, и с места не сойдет. А зараз вовсе страшный, а главное, брат, вот ить диво: увидал его нынче с тобой и кубыть не пойму…

— Ничё, — хохотнул вдруг Петро, перебивая брата, — породнимся. Зашлем сватов к сестрице его, а? Слыхал, Матвей, новье: казак-то наш до Леденевых прибивается, за Грипкой ихней топчет. А, Гришака? Гляди, ишо и выпьем с христопродавцем мировую.

— Иди ты! — отмахнулся Гришка, изменяясь в лице. — Куда уж теперь? Дождутся девки женихов — дурачков да горбатых.

Едва лишь достигли яров, заслышались тонкие заячьи вскрики, тягучие стоны, ругательства раненых. Казаки подбирали своих, ловили лошадей с пустыми седлами и залитыми кровью спинами. На тускло-сизой в опускающихся сумерках заснеженной ряднине выгона с трудом угадывались маленькие взгорки трупов — как будто земля поглотила. Занесет ветер снегом, и ничто не укажет проезжему, что здесь недавно бились и умерли люди. Но вот они наехали на длинную извилистую стежку порубленных своих и партизан, и лица мертвых сделались видны.

В Халзанове давно уже приглохло, а может быть, и вовсе умерло то чувство боли и стыда за каждого убитого им человека, которое давило душу в начале войны, не говоря уже о том зверином любопытстве, что тянет всякого живого к тайне мертвого. Но сейчас перед ним были люди одного рода-племени, корня — свои донские офицеры, казаки и такие ж крещеные, православные иногородние, воспитанные тою же землею, что и он.

С обеих сторон полег в основном молодняк: мальчишки-юнкера с новехонькими офицерскими погонами, вчера только вышедшие из Новочеркасского казачьего училища в свой первый и последний боевой поход, и такие же свежие, чистые, заставшие, должно быть, лишь последний, митинговый год войны мужицкие парни, пошедшие за Леденевым утверждать немыслимое царство вольного труда, где всего будет вдосталь и поровну. И те и другие, с еще не зачерствевшими, сочливыми разрубами, в проталинах примерзшей крови, теперь были схожи до капли, бесповоротно и неразделимо — безмолвием, окоченением и затихающими муками уже свершившегося с ними.

В распахнутых глазах застыло то восторженное изумление, с каким они скакали в свою последнюю атаку, а сквозь этот восторг, словно дно на речном перекате в Дону, просвечивало жалобно-недоуменное, настойчивое вопрошание: почему же так сразу — и неужели ничего уже не будет?

Раскрытые рты хранили немой отголосок последнего, безответного зова детеныша, припухлые губы на оловянно-синих отроческих лицах как будто тянулись к кому-то… да к матери же, к единственной на свете, кто утешит, обережет и исцелит прикосновением всесильной руки: «У собачки боли, у волка боли, а у Ванюшки заживи».

У некоторых лица были глубоко разрублены или наискось стесаны шашкой, и этим их убийцы как будто бы избавили себя от неподвижного укора в их глазах — того уже бессмысленного выражения, которое лишь кажется живому тоскливым, смиренным укором.

Один гремучинский парнишка еще жил: в глубоком, от плеча до позвоночника, разрубе глубинным ключом била кровь, выталкиваясь из багрово-розовых теснин; видны были стихающие шевеления нутра, навроде как у крупной рыбины, распоротой от жабер до хвоста, и даже пальцы посинелых рук с повисшею на темляке медноголовой шашкой как будто мелко схватывали что-то, и вместе с легкими и сердцем, вместе с пальцами, прозрачно-голубые, жили и глаза. Росли, расширялись на голом красивом лице, где и женственно нежные щеки, и дугою татарского лука изогнутый рот, и маленький упрямый подбородок с ямочкой посередине были как бы зачатками будущего, отвердело-мужского лица, через которое бы плакали все хуторские девки и жалмерки, когда бы смерть не раздавила это вот лицо, не перемяла в своих пальцах, как сырое тесто.

— Да он ишо живой, ей-бо, — сказал Петро с досадой, пригибаясь и вглядываясь в умирающего. — Вона как полохнули — кубыть и дыхнуть ему нечем, а он все трусится в середке, что значит животная. Чего же, дорезать?

— Да ну его к черту! Дойдет, — откликнулся Гришка. — Пулю стратить — куда ни шло, а так, до душки доходить как будто и дюже противно. Навроде кабана али теленка резать — я, бывало, в домашности слухать и то не могу. В бою другое дело… Эх ты, щусенок краснопузый, вольно ж тебе было не зараз зажмуриться. А то будто мне нравится на такое глядеть — у самого в грудях сосет от эдакой приятности.

Халзанов молчал. Резь в затылке и шее говорила ему, что все это — действительность, что дальше все так и пойдет.

XXXIX

Февраль 1920-го, Раздорская, Кавказский фронт

Сергей знал осязаемого, из мускулов и кожи человека целый месяц, но Леденев остался для него непроницаемым, как камень, как обломок Тунгусского метеорита, химический состав которого до конца неизвестен, и если что и можно выделить, так это чистое железо. Казалось, не было такой периодической таблицы, по ячейкам которой комкора можно было разложить на элементы, и даже леденевское происхождение, несмотря на предельную ясность (мужик и батрак), оставалось такой же загадкой, как и истоки самых древних ископаемых чудовищ, поскольку кем бы ни были его родители и предки, он представлял собой совсем иное, чем они, — наследовал не им, умершим в божьем страхе пахарям, а будто бы самой войне, ее и вскормленник, и сверстник, воплощение, дух, вот так, во всеоружии, и вышедший из ее первобытного черепа. Он словно никогда и не был никаким другим, чем тот Леденев, которого Сергей увидел под Новочеркасском, — и вправду новый человек, который мог существовать и появиться только после революции.

При этом Северин давно уже давал себе отчет, что не может судить Леденева, как должно, беспристрастно и трезво, что давно уже заворожен красотой его силы, что в нем самом, Сергее, теперь есть какая-то линза, которая особо преломляет все, что он узнаёт о комкоре. И потому он ничего уже не может провести непогрешимо, как цепь — электрический ток, и сообщает Центру только часть разузнанного им об этом человеке, боясь навредить не общему делу, а наоборот, Леденеву.

Почему утаил от и до всю историю с Аболиным, то есть Извековым — участие того в убийстве двух бесценнейших большевиков? Самолично решил, что Леденев тут ни при чем? А из чего такое заключение? Из леденевских колыбельных песен над убитым Халзановым? Но плакать можно и над смертью собственной души, и не было ли то бесслезное рыдание лишь запоздалым и напрасным воплем, последним всхлипом совести перед уже непоправимым, на что пришлось пойти ради собственной выгоды? За что воюет Леденев?

Сергей привык думать и чувствовать (и это ему не казалось, а действительно существовало, освещая дорогу), что все они воюют за величайшую на свете справедливость, какой на земле никогда еще не было. За собственное счастье, неотделимое от счастья всех и невозможное без счастья общего. Да, разумеется, рабочий класс, крестьянская стихия и уж тем более казачья вольница, объединенные под красными знаменами, по-разному видят вот это свое-и-всеобщее счастье. Но главное, все они верят, что это счастье непременно будет завоевано. Всем светит солнце будущих времен — у всех всё впереди. Дойдут не все, но уж никто не повернет, не остановится, скача сквозь смерть навстречу солнцу, не отрывая глаз от горизонта и томясь в ожидании неминучего преображения.

А вот какое счастье впереди мог видеть Леденев? Ведь он будто и вправду — по собственному жутковатому признанию — хотел, чтобы эта война никогда не кончалась, чтобы следом за этой немедля началась другая, не менее и даже более тяжелая, со шляхетской ли Польшей, со всею ли Европой, ему уже не нужно было никакого счастливого «после войны».

Нельзя было представить его, Леденева, иначе, чем имеющим право и волю посылать сотни новых Монаховых и Жегаленков на смерть, чем верхом на коне или в бричке над картой посреди беспредельной степи (и если закончится эта, то надо выжечь новую, отвоевать у городов и деревень еще одну пустыню, чтоб был простор для конницы, чтоб не кончался этот бег).

Леденев был, казалось, не нужен для будущей жизни, необходимый только для того, чтоб прорубиться к ней. Но разве крепнущей республике рабочих и крестьян не будет нужна своя армия, не будут нужны такие, как он, Леденев, — для защиты ее, вот именно что для дальнейших неизбежных битв с богатыми, со странами, где торжествуют капитал и угнетение? Так что, верно уж, будет Леденеву война. Но он как будто бы уперся в какую-то Северину неведомую беспробойную стену, а может, просто в пустоту. Потерял по дороге так много, что с оставшимся уж и не хочется жить? Что ему остается? Радость собственной силы, исполнения долга и предназначения? Слава? Счастье всех победивших трудящихся? Но верно, так устроен человек: должен, может служить счастью всех, забывая себя, но если остаешься без любви, один, навсегда без единственного человека, то всеобщее счастье похоже на жизнь народившихся новых людей, когда ты уже умер. Ты всеми силами души вложился в это счастье и, наверное, уж не потребуешь своей жертвы назад, признавая ее справедливой, но новая жизнь — это все-таки жизнь без тебя, в обход и сквозь тебя, как свежие ростки сквозь обгорелый пень.

Пусть так, но Леденев, казалось, и чужого, всечеловеческого счастья впереди не видел — не верил в то, за что так хорошо, так страшно воевал. Знал, что всякая власть — это необходимость давить, угнетать, потому что и сам уж сполна испытал сладость неограниченной власти (своего беспощадного самодержавия) и никакой другой не мог вообразить. Знал всем опытом жизни, что сильный и слабый как не были, так и не будут равны, как не бывает равенства в природе между хищником и жертвой. Родился с этим знанием и не хотел ни с кем равняться, вернее не видел возможности, невольно признавая только право силы у таких, как сам, и по-звериному предчувствуя, что его уравняют со всеми насильно.

«С такой-то верой быть бы ему в белых, — подумал вдруг Сергей со страхом и обидой. — А если не в белых, то все едино против нас». Мысль его, как червяк, налипший на колесный обод, описала полный круг и вернулась в исходную точку: изверившийся человек, умеющий одно и как никто — водить людей на смерть, — застрял на перепутье, как тот одинокий казак на плакате «Ты с кем?» меж красных великанов и крошечных белогвардейских генералов на поводке у толстопузого буржуя.

Но все же Сергею упрямо казалось, что Леденев не просто ждет, а именно что движется к какой-то одному ему известной цели — как будто к кому-то неведомому, кто должен для него все разрешить, сказать, зачем он должен жить и вправе ли вообще жить, есть ему место на земле и в будущем мире. Да только вот к кому же он идет, кто же должен сказать над его головой: «Ты нам нужен, ты наш»? Халзанов мертв, Зарубин выживет ли — неизвестно… Да кто ж, как не партия большевиков? Тогда, выходит, в Леденева надо просто верить и беречь от врагов, от начетчиков вроде Шигонина, от ложных подозрений и позорных, выморочных обвинений, а первым делом от неведомого «икса», совершенно спокойно живущего, дышащего совсем рядом.

Но за что же цепляться Сергею? За бывших пленных казаков и теперешних славных бойцов Партизанской бригады — ползком, тишком, без крика, без арестов устанавливая тех, кто был дружен с Чюпахиным и Проговоревым? Затесавшихся в корпус донских кулаков, родню расстрелянных и разоренных Советской властью атаманов, богатеев, как предлагает осторожный Сажин? Но где тот раньше был с его кавалерийской косолапостью и вдруг, так некстати открывшимся даром беспромашной стрельбы? Хорошо же до этого выявлял ненадежных. Но Сергей уже знал, что ответит на это чекист: он, Сажин, мол, давно бы прошерстил железной щеткой все бригады, да Леденев ему и не давал — берег тех казаков, из-под суда ревтрибунала самовластно выдергивал многих. Того же Колычева взять — да кто б ему, такому, сыну атамана, доверил разведку корпусного масштаба, когда б не Леденев, его земляк?

Опять получалось, что сам Леденев, как стальные опилки магнит, притягивал к себе казачьих недобитков, вчерашних врагов. Но «Советская власть обманутым казакам не мстит» — и разве Леденеву не было дозволено брать таких казаков в переплавку, и за кем бы еще они пошли с такой надеждой и у кого бы так перековались?

Вообще-то Сергей полагал, что Леденеву не за что любить того же Колычева и вообще казаков, по крайней уж мере зажиточных, что для него естественнее было бы желать им гибели — и родовой, и классовой, и личной памятью. Казак, Халзанов-младший, увел у Леденева девушку, невесту, казачата травили его с малых лет, попрекали куском, дозволением жить и батрачить на казачьей земле, казаки и пороли его, на спине ему память оставили о себе-господах — и Леденев стал их, казачьей, смертью, антихристом, зверем, предвестником конца всего их мира, апокалиптическим всадником на красной кобылице с голым черепом.

Так было, по Дону пустили легенду, но Леденев вдруг начал поступать с простыми казаками так… как если бы сам был казак. Вот то-то и ба, что этот человек, похоже, никогда не делал того, чего от него ждали и подвластные ему, и властные над ним, и ни одно его решение не вытекало из его происхождения, из тех обид, предубеждения, ожесточения, которые за ним предполагались. Жалел, вернее, миловал, давал волю тем, кого, казалось, должен ненавидеть и казнить. Ну и по логике Шигонина, выходит, мог казнить и ненавидеть нас, большевиков?

Сергей открыл потрепанную книжку Пушкина на выученном наизусть «Делибаше» и начал зашифровывать свое донесение. «Делибаш! Не суйся к лаве, пожалей свое житье…» Обернулся на скрип половиц — Жегаленок.

— Кипятку вам принес да хозяйка картох напекла. Повечеряли бы, товарищ комиссар, а то ить на пустую кишку можно вовсе захлять.

— Садись, — сказал Сергей, — закуривай. Ты вот что скажи: как можно связь в степи держать — ну, между отрядами? Вестовыми понятно, а откуда их взять, вестовых, из кого — ну, чтоб скрытно, секретно? Кто у нас может свой эскадрон или штаб незаметно покинуть?

— Я так смекаю, вы об тех предателях подумываете — кто же их под Сусатский направил за нами и откуда какой подал знак? — осклабился Мишка. — И стало быть, какие могут нам произойти от этих гадов новые змеиные укусы? Давайте порассудим: у нас все полки выступают согласно боевой задаче, и всякий боец свою часть покидать не могет, потому как за то ему полагается кара. Я вот при вас аль при комкоре безотлучно, штабные опять же при нем, маршруты у нас все условлены — куда повернешь аль промедлишь, так зараз и спрос: куда провалился, к такой-сякой матери? Словом, каждый при деле, как бык на своей борозде, а есть и такие — ни к чему не привязаны.

— Это кто ж, например?

— А хучь вы, — подмигнул Жегаленок. — Сам себе голова. Вам-то, можно сказать, и комкор не указ. К какой бригаде захотите, к такой и пристанете. Политотдельцы то же самое. У тех комиссаров, какие в полках, само собой, тоже порядок, от собственных частей так просто не уйдут, да только ить есть и такие, что, извиняйте, не пришей кобыле хвост. Что есть они, что нет — когда в наступленье идем, об эдаких уже не вспоминаем. Или, скажем, каптеры, обозные, по снабжению всякие: в бой идешь — так уже никакого за ними догляда.

«А ведь и вправду, — восхитился Северин. — Вот они, невидимки. Снуют на глазах — из тыла к частям и обратно — никто и не спросит куда».

— А ежели б я к белым шел шпионить, — продолжал Жегаленок, — так рясу бы надел. С попа чего возьмешь? Святой человек. Нужда в нем у таких, какие в Бога верят, — он и молитву перед боем прочитает, и панихиду отмахает над убитыми. А что там у него под рясой, никто и не подумает.

«Шигонин, — шевельнулось у Сергея. — Идет, куда захочет, проповедник, и смотрят на него все с жалостным презрением и в бою берегут, прикрывают. Но то же самое и я, — рассмеялся он тотчас. — Не говоря уж, что Шигонин болен и последние сутки на стуле не держится, а не то что в седле. Ну а Сажин-то, Сажин? Кто с него будет спрашивать, где пропадал и куда направляется, если он-то и есть наше тайное око? А Колычев — ведь он не только вправе, но и умеет становиться невидимкой, как никто».

— Ну а разведчики? — спросил он. — Получается, тоже свободные люди.

— Могет быть, так, — ответил Мишка. — Да те ить по чужим тылам шустрят, а не по нашим.

— А что о Колычеве скажешь? Земляк твой как-никак.

— А чего ж я такого о нем расскажу, чего вам неизвестно? — ответил Мишка, настораживаясь. — В друзьяках не ходили мы не с ним. Он казак, я мужик, да и так-то — я ить, прямо сказать, сосунок ишо был, а он уже казак в своих летах: всю германскую, стал быть, прошел, воротился с крестом да в урядницком чине. А с Романом Семенычем враг был при старом режиме — волк с собакой, и те ближе сходятся. Роман Семеныч наш из босяков, а Колычевы, те, совсем наоборот, атаманского корня. Не то чтоб первые у нас в Гремучем богачи, а все ж хозяева́: курень под железом, лошадок косяк… А как с германской возвернулись наши хуторские, так будто и начал Григорий за Грипкой притаптывать — Роман Семеныча сестрицей-то. Как будто жениться хотел, а сам-то до своей сестры его не допущал: куда, мол, лезешь, голутьва, мужик навозный.

— А дальше что же?

— А дальше к хутору кадеты подступили — обои братья Колычевы с ними и ушли, к зимовникам бежали. А дальше он, Григорий, — слыхали али нет? — два раза к нам в плен попадал. Кубыть, под Жутовом, как помню, — это под Царицыном — нагнали казаков на склизкое, разделали Мамантова по первое число, и вот стоит он, Колычев, перед любушкой нашим, навроде как суслик у норки, из лица побелел, что покойник в гробу, ни рукой, ни ногой ворохнуть не могет — смекает, стал быть, смерть ему за все, а тут Роман Семеныч его и отпускает.

— То есть как?

— А так, со всеми вместе. Офицеров, известно, в расход, а простых казаков — восвояси. Другой, мол, раз не попадайтесь. Одно время было, никого не жалел — ввиду своей личной потери семейства. Да ежли бы он тогда, в восемнадцатом годе, до нашего Гремучего дорвался, кубыть, вовзят бы никого из казаков по хутору в живых не осталось, тоже как и домов их с имуществом. Рубил и простого, и пышного, и были мы Первый рабоче-крестьянский карательный полк. А после уж начал прижеливать, к себе казаков зазывать. Вот так и Колычев прибился к нам — это уже после Саратова.

— И отчего же это он переменился к казакам?

— А что ж их всех — под корень извести? Оно конечно, сорную траву из поля вон, атаманьев да кулаков, какие сами нипочем оружию не сложат, а темноту казацкой массы — из чего губить? Таких, какие зараз к Советской власти потянулись за прощением? Так и Мирон Нестратович, бедняга, нам гутарил, что казаки, какие труженики, мужику не враги. Нам главное — чтобы никто по всей земле от чужого труда не наживался. Мы нынче ему, казаку, вязы-то посвернули — чего ж, теперь в прах затолачивать? Какая ж будущая жизнь произойдет через такое истребление? А то ить выходит: свободной земли — заглонись, а пахать-то и некому. И так уж крови попились и трезвыми себя не помним. Иной раз сам себе страшный делаешься.

— Что ж, и комкор так думает? — Сергею показалось, что Мишка говорит с чужих чьих-то слов.

— А как же? Он-то нас и наставляет. Да мы, могет быть, без него вовзят бы озверились, уж ни баб, ни детей не жалели бы. Душой он уморился. Мы-то что? Из нас ить каждый на себя берет, сколько вынести может, а он на себя все и валит. С такого-то, пожалуй, переменишься. Я иной раз его будто даже и не признаю, — сознался Жегаленок с каким-то суеверным, полуребяческим испугом.

— Это чего же он такое говорит? — спросил Сергей как можно равнодушней и насмешливей, чтоб Жегаленка раззадорить, не спугнуть.

— Да ничего не говорит, а вот гляжу я на него: кубыть и он, а будто и не он — так-то он, любушка, в лице переменился с прежних пор. А я ить его знаю как облупленного. Оно понятно — весь пораненный. Слыхали, брешут наши, что пуля от него отпрядывает, как молот от ковалда? Да ить и железо на кузне погнется, коли гвоздить его до без конца. Куда как круглей на лицо раньше был, а нынче так уж высох через энту свою твердость — кубыть, и мать родная не признала бы. Другой давно бы кровью изошел, а в нем откуда что берется. И пулями до трех разов бывал проклеван, и коней убивали под ним — и уж так зашибался, что и встать, на погляд, не должон. Раз споткнулась под ним Аномалия — так и вылетел он из седла, ох и хряпнулся. Смотрим — нос провалился, и кровь под глаза ему кинулась: смерть живая, а не человек. И вот в таком-то диком виде зараз же на коня: казаки увидали — бежать. Так и нос у него покривился, по-скопчиному свис. Потому-то, могет, иной раз и поблазнится: он, да не он. Не с таким мы Романом Семенычем выходили в поход.

XL

Март 1918-го, усадьба Привольное, Маныч, Область Войска Донского

Запустелое, заплесневелое без хозяев поместье запрудила восставшая масса: жильцы саманных хат отарами бродили по пустынным залам и гостиным, вертелись, запрокидывали головы, разглядывали бронзовые люстры и лепные потолки, печные изразцы, батальные картины, нагих наяд, точеных из шлифованного мрамора, лупились на себя в большие зеркала, неутомимо требушили панские шкафы, выкидывая ворохи рубашек, женских платьев, кружевных панталон. Натащили навоза и сенной трухи, разбили винный погреб и открыли множество бутылок с далекими, прошлого века годами на полусгнивших этикетках.

Леденев неприязненно морщился — у него на глазах продолжалось то самое, что началось весной семнадцатого года: сегодня нажремся, а завтра трава не расти. То, что он видел, будто извращало, выхолащивало большую человеческую правду преображения всей жизни, освобождения людей, придавленных бесправьем и бесхлебьем. Как будто и впрямь выходило, что человек, не знающий свободы, не может ни на что ее употребить, кроме как навалить кучу в каждом углу недоступного прежде господского дома, насколько хватит, положить свой пачкающий след. И тем яснее было это Леденеву, что он и сам почуял притаенное на донышке и своевольно подымавшееся мстительное чувство — войти хозяином в имение людей, от которых зависел всей своей требухой, вытягивался в струнку, благодарил за каждый жалованный рубль, завидовал коням, которых объезжал не для себя.

Ему казалось справедливым, что потомственный бедняк займет одну из этих комнат-зал, но если уж вошел в богатый дом, то и надо в нем жить как в своем дому, а не в хлеву, оставив за порогом злую память, что всю жизнь до того чистил панское стойло.

Напрокол жгло, однако, другое — вина за порубленных, бездарно сгубленных своих людей. Под Соленым, под Платовской казачьи генералы указали ему место, словно опять гремучинские казаки распластали его на глазах всего хутора и пороли плетьми, срезая шмотья мяса со спины: куда тебе, унтеру, мужику-гужееду, тягаться с наследными господами войны, никогда ничего ты не сможешь взять сам — ни воли, ни земли, ни нашей красоты, никогда ты не сможешь водить даже сотню, как мы, навсегда, целиком нам решать, жить тебе на земле или нет.

Он и вправду скорее бы дал себя выхолостить, согласился всю жизнь жить монахом, не прикасаясь к бабам и питаясь сусликами, саранчой, травой, отказался бы ото всего, без чего человеку прожить невозможно, если ты не юродивый, чем признал бы, что нет в нем, Романе, этой умственной силы, что никогда ему не вытащить из собственной природы того, что не было заложено в нем изначально, — умения водить людей к победам, убивать красотой. За это и Халзанова рубил — за одно подозрение о своей нищете, никак уже непоправимой. Там, в бою под Соленым, Халзанов явился ему воплощением, лицом той господствующей силы, которая мгновенно развернула, притиснула спиной к ярам, превратила в мятущееся безголовое стадо весь его, леденевский, отряд.

Он знал — безошибочным чувством в руке, — что не убил Халзанова тем колющим ударом, не достал до хребта, не вспорол ему важную жилу — вогнал клинок за шиворот, запустив под рубаху и кожу пробирающий холод. Показал, что хоть так — шашкой — может убить.

После того как офицерские дружины, соединившись у Великокняжеской, ушли на зимовники Михайлюкова, избегая тисков крупных красногвардейских частей, и в Сальских степях наступило затишье, Роман увел отряд за Маныч и барином вселился в имение коннозаводчиков Ашурковых. В шесть утра ударяли в железное било — подымали отряд на уборку коней. Со светом раскрывались кованые чугунные ворота — Леденев и Мирон выводили свои полусотни, гоняли по целинной, ровной как доска степи, учили построению уступами, эшелонами, линией взводных колонн… Вооружали несмышленый молодняк красноталовыми хворостинами, сводили две лавы в игрушечной, но все же не совсем бескровной рубке — маневры под Чугуевом, гусарские казармы, да и только.

В заросшей ивняком широкой балке Роман с фронтовиками учил щенков рубать. «Сильный ты, а дурак. Ты не бей, не руби ее — режь, кубыть пили, с потягом надо, на себя. Крену дай, чтобы вкось шла, а иначе в лозу не полезет, тоже и в человека». Кужата трясли, щепили, мочалили гибкий лозняк — с трудом выдергивали шашки из разрубов. Леденев делал пару подчеркнуто медленных круговращательных движений кистью, превращая клинок в притягательно-страшное дуновение силы, опускал руку с шашкой по шву, подходил к хворостине и без замаха, от бедра бросал почти прозрачный в своей неуловимости удар — отвесно падала, втыкалась в мокрый снег косо срезанная хворостина, округлялись, росли от восторга глаза у кужат, обожающе впившись в него и томясь ожиданием превращения в воина, совершенно в него, Леденева.

Драгун или гусар ломает свой удар прямой рукой: руби направо вниз, руби вполоборота — заученно и точно, как машина. Казачья шашка гибче, изворотливей, летит в обвод, разит споднизу, рыщет клювом, в ней летучая неуловимость, как у ласточки в небе, но все же казак в своей массе удара не держит: найдет сталь на сталь — побежит. Нет дужки — получай уруб, скреби рукоять культяшками пальцев. Надо только не сдерживать руку, доводить свой удар до упора. Но и торчать в седле как пень никак нельзя: свяжи под конским пузом стремена — и свешивайся вбок хоть до земли. Надо взять и у тех, и у этих все лучшие свойства, лишь казакам и лишь драгунам присущие приемы и маневры. Сплавить взломную мощь регулярного конного строя с текучей быстротой, изменчивостью, змеиной изворотливостью лавы. Так крученая плеть-волкобой с зашитой в круглый гаманец свинчаткой может быть пострашнее оглобли — перебьет ускользающий, верткий хребет, но не проломит стену крепко сбитого человечьего множества.

Заповедная глушь. Голубой воздух неба промыт как стекло. Горит на вешнем солнце цинковая кровля оживленного панского дома, безжалостно сияет синий снег подточенных с исподу влагою сугробов, съедает его солнце, расширяя лоснящиеся черноземом проталины. Невыразимо сладкий запах источает освобожденная земля. Разлеглись на припеке борзые собаки Ашурковых, срываются с сарайных крыш ликующие воробьи, возбужденно чулюкает на дворе молодняк, звенит, струится по карнизам неудержимая вода, разгоняя по жилам веселую, шалую кровь, неугомонную, пока ее не отворит казачья шашка.

Незыблемая тишь, но будто перед сечей. Никакого подобия фронта от Багаевской до Егорлыцкой и от Сала до Маныча — в неоглядной степи, словно в небе одинокие редкие звезды, затерялись станицы и слободы. По ту сторону Маныча — красные: богатая Великокняжеская, Платовская, Большая Мартыновка, Большая Орловка. А по эту, родную, — сплошь белые, а вернее казачьи, враждебные: Веселый, Проциков, Багаевская, Мечетинская, Егорлыкская. Ушли на юг Попов, Мамантов, Гнилорыбов, а с ними самые непримиримые к Советам казаки Багаевского юрта; огромное же большинство задонских казаков сидели по домам, не беря ничью сторону и до срока гадая, с чем пожалует новая власть, но то была не выжидательная чуткость нищих, стерегущих милостыню, не безысходная покорность травоядных, а угрюмо-холодная настороженность волков.

Еще не полки, но многочисленные, до двух сотен, дружины самообороны были собраны в каждой казачьей станице и хуторе, пока почти не покидавшие родных пределов и неохотно выступавшие друг другу на подмогу. В мужицких слободах и хуторах формировались красные отряды, во многих же селениях вперегонки друг с другом нарождались две враждующие силы — будто в стенках на Масленицу разделялся народ: один вставали за Советы, другие — за свободный тихий Дон, а третьи колебались, припрятав под застрехами винтовки.

По ту сторону Маныча, в Платовской, в ближних к ней хуторах богатые калмыки, имевшие по сотне десятин и державшие тысячные табуны лошадей, поднялись как один, едва только завидели бегущие к зимовникам кадетские отряды Мамантова и Гнилорыбова.

Отряд иногородних, собранный против кадетов братьями Буденными, был выбит из родной станицы. На платовском выгоне стежкой лежали расстрелянные — все члены местного ревкома с родней и сочувствующими. Синели босые ступни с окоченело растопыренными пальцами и черными растресканными пятками, шершавыми и твердыми, как конское копыто, колом торчали смерзшиеся бороды. Рубахи, гимнастерки, исподники, штаны заскорузли от бурых потеков примороженной крови. Перед расстрелом всех ревкомовцев с роднею избивали, секли плетьми, дубили костылями, кололи зубьями тройчаток. Убитых не давали хоронить — пускай лежат на устрашение.

За околицей, возле дороги, — два обугленных трупа: связали спиною к спине, облили керосином и зажгли — и с неистовой силой рыли землю ногами казнимые и катались по ней, как один человек, заходясь нарастающим воем, пока не скрючились, как два сгоревших серника, а может быть, и размычаться не успели — сразу болью взялись и поникли травой, не потешив мучителей. Лакированно-черная кожа на ступнях и ладонях раздулась, на черепах — потрескалась и съежилась. Даже фронтовики, повидавшие всякую смерть, отворачивались от безглазых, как смолою заплавленных лиц-черепов с запекшимся во рту последним криком под навесом оскаленных желтых зубов.

— Что значит своя шкура, — подъехал к Роману Никита Початков. — До края озверились за свое казацкое добро. По-всякому над нашим братом желают измываться: какую бы ишо насмешку сделать. Стрельбой, мол, от нас не отделаешься — до душки дойдем, легкой смерти не ждите. — Глаза его будто бы спрашивали: «А нам-то теперь с ними как?»

Тошнотная гнусь и будто бы тупое, равнодушное согласие с увиденным придавили Романа: он не понял, зачем надо так убивать, и осознал, что если кто-то начал делать так, то и дальше пойдет тем же образом. Как эти двое мучеников никак не могли найти остужения, так и схлестнувшимся промеж собой соседям, казалось, уж не выхватить себя из бешенства, никак не сбить обнявшее их полымя — ведь на полном скаку, на ветру лишь сильней раздувается. Войнишка еще только начиналась, а враждующие люди уже казнили дружка дружку так, как и зверь никакой не терзает поживу.

Отбив у калмыков родную станицу, партизаны Буденного сделали первый платеж: с блудливо извивавшимися пьяными улыбками становили к плетню оглушенно покорных, опоенных смертельным страхом пленных и рубили их по очереди. Как будто и не ради мести или устрашения, а повинуясь некой неизвестной силе — даже не бесам, что вселились в них, а чему-то в самой своей темной крови, чего они и сами в себе не понимали.

Жестокость эта оставалась неразгаданной, но пределы ее для него, Леденева, тайной будто уж не были, потому что откуда-то знал, что она не имеет пределов. Не то чтобы он видел уже все, что только может сделать человек с себе подобным, — должно быть, где-то за пределами его познания еще топтали землю нераскрытые, невиданные изуверы, как есть вот в этом мире люди диких верований и другого цвета кожи, но никакое изуверство не было ему чужим, как не могло быть посторонним его собственное сердце.

В оставленной Поповым ремесленно-купеческой Великокняжеской еще среза́ли с виселиц повешенных кадетами рабочих, а на околице уж хлопали винтовочные выстрелы — красногвардейские расстрельные команды выполняли счет мести. Тягали черт знает кого: поповские подрясники слепились с вицмундирами гимназических учителей, урядничьи погоны со студенческой фуражкой, золотые пенсне и бобровые воротники с овчинными тулупами и бородами старых казаков.

Командовал Зарубин, возглавивший великокняжеский ревком как полномочный представитель ЦИК Советской республики, все такой же упружистый, неутомимый, но, показалось Леденеву, высохший и потемневший.

— Чего же мы пленных? Да и не пленных — мирных, получается. Студентиков, суцких, учителей. Офицеров донских, на которых покудова никакого греха, окромя что погоны. Иначе нельзя? Все враги?

— Именно так. Враги — не только те, кто против нас идет с оружием. Слово — тоже оружие, еще и пострашней винтовок. С красивых слов-то все и начинается — о чести, о благе России, о нашем с тобой троглодитстве. Словом тысячи можно поднять и тысячи убить. Мы должны быть жестоки, да и не жестоки, а делать так страшно, чтобы все понимали, на что мы способны пойти ради нашего дела. Послушай, Леденев, когда мы с тобой бежали из Эстергома, ты, не колеблясь, задавил двоих австрийцев на посту, чтоб забрать их оружие, не говоря уже о том, что мертвых выбросил из их гробов, и все ради того, чтоб уйти на свободу и вообще сохранить свою жизнь. А те австрийцы были всего лишь подневольными солдатами, такими же, как сам ты, мужиками, они ведь и смерти тебе не желали, а только стесняли тебя. А что же теперь? Ведь речь идет уже не об одной твоей свободе, а о смертных врагах, которые — дай мы им волю — утопят революцию в крови. Не ты ли говорил о железной машине, которую мы все должны построить из самих себя?

— Мне жесточи, положим, хватит на троих таких, как ты. Да только это не машина, а паскудство. Если хочешь, бесчестье.

— Ого, как ты заговорил. Совсем как офицер. А где ж господа офицеры свою честь потеряли? Ты в Платовской был? В кровавую мелочь рубили, жгли, вешали. Кого же? Любого, чьи руки в мозолях?

— А ты-то кого? Разве тех офицеров? Ить нет. Убогих, кужат, стариков. Ну вот и получается: есть баба блядь, а есть вот так, солдат свое оружие поганит — хуже бляди. Выходит, что всякая кровь тебе в сладость, а уж с такого-то, который как ягнок либо баран, всего, стал быть, слаще.

— Я, по-твоему, что, возбуждаюсь от крови? — задохнулся Зарубин, убивающе впившись в него. — Я, видишь ли, Рома, сейчас не вполне хорошо себя чувствую, вернее и вовсе не чувствую. Расстреливать вредно для здоровья души. И я бы вовсе потерял себя, когда б не понимал, зачем я это делаю. Ты скажешь, с врагом надо биться в бою, а если он обезоружен, то уже не враг? Нет, Рома, есть такие враги, которые будут кусаться и жалить, пока они живы. Таких выпускать нельзя. Ты думаешь, лишь горстка офицеров не признала Советскую власть? — продолжил он, скрипуче отсмеявшись. — А остальные, что же, как свою ее приняли? Увы, это целый отдельный народ, племя, раса господ. Паразитов, которые для себя иной жизни не мыслят, кроме как быть хозяевами всего, что создает народ. Ты декреты читал? Скольких мы ущемили, подумай. И эти ущемленные скрипят на нас зубами. Любой, кто лишился своих батраков. У кого отобрали хоть одну десятину земли, не говоря уже про паровую мельницу. Пока они могут только шипеть, как аспиды под сапогом. А сними мы с их глотки сапог… Да мы его еще и не поставили, сапог-то, им на глотку. Тем более тут, на Дону. Не мне тебе рассказывать, что такое казак. Потомственный воин. Он любит свои привилегии, силу, он мнит эту землю сугубо своим достоянием. Он свято верит… не царю уже, конечно, но своим атаманам, генералам, отцам-командирам. Старикам своим верит дремучим. Сполох ударили — и на конь: ветер, вихрь. Была на Дону Советская власть — и нету ее. И вот эти-то миленькие старики — безоружные — нынче и подымают сыновей против нас. На майданах кричат, что Советская власть принесет конец мира. И что же ты прикажешь — позволять им это? Пусть набат разгудится? Пускай подымутся сперва богатые, верхушка, а за ними и все казаки?

— А разве их сыны не встанут против нас — за отцов-то своих, коли мы их вот так будем переводить? Казак у нас на Маныче богатый, тоже как и калмык, однако же сам говоришь, что за оружие пока взялась одна верхушка. А все, кто посередке, пока ишо раздумывают, к кому им прилепиться. А сколько против нас пойдут, когда прознают, что ты их отцов пострелял, братов, свояков, хуторских, какие по домам сидели смирно, а хучь бы и лаяли против Советов, да пока никого не кусали? Сам же их оттолкнешь своей лютостью. Откачнется от нас и середка. Не горстка, а тысячи встанут — не за старый режим, а за жизнь, за обиду свою. За родню остервятся, и пойдет кровь за кровь.

— Поздно, Рома, увы. Кровь уже пролилась. Сам ведь знаешь: в Багаевской, в Манычской, в Егорлыцкой, в Мечетинской — везде уже свои белогвардейские дружины. Свыше двух тысяч сабель. Ну вот и представь, что эти борцы устроят по окрестным хуторам примерно то же самое, что и калмыцкая дружина в Платовской. За вашу, партизанскую, родню возьмутся — как тогда запоешь?..

Клещами тянуло в Гремучий, домой — увидеться с Асей, накрыть ладонью притаенно, еще неосязаемо наполненный живот, коснуться сердцем и почувствовать сквозь мягкую преграду: да, в ней есть — его, леденевское, семя, их плод, размером с детский кулачок, с новорожденного цыпленка, не приснилось, как не привиделась ему в бреду тифозном и Ася сама, и Асино сердце толкает единую кровь за двоих по паутинно-тонкой сетке жилок, пронизывающей крохотное тельце голого птенца, а может быть, он весь отлит из крови, какого-то неведомого изначального живого вещества.

Леденеву казалось, что сын, и хотелось, чтоб сын. Он помнил брата и сестру в младенчестве, их поросшие редким пушком головенки, их смугло-розовые сморщенные личики, выражение, что ли, всесильного права завладеть материнским соском. Он знал, каков новорожденный человек, но ему представлялось что-то вроде открыточного херувима, сияющего нежной белизной фарфора, пышнотелого и пышнокудрого, с фигурно изогнутым маленьким ртом и отрешенным, кротким взглядом неотмирно синих глаз, устремленных куда-то превыше, на доброго Бога, что судил своим ангелам только рождение. Он знал, что это только мертвое, дешевое подобие того, кто будет, но ему не хватало силы воображения, чтоб прозреть в дароносице Асиного живота свое будущее.

И вот он поднял сотню и двинулся домой. Исполинской верблюжьей кошмой, в причудливых солончаковых бельмах нестаявшего снега, стелилась под копытами нагая, щетинистая прошлогодними бурьянными будыльями сизо-бурая степь. Синели русла балок, нарастали и таяли бесконечно знакомые очертания древних курганов, дувший встречь ветерок наносил горький запах полыни. Духовитый настой щекотал леденевские ноздри — Аномалия всхрапывала и отфыркивалась, помахивая своей лысой головой.

Со всех сторон диковинной и дикой, не похожей на прежнюю — ни на какую — выдавалась вот эта еще не война. Тем мила, чтоб под боком у каждого оставался родимый курень. С разъездом ли, с отрядным ли набегом, с разрешения ли командира или вовсе без спроса пускал коня наметом красный партизан, равно как и «вольный» казак, отмахивал верст двадцать-тридцать напрямки и загребал в объятия жену, детишек и родителей, а то и ночевал с жененкой или любушкой. «Так можно воевать, — пошучивали леденевские бойцы и тотчас добавляли: — Помирать обидно».

Бывало и такое: нос к носу сталкивались на родном проулке вчерашние соседи — донской казак и красный партизан, — не зная, что и делать на слуху у своих домочадцев: палить друг в друга или разъезжаться. Несоизмеримо обидней и как-то стыднее было б лечь у своих же воротец, на станичной толоке, которую ископытил подпаском, погибнуть в дороге домой, в летящем предвкушении свидания с родными, даже прямо у них на глазах и под жалкий их вскрик или хохот безумный.

Голубоватым куревом дымилась бархатистая черная зябь, призывала к себе человека — хозяина, пахаря, и, давно уж холодный к труду своих прадедов, Леденев с темным чувством стыда и безвыходной грусти ощущал ее брошенность, ее даром разбуженную жизнетворную силу. Ощущал, как тоска просыпается в каждом из едущих с ним мужиков. Забросить бы винтовку с шашкой да взяться за чапыги, пойти по черной борозде за плугом, всем телом чувствуя податливость взрезаемой земли… «Нет, чужая земля, — оборвал он себя. — Рвать ее из-под ног у богатых. Не может быть у бабы двух мужей, и у земли не может — двух хозяев».

С перевала открылся Гремучий: стена пирамидальных тополей, овечья отара соломенных крыш, осколками раздавленного зеркала горящая на солнце кровельная жесть богатых куреней, отцова мельница с просвеченными солнцем, словно лучащимися крыльями. Он уже был готов придавить Аномалию, полететь за своим покатившимся под гору сердцем, но в тот же миг почуял на себе чей-то далекий, по-звериному пристальный взгляд.

Он знаком приказал колонне партизан остановиться, перевел глаза вправо, на гребень уходящей к Манычу широкой извилистой балки, и будто бы услышал конский храп, и срывистое сиплое дыхание, и частый бой сердец, как если б сам притих там, в глубине, и ждал команды.

От околицы, от ветряков, от отцовского дома потянуло по-зимнему, студью. Оттуда на отряд смотрели сквозь прицел. Пропустят за балку и ахнут навстречу сколоченным залпом, а те, что схоронились в ней, наметом хлынут в тыл. Сколько их? Уходить?

Невозможность вступить в родной хутор, ни разу не испытанный животный, обессиливающий страх за Асю разъярили его.

На гребень перевала поднялся лишь взвод партизан, остальные застыли на изволоке, невидимые для засевших в хуторе и прятавшихся в балке чужаков. Леденев приказал развернуться в две линии и стоял на хребте, выжидая. Рыли землю копытами, всхрапывали, порывались удариться в пляс застоявшиеся дончаки, перезвяк трензелей донимал, точно мошка скотину, — все таким же пустынным оставался бурьянистый гребень невидимой балки… Леденев показал двум взводам тронуть шагом и начал забирать направо. Ключом ударили из балки мохнатые папахи, гривы, кони, выхлестывали и развертывались лавою на чистом — не меньше сотни казаков неведомо какой дружины. На корпус впереди — осанистый казак на горделивом светло-рыжем кабардинце.

Ощерив плотно сомкнутые зубы, Леденев вырвал шашку. Повернул своих влево, забирая в намет, потянул за собою казачью подкову, уводя к плоскодонной отножине Скотьей могилы — ниспадавшего к хутору длинного и обрывистого буерака, куда издавна сбрасывали костяки павших в мор лошадей и коров. В аккурат развернуться полусотне бойцов, но рассыпаться лавой, размахнуться охватными крыльями берега не дадут, обкорнают, затиснут, и придется сшибиться лоб в лоб, без простора, без флангов.

Настигающий клокот копыт лопнул первым винтовочным выстрелом, на скаку Жегаленок припал к конской шее, выкатывая на Романа восхищенные глаза, как будто требуя посильного лишь Леденеву чуда.

Ослепшая в гончем угаре, казачья сотня вытянулась клином и вонзилась в отножину. Впереди рвал сажени все тот же казак — Шерстобитов, урядник, веселовский рожак и халзановский будто полчанин, с грозно-властным разлетом сходящихся на переносье бровей.

Леденев показал разворот. Взрыхлив на повороте снег, десятки конских ног прожгли в атаку — как четыре под ним, словно в каждого бесом вселился. Сходились на галопе, так что времени — на единый удар. Раздутыми ноздрями хапал воздух кабардинец, вытягиваясь в стрелку над землей. На последних саженях Шерстобитов, матерый боец, резко свесился влево, уходя от удара, изготовясь мелькнуть, проскочить и рубить Леденева по шее оборотом назад. Леденев, угадав его замысел, полувольтом послал Аномалию в сшибку — та литой своей грудью вломилась в плечо кабардинца. С хватающим за сердце визгом опрокинулся тот под нее, втолакивая в землю своего беспомощного седока. Кинув в левую руку клинок, словно выхваченную из костра головню, Леденев встретил первый удар, мгновенным выворотом кисти стряхнул с клинка чужую шашку и, жгутом крутя руку, полохнул казака поперек широченной груди. В молитвенном восторге округлились светло-карие глаза, арапником стрельнула кровь из длинного разруба.

Наметом пронизав смешавшуюся конную толпу, он крутым пируэтом повернул Аномалию вспять, осадил, огляделся. Над Кожухом нависли двое, полосуя с боков, — заплавив пол-лица, с отесанной башки Ефимки падала калиновая кровь, горела, звала на подмогу. А рядом кряжистый казак разделывал вертящегося Жегаленка — тот легко кидал сбитое тело то вправо, то влево, но ответить не мог, не умел, хоть шашку не терял, и то спасибо. Достал Мишкин локоть казак, пролечил ему руку и уже замахнулся рубить безоружного — как от солнца закрылся Мишатка здоровой рукой…

Леденев, наскочив, дико гикнул, жиганул казака меж лопаток. Тотчас дал Аномалии шенкеля, прибивая ее задом к заду каракового жеребца — Аномалия с визгом лягнула чужого, отбивая того от израненного Кожуха… Леденев, вертясь флюгером, дал чернявому, смуглому, с коршунячьим халзановским носом, широко размахнуться — от груди Аномалии полоснул снизу вверх, встретив лезвием толстую кисть, и немедленно следом рубанул в переносицу. Шашка въелась на полголовы — смуглолицый, ослепнув в три красных ручья, запрокинулся и тянул на себя леденевскую руку, словно стиснув клинок волкодавьими челюстями.

Никогда не вдевавший правой кисти в темляк, чтоб в любой нужный миг кинуть шашку из ладони в ладонь, Леденев разжал руку и свесился вбок до земли, словно на джигитовке, вклещаясь в чужую, вертикально воткнувшуюся в землю шашку.

Выпрямляясь в седле, восходящим ударом рубанул в желтый локоть налетающего казака и немедля погнался за ним, обезрученным, с расчетливой жестокостью: «смотрите!» — поймал его за чуб на всем скаку и тотчас же провел клинком по шее, всей силой кобылицы срезая, отрывая ему голову… воздел ее, как некий священный сосуд в алтаре, и, устрашающе-хрипато, взвизгивающе гикнув, расплескивая кровь последнего причастия, швырнул навстречу новым казакам. Еще мучительно живая, та глухо тукнулась под конские копыта и, как взорвавшаяся бомба, разметала казаков. Во весь мах заломили назад по отножине, вырываясь на чистый простор. И вот тут им во фланг и ударили прибереженные в утайке за увалом партизаны. Распаленные кровью, летели вдогон, завывая и гикая обрекающим криком.

Леденев набирал на караковый круп и распоротый наискось на спине полушубок. Светло-русый красивый казак, не кужонок, по всему, фронтовик, озверело лупил коня фухтелем шашки и оглядывался на Романа — с молитвенным восторгом, как в глазах того зарубленного, с ожиданием чуда, как Мишка, с той только разницей, что леденевская пощада и была б для него этим чудом.

Он мог отбиваться, но Леденеву захотелось испытать себя: если сможет сейчас подавить своей волей вот этого, значит, сможет и дальше, всегда останавливать каждого, всех — протянул безоружную руку к запененной морде чужого коня и схватился за повод. А казаку не то что шашку тяжело было поднять, но и единый волосок на голове нести. Не отрывая глаз от Леденева, он с судорожной силой осадил храпящего и тяжело носящего боками жеребца.

— Сто-ой! — крикнул Леденев своим, заворачивая казака в поводу. — Брось их к черту!

Десятков пять бегущих, рассыпавшись по чистому, помчали кто куда: одни сворачивали к хутору, другие во весь мах скакали к балке — кануть в ней, провалиться сквозь землю.

— Слазь, — велел казаку, а тот уж сам сползал с седла, слабея от потери воли, словно от потери крови. — Кто такие? Откуда?

— Казак Анохин Тит, ваш… тарщ… — Страх, стоящий в глазах по края, разом выплеснулся на лицо казака, смывая и размазывая твердые черты. — Сам рожак с хутора… хутора… Процикова! Попутал, черт меня попутал… сполох ударили — так я… силом мобилизованный! Офицера́ сманули! Задурили! Иду — куда, не знаю! — И просипел срывающимся голосом, стекая на колени: — Товарищ! Ангел смерти! Не губи! Детишков двое у меня! Жененка одна жилы рвет! Христом заклинаю!

— В хуторе сколько вас?

— С полсотни… в левадах… Христом-богом, ваш тарщ… — И закричал, как паровоз: — Не убивайте!

Еще троих пораненных, подплывших кровью казаков, попа́давших и снятых с лошадей, поставили рядом с Анохиным — безногими обрубками торчали, как нищие на паперти, клонясь головами к земле в немом ожидании милости, в мучительно не обрывающемся ожидании удара.

При задушенных вскриках Анохина вздрагивали, непроизвольно подымая на Романа бледные, до капли похожие лица, впивались в него с отчаянным усилием поймать и угадать значение каждого жеста, и тотчас прятали глаза.

— Ты вот что, Тит, — сказал Леденев. — Садись на коня, езжай к хутору. Перекажи своим, чтоб уходили. Да чтобы с этого конца, у меня на глазах. Иначе я на Проциков пойду, а дальше на Веселый — догоняйте меня, там и цокнемся, возле ваших базов. И вбейте себе в голову, как святую молитву: в Гремучий дорогу забудьте. Ишо раз придете — никто жизнь не выпросит.

— Я зараз, ваштарщ! — Анохин толкнулся и тотчас оборвался на колени, безного пополз к своему жеребцу, не спуская с Романа вымогающих глаз, как будто заклиная и вправду отпустить, не передумать, как будто боясь: отведет — и лопнет голова под косо павшей шашкой.

Ощупкой ловил повод в воздухе, усильно толкнулся с колен, поймал, подтянулся, схватил под уздцы жеребца, с каким-то пьяным наслаждением ругая его грязными словами. Схватившись за луку, метнул себя в седло, взял с места в намет, взрывая копытами снежное крошево.

— А энтих что ж, и впрямь отпустим зараз? — кивнул Кожух на пленных. — Ить встренемся ишо.

— Своими займись — пораненных нету? — Леденев, как и все, смотрел на пленных с жадным любопытством: как смотрят на нас? до края дошли в своей злобе? дрожат, боятся нашей силы? — но, в сущности, мысль его давно уж кружила над родным куренем, а любопытство к казакам перерастало в тягостное чувство.

«Поганая войнишка. Хуже нет, чем вот так, у своих куреней, перестреливаться. Да погоди ишо: засядут эти в хуторе — чем выбьешь? А Кожух уж и пленных готов поколоть в черепки. Мало в Платовской крови друг другу пустили. Расправами больше людей извели, чем в бою. Сегодня за пленных взялись да за стариков-брехунов, а завтра за кого?.. Засяду в Гремучем — пускай приходят в гости, кто желает. Нет, тоже не дело. Навалятся все разом: багаевцы, меркуловцы, егорлычане — и раздавят нас в мокрое, ни хутора не будет, ни отряда. Мало нас, слишком мало. На одном месте сидя, хребет казарве не сломаешь. Может, впрямь по-зарубински делать — так страшно, чтоб все хвосты поджимали, как только завидят меня. Так делаю уже. Чего ж ишо? Казнить? Огнем, как наших в Платовской?»

Он снова посмотрел на пленных: на лицах двоих молодых была благоговейная готовность подчиниться, вцепиться, как собака в брошенную кость, в подаренную жизнь, поклясться в вечном мире родными матерями. На скуластом калмыцком лице пожилого сивоусого вахмистра затвердела униженность.

— Ну что, казацство, кто куревом богат? — куражился Жегаленок. — Давай-давай, делись с трудовой беднотой, а то ить с потрохами отыму. Уж дюже мне желательно узнать, какого они у вас цвету. Вот так, сердяга, молодец, сегодня табачком, а завтра, кубыть, и землицей со мною поделишься, и будет у нас тобой мир и полное согласие. Заживем, пахарь с пахарем… А ты чего глядишь, как волк из ямы? Равняться не желаешь? Обида кровя пьет? Умрешь, а своего не выпустишь? Так с такими, как ты, разговор у нас будет короткий. Мы зараз вам вкололи, а завтра навовсе концы наведем, понял, нет? А хочешь, зараз же тебя царю небесному представлю? Хочешь, голову, говорю, срублю?!

«За страх свой квитается, — подумал Леденев. — Видать, кто больше всех в бою боится, тот больше всех и зверствует потом. На офицеров-то накинулись, как только революция взыграла, — ить все с того же: страх свой вымещали, квитались с теми, кто на смерть их гнал. А офицеры нынче вешают — опять же за свой страх нам мстят, с мужиком счеты сводят, с солдатом. Ить на колени становили их, вонючие обмотки лобызать заставляли, а это для них хуже смерти. Видно, так и пойдет. Чем больше ты сила, тем больше будешь слабых унижать. Сейчас-то Христом-богом молят, глядят, как нашкодившие кобели, а отпущу их — злоба не взыграет? Положим, и будут бояться, да только этот страх в себе и понесут, как язву в кишке, как газ удушливый в груди, так и будут носить, пока не выместят его на ком-нибудь. Найдут ишо меньше и слабее себя…»

И вновь потусторонний холодок лизнул его сердце. Вгляделся в очертания Гремучего, в отцов ветряк, в самодовольно выставленный на отшибе крепкий, ошелеванный тесом курень, в пустынный свой баз, где все показалось ему неправдиво незыблемым, сосуще сиротливым, покинутым иль вымершим.

Оглянулся назад, на своих. Потерял шестерых да десяток был раненых. Степан Квашнин и Гришка Протопопов, заставшие последний, сидячий год войны, кончались на глазах. По семь голов взял за одну — не худо, да только матери-то их не так считают.

По рябой спине шляха покатился единственный темный комочек — стлался в броском намете. Через минуту стало видно всадника — Анохина. Подлетел, осадил и придушенным, срывающимся голосом стравил:

— Ушли, ваштарщ, наши… застать не успел. В тот конец, вниз по Манычу. Видно, страх их погнал. А я вот… Вы уж к нам не ходите на хутор-то. Мы у вас чтобы тронуть кого-то — ни-ни. Кубыть, кого из мужиков обидели… по базам-то прихватывали кой-чего из имущества — так назад побросали, увидите. Не ходите к нам в Проциков! А уж коли придете, попомните: я вам не враг — хватит! навоевался!

— Езжай уж, — сказал Леденев. — И хуторных своих с собою забери.

Спустя минут пять отряд, подобрав своих раненых, тронулся к хутору. Роман с тоскливым удивлением приметил: уже и не рвутся к родным своим хатам бойцы, как на тяжкую муку, с повинной рысят. Беду везут, горе. С чем явятся к старым своим матерям, а главное, к соседкам? «А Степка мой как? А Гришка мой где?» — «А в Скотьей могиле остались лежать — езжайте, приберите». Взял родной хутор с боем, прорубился к своим. Потянется за красными героями выстуживающий душу, похоронный вой, прокатится скрипучий, как карканье ворон, проклинающий хохот, растечется по улочкам плач захлебнувшихся страхом детишек, что отчаянно вцепятся в повалившуюся у порога ни живую ни мертвую мамку. Будут биться всклокоченными головами о землю полоумные жены и матери, будут прямо смотреть на тебя: где мужик мой, где сын? ты увел! почему же ты жив, а они уж землею подернулись?

— Роман Семеныч, — подергал его Мишка за рукав. — Это самое, кровь на вас — спрыснуло. Утерлись бы, тарщкомандир, а то не ровен час своих испужаете.

Почувствовал: не оттирается. Дело было не в виде его, а в том, что никак по-другому Леденев не мог быть. Когда бы не потребность убедиться, что с Асей ничего не сталось, он, наверное, и не пошел бы на баз.

Бросил повод оставшемуся у ворот Жегаленку, поднялся на крыльцо и отпахнул незапертую дверь. Все домашние тесно сидели за общим столом и, давно повернувшись на грохот шагов, взглянули на него с каким-то жалостливым отвращением и ужасом — не то как на трехногую собаку, не то как на восставшего покойника.

Из многих лиц он тотчас вырвал Асино: ее расширенные черные глаза не оттолкнули, а немедля схватили всего Леденева — с такой нерассуждающей голодной жадностью, что он на миг почуял себя чистым, как ребенок.

XLI

Февраль 1920-го, Раздорская, Кавказский фронт

Северину на № …

В ответ на ваш запрос сообщаем, что Халзанов Мирон Нестратович, 1876 г. р., уроженец ст. Багаевской Донской обл., русский из казаков, есаул царской армии, образование высшее, доброволец РККА, член партии ВКП(б) с марта 1918 г., воевал в краснопартизанском отряде под командованием Леденева с фев. по апр. 1918 г., в дальнейшем занимал должность военкомиссара 1-го Социалистического раб. — крест. карательного полка по июль 1918 г. С авг. 1918 — зам. начальника агитотдела 10-й Красной армии, с апреля 1919 — военком 4-й Петроградской кавдивизии т. Леденева.

По донесениям ряда политработников 10 КА, подозревался в антибольшевистской агитации («За Советскую власть, но против коммунистов, грабежей и расстрелов»), в июне 1919 арестован по обвинению в подготовке мятежа в частях 1-го Донского конного корпуса. Судом Чрезвычайного военного трибунала приговорен к расстрелу, но приговор был отменен решением ВЦИК, признавшего Халзанова невиновным. В дек. 1919 возвращен в РККА, назначен заместителем главинспектора кавалерии Юго-Восточного фронта.

Ни о каких его конфликтах с Леденевым неизвестно. Т. Леденев, напротив, последовательно выступал в его защиту, совместно с Халзановым неоднократно обращался к Центру с письмами о злоупотреблениях Донбюро и местных органов Советской власти по отношению к трудовому, середняцкому казачеству.

Младший брат Халзанова Матвей действительно является активным белогвардейцем-казаком, врагом Советской власти на Дону со дня ее провозглашения. 1890 г. р., уроженец Багаевской, хорунжий царской армии. С февр. 1918 примкнул к белогвардейскому отряду атамана Попова, с апр. 1918 — в Донской белой армии. Командовал белоказачьей дружиной ст. Багаевская, конной сотней 16-го Донского полка. Весной-летом 1918 участвовал в карательных акциях против коммунистов, сторонников Советской власти и членов их семей в Черкасском и Сальском округах. Воевал на Царицынском направлении в составе 2-го Сводного казачьего и 4-го Донского конного корпусов. Неоднократно отмечался в приказах донского и добровольческого командования, а также белогвардейской прессой за личную храбрость и умелое руководство частями, произведен в подъесаулы.

Неоднократно направлялся в тыл красноармейских частей с заданиями разведывательного, диверсионного и террористического характера, совершал длительные двухнедельные маршруты в районы Великокняжеской и Царицына. В июне 1919 командовал отрядом особого назначения в составе около ста казаков, экипированных в красноармейскую форму и снабженных документами красного комсостава. Действуя в районе Дубовки и Лозного против частей 1-го Донского конного корпуса Леденева, нападал на обозы, штабы и отдельные подразделения корпуса. К концу июня банда Халзанова была разгромлена частями 4-й Петроградской кавдивизии, о дальнейшей его судьбе достоверных сведений нет.

Достоверно известно, что Халзанов Матвей неоднократно оказывал защиту жене и детям брата в ст. Багаевская, благодаря чему они не пострадали от карательных мер ДА. Семья же Халзанова-мл., проживавшая также в Багаевской, в свою очередь пользовалась покровительством красного комиссара Халзанова и вообще была связана с его громким именем, благодаря чему избегла карательных мер со стороны ревтрибуналов и местных органов Сов. власти. По сути, речь идет о единой патриархальной семье и о сильной родственной привязанности к ней обоих братьев, но фактическими данными о к. — л. связи между ними самими с февр. 18-го не располагаем.

Согласно показаниям свидетелей и пленных казаков, Матвей Халзанов лично участвовал в карательной экспедиции белоказаков на х. Гремучий, в результате чего жилище и имущество семьи т. Леденева были разорены, а жена передана белой контрразведке. Таким образом можно рассматривать Халзанова-мл. как личного врага т. Леденева, однако сомнительно, чтобы это стало почвой личного конфликта между т. Леденевым и Халзановым-старшим.

Викентьев

Сергей еще раз пробежал глазами шифрограмму, скомкал, кинул на блюдце, чиркнул спичкой, поджег и потряс за плечо Жегаленка.

— Чего? Выступаем?

— Да погоди ты выступать. Ты Халзанова знал? Младшего? Матвея?

— Да кажись, говорил уж — слыхал кой-чего. Женатый он на Колычевой Дарье, Григорьевой сестре, — ишо до германской просватали. Потом воевал против нас, багаевскими казаками командовал, — заговорил спросонья Мишка, потирая руками лицо. — Сходились мы с ним в восемнадцатом годе, по коню да убору угадывали. Ух и ловок он был на коне — сатана. С обеих рук нас доставал, проклятый. В самом первом бою, под Соленым, кубыть, он-то меня и рубнул, да помиловал Бог — тупяком. Ить я тады совсем ишо зеленый был и воинского хисту не набрался. А может, и не он — ишо какой анчибел. Какой из них кто — попробуй угадай. В лицо-то я его, как вас, ни разу не видал, только издали да на галопе. Кубыть, носатый, черный, как черкес… Да на что же вам зараз?

— Комкора нашего семью, жену его — кто? В Гремучем? Не он?

— А поди разбери. — Мишка сморщился, словно притрагиваясь к закоченевшему кровавому бинту, не к своей — к леденевской пожизненной боли, всем видом выражая беспомощную солидарность. — Могет быть, и он. Так ить и Колычевы-братья обои там были, в свой родимый Гремучий наведывались — концы Советам наводить. Многих в хворост свели хуторных, у кого сыновья и браты за Романом Семенычем в партизаны ушли, а жену его, стал быть, заложницей взяли.

— Да как же он Колычева… ну, простил?

— Об энтом не спрашивал. Он таких разговоров не любит. А что знаю доподлинно, потому как своими ушами слыхал: как Григорий к нам в плен-то попал первый раз, божился на коленях, что не он это. Так, мол, и так, курень батяни твоего спалили, признаю, потому как приказ вышел нам, а что касаемо жены — напротив, спрятали ее, услали с хутора подальше, чтоб не дай бог каратели над ней чего не сделали. А взяли, мол, ее какие-то другие казаки, и не у нас в Гремучем, а кубыть, в Багаевской, и командовал ими не энтот Халзанов, а другой офицер, из панов.

— И что же он — поверил?

— Да ежли б они раньше встретились, об ту самую пору, как про жену свою узнал, слетела б с Гришки голова, как шапка с чучела, тоже как и с Халзанова энтого. Ничего бы сказать не успели, ни покаяться, ни побожиться. Он тогда никого не жалел. А потом, спустя время… Во-первых, он, Григорий, кубыть и вправду не сбрехал, потому как Степан доказал то же самое, ну Романа Семеныча брат, в отряд к нам прибег из Гремучего и все переказал, что самолично видел. А во-вторых, охолонул наш любушка — за жену сделал первый платеж, а дальше, видно, уж в понятие вошел: сколько людей ни истреби, а убитую через энто все одно из земли не подымешь.

— А будто бы Халзанов этот, младший, под Лозным и Давыдовкой гулял у вас в тылу.

— Так и зараз лазутчики сами видите, что вытворяют. Ходили и тогда к нам казаки переодетыми. Какой-то таковский отряд бригада Маслака, как помню, расхлопала под Лозным, а уж кто тем отрядом командовал, это мы без понятия. Да и не до того нам было — как раз об ту пору Романа Семеныча ранило, уж думали, не жить ему. Да и на что оно вам зараз, так и не пойму.

— Ну как. Комкора личный враг.

— Тю! — засмеялся Мишка. — Да он таких врагов с говном ест кажный день. Его враги знаете кто? Деникин и Врангель — во! Мамантов, Топорков, Гусельщиков да всякие их генералы — гидра, словом сказать.

— Ладно, брат, подымайся, поехали, — сказал Сергей, вставая.

Халзанов, Халзанов Матвей… Где ж ему попадалась вот эта фамилия? «Неоднократно отмечался в белой прессе». А не в той ли «Волне», где напечатана статья о Леденеве — враге, которого необходимо понимать? Надо бы поглядеть, благо номер с собой… Да что ж он в самом деле привязался к этому Халзанову? Ну враг, ну брат, да только где он нынче? Давно уж, поди, гниет где-нибудь в буераке.

Туманно голубели и серели заснеженные крыши куреней, сугробы, опушенные плетни, не смолкал конский топот в проулке, с остервенением скрипели шаги бессонных вестовых.

— Сергей Серафимыч, — укутанный Сажин возник ниоткуда и, усевшись в тачанку, сообщил тоном заболевающего: — Плохи наши дела. Приказ мной получен: геройского нашего Колычева арестовать и допросить.

— Чей приказ?! На каком основании?

— Товарища Колобородова из Реввоенсовета армии. А основание то самое — активный враг Советской власти в недалеком прошлом да из богатых казаков. Не отдаст мне его Леденев — скорей, наоборот, меня арестовать прикажет. Давайте уж думать, что делать.

— А сами и думайте! — всадил Северин. — Кого боитесь больше — комкора или Реввоенсовет. А то ведь, как собака в чеховском рассказе — и на Каштанку, и на Тетку отзываетесь.

— А вы-то сами за кого? — поддел его Сажин. — Гляжу, по душе вам комкор, влюбились, Сергей Серафимыч, простите уж, как девушка в героя. А где же ваша совесть большевистская, чтоб судить по уму, без пристрастия? Ведь даже Бог велел: не сотвори себе кумиров, не поклоняйся им и не служи.

— Да на что ж я, по-вашему, закрываю глаза? — зашипел Северин на ходу, ощущая растущую злобу на сажинскую правоту. — Сами, что ли, не видите, что врагу, может, только и надо, чтоб нас лбами столкнуть? А и впрямь не отдаст он вам Колычева — кого тогда придется арестовывать? Его самого? Со всем, что ли, корпусом? Буденному прикажете идти на Леденева? Ведь фронт рухнет, фронт. Своими руками развалим!

— Да ну и что ж нам делать-то? — чуть не заплакал Сажин. — Что ж получается: и тронь — развалишь, и не тронь — то же самое? Мне приказ саботировать? Да и так рассудить: ведь этот Колычев с Чюпахиным и Проговоревым в одной тюрьме сидел, покуда сам комкор их оттуда не достал. А где те оба были до вчерашнего дня? В Партизанской бригаде да в одном эскадроне с Телятниковым — им его и зарезать, не так? Прибрали беднягу тишком и «льюис» евонный присвоили — не похоже на правду?

— А Колычев при чем? О чем его намерены допрашивать? Не контра ли он и не был ли дружен с Чюпахиным? Вы что, не понимаете, что кто-то нарочно их нам подставляет, под самый нос происхожденьем тычет: кулацкий сын и в белых был — бери. А Леденев за них горой — так он-то и главарь.

— Так опять же похоже на правду. Или кого же вы подозреваете? Ну, кроме меня?

— А всех, — сказал Сергей, — кто на первый взгляд вне подозрений.

— Так, стало быть, и самого комкора тоже? — пропел Сажин ласково, и в темной пасти башлыка почудилась Сергею какая-то совсем уже поганая улыбка. Так ухмыляются чужой беспомощности, уродливым усилиям слепого выбраться из леса.

— Ну что же, допустим, он враг, — отчеканил Сергей, — допустим, никаких соображений, кроме как подняться к власти на спине народных масс, у него никогда и не было. Так зачем же ему добиваться, чтобы мы его счистили с этой спины, как зловредную вошь? Маловато ему будет корпуса против республики — чья логика, не ваша? На него сейчас молится фронт. Да если б он хотел свой корпус взбунтовать, чего б ему стоило нас перехлопать, всего-то с полдесятка комиссаров?

— А если он уж начал это самое? — опять пропел Сажин. — И комиссию — для провокации? Да и зачем комиссия к нам ехала, какой, то есть, приговор бы вынесла — откуда же нам знать? Я нынче Колычева должен взять — так вот вам и бунт: душат, мол, настоящих бойцов коммунисты, гниды то есть тыловые. А главное, ну некого нам окромя подозревать. Если не самого, так уж Колычева, согласитесь.

— Да Колычев меньше всех о комиссии знал, — возразил Северин.

— Зато уж комкор больше всех, — жиганул его Сажин. — А что ему известно, то и Колычеву рассказал. Ну сами рассудите: все же в его власти — и разведка, и штаб, и дорога, и время.

— Ну хорошо, а Мерфельд, а Шигонин?

— Ну так и Мерфельд у него в руках, как та же плетка. Ну а Шигонина — по мне, так видно, как стеклянного. Он по партийной линии идет, как паровоз по рельсам. Такого б на часах, как цербера, поставить, на охрану добра, на учет, на ревизии — цены бы ему не было. А вот для разведки, для всяких вредительских хитростей совсем другой надобен ум, не согласны? Комкора он, конечно, на дух не выносит — так это ведь в открытую. Борьба самолюбий, полемика. А тут коммунистов убили — и каких коммунистов! Или что, он не он, вовсе и не Шигонин? Под личиной проник? Ну это вы меня уж обижаете — что ж, я его не проверял? И его, и Кондэ, да и вас-то, Сергей Серафимыч, — откуда вы такой на нас свалились? Установочным данным соответствует безукоризненно. Или что ж он, по-вашему, пять лет большевиком был, а затем переродился? Генералам продался? Рабочий, сын рабочего? А главное, он непрактический. Какая за ним сила? Кому он может приказать пойти на смерть? В рабочем полку — пожалуй, и каждому, а в нашей крестьянской стихии? У нас, сами знаете, один только бог — Леденев. Вот по его-то слову мать родную вздернут. А уж каких-то пришлых коммунистов… — И, подавшись к Сергею, сказал уже не связками, не горлом, а откуда-то из живота: — Да-да, дорогой мой товарищ. Вы что же, полагаете, Колобородов просто так распорядился Колычева взять? Без дальнего умысла? Вы что же, думаете, он один, сам по себе? Ему ведь тоже сверху распоряжения идут. Из Реввоенсовета фронта, полагаю, от товарища Смилги. А тому — даже жутко подумать откуда. Нам с вами надо понимать: не доверяют Ле-де-не-ву. Слишком много он воли забрал. Всемирный герой, спору нет, да только ведь богом себя над партией ставит. Ну вот и подумайте, благо неглупый человек: а стоит нам с вами за такого держаться?

Сергей почуял омерзение и страх. Так вот оно что. Леденев неудобен, оскорбляет своей непокорностью, силой, и так же, как Шигонин, оскорбились и другие, виднейшие большевики, а если и не оскорбились, то видят в Леденеве скрытого врага, такую же угрозу, как в сумасшедшем или пьяном при оружии. Да не за этим ли послали его, Северина, сюда: обследовать больного, все признаки душевного недуга? А по словам вот этого… который чутким носом улавливает, что там, в Центре, решено, выходит: Леденева уже приговорили. И Сажин сейчас предлагает Сергею предать — пока не поздно, отступиться от этого страшного, жертвенного, до сих пор им, Сергеем, не понятого человека.

А самое-то скотство в том, что пока его трогать нельзя — повредишь пользе дела: пусть сначала послужит тараном, наконечником фронта, «как никто другой лучше», а потом можно будет объявить сумасшедшим, спеленать, изолировать, выбросить в мусор, не успеет просохнуть от пота и крови. Мерзость иезуитская. И прав был Леденев в своем зверином чувстве обреченности, прав, когда говорил, что нужен революции, только пока сильны ее враги. Потому-то и веет от него таким холодом безразличия к происходящему, к своей собственной силе и судьбе всего фронта. Каждый шаг, каждый штрих красным карандашом на трехверстке, каждый съеденный им кусок хлеба приближают его не к всемирному счастью, а к яме, к позорному столбу, к горячечной рубашке, может к смерти. И даже в том, что он опять воюет на родной земле, кружа вокруг могилы собственной жены и прорубаясь к пепелищу дома, — такое же идиотическое остроумие, как и в убийстве человека весом его собственного тела, земным притяжением через повешение.

Сергей не мог поверить, но Сажин все нашептывал, клонясь и выдыхая ему в ухо, протачиваясь, поселяясь в черепе:

— Мы с вами, Сергей Серафимыч, в комиссии, на нас и возложена эта обязанность — выводы сделать, в согласии с мнением партии.

— А партия решила уж: виновен? — прошипел Северин зачужавшим, срывающимся голосом, дрожа от бешенства и нараставшего желания ударить, отпихнуть от себя доверительно, развратно привалившегося Сажина — не белого агента, хуже, своего паразита, холерную бациллу, слизняка, ползущего на солнце, выгадывающего, где теплее и под кого из собственных товарищей копать.

— А сами посудите, только не кривя: неужто он не болен? Да и так ли уж, главное, чист? А кто себя беленькими окружил, дворянчиками, кулаками? А офицерика того, шпиона-то деникинского, помните, при вас отпустил. Куда? Для чего? По своему душевному велению, из милости? Да только на такие-то веления, пожалуй, тоже надлежит глядеть как на преступную работу. А мы вчера кого поклали под Сусатским? Не тех ли самых бывших белых казаков, кулаков по породе? А кто их под красное знамя привел? Опять-таки он. А в Балабинском кто был в засаде? — Как будто знал, слизняк, что там Извеков был и что Северин его видел, и вот опять почудилась Сергею в обындевелой пасти башлыка глумливая улыбка. — Это вам уж не домыслы — факты. Что же, скажете, мало? А это смотря для кого. Их ведь, факты, по-всякому поворачивать можно.

— Вам бы, Сажин, не чекистом быть, а царским обер-прокурором, псом жандармским, — сказал Сергей с гадливой злобой и странным чувством своей слабости, как будто даже и беспомощности перед этим человеком. — Хозяин-то еще молчит, а вы уже угадываете, кто вызвал у него неудовольствие. Того и норовите первее всех облаять и загрызть.

— Все верно, пес и есть. Да только партия мне, партия хозяин. Ее врагов угадываю, отступников, сомнительных. Прислушиваюсь к голосу наших старших товарищей. А кого же, по-вашему, трудовой народ выдвинул в свой первый ряд? Кто составил фалангу, какая идет непосредственно за товарищем Лениным? Они-то самые, поди, и есть яснейшие умы, исконные большевики, апостолы, можно сказать, нашей веры. Мы с вами еще были слепы, как новорожденные, а они уж все царские каторги, все застенки прошли, как пророки, каменьями были побиты. И нам-то их не слушать? Не им судить, кто из нас чист?

— А они уж судили? — засадил Северин с высоты своего назначения: это он сюда послан ЧК, чтоб понять Леденева. — Большинством голосов? Смотрите, Сажин, ошибетесь да и облаете того, кого надо лизать.

— А вы, может, знаете что? — спросил тот словно уж с подобострастием, взмолился: ну же, подскажи, кому служить! — Может, есть еще сила, какая его подпирает?

— Есть, — сказал Северин, отчаянно почувствовав свою наивность. — Две сотни телеграмм Предсовнаркома Ленину. Прорвал, разгромил, захватил — Леденев, Леденев, Леденев. Его это сила. Сам себя подпирает.

— Ну, милый мой, — освобожденно рассмеялся Сажин. — Да это, может быть, и есть его наиглавнейший грех, никак не искупимый. Что он сам себя держит. У нас сам себя держал только царь — за это его всем народом и уволили. А нынче уж никто не может быть сам по себе. Теперь уж надо прислоняться к большинству.

— Как вам угодно, — отрубил Сергей. — Только ко мне не прислоняйтесь больше, будьте так добры, — и дернул плечом, отпихивая эту нестерпимо привалившуюся мразь.

— Вы, может, меня и ссадите тут же? — осведомился Сажин ласково, не торопясь отодвигаться. — Напрасно, Сергей Серафимыч. Вы ведь и сами, если разобраться, нечисты. Об офицере том, лазутчике, не сообщили никому. Что он его, он отпустил. Выходит, покрывали. Да это еще полбеды, а что вы скажете о вашей… подруге сердца, так сказать? Да-да, о товарище Мезенцевой?

— А то, что хоть слово еще… — сказал Северин с сердцем в горле.

— Так ведь придется, милый мой, — вздохнул сострадательно Сажин. — Откуда она, сиротиночка, в солдатском нашем бардаке взялась? Цветочек-то оранжерейный — в степях такие не растут. Чтоб такая по собственной воле к чумазым мужикам прибилась и грубое их обхождение терпела? Жила-была себе в Саратове, где никакая вошка к ней не липла, и вдруг на тебе — в грязь, в бездомовье, в кровя. Солидарность с трудящимся классом проснулась? А может быть, сбежала от чего-нибудь такого, к чему ее тот самый класс приговорил? Ну вот и выходит, Сергей Серафимыч, нашли себе зазнобу, а кто она такая, и не знаете. От кого сирота. А может, и не сирота? Она ведь, я так уяснил, по матери покойной Мезенцева, а по отцу-то, может быть, такой фамилии, с какой у нас и вовсе жить нельзя.

Сергей почувствовал себя спеленатым, безруким и вдруг тупиково забившейся кровью, животным нутром догадался, что Леденев на его месте просто бы убил — таким же безраздумным, естественным движением, каким раздавливают ядовитых пауков.

Сажин был не один, за ним стояло право партии подозревать и очищать свои ряды от сорных элементов, за ним стояла классовая правда, и Сажин, сделав ее ложью, мог действовать ею как скальпелем. Держать Северина в руках через Зоину жизнь.

Сергей впервые Леденеву позавидовал и до удушья пожалел, что не может им стать. В тот же миг ему сделалось страшно — такую цельную готовность и даже лютую потребность встать на сторону леденевского самостояния ощутил он в себе.

XLII

Апрель 1918-го, Сальские степи, Область Войска Донского

С неуловимой быстротой преображалась степь. Вчера еще сияла сахарно-голубоватыми валами не стаявшего по ярам и балкам снега — и вот уж повивалась нежным куревом, текла, переливалась в струях марева на горизонте. Вчера еще сосущая глаза тоскливой наготой, необозримой мертвенной пустынностью, в сединных космах прошлогоднего, полегшего под снегом ковыля, с щетинисто-переплетенными шарами перекати-поля, собирающими милостыню в бесплодных, как камень, пределах, сегодня уж таинственно, туманно зеленела.

Земля дышала нарождающейся нежностью, чистотой, вечной юностью новой травы — даже острые жала верблюжьей колючки были мягки и свежи. А на все гуще разливающейся в горизонтах малахитовой зелени там и сям, облаками, как во сне, зацветали фиалки, изумленно, доверчиво открывали на мир голубые глаза, а вдогонку, на смену уже распускались, алой мглой заливая всю степь, как девичьим румянцем, тюльпаны. И посреди всего вот этого сокрушительного изобилия трав и цветов, прикрепленных корнями к земле, одни лишь люди — маленькая кочевая армия — не находили себе места и покоя.

Едва вставали лагерем у нового зимовника, втыкали в землю белые отрядные значки с засаленными золотыми вензелями «О.В.Д.», едва замирали, подавленные красотой и томительно-сладким молчанием вековечной степи, как тотчас же невдалеке, заявляя права на их жизни, разбивали кристальную тишь красноармейские винтовочные выстрелы и со злобной настойчивостью начинал стрекотать пулемет.

Халзановская полусотня — то в арьергарде, то в разъездах. Соединенные отряды вольных казаков под началом походного атамана Попова, непрестанно петляя, идут на восток, чтобы внезапно повернуть на север, к Дону — из дикой калмыцкой степи к большим многолюдным станицам. Мало сильных боев — словно в разных стихиях продвигаются к Дону поповцы, и плывут вслед за ними красноказачьи сотни Голубова, словно чья-то рука не пускает последние в полный размах, не дает навалиться всей массой и пойти на плечах убегающих. Когда бы не царицынские части, сформированные из рабочих, давно бы уж оторвались.

Нет боя — и сознание Халзанова туманится, течение мыслей дробится на два рукава, как слитная казачья лава в вентере с подводкой.

Опять перед глазами те повешенные. К зимовнику Трубникова вернулись офицеры, ездившие на переговоры с красногвардейским командиром Тулаком, а вместе с ними прибыла и делегация от Тулака — двенадцать человек мастерового и мужицкого вида, кто в кожаных тужурках, кто в солдатских шинелях. Халзанов не знал, о чем те говорили с атаманом. А может быть, и вовсе никакого разговора не было и один только вид комиссаров, приехавших сулить ему пощаду, довел генерала Попова до бешенства.

У саманной казармы табунщиков — вот и сгодилась старая ветла — соорудили виселицу. Захлестнули веревками нижнюю толстую ветку и спустили к земле две петли. Казаки, юнкера, офицеры табуном запрудили окрестность. Мучительное любопытство, неразрешимое брезгливое недоумение толкнуло к виселице и Матвея.

Казнили пятерых — парламентеров! — из двенадцати. Остальных, «мужиков», отпускали, а эти были «комиссары», хотя Матвей, как ни приглядывался, не мог провести между теми и этими грань — такие же мослаковатые, кирпичного оттенка лица, моренные и кованные прежним трудовым житьем, такие же черные руки с заскорузлыми пальцами. Лишь один, долговязый, с французской бородкой и неестественно обыденно прищуренными на солнце глазами (как будто собирался улыбаться солнцу еще долго), был явно ученого вида — не то путейский инженер, не то старший мастер, поднявшийся из слесарей.

В первой паре босых, раздетых до исподнего приговоренных один, широкогрудый, крутошеий, вдруг уперся и яростно дернул плечом, стряхнув с себя толкающую руку, как будто говоря: «Но-но! Не пихайтесь я сам», так твердо и даже надменно шагнул к раскидистой ветле, что Халзанов подумал: а не тех ли одних отделили, кто всем видом своим выражает готовность быть убитым и пытаным, кто заведомо знал о ждущей их у казаков возможной смерти и давно перешел ту черту, за которой ничего уже не страшно? Но второй раскорячился, сник и сломался в коленях, выкрикивая: «Нееетеава-а-а! Ышто!» — утробный рев младенца, вынесенного на мороз, со взрослой силой рвался из него.

Хорунжий Талызин и какой-то еще, незнакомый Матвею урядник поволокли его к ветле: чертя безжизненно провисшими ногами землю, он дико кособочил голову, закатывал глаза, по-детски воротя зареванно-распухшее лицо от виселичной петли.

Первый, твердый и строгий, с надменно вскинутой чернокудлатой головой, сам встал на общую скамью, сам накинул на шею петлю — таким обыденным движением, словно проделывал подобное уже неоднократно, возводя глаза к небу и как будто сверяясь с чьим-то пристальным взглядом оттуда.

Второго, обезножевшего, ухватили под мышки и поставили рядом, придерживая, чтоб не повалился. Он уже не ревел и не дергался, только больше и больше сжимался и все втягивал голову в плечи. Талызин, забравшись на лавку, схватил его за подбородок и рванул, как задирают морду жеребцу, чтоб зауздать.

— Такая-то ваша честь, господа офицеры?! — с надсадом крикнул первый, озирая толпу с высоты. — Спасибо — показали! Как вы ее сами обгадили, никто вам ее не обгадит! Не тут надо было нас вешать, в степу, а на площади — народу показать, какая она, ваша честь! А вы прячетесь, как гимназисты за похабным делом!.. Не робей, друг Алешка, крепись — умирать-то когда-нибудь надо, — сказал он своему товарищу, не дававшему голову в петлю. — Оно, конечно бы, хотелось поглядеть, какая будет жизнь без этой сволочи. Им тоже все равно не жить, помяни мое слово! Им даже Бог теперь помоги не подаст — через их обращение с нами. Шакалы вы, псюрня вы дикая! Мать за сыном придет — так и ее, поди, распнете рядом с сыном!

Глаза его обшаривали казачье-офицерскую толпу как будто и бесстрашно, презирающе, но и с безотчетной тоскою и завистью, с отчаянным усилием внушить себе, что лучше умереть, как он, чем жить, как они.

— Другого от вас и не ждали, и вы от нас не ждите — придем вашу душу вынать! Заступит народная власть! Да вы уж и зараз бежите от нас, сами ровно на этой скамейке стоите. Земли под ногами совсем не осталось!..

Талызин, ощеряясь, пнул скамью. Глаза приговоренных одинаково расширились на вскрике, тела качнулись маятниками и оборвались. Сук выгнулся, крякнул — и выдержал. Повешенные оба царапали и рвали свои петли, выпучивая застекленные слезами, еще мучительно живые, посюсторонние глаза.

Матвей уже многажды пытался поймать ту быстро исчезающую грань, что отделяет умирающих от мертвых, но тут были не боль, не жалоба, не ужас, не мольба и уж тем более не то таинственное выражение начавшегося пробуждения от жизни, когда лицо еще живого человека словно впрямь освещается тихим величием, — тут было именно усилие борьбы за жизнь, во всей уродливо-нелепой, бесстыдной наготе и беспродышной обреченности, поскольку человека убивали притяжением к земле, всем весом его собственного тела. И это продолжалось, продолжалось… Сук тянулся так низко, веревки оказались столь длинны, что пальцы ног нащупали опору, и оба тянулись на цыпочках к еще одному глотку воздуха.

— Повесить не можем! — послышался стиснутый стон и хрипатый смешок.

Но вот уже тот, который был назван Алешкой, пониже ростом и похлипче, сжался в ком, колени подтянулись к животу, и весь он вытянулся в судороге, повис и затих со свернувшейся набок, как будто подсеченной шеей, покачиваясь и крутясь, поворачиваясь во все стороны удавленно распухшим, иссиня-багровым, заплавленным слюной и слезами лицом, придурочно-дразняще вывалив телячьей толщины язык.

А первый, оратор все жил и, кажется, что-то хрипел, усиливался выкрикнуть — Талызин и урядник подхватили его под бока и подсаживали в вышину, теперь уж поневоле выручая из петли, кричали кому-то:

— Давай! Станови!

Халзанов повернулся и пошел, проталкиваясь сквозь глухонемую, растерянно-угрюмую толпу, если и возмущенную чем-то, то будто только неумением повесить человека.

Брезгливое недоумение перед собой, перед своими односумами придавило его. У него никогда еще не было таких полчан. Поповские отряды на две трети состояли из офицеров. Под началом полковников и есаулов воевали хорунжие, сотники, такие ж точно есаулы и полковники. Высокоблагородия ходили в табуне, и сотенные командиры начинали каждую команду со слов: «Господа офицеры, прошу вас…» По личной выучке, владению оружием, по чувству лошади и строя, по ледяному самообладанию и руководству выверенным опытом иные сотни были страшны: не приведи их красный бог вчерашним слесарькам и пахарям повстречаться с такими в бою. Другие ж конные и пешие дружины, напротив, даже назывались «детскими», составленные из вчерашних юнкеров — готовых умереть и не умевших убивать, но все же офицеров.

Матвей всегда смотрел на офицеров снизу вверх, ощущая их выше себя — не по внешнему лоску, не по военному искусству и даже не по образованности: ему казалось, что за лоском, за ученой речью, за умением строго, надменно и в то же время как-то очень просто и естественно держаться скрывается какая-то иная, чем в простых казаках, сердцевина. Ему казалось: кристаллическая твердость усвоенных с детства и переданных по наследству правил дает им ясное, непогрешимое понятие, чего человеку нельзя и что можно. Так под крышей казармы, халупы, барака, как и в дикой природе, твориться может разное, а под иглами и куполами величавых соборов, которые и человека тянут от земли, — одна только торжественная красота. Дело было не в пьянстве, не в бабах (тут уж или живи, или богу служи), а в том, как исполнять возложенную на тебя смертельную работу — и что делать с людьми, в чьей жизни ты волен.

За время службы и войны он вдосталь навидался злобных, бездарных, трусоватых их высокоблагородий, употреблявших зубобой почище вахмистров, но те как будто бы и не были настоящими офицерами, поскольку гордились погонами и упивались своей властью, как школенный лакей своей ливреей перед нищими, выдавая за силу жестокость и хамство. Но были и другие, такие, как Извеков и Яворский, покойный Гротгус или брат Мирон. К таким-то Матвей и хотел набиться в товарищи.

И вот набился, прислонился — и эти самые, столь высоко стоящие в глазах Матвея офицеры рубили пленных, вешали парламентеров, шли по донской земле с глухой и цельной убежденностью: «все можно».

Он понимал: у офицеров рухнулась вся жизнь — соборное строение России, где каждый из них, принесший присягу на верность, был, может, и не камнем в основании (нет, кладку составляли мужики, простые казаки), но одним из столбов, какие подпирают самый купол. У них был отнят смысл службы, а вместе с ним и сила, и достаток. Он чувствовал уже необсуждаемую необходимость воевать с большевиками: те отняли Матвея от его предназначения, хотят поравнять его с худшими, в то время как царская воля тянула его от земли и причащала красоте и силе лучших. Он думал, что соединился с подобными себе — с людьми, для которых не жить, как завещано, как чувствуют должным и сами хотят, было большим, чем смерть.

Он понимал, что офицеры квитаются за унижение, за все те измывательства, какие претерпели от солдатских комитетов в последний год войны, за всех своих собратьев, растерзанных толпой, за их прибитые к плечам погоны, за невозможность быть собой — топтать родную землю, не скрываясь, не ломаясь в хребте. Но если мстят с таким остервенением, то, верно, уж за то, что к старому возврата нет, что все былое отнято у них, как хирургическим ножом рука или нога, — неужто так? И через это-то остервенение, выходит, и теряют то, чем больше всего дорожат, — роняют красоту своей породы, предназначения и дела, за которое идут на смерть.

Он видел: многие из них как будто уж и сами чувствуют свое начавшееся вырождение, но почему-то не винят, не борют в том себя, а озверяются на красных, на восставший народ за свое озверение. Мол, если вы не признаете нас людьми, то и мы с вами будем как бешеные. Если мы уж сошли с высоты офицерских понятий, то и дальше не будем блюсти свою честь — перед кем? перед вами, хамьем? Нет уж, лучше под горку, чем в горку карабкаться, крест свой нести. Так погулявшая от мужа баба или силком испорченная девка, вместо того чтоб мучиться стыдом за свой позор, напропалую начинает путаться со всеми встречными да еще и пить горькую, смотря на всех соседей с вызовом и даже как бы упиваясь своим показным падением пропадом, уже сама себя насилуя развратом, сама на себе выжигая тавро, и вот уж издурняет тело и лицо, сгубив и остатки былой красоты, лежит мертвецки пьяная у собственных испачканных дегтем ворот.

Он заговорил об этом с Яворским, и тот воззрился на него с таким неузнающим изумлением, как будто не предполагал в Матвее способности к таким вопросам, и со смирившейся тоской: мол, если и Халзанов это понимает, то, значит, так оно и есть.

— Ты кто — казак или старец Зосима? В самую душку нашу зришь. Нас, брат, в самом деле изгнали из рая, где мы родились и резвились как дети, в святой убежденности, что так будет всегда, до самой нашей смерти и воскрешения из мертвых, а господа большевики решили иначе. Свободу всех провозгласили, а для нас, брат, свободы не стало, одна только судьба осталась, горькая судьба. Мы ведь, брат, не святые, и все, что у нас было до недавней поры, — это набор элементарных требований душевной гигиены, чистоты то есть. Не убивать иначе, чем в бою, не резать безоружных. Но раньше, брат, мы не жили на холоде. На холоде душа сжимается. Вот то-то и болит у нас, что уже и не чуем этой вянущей душки в себе и отзываемся на эту боль единственно доступным нам движением — рубим, вешаем, жжем. Хотя вряд ли тому же Талызину доступна подобная тонкость. Его душа — полтыщи десятин или сколько там у него отняли советы. А что, вполне себе душа — еще и почестнее некоторых будет. А может, ему просто нравится вешать — всегда он этого хотел, хотя и сам о том не ведал. Не мог себе позволить, а теперь уж можно. А может, и не он один такой, а все мы.

— То есть как это?

— Ты вот как думаешь: для чего человеку нужен Бог?

— Чтоб по правилам жить, не волками.

— Именно, — усмехнулся Яворский. — Чтоб человек наедине с собою не остался. Имея в попутчиках Бога, мы ведь на самом деле не Его боимся, а себя. Не Он нас хранит — от беды, от пули, от сечи… вернее, не для этого нам нужен, ну или не только для этого. Приснится тебе что-то страшное в детстве или, допустим, пьяного увидишь, волка или пса, который за тобой погнаться может и на части разорвать, — так ведь подушкой закрываешься или к мамке бежишь, чтоб в живот ей уткнуться, к отцу, чтоб за его спиною спрятаться от этого страха. Вот так мы и за Бога прячемся, но только от самих себя, ибо сами-то звери и есть. А если Бога нет, убили, отменили, тогда ты остаешься без Него как есть, со всем, что в тебе, человеке, изначально заложено. Человек узнает сам себя, в себя самого и проваливается, как в колодец, и не страшно ему в том колодце, а напротив, блаженно: дно-то ведь далеко и как будто не падаешь ты, а летишь, дух захватывает. То Бог тебя судил, и было тебе страшно, а то сам себя судишь. Да разве кто-нибудь из нас себе, родному, сделает бо-бо? Вот это-то с нами, со всеми русскими людьми, сейчас и происходит. Царство небесное силой берем — большевики вон райский сад хотят на земле насадить, а мы от них землю очистить, навроде как старого Бога вернуть, а на деле, брат, падаем, хоть и чуем: возносимся. Внутрь к нам заглянуть, а там в лучшем случае — естественный отбор, какой между собой проводят волки, а то и тяга к сладенькому. Она ведь и зверям не чужда, эта тяга, — не просто овцу придавить, а именно детеныша, птенца, зародышем жизни полакомиться, а уж человек на то и венец мироздания, чтоб проявлять особую фантазию. Повесить брата своего и наблюдать, как тот ногами дергает, напрасно пытаясь сохранить свою жизнь, и чем отчаяннее, тем смешнее. Я мог бы тебе сказать, что не мы это начали. Что со зверем нельзя быть никем, кроме зверя. Да только уж поздно искать виноватых. К чему выяснять, кто кого сделал зверем, когда и те и эти, то есть мы, озверели равно? Мы с красными как будто выдаем друг другу индульгенцию на все новые казни. Отпускаем друг другу грехи — грех убийства таким же грехом. Несем дружка дружке возмездие в безвозмездное пользование, — рассмеялся Яворский дребезжащим смешком.

— Так кто же прав-то, — поймал Матвей себя за горло, — коль и мы, и они от человечьей правды отступились?

— А что вообще такое правота? Большинство, может, право? Народ? Ну а Христос с кем был? Один. И народ-то его и распял. Может, прав, кто прощает — обидчикам своим, мучителям, убийцам? Одну, другую щеку подставляет для удобства? Да только на кресте, говорят, и Христос не смирился — воззвал к Небесному Отцу, пожаловался, ну телом своим слабым, человечьей оболочкой, а чем занят дух в такие минуты, я лично не ведаю — воображения недостает. А если жертва, брат, не в счет, если в мире и нет ничего, кроме звериного отбора, то тогда, верно, так: чей будет верх, за тем и правда. Война и есть последний суд. Ну вот сойдемся мы с тобою в драке за кусок — какая уж тут милость, совесть? Просто сила на силу. Кому Бог поможет — тому, кто будет злей, или тому, кто милостивей? Поди угадай Его соображения на этот счет — кому что зачтется, кто и что будет взвешивать, силу нашу с тобой или милость. Да и где они, милостивые, — что у нас, что у красных? Днем с огнем не сыскать. Так что я в этом смысле скорее материалист: сдается мне, Господь нас нынче самим себе предоставил. Сами всё, сами.

Халзанов чувствовал, что от витийств Яворского тупеет, — его ум искал выхода, ждал, чтобы кто-то убедил его в правоте офицерского дела, а Яворский все только запутывал, всех во всем обвинял и всех во всем оправдывал, да еще и последней туманной, стариковской надежды лишал — что Господь всех рассудит, что и чистая совесть на что-то сгодится.

С Яворским он негаданно столкнулся под Великокняжеской. Тот, получивший чин подъесаула еще в последний год войны, был с Корниловым в Новочеркасске, ушел с ним из Ростова на Кубань; под Хомутовской, в арьергарде, перестреливаясь с красными, отряд его изрядно оторвался от своих главных сил и принужден был повернуть на Маныч, где и слился с идущими в Сальские степи казаками Попова.

Яворский иронически ругал своего командира полковника Лебедева, по чьей вине пришлось сменить «терновый венец на ячменную торбу», но, в сущности, не очень горевал, сказав между прочим Матвею: «Чем глуше степь, тем руки чище».

Гвардейский офицер и петербуржец, он с жадностью тянулся к казакам, к их «черноземной силе и здоровью», и любил повторять: «Оно первое дело, ваше благородие, не думать много. Все больше оттого, что думает человек». Еще в конце 14-го добился перевода в 1-й Волгский полк, в войну получил офицерский Георгий и «клюкву» на шашку. Потом были плен, знакомство с Матвеем и незабвенное их бегство всемером из Эстергома. О семье он рассказывал коротко: отец, артиллерийский генерал-майор в отставке, и старая мать, донская дворянка, бежали от большевиков в какую-то Ловису, то есть в Финляндию; жены и детей у Яворского не было.

В большевиках он видел даже не врагов, а «опаснейший сорт сумасшедших, которые намерились подправить самого Создателя». «Они хотят построить рай для всех, а для этого сделать всех в мире святыми. Ни ты же, ни я, — говорил он Матвею, — ни даже самый захудалый безземельный крестьянишка не укладываемся в их понятия о святости, ибо всякий здоровый в своем несовершенстве человек стремится не к раю для всех, а к счастью для себя, и душу свою каждый спасает или губит в одиночку. Вот и выходит, брат, никто такой крови не сделает, как тот, кто хочет грешников в святых превратить. Кто любит святость, идеал, тот ни во что не ставит человека. Ну вот как меня сделать святым? Не иначе как через муки, что лишь святому и посильны. Неисправимых перерезать, а во всех остальных вбить такой уже страх, чтоб и думать не смели о счастье, о своем, понимаешь?.. вообще хоть о чем-то своем. Это должен быть не человек — механизм. Ну а по мне, так лучше живой грешник, чем мертвый святой или машина без греха».

Две недели они двигались, не разжигая по ночам костров. Копыта коней окутаны рогожей. Зарывали в песок лошадиный помет. Перерезали горло вьючным лошадям и сушили их мясо. Достигнув станицы Бурульской, невидимо для красных повернули к Эркетинской — навстречу обнадеживающим новостям: у Дона, в Терновской, Кумшатской, Филипповской, Суворовской и Нижне-Чирской станицах заволновались и восстали казаки, не на словах — на деле убедившиеся: врагами вторглись в их налаженную жизнь большевики.

Матвей все ясней понимал: рядовым казакам в большинстве дела нет до падения русской державы, до царя и высокого чувства служения; у них земляная душа, растительная правда своего, необходимого для жизни, как вершок чернозема живучей чингиске. Земляная душа оставалась глуха к генеральским словам о присяге и верности, но естественно ожесточалась при первой же попытке выполоть ее, немедля вспоминала о царе и прежних вековых порядках, при которых никто не касался ее цепких корней. В кровь резали казачье сердце вид незапаханных полей, призывно-негодующее ржание косячных маток, захлестнутых красноармейскими арканами, мычанье собственной скотины, угоняемой с базов на потребу каким-то голодным рабочим, безземельной мужицкой Руси.

Дорога на Дон оказалась открыта. Три тысячи измотанных, голодных, завшивевших «степных орлов» переправились на правый берег Дона у станицы Нижне-Курмоярской. Станичный сход встречал их хлебом с солью. В отполированном безветрием Дону отражалось высокое небо со снежными громадами величественных, как соборы, облаков. Синева неоглядно сияющей выси, горизонтов, реки сулила, казалось, уже беспредельную волю.

Спустя три дня Халзанов пожалел, что поспешил уйти с Поповым на зимовники. В Черкасском округе восстали казаки родной Багаевской, Кривянской, Заплавской, Раздорской, Мечетинской и Егорлыкской станиц. Поповские дружины, пополняясь казаками Второго и Первого Донских округов, достигли Константиновской. Число желающих сражаться против красных измерялось уже тысячами. Был издан приказ атамана Попова с призывом вступать в формируемые казачьи полки и упреждением о неминуемой мобилизации.

Матвей готовился идти к Новочеркасску, освобождать казачий стольный град со всеми древними святынями, но тут его вызвали в штаб атамана, к какому-то полковнику Кадыкину, о котором доселе и слыхом не слыхивал. Войдя в указанный курень, он с удивлением увидел в горнице Яворского, который уж о чем-то разговаривал с невысоким и плотным очкастым полковником. Ничто не выделяло это мягкое, одутлое лицо из гущи прочих, разве только сметливые рысьи глаза, обманчиво бесцветно и уныло смотревшие сквозь стекла черепаховых очков.

— Присаживайтесь, сотник.

— Хорунжий, вашвысокоблагородие, — поправил Халзанов.

— Сотник, Матвей Нестратыч, теперь уже сотник. Приказом по нашей, уже и не крохотной армии. Как отличившийся в боях и всякое подобное. Присаживайтесь, закуривайте. Наслышан о вас от Виктора Станиславовича, — кивнул Кадыкин на Яворского, который только неопределенно и, показалось, с раздражением повел плечами. — Зовут меня Петр Порфирьевич, и пригласил я вас вот по какому делу. — Прищурившись, с ходу воткнул: — Леденев. Знаком вам сей полный георгиевский кавалер? Что имеете о нем сказать?

Матвею ожгло затылок и шею — в том месте, куда под Соленым пришелся удар Леденева.

— Вояка, каких поискать. С зимы ишо в красных.

— Не просто в красных, а вожак, магнит для обозленной иногородней бедноты. Два месяца назад никто о нем слыхом не слыхивал, а нынче у него почти четыре сотни сабель с двумя пулеметами. За ним идут, к нему стекаются, дерутся под его началом со звериным рвением. Смертельный страх, животный ужас обуял казаков. Народ-то наш, чего греха таить, суеверен до дурости. Любое не вполне обыкновенное явление спешит объявить божьим чудом или действием дьявольских сил. Нашелся один дуралей — возьми да и брякни про всадника смерти, а там и попы подхватили: «Антихрист! Конь рыжий!» Наставили паству, жеребцы длинногривые. Так вот, с легендой этой надобно кончать. А лучше обратить себе на пользу.

Халзанов выжидающе молчал.

— Ну вот и скажите, что он за человек, — повторно попросил Кадыкин. — Пока имеем только силуэт. Ужасного всадника на красном коне, и дан бысть ему меч великий. Как вы полагаете: случайно он с большевиками или, так скажем, по глубокому, естественному убеждению, по характеру всей прежней жизни?

— На аркане никто не тянул, — ответил Матвей. — Обиду он имеет на нас, казаков, и вообще на имущих. Кровью в нем запеклась, с малолетства.

— Да на что же ему обижаться, помилуйте. Насколько мне известно, родитель у него зажиточный мужик, имеет ветряную мельницу, быков, до ста десятин каждый год арендует — тут иным казакам позавидовать впору.

«Тогда тем более по убеждению», — подумал Матвей, с сердечной тоской вспомнив брата.

— Папаша его не всегда таким был. Довольно лет на казаков работал. А он, Леденев, по нутру, по замесу казак, для воинского дела предназначенный, как, скажем, кровный жеребец для скачки, а по рождению мужик. На равных он с нами хотел пребывать, да и не на равных, а как он стоит, свое брать по силе: коня, справу, девку… — Халзанов осекся, почувствовав, что выдает уже заветное, то, что касается только его и Леденева, но все равно не мог остановиться, заговорив уж не с полковником, а будто бы с самим собой. — А ему: ты, мол, хам, и думать не моги. Иди себе, как бык по борозде, на какую от Бога поставлен, и глаз не смей на наше подымать — ни на коней казачьих, ни на девок. Всюду место указывали — и в поле, и на игрищах, и на воинской службе, должно быть. С навозом мешали. Так какую же веру ему принимать, как не красную?

— Так-так. — В глазах Кадыкина, казалось, вызрела какая-то догадка. — Самолюбив, честолюбив. Имеем основания предположить, что к красным он пошел не потому, что солидарен с нищим сбродом и бездарным хамом, а, как вы изволили выразиться, за себя самого — за именем, за славой, за чинами. А как вы думаете: что ответит Леденев, предложи мы ему, скажем, чин есаула, не говоря уж обо всех казачьих привилегиях?

— Зачем ему делаться донским есаулом, — усмехнулся Яворский, — когда у красных можно стать и генералом? Посмотрите на всех этих Сиверсов, Саблиных, Овсеенок, Крыленок. А Голубову, войсковому старшине, чего не хватало? Нет, тут совсем другой размах. Власть, высшая власть. У Ленина и многих, пошедших в революцию, замашки античных богов, титанов, пантократоров. Создателей нового мира из праха и крови, из тьмы, из ничего.

— Ну, это, Виктор Станиславыч, обобщение, — отмахнулся Кадыкин. — А я занимаюсь одним человеком, с понятными, вполне земными устремлениями, о чем Матвей Нестратович и говорит. Или что же, вы полагаете, что полуграмотному мужику доступен и внятен подобный замах — на создание нового мира?

— Так в том-то и сила большевистской идеи. В дерзанье не на есаульские погоны и не на ветряную мельницу, а на соперничество с Богом, на то, чтоб по себе такой уж след оставить, как и космический булыжник на земле.

— Дерзанье вши бунтующей, — покривился Кадыкин.

— Так ведь вше не втолкуешь, что она всего-навсего вошь. А что касается Леденева — не знаю потолка его способностей, но замах у него много выше есаульских погон, уж поверьте.

— Попытка не пытка. Найдутся и другие способы подействовать на вашего титана.

— Это какие же, позвольте полюбопытствовать? — наострил глаза Яворский.

— А это как получится, Виктор Станиславович. Для начала попытаться соблазнить — не все ж ему, антихристу, смущать казачьи души.

— Гиблое это дело по нынешним временам — идти к противнику парламентерами. Договаривать в петле приходится.

— Ну, значит, мы не ограничимся переговорами, а вернее подметными письмами.

— Так на что же вы нам предлагаете согласиться? После узнаем? Наше дело телячье — поел да в закут? — Яворский будто перевел на русский немую Матвееву мысль. — Видите ли, Петр Порфирьевич, у нас с Халзановым есть принципы, весьма немудреные, и я нынче уже не уверен, что твердые, но, знаете ли, иногда что-то такое начинает ершиться внутри — восстает.

— Ну хорошо. Не получится купить… — сказал Кадыкин напрямки и тотчас же отмел договоренное Матвеем про себя наивное «убить», — тогда попробуем поссорить, разуверить антихриста в большевиках.

— Каким же образом, не представляю, — выспрашивал один Яворский, а Матвей онемел — в какой-то жарко-ядовитой духоте, в невылазной трясине, что навалилась на него по-женски мягко, уступая его мертвой тяжести и беспомощной силе, засасывая, подымаясь, подкатывая к самому лицу.

— Сразу видно, Виктор Станиславович, что вы не знакомы ни с политическим, ни с уголовным сыском.

— Избавил Бог, — сцедил Яворский.

— Эти большевики, глиномесы, творящие из праха нового Адама, чертовски любят все железное — железную волю, железных людей. Фанатики, Муции Сцеволы, переносят огонь. Такими они себе представляются. А я вот за двадцать лет службы таких не встречал. Упорных, непреклонных, не исправимых даже каторгой — это сколько угодно, но чтобы человек был весь железный… Э, нет, непременно отыщется что-нибудь мяконькое. Вроде и зацепить его не за что — ни тебе самолюбия, ни порока какого, ни блудного помысла. Чист, как святой перед последней исповедью. Да вот только один не живет человек. Обязательно надо любить. Не отца, так жену, не детей, так товарищей по революции — их презрение страшно. К кому-нибудь да надо прилепиться, чтоб стали два одною плотью либо тысячи — единым организмом.

— В таком случае увольте, — отрезал Яворский. — Предпочитаю получать железом по башке, а не лакомиться мяконьким.

— Ну начинается. — Кадыкин будто и не ждал другого. — А не напомните ли, кто сказал: «Мы должны принести свою честь в жертву России»?

— С этой девственностью я расстался еще под Ростовом. Теперь же стараюсь воздерживаться хотя бы от каннибализма.

— Так что же, я вам предлагаю младенцев терзать? — поморщился Кадыкин на эдакую глупость. — А вот если бы в ваших родных местах, — блудливо-приглашающе скосился на Матвея, — объявилась еще одна красная банда и разорила леденевское подворье, обгадила, избила, оскорбила… установила, одним словом, справедливость, за которую он и воюет, — как тогда бы запел? Увидев отца своего, сидящего на собственном базу, аки Иов на гноище?

— А если он не оскорбится? — поморщился Яворский, словно ему горячий уголь к голой коже прислонили. — Тогда еще раз оскорбить да побольнее — по самому мягкому? Нет, Петр Порфирьич, вы либо крест снимите, либо портки наденьте.

— Ну а вы, сотник, что же молчите? — ласкательно вгляделся в Халзанова Кадыкин, и Матвей наконец не умом — животом понял все: нож в спину Леденеву, туда, куда не бьют, нельзя бить человека, туда, куда и зверь-то если бьет, то безо всякого умысла, не понимая, что́ у человека отымает.

— Прошу простить, ваше высокоблагородие, — ответил он, нарочно впрыскивая в голос сожаление. — Я казак, мое дело — рубить, а к энтому, чего хотите поручить, негожий, неспособный.

— К чему неспособный? — засмеялся глазами Кадыкин, давая понять, что видит, что Матвей уже нарочно простоватит свою речь, в то время как и пробке должно быть понятно, что делать, и что если Халзанов откажется, любой хорунжий или вахмистр исполнит то же самое. — Ходить переодетым в тыл, уничтожать врага и разорять его запасы?

— Со стариками воевать да с бабами, — ответил Матвей вызывающе.

— Ну вот что, сотник. — Кадыкин будто даже и зевнул. — Багаевская полусотня ваша в составе нового полка все едино уходит за Дон. Очистить от большевиков родную землю — надеюсь, это не противоречит вашим принципам? Переходите под начало генерала Семенова и под обязанность оказывать Особому отделу, то есть мне, любое содействие. Не смею задерживать вас, господа…

— А ведь он тебе жизнь спас, равно как и мне, — сказал Яворский на крыльце, раздергивая ворот кителя.

— Зато под Соленым едва не убил, — потрогал Матвей рубец на затылке. — Клятву-то помнишь, какую в Бердичеве друг дружке давали? Помяни, помяни — вижу: помнишь.

— А ты знаешь, — ответил Яворский с несвойственной ему серьезностью, — порой мне кажется, что эта клятва — единственное настоящее, что у меня осталось.

— Нет клятвы, — холодно сказал Матвей. — Мы знаешь как друг дружку под Соленым убивали? Никого так достать не хотел, как его. Кубыть отнимает он у меня что-то самое дорогое. Жизнь-то жизнь, а ишо вместе с жизнью… не знаю чего. Может, клятву ту самую, а? Я, может, и дальше ее соблюдал бы, когда б он первый не нарушил. А ежели он преступил, так чего же, мне жизнь отдавать? Да и поздно считаться, кто первый. Могет быть, и я виноват — так от того лишь ишо больше злобы на него. И ясно ить: скрестятся наши с ним дорожки ишо раз — ни он меня, ни я его не пожалею. Оно ишь как пошло: родной брат, и то нынче красный насквозь. Нет на этой войне ни сватов, ни братов… Да только тут уже другое — что полковничек этот задумал. Ну вот я и прикидываю: не меня — так другого по его, леденевскую, душу пошлет, кто ни клятвой не связан, ни вовсе… от себя самого уж не прячется, как, бывало, за Бога, — помнишь, ты говорил? Так уж лучше меня, чем таковского, а? Если буду поблизости, так, могет быть, и выручу. Ну, семейство его от беды.

XLIII

Февраль 1920-го, Маныч, Кавказский фронт

Шли будто уж в одном исподнем. Литой, мерзлый воздух жег липким железом. Стекленели животные слезы в глазах, и ломило в груди с каждым вздохом. Садящееся солнце, задернутое дымной мглой, просвечивало как сквозь матовое стекло. Какая-то надмировая, космическая тишь незыблемо стыла по всей замертвевшей степи, лежащей под снегами будто миллионы лет. Безжалостная красота торжествовала во всем этом огромном снежном мире, где человека будто еще не было и никогда уже не будет, где люди уже были не нужны — само их неприсутствие и стало обязательным условием вот этой нерушимой красоты.

Лошадиное порсканье, скрип седельных подушек, звяк сбруи, мягкий гул тысяч конских копыт не нарушали в этом мире ничего и разве только подтверждали, что ты еще жив, еще слышишь и чувствуешь.

Яворского уже не била дрожь. Не только руки в тонких шерстяных перчатках и ноги в стременах, но будто уж и сами легкие залубенели и сердце, казалось, не билось. «И сердце мое ледяное… уже не болит… не болит», — бубнил он про себя начало чего-то еле брезжущего, повинуясь неискоренимой привычке к составлению слов, идя за этими словами, как легавая собака по прихотливым петлям заячьих следов.

Рядом ехал Извеков, похожий на монаха в насунутом остроконечном башлыке. На плечах у обоих давно уже были нашиты погоны. Густая конная колонна 7-й Донской бригады, к которой примкнули они, уйдя за Маныч после той засады у Балабинского, змеей ползла по балкам, совершая обходной маневр и нацеливаясь в правый фланг растянувшейся, растрепанной 9-й армии большевиков — ударить в стык ее с 8-й и прорваться к Багаевской, к Дону, на расстояние дневного перехода от Новочеркасска. Правее шел Кубано-Терский корпус генерала Агоева — на тонконогих кабардинцах и приземистых, двужильных карачаевцах.

Курились белым паром морды дончаков, клубились облачка дыхания у выжженных морозом безулыбчивых лиц с заиндевелыми бровями и усами, глаза, тоскующе пристыв, смотрели тускло, едва храня животный теплый блеск.

Весь страшный корпус Леденева теперь был правее от них — если вклинится в глубь рассеченного белого фронта, устремится на Проциков, увлекаясь прорывом, то упустит их за спину бесповоротно, и перед ними, конной лавой, останется лишь красная пехота, до беззащитности неповоротливая — обреченная. Но упустит ли, а? Да и сами — дойдут ли по этой заснеженной мертвой Луне, сквозь этот воздух, что скипелся до твердости камня по обе стороны сиротской клетки ребер и уже не кусает — раздавливает? Мороз, мороз — во всех походах, и в том феврале, в незабвенном Степном, и в этом, два года спустя. Господь отступился от нас? Но разве же красным теплее?

С неуловимостью сгустились сумерки, мороз нажал еще — до одеревенения, до растительного безразличия к участи, до какой-то уж радости исчезновения, и как будто уже и ненужно проступили в сиренево-пепельной мгле миражи нищих хат. Измученные взводные колонны на рысях рвались в тепло, спирались в проулках, ругались, едва не дрались за места в куренях и сараях.

Офицерам 2-го полка достался выстывший заброшенный курень с разбитыми окнами — по горницам тянуло мертвым холодом, но искать дом теплее уже не было сил. Все двигались словно лунатики, кандальниками, бурлаками.

— Алимушкин, печь.

— Застрелите, вашбродь, а на двор не пойду. Силов моих нет.

Валились где придется, лепились и жались друг к другу, пытаясь согреться, взаимно напитаться неведомо где в теле сохранившимся теплом… и вот зачадили сырые дрова, в глазах и горле защипало от едкого дыма, завоняло овчинами, сукнами, ременной амуницией, портянками, и вместе с этим смрадом неведомо откуда — от печи ли, из самой гущины ли скучившихся тел — божественно-живительное потекло и окрепло тепло. Оно лилось извне, исходило от каждого ближнего и уже распускалось внутри, в животе — как ответ, как признательность каждого каждому.

Затиснутый соседями, Яворский благодарно терпел их живую, вонючую тяжесть в обмен на сугрев. «Вот это я и буду вспоминать, если, конечно, доживу до богадельни, — подумал он, нашаривая портсигар. — Вот этот ночлег и тепло перед тем, как опять подыматься в седло и идти убивать. Да еще тот костер, вокруг которого, наверное, и волки, замерли, на время связанные шатким перемирием перед таким необычайным светочем, которому как будто и неоткуда взяться. Да-да, в Карпатах, с Леденевым и Халзановым, с Зарубиным, которого мы все-таки убили. Такая же бесстыдная, звериная потребность человека прижаться к человеку. Почему же нам всем, уставшим от взаимного убийства, издрогшим, обмороженным, не прижаться друг к другу, чтобы не околеть? Наконец отогреться… Ага, возжаждут все любви — и взрослые, и дети… веселые звери вмешаются в игры, и девушки в пляске прильнут к ягуарам. Нет, тут уж надобен какой-то небывалый, чудовищный мороз. Полюс холода. Окончательная чернота. Наверное, должны прийти чужие — как самая мертвая стынь, такие уж совсем нечеловеки, с таким непризнаванием всех русских, всех детей людьми, чтобы поняли все: друг друга убивать уже нельзя — нас всех идут убить чужие».

— Какие чужие? О чем ты? — толкнул его Извеков.

— Не знаю. Видимо, германцы — исконные враги России. Чудовища из преисподней, железные машины, марсиане, — ответил он, поняв, что бессознательно бормочет вслух. — Но ясно, что это должны быть не люди.

— Ты, брат, не заболел? Похоже, бредишь?

— Это давно мое единственное состояние.

Отогревшись, офицеры завязали разговор.

— Слыхали, господа, под дедушкой Антоном конь споткнулся на смотру? Свалился у всех на глазах. С палкой ходит наш главнокомандующий.

— Постыдились бы, сотник.

— Недобрый знак, хочу сказать.

— Да вы еще и суеверны, как баба.

— Как считаете, господа, провели мы Леденева? Увлечется преследованием? — спросил молодой подхорунжий с щеголеватыми усишками на женственном лице и влажными газельими глазами, Аркаширин.

— У этого мужика очень чуткий нос, — ответил есаул Бурмистров. — Оперативный кругозор, стервец, имеет — нельзя не похвалить.

— Вот кого бы достать, — мечтательно протянул Аркаширин. — Что же вы, господа партизаны? Ходили к черту в гости, да так с ним и не свиделись?

Взгляды всех обратились на Яворского с Извековым.

— Вас там не было, подхорунжий, — сквозь зубы процедил Извеков, глядя перед собой. — Да будет вам известно, убить его, как выяснилось, вовсе невозможно.

— Это что же, он заговоренный? — засмеялся Аркаширин. — Не врут казаки?

— Да представьте себе: одного с седла снимешь — вырастает другой. Тело рушится и умирает, а дух вселяется в другого человека — и вот вам новый Леденев. Такой же и еще страшней. Слыхали сказку про бессмертного дракона, которого никто не мог убить?

— Да, много Леденевых у красных, — согласился Бурмистров. — Талантлив наш народ. Так что нечего сетовать на одного. Заметил сей красный Стюарт наш маневр или нет, а легче нам от этого, пожалуй, и не будет. Морозец-то, а? Не дай бог заночуем в открытой степи — так поутру уж многих не добудимся.

Заговорили о стратегии, о предстоящей завтра операции, о паническом страхе целых красных стрелковых полков перед шашкой и об их же безумном, человечески необъяснимом упорстве.

Все тесней прижимались друг к другу, проваливались в сладостное забытье, ворочались, толкались, ругались грязными словами, как под хлороформом.

— Что же ты, брат, раздумал дезертировать? — сказал Извеков в ухо Виктору, по-прежнему выстукивая зубами от озноба.

— Дезертировать нынче, мой милый, не столько бесчестно, сколько попросту глупо — замерзнешь.

— А смысл?

— Стоит ли жизнь того, чтоб прожить ее до конца? — усмехнулся Яворский. — Сужу, конечно, по себе, но человек, я полагаю, так устроен, что даже если не желает жить, то все равно не хочет умирать. Да и потом: если мы до сих пор еще живы, то можно в самомнении своем предположить, что Бог нас для чего-то бережет.

— Для чего же, скажи на милость.

— Ну ты же знаешь, для чего я остался у красных в тылу. Да только наш Ангел неведомый использовал нас как мужеский предохранитель «Секунда» по два рубля с полтиною за дюжину. Верней, как искусственный орган, футляр для надевания на собственный.

— А я не жалею. Мы убили холерных бацилл. Так сказать, большевистскую матку, к сожалению, не самую главную, — отрезал Извеков, дрожа под тулупом.

— Ну да, мир стал лучше на несколько человек.

— Хватит, Витя. Око за око, зуб за зуб — иного я уже не знаю, да и нет ничего. Или девочка, ангельчик, слезинка ребенка, которую ты должен утереть? Только в ней и остался Господь? Да только чем же она лучше прочих девочек? Где четыре великие княжны? Что с ними сделали, за что? А почему же ей спасение? За что такое счастье должно ее папаше выпасть: целехонькой и невредимой дочушку получить? Ведь этот хлебный Ротшильд до всей этой петрушки, должно быть, в прогрессистах состоял, равно как и все миллионщики наши. Хотели царя поудобнее, да и не царя, а сами Россией владеть, едва только в рукав сморкаться отучились. Как пить дать, конституции хотел, у мужиков хлеб забирал и все спускал на то, чтобы растлить тех самых мужиков. Пока народ в окопах гнил, на каждом пуде хлеба наживался, одной рукой кредиты брал у подлого монарха, а другой газетенки печатал на эти самые кредиты. Лубок для народа, где Гришка Распутин царицу… тьфу, мразь! «Глупость-измена», «глупость-измена» — ну вот и получай за собственную глупость и измену. Ведь сами себе брюхо резали на манер самурая, надеясь в это брюхо побольше запихать, безумству храбрых пели песни, всем этим нашим горьким, андреевым, скитальцам подпевая. Вот то и получили: если царские дети не святы, то и ваших сожрут бесноватые свиньи, которых вы в народе воспитали… Как думаешь, жива? — спросил вдруг, оборвав себя.

— Возможно, этот Ангел и впрямь ее зачем-то держит при себе. При штабе, при важном больном. Может быть, при самом Леденеве. Товарищ наш и вправду ведь в известном смысле болен. Расщепление личности — шутка ли.

— Нет, почему он меня все-таки не удостоил разговором? — в который раз уж повторил Извеков. — Мне кажется, ему бы было не худо объясниться. Не мне, так себе самому объяснить. Ведь как-то же он себя мыслит, намерен дальше как-то жить. Неужто в самом деле поддался сатане? Решил стать красным идолом, во власти, в почестях, в довольстве? На братской, казачьей крови? Не помня родства, даже имени собственного — так можно жить, скажи.

— Так ведь Ленин и Троцкий — такие же клички, и ничего, живут себе, огромный тигель строят, чтоб выплавить в нем нового Адама. Тут в переплавку все должно пойти: и фамилия рода, и старое братство, и даже любовь. Отрекаться от старого мира — так полностью, со всеми потрохами.

— Так что же, он, по-твоему, уверовал? — поперхнулся Извеков. — В огонь-то этот очистительный? Да в собственную шкуру он уверовал! В счастливый билет, какой ему дьявол подсунул: бери! Что было его, врага твоего, все будет твое! Бог не дал, а я дам! Тебе одному! Ведь одному из миллионов, один только раз во все времена выпадает такое — как ключ к замку, как неразменный рубль. Как и вся революция эта — один только раз. На твою жизнь пришлась революция: кто был ничем, тот станет всем. Ну же? Давай! Видишь, как я отметил тебя? Покорись мне, прими на чело начертание зверя, шапку с красной звездой на свою самородную голову — вся земля задрожит у тебя под копытами. Был православный тихий Дон, крещеная Россия, а будет твоя Чингисхания… Послушай: а как же мы раньше-то не замечали? Ну, вот эту печать у него на челе?

— Не замечали — значит, не было, — ответил Яворский. — А потом проступила, как симпатические чернила на будто бы чистом листе. Надо было только выждать время — на огне подогреть.

— Бывает такое?

— Есть многое на свете, друг Горацио… Иные сыновья с годами становятся все больше похожи на отцов.

— Но это сыновья. Сыновья на отцов, брат на брата. Родная же кровь.

— Вот именно, кровь. Не ее ли мы, братскую, лили?

— Ну, знаешь, это слишком невозможно. Похоже на безумие.

— Ну так и творим невозможное — есть от чего сойти с ума, — усмехнулся Яворский. — Ты сам-то, кстати, там не обознался? А что, немудрено. Себя не узнаёшь. Давно последний раз смотрелся в зеркало? Я, например, в последний раз взглянул и обомлел: разве мама такого любила? Все мы, Женя, невольно или вольно угодили в этот тигель. Как там у апостола Павла? Не все умрем, но все изменимся. Мы, Женя, очутились на свободе беспредельной, во всю, как говорится, широту русского человека — так чего же удивляться, что даже внешняя оболочка наша?.. Даже если мы уцелеем и явится возможность жить в России — непостижимым образом большевики сочтут нас нужными в будущем обществе, — это будем совсем уж не мы.

— А ты готов принять их приглашение? — разъярился Извеков. — Ждешь — подадут тебе Россию? Последняя труба пропела и преложила всех в нетление — и господ, и товарищей? Восхищены будем на облацех в рай большевистский? Нет, Витя, если уж мы умерли, то остается нас с тобою только закопать. Да я уж лучше буду гнить в земле, вцеплюсь в нее всеми зубами, коль примутся они меня на небо восхищать, воскресенья от них не приму — пускай еще три раза убивают. А ты неужели и вправду надеешься физически переродиться в комиссара? Да они же нам всё показали еще в семнадцатом году. Куда они нас всех намерены определить. Вот именно на небо — там тесно не будет. У тебя за спиной виселиц нет — так что же, полагаешь, они тебя помилуют? Нет, Витя, не выйдет. Физиономия не та. Ты ходишь, смотришь, дышишь по-другому. Один только вид твой, одно только слово будет для них напоминанием, что есть другая форма жизни, кроме них самих. Что их прямое назначенье — чистить стойло. Какое уж тут равенство, когда пока ты жив, не уничтожена прямая неизбежность сравнивать себя с тобой, а стало быть, и чувствовать себя скотиной? И проживешь ты ровно столько, сколько потребуется, чтоб тебя к ближайшей стенке прислонить. Руки им целовать — не поможет. Да и черт бы с нами. Казаков жалко. Всех мужиков. Ведь полтораста миллионов прививают к социализму. И получат пустыню — ты сам это знаешь, — ибо не только мы, дворяне, им противны, но и такие, как Халзанов с Леденевым. А может быть, и лучше, что пустыня. Все умрем — ничего не останется, кроме смерти самой, да и ее дни будут сочтены: кого забирать?

— То и будет, что и нас не будет? — рассмеялся Яворский. — Да только, Женя, никогда так не было, чтоб ничего на свете не было.

— Империю Российскую мы, может быть, и проиграли, но душу свою я им не отдам. — Извеков как будто не слышал его. — Да и лукавый что-то не торопится ее у меня покупать — ни за гривенник, ни за полушку, ни за Конную армию. Счастливого билета мне не выдал, чтоб я свою судьбу на чью-то обменял. Я, знаешь ли, считал себя красавцем, а тут выясняется: рылом не вышел, — закончил он со смехом.

XLIV

Апрель 1918-го, Великокняжеская, Сальский округ Донской области

По станичным проулкам от перрона пополз шепоток: все головы в смушковых солдатских папахах, рабочих картузах и бабьих платках, как флюгеры под ветром, поворачивались к отряду из двух дюжин всадников, которые ехали с величественным равнодушием, как гости из какой-то неведомой земли, где они и подобные им владычествует на правах степного суховея. Все как один на чистокровных донских жеребцах, покрытых пестрыми коврами и пасхальною алой парчой из разграбленных ризниц, кто в линялой солдатской одежде, кто в синих казакинах и малиновых черкесках тонкого сукна, все с богатым оружием в серебре и чеканке, крест-накрест в пулеметных лентах, оскалившихся пулевыми остриями.

Оравы мальчишек бежали за ними, глазея на червонно-золотую кобылицу с меловой, будто мертвой, освежеванной ветром до кости головой, пугающе косившую на них рубиновым выпуклым глазом, казалось, выточенную из одного с хозяином куска.

«Леденев, Леденев…» Он будто бы и сам не мог поверить до конца, что его партизанский отряд в четыреста фронтовиков и вчерашних мальчишек-подпасков и пахарей безраздельно господствует на пространстве в четыреста верст, без боя забирает казачьи хутора, являясь их хозяевам знамением мирового конца, неумолимым войском ангелов, восставших против Господа и низвергнутых с неба на землю, вытаптывающих конскими копытами озимые хлеба и питающихся человеческой плотью, поедая детей.

Как осекшийся волос со спин бугаев ветряными порывами, сдувало с курганов казачьи разъезды, завидевшие всадников на красных, с подрезанными чуть ли не по репицу хвостами дончаках. Стекались к Леденеву рассыпанные по округе мужицкие отрядики, поврозь шли воевать за землю осмелевшие иногородние и казаки, которые всю жизнь пахали на быка. Но все же слишком мало было леденевцев — приходили в казачьи пределы как ветер, не несущий пока ничего, кроме смертного страха, и хутора переходили из рук в руки с такой же быстротой, с какой вершило свой поход равнодушное вечное солнце: на рассвете белели, на закате краснели или наоборот.

Весенним палом разлилось по Дону антисоветское восстание, неистребимая в казачестве, как тяга к самой жизни, правда своего, единоличного оторвала породных воинов от бабьих курдюков и свела их в полки возрождаемой армии — на защиту родимой земли от «холерных бацилл большевизма». В несметных списках разошлось по округам воззвание нового Войскового правительства — позабыть все былые обиды и взаимно покаяться, соединиться казакам с иногородними и выгнать из своих пределов всех жидов и комиссаров. Сулили атаманы мужикам казачьи привилегии, коль встанут с казаками заодно, — и замер мужик на развилке: к кому прилепиться?

На леденевские четыре сотни партизан — три шестисотенных полка. Тут хоть кем прослыви, а все едино выдавят за Маныч, словно сыворотку из порточного молока… И вот он ехал шагом вдоль железной дороги — минуя курени под жестью, похожие на каменные крепостицы купеческие двухэтажные дома, галантерейные лавчушки, общественные бани, магазины. Потом по Атаманской улице, оставив за спиной краснокирпичные казармы военно-ремесленной школы. К огромному домине низложенного окружного атамана Феоктиста Дементьева, где ныне угнездился Сальский штаб красногвардейской обороны во главе с комиссаром Зарубиным.

Подъехав, спешился, поднялся на крыльцо. В большой многооконной зале — тяжелая прокуренная полутемь, толкутся и рассаживаются командиры. В полянке электрического света — кумачный стол президиума. Остролицый Зарубин в суконной гимнастерке без ремней, поднявшись, одним только взглядом стянул к себе всех, заставляя замолкнуть и окаменеть в напряженном внимании каждому слову.

Леденев вдруг почуял, что не знает Зарубина, человека, с которым бежал из австрийского плена и делился одеждой и хлебом, — увидел его в каком-то другом, неведомо откуда павшем свете, как некоего машиниста, не покладающего рук все время становления Советской власти, непроницаемого мастера, ткача, который голыми руками вытягивает жилы изо всех людей, собравшихся здесь, сплетает их, накручивает на стальные веретёна, не властный над собой, сам по себе и для себя не существующий.

— Товарищи командиры, — хрипло начал Зарубин. — Обстановка становится крайне тяжелой для нас. Германские войска разбили наших братьев — донецких шахтеров. Под угрозой оккупации Ростов и Таганрог. Пользуясь этим, контрреволюция все выше подымает голову. Большинство казаков тут, в Задонье, настроены к нам откровенно враждебно. По сути, никакой Советской власти на Дону уже не существует. Последний оплот ее — мы. С севера, из-за Дона, наступают полки атамана Попова, на востоке казачьим восстаньем охвачены Куберле и Орловская, на западе объединяются белогвардейские дружины манычских станиц. Так называемая Добровольческая армия повернула с Кубани и движется к нам в гости с юго-запада. По сути, мы уже закупорены межу Салом и Манычем. Отрежут от Царицына — придется умирать. В связи с этим Донревком постановил — покончить с нашей партизанщиной. Нет больше платовцев, мартыновцев и прочих — есть бойцы трудовой Красной армии. Нет больше ваших хуторов и ваших домов, — сказал он, словно выжигая в мозгу у каждого тавро, — есть лишь Советская Россия. Если каждый станет думать о своей судьбе, то всем будет смерть.

— Дозвольте слово! — выкрикнул из зала Ситников, мослаковатый, жилистый мужик с худым безрадостным лицом, подернутым землей, которую пахал всю жизнь. — Только уж направдок, чтобы мы понимали. Вот вы, товарищ комиссар, гутарите: нету больше домов у нас, так? Нажмет казарва — тогда оно и вправду делать нечего, придется отступать от родных своих мест. Добро свое кинуть — опять же пожалуйста, хучь и жалко, признаться, всю убогую нашу имуществу казакам оставлять. Был единственный бык у кого — принесем его, стало быть, в жертву: что же, через него самому пропадать? А с семействами нашими как? Баб своих да детишков — куда? Под казацкие плети, а то и похуже? Ить ишо по зиме офицеры шли злые, чисто волки в облаве: и рубили, и вешали, и надругивались, как хотели, над трудящимся классом, — а теперь и подавно казак озверел, потому как уж силу над нами почуял. А ну как зачнут счета подводить, на домашних-то наших квитаться? Мы-то им насолили — тоже ихнего брата, кто пущал пропаганды, расстреливали.

Партизанский народ загудел:

— Верна! Верна! На кого же покинем? Как же в бой-то идтить, ежли дома родные кровя убивают?

— Это вам не быки.

Под рукой Леденева пугающе властно задышал еще не округлившийся Асин живот, наполненный каким-то стойким охранительным теплом, таинственной работой внутреннего роста, и Леденев почуял ее всю, подзащитно прижавшуюся тонким телом к нему, как будто передоверяя Леденеву свою ношу: сбереги нас — и ощущая невозможность передать, безысходно-покорно отпуская его: ну, иди, все равно ведь уйдешь, мы уж как-нибудь сами, сама…

— Тут уж вы как хотите, а должны мы их в отступ забрать, коль собьют нас. Хучь до Царицына придется пятиться, все одно за собою потянем, и как потроха себе, значит, не выпустишь без того, чтобы жизни вовзят не решиться, так и их нам не бросить, что значит родные.

— А кто за Манычем живет, сейчас же всех вести к Казенному мосту, покудова не поздно. Леденеву вон, а? Аккуратно гутарю, товарищи?

— Я понял вас, Ситников, — отрезал Зарубин. — По своим хуторам, сколь возможно, упредите родных: пусть берут только самое необходимое. Собирайте семейства в обозы, уводите их к Великокняжеской. Но если ту или другую слободу займет противник, мы ничего не сможем сделать. Не имеем мы права рвать фронт. Иначе на наших плечах дойдут не только до Казенного моста, но и до этого стола.

Спустя минут тридцать штабного совещания, где было решено удерживать левобережье Маныча от Мокрой Кугульчи до Егорлыка, все поднялись и потянулись к выходу.

Над жестяными крышами особняков — невыносимо голубой разлив небес. Заливисто чулюкали неугомонные в своем простецком счастье воробьи. Зарубин посмотрел на Леденева таким взглядом, каким глядят нищие на просящих у них подаяние:

— Семья твоя где?

— В Гремучем — где ж ей быть?

— Жену почему не забрал? Казаки не давали?

— Свои, — ответил Леденев, почувствовав, что не командует мускулами на левой щеке. — У всех семьи по хуторам — теперь, считай, уже под белыми. Свою бабу забрал — давай и наших выручай, тоже будем держать при себе. В подолах бы запутались, пеленками себя связали по рукам.

— Не знал я тебя. — Зарубин смотрел на него, как будто открывая в Леденеве что-то родственное, и радости ему в том не было.

— Что ж, будем знакомы, — оскалил стиснутые зубы Леденев.

— Я рад, что ты все понимаешь. Пожелаю тебе — сам знаешь чего…

К ночи, шибко запарив коней, Леденев прискакал в Целину. Отряд стоял лагерем на двух сторожевых курганах, зажегши для отвода глаз костры вокруг кирпичного вокзала и пакгаузов. По ложбинкам, в бурьянах, лежали пикеты, смотрели в зияющую темнотой апрельскую ночь, наполненную шорохом и треском отживших свое сухостойных будыльев, загадочным шуршанием, пыхтением, будто звуками чьих-то шагов. В траве шевелились, сопели ежи. Ночь увеличивала звуки, заостряла слух, рождала тревожное чувство обклада.

Роман поднялся на курган и прилег на земле, глядел в сине-черную пустошь, засеянную в глубину мерцающей половой Млечного Пути. Падучие звезды полосовали вороное небо, возвращаясь во прах от своих светоносных начал, но меньше их не становилось, словно на месте погибавших тотчас загорались новые. Происходившее в Гремучем с Асей, внутри нее, под сердцем, в животе было такой же неисповедимой тайной для Романа, как и порядок угасания и зарождения всех этих звезд в ночи. Их было так много, что он не находил меж ними ни клочка безжизненной, неосиянной черноты, и свет их, хоть и трепетный, неверный, был неистощим. Никто не знал, одна лишь Ася ведала, каким он будет, как станет похож на него, Леденева, их сын. Да, сын и похож, поскольку она, казалось Роману, взяла обязательство подарить ему именно сына и, подчинившись силе леденевской крови, повторить все мужнины черты, ничего будто и не добавив, не навязывая от себя, как земля, приняв семя, вслепую отдает ростку свои живительные соки: ковыль так ковыль, тюльпан так тюльпан, сиреневый бессмертник так бессмертник.

Насыпавшийся конский топот потревожил его. На лице у Початкова, вернувшегося из разведки на Гремучий, не обнаруживалось глаз.

— Казаки набегли! Сотни три на погляд, а то, может, и боле. Все проулки забиты и по балкам разъезды.

— Что ж, следом увязались — ехал долго?

— Другое, Ромка, — поморщась, Початков мотнул головой за плечо.

Средь полудюжины разведчиков, измученно сползавших с седел, один сразу бросился Роману в глаза — своим мягким очерком, будто девическим. Леденев захватил жеребца под уздцы и впился снизу вверх в затравленно расширенные, дурнотные глаза своей сестры. Признав его, задергалась по-лягушачьи и заголосила:

— Пожгли-и-и!.. Ой!.. Ромка! Пожгли-и нас! Курень… все… спалили-и-и-и!

— А Ася?.. Ася где?! — чугунной пешнёй ударили в сердце, как в мерзлую землю, и били еще, никак не в силах рассадить, пронять до чего-то, способного мыслить и чувствовать.

— Гришка прибег! Мой Гришка! Колычев! Тикайте, мол, с хутора, не то концы вам наши наведут. Настенку первым делом хороните… А куда? Чижелая ить, да и так-то… Метемся как курицы — ну? до тебя? А Гришка — нет, нельзя к тебе, скрозь казаки до Целины, поймают. Давайте, мол, к Дону, в Багаевскую.

— Куда? К кому?!

— Да к ним же, к зятю их, к Халзановым.

— К кому? — обезголосел Леденев. — Забрал кто? Гришка?! Ну?!

— Степан повез, в бедарку посадил… В Багаевскую, да! Там, мол, никто искать не будет… И послухали, да! Спровадили Настенку от греха — такое он нам… Мол, ты-то им враг, а с бабой воевать — душа не налегает… а энтим-то, чужим, какие заследом прискачут, вовзят без разницы, кого давить, ишо и потеху, мол, сделают, так-то… И сделали, анчибелы, — пожгли-и!.. Всё гасом облили, что батя в потах наживал, ничего забрать не дали, сами всё на подводу метали к себе. А сами-то, кубыть, и красные армейцы — перевязки на шапках такие же, как у твоих. И отцу-то гутарят: ты, мол, богатей от чужого труда, с такими у советской власти разговор короткий — что у нас, трудового народа, заграбил, на все энто теперича кострибуция вышла тебе. А батяня наш горький где стоял, там и сел, чисто как параликом зашибленный.

— Ася где? — Леденев отупел до одеревенения: Халзанов, Гришка, красные пожгли… какие красные, когда там казаки?

— Так Степан же увез, говорю! Могет, и зря. Народ-то с хутора побег кто как до Целины. Кого поймали казаки, а кто утек, как я вот… Как знать, куда ей зараз лучше? Гришка так наказал: коль доберутся до Багаевской, пущай идут к халзановскому куреню, к сестре его, Дарье, — пущай она Настену и схоронит у себя. А довез ли Степан, уж не знаю.

— Тут они, Ромка, — хрипнул Початков. — Домашние наши. До полсотни подвод, а кто пеши. Хошь не хошь, а теперь не расстанемся. К Казенному мосту вести всех надо, с собой за Маныч в отступ, слышишь, нет? От Мечетки нажмут, Кугульчу оседлают — куда нам? А с жененкой твоей… тут уж, видно, теперь только Бога просить.

— Бога?.. — Роман, вскочив, вцепился ему в ворот, не владея затрясшейся челюстью. — За своих будешь Бога просить. Мишка! Сотенных ко мне! — И разжалась рука, отнялась: да куда ж ему бить? На Гремучий? Или уж до Багаевской? Канула Ася. Упустил скользкой рыбой из рук, решив, что сможет целиком, всегда предназначать себе сужденное.

Страх, что отняли Асю, потянул его к Дону, а вокруг пригнетенно ждала и не слышала струнного гула его накрученных на ворот и выматываемых жил беспомощная, подзащитная, теперь уже тысячная толпа земляков, скрутив Леденева по рукам и ногам подолами и детскими пеленками.

— Бери обоз, Початков, веди к Казенному мосту.

Предчувствие непоправимой беды ослабило хватку на горле: он не один, еще есть люди, готовые сберечь оторванную Асю для него. Степан, брат родной, и Халзанов… Что за долг отдает Леденеву? А может, ловит на приваду? Забрали заложницей Асю? Даром, что ли, писульки подметывали — есаула сулили, если к белым отряд уведет?.. Нет, Халзанов не мог — человечья в нем правда заложена, ну а если и не человечья, то вполне леденевская: как себе самому можно верить — придушил его смех. И уже подымало Романа предчувствие Асиной целости, даже будто бы вещее знание, что нельзя затолочь в смертный прах всю их с Асей единую, едва только начавшуюся жизнь. Все справедливо, но не это. Даже взглядом тяжелым коснуться ее живота — это против завета людей… может быть, и не с Богом, но с чистотой своих же матерей, детей, со всем, что родится и тянется к солнцу на этой голубой земле. А если можно повредить и Асе, тогда не только Бога нет, но и ничья жизнь не свята. Никто для Леденева тогда не человек и сам он человеком ни для кого уже не будет.

XLV

Февраль 1920-го, Нижний Соленый, Маныч, Кавказский фронт

Поднявшись на курган, Сергей увидел длинную походную колонну конницы, идущей на рысях ему навстречу. В первый миг щипанул сердце страх, но каким-то неведомым чувством, проснувшимся в нем сверх пяти человеческих, он тотчас угадал своих.

Спустя минуту стало видно остроконечные буденновские шапки, похожие на шлемы древних русских витязей, качавшиеся поплавками средь курпейных и овчинных бурунов, английские шинели, полушубки без погон, кумачные нашивки, наконец и знакомые лица бойцов — это шла Партизанская, в чьих рядах прижились и чужие, враги, вкорененные, неотличимые, пересаженные Леденевым из гущи бывших белых казаков. И почему же это Леденев вдруг повернул лавину к Дону?

Сергей не дрогнул от вопроса «на кого?», а сразу понял, что предсказанное Леденевым худшее сбылось: казачья конница, неведомо уж чья (Гусельщикова? Павлова? Агоева?), прорвала фронт левее и устремилась к Дону, на Багаевскую, врезаясь клином в стык двух наших армий.

Гамза подтвердил справедливость северинской догадки. Партизанская шла в авангарде, комбриг-один был обозлен и тотчас начал жаловаться на комкора:

— Третьи сутки без продыха — из боя на марш, с марша в бой. Что ни дыра, меня туда пихает, несмотря на потери. Полтораста бойцов за три дня, а ему хоть бы хны — остальные бригады прижеливает. Казачков своих, каких повыручил из плена. Сил моих больше нет, а посему немедля подаю вам заявление: пускай либо смещает меня с должности, либо делает распоряжения согласно справедливой очереди, а не так, чтоб у меня бойцы замученные были и опять я кругом выхожу виноватый, что они от устатку не держат удар.

— Ну а у вас в бригаде бывших белых нет?

— У меня батраки, ставропольцы, все как есть за Советскую власть с первых дней. А что он заместо погибших кого ни попадя пихает, так не я ведь просил, а его пожелание.

— Чюпахина, комвзвода знаете?

— Пропал вчера Чюпахин. Говорю же, потери. А что он вам?

— Да вот беляк и оказался под личиной, и не враги его убили — нам пришлось. В своем глазу бревна не видите.

— На это у нас Сажин есть, — озлился комбриг, осаживая разыгравшегося кабардинца. — С него и спрашивайте за контру. А мне когда уж в душу каждому заглядывать? Не бежит — так и свой, а чего он за пазухой держит… Не я таких под наши красные знамена зазывал — который раз вам повторяю. К другим-то они, пленные, не шибко и идут, а к нему, Леденеву, — как собаки к хозяину. Чуют, стал быть, за чьею спиной будут целы… — и, оборвав себя, толкнул коня вперед.

Да уж, Сажин. От самого Дона Сергей не сказал тому больше ни слова. Теперь необходимо видеть Зою. Велел своим конвойцам устроиться на ветряке и, подсогревшись, дожидаться Леденева.

Нажал ветер с севера, тоскливо завыл в причаленных мельничных крыльях. Сергей, нахохлившись, сидел в проеме раскрытых ворот, смотрел на хутор, на дорогу, пытался распутать тяжелый, застывший клубок все тех же обрывчатых мыслей. Усилием воли, внушением, как в детстве на вокзале, когда задерживался поезд, вытягивал из мертвой заснеженной пустыни еще одну проворную серошинельную змею, а с ней и штаб, и Зою, и наглухо запаянного изнутри, непроницаемого Леденева. И вот сквозь неумолчный сиплый гул и детскую жалобу сиверки пробился отдаленный мягкий рокот, и рысью потекли сквозь хутор эскадроны Горской.

Спустя минут пять увидел и штаб: Леденева, Челищева, Мерфельда, Носова на соседних тачанках, а в задке пароконных саней — закутанную в шубу Зою. Да, в донскую, казавшуюся сказочной, боярской шубу, покрытую дымчато-синим узорчатым шелком, наподобие той, в какую наряжался Леденев, когда изображал рождественского деда перед малыми детьми. Из-под пухового платка, испуганно расширившись, взглянули на Сергея ее строгие глаза, меняя цвет неба, погоду, температуру воздуха и тела, так осветив пространство между нею и Сергеем, что на мгновение все прочие, включая Леденева, перестали быть.

Заставляя себя не смотреть на нее, Сергей подъехал к Леденеву:

— Поговорить бы нам. Наедине.

— Шпиона нашел? — Комкор глядел перед собою отрешенно, не то как столетний старик, которому и ложку-то до рта уже тяжело донести и хочется скорей в могилу, не то как человек, приготовляющий себя к хирургической операции, о которой он знает, что та, вероятней всего, бесполезна или прямо убьет его.

— Не я. За меня нашли. В политотделе армии. Приказано арестовать, — со злобным напором сказал Северин, опять почуяв детскую обиду, страх и отвращение к этой будто бы ставшей понятной в комкоре равнодушной покорности.

— Кого же это?

— А Колычева вашего, — ударил Северин, надеясь проткнуть Леденева до чего-то живого, способного почуять хотя бы унижение и тотчас же откликнуться привычным, естественным движением (давить!) на всякую попытку притеснить его, согнуть, лишить неотъемного — воли. — Он и шпион, раз атаманский сын! Кулак!

— Ага, и чуб казачий носит. Говорили ему, дураку, чтобы сбрил. Ходил бы, как я, голомозый — тогда б и ухватиться было не за что. — Глаза Леденева смотрели вперед все так же стариковски тускло и покорно. — Тут, брат, не то что чуб с усами, а все потроха из себя надо вымотать, жену туда же выбросить, детей, чтоб взяли тебя в будущую жизнь.

«Безумен», — подумал Сергей.

— Так что же с Колычевым? — хрипнул. — У Сажина приказ.

— Пущай арестовывает, если догонит. Челищев, пиши. Политотделу армии, Колобородову. Против ареста моего начальника разведки возражаю категорически. Свою вину перед трудящимся народом Колычев Григорий искупил в боях с деникинскими бандами. Как старый боец и доброволец Красной армии считаю себя вправе Колычева под арест не выдавать как преданного делу революции бойца и ценного работника. Без доказательств нет вины, а посему либо представьте таковые, либо буду смотреть на вас как на скрытую контру и пособника белых бандитов со всей происходящей из этого суровостью. Точка. Леденев.

Колеса вертелись неостановимо, тачанка будто бы поддакивала каждому леденевскому слову, неизгладимо уж впечатывая каждое в свидетельские показания, в донос на себя самого.

— Вы что, не понимаете?! — закричал Северин, ведя Степана рысью наравне с тачанкой. — Да они против вас это все, против вас! Если ты им его не отдашь, так самого же могут за неподчинение…

— А ежли отдам, — усмехнулся Леденев, — чего он там, Гришка, покажет, а главное, чего они запишут. И так, и эдак худо, а? И вообще: своих, брат, отдавать никак нельзя, иначе себя потеряешь… А ты будто жалеешь меня? А как же воля партии? Она всегда права — или уже не так?

— Я справедливости хочу. Я тоже партия. В ней всякие есть. Да! Вот так!

— А вот прислонят Гришку к стенке сей же час — и будет тебе справедливость. Так что, брат, выбирай, — заглянул Леденев ему в душу, ни на что не надеясь и ничего не обещая. — Коль не считаешь, что он враг, что все мы тут тарантулы, кто в белых был, так словом своим подтверди, поставь комиссарскую подпись под этим письмом.

— Да ну зачем же вы политотделу армии буквально угрожаете расправой?

— А потому и угрожаю, что под каждое слово кровь лью, и свою, и чужую. Слыхал такое: победителей не судят? Хотя черт его знает: у нас нынче, может, как раз таки наоборот.

Сергей ничего не сказал: их всех толкало безотложное — ударить во фланг или в тыл прорвавшейся коннице белых. Всего остального пока еще попросту не было. Валуны конских мускулов показались стальными узлами и поршнями, с мерным остервененьем ходящие ноги гнедых дончаков — рычагами незримых колес, а грудные их клетки — паровозными топками, и бешено мятущийся белесый пар их сапного дыхания лишь увеличил это сходство живых коней с железными машинами.

Разлившись вполнеба, багряно сиял задернутый дымчатым флером закат — донского берега должны были достичь до темноты, а Партизанская, ушедшая вперед, уже и повстречала белые разъезды, и, вероятно, завязала бой с полками правого казачьего крыла.

Сергею непереносимо хотелось обернуться к Зое, найти ее глазами, осадить коня, дождаться и заговорить — вызвать на откровенность, объяснить, чего надо бояться и почему ей надо рассказать ему все без утайки. Да что же «все»? Чего она ему еще не рассказала о себе? Какой на ней грех, когда она давно уж сирота, отец — богатый адвокат давно исчез, и всякая связь с ним разорвана? Гимназия, книги, французский, стихи? Теперь с этим в будущее не берут? Ведь вот она вся, в чужой донской шубе, в которую ее заботливо укутали штабные эскадронцы, непостижимо для самих себя робеющие перед ней. Не жалуясь, выносит все и помогает — сестра всем бойцам. Но Сажин будто что-то знает, он ведь о каждом что-то знает — больше, чем говорит. И кто чей сын, и брат, и внучатый племянник — по целому гроссбуху, наверное, собрал на каждого и возит с собой в саквояже. А вот бы заглянуть в тот саквояж и вообще пустить за особистом слежку — ввиду его кавалерийской косолапости и острого ума. Куда он, к примеру, опять подевался?..

Взгляд Сергея запнулся об убитую лошадь, уже обындевелую, как туша в леднике. По шляху стали попадаться следы панического отступления красноармейских стрелковых частей: опрокинутые или попросту брошенные патронные двуколки, брички, сани, передки орудийных запряжек с хвостами перерубленных постромок и косо торчащими дышлами, трехдюймовая пушка об одном колесе и опять лошадиные трупы в уродливых позах, с откляченными крупами и свернутыми шеями, с подломленными против сгиба и окоченевшими в последнем судорожном напряжении ногами. А вот уже и люди — казалось, что их убили не белые, а грянувший в степи чудовищный мороз, та мертвая стынь, в которой замерзают на лету и падают на землю птицы, какая-то надмировая бесчувственная сила, которая не разделяет воюющих людей на красных и белых и вообще уравнивает человека с деревом и камнем.

Лишь при взгляде в упор — и лишь в глазах Северина — то были именно красноармейцы, настигнутые и покошенные белой конницей. За ними гонялись, топтали конями и сзади рубили — от левого плеча через грудную клетку или по черепам; встречавшие же смерть лицом к лицу и с поднятой над головой для защиты винтовкой упали с разрезанными искусным низовым ударом животами, схватившись за прорехи, из которых полезли потроха, и долго еще, видно, корчились и ползали по снегу, разматывая и таща за собой перевитые веревки кишок.

Обмякли в отвратительном успокоении тяжелые, мослаковатые руки с воронено-железными пальцами, а лица многих были удивительно чисты и строги в своей отрешенности. Распахнутые и пристывшие глаза молодых голощеких парней смотрели на небо, казалось, в несказанном, неведомом живым восторге просветления, как будто обретя то бесконечное и ослепительное счастье, за которым они и пошли от родных куреней.

Так что же, они умерли счастливыми? — спросил Сергей себя и тотчас же ответил: ну а как же? а за что же еще отдавать свою жизнь, не жалея?.. но почему-то не поверил сам себе. Ему вдруг стало жутко и противно, как только представил себя лежащим вот так, с такими же восторженными и отрешенными ото всего глазами. Нет, солнечный смысл борьбы не потускнел в его глазах, но ему вдруг отчаянно не захотелось, чтобы белый казак, проезжая, посмотрел на него, как на падаль да и попросту как на предмет, и чтоб с него, Сергея, не стащили сапоги и не раздели до исподнего лишь потому, что надо спешно продолжать преследование.

Он хотел воевать, как и прежде, но он хотел и жить, не желая ослепнуть, оглохнуть, исчезнуть из мира — тем более из будущего, который только предстоит построить, тем более из этого, несказанно прекрасного самого по себе, из мира, в котором сияет вот этот багряный закат и мириадами крупиц искрится снег, где рысью идут и похрапывают живые, горячие кони, где небо, мороз, пробуждение солнечным утром и Зоя, которая тоже не может и не должна исчезнуть никогда.

Достигли маленького хутора, который и на карте вроде не был обозначен, в десятка два беленых куреней, обнесенных оградами из придонского камня. По единственной улочке, по ископыченной толоке только что пронесся бой. Тянулись стежкой трупы — теперь уже в темных черкесках с мельхиоровыми газырями: Партизанская выбила терцев из хутора и, рекой обтекая жилой островок, устремилась на запад, на Янченков.

Давая отдохнуть заметно припотевшим и тяжело дышавшим лошадям, бригада сделала коротенькую остановку. Леденевские воины спешивались, кормили коней из шинельной полы последними остатками овса и разговаривали с ними, как с людьми, винясь за длинный, трудный переход и упрашивая потерпеть.

Сергей подъехал к Зое, отозвал, и, посмотрев ему в глаза все тем же строгим взглядом, она поднялась из саней и пошла вслед за ним к одному из сараев.

— Снимите полушубок, товарищ комиссар, — потребовала в спину. — Мне надо поглядеть на вашу рану.

— Потом, потом… Послушай.

— Нет, сейчас, — вцепилась она в отвороты его полушубка, пытаясь усадить на кладку из пудовых кизячных кирпичей.

— Послушай же! — Сергей поймал и стиснул ее руки. — Ты все мне должна рассказать. Про себя, про родителей — кто они. И как ты к нам сюда попала. Если мне не расскажешь, то будут спрашивать другие, из чека! Ты меня понимаешь?

По лицу у нее прошла судорога, и она оттолкнула его с ненавидящей силой, впилась с брезгливым отвращением и прошипела:

— А ты, значит, добренький, да?

— Да ты ж для меня!.. — Сдавил ее пальцы до слабого хруста, почуяв, как вся она сжалась в отчаянном и обреченном усилии замкнуться, отгородиться от него, Сергея, не впустить в свою жизнь эту злую, непонятную силу, которая, как холод, лезет ей под кожу, внося все больше изменений в ее существо, добираясь до самой сокровенной глуби, — и почему-то вспыхнули в сознании Сергея леденевские бредовые слова: «Тут все потроха из себя надо вымотать, жену туда же выбросить, детей, чтоб взяли тебя в будущую жизнь». — Мне все равно, кто твой отец, хоть трижды генерал. У Мерфельда вон тоже отчим — ну и что?.. Но мне надо знать. Есть люди, которым у нас дали власть, и они ею пользуются для себя, они не поглядят, что ты тут помогаешь, а укажут, что скрыла!

Она молчала, глядя внутрь себя, как будто вслушиваясь в собственное сердце и гадая, сможет ли и дальше быть одна, не доверяясь никому из тысяч кочевых, ожесточившихся людей, и вдруг подняла на него заведомо как будто презирающий и ничего не ждущий взгляд:

— Ну, слушай, а потом не жалуйся. Все, что я раньше говорила, — это, в общем, правда. Вот только одно… Ты о «Елпидифорах» слыхал? А про Игумновскую мельницу? Пароходы, зерно, уголь в шахтах — и наследница всего этого я. Ну, должна была стать. Я не просила и не выбирала, от кого мне рождаться. Нас вообще не спрашивают, хотим ли мы прийти на этот свет. Хотя, как понимаешь, я не жаловалась. Все брала. Все, что нажито дедом, отцом… зачем мне одной столько? Пол-России кормили, — произнесла с юродской важностью. — В конце концов, все это наше невозможное богатство и не могло бы перейти ко мне и ни к кому, ведь это же просто смешно, что человек, который сеет, смалывает хлеб, каждый день слышит запах поджаренной булки, не может досыта наесться этим самым хлебом. А мы, кому весь этот хлеб принадлежит, лет до двенадцати уверены, что булки и пирожные берутся прямо с полок, вообще из воздуха, и даже их есть не хотим — ни с тертым миндалем, ни с медом. Ну вот весь мир и засмеялся, и все мы попадали от этого хохота. А дальше — ты, верно, уж знаешь, — мать от отца сбежала с офицером и меня захватила с собой.

— А зачем же пошла к Леденеву?

— А чтобы искупить вину перед трудящимся народом, — ответила зло, издевательски. — Со страху ушла. Пришли за мной те самые, облеченные властью, и я, уж прости, испугалась. Ведь те же самые вопросы: кто отец? Они ведь многих забирали. Купцов, управляющих, судейских, врачей, адвокатов. Офицеров, конечно. Ну, тех, которые ни за кого воевать не пошли — погоны спороли и поддевки надели. Один такой жил с нами по соседству, Туманов, поручик, дрова для нас с мамой колол, говорил, что не хочет бить штыком в чье-то пузо, тем более русское, сторговал у кого-то кобылу и пошел лихачом. Выезжал до пяти тысяч в месяц — удивительно просто: ведь голод, от чахотки мрут люди, от тифа, а седоков не убавлялось, даже наоборот — спекулянты, мешочники… — Зоя будто уже начала заговариваться. — Вот за ним и пришли — он зачем-то бежать, на втором этаже раму выломал, и его застрелили. Для нас он был Туманов, а по рождению Григорьев. В общем, тоже скрывал — совершенно как мы. Потом забрали Чудакова, архитектора, тот, правда, вернулся и даже получил у вас работу и паек, да только иных не доищешься. Рассказывали страшное. Что будто там, в чека, всех вместе раздевают, и женщин, и мужчин, — ну вот я и подумала: неужто мне придется раздеваться на глазах у всех? — Она так засмеялась, как будто заскрипели под ногами деревянные ступеньки. — Пошла за Леденевым. Все говорят, что страшный, но он сам себе страшный, он в Саратове бредил при мне, говорил, что устал возить смерть в тороках. Все каких-то матросов жалел, которых под Сарептой порубил.

«Каких матросов?» — проскочила у Сергея мысль, но он был слишком занят Зоей, которая все говорила:

— А вот Михельсон, чекист, что у нас поселился, тот страшный — он смотрит на тебя с такой хозяйской, знаешь ли, улыбкой, как кот на говядину. Так что я лучше тут буду, в армии, я ведь тут никого не боюсь, мужиков наших всех. Они хоть и убийцы, все равно больше люди, чем такой комиссар. Они и впрямь друг другу братья, все, все одной семьей живут, и они меня в эту семью свою приняли. Я им сейчас нужна почти как лошадь, без которой не прожить. Как милосердная сестра, да хоть как блядь. Чем меньше женщин, тем они нужнее — вот, видишь, какой шубой оделили?

— А дальше? — Сергей почуял, что уперся всеми чувствами в какую-то непрошибаемую стену, что он почти не различает Зою в будущем, что даже если, взявшись за руки, они пойдут вместе, в одну и ту же будущую жизнь, он будет чувствовать сопротивление обычного, живительного воздуха, а Зоя — сопротивление воды.

— А это ты, ты мне скажи… Что со мною у вас будет дальше?

— Так почему же ты мне раньше все не рассказала?

— А Шигонин? — подавилась она.

— Что Шигонин?

Она приподняла на вдохе плечи, словно пытаясь удержать собою, как плотиной, хлещущую воду, и посмотрела на него с угрюмым вызовом, как провинившийся ребенок-беспризорник, который хочет есть так сильно, что не понимает, что воровать нехорошо.

— Его из-за меня чуть не убили. Тогда, в Новочеркасске, в госпитале. Они ведь за мной приходили, те двое. «Не бойтесь, Зоя Николаевна. Мы за вами — от вашего батюшки».

— И ты… — задохнулся Сергей, — не пошла?

— Да где же мне было? Все как во сне, лунатик, ноги отнялись. Они б меня и увели, без возражений, да тут Шигонин, кавалер… — давилась Зоя смехом, по-детски, до икоты. — «Эй, вы что? Кто такие?» А тут и ты, еще один влюбленный. Загнали овцу обратно в отару, не отдали волкам на растерзание… Ты хочешь знать: пошла бы я с ними, когда бы могла выбирать? — спросила она, отсмеявшись и глядя на него все тем же голодным, нелюдимым взглядом беспризорника. — А я не знаю. Там ведь совсем другая жизнь, ци-ви-ли-зованная, чистая — в самом что ни на есть буквальном, физическом смысле, безо всей этой грязи, без вшей. Там лаун-теннис и швейцарский шоколад, там ромовые буше от Фельца и шашечки-сливки от Флея, Салоники, Неаполь, море Средиземное, и наплевать, что все это украдено у миллиона мужиков, которые по буквам пальцем водят и губами шевелят при чтении. Тебе-то перед ними вон как было стыдно, а мне — пожалуй, нет. Не подействовал на меня граф Толстой, «После бала», хотя и ах как славно уронить слезинку по забитому русскому мужичку… — она с наслаждением била Сергея. — Там все как в детстве, понимаешь? Они бы, эти двое офицеров, забрали меня в детство, где одни только добрые люди, где все меня любят, как мама, где столько всего несказанного… в одной только природе. А тут… тут другая природа, тут только холод, ветер, снег и мертвецы, всё мертвецы да мертвецы, и все живые ровно мертвые… идут, идут куда-то умирать, и надо всем твой Леденев, как зверь мировой.

«А может быть, она и вправду, — подумал он со страхом, — лишь затем и пошла к Леденеву, чтоб уйти от нас вовсе?»

— Ты пойми, — Зоя будто услышала, — я не боюсь, что мне тут будет тяжело, что я тут с вами пропаду, ну что убьет меня, как всех. Я готова работать как все, я давно уже не белоручка, я могу быть сестрой, преподавать могу… французский, грамоту, но я хочу жить, понимаешь ты, жить, точно так же, как ты, верней как Катька с ее пузом, а не ждать каждый день, что за мной придет кто-то. Этот страх меня съест. Вы или признайте меня человеком, целиком, навсегда, или уж истребите, как вошь. Если все время ждать, когда наступит жизнь, то это-то и есть смерть.

Пронизав северинское сердце, заиграла тревогу труба, повелительный и обрекающий голос ее взлетел над жалким хуторком и надо всем огромным миром, отрывая Сергея от Зои, подымая, взметая бойцов на коней, рождая над землей все убыстряющийся мягкий гул как будто бы низринувшейся с перевала снеговой громады.

— Зоя, я… — поймал он ее руку. — Я сделаю все, и не думай! На тебе вины нет! Это сволочь одна попугать меня вздумала. Есть честные люди, настоящие большевики, и они не посмотрят, какого ты класса, они будут смотреть в человека.

Спустя три минуты он поднялся на длинный увал, где маленьким семейством каменных пустынниц застыли Леденев, начоперод и вестовые.

Все горизонты были уж полынно сизы, и снежная равнина под тускневшим небом казалась засыпанной пеплом, как ландшафт отпылавшего, никому уж не страшного ада. И вдруг как будто кто-то тряхнул над этой пепельной равниной гигантским мокрым веником — и вся она покрылась черной зернью конных сотен. В атаку так не ходят — так бегут.

— Наступает Гамза — хвостами вперед, — хмыкнул Мерфельд. — Налетел на громаду.

— Второму конно-горному дивизиону занять увал, садить шрапнелью через головы, — сказал Леденев, склоняясь над раскрытой перед ним трехверсткой. — Комбригу-три идти вот этой балкой, от Елкина кургана бить во фланг. Я с Горской справа.

Сергей уже знал, что Леденев нисколько не смущается развалом и даже хаотичным бегством своего авангарда, давая врагу распалиться преследованием своих расстроенных и рассорённых головных полков и забирая эту сконцентрированную вклиненную силу в тиски своих отборных, свежих эскадронов, за что и прослыл у белых генералов сатаной, «отцом обмана». Казалось, генералам давно было пора понять, что если он бежит, то только для того, чтобы убить, но леденевская фантазия была неистощима, и лава его, иссякая, откатываясь, расступаясь, как ветхозаветное море пред народом Израилевым, забирала в себя казаков, как в воронку живого, чистокровного смерча.

— Да как же это, Рома? По озерам? Ты погляди, какие чаканы — из пушки не возьмешь! — воспротивился Мерфельд. — Если выдавят в эти вот дебри, вся бригада завязнет.

— А пускай их выдавливают. Правее взять от тех озер — так, стал быть, и они ишо правее заберут, чтобы меня на склизкое нагнать, вот в это дефиле, — иностранное звучное слово Леденев произнес с какой-то уже детской важностью и удовольствием. — Растянут свой фронт, как бычиную шкуру на пяле, — туда-то центр удара и перенесем. Партизанскую кинешь, подкрепляя резервным полком, когда мы ее за спину пропустим. Делай… А ты чего такой линялый, комиссар? — царапнул взглядом Леденев Сергея и тотчас, как по букварю, прочитал его душу: — Из-за девки своей трусишься? Что, Сажин подцепил? Офицерская дочь? А то и генеральская? Тут ить не ошибешься — благородная кровь резко сказывается. А ты его зачеркни, — сказал он таким обыденным тоном, каким бы посоветовал потуже затянуть коню подпруги.

— Что?.. Чтобы я… коммуниста?.. — ответил Сергей, словно припоминая, что́ он должен ответить.

— Ах, коммуниста, — протянул Леденев, смотря на него как на падаль, которую напрасно тронул сапогом. — За революцию воюет вместе с нами? А что такое революция, зачем? Жегаленка спроси вон, и он тебе ответит: чтоб любить кого хочешь, а не ту, до которой допустят, как племенного жеребца до матки на заводе. А какая же это, брат, лучшая жизнь, ежли ты даже любушку за себя взять не можешь? Ты его заграждаешь, коммунист коммуниста, а он, как бог, будет решать, жить тебе с ней иль нет?

— И что же, убить? — Сергею хотелось оглохнуть, запаять себе череп свинцом, чтобы не слышать речь врага, не чуять его правоты — а главное, своей навстречу тяги.

— По мне, так за бабу свою — придави, — смотрел на него Леденев неотрывно, ни в чем не убеждая и никуда Сергея не выталкивая. — Уж верно, от лихого человека, от откровенного врага отбить не поколеблешься, а что ж от своего, пускай и коммуниста, если он как овцу ее хочет зарезать? По-твоему, если он именем революции действует, так уже и не гнусь, а напротив, наш красный угодник?.. Ну все, недосуг. В Багаевской договорим — живы будем, — отрезал он и судорожно выдохнул.

XLVI

Апрель 1918-го, Багаевская — Гремучий

Взыскующий, казнящий женин взгляд выталкивает за порог: зачем явился, коль опять уходишь? Максимка же глядит с таким доверием, что страшно становится. «Папанька, а ты много красных зарубил?» В руках еще живо, горячо ощущение легкой тяжести сына.

Описав полный круг, Халзанов вернулся в Багаевскую. Бывало, много дольше, чем два месяца, ждала его Дарья — с чужедальней неметчины, из австрийского плена, но и тогда такой тоски в ней будто не было. Тогда была сверлящая тревога за его, халзановскую, жизнь, но давящего чувства потерянности на своем же базу — и в помине.

— Остервился народ. Всю жизню обок жили, кубыть насквозь друг дружку видели: иной-то и дрянь человек, прижимает соседа на каждой копейке, или вор, конокрад, или, допустим, взбеленится спьяну, а все ж человек, не волчицу сосал. А нынче кого ни возьми — как наизнанку вывернутый, того и гляди, шерсть клочками полезет. Да уж лучше бы так, натурально, и вылезла — сразу видно, что зверь без подмесу. А то ить человек по всему: облик, речь человечьи, и родителей чтит, и детишек ласкает своих, а как иногороднего увидит — хучь старика, хучь бабу, хучь мальчонку, у кого родня в красных, — так зараз же бешеный делается, тоже как и обратно они, мужики, — шептала Дарья, привалившись и смотря на Халзанова так, как будто и его уже не понимала: что ж там заложено, в Матвеевой середке, за бесконечно близкими чертами его ожесточенного лица. — Ты-то нешто не видишь за своими стратегиями? Ну так я расскажу. Как набежали перед вами Степка Свечников и Прошка Мартемьянов, так и заехали на баз к Давыдковым. Аркан на переруб — старуху в петлю. Вольно ж мне было в эту пору мимо проходить. Так к обедне народ потянулся — за вас, своих заступников, молиться. Заступились! От старух защитили, от Игнатовой бабы! Детишек… — уже безголосо зашипела она и передернулась, как кошка, срыгивающая рыбью голову. — Это что ж за война? Лушка-то у Степана в ногах волочилась чисто как повитель. Тот мальчонку схватил да как хряснет его черепком о соху. Как саму меня вдарил — сердце остановилось вовзят, будто жерновый камень исделалось, не могу его боле нести: шаг ступлю — так и лопну. А потом как прозрела: а Мироновы-то? Наш-то вовсе у красных начальник! И побегла я к Стешке упредить. А примчалась — мычу да руками машу чисто дурочка. Мы-то сами, Халзановы, — кто? Красные? Белые? — засмеялась со злобным напором. — Казаки вот вернулись, так за красных считаемся, потому как Мирон, а Давыдков придет — станем белые через тебя. И куда нам деваться? Разве ты нас с собой в переметных сумах увезешь? А сейчас подарил бабьей радостью — вдруг понесу? Что тогда? Плод травить? Ну а как? Поди, и молоко от страха пропадет. Подумывал об этом или нет? Да уж где там тебе? Напаскудил как кобель — и «сотня, шагом марш».

— Погнали мы красных — больше уж не заявятся, — сказал Матвей, и веря, и не веря собственным словам.

— Ой ли?! А пришли-то к нам кто — вы, не вы? Доблукались в степи. Уходили людьми, а вернулись волками. Я ить нынче на Прохора, тоже как и на Степку, глядеть не могу, а не то что гутарить. Мне, знаешь, душегубы не сродни. А уж какой в парнях был ласковый да песни как играл — голос чисто серебряный. Не придут, говоришь, больше красные? Да как же это так? А за грехи? Поди, уж зубами до нашего горла потянутся — за детишков своих. Тошно жить. Всех боишься. Своих же соседей. Через эти-то казни и вовсе ума бы лишиться, жалеть, что не слепыми родились. Скотине позавидуешь: пускай и мы бы жили ничего не понимаючи. Не приведи господь ишо раз увидать такую красоту. Так ить нет же, иные навыворот спятили, те же самые бабы, ребята: не от казни бегут без оглядки, а совсем даже наоборот, как на зрелищу ходят. Сами стали казнить: раз увидели — и приохотились.

Халзанов уж видел: дружины станичных казачек, возглавляемые стариками, и смешные, и страшные, сами расправляются с иногородними, громят их хаты и базы, отнимают скотину, имущество, гонят их из Багаевской в голую степь, побивая мотыгами, кольями, с остервенением ширяя зубьями тройчаток, плюя в неузнаваемо распухшие сине-черные лица, заставляя ползти на карачках, не давая подняться, пригибая к земле. Бегущие заследом казачата осыпают гонимых камнями и комьями земли: «Нате вам! Жрите! Накось спробуй казачьей землицы, мужик!»

Однажды он напуском, угрожая стоптать, разогнал вот такую процессию, да разве всех и каждого удержишь? И спрашивал себя с недоумением: а не того ли он и сам хотел? Согнать Давыдковых, Клычковых, Дорофеевых с казачьей земли, руки им перебить, вырвать всем языки, чтобы и заикнуться не смели о ее переделе?

Казачьи сотни уходили из Багаевской парадом. На глазах у станичного схода, стариковской и бабьей толпы, хорунжий Васька Туголуков, гарцуя на гнедом красавце-дончаке, потрясая арканом и кипенно щерясь, гремел:

— Господа казаки! Братья и сестры! Я клянусь своей честью и именем прадедов, что этой вот веревкой захлестну Иуду казацкого рода Мирошку Халзанова и приволоку на этот майдан к вам на суд!

Хотели, чтобы и Матвей поклялся в том же, но тут уж разом онемели старики, как посмотрел на них обламывающим взглядом:

— Я сам над собой не насильник. Что брат мой родной принял красную веру, так это у меня на сердце кровью запеклось. Так что же, хотите, чтоб я себе душу расчесывал, кубыть горячий уголь к ранке прислонял? Я за нашу и вашу казацкую волю третий месяц с коня не слезаю, кровь таких же, как сам, казаков лью, а не немецкий квас, как раньше, на германской. А вы тут возле печек стервеете от злобы. Сперва беритесь за оружие — тады и голос подымайте. И никакие их превосходительства мне в этом деле не указ. Да попомните крепко: кто на Мироново семейство даже глянет косо, а не то что… с самими то же самое проделаю, чего над ними учините, не дай бог. Родня они мне, а за Мирона не ответчики. Отец-то мой кто? Вы, может, и его за красного считаете? А меня за кого?

Отец был плох, давно уж с базу носа не казал без особой нужды, согнулся, как столетний, под тяжестью позора. Борода, черный волос закуржавели, как на крещенском морозе, прошитые сединным серебром. Будто плугом прошла по Халзановым эта война, бороздой разделила семью, да и как ведь, права была Дарья стократно: теперь уж и от красных жди беды, и свои казаки смотрят волком.

Матвей как будто даже позавидовал всецело, без подмесу красному, не раздираемому голосами крови Леденеву: тому хоть комиссаров можно не бояться, понятно, от кого беречь семью, — и тотчас же вспомнил, что ведет свою сотню по его, леденевскую, душу.

За околицей, на телеграфных столбах — два десятка повешенных. На проводах, на перекрестьях, сыто огрузнев, восседают семействами вороны, как маленькие черные архиереи на кровавом причастии. Смрад кала, мочи и растерзанных внутренностей. Неумолчно звенят роящиеся тучами изумрудные мухи. Босые, в подштанниках, ноги. Дегтярные провалы выклеванных глаз. Из стиснутых зубов торчат распухшие обклевки вываленных языков. А вот на одиноком, опаленном у корней караиче повешены вниз головами двое: их медленно поджаривали, пока не закипела кровь и не забулькали мозги в обуглившихся черепах. И не в этих растресканных, покрытых черной коркой, как печенная в золе картошка, головах Халзанов, проезжая мимо, видел свое будущее, а в том равнодушном, привычно-покорном согласии, с каким смотрели на вот эту пыточную смерть идущие за ним в Гремучий казаки.

Повитая куревом степь неотразимо чисто зеленела всходами молодой, беззащитной травы, еще не потемневшей возле корня, еще не налившейся буйными соками. Встающее солнце подбирало росу, и там, где проходили кони, ложился по траве ручьистый дымчатый след. Заходились в экстазе любовного гона чирковые селезни. Щелкоча, туго хлопали крыльями утки в воде, перекликались красногрудые казарки. От манычских плавней, непролазно заросших камышом и кугой, несло живительной прохладой, серным запахом ила и тины, горьким запахом преющих вербных корней.

Халзановская сотня волочила на хвосте небольшой, из полутора взводов отряд, особое назначение которого ни для кого уж не было загадкой.

Поравнявшись с Матвеем, нашептывал Гришка-шуряк:

— Хороша, говорю, у вас служба: в караулах не надо стоять, а ежели бой какой, так опять в стороне вы. А он мне и гутарит: да уж, хороша — с баб-то юшку давить да старикам столетошним салазки гнуть. Что ж, думаешь, мед? Давай поменяемся. Нехай офицера́, антилигенты занимаются: ужасно они, брат, голодные до энтого дела, кубыть всю жизню дожидались, а теперя дорвались. Вот я и смекаю, Матвейка: а ежли и у нас в Гремучем наделают делов? Ну а ежли там Ромка уже наворочал? Вот зараз идем мы домой и не знаем, найдем ли своих в невредимости. Матвейка! Под сердце подкатывает, как подумаю… Тогда уж всех их, краснюков, в кровину, в душу, ежли зараз кого из своих не найду. Да только ить надо сперва поглядеть, чего там, на хуторе, сталось. А энти-то, какие под Ведерниковым, с дурным интересом идут. Им тут не проживать, а я на своих хуторных хочу прямо смотреть, а не навроде бешеной собаки, какую от жилья хозяева прогнали. Я и с Петро вчера сцепился: кубыть ничего ему Ромка не сделал ишо, а и энтот туда же — пущу, мол, Леденевым красного петуха, и все тут. А уж такого мне совсем не надо — сам знаешь: Грипка. Вот ить как! Нет лютее врага, а семейство его мне, выходит, родное. Чего делать-то, а?

— А то и делать. Бери разъезд — беги до хутора, — притянул Матвей Гришку к себе и шипел ему в ухо: — Грипку, Грипку свою выручай. А батя ихний с братом пускай жененку леденевскую увозят от греха. Да к Дону, к Дону пущай правятся, об Целине и думать чтоб не смели — до партизан им ходу нет. Нам зараз велено все семьи их, какие в хуторе найдем, в обклад взять, чтоб Ромка со своими мужиками выручать их кинулся. На голос крови, будто рыба на приваду. Хучь силом ее выпихни, бабу, а только чтобы через час ее там не было.

— А Грипку, Грипку-то куда?! Матвейка, слышь? А мож, уволим энтих калмычат по-тихому? Они нам кто? Да за таких Господь, кубыть, по сорок грехов нам скостит, ровно как за змею. Ты только мигни — приберем. На леденевских мужиков и спишем — мол, он и налетел, анчихрист, порубал.

— Нет, Гришка, не выйдет. Кого из наших зараз на такое подобьешь? Петра твоего? Степку с Прошкой? Остервились казаки. Самого приберут, только вякни такое. А эти, какие с Ведерниковым, гляди, сейчас в обход потянут, чтоб в хутор, как красные, с юга войти.

— Так что ж им тогда всем семейством бежать? — дрожливо всхлипнул Гришка. — А к Дону-то на что — топиться?

— Скажи: пусть везут леденевскую бабу в Багаевскую. А там уж Дарье от меня наказ, чтоб спрятала, — у нас никто искать не будет. Где хочешь их прячь, хучь за пазухой, но женского рода чтоб не было — ни присухи твоей, ни Ромкиной жененки и подавно. А не то, брат, такое на совесть свою можем взять, что вовек не замолишь. Ну! Делай! А то вишь, навострились уже.

Отряд хорунжего Ведерникова машистой рысью обгонял текущие по шляху взводные колонны — сворачивая головы направо, казаки с недоумением смотрели на ряженых: мелькали красные приколки на папахах и защитных фуражках.

— Гля, братцы, изменники едут! — хохотнул Богучарсков. — Никак до красных подались. На ходу перекрасились!

Хорунжий Ведерников, здоровый черноусый казачина на полукровном англичанине, поравнявшись с Матвеем, блудливо оскалился и покровительственно козырнул, словно он-то и был настоящей причиной движения всех, как ветер, гонящий по тракту объедья соломы.

— Отбываю агитировать за власть Советов, сотник. Вот она, матушка, да вот он, батюшка, — похлопал по головке шашки и по кобуре.

Широкие в поставе выпуклые зеленоватые глаза были как-то бездумно, отрешенно прозрачны, в изгибе пухловатых губ было что-то от улыбки калмыцкого Будды, стоячий воротник суконного кителя врезался в кровно-розовую шею, и во всем его облике было столько беспечной свободы, что Матвей раскаляющим зудом в руке почувствовал неутолимое желание ударить.

Перевел взгляд на шурина: Григорий придержал коня, отбил от взвода четверых своих хуторных казаков и бездорожно поскакал к бурьянистому гребню балки, ниспадающей к Манычу. Что он обгонит ряженых на час, Матвей не сомневался. Тревожило другое: а ну как Леденевы Гришку не послушают и Ромкину жененку в Багаевскую не отправят? А ну как побегут до Целины? А до Багаевской добраться — шутка ли? Ведь тоже сквозь заставы и секреты.

Сознание неотстранимой беды, перед которой он не только был бессилен, но и вез ее в Гремучий, придавило его. Вот этим самым шляхом он ехал на смотрины, еще не ведая, что едет за судьбой. Отсюда, из Гремучего, взял Дарью, отобрал ее у Леденева, а теперь вот, выходит, идет и за второй его любовью. Вольно же тебе было так широко прославиться, мужик, навлечь на свою голову такую хитропутаную операцию — захлестнуть тебе шею, как неуку, да не одним арканом, а тремя, и хоть один из трех, а уж не разорвешь.

В низине показался хутор. Халзанов и в родной своей Багаевской за последние восемь лет прожил меньше года отпусками-урывками: сперва действительная служба, потом одна война, другая — а в Гремучем так вовсе будто только во сне и бывал. Томительно-сладостный дух чернозема все острей щекотал ноздри пахарей, рожаков здешних мест, но лица казаков не расплывались в мечтательных улыбках, не оттаивали, а напротив, смурнели, сведенные, как кулаки для удара всей силой. Никто из них не знал, что́ ждет его дома, и каждый ехал так, словно всю будущую жизнь его, судьбу его родных уже предрешила какая-то внешняя бесчеловеческая воля — и только неведение отделяло его от того, что уже нес в себе, как жизнь или смерть в своих легких.

Втянувшись в хутор, взгомонили, заозирались с жадностью гремучинцы, насилу сдерживаясь и выравнивая строй, вытягивая шеи, привстав на стременах, как будто вырастая по направлению к родимым куреням, дрожаще-срывистыми голосами выкликая хозяев и вот уж свешиваясь набок, с седла обнимая домашних, выскакивающих с база, словно из пожара, кидающихся с визгом на гостей.

Коротким ливнем на Гремучий опрокинулась нечаянная радость, оплескивая мертвые сердца казачек, что иссохлись в тоске по любимым и кровным, а через час опять начнут черстветь, как в засуху земля, запекаться все той же тоской неизвестности: когда же приведется в следующий раз и даст ли бог вообще когда-нибудь увидеться.

Иногородняя часть хутора притихла, как лисий выводок в норе, притаенно прислушиваясь к лошадиному топоту, к голосам казаков и будто бы наивно веря, что если затаиться и зажмуриться, то эти страшные соседи их, вступающие в полные права над их жизнью и смертью, немедля растворятся в воздухе, как морок.

Все казалось нетронутым — от резных жестяных петухов на коньках до горшков на плетнях. Леденев, надо думать, сберегал родной хутор для будущей жизни, как и Гришка хотел сохранить для себя — не запятнанным кровью и не выжженным наполовину (ни на мужицкую, ни на свою, казачью, какую разорили бы в ответ), со всеми колодезными журавлями, с железными и камышовыми крышами, с засыпанными млечным снегом яблонями своего заповедного детства.

Какой же еще новой, иной и лучшей жизни тебе надо, когда все уже есть? — как будто спрашивал Халзанов Леденева и каждого гремучинского мужика, ушедшего от дома воевать за мировую справедливость, повинуясь какой-то родившейся раньше него, мужика, непостижной тоске, и тотчас говорил себе: «Это у нас все есть, да и то не у всех. Они за то, чтобы им лучше жить, воюют, а мы за свое коренное довольство, за то, чтобы всю землю на Дону под собою оставить».

Он знал, что́ увидит, продвигаясь в глубь хутора, но сердце все равно сщемило, едва схватил глазами смоляное облако, расплывшееся в небе, как выпущенные морским чудовищем-октоподом чернила в бирюзовой воде.

Раздав необходимые распоряжения, крупной рысью поехал туда, где когда-то впервые столкнулся с зеленым еще Леденевым и не смог обскакать его на глазах у ничьей еще Дарьи. Навстречу несло запах гари. Достигнув окраины, увидел пылающее на отшибе подворье. Пламя то мускулисто вздымалось, то клонилось под ветром, перекидываясь на сараи и сохи плетня, и вот уж над заплавленными огненной рудою крышами зазыбился, потек дрожащий воздух, как будто сама твердь небесная расплавилась от жара.

Налетающий ветер раздирал огневые полотнища на лоскуты, разносил над толокой летучие ворохи искр. Толпа хуторских стариков, баб, ребят полукольцом охватывала двор, завороженная вот этим светочем беды, который затмил само солнце.

По шляху пылили подводы, с мычанием тянулось угоняемое тягло — народ бежал на юг, от выезжавших будто прямо из пожара, из огненно кипящей преисподней казаков.

Когда Матвей приблизился к плетню и лицо опалило прихлынувшим жаром, в курене и сараях вовсю уж трещали и лопались матицы. Болящими от дыма, ожженными глазами он вглядывался в жалостно-благоговейные, угрюмо-неподвижные, страдальчески изломанные лица, напрасно силясь угадать средь них кого-то из леденевской родни. Увел Гришка всех?..

Никто не выл, не бился головой о землю и не приник к распластанному телу, сросшись с мертвым в окостенении последнего объятия. Но вот в онемевшей, почти не шевелящейся толпе живых, готовых вмиг отпрянуть от разлива пламени, Матвей различил что-то мертво недвижное, подобное колоде, кряжистому пню. То стоял на коленях могучий, седогривый старик, который показался столь похожим на отца, что Халзанов аж вздрогнул. Точно так же слиняли, словно пеплом подернулись всклокоченная грива и окладистая борода, точно так же обуглилось, почернело лицо и у бати, убитого крещением Мирона в большевистскую веру и позором на весь их халзановский род.

С перекатистым грохотом лопнула балка, и крыша куреня с тягучим скрипом, с живым подвывом, визгом поплыла и обломилась до земли, взметнув клубы пламени и огненных искр. Постарев с быстротою пожара, леденевский отец не мигая смотрел на уже невесомый в распаде скелет своей жизни, докрасна накалившийся и горящий, как кровь. В пристывших, немигающих глазах плясали отблески огня, в упавших по швам земляных, узловатых руках была такая страшная, глухая обезволенность, что Матвей отвернулся.

Еще одна толпа народа грудилась у ветряка, от нее отделился казак на гнедом дончаке, ударился наметом под гору, и Халзанов узнал в нем Григория. Лицо того сводили судороги, раздергивая рот в непроизвольной бессмысленной улыбке. Взгляд был текуч, неуловим — как на солнце, не мог посмотреть на своих хуторских. Осадив жеребца, длинно выругался:

— Народ к ветряку набежал — наши все, казаки! Испугались, что мельницу тоже спалят. А энти-то черти — под красных, так наши старики за колья — ветряк отбивать… чуть не цокнулись! Насилу завернул, сказал: уговорюсь. Ведерников, мать его черт! Гутарю ему: ветряк леденевский, а хлеб? Наш, казачий! Весь хутор оставишь без молова. Во как воюем, брат, — самих себя жрем. Чужих не надо при таких своих.

— С Леденевыми что?

— А вон погляди — теперь уж, кубыть, не подымется. Ить на шестом десятке в люди вышел, а зараз откуда пришел, туда и вернулся, как мертвый во прах, — оттеснил его в сторону Гришка.

— Бабы, ну?!

— Грипка, дура, убегла верхи — к брату Ромке! Хотел было силом ее сдержать, да тут ветряк, сбежались наши хуторские: Гришка, выручай! Краснюки ветряка нас решают. Иди, мол, к ним, анчибелам, от нас парламентером.

— Ромкина, Ромкина?

— Спровадил насилу. Беременная зараз — пузо уж видать, вот и охали, клячились. Степан повез, брат. К тебе, к Дашутке в гости. А хучь и в Целину — мужичье-то вон, ишь, побегло от нашего казацкого суда. Какие-нибудь да уйдут, особенно кто без имущества. Могет быть, и она уже сегодня у мужа бы была.

А и впрямь, может, зря он все это придумал? Попробуй еще доберись до Багаевской, приютись невидимкой среди настороженных казачьих куреней. А тут, в степи бы взяли — лучше? Коль побежала с хутора, так все, мужичка, партизанка.

Тут на него нашел неизъяснимый страх, соединенный с жалостью и отвращением, какие испытываешь, когда от нужды иль нечаянно губишь совсем еще слабое, предельно близкое к утробе ли, к яйцу ли существо, когда внезапно прикасаешься к чьей-либо новой жизни, ощущая, что жизнь эта вывихнута уже в самой своей первооснове, — к раздавленному дикому утенку, не различенному в траве, к бельмастому щенку, который, верно, так и не прозреет в отличие от братьев и сестер, к уродливому жеребенку с доверчивыми, устыженными глазами и обреченными усилиями встать на шаткие, негнущиеся ноги.

Через миг ему стало смешно. В орлянку играем — все на кон поставили: любовь свою, родителей, потомство. Сегодня тебе — завтра мне решка выпадет. Такая война. Не ваши ли Советы начали резню? Сперва офицеров на фронте, потом в Новочеркасске кого ни попадя имущих, потом по Манычу, по Салу мирных казаков — за те же самые погоны, за лампасы. Стариков не жалели, кужат. Для вас жалких нет, а ваши неприкосновенные?.. «Положим, они виноваты, да ить и мы не меньше, — обрывал он себя. — Решили: ежели для красных Бога нет, то и нам божью правду можно уж не блюсти».

И много еще думал, смотря на порхавшие в воздухе антрацитово-черные хлопья, на бегущих с баграми и ведрами хуторских казаков и казачек, боящихся, что пламя перекинется на их, соседние, дворы, захватывая гумна, огороды. Крутил жгутом одну и ту же мысль о всеобщей и взаимной виноватости, но в оправдание себе не получалось выдавить ни капли: виноваты-то все, а живот этой бабы — на нем.

XLVII

Февраль 1920-го, Верхний Янченков, Кавказский фронт

Все делалось по леденевскому замыслу. Вскипевшая в намете Горская бригада покатилась в обход непролазных чаканных разливов, и навстречу ей хлынула лава левофланговых терских полков, клокоча, разливаясь, как пламя по веревочной петле, которой ловят скорпионов пастухи, — забирая правей и правей для охвата утекающей Горской.

Сергей, не отрываясь от бинокля, видел, как два живых потока несутся встречь друг другу по своим невидимым излучинам, со скоростью степного весеннего пожара, наперегонки поглощая копытами ничейную заснеженную целину, и как от этого нетронутого чистого куска остается лишь узенький полумесяц земли. Кровяной алой каплей мигало над родным леденевским потоком бригадное знамя, само летучий конь, с которого содрали кожу. Казаки, забирая правее, накатились своим левым флангом на правый фланг Горской, выдавливая Леденева на «штыки» чаканной непролази, но Леденев, уж миновав озера, протянул всю бригаду меж казачьей дугою и дебрями, как нитку сквозь игольное ушко, с неуловимой быстротою взял левее, меняя направление удара, и вонзился уже в самый корень чужого крыла. Так рубят в подмышку уже на последнем сближении, выметывая шашку снизу вверх под занесенную, предельно напружиненную руку привставшего на стременах противника, — ударом, что уже никак не отразим и достает до дерева артерий.

Сергей дрожал, кидая взгляды на приникшего к биноклю Мерфельда и извертевшегося в нетерпении Гамзу. И вот когда сердце его, казалось, вообще остановилось, нечеловечески невозмутимый Мерфельд наконец-то оторвал от глаз бинокль.

— Пора и нам. Делай, — сказал он Гамзе.

— Сам вижу, — огрызнулся комбриг. Он, казалось, хотел бросить Мерфельду что-то еще — «твое высокоблагородие», обидное, — но какая-то уж посторонняя воля вступила в управление всем его существом.

Ощерившись, он выскакал пред строй и, повернувшись к линии двойных колонн лицом, разом вырвал из ножен драгоценную шашку. Взнял переплясывающего кабардинца на дыбы.

— Бойцы-ы! Орлы революции!.. — Предельно поднятый осиплый голос сорвался на повизгивающий хрип. — Не щадя своей крови… Шашки к бою! В атаку марш-э-марш!

Блеклый ливень клинков хлобыстнул снизу вверх, блеснул в последней сукровице дымного заката. Сергей едва успел поднять клинок, как Степан без его шенкелей сам рванулся в намет и понес, забирая предельную скорость. Неудержимо полетел навстречу белый плат земли, глаза застлали слезы, выбитые ветром, и сквозь них ничего уже не было видно — лишь полынную сизь вечно недосягаемой дали. Но вот эта сизь вскипела во весь горизонт — навстречу будто бы пошел буран, превращая и воздух, и землю в летучий снежный прах и белый мрак. И вот из этой бешено кипящей мглы, как фреска Страшного суда, что проступает сквозь известку на стене, уже знакомо и нестрашно появились призрачные всадники — крылатые черными бурками, похожие на воинство химер-нетопырей, — но и впрямь разжиженным оказался их строй: ушли, ушли на левый край за Леденевым не меньше двух, а то и трех полков, растянув, истончив посередке свой фронт.

Сергей почуял торжество: прорвем!.. Но тут вдруг показалось, что Степан по брюхо провалился в снег, и сердце ссудорожил страх: увязнем!

Снег под копытами летящих эскадронов и впрямь стал глубок, но странное дело, неистово мелькающие ноги лошадей взбивали его как огромную, распотрошенную перину, вздымая вихрящийся пух надо всем этим миром. Сыпучий, молодой, недавно наметенный, снег будто вовсе не мешал остервенелому карьеру, и вот из бешеного курева возникло смугло-синее кавказское лицо, в упор ударил взгляд расширившихся глаз, как будто с краями налитых чернилами, — рванув что было силы поводья на себя, Сергей плашмя отвел удар, и руку у него едва не вывихнуло в кисти. Ушел вперед и тотчас увидел уже двух, идущих на него, — заметался в себе, на скаку разрываясь меж их занесенными шашками, горячечно отсчитывая конские броски и замеряя боковые расстояния. И тут один, скакавший слева, выгнулся дугой, всплеснув руками и роняя шашку и поводья, — Мишка срезал его из нагана.

Сергей терялся в ближней схватке, когда две лавы, уж войдя друг в друга, словно вилы в вилы, закручивали хаотическую коловерть, когда его швыряло, прибивало уже непонятно к кому и надо было уклоняться пируэтами, вести коня полувольтами, вертеться флюгером, сворачивая шею, и самой своей кровью, зрячей в кончиках пальцев, сторожить каждый сабельный всполох. И вот он угодил в такую железную метель, в безвыходную давку конских мускулов — прорвав два ряда, эскадрон Тихомолова смешался с сотней гикающих терцев.

Они ничего не боялись — сходились грудь в грудь, с кошачьей гибкостью увертывались от ударов и искусно рубили, коварно, исподнизу, витками, наотмашь и с такой пробивающей силой, что свинцовая боль ударяла в сведенные пальцы, во все твои суставы от запястья до плеча.

Один, потерявший папаху, с обритой синеватой головой и рыжими бараньими глазами, зарыскал шашкой в воздухе с такою быстротою, что у Сергея начала отвертываться кисть. Отбившись двукратно, он сам кинул взмах, рубя по погону, — абрек ответил молнийным закрытым ударом… клинок его, дав вспышку фотографического магния, с шипением скользнул по северинскому клинку до самого эфеса, и будто бы маленький смерч скрутил кисть Сергея жгутом, корчующая электрическая сила рванула шашку из руки, оставив в ошкуренных пальцах отчаянную пустоту.

Не успел обмереть от сознания: «все!», потому что вот этот дающийся очень немногим прием восхитил его, словно ребенка невиданный фокус. Пустая правая рука сама взметнулась к голове, по-детски защищаясь, как от солнца, бьющего в лицо. Лишь по какому-то наитию толкнул Степана влево и послал вперед — жиганула резучая боль, и опять не успел рухнуть сердцем от ужаса перед калечеством, и немедленно следом, одновременно с болью пришло ликование, верней, какое-то неописуемое чувство, которое, быть может, ощущает дикий зверь, сам себе перегрызший заклещенную лапу, чтобы уковылять на свободу.

Джигит лишь кончиком клинка достал его запястье. Все время бывший рядом Жегаленок и еще двое красноармейцев окружили Сергея и прикрыли его. И терцы стали заворачивать коней, один за другим вырываться из перемешавшейся, раздерганной и поредевшей толпы.

Ведомая самим комкором Горская, расклинившая белый фронт правее, устремилась в прорыв. Донская нажимала слева, грозя забрать ядро агоевского корпуса в кольцо. Рассеченная натрое белая лава разлилась рукавами, утекая на волю, как вода в три пробоины, еще, наверное, надеясь перестроиться и слиться, но вот уже ища спасения на льду реки Подпольной и на том берегу.

Сергей привстал, ощупал руку и понял, что дубленый полушубок спас ее. Все мускулы его дрожали с такой частотою и силой, словно выбрался из полыньи. Ладонь, потерявшая шашку, зудела. Ранение было пустячное, но все-таки манжет набряк от крови. Он судорожно вырвал наган из кобуры и тотчас же передал его в левую руку.

— Который раз уж скобленуло вас, — сказал Жегаленок, перевязав ему запястье. — Зато сразу видать: как есть сознательный боец. Не робеете вовсе, да и выкомариваете ничего себе так, подходяще, как, скажи, на коне родились.

— А шашку, видишь, потерял, — дрожливо улыбнулся Северин.

— Да разве беда? Зараз же и добудем вам новую, да ишо и получше, гурду в серебре. У них ить, черкесюк, оружие богатое, а скакунам иным и вовсе цены нет. Поедемте скорей, товарищ комиссар.

Все пространство до самого берега, как громадный загон орешками овечьего помета, было усеяно порубленными терцами, вблизи похожими на сшибленных в полете черных птиц в своих раскрылившихся бурках и длинных черкесках. Громадные лохматые папахи, сбитые с голов, напоминали срезанные венчики огромных черных хризантем, а обнажившиеся выбритые головы казались детски маленькими. Своих, красноармейцев, было меньше — и чем ближе к реке, тем все реже. И лошадиных трупов много меньше, чем людских, как и бывает после сечи: коней в ней задевают, как правило, нечаянно, в чем Сергей находил даже и справедливость: коней-товарищей, спасителей в каком-то странном смысле было жальче, чем людей. Красноармейцы по своим коням рыдали, ложась на открытые раны ничком, друг по другу же — нет.

— Энтот мой! — хрипато крикнул Жегаленок, пустив коня за призрачно мелькнувшим справа белым жеребцом без седока. — Аргамак! Истинный бог, аргамак!

Сергей хотел взмахнуть на маковку кургана, чтобы оглядеться, но тут Степан встревоженно всхрапнул и встал, как врытый, пугаясь трупа в тонко перетянутой черкеске. Сергей уже больше не мог разглядывать лица убитых, всегда вызывавшие чувство ничем не разъяснимой тайны, — за сегодняшний день насмотрелся на своих и чужих.

Спустившиеся сумерки избавили его от этого труда: на пепельном снегу, под темным небом уже было не видно ни выражения лица, ни характера раны.

Подъехал Жегаленок, ведя за собой в поводу изловленного аргамака, тонконогого, статного, с лебединым изгибом черно окровавленной шеи.

— Самохин, прими! — крикнул он и, тотчас же слетев с седла, вцепился в убитого коршуном. — А я что гутарил. Богатая справа. Вот она вам и шашка, товарищ комиссар. Такую и нашему любушке поднести не зазорно.

«Ну вот я им и свой, — подумал Северин со сложным чувством отторжения, стыда и удовольствия. — Уже и мародерствуют при мне. При Шигонине бы постеснялись, наверное… А как же мне без шашки? Законные трофеи — и кони, и оружие».

— А энто что такое? Портмонет? — потрошил Жегаленок убитого. — Опять же вам, товарищ комиссар, нужнее — тута чистых листков ишо много.

Сергей хотел брезгливо оттолкнуть протянутую записную книжку, но любопытство перевесило: под «кожей доброго товару» могла быть внутренняя жизнь убитого врага, та жизнь, в которую никак иначе не проникнуть.

— А ну прекрати! — прикрикнул, стискивая книжку. — Еще портки с него сними. Поехали. Живо!

Орудия двух корпусных дивизионов уже сотрясали массивы тугого, студеного воздуха, неутомимо слали трехдюймовые бризантные снаряды на тот берег. Изрубив окруженных и загнав убегающих терцев и кубанцев на лед, идущие в погоню леденевцы были встречены сильным пулеметным огнем из-за речки и, отхлынув от берега, рысью стекались на призывные звуки полковых своих труб, подбирали стенающих раненых, съезжались за курганами во взводные ряды и шагом уходили в отбитые у белых хутора, тянясь, как обозы на ярмарку.

На смену им уже ползли как будто побывавшие под ледником колонны 21-й стрелковой дивизии — занять рубежи вдоль по берегу.

Колонны Партизанской втягивались в хутор. Сергей, поколебавшись, повернул на двор приземистого куреня. Тут, на отшибе, встала пулеметная тачанка. Красноармейцы заводили лошадей на баз.

— Вы какого полка, ребята? — спросил Сергей, остановив Степана среди них. — Не Кубанского будете?

— А сам-то ты кто?.. Прошу прощения, товарищ комиссар. В потемках не признали. Так точно, Кубанского.

— Чюпахина знаете? Фому Проговорева?

— Так погинули оба за Манычем. Кубыть, мертвые оба лежат. Попятнили нас белые, зато зараз мы с ними хорошо поквитались. А зачем же вы спрашиваете? Могет быть, к ордену хотите их представить за низаветное геройство? А что? Хучь маткам утешение, тем более ежли к нему какое содержание положено.

— Да вот судьбу хочу их выяснить, — ответил Северин, сходя с коня. — А то были бойцы — и нету. На огонек-то пустите?

Сергей с Жегаленком привязали коней к перилам крыльца и вошли за бойцами в курень.

— Ну так что о Чюпахине скажете?

— Вояка он добрый. Не то что отчаянный, а водил ничего себе так. Казаки за ним не пропадали.

— Вы, тарщкомиссар, могет, сомнение имеете насчет того, что он, Чюпахин, в белых был, — сказал немолодой, заматерелый взводный, усмешливо сощурив карие глаза. — Так много у нас тут таких. Да хучь я. Сманули нас атаманья, попользовались нашей темнотой.

— Ну вот и спрашиваю, какой Чюпахин человек. Что о Советской власти говорил? — Сергею сделалось смешно: он сидел средь бойцов, которые лишь час назад рубили белых, и смотрел в глаза бывшему белогвардейцу, который мог быть заодно с Чюпахиным и прочими.

— Да бирюком он жил. Могет быть, по свойству характера, как есть такие люди — молчком живут, без шутки, а могет, и держал что за пазухой, — ответил взводный, не сводя с Сергея усмехающихся глаз. — Однако вы, товарищ комиссар, прямо как трибуналец допрашиваете или опять же особист.

— Выходит, так, — насильно улыбнулся Северин. — А что же, наш-то Сажин часто у вас бывает? Не сильно досаждает вам таким, какие в белых были?

— Да как сказать. Он больше с эскадронными. Бывало, и заарестовывал кого из наших за грабиловку, а чтоб за пропаганду или ишо чего похуже, так будто бы и нет. Да и зря вы спросили, товарищ комиссар. Он ить такие разговоры с каждым глаз на глаз ведет, и об чем он с тобою гутарил, кто же вам исповедуется?

— А бой под Веселым вы помните? — спросил Сергей, почувствовав, что уперся в тупик.

— Какой же из всех?

— А тот, когда пушки на левом берегу оставили. Телятников такой был, пулеметчик.

— А энтот-то чем подозрительный?! — изумленно рассмеялся взводный. — Он, кубыть, и в ячейку заявление подал о принятии в партию, не казак никакой, а как раз таки мастеровщина. Бывало, побудит нас всех и давай из газеты зачитывать, чего Ленин аль Троцкий сказал. Да энтого бы первого живым на небо взяли, когда бы у Советской власти загробная жизнь полагалась.

— А что, и видали, — сказал вдруг молодой боец — Из боя шел в тылы, с погремушкой своей на загривке. Куда, мол, бегешь, — я ему, — когда ты должен нас из пулемета заслонять?

— Это уже на правом берегу? — осведомился деловито Северин.

— Выходит, так, на энтом, под Балабинским. А он мне и гутарит: заграждать я, мол, вас не могу, потому как все диски давно расстрелял, и зараз я уже как выхолощенный, затем и отступаю с пулеметом, чтобы он белой сволочи нипочем не достался. Тачанка-то ихняя с Грищуком перекинулась, уж так на всем скаку обоих кружануло — Грищук, повозочный, до сей поры параликом зашибленный.

— И больше вы Телятникова уж не видели? — спросил Северин с ничтожной надеждой, что кто-то видел рядом с пулеметчиком знакомое лицо из своего командного состава.

— Так точно, не донес сердяга пулемета, погинул вместе с ним.

— И об чем же это вы нас пытаете, никак в толк не возьму, — усмехнулся взводный Шевелев. — То об Чюпахине допрашиваете, то о чекисте нашем, то о пулемете. Что ж, за оружие отчет держать? Так тем же днем не то что пулемет, а почитай все пушки в Маныче поутопили — и ничего, командование из-за них нас не шибко ругало.

— Чюпахин пропал, — ответил Сергей, — и Телятников пропал — вот о них вас и спрашиваю, чтобы знать, что родне их писать, и вообще, чтобы память…

— Да бросьте уж, товарищ комиссар, — сощурился взводный насмешливо-знающе и как бы обижаясь на Сергея. — Народ мы, предположим, темный, да только ить и не телята. Совсем слепыми жить ишо не научились. Ежли начистоту, догадаться-то немудрено: хотите знать, не тот ли пулемет в Балабинском стучал, когда комиссаров побили?

— Угадали, — признался Сергей.

— Могет быть и тот, а могет и не тот, — рассудил Шевелев. — Таковское оружие у нас, известно, под учетом, да обозных тряхнуть — мож, ишо чего под полстями отыщется. Прибрали к рукам и держат при себе на случай, ежли белые прорвутся.

— Ну что ж, спасибо вам, ребята, — сказал Сергей, вставая.

— А вы особиста бы и расспросили, — сказал Шевелев ему в спину. — Уж он-то знает, где чего лежит.

«Уж он-то знает, — повторил про себя Северин, выходя. — И где что лежит, и на ком какой грех. И пулемет-то знает лучше всех, и куда канифоль подсыпать, чтоб броневик заглох среди дороги. Но почему же Сажин сам все рассказал? Броневик сам обследовал? Улики дал, выходит, на себя? Иначе нельзя было? Другие бы установили, что к чему, — тот же самый водитель? Симулировал рвение: мол, глядите, каков я — все нашел, все собрал? Что он большая сволочь, это ясно, причем неуязвимая, безгрешная, можно сказать. Убиты двое комиссаров старшего звена, и он воспользуется этим, чтоб свалить Леденева, — ему лишь намек дай, что высшее начальство этого и ждет. Но устроить убийство своих, тех самых высших комиссаров, перед которыми трепещет? Отщепиться от партии? Нет, слишком страшно. Для таких и придумана смертная казнь, чтоб мораль вытекала из страха. Допустим, есть мотив — свалить Леденева, устроить всё так, чтобы все подозрения прилипли к нему, как стальные опилки к магниту. Но кто всё исполнил? Извеков, золотопогонник, который независимо пришел с той стороны — комкора убить. И кто же из наших и где мог связаться с Извековым? Кого бы тот послушал, кому бы подчинился без сомнений? Выходит, опять одному Леденеву — товарищу старому по австрийскому плену? А где Извеков объявился? В Новочеркасске, в госпитале, так? Получается, Зоя… замешана? За ней пришли из белого подполья, от отца. Шигонина ранили. Так, верно, там-то и тогда-то кто-то с ними и связался, с офицерами. Возможно, тот, кто сразу понял, что происшествие с Шигониным — это не пьяная ножовщина. Шигонин видел этих офицеров, дрался с ними, но почему-то умолчал, что не похожи они были на простых бойцов. А на кого же? Что можно было в драке разобрать? Его ведь немедленно ранили — считай, что ослеп. Зато Сажин немедля примчался и тотчас Зою допросил. Да ну и что же из того? Шигонин, Сажин… все там были. Чтоб связаться с подпольем, надо знать хоть какую-то явку и пропуск. А Сажин — это Сажин, рабочий, большевик, геройский защитник Царицына. Он связывает свое будущее с партией, он как слизняк ползет на солнце — где тепло, там и правда. По крайней мере, он мне так и заявил, открыто, бесстыдно. И будто бы и не соврал, и это-то самое страшное: он, вероятнее всего, и вправду наш, плоть от плоти рабочего класса. Извеков враг, но честный враг, а этот — наша собственная язва, опухоль, развившаяся в организме партии, и сколько же еще у нас таких переродившихся, хотелось бы знать… Отвлекаетесь, товарищ Северин. А если он служит и нашим и вашим? Ведь вот как ловко получается: убрать Леденева — это можно поставить в заслугу себе и перед белыми, и… перед кем же? Кто у нас его хочет свалить?.. Опять отвлекаешься. Вчера он, Сажин, был с тобою под Сусатским, и если б не удача, наутро ты бы с ним уже не говорил. Ну а такая ли случайность, что он там уцелел? Вон как из пулемета вышивал — за четверть минуты гнездо подавил. И Чюпахина хлопнул — котелок расколол с первой пули… А, всё вопросы без ответов, догадки, фантазии. Одно только и ясно, что с Зоей может быть беда. И с Леденевым».

У дома, занятого штабом, густились конные и пешие, а у стоявшей на базу санитарной линейки он тотчас же увидел Зою — уже в не донской, будто сказочной шубе, а в старом ее куцем полушубке. Как будто тайную отметину кто сделал на ее лице. Как будто судьбу ее уже предрешила какая-то нечеловеческая воля. Как будто ей и вправду приходилось преодолевать особенную плотность воздуха, среды, дышать спертым духом подвала, гипнотическим запахом смертного тлена, который извечно исходит от глубинной земли.

На линейке пластался комендант штаба Носов, торжественно-прямой и успокоенный, как мертвец на столе. У него была скверная рана: пуля вошла ему в живот. Его с чрезвычайной осторожностью подняли и понесли на полсти в дом, и Зоя пошла за ним как привязанная.

Северин шагнул следом, но не в кухню, а в горницу, где нашел Леденева с Челищевым и Мерфельдом. Те сидели над картой в полянке керосинового света от «летучей мыши», пили чай и курили.

Леденев, как машина, диктовал боевую задачу на завтра: рано утром, до света, всем бригадам идти вдоль Подпольной на хутора Федулов и Хохлатовский, произвести обход отброшенного за реку агоевского корпуса и устремиться на Багаевскую с юга. Приказ был составлен, и Северин поставил свою подпись сразу под леденевской.

— Пиши на имя командарма, — сказал комкор Челищеву. — Ввиду неспособности комбрига-один командовать вверенной ему частью во избежание возможной катастрофы прошу Гамзу сместить и заменить его надежным командиром.

«Что ж, к этому и шло, — подумал Северин. — Все равно им вдвоем не ужиться». Но рука его все-таки остановилась в вершке над бумагой.

— Никак сомневаетесь, Сергей Серафимыч? — осведомился Мерфельд холодно-насмешливо.

— Ни в чем не сомневается только осел, — парировал Сергей.

Он не задумался об участи Гамзы, а споткнулся пером о саму леденевскую подпись. Он видел ее много раз — почти без округлостей и завитушек, с глубоким отпечатком от сильного нажима, что, как считалось, отражает своенравие и властность, страсть к противостоянию, упорство. Ничего удивительного. Но вот показалось, что где-то, когда-то он видел и другую его подпись, — ну конечно, в Москве, на старых его рапортах и письмах, от 18-го, 19-го года, когда перелопачивал леденевское «дело», — и вот теперь, как будто наложив те призрачные старые на эту новую, последнюю, наткнулся словно на фальшивую банкноту. На старых бумагах заглавная «Л» без отрыва, петлей переходила в столь же рослую, писарски залихватскую, горделивую «е», похожую скорей на «ять», чем на саму себя. Здесь же «е» была маленькой, сдержанной, никак не приукрашенной. Там человек как будто похвалялся самим умением писать (не хуже «благородных»), а здесь спешил оттиснуть отпечаток, вот именно что навязать свою волю бумаге и даже как бы показать глубоким следом, что он еще в силе, что он — это он.

Сергей на миг оцепенел. Да, почерк с возрастом меняется — и между ученическими прописями и взрослыми крючками примерно такая же разница, как между первыми шагами человека по земле и скачкой верхом. В коротком промежутке времени на руку может многое подействовать — первым делом увечье, болезнь, приобретенный тремор, нервный тик, — и Сергей в тот же миг объяснил себе разницу знаменитым тяжелым ранением. Леденев ведь и вправду без мала воскрес в июне 19-го года. У него отнималась рука. Не то что рубить и стрелять, но и ложку ко рту подносить пришлось учиться заново. С той пыточной кровати, со «смертного одра» (сам Спасокукоцкий не верил, что Леденев восстанет к жизни, тем более к прежней, военной) поднялся другой человек. Это было понятно и по новым его фотографиям.

Сергею сделалось смешно. Челищев, Мерфельд, Сажин — кто угодно мог оказаться кем угодно. Шигонин — и тот мог скрывать свое прежнее имя и истинную сущность. Но Леденев — кем мог быть этот человек, как не собой самим? У него могло иссохнуть, обгореть, зарубцеваться и стать неузнаваемым для матери лицо, как профиль на монете, над которой поработали грабштихелем, могли измениться и почерк, и голос, помрачиться рассудок, иссякнуть вера в революцию, но сама его страшная и прекрасная жизнь могла быть лишь единой непрерывностью.

XLVIII

Апрель 1918-го, Гремучий — Багаевская

Свалившись с запаленного коня, Григорий прохрипел, что казаки идут по Романову душу — и первым делом за его женой.

Всесильный страх плеснулся в Асю, но тотчас заставил собраться в дорогу, тот страх, что от начала мира движет всеми беременными и кормящими, и сердце ее поднялось и забилось в горловой тесноте — как будто для того, чтоб не ударить, ничем не повредить, не потревожить неизмеримо слабую и хрупкую, нестерпимо весомую малость плода, которую она жалела больше, чем саму себя, страшась не дать ребенку белый свет и воздух жизни как будто и сильней, чем горя своей смерти.

До последнего времени она не боялась войны, а вернее солдат: в далекой Галиции, на Украине перед ее глазами проходили сотни раненых — мужиков, казаков, рядовых, офицеров, — и все они смотрели на нее с мольбой и благодарностью, с тем блеском слез и с тем доверием, с какими бы смотрели на своих же матерей, сестер, дочерей и возлюбленных. Да, то были раненые, придавленные болью люди, все до единого похожие и на иссохших стариков, и на больших беспомощных детей, и нужна им была материнская сила участия.

Она, конечно, видела, как все эти солдаты, перебывавшие в госпиталях, издрогшие в окопах, заеденные вшами, с неумолимостью ожесточаются, готовые уже и не ударить, а убить за то им потребное, чего так долго были лишены. Но ей казалось, что солдатское ожесточение происходит как раз от лишения материнской и женской любви, только от невозможности жить той естественной жизнью, от которой их всех оторвали. И как раз возле женщины — хоть случайной сестры милосердия или хозяйки, к которой он определился на постой, — и должен был солдат оттаять сердцем, вспомнить дом, мать, детей и не только не сделать худого тебе, но и, напротив, окружить заботой, оберечь или хотя бы устыдиться своих грешных помыслов и звериных желаний.

Жизнь ее до Романа была нехороша, и потому она не верила ни в доброту невидимого Бога, ни в мягкосердие людей и не ждала от них ни милости, ни уж тем паче той любви, что вызывается лишь силой кровного родства, да и то не всегда. Но все же ей казалось, что человек, пусть и озлобленный до края, по собственной природе не может преступить какую-то последнюю черту, нарушить завет с чистотой своей собственной матери, с чистотой своего же отцовского или сыновнего чувства.

Роман ушел, и в доме поселился страх — не тот острый страх, какой бывает при стрельбе и звуках разрушения, восстания, погрома и потому не может продолжаться бесконечно, не слабея, а страх как воздух жизни, которым нельзя отказаться дышать. Он стыл вокруг студнем, который приходилось разрывать, превозмогая его давящую плотность, как рыбы преодолевают сопротивление воды, он переполнил весь Гремучий, где казаки страшились ее мужа как антихриста, а семьи красных партизан боялись казачьего страха.

Когда за околицей хутора случился первый бой и еще не остывший от скачки Роман ввалился на порог родного куреня, она, наверное, впервые поняла, как страшен он становится в бою, на коне, в непонятном холодном, трезвом, как ключевая вода, опьянении собственной силой.

Когда на двух подводах провезли порубанных гремучинцев, она увидела, как смотрят на него родной отец и младший брат — как две побитые собаки на хозяина, который плохо кормит и обходится, но все-таки не убивает. Их глаза нескрываемо говорили всю правду: это он, Леденев, запустил к ним под крышу бесчеловечески холодный, лютый ветер, из-за него лишилось смысла все: весенняя пахота, сев, починка мельничных осей и жерновов — «Для чего наживать? Все одно пропадет». От этого она опять и много острее, чем раньше, ощутила себя приживалкой в хозяйстве Семена Григорьевича и даже будто бы живым магнитом для беды, которой Леденевы ждали ежечасно.

И это бесконечное, неизживаемое ожидание беды душило ее собственную радость, то чувство, что и счастьем нельзя было назвать: он шевельнулся в ней, толкнул ее под сердце, оповещая всю ее: я есть, я здесь, в тебе, я уже человек.

Она ловила руку Леденева и прикладывала к своему животу:

— Вот, слышишь?! Вот сейчас опять! Он это, ножкой!

И этот страшный человек, которого она уже не могла не любить, по-детски растерянно, зверовато-затравленно и даже как бы неприязненно ей улыбался, приникал к пузу ухом, щекой и так сторожко, подчиненно замирал, что Асе верилось: уже не оторвется, никуда не уйдет, еще одна минута неподвижного внимания — и покой послушания переполнит обоих, потечет в жилах общая кровь.

Такое чувство мира и покоя наполняло ее, что хотелось уже одного — чтобы прямо сейчас все закончилось, чтобы длилась одна только эта минута, чтоб ничего уж больше не было, кроме такого, усмиренного и бережно-прислушливого Леденева, кроме мягких ударов невидимой крохотной ножки у нее в животе, у него под щекой. Но он отрывался и, так же диковато улыбаясь, уходил, оставлял ее наедине с их настойчиво, властно толкавшимся и почему-то вдруг надолго затихавшим топтуном.

Почему не дает новых знаков? Неужели она его давит своей безутишной тоской, неослабной тревогой за жизнь его далекого отца?

У беременных множество страхов: нельзя гладить кошку — дитя родится в шерстке, нельзя смотреть на воду — захлебнется в животе, нельзя наступать на веревку — удушишь пуповиной. А тут был страх не суеверный, а оправданный, не Асин, а общий, как будто вправду поселенный Леденевым в курене, — как дым от огня, обратная волна того панического ужаса, который Леденев, воюя, наводил на казаков…

Семен Григорьевич, осанистый, несуетный, подкошенно сел где стоял, безвольно уронив разбитые работой руки, а Грипка напустилась на Степана:

— Вези Настенку к Дону! Взыграет до греха — как Ромке в глаза глядеть будешь?

— А он-то нам — как? — Степан катал по скулам желваки, и лоб его, набрякший напрасным усилием мысли, был, казалось, готов разломиться.

Взглянул на Асю, словно на рожающую под крыльцом приблудную собаку, и велел собираться.

Живот, при общей ее тонкости уже начавший округляться, выпирать, не то чтобы сильно мешал, отягощая до предательской уж неуклюжести, но ощущался как налитая с краями чаша, вернее, мучительно тонкий, теперь-то уж точно на грани надрыва бурдюк, и каждое движение давалось ей со страхом повредить.

Степан гнал бездорожно, хоронясь по ложбинкам и плавням, лишь изредка оглядываясь на нее и будто бы приказывая взглядом потерпеть: еще ему Асиной дурноты не хватало, — и Ася терпела, колотясь и мотаясь на ухабах и рытвинах.

Ходила поплавком широкая и крепкая Степанова спина в защитной гимнастерке с темнеющей между лопаток проточиной пота. Железный обруч боли перехватывал живот, врезался в поясницу, и Ася еле сдерживалась, чтоб не вскрикнуть, въедалась зубами в изжеванный кончик платка. И сквозь эту боль, сквозь тряску повозки — его негодующие, нетерпеливые толчки: немедля прекрати, мне худо, слышишь, ты? мне худо оттого, что мучаешься ты, — как смеешь ты мучиться?

— Терпи, терпи, сейчас до Манычу свернем — ишо и не так тряханет… — вдруг начал приговаривать Степан. — Ниче-ниче, погодь чудок, зараз трошки потише поедем.

И вот уж потянуло серным запахом взвороченного ила, и будто чья-то добрая рука окропила прохладой ее мокрый лоб. Чечекали невидимые птицы в камышах и, вспорхнув над рекой, с частотою сердечного трепета резали крыльями воздух. В прорехах высокой куги проблескивала иссиза-зеленая, под солнцем серебрящаяся гладь, причудливо подернутая ряской.

Степан остановился у самого уреза, придушенно прикрикнул на коня: тот с чавканьем переступал по топкой грязи, норовил забрести в глубь реки и отыскать струю почище, посвежее. Живые толчки под ладонью ослабли и вот уже затихли вовсе, словно он над ней сжалился, словно Ася сумела загладить вину перед ним, и в награду за это боль разжала свой обруч.

— Навроде топот, а?.. — повел головою Степан. — Да не, кажись, почудилось. В такую смятению сердце пришло — не то в груди стучит, не то наметом кто бегет заследом. Вот ить как, невестушка, — подвел нас всех Ромка. А я ить говорил: не воюй у родного порога. Вон жена у тебя — долго ей порожнем-то ходить? Охота тебе воевать за твою революцию, так езжай куда можно подале в чужие края и воюй там до последнего устатка: теперича, кубыть, везде пошла такая клочка — кто ж хочет свою землю отдавать за просто так? Отца тебе не жалко — жену хучь пожалей. И что ж, он послушал меня? Ниче, как-нибудь проживете, а нет — так революция по всем по вам поплачет. Отец не отец, брат не брат. От кровного дитя и то открестился!

Ася не отвечала: тяжелая, злобная правда Степановых слов выдавливала сердце в горло, как будто отделяя ее, Асю, от их с Леденевым ребенка, и этот миг взаимной глухоты и разлучения в едином теле был так страшен, что она и вздохнуть не могла, а не то что сказать что-нибудь. Да и не находила слов в защиту мужа и даже чувствовала, что саму ее берет обида на него — что он, Леденев, обездомил ее, обрек трястись по кочкам, скрываться в камышах, по-звериному чутко сторожа каждый звук по обе стороны наполненного жизнью живота. Воюет за счастье для всех, а ей, ей с дитем когда-нибудь что-нибудь будет? И разве же многого просит она? Да ничего не надо ей, покоя только. Никогда ни о чем не просила. Разве надо об этом просить? Почему не забрал? Уж как-нибудь стерпела бы, перемогла бы тошноту, потряслась бы до нужного места — укрепилась бы чувством разрушенного одиночества. Что ж, она непривычная к жизни походной? И в дороге рожают, в лопухах, как собаки — насмотрелась на беженок… Не забрал, а теперь, видно, поздно…

— Эх, к дому надо, к дому, — закачался, как маятник, на повозке Степан. — Слышь, Настена, что думаю — ворочаться мне надо. Не повезу тебя в Багаевскую, потому как ни к чему. Ишь что удумал, черт. А чего же не в Новый Черкасск?.. Халзановы-то энти кто такие? Не то что казаки, а подавно офицера́. Мужиков за людей никогда не считали, а нынче через нашего героя враз заворот кровям исделают. Нам и Гришка-то энтот родня — гусь свинье. Доберемся до Хирного — далее не повезу. Есть там кум у меня — энтот нашенский, иногородний, Тимоха-то. Даст бог, и приютит тебя до срока, хлеб даст. А я до дому, ну?.. А что до дому, что до дому?! — закричал на себя. — Чего я могу? У меня войска нет… Что молчишь-то?

— А что сказать? Воля твоя. — Сердце Асино сжалось тоской одиночества: ну вот и Степан покидает ее — конечно же, не осудимый в своем порыве к дому, — а вместе с этою тоскою пришло уж и покорное согласие со всем сужденным ей.

Нет-нет, еще не безразличие травы, а безысходная готовность бороться за себя и в одиночку: идти хоть пешком, ночевать хоть в овраге, молить чужих людей о крове и пощаде, приниженно им улыбаться, заклинать Христом-богом, матерями, детьми и даже изворачиваться, врать, прикидываться хворой, слабоумной, не помнящей родства, глухонемой…

Решив не дожидаться темноты, Степан напропалую тронул к хутору. Страх за дом, за семью, казалось, подавил в нем страх за собственную жизнь.

— Эй! Стойте! Кто такие? Откудова едете? — обварил сиплый окрик.

— С Гремучего — откуда, — отозвался Степан, вложив в срывающийся голос сколько мог досады: мол, он и рад бы об такую пору никуда не высовываться, да нужда погнала. — Соседка вон, вишь, от тяжести занемогла — стенит: «помираю», и все тут. До фельшера вашенского и везу. Жив-здоров Алексей Николаич-то?

— А чего ему сделается, коновалу? Давай вези: везешь-то стельную, а возьмешь потрошеную. Он тебе ее и отпоет, и помянет, — хохотнул тот же голос, и сердце Аси дрогнуло, задетое вот этой жуткой шуткой.

— Эт верно, — подхватил Степан с насильственным смехом. — У него ить на все один сказ: ерунда, мол, сама пройдет, а все прочее вовсе не лечится.

— А ты, не угадую, не мельник ли будешь? Кубыть, Ледене-о-ов, — налился голос угрожающей и будто бы злорадствующей силой.

— Ну я! — признал Степан со злобным вызовом и тоскливым надрывом. — Чего ж тогда, до фельшера нельзя?

— Э-э, парень, тебе тады не то что до нашенского фельшера, а вовсе по земле ходить нельзя.

— Могилу себе впору рыть?! — аж всхлипнул Степан.

— А то-то и ба. Слыхал, поди, как зараз казаки иного из вашего брата землей наделяют?

— Я, что ли, за Советы глотку драл?!

— Ты хуже. Леденев ты.

— Леденев, да не тот! Кубыть, за брата не ответчик! Мне Советская власть не родней, чем тебе! Я, что ли, ваших казаков по Манычу рубил? На чужое не зарился — свое наживал! Да не ты ли у нас энтой осенью смалывал? К Леденевым пшеничку возил!

— Точно, я. Да только вишь оно как поворачивается. Братец твой дюже страшно прославился. Хучь ты нам скажи: человек он аль нет? Могет быть, и вправду анчихрист? — В хрипатом голосе незримого дозорного теперь уж будто бы не слышалось угрозы.

— А кто нынче Бога-то помнит? Чего же рядить, который страшней?

— Да он-то, твой братец, видать, страшнее всех, коль перед ним уж вся земля трусится. Поворачивал бы ты, Степан, до дому. А то не ровен час напхнешься ишо на какую заставу — беду твою слухать не станут, враз через брата душу вынут.

— Так что ж, мне ее обратно везти хворую?

— А свой муж где у ней? Пущай бы и вез. Поди, не от святого духа забрюхатела? Аль, может, с красными ушел?

И вот уже, придавливая сердце, послышались шаги, неотвратимо приближаясь к Асе: вся сжавшаяся в кузовке, она смотрела только вверх перед собой, в пустынное, неизмеримо далекое небо, не то ища заступничества в нем, не то по-детски веря, что если не смотреть на человека, то и тот не увидит ее.

— Ты чьих же будешь, молодица? — Асин взгляд притянули прищуренные, что-внутри нее нащупывающие зеленовато-серые глаза немолодого казака с тяжелым, безулыбчивым лицом.

Как вцепился глазами, так и не выпускал, вытягивая из нее дар речи, мысль и чувство.

— А хуторного казака жененка, — пришел на выручку Степан. — Федота Мирошникова. Привез откуда-то из-под Ростова — не нашел, видать, ближе. Ишо по зиме с кадетами в отступ ушел.

— А чегой-то ты все за нее гутаришь? У самой языка, что ли, нету?

— Да тут уж и мущине впору языка лишиться. Не вишь, растрясло ее, никак не почунеет. А вы чего же, комиссаров каких ищете? Да те-то, кубыть, в бедарках не ездют да жен своих получше берегут.

— По-всякому ездют и всякие. — Казак смотрел на Асю будто в размышлении: прожевать или выплюнуть? — Ладно, езжайте — не возьмем греха на душу: и старые-то таскать тяжело. Оно вишь: нам бы землю пахать, а мы замест энтого душегубством грешим, самым смертным грехом, а кто — вовсе таким, чего по Библии нигде и не прописано. Эх, сыскать бы ту сволочь, которая всю энту кашу заварила, соседей друг на друга наузыкала, — до самой бы душки руками дошел… Ну ладно, езжай.

— Тимоха-то Прокудин жив-здоров? — спросил Степан, трогая с места.

— Решку навели Тимохе, — ударило в спину.

— Как так?! За что?

— А таких вот, как ты, укрывал. Злой нынче казак пошел — до черной глухоты. Так что ты не совался бы в хутор. Нехай одна идет до фельшера — чего с нее, сердешной, взять? Казачья жененка, и все тут, а ты через нее могешь пропасть — не поглядят, какой ты Леденев.

Мыча сквозь стиснутые зубы, Степан погнал к Багаевской. Потом поехал шагом, уж с опаской. На западе беднело, угасало багряное свечение расплавленного солнечного диска, и вот в небе словно кто выполоскал обмокнутую в кубовую краску кисть — степь разом утонула в черной синеве. Далекие курганы, плавни, конь, Степан — все сделалось каким-то невсамделишным, как будто существующим на грани сна и яви. Ася камнем пошла на дно неба. На нее снизошло ничем не объяснимое успокоение — скрыв от нее и близь, и даль, сгустившиеся сумерки покрыли и ее саму, утаили от всех чужих глаз, растворили в своей непроглядности. Человек, надо думать, устает от всего — в том числе и от страха за жизнь.

Разлившийся в степи покой, ее всесильно-властная, чарующая тишина подавили сознание. Теперь она и вправду была близка к растительному самоощущению. Все живое вокруг, что росло, источало дурманные, яростно-пряные, будоражащие ароматы, привлекало к себе, копошилось, порхало и ползало, приманивало самок шипеньем и чулюканьем, роилось над цветками, собирая взятки, возводило жилища в траве, охотилось, бежало и скрывалось от врагов, — все-все по степи на свой лад подчинилось извечному порядку смены дня и ночи. Одни живые твари и растения отходили ко сну, другие же, напротив, пробуждались, пробовали голос, усиливали свои скромные, почти неуловимые при солнце запахи — и Асе казалось, что она уже слышит, как никнут, смежают лепестки невидимые травы, уставшие от радости полдневного цветения, сполна напившиеся солнечного света. Ей вдруг поверилось, что здесь, в природе, в заповедной степи, где никто не насилует волю растений, насекомых, зверей, где всё повинуется солнцу, ничем не нарушаемому ходу времени, уже ничто не угрожает ей и ее животу.

В синеплюшевом небе одна за другой проступали зернистые звезды и как бы стерегуще, опекающе мерцали в вышине, и Асе казалось, что он, ее зернышко, в одно и то же время пребывает в ней и где-то там, в недосягаемой, но все ж доступной слуху вышине — теперь уже не страшной, безжизненной пустыне, а разлитой повсюду баюкающей благодати.

Степан ехал шагом, и темно-синий воздух неба, бережно и свято просветленный далеким мерцанием звезд, качался над нею как люлька. Но вот где-то вскрикнула птица, и в этой невесомой люльке как будто прорезалась щель, и сквозь нее потек потусторонний холод, прошел сквозь сердце Аси ледяной иголкой.

Ночная тишина усилила все звуки, природу которых теперь было не угадать: вокруг что-то щелкало, шуршало бурьяном, кугой, трещало, трепетало, вспархивало, взрывало тишину вокруг себя, как будто бы бросаясь лошади наперерез. В низинах у Маныча гукали водяные быки — угрюмый басовитый взмык прокатывался над водой, щемил и вытягивал душу. Невидимая степь немела, вымирала — на расстоянии глухого стукота копыт, колесного скрипа, дыхания — и вдруг разила чьим-то вскриком, всплеском, взметом, упругим веяньем над головой.

Все мерещился Асе настигающий топот, все казалось, что кто-то срывается с места и ломится к ним сквозь бурьян, и только лишь задремывала, как тотчас пробуждалась снова. Когда ж в сизо-пепельном небе истлели последние звезды, то стало лишь еще тревожнее.

Солнце встало в полдуба, когда впереди, за туманно-зеленой и сизой рядниной степи, завиделся большой млечный остров цветущих станичных садов, а за ним, как за краем земли, — только дымчато-синяя даль, лишь такая пронзительная пустота над простором великой реки, словно там в самом деле ничего уже нет.

Степан хорошо знал Багаевскую. Не распрягая, привязал коня к раките и повел Асю долгим оврагом. Трава вдали отсвечивала тусклой, рассеянной голубизной, и русло оврага, теряясь в млечном куреве тумана, и впрямь, казалось, уводило их в синеву безначального неба, но все-таки вывело прямо к плетню из малинового краснотала, к покрытому чаканом сенному сараю. Ася вздрогнула от неожиданности — кто-то впрямь пробивался навстречу сквозь стену бурьяна и сухого татарника.

Вместо песьего лая и угрозного вскрика из трясущихся зарослей взвился ребяческий голос:

— Во фро-онт! В карьер лети!.. Смело кинься на врага, шпоры в бок коню, ура! За родину и за царя! Смело на богатыря!

Поднявшись и вытягивая шеи, они увидели играющего казачонка лет шести: тот бешено притопывал, скакал, изображая под собой яристого боевого коня, натягивал незримые поводья, бросался с хворостиной на заросли бурьяна и, ощериваясь, упоенно разил своих рослых травянистых врагов, перерубал напополам, выкашивал их полчища, и было что-то страшное в потешной этой битве, в его неподдельном неистовстве:

— Р-р-руби краснюков! В кровину, в бога, в душу!..

Ася будто глазами его собственной матери смотрела на него: с неумолимой силой рода проступил в нем отец — сейчас, быть может, воевавший где-то, страшный, как и ее Леденев.

Мальчишка вздрогнул и застыл, волчонком впился в пришлых, незнакомых — как будто и без страха, по-хозяйски насупливая брови над гневно и угрюмо засверкавшими глазенками.

— Вы кто такие? Чего надо? — возвысил он звенящий, срывающийся голос.

— А энто чей двор, казачок? Не Халзановых? — подмаслился Степан.

— А то чей же? Наш и есть.

— А маманька-то дома? Ты покличь ее, а?

На дворе забрехал, загремев своей цепью, кобель. Не спуская с них глаз, казачонок попятился и, горделиво повернувшись, вразвалочку, подчеркнуто неспешно, владетельно пошел по базу. Поравнявшись с сараем, метнул проверяющий взгляд и со всех ног пустился к куреню.

Хрипато брехал, душил себя цепью кобель, и вот уж появилась статная, красивая казачка, величаво неся золотистую голову, приглядываясь к прячущимся чужакам и вытирая о завеску голые до плеч молочно-матовые руки. Малиновая шерстяная юбка обливала высокие ноги, бесстыдно говорящие об удовольствии мужчины, рубашка с засученными рукавами охватывала налитую спину, тугой живот и словно не кормившие, по-прежнему каменно крепкие груди. На лице, как по кости иглой, было вырезано выражение прирожденного права на первого мужчину здешнего привольного, благодатного края — право это сквозило, бессознательно жило во всем: в своевольном изломе темно-русых бровей, в высоких плитах скул, подернутых яблочно-розовой мглой, в своенравном рисунке пухловатого рта, как будто запечатанного строгостью, но в то же время притаенно жадного. Лицо это могло смотреть только такими, прозрачной зимней чистоты и синей омутовой глубины, глазами. В разрезе их и силе было что-то от взгляда волчицы, невозмутимого и даже сонного, но исподволь лучащего готовность убить за детеныша.

«Почему ж Леденев тогда мой?» — мелькнуло у Аси. На какое-то время она вовсе забыла о страхе своего положения и смотрела на эту казачку обыкновенным женским взглядом восхищения и зависти.

— Никак Степан? — подойдя к ним в упор, вопросила казачка не то чтобы дрогнувшим голосом, но все же с интонацией какого-то живого чувства — не то со снисходительной усмешкой над неведомым Асе невозвратным былым, не то с сожалением и даже стыдом за это былое.

— Угадала, Дарья Игнатовна. Поклон тебе от брата Григория Игнатовича и от мужа Матвея Нестратовича, — заторопился Степан.

— В Гремучем они? — спросила та с живостью.

— Так точно, прибыли вчера.

— В сарай айда, в сарай! — велела Дарья, как будто уж поняв, зачем они пришли, приметив, конечно, и Асин живот, и выпитое немочью лицо.

Они прокрались внутрь — в домовитые, добрые запахи сена и парного навоза.

— Матвей твой тебе наказал… — начал было Степан, задыхаясь.

— Да вижу уж — не дурочка. Что ж, и податься больше некуда?

— Стал быть, некуда, Дарья Игнатовна. Ты уж мужа послушай. — Степан улыбнулся беспомощной, приниженно-просительной улыбкой.

— Да я-то сделаю, а он, видать, ума решился, — прошипела Дарья. — Куда послал? От казаков бегете — к казакам же? Как будто он не знает, чего у нас в станице делается. Явились из огня да в полымя, из квашни да в печь, только в рот положить и осталось. Да вон с пузом ишо — молодец, подгадал! Твоя, что ль? — кивнула на Асю.

— Хуже — братова, Ромкина. Иначе бы тебя не потревожили.

— Вот так голос! — Теперь уже и Дарья с необъяснимым жадным любопытством оглядывала Асю — по-женски взвешивающе, даже будто как соперницу, хотя кого делить им было? — Стал быть, Ромкина. Ну так он молодец: обрюхатил, а сам на войну. Всю бедноту на свете застою, а ты как хошь, так и носи мое дите… Ну и куда ж мне вас девать, скажи на милость.

— Да я-то зараз до Гремучего — ее.

— Ну а ее куда? Уж больно свекор ненадежный у меня, на красных теперича злой огромадно: своему горю плачет, а вашему радуется. Прознает — прицепится: кто да откуда. А там хорошо, ежли сгонит, а то…

— Так ить баба — чего с нее взять?

— А один нынче спрос — всех под корень, кто от красных рожден да от красного носит, — передернулась Дарья. — Но-но, не дрожи, — пришикнула на Асю. — Надрожишься ишо. Чего же теперь делать — надо как-то проживать. А ты, Степан, иди уж, коль намерился, а то не ровен час увидят… Нет, стой! Обожди! Кажись, свекор на баз заявился — Максимку пытает. Вот ить как — утаи вас попробуй. Пойду навру чего-нибудь. Живо лезьте наверх и сидите как мыши.

Забрались на прикладок. Слежалое сено вмиг обдало горячим духом прели, но Асю не согрело, не уняло дрожь. За рубленой стеной заспорили два голоса — уже знакомый Дарьин и низкий, стариковский. И вдруг — отчетливо и страшно:

— А Мирон ваш не красный?! Вы, батя, тады уж и Стешку гоните. Внуков родных — Иудино ить семя.

— Цыц, стерва! — захрипел старик. — Ты, сукина дочь, меня не путляй! Свои кровя, родные, а ты поравняла! Свое клеймо несу — так мне, могет, ишо и самому изменником заделаться? Да за такое нынче знаешь чего казаку полагается? Через такую твою жалость Мирона-то нам и прикинут — и Стешку, и самих, гляди, потянут на аркане… А ну пусти, сказал, не то зашибу! Я на своем базу пока ишо хозяин! Сгоню, чтоб и духу их не было!.. Слышите там?! Пущай уметаются на все четыре стороны, ишо где жалельщиков ищут! А то ить по-нужному да по совести должон я зараз кликнуть казачков…

— По-нужному?! По совести?! — зашлась в шипящем крике Дарья. — Ах ты, дурноед, волчий блуд, душа твоя подлая! Палачом захотел стать на старости лет? Тоже кровушки хочешь попить?! В чем они виноватые? Ить спросит Бог за сирых — для него красных нет, тоже как и кадетов. Тебя родной сын попросил их укрыть и мне наказал то же самое — уж он-то красных видел, какие они есть, однако же грех не хочет брать на душу.

— Пусти, сучье вымя!

— А не пущу! Нарочно лягу поперек! Давай, топчи — посироти внучонка!

— А вот и покличу — пущай…

— Да стойте, батя, стойте! Сама пойду скажу, чтоб уходили, а иного греха на себя не берите. Ступайте уж в дом, а то вся улица сбежится — надо вам? Сказала уже: прогоню… Максимка! А ну-ка подь ко мне — чего скажу…

Так часто обрывалось сердце Аси за минувшие сутки, что теперь, показалось, и вовсе уж остановилось, онемело, оглохло, будто бы хлороформом пропитанное.

— А ну как старый черт побег до казаков?.. — ворохнулся на сене Степан. — Бежать надо, а?.. Ы-ы-ы!.. Куда вертаться-то, куда?! Приду — чего найду? Батю, может, уж жизни решили да Грипку… Кого послушал?! Сам к черту в пасть полез, тебя повез! Прихоронили б где на хуторе, и все! А то ишь: «увозите», нашлись тоже добрые, схотели человечью правду соблюсти, да на нашем горбу. Спровадили — и куль муки с руки! Очистили совесть. Пожалковали — сразу не убили, по куску отрезают, жалеючи!

Послышались шаги, и он замолк, насторожившись.

— Не бойтесь — я это, — прокричала им срывистым шепотом Дарья. — Слезай, Степан, беги, пока не поздно. А ты, жена, сиди покуда.

Степан и Ася выглянули вниз.

— Слыхали аль нет? Увидел вас свекор, как в сарай заходили. Грозится донести, коль не уйдете, — дышала Дарья жадно, тяжело, смотрела не то жалостно, не то с брезгливым отвращением.

— А ей чего сидеть? Казаков дожидаться? — засмеялся Степан.

— К свояченице сбегаю — могет быть, приютит. Так-то добрая баба, да казак у ней в красных, так что зараз она испугаться могет, как бы не пострадать через вас. И так уже от страха хворая — про мужа на всех перекрестках кричат: Иуда казацкого роду, гнездо разорить да семейство под корень. Попробуй вот так поживи… Нате вот — поесть вам собрала, — показала Дарья узелок.

— Тогда уж и я обожду, — сказал Степан, переползая к краю и протягивая руку вниз. — Своим-то уж никак не помогу, а Настена вот, туточки, тоже своя. Даст бог, прихороню от злого глаза — тогда и подамся до дому, — и снова дребезжаще засмеялся.

— Коль мой казак в Гремучем, не даст твоих в трату, — заверила Дарья с нажимом, но, кажется, даже себя не смогла убедить. — Сотник он, офицер, какую-никакую власть имеет. Да и не тот он человек, чтобы над бабами да стариками измываться, или тогда уж и не знаю, с кем жила.

— Ага, не даст, — откликнулся Степан, как из колодца. — Да ежели б он мог нас застоять, то уж, верно, сюда не погнал бы. Да я не в обиду. Все бессильные нынче, кого ни возьми. Иной сам по себе, положим, и хотел бы человечью правду блюсть, а в табуне не может ничего. Кубыть какая сила гонит всех, а встанешь поперек — так в землю втолочат. Вот Гришка ваш и прибежал до нас как заяц. От своих хоронился. За Ромкины геройства квитаются с нами. Как зачумленные мы все через него!

— Ну, ждите — живо обернусь, — сказала Дарья.

В ее решимости помочь почувствовался непонятный интерес — будто не только женски-материнская, необсуждаемая солидарность с Асей, но и такая расположенность, словно Ася была не чужая ей, словно что-то их связывало или даже сродняло. Какая-то далекая, давно уже остывшая, но все-таки неубиваемая память и даже будто наконец-то обретенная возможность вернуть какой-то старый тяготящий долг — не ей, конечно, Асе, но будто бы через нее. Так, стало быть, Роману, больше некому. Леденев и привез ее, Асю, сюда, лишь он ее и связывал со всеми обитателями своего невозвратного детства и юности.

Томительно-тревожное тянулось ожидание, спасенье от которого Степан нашел в еде — рвал зубами краюху, макая ее в крынку с каймаком, — а Асе кусок в горло не шел.

Спустя не поддающееся счету время послышались Дарьины голос, шаги:

— Я это, я! Кубыть, уговорились. Примет Стеша тебя. Поди, не придет свекор с обыском. Теперь опять же ждите — как стемнеет, сведу вас до Стешки, а зараз на люди негоже выставляться. Что ты? Куда? — посмотрела на Асю, которая зашевелилась на прикладке, пытаясь собственными силами спуститься вниз по жердяной щелястой лесенке.

— Надо мне, по нужде, — наконец-то проронила Ася первые слова.

— Ну, пойдем укажу, — и Ася ощутила на себе ее помогающие бездрожные руки, опять почувствовала зависть к Дарье, к ее давно уж сбывшемуся материнству.

И судил же ей, Асе, Господь носить дитя именно в это несчастное время, и вся ее, Асина, жизнь вот такая — текущая от страха к страху, от беды к беде.

Прошли в пустой закут.

— И где ж тебя Ромка такую нашел? — спросила Дарья с неопределенным смешком, скрестив на груди свои сливочно-гладкие руки и вновь разглядывая Асю с ненасытным женским любопытством, не то изумляясь: неужель поладнее никого не нашел — взял последнюю из никудышных, — не то, напротив, признавая: лучше не найти.

— Какую такую?

— А не нашенскую. Городская никак?

— Я в госпитале служила — попал он к нам, в тифу лежал.

— Сестра милосердия, — протянула Дарья понимающе. — Ну да бабий уход завсегда их мужчинское сердце мягчит. Когда раненые да недужные, так мы им вроде ангелов являемся — каждый матерю хочет найти. Да только потом куда что девается. Подсогреются возле нас — и опять на войну. Как революция взыграла, так я за эту революцию поклоны Богу била, на всем Дону первая комиссарша была: ослобонили от войны всех наших казаков. Ну, думала, все, теперь заживем, никуда от меня не пойдет. Так же, верно, и ты — сладко, что ли, тебе было в госпитале? Вдоволь смерти, кубыть, навидалась, мертвяков да калек. Разве бабское дело глядеть, как из живого человека душу тянут? А тут он, Леденев, кавалер, да как схватит — нет земли под ногами.

— Что ж, ты знаешь его?

— Ромку-то? Мой был! — засмеялась Дарья торжествующе. — Ишо чуть — и с костями бы съела, ничего бы тебе не оставила. Да только видишь, как судьба-злодейка повернула: он мужик — я казачка. Даже не согрешили мы с ним — у нас ить с этим делом строго: враз казаки на голове подол завяжут, ежели прознают. Разлучили нас. За своего пошла, Матвея. Ну да и не жалею: слюбились, мясом приросла — ишо и не так, может быть, как к Ромашке бы. Они ить схожие промеж собою, твой с моим. Да и твой тоже мой! — опять сорвался у нее смешок, и ведьминское пламя полыхнуло в глазах. — По первости — веришь ли, нет, — как будто и не понимала, с кем живу: то ли с тем, с кем я в девках играла, то ли с этим, с каким под венец пошла. Кубыть перед обоими и виноватая: с одним от другого гуляю, и с тем, как с этим, хорошо. Бывает такое? — скажи. Нет, перед Ромкой у меня вина всамделишная, незабудняя: унизили мы его, Колычевы и вообще казаки. Иной раз подумаю: он и к красным-то через меня прислонился.

— Это как же так можно? — Наконец Ася вспомнила того раненого казака, как-то скрытно и неотразимо на Романа похожего, разве что горбоносого, черного, с неповторимостью всего того единственного, что только матери родной и ведомо да вот жене спустя полжизни вместе.

— Так счастье ить отняли — мало? На место показали: не ровня ты, мол, нам — не оттого ли он теперь за равенство воюет?

— Да я не о том. Как же не понимала? Ну, как будто и путала их?

— Не видела ты моего. Не спала, — бесстыдно взглянула казачка на Асю. — Обои они хороши — по бабьему делу. И ничегошеньки у нас с ним, Ромкой, не было, а будто бы и было все. Как воротом тянет к себе. И мой, и твой, который тоже мой был. Да и на лицо — не то чтоб сказать как близнята, а иной раз посмотришь с какого-то бока — ажник страшно становится: до чего же похожи. Не знаю, правда, как теперь — уж сколько годков не видала его, Романа Семеныча. Какой он зараз из себя. Война, она свою печать кладет. Поди, уж и нет того парня, с каким я на игрища бегала. Придет казак на двор — так теперь-то уж твердо узнаю, что мой, — твоему-то зачем объявляться? У него теперь ты. А все же нет-нет и вспомню его, на мужа-то глядя. Вояки они оба. Обоим война заместо и бабы, и матери. Больше нас ее любят — неужто до сих пор не поняла? На все один сказ: красота. Кубыть, и болеет душой за убитых, а все обратно его тянет — как метляка на свет либо коня на волю. И сын в него растет — ни единого цельного горшка на плетне не осталось, все поколол на черепки навроде вражьи головы. Иной раз подумаю, что и вовсе ему все равно, за кого воевать, за красных иль за белых.

— Что ж, сама ведь пошла за такого, — улыбнулась ей Ася тоскливо.

— Видно, дура была! — засмеялась и Дарья. — Перевела шило на мыло. От одного насилу оттащили — на другого такого же кинулась, как собака на кость. А какая нам радость от таких-то мужей, ежли оба по целому году лытают неведомо где. Да тебя вон куда твой анчихрист загнал, с пузом-то. Уж так, видать, своею лютостью прославился, что и тебе приткнуться негде — где ни стань, всё земля под ногами печет. И хучь чудок бы сердцу прищемило: «На кого оставляю? При себе бы держать».

— Ну значит, не мог по-другому.

— А Степан, стал быть, мог — лучше мужа тебя бережет. За такого пойти бы. Он ить вон какой смирный, до сих пор ни к кому не пристал, винтовку подержал да бросил, как только ему вышло увольнение. Да чего уж теперь? Наделил тебя ношей Ромашка — хошь не хошь, а донашивай. Ну-ну, не горюй. Кубыть, никто тебя у нас пока не ищет. У Стешки устроишься, а там и ему вестку дашь, куда ты подевалась и где тебя искать. Ну Ромка, ну кобель — ить знал, идолюка, что уйдет воевать. У, порода! Ну охота тебе насмерть биться за такую-то жизнь, какой испокон на земле нигде не было, — так живи уж тогда чернецом, к жене не прикасайся, со своей революцией и пребывай, служи ей, как монахи Богу служат.

— Счастливая ты, — с тоскливой завистью сказала Ася, оскальзывая взглядом Дарью, которая и вправду показалась ей избранницей судьбы, законнорожденной сестрой самой жизни.

— Счастливая? Я-то? Ромашка твой анчихристом прослыл, а мой казак чего же, не за ним гоняется? Сойдутся их дорожки — ишо неизвестно, кто из нас плакать будет. Нынче-то казаки мужиков с Дона пятят, а ежли завтра Русь на нас навалится и спереду, и сзаду? Сегодня тебя, как волчицу, гоняют, а завтра за мною придут. Мы-то, Халзановы, кругом передо всеми виноватые. Для казаков Иудина родня и для красных враги. Жили-были два брата, так один за всемирное счастье пошел воевать, а другой — за казацкую волю, и оба дураки… Степа-ан? Ты где?.. Пропал мужик.

— К коню, наверное, пошел.

— Ох, черт, сидел бы уж. Говорено же — носа не казать.

Какое-то время они просидели в молчании, тревожно вслушиваясь в тишину невидимого мира, нарушаемую лишь мычаньем скотины, простуженно-хрипатым криком петухов и пересыпчатым квохтаньем кур. И вдруг квохтанье это заполошно разметалось по двору, опять надсадно забрехал цепной кобель, удушая себя и захлебываясь злобным лаем, и сквозь весь этот шум прорвались чьи-то грубые наступательные голоса.

— Хоронись! Лезь в середку! — обожгла Асю шепотным криком казачка, вонзив в нее бешеный, налитый до краев гадливым страхом взгляд, протискивая в глубь прикладка и земли, как кормящая сука слабейшего из своих бестолковых щенков — в потаенную щель, в земляную утробу.

Сама метнулась разгребать, раскидывать слежавшееся сено и, бросив, ринулась наружу, добавила свой голос к подыхающему лаю кобеля:

— Это кто там?! Чего вам тут надо?! Куда лезешь, чертяка?! А ну!..

Ася лезла, толкалась, вворачивалась всем ослепшим телом в горячую сенную тьму, не думая уж ни о чем и слыша лишь себя, и вот уже забилась, втянулась целиком, вновь по-детски поверив, что ее не найти: раз не видит она никого, то и ее никто не откопает, не вытащит из травяного логова… что она уж не больше, не важнее жука, мягкой куколки, гусеницы, в которой еле брезжит будущая жизнь и раздавить которую возможно лишь нечаянно.

— Смотрите! В катухе! В амбаре! — ударил в стену Дарьин голос. — Тут они у меня проживают, рябый да лысый, — обои, стало быть, товарищи быки! А телка комиссарша! — последним усилием, наивной хитростью пыталась отвести от Аси казаков, предлагая другие укромья для обыска, заговаривая волчьи зубы, заклиная беду… и вдруг всю ее, Асю, пронизал сиплый вскрик паровоза, как будто впрямь один из тех гудков, которых так пугалась в детстве, — заголосила, захлебнулась в страхе Дарья, и сразу вместе с этим криком послышалось разрывистое шурканье, словно кто-то ширял в сено вилами рядом с Асиным телом, рядом с самым ее животом.

И быстрее напрасной, погибельной жалости ко всему своему существу она ощутила горячий укол под ключицу и как будто капустный хруст снега в жестокий мороз. Волна острой боли прошла по груди, оборвала все связи сердца с животом, и, все еще живая, Ася вскрикнула.

— Ага! — услышала сквозь боль. — А энто кто там шебуршится? — И чья-то черная железная рука протиснулась в ее разворошенную травяную нору, нашарила сквозь сено ее волосы и дернула наружу.

Она скребла ногтями землю, по-зверушечьи пытаясь уберечь свое тело от боли, глаза от ослепительного света, а дите от нерождения, но ее как колодезным воротом вытянули на такой теперь страшный, беспредельно раздавшийся солнечный свет, проволокли немного по земле и бросили.

— Господи! — крикнула она в тоске и муке вечного сиротства, и чья-то сапоговая нога нечувствующе наступила на ее живот и выдавила из него всю кровяную силу жизни.

XLIX

Февраль 1920-го, Верхний Янченков, Кавказский фронт

Сергей не надеялся поговорить с Леденевым. Ночевать собирались все вместе — и Мерфельд, и Челищев, и комкор. Все хаты, все сараи небольшого хутора расперты копошащимся живьем, и даже штабные ложились вповалку. Деваться друг от друга было некуда. Теперь уж всем хотелось только одного — дать отдых изработанному телу, раствориться в надышанном, спертом и смрадном, но все равно божественном тепле, хоть на час, но исчезнуть из мира, где в черном мраке верст несется в диком переплясе колкий снег, замерзают в долбленых окопах стрелковые роты, жгут костры за рекой казаки и надо снова подыматься на коня, и жить в седле, и убивать себе подобных.

Но, поглядев на Леденева, Сергей почувствовал, что тот сегодня не заснет. В том, право, и не было ничего удивительного — в последние недели Сергей и сам не мог заснуть, несмотря на казавшуюся уж безмерной усталость. Сомкнувшиеся веки точно гуммиарабиком склеивало, и весь он камнем шел на илистое дно, но какая-то часть существа упрямо продолжала свою посюстороннюю работу, искала, сомневалась, преследовала чью-то мысль, и не было границы между сном и явью, и беспрепятственно переходили из яви в сон и Леденев, и Зоя, и живые, и мертвые, и свои, и чужие, и неведомый «икс», который, казалось, вот-вот должен был показать Сергею лицо.

Но все-таки Сергею представлялось, что Леденев и впрямь готовится к чему-то, как, наверно, любой человек к хирургической операции, против которой восстает все его естество, само собой предпочитая приложить к больному месту теплое, а не дать себя выпотрошить. Да, комкор ощущал себя грузом на дрожащих весах, которые должны были качнуться в нашу или в белую сторону; его волновали разрыв меж 8-й и 9-й, возможный развал всего красного фронта. Но все-таки тактическая инициатива была выиграна, прорыв ударной группы Агоева и Старикова ликвидирован, казачья конница не пущена за Дон, побита, обескровлена, зажата в углу у слияния Дона и Маныча. Так почему же Леденев смотрел на эту ночь как на рубежную — угнувшись в углу и сцепив на дымящейся кружке не чувствующие жара руки? Смотря в одну точку, что́ видел за тем рубежом?

Как в ночь знакомства с ним, Сергей сторожил каждый звук в набитой людьми, натопленной горнице, но ждал не того, что комкор шевельнется и встанет, а момента, когда все уснут, перестанут ворочаться — чтоб самому прокрасться в кухню к Зое.

Уснули стены, сундуки, засовы, половицы, фуксином крашенная печь и пегий кот на ней, а Северин смотрел на желтую полоску керосинового света, горевшего у Зои там, на кухне. И вот уже некстати, отрывая Сергея от Зои, Леденев ворохнулся на лавке, под тяжестью его шагов заныли половицы, и Сергей, как лунатик, поднялся и покрался за ним.

В сенях было хоть глаз коли, но он, казалось, с ловкостью сомнамбулы ничего не задел. В лицо дыхнуло студью. На улице было светло от костров, бросавших на снег дрожащие блики. И в этом оранжево-синем пространстве, в одно и то же время ледяном и огненном, как ландшафт заполярного ада, Сергей увидел черную фигуру Леденева — в накинутом на плечи полушубке тот медленно прошел по базу меж подвод и сунулся в дверной проем сарая, к лошадям.

— Приставил к тебе Жегаленка, а новый ординарец и вовсе коней не блюдет, — сказал комкор, не обернувшись, звериным, что ли, слухом угадав Северина, а может, и зная, что тот пойдет следом.

Зажженный керосиновый фонарь выхватывал из темноты взволнованную Аномалию: рубиновый выпуклый глаз в огневом ободке косил на Сергея как будто и вправду из мертвого конского черепа, но тонкая атласистая кожа с растянутой в ней сеткой жил играла, как вода под ветром, от каждого прикосновения хозяина, просвечивающий мокрый храп дрожал, и выдающиеся ноздри с налитой кровью перепонкой раздувались.

— Мы не договорили, — сказал Северин. — Тогда, перед боем.

— Давай договаривай, — ответил Леденев, водя по спине Аномалии сенным пучком. — Отдашь свою девчонку особисту или как?

— А ты-то отдашь? — нашелся Сергей. — Она ведь за тобой, больным, ходила, глаз по ночам не смыкала.

— Так что ж, мне за тебя все сделать? Поставить себя против партии?

— Тебе не привыкать. Один Извеков чего стоит. О Колычеве уж не говорю.

— Ну так ты просишь за нее или обратно философию разводишь?

— Понять хочу, кто ты такой, — сказал Северин напрямую. — Ты давеча сказал: перешагни через того, кто жить тебе мешает. «Революция — это я» — вот что ты мне по сути сказал. Ну вот и спрашиваю: ты за этим пошел в революцию?

— Ну а как же? За счастьем своим, — ответил Леденев, оглаживая Аномалию.

— То есть как за своим? И все?

— А за чьим же ишо? Полки водить хотел. Ох, брат, и жадный я до этой красоты. Все она из меня уже вычерпала, от семьи отняла, в дом родной не пускает, а однако никак не могу без нее обходиться.

— А они? — порывисто повел рукой Сергей. — Жегаленок ваш, Колычев, все, кто за вами идет?

— А нету, брат, такого счастья человеческого, какое б никому не сделало беды. Большевистская вера — всех людей поравнять, чтоб один на другого как скот не работал, под кнутом да за сена клок, так? Ну и где ж оно, равенство? Как было от века, так и зараз пластуется. Комиссара возьми, тот весь в коже, и штаны, и тужурка, а моей голутьве и на опорки не хватает, рубахи на плечах от пота спрели. А повыше какой председатель, наркомвоендел, тот и вовсе вельможей живет — на личном поезде катается, с конвоем, со свитой, с поварами да конюхами, а любой, кто пониже, перед ним прям-таки обмирает, как кобель на хозяина смотрит, ждет, когда по загривку потреплют его. А я сам? Какое уж тут равенство, когда я волен в жизни каждого, а они в моей — нет?

— Иначе нельзя на войне. — Сергей почувствовал перед словами Леденева такую же беспомощность, как перед всею этой беспредельной, веками неизменной, выстуженной степью, где ни земля, ни лютый ветер не слышат тоски человека по иной, лучшей жизни, где было, есть и будет только так, как есть, и в том, что никак по-другому нельзя, и заключается единственная справедливость.

— А где же по-другому может быть? — подтвердил Леденев. — Прикончим войну, изгоним несогласных, в землю втопчем — что ж, думаешь, укоренится оно, равенство? Какие во власть нынче вышли — из рабочих простых, из гимназических учителей, из суцкой мелюзги, из ничтожества, словом, — они чего, равняться захотят? От власти, от силы, ото всех привилегий своих отрекутся? Это, брат, для иного ровно как самому себя выхолостить.

— А для тебя? — воткнул Сергей.

— А-а, это ты мне, надо думать, самому для начала предлагаешь отречься? Да я-то, может, и не против поравняться с каждым, кого на смерть сейчас вожу, да только как же это сделать? Кобылицу эту видишь? Она ведь любого обскачет, кого на ноздрю, а кого на три корпуса, всюду первой придет — такова ее кровь. Ну и как же ее с остальными в табуне поравнять? Вовсе не выпускать? Либо, может, прикончить — загубить красоту? Зато никому не обидно. Красота, брат, — обидная штука: нипочем ее не переймешь. Можно только убить. Ну вот и меня — то же самое. Тут если сравнить человека с конями, то сравнение выйдет не в пользу людей. Оно конечно, бьются жеребцы за матку-кобылицу — кто кого зашибет, тот и царь, свой косяк отстоит и чужой заберет, да только зависти в них, тварях бессловесных, нет, а стал быть, и подлого умысла.

— Так что же, ты, выходит, как животное? И нет никакой другой правды?

— Когда бы так, — ответил Леденев с тоскливым смешком сожаления. — С людьми ить живу. Уж ни по-конски, ни по-волчьи не получится. На каждого будешь кидаться — зафлажат, облаву поведут, и сгинешь в буераке. У людей государство.

— Значит, кнут понимаешь? — хлестнул его Сергей.

— А ты меня попробуй вытяни кнутом, — ощерился он. — Я, брат, не кнута боюсь, а себя потерять. И так душа наполовину уж в шерсти. От людей отделиться боюсь, на свободу уйти. На свободе, брат, долго никто не живет, потому как и незачем жить. Ты вот спрашиваешь, полагаю ли я, что и мне впрямь уже все можно. Так вот, отвечаю: мне, может, и вправду все можно, да только не все нужно. Волк режет овцу, потому что иначе не может. Убить убьет, а чтоб из этого потеху делать — он этого не понимает, нужды в том уже не имеет. И мне, брат, точно так же — чего нужно, то и можно. А есть у человека и такая нужда — наоборот, себе свободы не давать, поскольку если я позволю себе все, чего и зверь себе не позволяет по природе, то с кем же останусь? Бояться меня будут, а любить? Да и ладно б тебя не любили — так ишо можно жить, — а как же самому никого не любить? Без любви ничего не сделаешь на войне. Всех убьешь — никуда не придешь. Домой не вернешься, к родным.

«Да к каким же родным и куда же домой? — вновь не понял Сергей. — Или он все ж выводит, что его новый дом — это советская страна, а семья — весь народ?»

— Так за что ж ты воюешь, если не за себя? Выходит, все же за народ?

— А без меня народ неужто не ущербный? Без тебя, без девчонки твоей или без Жегаленка? Все счастья хотят. Большевики народу счастье обещали, всем, кто своим трудом живет.

— А ты и не веришь?

— Да как же мне в него поверить, — рассмеялся Леденев, — ежели я его не видел никогда? От века не видел никто, а напротив, одно угнетение? Христос велел делиться, от сытого рта кусок отрывать и отдавать его голодному — ну и что, было так хучь когда-нибудь? Разве что подавали — копейку на Пасху, чтобы душу умаслить, перед Богом покрасоваться: погляди и зачти мне на Страшном суде. Был хоть час на земле, когда никто хребет на сытого не гнул, чужим добром живот не надрывал? А нынче, вишь, голодные восстали, чтоб с мясом вырвать тот кусок.

— Так что, зря восстали?

— Это как поглядеть. Человек, может быть, вообще зря живет. Из судьбы своей выбиться хочет, из нужды, ровно бык из ярма, а как ни бьется, все одно к тому же самому приходит, а вернее сказать, возвращается в прах. На этом вот базу не далее, как на прошлой весне, порубанный красноармеец лежал, а этой весной на нем и трава уже вырастет. За что ж он отдал жизнь — зря или не зря? Нам ить ее, жизнь, на время лишь дали, потом все одно отберут. Из тебя трава вырастет. Разве не страшно? Совершенно непереносимо. Жить и жить бы на свете — ан нет. Хучь волком вой, хучь землю под собой грызи — все равно умирать когда-нибудь надо. Ни разу не было такого, чтоб кто-нибудь смерти избег, да будто и не надо избегать — до старости только сперва доживи: старики, говорят, смерти ждут не дождутся, им, дряхлым, уж и волосок на голове нести тяжело. Вот так и равенства никто не видел никогда. Ну, стал быть, людей поравнять — такая же задача, что и смерть преодолеть, не больше и не меньше. Я, брат, все думал, почему народ за большевиками пошел, за что он себя не жалеет. По злобе одной — со всеми господами поквитаться, всех жизни решить, кто тебя, босяка, за человека не считал? Да нет, с такой-то верой и года бы не продержались, смели б таких большевиков, как крошки со стола, и весь народ, какой пошел за ними, попился бы кровушки всласть да и упал в канаву ровно пьяный — ничего уж ему и не надо бы было. Нет, это мы все против смерти восстали. Оттого и себя не жалеют, оттого-то и сила такая — все сломит.

— А если в нас сила такая, — возликовал Сергей, — то, значит, и добьемся, построим общество на братстве трудовых людей?

— Эх, парень, — поглядел на него Леденев как на подслепого щенка, который и прозреть-то, может, не успеет — хозяева утопят раньше. — Идет сейчас мой корпус — поперек не становись, а к чему эта сила приложена? Кто ее под себя заберет? Завет-то высокий, а многим ли под силу жить в таком завете? Иной всю жизнь нужду терпел, ни шагу по земле свободно не ступил, а все по чьей-то милости, а нынче в люди вышел и сам от власти пьяный сделался. Был раб, а нынче уж, как бог, чужими жизнями распоряжается, и ему уж не равенство нужно, а наоборот, зубами за божественное место удержаться. Ну вот и выходит: кто был ничем, тот станет всем, да только не каждый. Царя-то уволили, да тотчас новые владыки народились, только коммунисты. Поставят весь народ обратно в стойло — опять, выходит, спину гнуть на новых господ.

— Так что ж, обманули народ? — не вытерпел Сергей. — И тебя заодно? И вообще, ты будто сам с собою споришь, себе же и противоречишь. То ты говоришь, что Советская власть — это сила и никогда еще в народе такой веры не было, а то наоборот, что человека никогда не переделать, какую ему веру ни давай. Так за что же воюешь?

— Да разве можно нынче хоть кому-нибудь не воевать? — посмотрел на него Леденев будто и со смирением. — Такая штука — стрелки на часах истории, потоками крови их надо вращать, не ты ли говорил? Ну вот и толкают кровями народ — кто вперед, кто назад. Ни за кем не пойдешь — переедут тебя колесом и все кости твои сломают. Или ты полагаешь, что каждый за идею воюет? Ну а мои-то, казаки, кто в белых служил, — по-твоему, слепые были, а нынче за тобой пошли, как бывшие рыбари за Христом?

— Ты сам сказал — смерть победить, — возразил Северин.

— Ага, смертью смерть. Да только свою смерть — чужой. За собственную шкуру и воюют. За то, чтоб домой возвернуться, хотя бы и на пепелище. Одна у них вера — за землю уцепиться. Жить хочет человек. За кем силу чувствует, к тому и прислоняется.

— И ты? Ты тоже хочешь жить?

— А я что же, не человек? — спросил Леденев как будто даже и обиженно.

— Но ты же первый, первый был. Без тебя, может быть, на Дону бы никакой красной конницы не было. И всё хотел жить?!

— Жить, да. Да только ить мне, брат, без войны жизни нет. В том-то вся и насмешка: и без войны не жизнь, и войной где пройду, там уж после меня и трава не растет. Да если б не я и такие, как я, быть может, и войны бы не было.

— Так может, тебе все равно? За нас или за белых? Была бы красота. Без смысла, без цели, без веры? Война-то и есть твоя вера?

— Да как же это все равно? — засмеялся Леденев, вперив в глаза Сергея какой-то уж безумно-заговорщицкий, как будто над самим собою издевающийся взгляд. — Да разве же я в белых сотворял бы такую красоту? Где мне было у них развернуться? В табуне бы ходил. А у красных я сам бог-создатель, сколько тысяч пошло под меня — тут уж есть из кого красоту вынимать. Все Советская власть мне дала.

— Так что ж, ты только из-за этого?..

— Дурак ты, ей-богу, — ответил Леденев жалеюще. — Да это одно и стоит того, чтоб всю свою кровь по капле сцедить. Советская власть человеку сказала, что каждый может стать кем он захочет. По нутру своему, по природе планиду избрать, а не идти, как бык по борозде, по той дорожке, какую господа тебе судили. Была бы только сила в самом тебе заложена — задаток от Бога. При старом режиме водил бы я полки? Дворяне и водили бы, потомственные офицеры, а у них, может быть, кроме имени рода да дедовских крестов за Плевну, ничего своего и нет. А нынче — сам видишь: моя красота. Вот только платить за нее пришлось не по-божески. Как зверю в капкане, да главное ить не лапу отгрызть — самому себе сердце вырвать, навроде, стал быть, тех скопцов, какие для царства небесного себя выхолащивали.

Сергей молчал: теперь ему, казалось, все было понятно.

L

Май 1918-го, Казенный мост на Маныче, Донская область

Казенный мост стонал под сотнями копыт, кипел, бурлил, дрожал и еле пропускал над Манычем живую реку арб, скотины, пеших. На левом берегу затор: как крыги в ледоход, набились, стиснулись повозки, трещат и спичками ломаются оглобли, резуче взвизгивают кони, упираются, бьются в постромках, приседают на задние ноги. Коровы, бугаи, телята с тягучим ревом ломятся на мост — того и гляди, продавят шаткие перильца и обрушатся в воду. Детский плач, бабий вой, ругань, стоны распухающей тучей висят над мостом и покрываются неугомонной пачечной стрельбой, раскатистой чечеткой пулеметов.

Иногородние Багаевского, Егорлыкского, Мечетинского юртов бегут от своих куреней, уходят в глухую, целинную степь, в бездомье, в бесхлебье — от страха быть убитыми за собственных мужей и братьев, отцов и сыновей, пошедших воевать за лучшую долю для них. Мужья, сыновья и отцы залегли редкой цепью по шляху, бьют залпами по наступающим казачьим цепям, прячут головы за бугорками разрытой земли. Соединенные отряды красных партизан уж третьи сутки кряду удерживают переправу.

Пять конных сотен Леденева, спешившись, лежат по трем сторожевым курганам, где много столетий назад дозорные свирепых кочевых племен стерегли приходящих со всех сторон света врагов и разжигали на макушках чернохвостые сигнальные костры.

Восседая на этой обдутой ветрами макушке, Леденев приникает к биноклю, притягивает малахитово-зеленую равнину, изрезанную руслами, вилюжинами балок. Ничтожные за дальностью серо-зеленые фигурки стремительно меняют очертания, растут, пропадают, опять возникают — как будто кто-то дергает за нитку, и передняя цепь приникает к земле, бьет все более дружными, частыми, остервенелыми винтовочными залпами, в то время как вторая продолжает впригибку бежать. С бугра у Мокрой Кугульчи неутомимо бьет казачья батарея — невинно-белые барашковые облачка шрапнели вспухают в синеве над шляхом, над головами беженцев, скотины, и конский визг и словно бы родильный бабий крик выхлестывают к небу — напоминанием об Асе входят в сердце.

Потянуть бы в обход до бугра да заткнуть батарею — нельзя: обойдут казаки, просочатся по балке и ударят во фланг, перетопчут прильнувших к земле пехотинцев, разметают, искрошат бегущий народ. Три раза пытались смести «гужеедов» наскоком, устрашающим видом своей конной лавы — напоролись на веерный пулеметный огонь, закувыркались через головы коней и повернули. Прибили их к земле красногвардейцы, расказачили, спешили — пластунами, ужами наступают теперь.

Палящее солнце прижгло, иссушило весеннюю землю — копыта конской массы высоко взбивают пыль, и бинокля не нужно. Вон, левее от серо-зеленого острова верб, поднялось и повисло сизоватое облако, дымясь над невидимым руслом извилистой балки, словно там расступилась земля — утаить от враждебного взгляда, уберечь от него, Леденева, своих сыновей.

Леденев охватил стреловидный разбег всех отножин, разматывая так и эдак пылевой клубок катящихся по балке конных сотен, — и клубок этот выпрыгнул из последней отножины у него за спиной.

— Роман Семеныч, слышь, Степан прибег… — Его как будто вдруг толкнули под уклон, вся земля накренилась под ним, и, нагоняя оборвавшееся сердце, он вскочил, скатился с маковки кургана и расшибся о неживой, потусторонний взгляд родного брата.

— Что?.. Ася… Ну?..

— Нет у тебя больше Аси.

Леденев почему-то ничего не почувствовал — словно задолго до Степана, за много лет до этой вот минуты ему уже являлся вестник. Словно речь не об Асе. Он мог жить и дальше, и даже точно так же, как до этой минуты, — то есть во всю свою силу, — и эта-то возможность жить и была его первым и единственным чувством сейчас.

Ему немедля нужно было что-то сделать со своей непростительной, несокрушимой, уже ничем не объяснимой и не оправдываемой жизнью — и он продолжил делать начатое, владевшее им с того часа, когда провозгласил себя бойцом за революцию и повел за собой мужиков, а может быть, и с той неведомой минуты, когда начал драться за лучшую долю для себя самого, не довольствуясь тем, что Бог дал и еще может дать ему. Метнул свое тело в седло.

— Второй и третьей сотне налево кругом.

Всем, кто был рядом с ним и различил слова Степана, показалось, что Леденев ничуть не поменялся, хотя в их представлении должен был покачнуться, пьянея от боли, пускай не забиться в падучей, так взвыть или хоть онеметь, обессилеть — что угодно, но не продолжать воевать. И это было так непостижимо и в разрыв со всем, что каждый знал о собственной природе, считая ее общей с остальными, то есть природой человека вообще, — что все повиновались с небывалой быстротой, как будто бы и вовсе невозможной, но сейчас: гони по цепи эту волю, не становись преградой для нее — как можешь ты ее ослабить и замедлить, даже если родной человек не помеха, не боль ей?

Две конные сотни машистой рысью потекли к бугру, на который развилкой выползала глубокая балка. Прикрытые бугром, остановились в сомкнутом строю и ждали, всем телом подавшись вперед и будто бы вытягивая взглядом своих невидимых врагов из-под земли.

Слыхавшие про леденевскую беду часто взглядывали на него: неужели не вызверится и не кинет их в балку? Неужель так и будет отсчитывать нужное время, как заведенные неведомой рукой непогрешимые часы, и сила скрытой боли не разожмет сцепившиеся челюсти, не толкнет его с места, как камень под горку? И уже понимали: ничто не собьет — и это подымало в них два странно неразрывных чувства: ни разу не испытанный доселе смертный страх перед вот этим человеком, который никого не пощадит, и веру в то, что уцелеют, только если, как один, подражая ему, Леденеву, поскачут сквозь смерть.

И вот он привычным движением вытянул шашку из ножен, и, повторяя это плавное, начавшееся не сейчас, не здесь движение, все двести бойцов обнажили свои. Леденев показал Маслаку, что сам он с двумя сотнями ударит встречь, а Маслак должен выждать у второго отрога и ударить во фланг замешавшимся, повернувшим назад казакам.

В тот же миг стало слышно как будто подземный набегающий гул. Леденевская шашка упала вперед, остановившись возле поднятых торчмя ушей Аномалии, и вся вторая сотня, вытягиваясь клином, покатила за ним вниз по руслу.

Три сотни казаков шли на рысях и взводными колоннами, предполагая развернуться в лаву уже наверху. Прокатясь по отножине, леденевские сотни разлились во всю ширь гулкой балки и, забрав в сумасшедший намет, в совершенном молчании опрокинулись на казаков, и те в первый миг не смогли осознать, что эта будто бы самой землей порожденная сила — реальность.

Из слуха Леденева выпал тряский гул идущей следом сотни — он будто уж один летел на казаков, и ему было все равно. Саженными рывками приближались сухие змеиные головы казачьих коней, священный ужас изумления выдавливал глаза казаков из орбит, вразнобой, запоздало зажигались клинки, показывались медленно — как будто по вершку на каждый мах осатанелой Аномалии.

Сходясь с вожаком-офицером, на лукавом ударе споднизу извернул змеей руку, потянул через лоб, чисто срезал ему крышку черепа вместе с фуражкой — офицер опрокинулся набок, вываливая мозг из головы, как мясо из развернутой консервной банки.

Навстречу — квадратно раскрытые рты, упорные глаза людей и лошадей, косящие до выворота кровяных белков. Если Аси его больше нет, если съели ее точно так же, как свинье все равно, чем нажраться, хоть помоями, хоть человечиной, то и все они жить не должны. Ни один — степь топтать на хороших конях, баб и девок любить, нарожденных детишек ласкать, солнцу радоваться. И сам он, Леденев…

Нет, он не ищет смерти. Она уже внутри, проникла, поселилась, и он выдыхает ее с каждым махом, выпускает, отводит, как душу, заточенную в коже и мясе. Из груди его рвется не то вой, не то хрип — крик не ненависти, а утробной тоски запоздалого, никому не потребного уж покаяния, режет душу и слух казака, заставляя отпрядывать и ломить во весь мах от ужасного конского черепа, от лица, что похоже на морду лисовина в курятнике.

Привстав на стременах, бросает взгляд над кипевом толкущихся голов — туда, где сотня Маслака врезается во фланг сгуртившегося стада, — и, изменяя направление удара, вгоняет шашку в рот матерого бородача, наскочившего траверсом слева. Острием вышибает два верхних резца и достает до горлового позвонка — бородач запрокидывается, выгибаясь дугой и похожий на бьющегося сазана на кукане… кровь толчками идет из распятого рта, ручьями падает по пепельным усам и бороде.

Норовивший сшибиться грудь с грудью молодой светлоусый казак завернул — смертный страх разом выплеснулся на лицо, смывая с него дикое остервенение, — но деваться ему было некуда: конский водоворот прибивал к Леденеву, и он всей силой бился за свою единственную жизнь, жалея свои кости от гниенья, а глаза от вечной тьмы, рубил с таким неистовством, что боль ударяла в леденевские пальцы, — не убивал, а будто бы надеялся до Леденева достучаться: слышишь, как хочу жить?

Леденев, издеваясь, отхватил ему ухо, хотел было и вовсе обтесать, как чурку, обезобразить это молодое, красивое лицо, но, утомившись от бессмысленности своего желания, дорубил по-простому — от ключицы до сердца.

Примерно полтораста казаков оказались затиснутыми на коротком отрезке извилистой балки. Бросались на крутые берега, пытаясь взять их с маху, и сковыривались вниз. Потерявшие всадников лошади, обезумев от боли и ужаса, шарахались от мертвых и живых. Багряными шлеями по крупам их, бокам тянулась кровь. На поверхность земли выплескивались только лошадиный визг и крики умиравших под копытами и шашками.

Спустя минут десять все кончилось — дно балки усеялось трупами как будто перерезанных косилкой и перемятых молотильными катками казаков. Примерно сотня белых бежали балкой вспять — Леденев приказал не преследовать их. Рассудок его оставался холодным: вслепую катиться по балке вдогон сулило повторить казачью участь.

— Роман Семеныч, любушка! — подскакал Жегаленок. — Сметанин к кадетам ушел… увел казаков, … ать!.. ать!.. ать! Братаются вон за бугром, погляди!

Взмахнув на гребень балки, Леденев приложился к биноклю.

По далеким буграм, в обход которых он послал Сметанина, живым заплотом протянулись сотни теперь уже двух казачьих полков. Такими же шпалерами стояли те же казаки и на большом великокняжеском плацу, но тогда над рядами их реяло красное знамя.

Все тем же лязгающим криком он выстроил свои пять сотен уступами влево и вправо назад, упрятав сотню Маслака за сковывающей группой для скрытного удлинения левого фланга. А казаки, казалось, приросли к буграм, не спеша низвергаться на чистое, как будто отделяющая их от Леденева голая равнина была перерезана невидимой пропастью или стеной — не то суеверного страха, не то холодной, дальновидной осторожности. Зато навесом била невредимая казачья батарея — нахлобучивала на ряды леденевцев трескучие шапки шрапнелей, долго таявшие в синеве.

То там, то сям взвивались к небу ржание подраненной лошади или вскрик человека. Все чаще, все гуще, визжа и фырча, как будто в самом деле выбирая, куда бы им упасть, и ища лишь твою ни живую ни мертвую голову, из безмятежной голубени неба сыпались осколки и картечины. С каждым новым разрывом становилось все меньше возможности жизни для каждого из сохранявших строй бойцов — и все они, осаживая пугавшихся коней, все чаще взглядывали на немого и недвижного, как каменный пустынник, Леденева, все яростнее говоря ему глазами: «Чего же стоим? Тебе жизнь не нужна — так и нам под тобой пропадать? Тогда хоть в атаку веди — все лучше, чем так, травой в сенокос».

«Почему ж они все должны стоять и умирать? — спросил он себя. — Но разве теперь не все уж равно? Э, нет, это ты только хочешь, чтоб тебе было все равно. От себя самого ты отделаться хочешь. Смерть для тебя теперь помилование, от Аси спасение. А ты попробуй с этим поживи».

Ему вдруг показалось, что даже если он будет убит, то и в земле глаза продолжат видеть, а сердце слышать участь Асиного тела, ее неутолимую тоску по подзащитности, ее безответный, придавленный зов.

Прискакал вестовой Шевкопляса с приказом отойти к мосту и переправиться. Леденев приказал своим сотням повзводно отходить и перевел бинокль на мост. Огромный беженский затор почти расцедился, высокая сизая пыль бугрилась на том берегу, и в это пухнущее облако неповоротливой гадюкой уползали последние подводы, тягло, пешие.

Он будто уж с просительной надеждой взглянул на линию казачьих сотен. Те упрямо не двигались с места, словно взгляд Леденева, как и всякий магнит, мог притягивать только железо, а они-то железными не были.

Загрохотали под копытами дубовые доски настила. Точеные копыта Аномалии потоптали последние пяди оставляемой левобережной земли и зацокали по полотну. Ревели ошалевшие от давки и нуды быки, со злобным визгом ржали упряжные лошади, не смолкали стенания, ругань, проклятия — в том числе и кощунственные, потому что бегущие люди проклинали Советскую власть: обещала всем землю, а на деле лишила последнего, обездомила и разорила, никого не смогла защитить.

Переправившиеся через Маныч партизанские части занимали позиции вдоль по правому берегу. На той стороне исступленно пылающим заревом разливалось закатное солнце, багровым половодьем затопляя как будто раскаленно рдеющую и дымно истлевающую землю, обугленные черные курганы, заросшие кугой и камышами плавни. Расплавленной багряной амальгамой сияла гладь реки, которая все так же равнодушно и неуловимо, как будто не двигаясь вовсе, катила свои горькие, напитанные солью воды к Дону.

В лилово-синей гущине спускающейся ночи смолкла перестрелка, заглохли трехдюймовки по обоим берегам и перестали заходиться лаем пулеметы. Он наконец сошел с коня и неприкаянно побрел среди костров, разожженных бойцами и беженцами. Никто не смел его окликнуть. Ему хотелось просто лечь на остывающую землю, вдохнуть ее щекотный пресный запах, живительный и вместе тленный, почти забитый горечью всесильной молодой полыни, притиснуться щекой к зеленым жилам типчака, еще таким нежным и чистым, вцепиться в шелковые космы ковыля, расчесанные ветром, словно гривы лошадей, изойти из себя самого, напоить собой землю, которая чувствует ток человеческой крови и как будто бы просит, чтоб ты отворил себе жилы.

Но земля и трава были Асины — она их полюбила, он их ей подарил, кивнув на беспредельную, заповедно-целинную степь: «тут-то мы будем жить». Ноги вынесли к балке, к кумачному цветку горевшего на гребне, чуть наособицу костра, и, уже догадавшись, кто там сидит, он пошел к двум согбенным фигурам, и ворошивший палкой уголья Степан усильно поднял голову и посмотрел в него безненавистным взглядом.

— Что ж, брат, куда пошел, туда и пришел, туда же и нас притянул за собой. Спрашивай, ну. Как Ася пропала твоя, как мы уцелели. А нам чего уж с тебя спрашивать? Сам себя и казни, если хочешь.

И безвыходно-сдавленный всхлип сотряс все тело Грипки, жавшейся к огню, — сам Леденев уже не мог ни дрогнуть, ни завыть.

LI

Февраль 1920-го, Багаевская, Кавказский фронт

Разлившись по снежной пустыне, наметом шла красная конница, неутомимо стлала над землей глухой, похожий на подземный гул копыт.

Три леденевские бригады миновали хутора Федулов и Хохлатовский и, переправившись по льду Подпольной, с неудержимостью катились на Багаевскую, растягивая многоверстную дугу охвата. Донские и кубанско-терские полки, оказавшись в мешке меж трех рек, с бесстрашием отчаяния устремлялись на прорыв, хлестали в нарочно открытые им коридоры и немедля напарывались на повальный перекрестный огонь пулеметных тачанок.

Это был уж не бой, а какая-то жатва лошадей и людей — тачанки шли на флангах расступавшихся красных полков, как механически неутомимые косилки, повертываясь к бешено мятущимся казачьим сотням то конскими мордами в мыле, то рыльцами клокочущих «максимов». Сергей как будто даже устыдился этой чистой работы.

Леденева же в происходящем ничто уже не занимало — все делалось будто само, решенное еще вчера, и он был уж не здесь, а далеко — внутри себя, в своем неотвратимом будущем, в какой-то неведомой местности, а может быть, просто вот в этой степи, в которой всех уже убили и свежий снег замел и трупы, и следы.

К полудню все было закончено. Поднявшись на курган с комкором и штабными, Сергей приложился к биноклю и увидел станицу — даже будто и город с разложенными вдоль по Дону улицами, разве только что серое сонмище приземистых казачьих куреней переходило не в кварталы каменных домин, все более высоких и спесивых, а в щетинистую черноту оголенных садов, в белесую слепую пустоту над великой казачьей рекой. Казалось, там, у горизонта, как за краем земли, ничего уже нет.

Над станицей господствовал посеревший от времени многоглавый собор, ажурные кресты, прикованные к куполам цепями, казались обугленно-черными в бессолнечном небе, но все же устремленными в недосягаемую высь, все так же знаменуя чудо вознесения Христа. Небо было в пожарищной гари — должно быть, наши батареи вели обстрел станицы из-за Дона.

Сергей уже видел Багаевскую в подаренный ему комкором цейсовский бинокль, но как раз с того берега, и было странно сознавать, что именно тогда, еще в начале января, их корпусу было приказано форсировать Дон на этом самом месте, напрямую, и что вместо этого пришлось описать очень длинный, из сумасшедших переходов круг, сквозь столько смертей и калечеств.

— Довести до полков, — сказал Леденев. — Не жечь, не измываться, не насиловать.

С ним все-таки происходило что-то, как будто бы имевшее прямое отношение вот к этому месту. Всегда одно тело со своей Аномалией, теперь он высился на ней мучным кулем, который удерживался только собственной тяжестью. Чем ближе становились мельницы, левады, сараи, гумна, курени, тем будто все плотнее делался сам воздух для него, сгущаясь в предельную трудность, почти уж невозможность доехать до станицы.

Похожее происходило с комкором у Гремучего, на родном пепелище, отрытом из-под снега, на куске изначальной земли, каждый шаг по которой был для него самосудом, вернее самоказнью, каждый дом и плетень — напоминанием о тех, кого не уберег.

«Да ведь сюда-то и доставили его жену, — темно озарило Сергея, — тут-то и… растерзали, по слухам». И с каким же, выходит, трудом дались Леденеву вот эти «не жечь», «не измываться», «не насиловать», когда неостывающая боль толкает из него совсем обратное.

А впрочем, толкает ли? Жегаленок сказал: было время, рубил всех подряд казаков, назвав свой первый, легендарный полк «карательным», а потом вдруг устал, остановился в понимании: если кровью за кровь — лишь умножишь количество боли, той самой, от которой хочешь и не можешь исцелиться.

Сергей так просто и так полно объяснил себе вот эту леденевскую придавленность, что следующий жест комкора изумил его. Когда до станицы осталось с полсотни саженей, Леденев — в совершенном безветрии — вдруг накинул башлык. Как будто скрывая от кого-то лицо. На кого, в чьи глаза он не хочет смотреть? Или попросту — ни на кого. Но если никого и нет, уже не существует для него, то зачем тогда прятаться? Пустота ведь внутри.

В студеном воздухе все еще чувствовался терпкий запах гари, беленые и ошелеванные тесом курени казались брошенными, вымершими, все как один с закрытыми зелеными и голубыми ставнями; пространство наполняли лишь мерный гул копыт, перезвяк конской сбруи и хрипатые крики команд. И вот уж вся станица наводнилась треском, грохотом, плаксивым скрипом поддававшегося дерева — леденевские взводы растекались по улочкам, отворяли воротца, калитки, въезжали на пустынные базы, топотали по мерзлым мосткам и порожкам, стучались в закрытые ставни и двери, заходили в сараи и хаты.

Леденев протащил всех штабных на соборную площадь и молча повернул к большому беленому дому, окруженному голыми яблонями. То была, вероятно, станичная школа.

Грохоча сапогами и ножнами, ординарцы валили в пустые, захламленные классы, сдвигали уцелевшие столы и парты, кидали на пол бурки, полушубки, кошмы, вносили и ссыпали по углам охапки дров.

Леденев, не снимая нахлобученного башлыка, прошел в ближайший класс и сел на табуретке посреди, как присаживаются на дорожку среди узлов и чемоданов в покидаемом доме. К нему никто не обращался, ощущая его отрешенность от всех и всего.

Сергей присел поблизости, за партой, расстегнул полушубок, порылся в планшетке, извлек последний номер «Красный лавы», их корпусной газеты, издаваемой Шигониным, и подвернувшуюся полевую книжку убитого вчера под Янченковом офицера. То была глянцевитая желтая книжка издательства «Воин» с заломленными и потертыми углами, и уж будто от нечего делать, из того же ребяческого любопытства, из которого взял ее, Сергей раскрыл заметки неведомого человека.

Листки были исписаны стремительным косым, местами неверным от спешки или, может, усталости почерком. Ни имени, ни звания убитого он не нашел и сразу натолкнулся на стихи — плохие, пошлые ужасно, патетические и пахнущие ненавистью к своему народу. «Гремит сатана батогами И в пляске над грудой гробов Кровавой звездой и рогами Своих награждает рабов». «Распятая Россия», «лобзания» и «женщины» перемежались дневниковыми записками, которые были куда интересней стихов.

«Под ноги моей кобылицы попался раненый красноармеец. Ермаков соскочил и повернул его на спину. Передо мною открылось скуластое, темно-желтое лицо монгола. Он беспомощно открыл на меня глаза и вновь закрыл их. “Китаец, ваше благородие?!” — вопросительно воскликнул Ермаков. “Докончить”, — коротко приказал я и поскакал дальше. Докончил его Ермаков или нет, не знаю. Выстрела я не слышал. Но это была первая жертва моего личного распоряжения за всю эту войну. И лишь потому, что он был китаец. О роли китайцев в Красной армии писалось как об особенно жестоких палачах над белыми…»

Сергей пролистал несколько страничек. Признание офицера его не взволновало. Понимал эти строчки умом, но не сердцем. За эти два месяца было столько смертей, надрывающего напряжения, что чувства его почти омертвели.

«Я похвально благодарю 1-ю сотню и в особенности храброго командира сотника Матвея Халзанова…» Вот как! Опять. Тот самый Халзанов. Матвей. Младший брат. Чтоб не только фамилия, но и имя совпало… «Он отличный офицер, настоящий сын тихого Дона. Совершенно невоспитанный светски, в вопросах приличий невежественный, он однако хорошо воспитан воински, получив это образование не в юнкерской школе, а на полях сражений Мировой и Гражданской войны, и привлекает именно своим естественным достоинством. Это тот наш русский “спартанец”, который, подобно воинам царя Леонида, без малейших колебаний скажет: “Значит, будем сражаться в тени”. И какое лицо! Будто высеченное из самородного камня. Ничего заурядного, подлого, низменного. Какой контраст с харями большевиков, которых тотчас узнаешь по взгляду их белесых, как будто мороженых глаз, по отвратительной и страшной смеси подобострастия и скотства, животного страха и жадной вседозволенности. Никогда не теряющийся в бою, он заметно робеет перед фотографическим аппаратом, на лице проступает угрюмое и вместе с тем ребячески-гадательное выражение — для него совершается таинство…»

Сергей бежал глазами по строкам, как собака по следу, не думая зачем и не гадая, к кому приведут вот эти следы — к мертвецу ли, к живому ли, и лишь связь упомянутого здесь Халзанова с Леденевым, сидящим поблизости, несомненно живым, и была интересна… впрочем, видимо, тоже давно уж мертва, даже если не виданный им, Сергеем, Халзанов и жив.

Поблизости вдруг сказали о раненых («Сестра где, сестра?»), и он захлопнул книжку, как обокраденный в вагоне задремавший пассажир, сердечным обрывом вмиг вспомнив о Зое. Она была в обозе с ранеными, и обоз отставал, может быть, на полсуток.

Хлебнул кипятка из поднесенной ему кружки, поднялся и пошел на улицу. Леденев так же сгорбленно и одиноко сидел на табурете посреди штабного копошения, разве сдвинул башлык на затылок, открыв бездвижное лицо и глядя в пустоту перед собой.

А Жегаленок сам поднялся следом, жалуясь с набитым ртом:

— Куда ж мы это, а, товарищ комиссар? Ить только до тепла прибились — и опять.

— Не хочешь — не езди, — ответил Северин, занося ногу в стремя.

Поехали к южной околице. Все станичные улицы полнились топотом, гомоном, неутомимым злобным лаем кобелей, но погромного грохота и отчаянных криков не слышно — Леденев приказал. Кое-где за плетнями, средь серых шинелей, защитных полушубков и папах мелькали пуховые бабьи платки, рубахи, казакины стариков — хозяева таскали из погребцев и сараев припрятанную снедь, охапки сена, спешили угодить красноармейцам, приниженно и жалко суетясь и улыбаясь.

Добравшись до околицы, Сергей направился к стоящему на взгорье ветряку. С холма он смог увидеть всю станицу с ее прибрежными садами, виноградниками, занесенными снегом, и даже долгую, терявшуюся в белом беспроглядье свинцово-серую ледовую равнину Дона. Закованная в лед, вся в снежных переносах, великая река, казалось, означала остановившуюся жизнь и всех багаевцев, и вообще всех мирных жителей по ее берегам — и, конечно, не зимнюю спячку в тепле, а скорей равнодушно-покорное, растительное уж приятие сужденного. Доживет до весны она, эта трава, прижимаясь к родному своему чернозему, — значит, снова подымется, проломив истончившийся наст, и потянется к солнцу. А настанет совсем уже мертвая стынь — значит, вымерзнет, ляжет, обратится во прах, из которого вышла.

Такое же смирение, казалось, исходило теперь даже от самого Леденева, как будто и этот человек уже выучился у природы ее безразличию к собственной участи.

Сергей и сам почувствовал, что близок к травяному безмыслию. Ревизионная комиссия была расстреляна всего две недели назад, но Мирона Халзанова, Круминьша, всех погибших бойцов погребли уж как будто не только снега, но и время — поверх легло множество новых смертей, и тот несчастный и позорный день, казалось, был так же далек от Сергея, как и дача в Останкине, велосипед и тоненькие книжки про Ника Картера и Джона Вильсона.

Политотделы армии и фронта требовали от него скорейшего ответа на «кто убил?» и «как это случилось?», но события новых боев, бесплодного, все только усложнявшего дознания, борьбы в нем самом, борьбы в Леденеве все дальше относили Сергея и от места, и даже будто бы от сути преступления. Таинственная гибель комиссаров уже ни для кого, казалось, не имела значения сама по себе — вокруг нее с невероятной быстротой накручивались посторонние соображения: неведомые давние обиды, устремления к собственным целям, предубеждение и неприязнь высокого командования к своевольному, неуправляемому Леденеву.

После Новочеркасска начались неудачи: корпус тщетно топтался на Маныче в попытках закрепиться на левом берегу, откатывался на исходные позиции, теряя артиллерию, людей… Все скрытно враждебные, не доверяющие Леденеву силы в командовании фронта, а может быть, и в РВС Республики почувствовали его слабость и свою правоту (а ведь ничто, Сергей уж догадался, не делает человека таким глухим к истине, как чувство своей правоты). Споткнулся-де наш бонапарт, больше нам не являет чудес, и не потому ли, что слишком вознесся, заместил собой партию в корпусе. И тут-то — расстрел комиссаров в версте от полевого штаба Леденева.

Сергей вел следствие в воюющей орде, где каждый день кого-то убивали; возможные свидетели десятками ложились по степи, навеки замолкали, заметаемые снегом. Сергей прошел по путаному, прерывистому следу и сызнова уперся в Леденева, который для многих в командных верхах годился в виноватые, а главное, и вправду нес в себе какую-то нерастворимую частицу чужеродности. Сергей прошел по следу и, как в капкан, попался сердцем в страх за Зою, в отчаянно-беспомощную жалость к ней.

Он смотрел на тоскливое снежное поле с мысами прошлогоднего бурьяна, с немыми, неприступными курганами, казавшимися древними, как сама эта степь, на грязную, истоптанную ленту шляха, засыпанного зернью подходивших эскадронов, орудийных упряжек и обозных подвод, пытался поскорее различить далекие фигуры, пятна лиц и по-детски, внушением, как будто неким внутренним магнитом непрестанно притягивал Зою к себе — из-за туманной кромки горизонта, из невидья.

— Так с Носовым она, с Носовым, — отважился напомнить понятливый Мишка. — Кубыть, ишо в Янченкове. Напрасно прождете, товарищ комиссар.

А Сажин где, Сажин? Вдруг эта сволочь знает о ней все. Вдруг Зоя ему все расскажет, даже не под угрозами, просто гнет одиночества наизнанку ей вывернет душу — достаточно будет лишь малого, последнего, с кручи толчка: «А ну говори, кто такая?!» Тогда уж ее не отпустят. Родню хуторских атаманов, подхорунжих, урядников, и тех берут в заложники. Казнят.

Сергей ужаснулся, но как-то… опять лишь умом. В голове мысли трезвые, как ледяная вода: «Тогда обращусь напрямую к Студзинскому. Не чтобы отпустили — не помилуют, идет смертный классовый бой. А так: довожу до вашего сведения, что в санотделе корпуса со дня основания служит Игумнова Зоя Николаевна (по матери Мезенцева), дочь известного ростовского промышленника и члена донского правительства Н. Е. Игумнова, предпринимавшего неоднократные попытки разыскать ее на территории Советской республики с тем, чтобы вывести в белогвардейский тыл. Ввиду обширных связей Н. Игумнова с верхушкой деникинской контрреволюции и представителями буржуазных правительств Антанты считаю целесообразным использовать Игумнову в дипломатических, финансовых и агентурных интересах Советской власти, для чего необходимо обеспечить ей особое содержание, имея в виду передачу отцу или родственникам на той стороне».

Так что же, он ее отдаст? Отправит за Черное море — в изгнание, в сытую жизнь, сам выдавит замуж за какого-нибудь родовитого дегенерата, и ничего не будет, ничего. Но Зоя-то будет. Если тут ей не жить, значит, надо отдать, вырвать, как больной зуб, у себя. Любая жизнь, хотя бы подлая, без родины… да и в чем бы была ее, Зоина, подлость, когда она не осудима в своей потребности, обязанности жить… любая жизнь лучше, чем бесконечно умирать от страха, чем не быть.

Он снова вспомнил: где-то тут убили леденевскую жену, и смерть ее проникла в Леденева, в ткани, в кровь — и наконец-то полно, страшно понял, что́ Леденев хотел ему сказать, предлагая за Зою убить: береги, может быть у тебя хватит сил сделать то, что для своей любви был должен сделать я, — не отдать эту девочку лаве, земле, никому, даже и революции. Эта лава, которую мы разгоняем своим существом, не видит никого перед собою и в себе, не слышит никого в отдельности, она может убить миллион человек, преобразить лицо земли, но не может спасти одного человека. Я не знаю, как быть тебе. Может, что бы ни делал, тебе придется быть как мне.

Сергей опять вгляделся в даль, в тоскливое снежное поле, в то пересыхающий, то вновь текущий из-за горизонта кисельный ручеек обоза — и увидел Шигонина. Тот ехал верхом, на маштаковатом, невзрачном коне. Все та же шинель, порыжелый башлык, папаха с наушниками. Увидев Сергея, поворотил коня к нему. Линяло-голубые, почти белесые глаза, как будто стертые о встречный взгляд в усилии внушить свое, смотрели твердо и сосредоточенно-угрюмо, иссохшее в болезни остроносое и тонкогубое лицо отливало прозрачной восковой желтизной.

— Поправился? — сказал Сергей, чтоб с чего-то начать.

— А вы надеялись, меня уж закопали? Ну а ты чего здесь? Не допускает бог войны в свой ближний круг? Или, может, тебе неуютно средь господ офицеров?

— Мне, знаешь ли, кажется, что и нет у него никакого круга. Один он, совсем один. И виноваты в этом, может быть, и мы с тобой.

— Ну да, ну да. Печальный демон, дух изгнанья. Куда уж нам, чернорабочим революции, понять его высокий гений!

— Ну теперь узнаю брата Пашу — поправился, — усмехнулся Сергей.

— А ты, погляжу, все так же влюблен в него, — ответил Шигонин. — Да-да, влюблен, как мальчишка в кумира. Ты и в большевики-то, как мне кажется, пошел лишь потому, что был опьянен нашей силой, великой стихией, которую мы разбудили. Возможность творить Историю. Нет, ты, конечно, большевик, марксист, ты с нами неслучайно, сознательно, собственной волей, но все же ты на треть гнилой интеллигент. Романтический мальчик. В тебе все время говорит твоя мечтательность, мальчишеская тяга к сильным личностям. Тебя послали к знаменитому герою, и все, о чем грезил, о чем читал в книгах, сбылось: ты в орде Чингисхана, ты скачешь с ней в будущее. Но ты смотришь лишь на наружность, верней на саму его силу. Не видишь, чего хочет эта сила, куда она идет. Нет ближнего круга у него, говоришь? Да вся мужицкая, казачья мелкобуржуазная стихия корпуса и есть его круг, и в этот круг не входим только мы с тобой.

— Ты слишком занят своим лицом, прости.

— Да черт с ним, с моим лицом. В меня стреляли — ладно. Готов согласиться с тобой, что то была лишь пара пьяных идиотов. А в комиссаров — кто? В тебя под Сусатским, Сережа?

— Откуда ты знаешь?

— Так Сажин сказал.

— Где же ты его встретил? — насторожился Северин.

— Под Янченковом, «где». Он, между прочим, Колычева едет арестовывать. Похоже, у политотдела армии наконец-то открылись глаза, — ощерился Шигонин как бы в гончем нетерпении. — Поедем, а? Замерз невероятно… А как иначе, рассуди, — продолжил, толкая коня. — Кто такой этот Колычев? Не он ли лицо всего нашего корпуса, в котором каждый пятый воевал у белых, не говоря уже о том, что половина — казаки. И вот в эту стихию направлена комиссия кристальных, испытанных большевиков — по крайней мере, Круминьш и Зарубин таковы, — ну и чего же стоит ждать, когда ты едешь к диким с прививкой от холеры? Да и не просто к диким, которым их бог дозволяет бандитствовать, но и к врагам Советской власти… не бывшим, нет, а коренным, которые лишь затаились до срока, лишь для того и перешли на нашу сторону, чтобы шкуру свою сохранить. Почуяли за нами силу и держатся ее — пока их вождь и твой кумир не наберет свою, свою, Сережа, силу. Ему, может, с белыми и не по пути, но и мы-то нужны ему…

— Как конвент Бонапарту? — усмехнулся Сергей.

— Ты, конечно же, знаешь, — продолжил Шигонин, как будто не слыша его, — что наш герой, Зарубин и Халзанов были давно и тесно связаны. Ты думаешь, старым партийным товариществом? Да, вместе воевали, но и спорили. Принципиально, брат, до ругани, до пены. А из-за чего? Из-за того, что делать с казаками. С кулачьем, с атаманской верхушкой, со всеми, кто пошел на нас с оружием, одним словом — с врагами. Халзанов из богатых казаков да бывший царский есаул, и он, тебе известно, решительно вступался за своих, таких же, как сам, кулаков. Настаивал, чтоб пленных отпускали по домам — пусть-де распространяют слух о доброте Советской власти. По существу же, полагаю, не мог подняться над сословной солидарностью, над зоологическим чувством родства. Зарубин же работал как машина, руководимый исключительно необходимостью: великий результат не допускает колебаний, «Лион протестовал против свободы, Лиона более не существует». А твой Леденев метался из крайности в крайность, руководясь, я полагаю, не партийной волей, а одним инстинктом. Да-да, инстинктом власти, а также первобытным чувством мести. Ну сам посуди: у него беляки убивают жену, и он никого не щадит, и о жестокости его слагаются легенды. В станице Нагавской он строит все мужское население в шеренгу — и по всем правилам казачьей рубки…

«В Нагавской, — отметил Сергей. — Чюпахин из Нагавской — так вот за что он Леденеву мстил, за брата, за отца, за всех своих… Ну а Сажин куда же глядел? Не видел или не хотел знать?»

— А ты многое о нем разузнал, — сказал он с расстановкой.

— Да разве же многое? Совсем ничего, — ответил Шигонин. — Хотел бы я знать больше. Но вот что я знаю доподлинно: он вдруг ни с того ни с сего переменяет гнев на милость — уже не рубит, а напротив, отпускает пленных казаков. Что, под влиянием Халзанова? Не знаю, не уверен, но фактом является то, что он пускает о себе средь казаков другую славу: он уже не дракон, не исчадие ада с рогами, а милостивец. Заступник за обманутое середнячество. Спаситель, мессия. Так вербуют сторонников, нет? Чего же удивляться, что пленные бегут к нему под знамя, как собаки к хозяину? Да, очистил от белых весь Дон, но для чего очистил, для кого? А тут к нам в корпус едут двое, которые знают его как себя — причем в его идейном, нравственном развитии или, наоборот, разложении. Кому, как не им, угадать его цели и планы, кому, как не Зарубину, понять, для чего ему в корпусе столько вчерашних врагов и почему он так пренебрегает нами, коммунистами… Заедем, а? — взмолился он вдруг, кивнув на ближайший курень. — А знаешь, что Халзанов в этой самой Багаевской и родился и вырос? Семья тут у него была — жива ли? Деникинская контрразведка слюнявиться не станет.

Курень был зажиточный, большой, под железом, ошелеван массивными, наверное, дубовыми пластинами, с фигурным балконом, с резными карнизами. Под стать и весь баз, сараи, амбар, но чувствовалось долгое отсутствие хозяйской, вернее, именно мужской руки. Высокий плетень тянулся изломами, словно под ним пришла в движение подмытая земля, потащив за собой все опоры, — вероятно, бодали и валяли быки; который год не крашенная крыша желтела ржавыми потеками по стыкам.

Дом, простоявший уж, наверно, больше полувека, имел тот неопределенно-мертвенный, железный цвет, какой приобретают все деревянные дома-мафусаилы, не раз перекрашенные, облупившиеся и отшлифованные ливнями и ветром. Такими-то бывают лица кряжистых, могучих стариков, сменившие за жизнь десяток выражений, бесстрашных, веселых, суровых и горестных, пока на них не проступило самое последнее — не то чтобы немощь и отказ ото всякой борьбы, а именно безжалобная, безысходная тоска людей, все испробовавших и понявших, что человеческую участь невозможно изменить, что только так и будет, как заведено, — от всесильных рук матери до всесильного гнета земли.

Сергей, конской грудью откинув калитку, заехал на баз, и вдруг перед ним как из воздуха возник штабной взводный Капарин, схватил Степана под уздцы и будто оттолкнул Сергея взглядом:

— Постойте-ка, товарищ комиссар. Не вводите коней.

— Почему же? — и впрямь опешил Северин.

— А потому — не велено пускать. Другую жилищу ищите.

— Кем это не велено?! — повелительно крикнул Шигонин.

— Известно кем. Комкор стоит.

— Вот, вот тебе факт! — просыпал дребезжащий смех Шигонин. — А ты в собачью конуру. На карачках ползи к нему, как к татарскому хану.

— Да вы чего, совсем тут с глузду съехали?! — крикнул из-за плетня Жегаленок. — Не видишь, кто перед тобой?

— Очень даже угадываем, — ответил Капарин, упершись в Сергея таким пустым и ровным взглядом, что стало понятно: не сдвинется. — А все одно не велено. Тебе-то, Мишка, и не знать? Уж вы не гневайтесь, товарищи, ваши личности нам, ясно дело, известны, а все одно покиньте помещению, потому как комкоров приказ.

Шигонин — удивительно — не накинулся на часовых. Неужто даром не прошел урок новочеркасский: ты не очень-то, а то ведь и поглубже может пуля кусануть? Молчал — как будто в предвкушении минуты, когда за все потребует ответа.

— Комкор разве здесь? — спросил Сергей Капарина.

— Да никого покуда нету, окромя то есть нас и хозяев. А что да почему — у самого него езжайте и спросите.

Сергей и надавил бы, но не понимал, из-за чего ругаться, кого и что бойцы поставлены тут охранять.

Поворотив коня, он вспомнил, каким Леденев был сегодня — согнувшийся в седле, тяжелый, как мешок земли: иглой коли — не дрогнет. Тут, по слухам, убили жену его. А может быть, прямо на этом базу? Что, если он знает виновных, мучителей, доносчиков, искал и добрался до них — как Монахов? Монахов, Чюпахин — все мстят за своих, надеясь унять родимую боль, каленым железом прижечь незарастающую рану, так почему же Леденев не может по-человечески ожесточеть?

Заехали в соседний двор. Курень был расперт гомонящими красноармейцами: сушили сапоги, портянки, гимнастерки, распространяя всюду неделимый едкий запах мужского и конского пота; курили, выпуская дым столбами, расхватывали снедь из обливных тарелок… при виде двух вошедших комиссаров повскакали с мест, приветствовали дружно, позвали к самовару.

У печи суетилась хозяйка — наверное, казачка, крутобедрая и статная, с лицом, обвязанным платком едва ли не как у египетской мумии. Ухват в ее руках дрожал, дымящийся чугун со щами грозил опрокинуться.

Сергей поспешил ей помочь — глаза казачки ускользнули от его невольного прямого взгляда. Лицо молодое, но будто бы сажей запачканное, сухое и горькое — такие-то лица теперь и составляли характерно-общее лицо донского населения, и даже детские, таинственные, до какой-то щемящей ранимости чистые, как будто были тронуты землей, с угрюмо-неуживчивыми, уж никому не доверяющими взглядами.

Уселись за стол, хлебали огненные щи, выбирали из мисок картошины. Леденевцы вели себя смирно — отчасти от соседства с комиссарами, а больше всего, верно, от усталости. Сергей узнал всех — это были кубанцы: тот самый взводный Шевелев, Чевгун, Кормилицын и прочие, к которым он прибился накануне и расспрашивал их о несчастном Телятникове и его пулемете.

— Скажите, — спросил он хозяйку украдкой, — а чей это дом? Вон, правый с краю, на отшибе?

— Халзановых, — ответила казачка, метнув на него испуганно-настороженный, гадающий взгляд и будто услышав, как дрогнул Сергей. — Да там из казаков давно уж нету никого.

— Халзанова? Мирона? — оживился Шигонин, услышав ответ.

— Отца его, родителей покойных. Сам-то Мирон ишо когда от отца отделился, курень его вон, с родительским рядом стоял, а зараз сами видите: одни пеньки горелые остались. Мирон-то в красные ушел — ну вот и пожгли его двор прошлым летом. Ишо и столб поставили на пепелище, приговор написали от общества: отсель-де выродился змей, Иуда казацкого роду. Станичные-то казаки, какие против вас пошли, ох и шибко его невзлюбили.

— А с семьей его что же? — придушенно спросил Шигонин.

— Так с вашими в отступ ушли. Жена его, Стешка, да двое ребят. Ить нас до четырех разов то красные, то белые обратно забирали. С тех пор никаким о ней слухом не пользовались.

— А раньше почему же белые не трогали? — неверяще нахмурился Шигонин.

— А как их судить? — Хозяйка развела разбитыми работой земляными руками. — Казак ее, кормилец, к вам прибился, в большие командиры вышел, а младший его брат Матвей, совсем наоборот, у белых герой. Ишо с германской весь в крестах пришел, об нем и в газетах прописывали — вот какой, мол, казак должон быть. Батяня их покойный опять же завсегда был дюже уважаемый. Ну вот и подумывали у нас казаки. А ваши, красные, так те не знали, чего с Дашкой делать, Матвеевой женой-то, — считать ее за контру или нет: муж-то в белых у ней, а деверь совсем даже наоборот, комиссар.

— А Дарья эта где? — не вытерпел Сергей. — Курень чей теперь?

— Так и живет себе одна с сынком своим малым. — В глазах казачки промелькнул испуг, и тотчас заспешила: — Чего с нее, бабы, взять? И так у ней жизня несладкая, ровно как у вдовы. Казак-то ее жив аль нет, неведомо — уж сколько вестки о себе не подает. Да и от страха хучь ложись и помирай. Всем ничья, всем чужая, навроде как собака промежду двух хозяев.

В уме Сергея наконец сцепилось все разузнанное им за время жизни в корпусе и хранимое в памяти непонятно зачем. Леденев прорубился к своей первой любви — жене непримиримого врага. Приставил к ней охрану. Для чего? Неужто чтобы посчитаться? С чужой женою — за свою, с одной своей, несбывшейся любовью за другую, и вовсе убитую здесь? Одна, отобранная у него богатым казаком, осталась для него недостижимой, другая стала частью его существа. Теперь же эта, первая, давно уже чужая и ненужная, опять была рядом, а та, с которой все сбылось, вернее только начало сбываться, отобрана невозвратимо. Он, Леденев, теперь вдовец, и эта Дарья тоже — почти или уже — вдова. А может быть, он просто хочет, чтоб она жила? Пусть хоть эта живет — за убитую ту? Ведь он и ее когда-то любил. Ее еще можно сберечь. Как и Зою.

Сергею оставалось только ждать, когда Леденев придет в тот курень и сам отдерет бинт от раны.

LII

Апрель 1919-го, Сусатский, Сальский округ Области Войска Донского

В бою под Сусатским Матвея впервые взял страх. Нет, не то, уже будто бы вещее предчувствие неотвратимой гибели, которое прохватывает стужей даже самого матерого, неустрашимого бойца, когда он видит падающих рядом односумов и запаленный конь под ним вдруг спотыкается: «Не вынесет!»

То был родившийся за вечность до его появленья на свет, до произнесения первого членораздельного слова звериный страх за весь свой род, за непрерывность своей крови, за потомство — перед жизнью, бессмысленной, даже если ее сбережешь, но потеряешь всех родных.

Десятая армия красных широким фронтом наступала на разлившийся Маныч. Леденев нажимал на Сусатский, имея направление вдоль Дона — на Багаевскую. К его, халзановскому, куреню. И точно так же, как и год назад, когда Халзанов вел карательную экспедицию к Гремучему — за леденевской жизнью, Асей, — отогревшись на солнце, курилась земля, одуряюще сладостно пахло молодой острожалой травой, пресным запахом жирно лоснящегося чернозема, в щемяще голубой, неизмеримой вышине перекликались журавли, и этот их призывный клич, извечное под солнцем пробуждение жизнетворящих сил природы и были Халзанову страшны. В ушах его морозом крепнул голос Леденева: «Ну? Теперь ты узнал, каково это — вся твоя жизнь под моими копытами? Как сердце кровью закипает за своих? Не хочешь? Не надо? Не по-человечески? Больно? А как ты мне? Мне, думаешь, не больно?»

Умом он понимал, что Леденев, скорей всего, не думает о мести, верней, уже не различает в множестве своих врагов никакого Матвея, что сердце его уже не берет на себя работу ни жалости, ни даже ненависти ни к кому из казаков в отдельности, как поршень паровоза живет только задачей неостановимого движения машины, но это-то и было страшно. Леденев шел на запад, как взломавшийся Дон на разливе к Азовскому морю, как первородная, бесчеловеческая сила, которая не знает разницы меж истреблением и исключением из истребления хоть одного живого существа. Леденев теперь шел убивать, может быть, не за новый немыслимый мир, не за то, чтобы счастливо жили все люди, а затем, чтобы, мучаясь, умерли все.

Халзанов знал, что Леденев убивает не всех, но не из жалости, а как железная машина, которой движет только целесообразность, а может, просто как ослабшая прибойная волна, которая лишь ударяет тебе в ноги и откатывается, но через время, вырастая, опрокидывается снова.

Он помнил, что случилось с Гришкой в прошлом месяце под Жутовом, в позорном бегстве их от Абганерова, где желто-сливочный туман, маскировавший казаков, превратился во взломную воду — и Леденев бригадной контратакой опрокинул четыре казачьих полка.

Поминаемый царством небесным, бесследно пропавший Григорий воскрес в Гнилоаксайской две недели спустя — как будто раскопавшийся из-под земли, с опрозрачневшим взглядом юродивого, без погон и лампасов, но верхом на своем дончаке, верном Черте, только хвост был подрезан. Казаки своим коням хвостов не резали, у красных же, наоборот, все были куцехвостые.

О хвосте и поведал шуряк: мол, всех лошадей, на каких казаки в плен попали, Леденев приказал таким образом метить. Явился казак в свою часть на бесхвостом коне — так, стал быть, побывал в плену у Леденева, за что-то, выходит, помилован — не то по доброте, не то за какие заслуги у красных. Ну вот и выбирай, как в сказке про богатыря: направо пойдешь — коня потеряешь, налево поедешь — свои могут голову снять.

— А у самой евойной кобылицы не обрезан, — с каким-то детским восхищенным придыханием выпаливал Гришка, как будто это-то и было самым важным. — Ух, идолюка! Зверь! Сама до тебя зубами кидается! Как чует наш казацкий дух!.. Сзади-то полохнули меня — так все памороки и забили. Кубыть, в стременах запутлялся, как жмякнулся — и вот притащил меня Черт! Глаза открываю — сам он, Леденев! Ну тут уж сердце у меня вовзят остановилось — вот она, моя смертушка, глядит на меня. Сказано ить: смертушка придет — и солнышко умрет. Хочу ему сказать, — давился Гришка смехом, — что я за жененку его не ответчик — совсем даже наоборот, ее выручить силовался. Кто ж знал, что все так обернется. Ну вот, хочу хучь слово уронить и не могу, как будто он мне на язык наступил. В аду-то, гутарят, огонь, сковородки, а от энтого холодом прет — ажник в самых печенках студено становится. Тут-то я и взмолился: заруби, ради бога, если нет мне пощады, разом смерти предай, хучь не мучь. Гляжу — а он меня, кубыть, и не угадывает. Что ты, что не ты — все одно. Ничего не сказал мне. Постановили нас рядком, под сотню пленных, — он, Леденев, и говорит: «Которые тут бедняцкого роду? Которые всю жизню бык на казака, а казак на быка работали? Одной рукой пахали, а другою слезы утирали? За что же воюете? За чужое добро? За землю, чтоб ее у вас и дальше не было, покуда вас в нее не закопают? Одно ярмо с вас скинули — в другое сами лезете, да то деревянное было, а энто стальное, навовсе ваши головы бычиные отрежет, навроде как французская машина — гильотина. Ее заведут, она чик ножом — и голову долой. Вот эдакую-то ярму-машину и надели на вас генералы. Чего они вам обещали? По большому наделу? А кто мужик, того в казацтво произвесть? Ну а дадут, произведут — на своих же братах-бедняках ездить станете? Свернете шею нашей революции, а дети наши, внуки неужто не взбунтуются? И снова брат на брата, и снова реки крови?» Крепко сказал — у меня, брат, и то ажник сердце слезьми защипало, хотя какой же я бедняк. И далее гутарит: «А доживет ли кто из вас до эдакого рая-благодати? Нынче видели смерть? Зараз, может, вас и отпущу — так ить встренемся: другой раз не избегнете. Решайте, казаки, куда вам идти — на убой, как слепая говядина, иль за светлую долю всего трудового народа, потому как и вы из него. Ну, кто хочет ко мне?..» Что тут сделалось! Один, другой выходит, третий — кубыть трава под ветром шелохнулась. Не знают ить доподлинно, что будет, коль не выйдешь. Кругом-то мертвые лежат. Ну вот, кто из страха, а кто как будто и прозрел — поди разбери, что пихнуло. С тобой, кричат, веди, отец родной. А офицеры, те совсем наоборот: «Не сметь, подлецы! Хамы! Родину продали!» Один подъесаул ему кричит: «Стреляй меня, сукин сын!» Недолго упрашивал: он, Ромка, вот так двумя пальцами сделал, кубыть подъесаула крест-накрест зачеркнул — конвой его тех офицеров на месте и поклал. А он и говорит нам всем, которые ему не поклонились: офицерам, мол, головы режу, а вам, рядовым дуракам, — покудова хвосты… А вот он я перед тобой — так, стал быть, не брешу. Сам до сих пор поверить не могу — и так, и эдак себя щупаю: на энтом я свете либо давно уже на том. Коней нам вернул. Политика, брат! С офицерьями, мол, пойдете — рядом ляжете. Через эдакий страх и бегут к нему многие, а кто из казаков не шибко справные, так он для тех навроде Стеньки Разина.

Халзанов наблюдал необъяснимое явление и знал, что это было в Леденеве изначально, как высокая кровь в дончаке. Прославленные боевые генералы как один заболевали куриной слепотой маневра, встречаясь с изворотливым умом учившегося лишь в церковной школе мужика — в темном недоумении перед собой лупились на штабные карты, по которым катилась леденевская лава, словно впрямь закипевшим огневым веществом преисподней вырываясь из самого сердца земли, где не ждешь, не гадаешь, где угодно ему, Леденеву, разливаясь, дробясь, собираясь, изгибаясь по руслам извилистых балок, принимая все формы, к каким принуждает текучую воду ландшафт, не давая себя уловить, как еще никому не дающийся дикий, необъезженный конь, растворяясь в пустынности беспредельных степей, словно впрямь утекая сквозь землю, из которой исторглась.

Войсковой атаман объявил за него, хоть живого, хоть мертвого, сорок тысяч рублей в золотом исчислении, золотой этот ком рос вдогон за катящимся снежным: полк, бригада, дивизия в пять тысяч сабель — пятьдесят тысяч, сто… николаевок, а охотников все убавлялось, порубленных, благодарящих Пресвятую Богородицу за чудо своего спасения, и уже не шутили по сотням, когда говорили: да хоть по пуду золота назначь за каждый пуд живого веса — один сам Леденев и мог бы явиться к атаману за наградой, неся в руках свою отрезанную голову.

С каких еще лет и он, Матвей, и Леденев шли к одному, и вот за Леденевым послушная громада, земля дрожит под тяжестью копыт, а у Халзанова трава — и та не шелохнется под ногами.

Под началом Краснова, новоизбранного атамана Всевеликого Войска Донского, из казаков всех возрастов сформировалась подлинная армия. Станичные дружины «вольных» казаков, державшиеся за родные курени, были слиты в полки, начало над дивизиями взяли прославленные генералы и матерые полковники. Подъесаулы и хорунжие, необычайно вознесенные восстанием, — кто облегченно, кто униженно — уступили командование прежним старшим чинам и удовольствовались сотнями и взводами. Вернулась любимая им, Халзановым, стройность, пронзительная зрячесть движения полков — уже не табунов, а стрел, летящих в цель. Казалось, будь той самой пущенной стрелой, но он, сколько помнил себя на коне, всегда хотел большего, чем проводить чужую красоту, по существу ничем не отличаясь от строевого резвача, бока которого сжимают шенкелями, а губы рвут трензелем.

Он говорил себе, что на такой войне, как эта, противоестественно и даже омерзительно-смешно хотеть себе силы и власти. Зачем такая власть? Не просто приказывать сотням и тысячам идти на смерть и убивать людей в бою, таких же русских, казаков, а казнить всех подряд, кто хоть тоненькой ниточкой крови привязан к врагу, хоть старик, хоть дитя, хоть брюхатая баба? Но он не мог отделаться от чувства, что в нем самом есть та же сила, что и в Леденеве, но она в нем сейчас — может быть, навсегда — заперта; что и он стал бы всем, что с рождения носит в себе, как зерно, когда бы не решетка чинопочитания, сословных привилегий, и вот уже, неотгонимая, стучалась в рассудок и вовсе бредовая мысль: воюй он в красных — весил бы у них, быть может, и не меньше Леденева.

А во что же он верит тогда? За что убивает людей? За казацкую землю и волю? За старый порядок? А на что ему этот порядок, если сила его пропадает, как неубранный хлеб на корню, как зерно в неуступчивой, скудной земле? Так что же выходит: кто даст ему силу, верней благодатную, щедрую почву — пробиться к себе самому, прорасти, тот ему и хозяин? Того и веру примет — хоть в Христа, хоть в жида-комиссара? Так он-то, Матвей, и есть настоящий Иуда. Продать своих братьев, отцов, баб, детей, которых большаки корчуют из земли, как сорную траву? Пойти за чужими, за Русью, за красным знаменем голодных, ненавидящих каждого, кто хоть на волос выше их, — и с той же твердостью, без колебаний убивать своих? Переводить казацкий род, как ядовитых пауков и крыс? Вот уж воистину: мужик — казачий враг, а казак, какой в красные переметнулся, — вовсе не человек. Такого не то что жалеть, а даже презирать нельзя — за одну только мысль.

Леденев от рожденья босяк, кость от кости мужицкой, для него их, бедняцкая, правда своя — следами от казачьей плетки на шкуре запеклась, доныне горит и на страшном суде гореть будет. Кто был ничем, тот все бери, чего при рождении дадено не было. Так что ж, и ты таков, Халзанов? Ну а Мирон? И он Иуда? Ведь тоже у красных гремит — позор несмываемый на фамилии рода. Леденев первой шашкой у них, а Мирон первым голосом, воззвания пишет и шлет казакам, и ведь как, змий такой, выворачивает: что в казаках, как есть они пошли, и зародился красный дух: из мужицкой Руси уходили холопы на Дон, вот оттого и повелась свободная и гордая порода, оттого и казнили цари-воеводы непокорный казачий народ, Стеньки Разина вольницу.

«А зараз жидовские большевики идут нас неволить — опять же Москва, только красная. Царь службой теснил, а эти хотят, чтобы нас вовсе не было», — спорил мысленно с братом Матвей.

Провоевавший под началом брата всю германскую, он знал, что Мирон лишен честолюбия, относится к войне как к неизбежности и тяготится даже самой малой властью. Нет, не продался брат, не продал, а отдал красным все свое единоличное: имущество, землю, казацкое звание, честь и даже семью, к которой не может вернуться. То же самое и Леденев — жену с нерожденным дитем пожертвовал красному богу. Гадал ли, что придется?

Полмесяца Матвей надеялся, что выручил Романову любовь, что Дарья укрыла ее. А потом была встреча с хорунжим Ведерниковым. «А знаете, сотник, отыскали мы все-таки леденевскую бабу. И можете себе представить, где? В Багаевской вашей родной. Славно растребушили. Теперь уж не доносит красного наследыша». Рванул Матвей шашку — когда б не Гришка на плечах, в черепки поколол бы хорунжему голову, как грешник свой собственный лоб в запоздалом, напрасном уже покаянии.

Тогда Матвея взяли под арест. От суда спас Яворский — свидетелем сказался: Ведерников нанес, мол, Матвею оскорбление, затронул честь его, жену, а что беглянку у Халзановых нашли, так это потому, что дом их первый на околице.

В ту пору бывший дома Алешка Сутормин, вернувшись в сотню, рассказал, что Дарья защищала беглую, как волчица детеныша, да уж где квелой бабе супротив казаков? Тоже кровь ей пустили — отпихивали да хотели заарестовать, но уж тут набежали соседи: наша! не отдадим! Цела, цела, Матвей, не сомневайся, живучая ее натура, как у кошки.

«Попал ты, дружок, — сказал Халзанову Яворский. — И брат старший в красных, и сам ты, выходит, большевистский агент. Ну ничего, в твое спасение вовлечены могучие силы. Петр Николаич тебя помнит по Стоходу как донского героя. Ты только молчи теперь, все вопросы свои задавай про себя, пока с виселичной табуретки не сняли и на землю назад не поставили».

Халзанов молчал — уже оттого, что все менее слышал себя самого.

В Большой Орловке и Большой Мартыновке мужиков «наделяли землей»: по слободской толоке протянулась странная гряда — землисто-серыми, расклеванными до малинового сока бураками не то росли из хорошо притоптанной земли, не то лежали десятка четыре моргающих, зрячих, каких-то детски маленьких голов.

Избитых членов слободских ревкомов, иногороднюю родню их, кумовьев штыками, дулами винтовок спихивали в яму и, удивительно обыденно работая лопатами, засыпали по шею. Те валились плашмя, но едва начинали к ним сыпаться первые земляные комки, ужас быть погребенными заживо заставлял их вскочить, выметал зевлоротые головы на поверхность земли. «Стреляйте, черти, ну! Стреляйте, ради бога! Смерти предайте!» — заклинали они, запрокидывая лица к небу и сипато хватая верховой, утекающий воздух, протягивая черные трясущиеся руки к своим непроницаемым могильщикам и по-зверьи скребя край траншеи.

Кому траншея приходилась не по росту, чересчур уж высокому, тому казаки насыпали сурчиный кургашек по шею, отаптывали голову по кругу, как саженец в леваде или врытый в землю столб. И вот уже отоптанные головы лишь немо кричали глазами, все требуя обыкновенной, легкой смерти, вымаливая пулю, сабельный удар, и вот уже удавленно синели, распухали разбитые, заплаканные лица — не то что хапнуть воздуха, как вытащенный на сухое карась, но даже моргнуть становилось непосильным трудом.

«Земли вам? Нате, жрите», — глумливо приговаривали казаки, отдыхиваясь после гробокопательской работы. Иной раз и мочились на всё еще мучительно-живые головы, а то и, приспустив портки, присаживались в аккурат над теменем и испражнялись — положенным природой, отвратительным в своей естественности образом. В иных освобожденных хуторах особенно усердствовали старики, казачьи жены, сестры, матери, насилуя свои кишки… Над кем? Над неповинными? Да нет ведь, надо всякими. Над теми, кто расстреливал их братьев, мужей, сыновей и отцов, рубил от ключицы до пояса, казня лишь за одни казацкие лампасы, за крестное знамение, которым старики встречали «антихристовых слуг». Над теми, кто приказом Донревкома реквизировал коней, всю конскую упряжь, подводы, быков (а как без коня да быка прожить казаку?), выгребал из амбаров и подполов хлеб. На собственных базах пластались порубленные дети, старики, казачки с задранными юбками и бесстыдно раскинутыми, окоченевшими ногами, испятнанными грязью и кровоподтеками, как белые березы черными отметинами. Сироты, вдовцы, отцы, у которых убили детей, и те, у кого пока никого не убили, палили курени и хаты с запертыми в них хозяевами, давили иссохших старух, хватали за ноги младенцев и хрястали о каменную огорожу так, что из родничков вылетали мозги, и не было конца вот этой чехарде: месть за кровь — казнь за месть — возмездие за казнь — расплата за возмездие — и новая месть за расплату…

Война выхолащивала свою же красоту — не получалось вытащить себя из чувства собственной неправоты, нечистоты. Не получалось возвратить себе свой дом, целиком, навсегда избавить всех родных от страха смерти. То, за что он, Халзанов, пошел воевать — за себя самого, за прирожденную ему казачью силу, не отделимую от строя жизни на Дону, за собственную землю, которую хотели отобрать большевики, — не только не приблизилось, но даже и хирело с каждым днем, как хиреют подворье и дом без хозяина, как земля при железной дороге, напитавшись мазутом и угольным духом, ничего уж не может родить.

Вдоль шляха по бурой, верблюжьей окраски траве темнели полусгнившие, завяленные солнцем трупы лошадей, быков, коров, тянулись ослепшими мордами к вершившему над ними свой дневной поход пылающему солнцу. Тоскующими мертвенными россыпями, пророслями смерти посреди бесприютной пустыни тянулись скелеты с лохмотьями шерсти и черного мяса, давно уж вымытые добела дождями рогатые и лошадиные растресканные черепа, обглоданные ветром реберные дуги, тележные оси, колеса, вальки — останки беженских обозов, иногородних и казачьих, катавшихся туда-сюда по беспредельной выжженной степи от Маныча до Волги, в зависимости от того, чья сила берет верх, как если бы под ними, стариками, бабами, детишками, качельной доской ходила земля. Иной раз, при взгляде с земли, от костра, вся степь казалась зарешеченной костями до самой нитки горизонта.

Тоску наводило не бегство, не позор поражения, а скорей подчиненность вот этой войны круговому движению времени — сознание того, что как весна сменяет зиму и летняя трава, отжив свое, ложится под лучащим смерть холодным солнцем осени, так и будут кататься донские полки и все время растущие красные армии по чужим и родимым степям, где трава поглощает следы лошадиных копыт и земля со всеядной, одинаковой жадностью впитывает кровь и этих, и тех.

Война эта сожгла понятие родимой стороны, чужой земли и возвращения домой, поскольку родина теперь была повсюду и нигде, напополам и вперекат принадлежащая тебе и красным. Война отменила понятие «пленный», поскольку пленных следовало отпускать домой, гнать, откуда пришли, а они не пришли, а на той же земле родились, и дом их был рядом с твоим, и с глаз убрать их не было возможности — разве только под землю. И вот эта-то неразделимость всего, что вокруг, неизбежность топтать одну степь и дышать одним воздухом и закипала в людях ненавистью, какую не внушали им ни немец с пулеметом и удушливыми газами, ни смуглый мадьярский гусар, ни маленький косой японец, бесконечно далекий от русского речью и обликом.

Пока донские части совместно с добровольцами Деникина ломили на Царицын, казалось, уж бесповоротно очистив от красных весь Дон, пока Матвей с багаевцами воевал за сотни верст от собственного дома, он был спокоен за семью. Теперь же, когда в спину накатывало всесминающее «Леденев», все чувства в нем были задавлены страхом. Не думал о возмездии, о каре, даже о том, что некая безличная, никак не связанная с леденевской волей сила ни за что не простит ему его, халзановской, как прежде полнокровной, не порушенной жизни — уравняет его с Леденевым, со «всеми»: не может быть, чтоб у него, Матвея, ничего и никого не отобрали, когда уже у каждого второго что-то отнято, отрезан какой-то кусок: отец, брат, жена… Он видел другое: справедливости не существует, нет ничего такого, перед чем бы мог остановиться, попятиться, смутиться человек — хоть красный, хоть белый. Любой, единожды убивший брата своего, переступает человеческую правду раз и навсегда и ничего уже не может ни убавить, ни прибавить к своему очерствению. Из души уже нечего черпать: ни стыда, ни греха, ни даже памяти о матери, о детстве, когда и куренка зарезанного было жалко.

Леденев покрывал до восьмидесяти верст за дневной переход. Так и стой тут, багаевец, насмерть, на родимой земле, — не за то ли пошел воевать: за курень, за любовь, за детей? Неужель такой страх нагоняет этот красный дракон, что уже и коня под собою не чуешь? Ты-то знаешь, что он, Леденев, — человек, так же кровь у него течет, как у тебя. Ну а если и смертью своей ничего не изменишь? Одной-то душой, бирюку легко в жизнь играть — «орел или решка». Своя жизнь — вот, под кожей, в теле: попробуй ее отбери, это надо еще посмотреть, кто из кого быстрее душу вынет. А Дарья с Максимкой одни — без тебя.

Он видел, что сделали с леденевской любовью, и сила кровного родства тянула его из казачьих рядов — бросить сотню свою и прямком скакать к Дону, вскинуть сына в седло, унести на тот берег, в заповедную синюю даль, что отсюда представляется недосягаемой для любого врага.

Все его односумы-багаевцы извелись, извертелись в оглядке на свои курени, истекая такой же тоской и тревогой за них. Тут уж ему как сотенному командиру надлежало следить, чтоб никто не сбежал. Не он, Матвей, командовал дивизией, а то бы непременно повернул от Сусатского к югу, словно зверь от норы и детенышей, уводя за собою врагов, и это ощущенье бессилия — на стыке с абсолютной властью Леденева — было мучительно ему как никогда, как чувственный призрак отрезанных ног или рук инвалиду.

Мамантов, конечно, не думал о жизнях багаевских баб и детей, но, опасаясь быть зажатым в узком клине между Доном и Манычем, решил отступать не по берегу, а именно к югу, в бескрайнюю степь, что сделало для Леденева движение к Багаевской бессмысленным, — и трубным кличем журавлей, сулящим волю, прозвучал для Матвея этот новый приказ.

LIII

Февраль 1920-го, Багаевская, Кавказский фронт

Арестовывать было давно уже, в сущности, некого. За январь и февраль в Багаевской перебывало много красных — и штаб Первой Конной, и две стрелковые дивизии. Все истые враги и подозрительные элементы, купцы, кулаки, богатеи, родня белоказачьих офицеров либо бежали вместе с отходящими частями белых, либо были уже арестованы, расстреляны на месте, посажены в подвалы, отправлены под трибунальскими конвоями на тот берег Дона… и было даже удивительно, что никуда не подевалась эта женщина.

Может, снова спасло знаменитое имя Халзанова-деверя? Сергей все время будто упускал одну из ниточек, собравшихся в узел не где-нибудь, а именно вот в этом курене. И не сразу припомнил, что в девичестве-то она Колычева. Из этого как будто следовало, что Леденев и впрямь не сделает ей зла — ведь самого-то Колычева он простил. Так, может быть, он к ней и не придет? О чем им говорить? Когда любил ее, той, будущей жены, для него еще не было. Когда же появилась та, то этой для него не стало — забылась, ушла в другой мир. Теперь он эту Дарью, давно уже чужую, мог только оберечь, но не взять в свою жизнь.

Но все-таки было похожее на возбуждение охотничьей собаки, взявшей след, неотстранимое уж чувство, что он вплотную подступил к тому единственному месту на земле, где живет леденевская… боль, что если у этого человека внутри еще что-то кровит, то кровит, пробиваясь сюда — к объявленному неприкосновенным куреню.

Светло было от снега, от многочисленных костров, разожженных бойцами по околице и на базах. По левую сторону улицы вереница домов обрывалась, по правую стояло еще пять, черным мысом левад выдаваясь в бескрайнюю сизую степь под сиреневым небом. Заповедный халзановский — крайний. Между ним и соседними четырьмя куренями белело слепое пятно — подворье Халзанова-старшего.

Приблизясь и вглядевшись в пепельную мглу, Сергей увидел одинокую фигуру у покривившегося черного столба — и сразу же перед глазами встало: Леденев над убитым Мироном Халзановым. «Бай-бай-байки, матери китайки, отцу кумачу, а братьям-соколам — по козловым сапогам…» — зазвучал в голове жуткий речитатив.

Он узнал Леденева по уже бесконечно знакомой фигуре — да и кто бы еще то мог быть. В надвинутом остроконечном башлыке, похожий без коня на вечного скитальца-побирушку, стоял комкор у памятно-позорного столба: «Отсюда выродился змей…» И вдруг, ворохнувшись, пошел в глубину пепелища, в полынную сизь, в пустоту — с такой привычностью, словно ходил тут бессчетное множество раз, и даже выколи глаза — не заплутает.

Безотчетно угнувшись, Сергей пошел за Леденевым через улицу — со сложным чувством возбуждения, огромнейшего любопытства и стыда, какой испытываешь в детстве, когда подглядываешь чьи-то похороны, горе или любовное свидание. Фигура Леденева исчезла в сизой мгле, но Сергей уже знал, что дорога одна — огородом, левадами, что называется, «задами». Так бегают «по молодому делу» парни к девкам, свояки — упредить об опасности.

Ступив на пепелище, покрался, запинаясь о какие-то бугры — наверное, давно уже вмороженные в землю обугленные балки, чугуны погорелого дома. Забирая налево, наткнулся на поваленный плетень, ощупкой перелез через него и, почти по колено проваливаясь в рыхлый снег, пошел меж черными деревьями левады. Потом — вдоль прясел огорода, напарываясь в сумраке на проволочно цепкие, бодливые кусты смородины, малинника, которые как будто норовили не пустить его к чужой неразгаданной тайне… но вот уже увидел за плетнем тот самый дом, разве что не с фасада, а с тыла, непроницаемо-глухой, бессветный.

Где-то тут, вероятно в одном из сараев или, может быть, в доме, охрана: подымет шум — вот смеху будет. Корпусной комиссар, как мальчишка, начитавшийся глупых пинкертоновских книжек, шпионит за самим своим комкором. Поозиравшись и тая дыхание, он отклячил калитку и, пригнувшись в усилии сделаться меньше, стреканул через двор. Притоптанный снег захрупал так громко, что как будто и в доме не могли не услышать… Но приткнулся к стене, вбив в себя колом воздух, и замер, ощущая настуженную глухоту, всю живучесть, упорство матерого дерева и в то же время его внутреннюю хлипкость под натиском больших времен, ветров, по песчинке сдувающих вековые курганы.

А дальше-то что? Заглядывать в заиндевелые окна, скрести их ногтями, дышать на стекло? Ждать, пока кто-то выйдет на баз и в полный голос объяснит, зачем Леденев приходил?

Покравшись вдоль глухой стены, споткнулся обо что-то и болезненно упал, нащупал под собой промерзлый пудовый квадрат кизяка и тотчас же в упор увидел лаз — подобие полуподвального оконца, неплотно затворенного дощатым ставнем. Встав на четвереньки, Сергей неправдиво легко, как во сне, сдвинул ставень и, как в детской игре, ощущая себя рудокопом в заброшенной штольне, полез в прямоугольную нору, в настуженные недра. На миг показалось, что вовсе ослеп. Не видя ничего в кромешной черноте, опасливо привстал и смог встать на колени — уперся теменем во что-то деревянное. Нащупав за пазухой подаренную Мишкой зажигалку, подслеповато осветил бугорчатые глинобитные стены фундамента и, будто и впрямь к престолу ордынского хана, пополз в глубину, не то к сердцу дома, не то к сердцу земли.

Наконец оглядевшись как следует, понял, что можно подняться и в рост и что сначала, видимо, наткнулся головой на какой-то раскос. Идти пришлось, однако, пригибаясь, едва не упираясь загривком в потолок. Огромные замшелые бутыли, разбитые бочонки, черепки — скорей всего, кто-то чужой уже забирался сюда.

Добравшись до перегородки, он будто бы услышал голоса, а может, просто выдал желаемое за действительность. Подняв зажигалку, нашарил взглядом черные распилы между стыками. Налитой воровским бесправием рукой дрожливо потянул из ножен шашку.

Все было навыворот. Побывавшие тут до него чужаки, искавшие чем поживиться, само собою поддевали половицы с той, жилой, стороны, никого не боясь в своей силе, а он, Сергей, искал людей, ловил одного человека, протискиваясь в дом из-под земли. Как крыса.

Упершись в доску острием и, весь дрожа от напряжения и страха уронить пошевелённую, приподнятую половицу, он несколько раз обмякал, пугаясь собственного сердца, дыхания, шороха, треска одежды. Граница между ним и внешним миром как будто совершенно уничтожилась, и он уже не понимал, что́ происходит в нем самом, а что́ над головой, за потолком. Наконец он приподнял и сдвинул тяжелую, как гробовая доска, половицу, запуская к себе еле брезжущий, как при некоем тайном обряде или при покаянной молитве затворника, свет. Различил два всамделишных голоса и замер, превратившись в слух.

— Уходи. Шел мимо — и иди, — сказал женский голос, как будто пьяный или слабый от болезни. — Добыл, чего хотел, а все, что в обузу, побросал по дороге. Видать, красота твоя иначе не достигается, да и большевики, кубыть, иначе бы тебя к себе не допустили, то же самое как и грешника в рай. Так вот и не угадываю зараз: ты кто такой есть? Мне мой казак нужен. Где мой-то казак, куда ты его подевал, а, Роман?

— А вот за Ромку и пойдешь, — ответил севший голос Леденева. — Как в девках хотела.

— Змея каждый год из кожи вылазит, — ответила женщина. — А где это видано, чтоб человек от старой кожи избавлялся и в чужую залезал? А ты не кожу — ты, наоборот, всю требуху свою сменил, навроде чучело сам из себя исделал. Ну и на что же мне такое чучело?

— Нынче многие кожу сменяют, тоже как и нутро, — сказал Леденев. — Это прежде всего, иначе революция тебя не воскресит и жизни будущего века не сподобит.

— А ты, стал быть, нынче и судишь, кому дать ее, жизнь, кому нет. Сам таких и казнишь, какие раскреститься не хотят, от казацкого рода отречься, — засмеялась она деревянным скрипучим смешком, похожим на недавний Зоин, глухой и безнадежный. — Запродал Анчихристу душу?

— А раньше кого убивал? Не людей? Да не таких же казаков, какие с красными пошли? Святых угодников ни среди тех, ни среди этих нету. Ты думаешь, я белым такой уж приверженный был? Ты думаешь, нас, казаков, генералы бы вывели к воле да старого Бога вернули? Нет, Бога мы все отменили, и красные, и белые. Да и на что он, Бог, каким нас попы потешали? Народу что при царе, что при коммунистах, что с Богом, что без Бога все одно ярмо. Человек волю сам, своей силой берет, да каждый ровно столько, сколько вынести может. Крест она, воля. Платить за нее надо — тому, кто тебе эту волю дает. Кровью братской плачу — другой-то платы уж давно никто не признает.

— Ты жизню чужую украл. Его замест тебя убили, а ты замест него, выходит, будешь жить?

— А я его об этом не просил. Я что же, сам его убил, по умыслу, чтоб жизнь его украсть, как Каин у Авеля божье призрение? А было так: вернулся с того света, едва глаза открыл — и я уже он. Куда было деваться? Из кожи новой лезть? От кого отрекаться? На себя самого доносить? Чтобы как воскресили, так и обратно в прах затолочили бы?

— Ну и как же ты думаешь жить? Все чужое, все новое: и планида, и войско, и слава — а жена с сыном старые? Бывает такое?

— А нынче наша жизнь и есть то, чего не бывает.

— А мне как прикажешь? Называть тебя как? Живого окликать что мертвого? Аль мертвого, выходит, что живого? Так ить и с ума свихнуться недолго. А ну как перепутаю? А сам сколько сможешь вот так проживать? Неужели никто не признает?

— Так ить некому уж признавать. Много ль наших станичников да твоих хуторных по земле ишо ходят? Кто жив, по Дону рассори́лись, с Буденным гуляют да в прочих красных армиях, а кто в белых, те к морю уйдут — считай, что в могилу. Мирона убили.

— И его в твою пользу, выходит, — сказала она ненавидяще. — Опять не просил?

— Уж он бы меня как надо признал.

— А сын? — прошипела она. — Сын как тебя признает? Звать-то, звать будет как?

— За отца и признает — никому не соврет. Усыновлю его и на тебе другой раз женюсь. Нынче с этим не в церковь к попу — к комиссару идти. А Богу и того венчанья хватит. Или как же ты думаешь жить? Ты-то, ты? Без меня? Ить заберут, угонят на чужбину, заездят насмерть, если сразу не придавят. Асю-то помнишь? Это такое колесо: наедет — костей не соберешь. А Максимка чего же? Побираться пойдет? Колесную мазь обтирать под вагонами? Волчонком станет жить? Ну вот и подумай, как тебе лучше быть — женой казака все одно что за мертвым или за красным генералом, покудова живым. Тем более что никого не предашь — так выходит? — зашелся в смехе, будто в кашле, Леденев. — Кого ждала, того и дождалась. Ить как ни выверни, а все одно меня.

— Тебя, да не тебя. Суда не боишься, ни от коммунистов, ни божьего, а все одно ить против правды. Не жизнь это будет. Все краденое. Меня — ишо ладно, а нынче жизнь его украл, заслуги, войско… Чего и отобрать нельзя у человека, все твоим нынче стало. Кругом ему должен, а как же отдашь? Ежли он уже мертвый? Так-то и заживем?

— Ну а как же лопух на могиле растет? — ответил Леденев, и в голосе его почувствовалась камнеломная сила травы.

— Так ить мы не трава — где ни сей, все одно солнцу радуется. У людей кубыть совесть должна быть.

— Совесть? Совесть медленно убивает. В аду-то, старики нам говорили, на сковородках будем жариться, а тут на земле, пока жив, совесть гложет, когтит тебя как зверь какой. А помрешь — так и совесть тебя убивать перестанет. Так что пускай казнит, все одно жить охота. Я зараз, Дарья, сам себя никак не нащупаю — людей на смерть веду, за будущую жизнь, и так они мне верят, что ее завоюют, так себя не жалеют, что уж грех их обманывать. Раз повел, надо дальше вести, до конца. Выходит, тоже совесть мне их покинуть не дает. За мной их меньше убивают. А что самому суждено… Украсть-то украл, а какую судьбу? Что ж, думаешь, завидную? Неприкосновенный я нынче у большевиков? Да они бы Халзанова-подъесаула, может быть, и скорее помиловали, чем зараз меня, всемирного героя Леденева.

— Ну и зачем же за собой нас тянешь, — опять засмеялась она, — не знаешь, выйдет тебе милость или нет? Опять мы, выходит, при тебе что чумные.

— А потому что без меня, какой ни есть, вам уж точно пропасть. Придут ревтрибунальцы да ревкомовцы — за всех возьмутся по станице, кого раньше не выскребли. Кулацкое семя — клейма не сотрешь. Отправлю вас в Новочеркасск, отыщешь там Зарубина, он нынче в госпитале должен быть, слыхал, на поправку идет, — ему и скажешь, что жена комкора Леденева, что Мирону родня, и письмо к нему дам: так и так, мол, товарищ, мне, может, живому не быть, а жену свою с сыном тебе поручаю. И покончим на этом. Спасайся, сына сбереги. А иначе все зря, как и не было нас на земле. Мы-то, может, свое отлюбили, прикончили наше житье, а ему надо жить. Род наш в нем продолжается. Спит? Поглядеть-то хоть дашь на сынка? Долго я к нему шел.

И не было больше ни слова, лишь шорох, дыхание, скрип половиц — ни разу им, Сергеем, не виданная женщина, наверное, покорно поднялась и молча повела поднявшегося Леденева посмотреть на сына.

Услышанное погребло Сергея, как обвал породы хоронит рудокопа в шахте, и, распятый, придавленный, он медленно, с опаской, по вершку, червячьими извивами рассудка пытался вытащить себя из-под завала. Он, конечно, сказал себе, что Леденев физически не может быть никем, кроме себя, что вся его жизнь — это единая живая непрерывность, никто другой не может воевать, как он; что эта женщина всю жизнь любила только Леденева и что ее сын от него, что плод был в ней, когда ее выдавливали замуж за Халзанова, вот в эту семью, в этот дом, что «я другому отдана и буду век ему верна», что перед казаком Халзановым у нее были долг и вина, может жалость к нему, благодарность за то, что покрыл ее «стыд»; что, видимо, она считает Леденева повинным в гибели своих родителей и братьев, в сиротстве и вдовстве своих соседей и вообще в разрушении мира, который она знала с детства; что она просто не представляет для себя никакой иной жизни — что об этом и шла у них речь…

Но слова об украденной жизни и о приверженности Леденева белым, об отречении его от прежней веры, никуда не сдвигаясь, раздавливали, вытесняли Сергея из него самого, а сверху налегали целые пласты — все-все, что ему было ведомо задолго до этой минуты, чему был свидетелем сам, что и затащило его вот сюда, как собаку в пахучую лисью нору: и пощаженный Леденевым офицер Извеков, и необъяснимо прощенный и оберегаемый Колычев, и Зоин рассказ, что в бреду Леденев вспоминал каких-то матросов, порубанных им под Сарептой.

И, уже не боясь себя выдать, он поставил на место приподнятую половицу и, сгибаясь под тяжестью невозможного знания, двинулся к выходу — сначала на коленях, а потом на четвереньках. Протиснулся в лаз, поднялся с карачек, пересек мертвый двор и толкнулся в калитку.

Шел, кидая ногами, как пьяный. Прижавший к полночи мороз сдавил ему голову и как бы вытянул из глубины сознания прочитанные накануне строчки, записанные безымянным офицером в дневнике: «Я похвально благодарю храброго командира сотни Матвея Халзанова… И какое лицо! Будто из самородного камня… Он заметно робеет перед фотографическим аппаратом… Его снимают для “Донской волны”…» В мозгу его вспыхнула лампа, и он побежал.

Прокравшись в свой курень, зажег фонарь, дрожащими руками расстегнул седельную сакву и вытащил тот самый, от марта 19-го, номер белогвардейского журнала, со статьею о красном вожде Леденеве. Остервенело пролистал, сковыривая взглядом фотографические лица офицеров, — и, в чешуе крестов за храбрость, с плитами погон, на него посмотрел черноусый, чубатый, неотстранимо настоящий Леденев.

LIV

Апрель 1919-го, Нижний Соленый, Сальский округ Области Войска Донского

Матвей со своей высоты, с седла, от земли, ничего не мог видеть и наверное знать, кроме того, что у него творится перед самым носом, но и он, выезжавший со взводом в разведку, прозревал всю невыгодность их казачьей позиции, а вернее, отчаянный промах своих командиров. Но кто он был такой, чтобы указывать головам Генерального штаба? Пропахший конским потом полуграмотный казак, который жадно схватывал красивые слова «динамическая позиция» и «эшелон развития успеха», случайно оброненные при нем генералом Кельчевским, и повторял их про себя, не будучи уверенным, что понял значение правильно.

Мамантов предвидел излюбленный маневр Леденева — охват обоих флангов посредством скрытной переброски отборнейших полков по балкам, — но слишком растянул казачий фронт, переведя почти всю артиллерию и половину пулеметов на угрожаемые балки, надеясь перехоронить по ним всех красных, а Леденев ударил посередке, как ножом в пустоту между ребер, как конским волосом сквозь рыхлый каравай.

Халзанов, чей полк стоял в середине, увидел нарастающую стену суховея, и не успел Еругин вырвать шашку и указать всем направление и строй, как уже стало видно очертания всадников в этой лавине, невесомо летучей и вместе с тем сминающе тяжелой, как молотильные катки на исполинском гуменном посаде.

Матвей успел вспомнить о «тактике кобыльего хвоста» — Леденев впереди на диковинно-страшной своей кобылице, остальные же на жеребцах, и уже не решимость, не злоба, не насилие сотен людей над собой и конями, а могучий инстинкт продолжателей рода несет весь поток: жеребцы рвутся вскачь за красавицей, по пахучему следу. Куда она, туда и все — и уже никакой человеческой силой не осадишь и не повернешь, из потока не вырвешься: никого по отдельности в нем уже нет, воля первого правит, одного вожака, да и тот будет стоптан, вздумай он придержать кобылицу или просто споткнись.

Казачьи сотни вязко и враздробь, весенней грязью разлились по целине, распаляя себя диким воем и гиканьем, и Халзанов бездонно-отчетливо понял, что казачьей дивизии недостанет ни слитности, ни глубины, чтоб сдержать леденевский накат.

Самого Леденева средь всадников не было видно — должно быть, приучился, как Мамантов, руководить со стороны и как бы свыше, уже не сам ведет своих осатанелых голоштанников, а откуда-то сзади, с кургана, взглядом ястреба-перепелятника, отстраненно и чисто вбирает буревое, текучее целое. Да и некогда было искать его. В самый миг столкновения двух разносильных течений Еругину и офицерам стало некем управлять. Казаки потеряли друг друга. Никто в разорвавшихся звеньях не видел своих командиров. Невозможными стали ни смена аллюра, ни заезды направо-налево, ни расхождение всей сотней в стороны, не говоря уж о полке.

Летящий в радостном сознании: за Леденева! как Леденев! — и значит, смерти для него уж нет, — красивый молодой красноармеец кинул взмах, и Халзанов привычным изворотом руки поднырнул под томительно долгий удар. Боль разом выплеснулась на лицо красноармейца, смывая упоение, оскал, раздирая рот в крике и упрятав в расщепы морщин по-ребячьи зажмуренные, ничего не хотящие видеть глаза. Как стрясенное яблоко, шмякнулась кисть, чисто срезанная вместе с шашкой… Удары падали, казалось, уж на каждом лошадином броске, и Матвей, слитый с Громом в одно существо, будто голыми нервами соприкасался с давленьем встречного буревого потока. Шашка рыскала стрелкой парового котла, то упреждающе идя в податливое тело, то вскрикивая жалобным дискантом под ударами, пока он продевал себя, словно нитку в ушко, между скачущими леденевцами.

Почуяв свободу, поворотил коня в пустой простор и во весь мах пустил его назад. Десятков пять багаевцев поскакали за ним. Заплесканные кровью, опростанные лошади кидались вперерез — налитые смертельным ужасом глаза закатывались до белков, как у слепых, молящих о прозрении своего лошадиного бога.

Дивизия Татаркина была опрокинута, фронт корпуса расклинен, Мамантов приказал трубить отход, и все казачьи сотни, восстановив свои порядки, покатились к Жеребкову — встречая улюлюкающих красных пулеметным огнем на подводке к засаде и короткими контратаками… Но вдруг под копытами казачьих коней оборвалась незыблемо-надежная земля — необозримым зеркалом всемирного потопа простерся разлившийся Маныч. Все броды были скрыты. Там, где вода недавно приходилась лошадям по пузо, теперь уж не нащупывалось дно. Казаки заметались врассыпь. Леденевские конники шли у них на плечах, хватали на скаку за мокрые чубы и проводили шашками по шеям, одним движением срезая головы.

С захлебным визгом кони вламывались в воду, месили вскипевший поток, закручивали пенные узлы, уносились течением и пропадали бесследно. Чужие и свои, сбиваясь в водовертях, продолжали друг друга рубить и утягивать с седел на дно. Без того мутный Маныч темнел от вплетенных в его слитный ток расплывавшихся маревных струй свежей крови. Ссыхавшаяся пена рдяным пухом окаймила плавни, шевелясь в камышах и осоке.

Матвея вместе с Громом кружило на стремнине, с какой-то любовной настойчивостью, суля отдохновение, тянуло в глубину… Ото всей его сотни осталось только сорок восемь человек. Коснувшись копытами левого берега, бежали еще двадцать верст, держа к станице Хомутовской на соединение с кубанскими и терскими частями. С ощеренных морд накупавшихся, хрипящих коней, со спин их, с пахов срывались хлопья мыла.

Бегущий полк разматывался, как клубок: измученные лошади валились на скаку. Измочаленные казаки ужами извивались под живыми, занесенными пеной, как снегом, шевелящимися валунами, пытались выдраться из-под коней, освободиться от стремян и вдруг бросали все ползучие усилия спастись, распластываясь, как отбитые вальками, расквашенные на просушку тряпки. Иные, выбравшись на волю, безногими обрубками, пеньками, раскаянными грешниками дожидались красных.

Под Гришкой-шуряком споткнулся Черт. Матвей осадил, повернулся на визг. Привстал и Фрол Шаронов, Гришкин хуторной. Остальные, хмельные от страха, сумасшедшим наметом обтекали троих, видя только багряный диск солнца на самом лезвии недосягаемого горизонта. А позади, саженях в сорока, уже катились вниз по склону с полдюжины гикающих леденевцев.

Матвей сорвал с плеча Шаронова винтовку и выпустил по красным всю обойму, работая затвором со скоростью швейной машины. Сбил с намета, прижал к конским шеям, обвалил одного под копыта.

Как оплеснутые кипятком, вскочили на ноги и конь, и Гришка. С места взяли в карьер. В пригнувшиеся спины захлопали винтовочные выстрелы, зацедили свой нижущий свист накаленные пули, обжигая нутро облегчением, вырываясь из слуха в пустое. Вот так же он, Халзанов, с Леденевым три года назад уходил от немецких гусар.

Придержал запаленного Грома, подпуская к себе самых резвых поближе, и, забрав правый повод, на крутом повороте швырнул себя вбок. Рухнул вниз головой, захватив бока Грома ногами, как в кузнечные клещи, весь скрывшись за живым, неистово подвижным мускульным заплотом, услыхал оглушительно близкий хлопок и свалил красноармейского скакуна из нагана, саданув из-под конского брюха.

Гришка с Фролом ушли на полсотни саженей… Повертев головою, как флюгером под порывами ветра, Матвей послал коня в теклину буерака. Как семак сквозь прореху в кармане, провалился сквозь землю. Что, взяли казака?

Прошел с три версты по пустынному руслу, направляя свой бег на закат и усильно прислушиваясь к отдаленному мягкому гулу копыт и стрельбе наверху. Холодок одиночества судорожил напряженное тело, сосал нутро, лизал суставы. Неправдивая тишь затопила овраг, и только стукот собственных копыт остался. Перебился на рысь и проехал еще с полверсты. Хотел фуражкой утереть со лба едучий пот, заливавший глаза, и только тут и обнаружил: потерял — и тотчас за спиной, казалось, прямо на него, как подмытый пласт глины, обрушилось что-то огромное… Сыпкий топот копыт — Гром шарахнулся в сторону — полоснуло по сердцу визгливое ржание — дикий сдвоенный вскрик — и Матвей каждым пальцем ноги, каждым волосом на голове ощутил уже неотстранимую близость чужих, на затылке почуял глазок вороненого дула и голову свою — мгновенно опрокинутой бутылкой, слишком полной, чтоб вода разом хлынула наземь.

Что есть силы метнул себя вправо, уклоняясь от выстрела в череп, крутанул Грома штопором, мертво стиснув вкипевшую рукоятку нагана… Сокрушительно-садкий удар прямо в голову на мгновение вырвал сознание, и Матвей не поверил, что он не исчез и как будто бы даже не падает… Двое красноармейцев — по виду мадьяр — потрясенно, приниженно пятились! В глазах плескался ужас — перед ним, Матвеем. А дальше сделалось совсем уже невероятное: один из них, вытягиваясь в струнку, козырнул ему и что-то прокричал.

Контуженный, он разобрал по губам лишь два слова — «прости» и «товарищ». Покачнулся в седле — и они подхватили его. Отпустили — едва ворохнулся, вырываясь из рук. Повернул Грома в бегство — и оба поскакали следом, как конвой, настигая, равняясь, по-собачьи любовно заглядывая в его тугое, непослушное лицо.

Догадавшись, что может командовать ими, он отгоняюще махнул рукой с наганом — и они придержали коней… Очутившись один, на свободе, не слыша даже собственных копыт, наметом прошел с две версты и, осадив коня в истоке обмелевшего оврага, огляделся. Никого — как и не было. Но откуда тогда эта боль в левом ухе? И почему он головою еле может повести? Тянуло к земле, к конской шее…

Своих нагнал под хутором Камышеваха. Мучным кулем упал с седла. Подскочившие Гришка и Фрол помогли опуститься на землю. Он был так измочален, что в нем только сердце, казалось, не остановилось, а умом поравнялся с младенцем и даже не пытался объяснить себе произошедшее. Лишь в виду Хомутовской нащупал себя и почуял огромное, неутолимое, какое-то ребяческое любопытство к тайне своего спасения. И тем острее было это чувство, что самой своей кровью уже догадался, кому и чему обязан он жизнью. Лицо — больше нечему было затмить его казацкие лампасы и офицерские погоны. И этот страх и это обожание, эта песья готовность прочитать по глазам, слизать с руки любое повеление.

Так вот, значит, какую он взял силу. Выходит, вот что взволновало его, Матвея, в первое мгновение знакомства с мужиком. Выходит, вот чего он испугался, как лошадь собственной же тени. Но почему же раньше-то никто не замечал? Гремучинцы не видели. Гришка-шуряк! Сыздетства его знает, в глаза ему заглядывал по двадцать раз на дню — и этот не видел? Разве только что Дарья одна — бабьим взглядом, нутром угадала, — да и та от своих же догадок отнекивалась.

Как будто уж с испугом взглядывая на Григория: неужто и теперь не примечает? — Матвей не мог поверить в то, что подтверждалось уже самой его не оборвавшейся, еще раз подаренной жизнью. Темно, неизъяснимо удивлялся таинственной работе двух кровей, двух разных, веками нигде не сливавшихся, поврозь текущих ручейков: как же сделалось так, что двум лицам и вправду были приданы единые черты? Почему же их сходство проявилось не сразу, а спустя много лет — как вода точит глыбы самородного камня, как ветер по песчинке сдувает древние курганы. А может, этим двум кровям, халзановской и леденевской, нужна была особая возгонка — и тою, великой, и, главное, этой войной, совсем уже навыворотной, братской, — вот кровь и заработала на сходство, которое, быть может, и не замышлялось природой изначально?

Теперь уже все казачьи и мужичьи лица сделались похожими — одна печать ожесточения, тоски. Но Гришка все-таки есть Гришка. Шаронов, Богучарсков, Свечников — ни одного ни с кем не перепутаешь. «А может, уж некому нас различать?» — оледенил Матвея суеверный ужас. Различают родные, любимые — а Леденева уже некому любить. Быть может, и его, Матвея, скоро будет некому? Нет, этого не может быть… Зачем, кому понадобилось сходство и даже полная неотличимость двух людей, которые уж ни на чем не примирятся? Может, это такая издевка природы: угадай себя в смертном враге, замахнись на свое отражение? Быть может, это сама жизнь так выражает свое великое недоумение: почему двое сильных, по нутру своему столь похожих людей убивают друг друга, когда им впору биться вместе — за родную землю, против русских врагов?

«Только кто же враги-то? — смеялся Матвей. — Мы друг другу и есть». Пришли бы всех русских неволить чужие — да он тогда бы был счастливейшим на свете человеком. А как быть с самими собой?.. Зачем это сходство? Чтоб еще больше развести Матвея с Леденевым, озлобляя своей совершенной бессмысленностью и мучительной необъяснимостью? Чтоб каждый из них понял что?.. Да ведь и не вчера она была заложена, намечена меж ними, эта схожесть, — раздумывал он, оглаживая свою бритую после сыпного тифа голову, — задолго до войны, еще когда парнями в Гремучем состязались, за Дарью бились, дурни, не нюхавшие крови. Выходит, одно баловство, как дети или гончары-затейники месят мокрую глину, лепят кукол, зверушек, свистульки, играют в них, женят, разводят, сшибают их лбами, рогами, продают за полушку на ярмарке, разобьешь же — не жалко.

Впрочем, нынче в овраге явилась и польза. Кипит в траве борьба за жизнь — природа наносит на крылья жуков, кожу змей причудливо-лукавые узоры, отпугивает хищников, обманывает жертв, выдает беззащитных за грозных и живое за мертвое. Ну а тут человек — он, Матвей, — поневоле прикинулся собственным самым страшным врагом. Не гимнастеркой цвета хаки, не наивным переодеванием, а лицом обманул. Будут двое мадьяр на привалах шепотком вспоминать удивительный случай, никому не расскажут — как рыбы всю жизнь промолчат, хороня глубоко про себя, что едва не ухлопали собственного вожака, в которого верят, как в бога.

В станице Хомутовской, к которой подошли глубокой ночью, не утерпел-таки и прямо у Григория спросил: не примечал ли тот, что схожи.

— А и похож, — ответил Гришка. — Раньше будто и думки такой не проскакивало — то же самое, что кабарду с дончаком перепутать. А вот воротились с германской — и начал я маленько примечать. А как в плен-то к нему угодил — матерь божья! На коий-то миг вовзят потерялся: кубыть и впрямь не он, а ты ко мне идешь. И знаю, что он, больше некому, на смерть свою гляжу, а все одно как будто ты. Нос, нос…

— Что «нос»? — не понял Матвей.

— А то! — засмеялся Григорий, по-детски тыча пальцем в Матвеево лицо. — Нос вырос! Нос — крючок! У тебя-то он вон от рожденья кривой, коршунячий, тоже как и у всех вас, Халзановых, что значит порода. А у него обыкновенный, как, скажем, рубанком обструганный, а там, под Жутовом, гляжу: кубыть ему твой прилепили, и все, он — это ты! В упор-то, надо думать, различу, а ежли сдалека… Так-то вы с ним и масти разной, да и в скулах ты будто помельче, из лица поострей. Да только зараз, вишь, обои полиняли да обоим лицо подвело, как, скажи, с голодухи. А уж нос — то ли где поломали ему, то ли сам сатана напутлял.

— Так чего ж ты молчал?

— А на что говорить? Теперь уж по соседству вам не жить. А ежли цокнетесь в бою, то уж, поди, как надо один другого угадаете — чего ж вам будет делать, окромя как душу друг из дружки вынать?

— Так все ж удивительно, а?

— Да уж когда теперича дивиться? Тут уж, брат, успевай поворачиваться — задумчивые зараз долго не живут. Да и такие чудеса кругом творятся, что ничему уже не ужахнешься — навидались. Брат брата не угадывает и рубит, как чужого. Из красных рядов — ить слыхал — сыны кричат: «Сдавайтесь, батя, подобру-поздорову, пока я вас своей рукою жизни не решил, пожалейте маманю». А из наших — отцы: «Ах, рассукин ты сын, я тебя породил, я тебя и срублю». Заблудился народ.

А ведь прав он, подумал Матвей. Кровь нынче так подешевела, что и некогда было дивиться всему неистощимому многообразию и удивительным схождениям, которые она творила из самой себя. До капли похожие братья рубили друг друга, отцы расстреливали вылитых в свою породу сыновей, и даже сгубленной девичьей красоты как будто уж не было жалко, а малые дети, грудные младенцы, еще и на людей-то не похожие, уже не бередили любопытство, что же из них вырастет.

— И угадать не успеваешь, кто перед тобой, — разговорился Гришка. — Я прошлой ночью сон видал — ох, брат, и страшный. Кубыть хороним мы с тобою наших казаков, по степу подбираем порубанных. Подойду к одному, ворохну — и в лицо угадаю. Да и раньше ишо — по статям: всех же ить как облупленных знаю. А вон, гляжу, ишо один невдалеке — и тоже будто бы знакомый и в ту же пору будто и не видел никогда. Лежит он, стало быть, на пузе, головой в ковылях. Подхожу я к нему, поворачиваю и кричу страшным голосом, потому как и есть энтот самый порубанный — я.

LV

Февраль 1920-го, Багаевская, Кавказский фронт

Что самое смешное, этот человек не сказал ему ни слова неправды. И за что он воюет, и кого презирает, и даже кого потерял на войне — ни в чем не соврал.

Когда течешь в лаве, то ничего уже не чувствуешь, кроме дрожи земли, кроме гула и натиска всей слитной крови, когда граница меж твоей и общей, братской уничтожается совсем. Вот так и они, леденевские воины, текли и не видели, кто их ведет. Вернее, видели того, единственного, настоящего, могущего быть лишь самим собою Леденева. Не ведали страха — сомнений. Ведь так, как он вел, мог вести только тот, настоящий. Других таких нет.

И вот Северин, как на солнце, взглянул на невозможное сошедшееся «все» и почуял не ненависть, даже не стыд, а сиротство. Из этого сиротства, из этой непереносимой, непроживаемой обиды, хлынувшей в него, как ядовитый газ, возникла и ненависть — вернее, доводящая Сергея до отчаяния безысходности потребность немедленно освободиться от этого газа, проникшего в легкие, в кровь. Один он не вместит, не вынесет. С ней нужно было что-то делать, с этой истиной, — изжить ее, выплеснуть разом на всех, на самого не-Леденева. Так рвется с цепи, удушая себя, забытая собака посреди горящего подворья, хрипит, не силах вытолкать из глотки тлеющую паклю.

Был первый порыв, но он и сам не мог понять — какой, куда, к кому. Поднять Шигонина, который большевистским нюхом чуял в Леденеве какую-то неистребимую частицу зла? Но ему ведь никто не поверит — даже Паша Шигонин не вспыхнет, а Сергею потрогает лоб.

Не попадая зуб на зуб от неуемной дрожи, он вытащил из кобуры тяжелый и холодный револьвер, ощупкой проверил боек, упрятал наган в карман полушубка, поднялся и вышел на улицу, спотыкаясь на ровном.

По околице рдели костры, во всех куренях, в богатых каменных домах, в саманных хатах и сараях, измаянные переходами, трехдневными боями, спали люди и кони — приглушенно ворчала, ворочалась остановившаяся вулканическая лава, не застывая, а напротив, раскаляясь, чтоб поутру, еще до света выплеснуться из станицы и потечь по степи, как с горы.

Сергей задохнулся: отнять у нее Леденева — да, этого! — означало ее ослепить, обезглавить. Убить ее веру — в своего Леденева. Он осознал, что, как и прежде, называет этого нечеловека Леденевым, иначе не может никак. Он, Сергей, был один, а Леденев — со всеми и во всех, все были его, неразделимые, одно с ним тело, и закричи Сергей: «Не тот!» — вот эта лава только вытолкнет Сергея из себя и потечет за Леденевым дальше. Но если этого вот Леденева от лавы не отнять, то куда он ее поведет? Теперь-то — куда? Когда наконец прорубился к своей настоящей семье? А главное — кто расстрелял комиссаров? Кто брата убил? Так ясен был ответ, что сердце у Сергея отказывалось биться, а легкие — дышать.

Смотрел на черный мыс левад, на крайние дома по правой стороне, на рдяные крапинки дальних костров, мерцающие в синем мраке над девственной голубизной заснеженной степи, и вдруг из сиреневой темени возникла одинокая фигура. В остроконечном башлыке, скрывающем лицо — такое свое и такое чужое, — комкор обыкновенным твердым шагом направился к штабу.

Сергея затрясло. Насилу выждав время, чтоб установить дистанцию, он снова, как собака за хозяином, пошел за Леденевым. Провалы темноты чередовались с розовато-желтыми полянами костров, и с каждым новым заревом в Сергее распускалась огненная сила, решимость ему самому непонятно на что — и тотчас схлопывалась, гасла в темноте. Он был закупорен в самом себе, шел будто с вырезанным языком. Кончать — или его, или себя… кого, он не решил… кого — как будто было и неважно, лишь бы как-нибудь, чем-нибудь оборвать это знание правды, потрясающе ясное чувство леденевского зла, непрощаемого воровства, даже будто ошибки природы — да, той самой природы, которая наносит на кожу ядовитых гадов защитные узоры, скрывая их от глаз врагов, выдавая за землю, за мертвое. «Отсюда выродился змей, Иуда донской Халзанов».

Его окликали патрульные и часовые, и он механически называл слова пропуска и шел, как погоняемая лошадь, вращающая оросительное колесо, но черпая не воду, а свинец… Проник на школьный двор, поднялся мимо часового на крыльцо и сунулся в подслепо освещенные керосиновым пламенем классы, где в незыблемых водорослях махорочного дыма кричали в телефоны, горбились над картами, разматывали ленты телеграмм бессонные штабные люди. Уперся в последнюю дверь и толкнул.

Живой, невыносимо настоящий, могущий быть только собой Леденев, с босыми ногами в дымящемся медном тазу, сидел на венском стуле у стола, мял пальцами грудь и улыбался, как от боли в сердце, — наверное, спящему сыну, единственному, что роднило его с прежней, сожженной и сменянной жизнью.

Сергей, дрожа и задыхаясь, не понимая, что́ он делает, не думая, что́ из этого выйдет, желая только одного — избавиться от поднятого на него вот именно что леденевского взгляда, несгибаемого в правоте своей силы и в силе своей правоты, — рванул из кармана застрявший наган. Надавил на крючок, наполовину обнажая клюв бойка и ощущая, что не может вскинуть дуло, как если б два магнита обратились друг к другу одинаковыми полюсами.

— Именем революции! — крикнул он сиплым шепотом, почувствовав, как лопается кожа на лице и как зашедшееся сердце забивает себя в землю. — Сволочь… ты арестован… Халзанов ты, Халзанов!

Он дрогнул, как мертвецки пьяный, у голого тела которого долго держали зажженную спичку, — лицо изобразило недовольство и даже будто жалость к нему, Северину.

— В сию нощь душу твою истяжут от тебе, — сказал обыкновенным голосом. — Сядь, а то упадешь.

Сергей шагнул как в воду, ударился бедром о стол и сел напротив, положив револьверное дуло на сгиб, только так и могущий удержать свою руку от дрожи.

— А я ить знал, — продолжил Леденев, — что ты-то и доберешься до самой моей середки. Неглупой ты, а главное, чистый — навроде большого ребенка. Помнишь, как я в Грушевской Николаем рядился, а мальчонка, Ванятка, меня угадал. Никакой ты не дед, говорит, — глаза у тебя не смеются, когда ты смеешься. Ребенка не обманешь: коль за собой какой грех знаешь, так и сил нет в глаза посмотреть.

— А надо было меня там, под Балабинским, кончить! С братом заодно! — вогнал со злобным наслаждением Сергей.

— Ты что же, думаешь, это я его? — спросил Леденев с ребячески недоуменной и даже будто бы испуганной улыбкой.

— За такое-то имя? Чтоб Леденевым дальше оставаться? — ударил Сергей, упиваясь своей беспощадностью. — Да за такое никакого уже не жалко — нету братьев!

— Да, братьев нет. Как разошлись мы в восемнадцатом году, так уж друг друга не видали. А может, и видали, да на ратном поле и брата родного не всегда угадаешь. Два года молился… не знаю уж, правда, кому… чтобы не привелось мне с ним цокнуться, а то бы и срубил один другого. Не судил нам такого Господь, отвел друг от дружки, будто и пожалел, а вишь как встретиться пришлось. И Бога-то будто бы нет, а все одно мне вышло наказание. Кубыть поиздевался кто, насмешку сделал надо мной, изо всей силы вдарил, как и надо. И батяню-то нашего без нас схоронили, и Мирона ко мне привезли на свидание мертвого. И в тыя дни взыщут человецы смерти, и убежит от них смерть. Мирон мне читал — всю Библию знал лучше архиерея. Уж так им батяня гордились — в роду-то нашем все быкам хвосты крутили, а этот в ученые вышел. — Комкор взял чайник со стола и подлил кипятка себе в таз.

Сергей не умом — ознобом, перекинувшимся на него от этого вот человека, который никак не может согреться, поверил: не он, все остальное — да, но брата — нет, не он.

— От меня смерть бежит, — продолжил Леденев, поеживаясь. — Тоже как и от Ромки бежала. Да и жив он, сдается мне. Гуляет где-нибудь невдалеке, а может, и на том конце России. Сейчас ить везде война. Уж он не пропадет — покудова шашкой вернее всего проживать, он мне это ишо когда сказал. Мое, мол, наступило время, наше. Таким, брат, как мы с ним, смерти не полагается — она ить нам уже и в облегчение. Нет, вру. Сам знаешь, что вру. Мне зараз умирать никак нельзя, тем более у стенки, именем республики. Жена у меня и сын. Вот их пускай республика зачислит в будущее трудовое человечество, да только чтоб со всеми потрохами, до скончания века, а меня уж казните — об себе я и «ох» не скажу.

— Да ну?! Вчера другое говорил! Жить, жить! Да еще как жить! Бог войны! Советская власть все дала! Леденеву дала! — бил Северин, не останавливаясь.

— А по-твоему, что же, с нечистой совестью уже и жить нельзя? Не хочет человек? По своей доброй воле обязан голову на плаху положить?

— А это смотря какая вина!

— А во-первых, любая, — ответил Леденев с презрением. — Вот ты за революцию, конечно, жизнь готов отдать, однако ж, верно, хочешь и дожить до основания будущего мира — поди, обидно будет не увидеть, какая она, счастливая жизнь. Девчонку свою опять-таки не хочешь в жертву приносить, а ить она перед Советской властью виновата, как и каждый из нас, казаков. Мы по одной своей породе чужаки, а у нее, кубыть, папаша и не так трудящийся класс заедал. Вот и выходит, брат, — за революцию на смерть идем, но затем, чтобы жить. А во-вторых, вины на мне не больше, чем, скажем, на Гришке, моем шуряке. Ну был я в белых, как и он, много красных бойцов загубил, — сказал он так спокойно и покорно, что у Сергея задрожала челюсть. — Так Советская власть нас как будто за это простила. Искупить позвала. Замолили грехи.

— Ты имя чужое украл! Жизнь чужую! Людей его украл. Любовь людей! Его они, его, Леденева любили! И сейчас его любят — идя за тобой! Он жену потерял, по твоей, между прочим, вине, а ты сейчас под его именем свою жену спасаешь с сыном. А он гниет в овраге, незакопанный, а ты-и… Лопух на могиле! — вспомнил Сергей. — На костях его вырос! Есть у тебя хоть что-нибудь свое, а не его?

— А чего ж у меня не свое? Лицо, может быть? Так я ить его не украл — родительская работенка. Вольно ж было природе так управить. Что ж мне прикажешь делать — себя обезобразить либо, может, в вуале, как загадка, ходить? Сила, говоришь? А что же, это он полки вел от Саратова досюда? Моя красота. Я что ж, его распотрошил и все, что в нем было, в себя запихал? Нет, брат, такая операция даже профессору Спасокукоцкому, пожалуй, будет не по силам. Из мертвых воскрешать он может — на себе испробовано, — а чтобы мозг у одного забрать да кому-то другому в черепушку вложить… Ты, верно, читал про таких дикарей, какие человеческое мясо ели, и не от голода, а верили, что силу своего врага перенимают. Так если ты такое верованье разделяешь, считай уж тогда, что я его съел, и сердце, и мозг, и печенку. А если держаться научного материализма — чего твоим не было, твоим никогда и не будет. Имущество разве что, вещи, а сила — никогда. Ну так чего же я такого у него украл? Пожалуй, одну Аномалию. Так ить опять-таки сама меня признала. Никого не впускала в седло после Ромки, а меня допустила. Блад вил тэл, что значит — кровь сказывается. Он любил повторять — у Филлиса выучился в Петрограде. А я хоть у всемирных наездников не обучался, а все одно его обскакивал.

— Судьбу ты у него украл, судьбу! — потряс револьвером Сергей.

— Ах, судьбу, — поежился Леденев. — А какую судьбу? Он на себя все горе принял, а мне одна радость досталась — власть, слава, почет? А за кем же тебя надзирать-то послали — за мной или за ним? Кому твой Реввоенсовет не верит? Или что же, там знают, что он — это я? Ты что, так и не понял? Чем он был для вас, то я и теперь. Ну вот и выходит: одна у нас судьба — как хлебово из одного котла по двум посудинам разлили. Ну и как же судить меня думаешь? Как Леденева или как Халзанова? Кого из нас двоих помиловать нельзя? Либо, может, два раза казнить — сначала за его грехи, а потом за мои?

— Так, может, вовсе не судить?

— А у кого бы эти конники, голодные, босые, в три месяца у белых Дон забрали? Да под кого бы казаки от белых шли — креститься в твою веру? Своих бы кто расстреливал за бегство, а его бы не стоптали? Леденев нужен был. А где же его было взять? Вот я-то вам его и дал.

— Да ты же их всех… обманул… Жегаленка! Он тебя с поля боя тащил, падаль, мразь! За ним полез, за ним! И сердце кровью обливалось — за него! И радость, что воскрес — он, он, не ты! А он там как собака умирал, не нужный никому… Ах да, ты же их не просил! Сами дали. Сами и виноваты, что тебя воскресили! Ты был без чувств — какая уж там совесть, если не было сознания! Ну а потом? Когда воскрес? Почему же ты им ничего не сказал? Что его больше нет, что подделка ты, чучело? Жи-и-ить хотел. Как лопух на могиле.

— Дурак ты, хоть и умный. Ты ить, поди, гадаешь, как же так меня никто не опознал. Что же, нас с ним и впрямь по одной форме лили? Родные матери не отличили бы? Жена бы моя с ним легла, как со мной? Либо Мишка слепой? Все, кто со мной в Саратове остались, они ить до прожилок его знали, какой он из себя. А нынче и Буденный в глаза мне поглядел — встречались мы в Ростове. Вся Конная смотрела на меня, как ты сейчас. Все, все его бойцы, какие с восемнадцатого года уцелели и все походы с ним прошли отсюда до Царицына. Почему же никто не кричит, что я ненастоящий? Вера, брат. У нас теперь такие времена — во что верит человек, то и истина. Никто ни в чем себе не верит, зато все верят всенародно — в одно и то же, в будущую жизнь, как раньше в Господа Христа и воскресение из мертвых. Ну вот я и воскрес — он воскрес. Вот партии большевиков и верим, потому как не верить ей — это вовсе без веры остаться. Страшно, брат, одному. Когда человек один сам с собой остается, то и глядеть-то ему больше некуда, кроме как себе в душу, а там чернота. Без веры круг нас одни мертвецы, а уж круг меня… я ить мяса-то нашатал. Да и и все, кого он убил, Ромка, нынче тоже, выходит, на мне. Затем и верим слепо, чтобы не ослепнуть от такой красоты. Вот скажут тебе, что я враг — не я, который я, а я, который он, — неужто не поверишь? И даже что Зарубин враг, поверишь, все поверят. А тогда они верить хотели, что его, Леденева, убить невозможно, а стал быть, и самих их тоже. Вся Красная армия этого хочет. Бога мы отменили — так, стал быть, надо верить в человека. Большевики-то только в человека верят — что он весь мир перевернет. Сначала равенство устроит на земле, а потом и самое смерть прикончит… Ну а я — твоя правда — испугался тогда. Они ж меня как Леденева воскресили, а как Халзанова, наверное, и вправду бы обратно закопали — из одной лишь обиды, что сами нас и перепутали. Ну а потом уйти, конечно, мог, сбежать. Да только с кем бы их оставил, на кого? Жегаленка жалеешь? Ну а что бы с ним было, ежли я бы исчез? Кого ж тогда он на себе тащил? Ну вот и стало мне обидно за него, за всех, кто в Леденева верил: уйду — так кубыть отберу у них что-то самое жалкое.

— Ловко, — хрипнул Сергей. — Так это ты себя еще и в жертву нам принес? Всю ту свою жизнь на алтарь нашей веры? Ну ловко…

— А разве не принес? — тоскливо улыбнулся Леденев. — Уйди от вас тогда да будь при своем имени, как прежде, — давно бы, может, уж свое семейство на Кубань забрал. А как теперь все обернется… Да я не изворачиваюсь. Виноват перед ним да кругом ему должен. Кубыть и вправду сердце его съел, как тот дикарь. И бабу-то свою у него отобрал, а он меня за это от смерти отвел, когда из австрийского плена бежали, и жену его Асю тоже я, получается, палачам в руки предал. А уж в Саратове последнее у мертвого украл. На власть его польстился — так и можешь записать. Уж так мне захотелось встать с ним вровень… ну, самого себя достигнуть, как и он. Я ить тоже, как видишь, умею водить. Соблазнил меня сатана. Но он мне не являлся, нет, он во мне и сидел: такая жаль меня взяла за свой божий дар — неужто я его сам в землю и зарою, ежли от Ромкиного имени-то откажусь. А знаешь, что ишо меня держало? Ежли я перед ним виноват, то как же мертвому-то долг отдать? Только так — понести его имя. Его дело доделать. Ваше дело, выходит. Что ж, он зря воевал? И род свой не продолжил, и всей красоты не достиг, какую ишо мог бы на бранном поле сотворить, и до расцвета революции не дожил. Ну вот и сочлись: он, мертвый, меня воскресил, а я для него от жизни своей отказался. Его жизнь продолжаю, его имя славлю всемирно, а о своем уже и мысли нет.

— Привык, значит, к новому имени? — ударил Северин, но как-то уж больше себя самого. — Да как же ты так сам с собой уживаешься?

— А как собака к новой кличке привыкает, какую ей новый хозяин дает? Сам Ленин, говорят, от фамилии рода отрекся. Со старым миром рвать — так целиком, всю прежнюю жизнь свою сжечь, как вшивую одежку. Одна беда: вы, партия большевиков, превыше всего ставите свободу человека, по крайней мере на словах, — теперь, мол, каждый может сделать из своей судьбы все, что захочет, была бы только сила от природы. Да только много среди вас таких, которые больше всего боятся как раз человека. Свободу ему дать — ту самую, какую обещали. Чуть только кто силу забрал, над равными на волосок возвысился — так все, смертельный враг, в бонапарты глядит, и всякого такого надобно согнуть, а лучше вовсе в землю затолочь, чтобы в рост распрямиться не мог.

— Ну вот и полезла из тебя правда-матка, — стравил сквозь задыхание Сергей, почувствовав, как злоба поводит ему губы.

— А раньше что лезло? — спросил он с издевательским испугом. — Разве я в чем другом тебе клялся? Опять ты никак не поймешь: ить я ровно то исповедую, за что вы и его судить хотели. Ты думаешь, он за одно воевал, а я за другое? Нет, брат, в том и штука, что он совершенно как я. Мы оба с ним — за то, чтобы каждому воля была. Чтоб каждый босяк своей силой всего достигал — не мошною отцовской да дедовской, не заслугами предков, не знатностью, а как лошадь на скачках по кровям брал свое. Лошадей-то выводят, тоже как и дворяне или мы, казаки, свою кровь берегли в чистоте, с кем попало не путались, да только он мне, Леденев, и показал, что в человеческой природе иной босяк сильнее дворянина. Божий дар — он ить тоже как высокая кровь. А иные из вашего брата как те дикари — сердце вырвать, печенку отнять у такого, кто других бедняков превосходит, да и съесть, чтобы силу его перенять. А того не поймут, что и выйдет все через прямую кишку. Человека сожрешь, а сам как был говном, так и останешься.

— Так нас бы и бил, раз мы, большевики, такие! Да и пойдешь ведь бить, если сейчас не остановят.

— А я разных видал. Брат мой Мирон тоже был большевик. Да и Леденев — не по приписке, а по сути. Я как под Лозным-то его настиг, хочешь верь, хочешь нет, а свои ему в спину стреляли. Слишком он был народом любим — ну и вот захотели с собою поравнять. А нынче, видишь, мною занялись, раз уж я за него.

Сергей не отвечал. Неприятие — чьей? которого из Леденевых? — правды, невозможность простить и невозможность им — которым из двоих? — не восхищаться, сознание, что этот человек не может стать таким, как надо партии, и понимание, что с этим Леденевым они, большевики, сильней, чем без него, — все это скипелось в один мерзлый ком и, подавляя его волю и рассудок, не давало говорить.

— Ну и что же ты, брат, предполагаешь со мной делать? — спросил Леденев соучастливо. — Все расскажешь как есть — никто и не поверит. Не только мои воины, но и центральный аппарат. Меня ить сам Троцкий в Саратове ручкой обрадовал. Все прежние обиды предлагал забыть, какие у него на Ромку, а у Ромки на него. Ажник конную армию дать мне сулился, лишь бы я возлюбил его, как собака хозяина. Глядит на меня скрозь очки, как кошка на мясо, которое она стащить боится, покуда хозяин из дома не вышел, а я и раздумываю: «А не ты ли это, всемирный вождь, приказал потаюхою Ромку прибрать — за былые обиды-то? А нынче, верно, хочешь знать, не угадал ли я, что это ты меня приговорил, и чем тебе за это отплачу». И как только они меня ни проверяли, врача ко мне специального возили — все в голову мне силовался влезть: чего я там такое про себя соображаю и на кого своих коней намерен повернуть. Уложит меня на топчан — «расслабьте мускулы и распустите мысли, сейчас вы захотите спать». А я спать не хочу, и мне уж перед ним и неудобно — старается ить человек, мыслительную силу прилагает, а я все ничего. Ну и закрываю глаза из приличия. А дальше ничего не помню — где был… Должно быть, и болтал чего-нибудь во сне, тоже как и в бреду перед сестрами. Да только что ж он из меня надеялся повытянуть? Опять то же самое, что и из Ромки, — подмигнул он Сергею проказливо. — Кому я привержен? Так к той поре эта война все сердце мне разворошила: кого рублю? В чем правда? К себе в душу гляну, а там пустота, навроде как у нищего в кармане. А в вас вера есть, и уж такая твердая — алмаз. Под Сарептой мы раз наскочили на эдаких — на матросню да на бойцов Интернациональной роты. Охватили как надо — так ни один оружия не бросил. Руками цеплялись, под уздцы норовили схватить, водоплавающие, ковалишки. Версты на две валялись срубленные руки — как с воза дрова. А после забрали мы в плен каких-то курсантов — совсем ишо кужат зеленых, навроде тебя. Голощекие все, безбородые. Старшина наш, Еругин, и спрашивает: «Коммунисты?» Как один подтверждают, смерть торопят свою. «Казаков, офицеров приходилось расстреливать?» И опять — точно так. Ну что ж, поставили их к стенке — один и говорит: «Дозвольте нам в последний раз спеть “Интернационал”». — «Ну что ж, отпевайте себя». И так они, брат, затянули — как трава из земли пробивается ишо на самой провесне: топчи ее, дави, а встанет все одно. Мне ажник зубы захотелось себе вырвать. Им бы матерю кликать, а они знай свое «Это есть наш последний и решительный бой». Вот тут-то я и понял, брат, какая в вас сила. Смертью смерть попираете, как будто Господь вас и вправду живыми на небо возьмет. Уж если взялись всю жизнь на земле переделать до самого корня, из человека старую середку вырвать и новую вложить, так и смерти для вас уже нет. А у нас вся и вера, что раньше было хорошо, а теперь все пропало.

— И ты расстрелял, — прошипел безголосо Сергей, как будто не в силах проснуться. — Вместо того, чтоб зубы себе вырвать.

— Ага, как заиграли «… род людской», так и скомандовал. Я тоже там был, а кто стрелял — какая разница? Сам ты, что ж, не расстреливал — или давеча врал мне?

— Я врага расстрелял. Предателя, выползня.

— Ну так и мы врагов. Самых что ни на есть истованных, каких не примирить, не переделать. Иначе и войны бы этой не было, когда бы каждый начал святость своей злобы отрицать. А у тебя выходит так, что если большевик расстреливает, то будто и не человека убивает, а змею, за какую Господь все грехи ему скащивает. А если белые казнят, то они и не люди. Нет, брат, и те, и эти человека убивают. Ты на море бывал? Мы раз на действительной у Черного моря октапода поймали. Как и назвать, не знали. «Да что ж это за чудище, вашбродь?» Весь склизкий, в бородавках да восемь ног шевелятся что черви, а глаза как, скажи, у барана. Рыбалишь себе, плаваешь, а ить и подумать не можешь, что водится на дне такая тварь. Вот так и нынче — человека, сам себя не угадываешь. Все мы, брат, нынче перерожденные, и красные, и белые. Своей же русской крови выпустили море и плаваем в ней, как рыбы в воде, а вытащи нас из нее — гляди, и задохнемся с непривычки.

— Так что ж, и все равно тебе, чья кровь?

— Да как же это все равно, когда вся эта кровь на мне? Кто долго воюет, тот не только живых водит в бой, но и мертвых. Сперва мертвых меньше, чем живых за тобой, а потом уже наоборот — много больше. И дышат они тебе в спину, вздохнуть не дают: давай скорей кончай эту войну, а то ить и вовзят один останешься. Говорил ить тебе: до без конца наголодался человек по мирной жизни, по земле, тоже как и земля по нему, хлеборобу, — сколько можно ишо ее человечиной потчевать, брань пожинать, пора и за чапыги браться, а это нынче только с вами, большевиками, и возможно. И мне свое семейство теперь уже без вас не уберечь. На Советскую власть вся надежда — что все мои геройства мне зачтет, а заодно и Ромкины. Или чего, разоблачишь меня передо всеми? Гляди — как пить дать решат: умом не весь дома.

— Ну вот я тебя как безумный… — тряхнул револьвером Сергей, почувствовав: рука как потрошеная.

— А и верно: одну пулю мне, а другую себе от стыда. А корпус завтра кто на Манычскую поведет? Шигонин твой с Колобородовым?

— И как же ты думаешь дальше?..

— Да жизнь моя, может, уж кончена. Назвался Леденевым — так голову на плаху и клади, раз вы, большевики, таких недолюбляете. Я тебя, комиссар, об одном попрошу: с женой мне брак устрой. К Зарубину ее отправь, сопроводи. А уж я буду так воевать, чтоб ни один ответственный товарищ до нее докоснуться не смел. Сам должен понимать: в заложники их вам передаю. На твою совесть, брат. Ты же ить человек. Не то что ваш Шигонин — этот как аптекарь людей определяет: сквозь классовую принадлежность поглядит да и навесит сигнатурку — «контра революции», в расход его и всю семью туда же. Ну так что же, окрутишь нас с нею заместо попа?

— При живом-то муже? — придушил Сергея смех. — Права не имею.

— Вдова она, так и запиши, — ощерился Халзанов-Леденев, и такую глухую тоску излучил его взгляд, что Сергей сердцем вспомнил о Зое.

— А дальше?

— А дальше на польскую шляхту пойдем. Уж их-то, должно быть, полегче рубить, чем русских людей.

— А дальше — не спрашивать?

— А дальше, брат, никто своей судьбы не избежит, какое имя ни прими. Особенно если ты сам ее хочешь себе предназначить: вот то с тобой и будет, что своими руками устроишь. А я, брат, кроме смерти, пока что ничего не сотворил, несмотря на мою красоту.

LVI

Март 1919-го, Владикавказская железная дорога, полустанция Семичная

Он не хотел бросать дивизию, но уже не командовал даже собственным телом. Ноги будто отбиты, нет их ниже колен. Серебряные колокольца часто-часто, потоком звенят в голове, наполненной бессвязными, замысловатыми видениями.

Из бешено клубящегося пара с давящим буханьем и храпом выползало круглое, тупое, чугунное рыло — неотвратимо надвигающийся паровоз, машина, которая может работать, казалось, сама по себе. Молотобойный ход невидимых поршней, неутомимо-мерные толчки железных рычагов, круговращение огромных, едва ли не в рост человека колес — все было будто для того, чтоб раздавить, смолоть, прожевать Леденева. И вот за паровозом вытягивалась отливающая холодом броневая змея, выплывали железные башни с черно зияющими прорезями пулеметных бойниц, расчлененные клепкой стальные бока, и в медном реве «Интернационала», в полыхании алых знамен и малиновых кожаных курток конвоя, в напряженно-вбирающем окаменении разношерстных солдатских шпалер на мазутную землю спускался второй после Ленина вождь всей Советской России — Предреввоенсовета Троцкий.

Взгляд выпуклых глаз прошел словно сквозь Леденева. Железный рычаг, маховик паровоза — вот чем был для него Леденев, равно как и каждый из тысяч революционных бойцов. А впрочем, оказался падок на жесты царя к своим подданным — уничтожать одних и осчастливливать других, едва ли не случайно выбираемых для милости. Подарил Леденеву золотые часы и ласкал — как хозяин коня или пса. Похлопал по плечу и даже попытался потрепать его по голове. Леденев ворохнулся, как неук, ухваченный хозяином за храп. Троцкий будто бы дрогнул — не то от раздражения на норов, не то и от испуга, что его зашибут, — но тотчас вновь сложил свой сочный рот в усмешку снисхождения:

— Но-но, что такое?

— Мы, товарищ нарком, с вами будто бы не односумы и не братья родные, чтоб тискаться.

— А разве мы не братья по оружию? По революции? По вере?

— Оно, конечно, так. Да только что же вы мне в зубы, как коню, заглядываете навроде барышника перед покупкой? Хотите трепать по загривку — давайте и я вас тогда потреплю.

Предреввоенсовета молчал лишь мгновение, и не успели все стоящие поблизу помертветь от стужи, как он, усмехнувшись, обнажил свою пышную голову:

— На!

То был еще один широкий шест — своей простоты и доступности.

— А если бы я, оскорбившись, приказал тебя арестовать?

— Так вы, наверное, не царский генерал, чтобы на мужика обижаться, какой перед вами взбрыкнул.

— А если бы за дело? — ощерил Троцкий сочные, припухлые губы, глазами говоря Роману, что может его раздавить, достаточно мизинцем ворохнуть.

— За дело — другой разговор. А так, из причуды да для удовольствия, — то же самое, как и по холке трепетать. Могу и взбрыкнуть.

— А люди твои поддержат тебя? Пойдут на такое?

— За мною — хоть к белым.

Лицо военного вождя республики покорежила судорога, сменяя улыбку с владетельной на злобно-растерянную. Зачем он, Леденев, ответил так? Неужто только из упорного, уже инстинктивного непризнавания любого кнута и налыгача?

— Про белых — это что, для красного словца? — невольно скаламбурил Троцкий, мгновенно овладев лицом и голосом. — Или дело твоих убеждений зависит от личных обид? А если партия сочтет, что ты неспособен командовать даже полком? Не потому, что я хочу тебя унизить, а просто потому, что слаб ты, бездарен, как мерин? И что ж тогда — к белым?

— В рядовых похожу — это только от мертвого пользы нет никакой. Но вот что надо понимать: революция в народе гордость выпрямила. И ежели какой нарком начнет эту гордость обратно к земле гнуть, не знаю, как каждый в народе, а я не пойму. Это Бог человеку смиряться велел перед всяким, кто на царство помазан, а нынче мы все воюем за то, чтоб никому уже не кланяться. А во-вторых, мне белые, пожалуй, больше сотни не дадут — для чего же мне к ним уходить?

Окружавшие их штабники и наркомова свита готовно засмеялись, насильственно подхватывая друг у друга облегчающий хохот, и тотчас же умолкли, как только наркомвоендел повел неприязненным взглядом.

— От штабов вашей армии слышу: если б не Леденев, быть Царицыну белым, как зайцу по осени.

— Одной шашкой Дона не вычерпать.

— А правда ли, что ты вот этой шашкой можешь разрубить человека до пояса?

«Поглядеть, что ли, хочешь? До крови тянет, ровно девку до греха? Сам-то, кубыть, своей рукой не убивал».

— Так ить железо. Ну вот и прикиньте на наше человеческое вещество.

Фарфор, денщики, бутылки коньяку, невиданные с Петрограда ароматные сигары в полированном ящике красного дерева — нарком оделял ими красноармейцев, как ребятишек сахарными пряниками. Леденев с отвращением вспомнил императорский смотр под Хотином — та же рабская дрожь перед высшим избранником случая, крови, неважно, мудр тот или, напротив, малоумен, перед таким же, как и сам ты, человеком из мяса и кожи.

«Ну вот и поравнялись. Только выпрямились — и опять на колени. Что ж это за охота в человеке, да такая, будто раньше него родилась, — перед каждым сгибаться, кто силу покажет? Да не и силу, а одно лишь положение? Бунтовать — так уж кровью попиться, а кланяться — так до шишек на лбу. Неужели и нет ничего и никак по-другому не будет, а одна сила власти? Кого посадят над тобою, тот и царь, белый он или красный, а весь народ — обратно раб?»

Английские ботинки Троцкого и кожаные краги с медными застежками при каждом взгляде вызывали злобную тоску. «Вот он, великий князь, со свитой, с поварами, с конюхами. Конвой-то его весь в кожу залез, а моим и на обувку кожи не хватает — как были отребье, так и есть голутьва».

— Как ты считаешь, Леденев, — спросил его Троцкий, — почему вы не держите фронт? Бегут у вас красноармейцы батальонами, а то и целыми полками?

— У меня не бегут.

— А у тебя почему не бегают?

— Должно быть, потому, что я держу как надо, — ощерился он.

— Железной, выходит, рукой?

— Без жесточи в военном деле никуда.

— И что же ты скажешь о каре для труса? Удержит ли крестьянскую стихию смертный страх? Казнить одного из десятка — быть может, тогда никто побежать не осмелится?

— Ага, да и не легкой смерти предавать, а хребет всем таковским ломать да бросать их в степи издыхать, как в старину татары делали. Слыхали мы такие сказки. Не поможет.

— Почему не поможет?

— А потому что казнь, какая б ни была, ишо не скоро будет, а жить человек хочет сейчас. Смерть в глазах — так о завтрашней каре не думает, тоже как и голодный о хлебе, ежли жажда его донимает.

— Так что ж, по-твоему выходит, человек есть животное и никак его не переделать — ни страхом отдаленной смерти, ни какой-либо идеей?

— Ну а для вас кто? Разве не животное, если вы его предполагаете страхом да болью держать, как того же быка на железном кольце, которое ему ишо теленком в нос вдевают? Я из жизни своей заключаю: храбрых мало в народе, остальные не то чтобы трусы, а так, посередке, ни горящ, ни студен, как в Писании сказано. Таких на войне табунное чувство ведет: куда вожак, туда и все, а куда все, туда и каждый. У людей-то, конечно, не стадо на стадо идет, а стадо на искусство либо искусство на искусство, и чье искусство выше, тот врага и кроет, несмотря на число. Какой-нибудь Мамантов иль Фицхелауров в стык между нашими двумя громадами ударит, прорвет там, где тонко, да охватит по флангу, как надо, — ну вот и бегут даже крупные толпы. Один полк, а за ним и все другие: хоть какой частокол на пути городи — все одно не удержишь. А чтоб не побежали, надо муштровать, объезживать, как и коней, гонять до кровавого пота и мыла — тогда уже не страх, равно как и не дурость, сиречь глупая отвага, таким табуном будут править, а одна только привычка, какая человеку в кровь войдет.

— А если нет времени на то, чтоб учить? Тогда как заставить людей?

— К чему принудить — умирать? — усмехнулся Леденев. — Тогда сам первым делом умри. Свою кровь по капле сцеди — вот это и будет кристальная воля. И никогда не требуй с человека ничего такого, чего сам не можешь. А если вы трусов хотите казнить хоть чингисхановым порядком, хоть по жребию, тогда и сами становитесь в тот же строй да так вот отсчет и ведите — кто каждый десятый. Да всех своих конвойцев туда же поставьте — они-то чем лучше? Те хоть от смерти побежали все в кровях, а эти-то из тыла на смерть и не ходили. Иначе же будет не строй, а разврат — коли поделите народ на стадо и погонычей. Причем и тех, и этих развратите — и тех, кому в стаде ходить, и тех, кого поставите чужими жизнями распоряжаться: в погонычи-то каждый будет рад вступить. Народ за своих палачей убиваться не будет, а ежели и будет, то не до без конца.

Предреввоенсовета как будто на свой лад истолковал его слова. На заседании Царицынского штаба обороны выговаривал:

— Самой вашей Десятой армии не существует. В большинстве своем темная крестьянская стихия. Сброд. Ничтожная малость, подобно повороту стрелки, швырнула ее на путь революции, а могли оказаться и на той стороне. Только и слышишь, что «земля, земля…». Что для казака, что для мужика иной идеи, высшей, кроме земли, не существует. И те, и эти — в сущности, одна и та же мелкобуржуазная среда. Но казаки в отличие от мужиков — военное сословие. У них уже есть дисциплина, потомственная привычка к беспрекословному повиновению. Как сказал в Петрограде один генерал, дайте мне сотню преданных казаков, и я раздавлю революцию в России. То-то и получили: две офицерских и казачьих армии и в хвост и в гриву кроют наши толпы, не знающие военного строя. А посему задача наша — в кратчайшие сроки построить регулярную армию, и совладать с ней может лишь военный человек. Да-да, Генерального штаба, а никак не вчерашний шахтер или слесарь. Ну что вы на меня так смотрите, товарищ Ворошилов, как будто я у вас жену увел? Хотите присоединиться к саботажу товарища Сталина?..

— Позвольте спросить, — сказал Леденев. — Какими же родами войск ваши полковники намерены орудовать?

— А теми самыми, какими вы, Десятая, располагаете.

— То есть намерены-таки Царицын белым сдать и далеко за Волгу укатиться?

— Вы хотите сказать, — цедить начал Троцкий, — что я хочу поставить на армию изменников? Поддерживаете мнение товарища Сталина?

— Мне до мнения товарища Сталина — что коню до газеты «Известия». Я только то хочу сказать, что без коня, с одной пехотой концы нам генералы наведут ишо до белых мух, каких бы мозговитых над нами ни поставили. Пехота в условиях этой войны, что кислое тесто — меси его как хочешь, что и наблюдаем. Не числом генералы нас бьют, а маневром, потому как имеют обилие конницы, ее у одного Краснова двадцать тысяч да у кубанцев тыщ двенадцать будет. У нас дай бог тыщ десять, и все по стрелковым дивизиям рассорены, живут при них малыми горстками, как собаки при стаде баранов, и сами на таком же овечьем положении — ни укусить, ни сворой встретить, ничего не могут. В один кулак сводить их надо да под одну хорошую руку.

— Уж не под вашу ли, Леденев? С чего вы это взяли, что лучше кадрового офицера понимаете природу кавалерии? Кавалерия — это военная аристократия, рыцарство. И нечего с мужицким лаптем соваться в калашный ряд.

— А кто этих самых графьев в Петрограде на кровных англичанах гарцевать учил? — ощерился Леденев от обиды. — А зараз сколько генералов под Царицыном? Все как есть генерального штаба, а кто же им вкалывал?

— Да будет вам известно, товарищ стратег, — отчеканил один из приехавших с Троцким полковников, седоватый, подстриженный ежиком, с умным, желчным лицом в золоченом пенсне, — что роль кавалерии в современной военной теории рассматривается как крайне незначительная, а в будущих войнах ее вообще не будет существовать. Что будут делать ваши гунны и сарматы перед сплошными линиями обороны до пятидесяти верст в глубину?

— А иде ж вы его видели у нас — сплошной-то фронт? — ответил Леденев, не сумев скрыть презрения. — Степь такую, как наша, траншеями не опояшешь — для этого людей покуда не хватает ни у белых, ни у нас. В любом широком фронте, какой на сто верст растянулся, найдется отрезок, где тонко, — туда-то и всаживай клин. А как же быстро перегруппировку сделать, ежли не на конях? Ну вот и выходит: кто больше конницы имеет, за тем и прорыв, и обход, и охват. Тогда лишь кавалерия существовать не будет, когда такую сделают машину, чтобы она быстрее лошади бежала, да всюду, где захочешь, по балкам, по болотам, бездорожно. Железные то будут клинья, чтоб фронты на всю глубину прорывать. А нынче если конницу по армии в кулак не соберем, то так и будем перед казаками пресмыкаться навроде черепах или ужей. Или что ж, всю Россию мужицкими трупами выстелем и по трупам дойдем до соленой воды? Это кто ж тогда в будущем трудовом нашем царстве хозяйствовать будет? Ветра да вороны?..

Несметные, как летом кузнечики в степи, звенели в голове серебряные бубенцы, и крови кипяток расплавлял леденевское тело, плывущее куда-то в беспредельном зыбком мире, но он еще мыслил и чувствовал. Бредовое его сознание лепило образы уже не большевистской власти, а не виданных миром боевых построений. Он как будто уж понял, что во всех исхищрениях стратегической мысли нет ничего, чего не знал бы первобытный, еще не приручивший лошадь человек. Прокрасться сквозь чащобу и, навалившись с флангов, окружить. Распалить на погоню и ложным бегством навести на яму с кольями. Но почему же вожаки уже не первобытных стай, а обученных строю полков и дивизий, хорошо понимая наивную первооснову любого лукавого хода, все одно попадаются в вентерь, дают себя завлечь или не сходят с места, когда вся земля под ногами гудит: «Берегись, сейчас тебя охватят, закольцуют», становятся беспомощны перед своим врагом, как древнее чудовище перед бесклыкой силой изобретательного человека? Не на одном и том же, стал быть, спотыкаются — возможны повороты одной и той же мысли, стратегии, известной и волкам. Так не вчера родившийся и много повидавший человек предвидит мороз, ледоход, половодье и знает, чем они грозят его хозяйству, но ведь не ждет всемирного потопа и несказанно поражается необычайно раннему разливу.

Таким-то вожаком и надо быть — многообразным и свободным, как природа. Он все чаще испытывал чистое детское чувство обладания новой, единственной вещью, которую сам для себя и создал. Увидев в первый раз поставленный на бричку пулемет, еще не укрепленный, а попросту перевозимый, он задрожал от вожделенья, как борзой кобель от заячьего следа. Запряженная парой, а лучше четверкой коней, окованная понизу железом колонистская тачанка, сыздетства знаемая зауряднейшая бричка, ходившая неистовым наметом лишь на свадьбах, захлебываясь звоном громышков, давала несказанные способности маневра, приманки, вентеря, завесы, истребления. Поди замани казака на засаду — тот ведь тоже не хворостом склячен: как карась, на приваду, дуром не попрет. А тут летучий вентерь, наступательный, беспроглядно сокрытый в атакующей конной громаде, — расставляй где захочешь на полном скаку и в любую минуту. Полусотня тачанок идет вслед за лавой, неотрывная, неразличимая в той же пыли, и вот тут-то расходится крыльями лава, обнажая тачаночный строй, и навстречь торжествующей коннице белых словно из-под земли ударяет огонь.

Порой ему казалось, что только ради этой красоты, самой по себе и ни для чего, он и воюет уж второй год кряду, что она-то и есть торжество революции и торжество его натуры, выпущенной на свободу; что он готов до без конца сочинять эту музыку и что нет нужды вглядываться в недосягаемую солнечную даль и угадывать в ней очертания райского сада. Там ему будет нечего делать. Разве что защищать этот сад, если его придут повырубить чужие.

Он понимал, что выжимает красоту из мяса и костей своих бойцов; что задымится сладким куревом на провесне бархатистая черная зябь, но беспробуден будет сон пошедших за ним, Леденевым, людей, расклиненных шашкой, простроченных из пулемета, истлевающих в братских могилах, и будут биться головой о землю и волчьим голосом кричать простоволосые их бабы в посироченных куренях, и сопливые дети не узнают отцов. Но он давно признал кровь неизбежной и единственно честною платой за все. Все счастье жизни, что могло быть у него, отобрала Гражданская война, и теперь лишь в одной боевой красоте находил Леденев свой единственный смысл. Разве мог он признать, что рабоче-крестьянская революция не победит, а вернее, не даст никому ничего? А за что же тогда отдал Асю?

Он будто проснулся — далекие, странно знакомые, в сознание его пробились голоса. Пошарил помутненными глазами, различил силуэты людей, камышовые крыши каких-то построек.

— Эй, кто тут? — позвал и еле различил свой голос, пришедший будто бы откуда-то извне.

— Туточки я, Роман Семеныч, — возник перед ним Жегаленок.

— Это где мы?

— А в хуторе Нагольном, помнишь? Дальше ехать никак невозможно — до того грязь крутая, уморили коней.

Вобрав живительный весенний воздух в легкие, почувствовал себя как будто и не хворым и сам поднялся с брички, пошел на чей-то баз, с трудом переставляя задеревеневшие, негнущиеся ноги. Войдя в курень, поозирался в чисто выметенной горнице, приметил зеркало на камельке, иконы черного письма и с трудом опустился на лавку.

Дородная, широкая в кости казачка, не то уже старуха, не то издурненная неладным без мужа житьем, ухватисто и резко, не робея, собирала на стол и как-то взвешивающе взглядывала на него, как будто порываясь и не решаясь обратиться с разговором.

— Ты, что ли, будешь Леденев? — спросила наконец, поставив перед ним согретый самовар и не пряча сухих черных глаз, смотревших со злобной решимостью и с отвращеньем безнадежности, с каким глядят иконописные святые на нераскаянного грешника.

— Ну я.

— Из мужиков, слыхала?

— Так точно, из них.

— И за что ж ты, мужик, хочешь всех казаков на Дону извести?

— Какие в свою богатую жизню вцепились, чужой нужды не признают, чего ж с такими делать? А чтоб вас всех искоренить — откуда такое взяла?

— А все оттуда же, из хвороста, — окреп наступательный голос казачки. — Пошел бы да и поглядел по балке, сколько там наших хуторных лежат. А то и не знаешь. Небось твои вояки и стараются — собирают с базов стариков, тоже как и ребят, растелешат и душу там из них вынают, а родным хоронить не велят.

— Кто такие? За что?

— Да кубыть, тебе лучше знать кто, коль ты у красных самый главный воинский начальник. Пришли к нам с Котельникова и на хуторе встали — у всех на шапке красное звездо. Разве больше все нехристи — и жиды, и китайцы, и белобрысые какие-то, по-русски говорят, да будто как пьяные. Ну вот и казнят хуторных казаков, а за что? Видать, за то, что казаки — другой вины и не придумаешь. Кормильцы-то наши все ушли воевать — кто своей доброй волей, а кто силом мобилизованный. Остались одни старики, ребята да бабы. Весь и грех, что родня. Или, скажем, почетным судьей выбирали ишо при царе, или ходит крестами бренчит — да они ить ему, дураку, что грудному дитю погремушки. Чего он против вас, столетошний, могет, тоже как и сопляк?

— Ого как? Смирные? — передразнивая, перебил Жегаленок. — А не такие ли бородачи казаков против нас возмущали? Да, поди, как один богатеи от чужого труда. Ты мне сперва скажи, а сколько у такого десятин земли при старом режиме имелось да работников в поле, а уж я рассужу, контра он или нет.

— А ты, стал быть, за бедняков? — сказала со стоном казачка, по-прежнему смотря на Леденева. — А что ж, казаки все богато живут? Как вышла нам от вашей власти кострибуция, так у иных не табуны, а и последнего быка согнали с базу, и как же ты таким прикажешь проживать? Никак самому в петлю лезть от такого-то равенства? Ну вот и забрехали супротив Советов, а их таких взяли и поотвернули им головы. Какого кто достатка, никто не разбирал… А где, скажи, такое видано, чтоб ради шутки убивали?

— А ты видала — расскажи.

— Что ж, об тебе тебе и рассказать? — засмеялась казачка.

— Да ты говори. Потом посмеемся.

— А комиссар, какой у нас на хуторе стоит, Орлик, что ли, фамилия, так он и измывается. Построят стариков пред ним, а он и говорит: младенец, мол, титьку сосет, ему молоко — пропитание, а у нас, коммунистов, пища — кровь человеческая, потому как мы дети свободы, о как! А дальше ручкой так вот сделает, кубыть, крестом всех зачеркнет, — в расход. Попился кровушки казацкой, и все ему мало, свобода-то его, видать, как наша степь, нигде и не кончается. И у тебя, кубыть, такая же, уж коли слухи поперед тебя бегут: анчихрист ты, и войско у тебя навроде саранчи, как в Библии сказано… А есть у него один не то мужик, не то матрос — так энтот сам и рубит да ишо выхваляется: «Могу, мол, человека развалить до пояса» и гутарит своим: «Чего ставите?» Ну, цепок золотой али ишо чего из справы. Коль развалю — мое, мол, будет. А дальше уж зовет: «Иди сюда, стань смирно…»

Ему показалось, что голову его, как полый чугун, погружают в глубокую воду, усильно, преодолевая встречное сопротивление, проталкивают вглубь, пока голова не наполнится и не пойдет на дно, как камень. А еще он почуял солено-железистый дух, как от моря. Соленая вода — чем больше пьешь, тем больше хочется.

— Не оттого ли твоя власть и часу в одном месте не живет, — продолжала казачка с бесстрашным упорством, — за тобой по земле, ровно хвост за собакой, волочится и только там и держится, где вы со стариками да бабами воюете, пока кормильцы наши не придут и не изгонят вас? И через что же замиряться с ними думаешь? Через такое с нами обращение?

— И зараз стоят? Рубаки-то эти со своим комиссаром?

— И стоят, и, могет быть, ишо из кого-нибудь душу вынают.

— Ну что ж, поглядим.

Он не поехал к балке, где, по словам вот этой Ксении, лежали и пухли убитые, поскольку ничего там не нашел бы из того, чего уже не видел и чего сам не делал.

Со своими бойцами было даже и проще: жалеть их никого было нельзя, как волку — щадить свои ноги. А вот с казаками… Врагу не прикажешь: избавь, мол, меня от гнусной работы — погибни в бою, не заставляй тебя казнить. В исступлении гона, в торжестве над бегущим легко зарубить — шашка будто сама, без твоей на то воли идет в беззащитную шею. А вот когда перед тобой вереница изватланных пленных, не дрожащих от страха, потому что разбиты усталостью, и глухая тоска в их глазах, уже почти бессмысленных от страшного надсада или будто бы даже просящих поскорее избавить их от ожидания смерти, а то смотрящих на тебя с ребяческой мольбой и собачьей влюбленностью, когда иной кужонок по-заячьи кричит: «Не надо, дяденька!», когда такие парни по-утопленницки подаются, не в силах даже рук над головой поднять или как будто бы еще надеясь, что в награду за покорность не зарубят их… Все равно что здоровому изнасиловать дурочку.

Он никого не истязал, но и никого не жалел. Не подвешивал за ноги над разожженным костром, чтобы в черепе медленно закипали мозги, не срезал с людей заживо кожу и не выматывал из них кишки, перевитым клубком, как неизвестное живое существо, сползающие человеку на колени или на лицо — в зависимости от того, как мученика этого подвесят, бойцы его не отрубали людям уши и носы, не вырезали языки и не выкалывали шашками глаза, но в восемнадцатом году все взятые им пленные, как колосья в косилку, попадали в счет мести за Асю.

Никогда не поганил о безоружных свою шашку — брезговал, но ведь приказывать другим — не значит не мараться самому. И мирных баб с детвой не трогал никогда, но в нем закостенело холодное презрение к человеческой жизни. К черной несправедливости Асиной смерти ничья другая не могла прибавить ничего — как к черному солнцу на черном же небе. Но все-таки на миг неизмеримо краткий он слабо чувствовал в чужих умирающих людях как будто не их, постороннюю, а Асину боль, и тогда…

Забравшись в тачанку, он велел гнать на площадь. Под хуторской убогой церковкой построили с полсотни стариков и шестнадцатилетних кужат. Шеренгой перед ними застыл красноармейский взвод. У церковной ограды, на корточках и полулежа — непроницаемые щуплые китайцы, матросы в бушлатах и лентах крест-накрест, белявые, здоровые, в толстоподошвенных ботинках латыши.

— … Лиона более не существует! — надсаживая горло, резал длинновязый тощий человек в нескладно сидящей на нем черной кожанке и кожаных же авиаторских штанах. — И мы теперь скажем: «Казачество восстало против революции, казачества более не существует!»

Кроме красноармейцев, эту речь его слушали десятка полтора немых от горя баб да мальчата висели на старой раскидистой груше.

Комиссар, оборвав свою речь, обернулся на топот, шафраново-румяное, как в лихорадке, носатое и густобровое лицо изобразило раздражение и даже будто бы страдание — совсем как у ребенка, который только что играл, воображая себя кем-то необыкновенным, и, вдруг споткнувшись, грохнулся на скучную, неприветную землю.

Роман сошел с брички и пошел на него.

— А вы, товарищ?.. Послушайте, вы же начдив Леденев? — спросил комиссар удивленно-почтительно и, приосаниваясь, долго посмотрел ему в глаза.

Что-то клейкое, вязкое, неотстранимое было в этих блестящих и черных глазах, как будто приглашавших, причащавших Леденеву к тому, что здесь вершилось, к полезному, необходимому общему делу, — и в то же время жадно-торжествующее, от детского чувства присвоения новой, удивительной вещи.

— Мимо ехал — заслушался. Уж больно пышно говоришь ты, Орлик.

— Да, ваша правда, надо покороче, — еще больше румянея, пробормотал комиссар. — Не стоит метать жемчуг перед свиньями. Отходную над каждой партией читать — так и времени никакого не хватит. Болтлив становлюсь, виноват. Давнишняя привычка все подробно объяснять. А кому объяснять-то? Себе? Да я и так все понимаю. Им? Они понимают один язык — силы.

— А ты, стало быть, человек? — спросил Леденев, почувствовав, как темя наливается свинцом и тошнота подкатывает к горлу. — Людей-то режешь ради красного словца. Чем больше их порежешь, тем больше слов красивых скажешь — чем больше слов скажешь, тем больше побьешь. Глядишь, и мировую революцию так сделаешь, да только кто же тебя слушать будет на пустой земле?

— Не понимаю вас, товарищ Леденев, — задрожал Орлик голосом, теперь уже отталкивающе глядя на него. — Вы, кажется, больны. Единственное извинение, а нет — с такими словами…

— Да, болен. Врач сказал, будто тиф у меня. Известная болезнь, людская, от вши спасенья нету на войне. А вот чем ты, оратор, болен, науке, верно, вовсе не известно. Народ вон на правеж тебе достался темный, иные и грамоты не разумеют, немые, выходит, как звери, а ты над ними — что же, высший разум? Как бог, их жизнями распоряжаешься? Так я тебя зараз на землю ссажу.

— Да ты-и-и… — взвизгнул как паровоз комиссар. — Я полномочный представитель Гражданупра Южфронта. Езжай, больной, лечись, иначе ответишь за все как здоровый!

— Я слыхал, у тебя тут рубака есть — человека до пояса может расклинить, — продолжил Леденев, шагнув к отаре арестованных. — Где ты есть, знаменитый герой, покажись.

С земли поднялся дюжий, толстошеий мужик в английском френче плотного сукна и алых гусарских чакчирах — рукава были коротки, френч чуть не лопался на могучих плечах. Гадательно-непонимающе смотря на Леденева выпуклыми, пустыми глазами, увалисто пошел к нему. В беспамятных этих глазах если что-то и было сейчас, то не страх, не тревога, а одно любопытство — как будто такое же, с каким ребятишки на груше глядят на убийство людей: а как убивают? а много ли крови? больше, чем из овцы иль свиньи?

Роман вдруг вспомнил, как мальчишкой однажды изловил в степи у норки суслика, чуть придушил его и начал потрошить — не для того, чтобы зажарить на костре и съесть (нет, голод бы все объяснил), а будто только для того, чтоб посмотреть, что у потешного зверька внутри, как в нем, еще живом, трепещет сердчишко, как из него уходит жизнь…

— А ну-ка, дед, подвинься, — толкнул Леденев плечом старика, вставая меж приговоренных.

В глазах вот этого естествоиспытательного палача он увидел своих мужиков: фронтовики и возмужалые, понюхавшие пороху кужата вроде Мишки Жегаленка приканчивали пленных с бесчувствием привычки, а иные — с охотой, вытягивая сладость власти из беспомощных людей, как медовую каплю из порожней корчажки. Откуда же это болезненное удовольствие? Откуда это гадостно-проникновенное «Не боись, дорогой. Ну чего ты как маленький? Умирать-то когда-нибудь надо. Сымай, сымай сапожки. И штанишки туда же. Они уж тебе боле ни к чему… О, да ты обмарался. Ничего, брат, до рая и в мокрых подштанниках пустят»…

— Давай, покажи себя.

— Да вы бы отошли, товарищ командир, а то ведь замараетесь, — добродушно сказал ему малый, кладя тяжелую, как слиток, каршеватую ладонь на медную головку шашки.

— Да я уже так об чужую кровь измазался, что одежи не жалко. Меня и руби. До пояса. Ну.

— Да как же вас-то? — Страх мутью налил уже не смеющиеся, оторопелые глаза, наполнил их всклень и выплеснулся на лицо.

— А ты думал — как? Всю жизнь таких будешь рубить, какие ответить не могут? В природе так не бывает — в ней разные звери есть.

— Да наш же вы, наш.

— Нет, брат, не ваш. Таких, как ты, я, ровно волк собачью свору, больше всех ненавижу. Руби, блядский сын, а то зоб с потрохами вырву.

Рванул мужик шашку из ножен — шагнул ему навстречу и не глядя поймал Леденев хрящеватое горло и тотчас же следом запястье, привычным движением вывернул обмякшую руку бойца, с капустным хрустом насадив придушенно хрипящего на острие, и дал ему упасть вперед на силе порыва к земле. Стальное жало красным выбежало из спины в двух вершках от ремня, приподымаясь в такт дыханию, как жезл капельмейстера на военном параде. С раскромсанными внутренностями, мужик был еще жив, царапал носками сапог непросохшую бархатистую землю, пресмыкался, выматывая из себя шевелящиеся бугорчато-раздутые кишки, распространяя тошный запах человеческого кала и непереваренной пищи.

Все было сделано так быстро и легко, таким неестественным был леденевский приказ рубить его, начдива, вместо арестованных, что ни один чужой красноармеец даже не шелохнулся. Один лишь Орлик судорожно лапал кобуру, крича:

— Не сметь! Ответишь! Слово комиссару!

Жегаленок, ощерившись, вытянул Орлика плетью. Конвойцы Леденева смахнули с плеч винтовки и, вскидывая на дыбы коней, кричали:

— А ну стоять! Кидай винты! Всех в черепки поколем зараз!

— Ответишь, Леденев! — надсаживался Орлик, повалившись. — Судом трибунала…

Чужих красноармейцев на прикидку было более полсотни — едва не втрое больше, чем его конвойцев, но Леденев уже не думал ни о чем.

— Отряд ваш арестовываю как врагов революции за возмущение народа против Красной армии. Мирошников.

— Здесь!

— Взять под конвой и гнать в Котельниково. Всех казаков по хутору о том оповестить — пусть проводят как следует.

— Роман Семеныч, любушка, так не уйдут ить дальше энтого кургана, всех насмерть побьют — какая в них лютость-то зараз горит, в хуторных.

— Кто дойдет — его счастье.

— А комиссара-то куда?

— Со всеми. Скрозь строй. Не все ему в жертву людей приносить — пускай и себя принесет.

— Я ведь молчать не буду, слышишь ты?! Уж лучше здесь меня кончай, чтобы не вышло из глуши!.. — толкаемый конями, выкрикивал Орлик, усиливаясь взглядом сковырнуть Леденева с земли.

— Да вышло уже. Далеко о тебе, Орлик, слава идет — как ты народ к социализму прививаешь. А через тебя и обо мне пошла такая же.

Леденев ослабел. Ему казалось, что из глаз его сочится кровь, выкрашивая небо в глухой, непроницаемый багрянец, что кровь, как вешняя вода, бежит под ним, ненасытно облизывая сапоги и вымывая из-под ног расплавленную землю, что весь мир, превращаясь в безбрежную красную реку, утекает куда-то — и что он сам, Роман, течет в нем и не чувствует жара.

LVII

Февраль 1920-го, Багаевская

Одно Сергей знал точно: родного брата этот человек не убивал. А с той виной, что он стал Леденевым, не то чтоб можно было подождать, но ничего нельзя было Сергею сделать.

Его, леденевскую, лаву нельзя было остановить и останавливать. Теперь он уже точно был один такой на всю Красную армию.

Да что ж это такое? — уже смеялся Северин. Никто не живет под собственным именем, а если и живет под прежним, настоящим, то все равно скрывает свое прошлое, происхождение, родителей, возлюбленных, детей, прячет их ото всех, как ощенившаяся сука своих бестолковых щенков от недоброго глаза. Вокруг — ни одного прозрачного и цельного, могущего без страха рассказать всю правду о себе, открыть, разом выпустить душу, чтобы она соединилась со всеми душами в народе. Сгорели все метрические книги. Во всех одно написано поверх другого — поверх такого своего, единственного, неотъемного, и даже лицо человека — казалось бы, единственно доподлинный, неповторимый документ, который нельзя обменять ни на чей, — тоже врет.

Да осталась ли хоть одна человеческая жизнь, которая была бы единой непрерывностью? Или все уж оборваны, вернее, будто бы подвергнуты неимоверному давлению, положены под пресс, пропущены сквозь волочильные станки? Так вот что такое революция. Не все умрут, но все изменятся. Не все отдадут свою жизнь, но у каждого жизнь будет новая. Да, надо без страха отдать себя в этот плавильный котел, но что останется от каждого — от прежнего тебя, от прозвищ, данных мамой в детстве, от дома, в котором ты вырос и который бы мог еще век простоять, а главное, от сердца, от любви, от будущего времени, от счастья, которое ты себе намечтал. Не от всечеловеческого счастья, а от твоего, с единственным на свете человеком, с кем бежать в то всеобщее, в солнце над миром.

Поднявшись в седло, Сергей поехал вместе с Леденевым бесконечно знакомой уж улицей, ведущей к двум халзановским домам — заваленному снегом пепелищу и еще живому. Снег по улице был ископычен, замешен тысячами конских ног в грязно-серое, пестрое месиво, притрушен объедьями сена, усыпан рыжими, еще дымящимися яблоками лошадиного помета, который клевали вороны, перепрыгивали, перепархивали… кружили над Багаевской изорванными черными знаменами, и вслед утекающим в мертвую степь леденевским полкам неслось их обрекающее, качельно-скрипучее карканье.

Приблизился последний, халзановский, курень, непроницаемый и чуткий, как слепец, со своими закрытыми ставнями. Уже не хозяин его, последний из двоих на свете Леденев проехал шагом мимо, не поворачивая головы — тиски, железная скоба штатива, в которую вставляют голову преступника для съемки в профиль и анфас.

За базом, у плетня, как будто провожая войско, глазея на бойцов с естественным ребячьим любопытством, топтался мальчонка лет примерно восьми, в защитной теплушке, должно быть, перешитой из отцовской, в малахае и валенках, и Сергей понял, кто это. И вот когда отец, чужой и неприступный, поравнялся с мальчиком, тот снизу вверху ударил Леденева взглядом неуживчивых, неотступно выпытчивых глаз — будто сам на себя посмотрел Леденев из другого, невеликого тела, так страшно был похож вот этот новый, маленький Халзанов на отца. Все ребячье лицо, пылающее на морозе снегириным заревом румянца, на миг превратилось в порыв к единственному всаднику, как будто спрашивая: «Это правда ты?» И тотчас пригасло, как пламя, прибитое ветром, посмерклось, посуровело, став еще больше и больней похожим на отцово, как будто выпитое взрослым опытом неумолимого, неразрушаемого одиночества.

Проехав в молчании сотню саженей, Леденев повернулся к Сергею.

— Вот так и позавидуешь таким, у кого никого не осталось, — сказал он, жалко-виновато улыбаясь, и челюсть его мелко затряслась.

Станичный ревком, спасаясь от белых, вчера бежал на правый берег Дона, и Леденев послал за председателем, как посылали за попом для умирающего знатного. Явился тот под утро, со всеми своими печатями, бланками, и немедленно зарегистрировал брак всемирного героя революции с вдовой и уроженкой хутора Гремучего Халзановой Дарьей Игнатовной. Вопросов, жив ли муж и может ли нечаянно воскреснуть, никто не задавал, равно как и согласия самой вдовы не спрашивал.

Услышав шум, Сергей встряхнулся.

— Под Елкином обоз наш рубят! — кричал подскакавший боец, осаживая мокрого, роняющего хлопья пены жеребца. — Не ведаю, откуда… прорвались!..

Его заполошное «раненых!» проткнуло Сергея — вдруг Зоя?! — и, тотчас же толкнув коня к комкору, выпалил:

— На Елкин я, на Елкин!

Четыре сотни конских ног, взрыхляя снег на повороте, взяли влево. Рядом с собой Сергей увидел Мишку на трофейном аргамаке и… Шигонина.

— В галоп, в галоп, ребята! — ободрал глотку ветром Сергей, кидая взгляд на эскадронного Матюшина. — Товарищи наши гибнут! Дава-а-ай!

Комэск подхватил его крик движением руки, и сотни конских ног пошли по целине, как проливень всемирного потопа. Безудержно летел навстречу жгуче-кипенный, разглаженный плат целины, и встречный ветер сек глаза, и сердце молотило в такт остервенелому, трясучему скоку коней… И вот сквозь слитный гул копыт продралась лихорадочная трескотня пулеметов — и, придавив Степана во всю силу, Сергей взметнулся на бугор.

На белом просторе суставчатая черная змея обоза выгнулась дугой, и на нее, как на гуситский вагенбург, накатывала лава, расходилась двумя рукавами, отскакивая, похожая не на прибойную волну, а на бешеный рой трупных мух, полохливо кружащих над падалью.

С саней били два или три пулемета, и охватить обоз у казаков никак не получалось, и эскадрон Матюшина уже развертывался в лаву на галопе — ударить им во фланг, смести и отогнать… но тут Сергей увидел еще один отрядик, идущий по балке в обход, в тыл обозу.

— Вон они! Вон! — крикнул он, указывая обнаженной шашкой.

Взвод хлынул за ним в поворот, на всем скаку вломившись в камыши и полетев прямо по льду степного озера, почти не различимого среди снегов под белизною двухвершкового наслуда. Из-под конских копыт полетели с шипением брызги и снежные комья. «Давай, родимый мой, давай!» — отсчитывал Сергей броски Степана…

Ему оставалось всего два десятка саженей, и он уже видел отчаянно ощеренные лица стреляющих обозников, их вобранные в плечи головы и руки, которые горячечно елозили затворами винтовок, — но все же страшно опоздал.

Борзыми выскочив из балки, казаки ворвались в обоз с тыла, закупорили давку и рубили, разваливая головы — в платках!.. Сергей, не выправляя, послал Степана в длинную лансаду, на миг почуял под собой предельно сжатые пружины конских ног и, тотчас же оттяготев, взлетел над головами раненых в линейке. Линейка всполохом осталась позади. Наскочив со спины на ближайшего, в черной папахе, влегая в стремена всем весом, вырастая, рубанул по погону — тот каким-то наитием, не успев до конца обернуться, закрылся налево назад — шашки лязгнули, шикнули, но Сергей, озверяясь, довел до упора, на излете достал до живого, потянул по тугому бедру.

Степан с налета наломился грудью как будто на дубовый комель, шатнулся, присел на задние ноги, едва не кинув его навзничь, и как при вспышке молнии в упор Сергей увидел разодранную удилами пасть с лиловым языком и красное, разгоряченное молодое лицо казака, заносящего шашку. Заученным рывком качнулся влево, почуял, как студью обдуло висок, и, выпрямившись, кинул взмах, нырнул клином под вскинутую шашку, полупетлей меняя направление удара, — полоснул казака поперек напружиненной на замахе груди и увидел плаксиво распяленный рот и отчаянное изумление в заходящих к белесому небу глазах… И тотчас — бешеная коловерть в полукольце линеек и саней: взвивались на дыбы и запрокидывались кони, ломая спины седокам, свистали и просверкивали шашки, взлетали приклады к плечам… в упор и будто все в него, Сергея, нестрашные хлопали выстрелы… обезумевший дюжий обозный, встав в рост на санях, оглоблей, как рогатиной, ударил в бок казачьего коня, и тот опрокинулся вместе со всадником набок.

— Зоя! — добило до сердца сквозь конское ржание и хаотичную частуху выстрелов. — Руку, Зоя! Прошу! Дайте руку!..

Какой-то офицер вертелся на приплясывающем рыжем дончаке, размахивая револьвером и стреляя во всех, кто шарахался, налетал на него… рос островок истоптанного снега, и в этом островке, под самыми копытами, у колеса линейки сжалось что-то серое — в нору, под землю… Зоя!

Сергей в угон за сердцем послал коня на офицера… «Убьет!» — в тот же миг настиг его страх за себя. Качнулся что есть силы вправо, взмолившись к Степану, спасителю, не уходить из-под седла и устоять… и тотчас опалила радость — не лопнула ни голова, ни жилы, ни подпруга… даже будто и выстрела не было — револьвер расстрелял?..

Офицер на потяге из ножен, играючи отвел удар Сергея и, вывернув кисть, полоснул по лицу — Сергей успел закрыться, жгутом крутя запястье, отбросил наломившийся клинок, не давая тому заплести свою шашку и вырвать ее из руки: научили вчера!

Искусный фехтовальщик, офицер со странными раскосыми и выпуклыми светлыми глазами, быть может, обтесал бы Сергея, как полено, но тут треснул выстрел, другой — плечо офицера взорвалось опаленными хлопьями, и рыжий дончак под ним тяжко поднялся в дыбы и начал запрокидываться навзничь. Офицер исхитрился сдержать — всем телом влег в коня, прикипев к его шее, — но раненый дончак, едва лишь опустившись, сломался в передних ногах, уткнулся головою в снег и с екающим стоном повалился на бок, подмяв под себя седока.

— Не бей! — закричал Северин Жегаленку. — Живым взять, живым!

Рывками оглядевшись, он понял, что все кончено — казаки повернули коней и ссыпаются в балку, — кинул в ножны клинок, тотчас прыгнул с коня и, упав на колени, вцепился в замертвелую Зою — та по-детски закрыла руками пуховую голову, вся ушла в полушубок, в платок.

— Зоя! Тебя не поранило?! — оторвал от лица руки-ветки, травянистые плети, репьи и ощупывал, крался по ней дрожливо-непослушными руками, обжигаясь, спасаясь ее невредимостью.

Но вот за нестерпимой родностью в него хлынул страх: а вдруг обезумела?

— Погляди на меня! — забрал в ладони ее белое, полубеневшее лицо. — Мы тут, Зоя, слышишь?!

Она посмотрела на него с продирающимся сквозь отупение лукавством, с какой-то безумной проказливостью и вдруг захохотала, задыхаясь, икая и всхлипывая:

— Ах, ты-и-и?.. Со мной?.. А зачем? Ну?! Зачем?!. Ненавижу! Всех вас ненавижу! Зверюги! Шакалы! Все! Белые, красные!.. Нет белых — все красные… в крови перемазались! Спасители… нашлись… и эти-то, и те спасти меня хотят… Спасибо, спасли, удостоилась… одну спасли, а десять потоптали — посмотри!.. Когда же вы все убьете друг друга?!

Сергей прижал ее к себе и закачался вместе с ней, утишая, баюкая, как большого ребенка, ощущая, что слишком он мал, чтоб целиком отгородить ее от мира, обнести своим телом, как живой беспробойной стеной, и разрывающе жалея, что не может вобрать ее всю и носить за заслоном груди, что она уж не слышит его и, быть может, и раньше не слышала, желая только одного — освободиться от него, ото всего, что он, Сергей, в себе несет.

— Не трожь! — резанул Мишкин крик.

Там, у упавшего коня, над офицером, крутились двое верховых — один из них, Шигонин, прицеливался в офицера из нагана, а Мишка есаула заслонял, ощериваясь, как цепной кобель, и поднимая голос:

— Осади, кому сказано! А то как бы я сам тебя не стукнул, хучь ты и комиссар! Приказано: живым — так, стал быть, надо исполнять!

— Отставить, стой, Шигонин! — хрипнул и Сергей.

Шигонин врезал в него взгляд своих белесых, стертых в непримиримости глаз и процедил с брезгливым отвращением:

— Они, значит, раненых наших, а ты… Ну-ну, узнаю леденевскую школу.

Сергею показалось, что в глазах Шигонина, привычно неотступных, яростно-упорных, таится ледяное самообладание матерого охотника и даже будто бы усмешка дальновидного расчета. Грехи, что ли, наши записывает?

— Немедленно перевязать, — велел он Жегаленку, царапнув взглядом офицера.

Тот сидел на снегу, зажав тонкопалой рукой пораненное правое плечо, и устало кривился от боли, уж будто бы не принимая в собственной судьбе никакого участия, ожидая возможного выстрела не то чтобы как камень, но как знающий, что он неизлечимо болен, человек. «Еще один уже убитый за Россию», — подумал Сергей. Офицер тяжело поднял взгляд и мотнул головой на коня:

— Дострелите кормильца.

Сергей уже многажды видел, как умирают раненые кони, и все никак не мог привыкнуть. Под глянцевито-мокрой кожей дончака волнами пробегали судороги — все реже, все слабее. Косящий с человеческой недоуменной укоризной влажный глаз тускнел с неуловимой быстротой.

Сергей отвернулся, пошел назад к линейке, взбагрил мертво обмякшую Зою, подпер, подсадил. За спиною отрывисто грохнул винтовочный выстрел, и Зоя не дрогнула. Еще один, еще — поблизости пристреливали многих издыхавших лошадей, и своих, и казачьих. Милосердные сестры копошились в снегу, возились со старыми и новыми ранеными. Шигонин поехал куда-то — наверное, отыскивать своих политотдельцев, перевозивших типографию в обозе.

А Зоя все смотрела сквозь Сергея — куда же, куда? Быть может, впрямь в свое теперь уж окончательно потерянное будущее — в просолнеченном, синем средиземноморском мире, где шумные смуглые люди несут на спинах только свой насущный хлеб, а не ответственность за всех погибших ради величайшей революции? В свое настоящее, как в мертвую стену? В жизнь, данную на время, еще на день, еще на час, в существование, где каждая минута в неоплатный долг и даже глаза — чтоб видеть только ужас — тоже в долг?.. Он, Северин, уж не сойдет вот с этого пути, но разве он вправе тащить за собою и Зою? Ее он спросил? Она и так уже полгода прожила в их красной лаве, всем ничья и не нужная никому как единственный, неповторимый человек. Нужна лишь раненым, тифозным, обмороженным — и не вся, а частицей, своим участием в их боли, постиранным бинтом, рукой на пылающем лбу. А вся она нужна отцу. Но и ему, Сергею, — вся. И с кем же она сможет жить свободно, вообще жить?.. А если, как Халзанов-Леденев — просить руки, оформить брак, мандат, амулет, переправить ее в отвоеванный Новочеркасск, в Москву с письмом к родителям: «Примите, берегите». А ее ты спросил? Можешь ты обещать, что за ней уже больше никто никогда не придет?

Обоз в сопровождении матюшинского эскадрона потянулся к Багаевской. Сергей ехал молча, поглядывая то на Зою, то на посаженного в сани есаула.

Бритоголовый, большелобый офицер показался ему некрасивым, но что-то привлекательное и вместе с тем раздражающее было в этих удивительных глазах, не то изнуренно, не то пресыщенно полуприкрытых тяжелыми синими веками. За такую улыбку хотелось ударить. Он, верно, и умер бы с нею. То было не то чтобы непризнавание тебя человеком, всех красных — людьми, а именно принятие какого-то неизменимого, казавшегося офицеру единственно возможным положения вещей.

— Эй, братец, — позвал вдруг Мишку есаул.

— Чего тебе?

— Портсигар-то верни.

— Тю! — изумился Мишка. — Да я тебе его не то что не верну, а скоро и портки твои пощупаю.

— Что и значит социализм, — усмехнулся есаул, издевательски подлаживаясь под крестьянский говор. — Несправедливые мои исподники на твоем заду станут достояньем бедняцкого класса.

— Слыхали?! — поозирался Мишка даже восхищенно, привлекая в свидетели ближних. — Поди ж ты, золотопогонник, а понимает лучше комиссара.

— Ну а как же, брат, равенство? — спросил офицер.

— Так вот оно и есть — какого ишо надо? И аргамак-то энтот — видишь подо мной? — вчера был ваш, а нынче чистый большевик. У тебя-то, твое благородие, сколько таких лошадок в табуне насчитывалось? А земли десятин? Кубыть, тыщев десять, а то и поболее?

— Правда твоя. Да только ты, брат, все мое дворянское имущество забрал — и опять между нами неравенство. У тебя нынче полон карман папирос, а мне перед отправкой в рай, выходит, ни одной затяжки не положено? Теперь уж я не человек перед тобой? Ну и где справедливость? С нуждой делиться надо — в былые времена Христос, а нынче и Ленин велел. Так что, братец, не жидись и от добычи своей воинской мне на закурку отдели.

— Нравится он мне, — расхохотался Жегаленок, глазами показывая Северину на диковинного есаула. — Беленький, а веселый, без шутки не живет. Кубыть, и жалко трошки такого-то в расход пускать.

Впереди показался зимовник — конюшня и казарма для табунщиков. Сергей решил остановиться, дать отдых людям и коням, а главное, поговорить вот с этим шутником.

Добравшись до заброшенных, давно разоренных строений, обозные и сестры зябко жались к рубленым, серым от непогоды стенам.

Сергей с тоскливой болью посмотрел на Зою и, спрыгнув с линейки, велел есаулу:

— Идите за мной.

Вошел под тесовую крышу конюшни, завел офицера в самый крайний станок. Свистал и гудел в перерубах разбойничий ветер, сквозь похожее на амбразуру оконце молочной сывороткой лился свет бессолнечного дня. Сергей показал есаулу садиться на кучу соломы и сам опустился напротив.

— Ну что же, давайте знакомиться.

— Вы, может, похоронную родным моим намерены отправить: «Сын ваш пал смертью храбрых в бою с Советской властью»?

— Своих хороним как собак. Фамилия, должность?

— Яворский Виктор Станиславович, две последние недели состоял для поручений при штабе генерала Старикова.

— А до этого ходили по нашим тылам?

— Да, шпион, боевик, словом, гад ядовитый. — Есаул будто не удивился. — Дайте мне прикурить, а то у меня рука плохо двигается.

— А того человека узнали? — продолжил с ходу Северин, поднеся к папиросе зажженную спичку и в упор глядя в непроницаемые, пристыло-безучастные глаза. — Который вас хотел на месте хлопнуть?

Лицо есаула чуть дрогнуло от неожиданности, и бровь приподнялась недоуменно:

— О ком именно речь? Желающих будто хватало.

— А о том, с кем вы в Новочеркасске у госпиталя нечаянно столкнулись, — ударил Северин.

По дерганью живчика понял: попал!

— А вы умеете вести допрос. Да только уж скажите прямо, в чем я должен сознаться, а то ведь я не понимаю, право слово.

— А в том, что вы в Новочеркасске хотели вывезти от нас одну известную особу, — сказал Сергей со спазмой в горле.

— Вовсе не понимаю, о чем вы. — На лице есаула затвердела гримаса усталого, презрительного равнодушия.

— А кричали кому только что? — задохнулся Сергей. — Я знаю: вас послал Игумнов. Ну?! Будете говорить?

— Да о чем же еще, если вы уж все знаете? — Яворский взглянул на Сергея, теперь уже будто и вправду отказывая ему в человечности. — Один только вопрос: вам это зачем? Вы что, и впрямь убеждены, что для счастья народного и всечеловеческого она должна не жить? Всю сорную траву из поля вон? Паразитов с болящего тела трудового народа? Всех, у кого мозолей нету на руках, равно как и детей их, наследников, последышей, потому как и дети той же подлой породы, развращены богатством и бездельем, и их уже никак не переделать? Да и черт с ними всеми, несметными тысячами, — всех запишем в расход, в основание счастья заложим: великий результат, растолковали вам учителя, немыслим без великих жертв. А вот одна она, которую вы знаете, — какие такие ростки добра и свободы она задушила и душит? Без нее на земле станет чище?

— При чем тут «без нее»?

— А что тогда при чем? Вы, вижу, не из мужиков и, надо полагать, не из рабочих. Вы могли с ней учиться в соседних гимназиях — робеть перед нею, краснеть, представлять ее слезы над вами в гробу. Ну и где же все это? Где ваша человеческая требуха? Хоть что-нибудь у вас топорщится под великой идеей? Женщину хотите? Товарища женского рода?.. А-а, может, в том и дело, что хотите? Барышню сахарную, ангелочка, Психею? Коленку, щиколотку, пальчик? Да не по вам она, Психея, а? Он был титулярный советник, она генеральская дочь. И начал наш студентик бегать на демонстрации униженных и оскорбленных, ведь не было на свете никого униженней, чем он вот этой девочкой, которая его не замечала. Как тень под ногами. Такая вот дорога в революцию. Разбрасывал листовки, сеял бурю, а теперь наконец-то пожал. Ну что, институточка, белая кость, ты раньше на меня и не глядела, а нынче нагнись и плебейские ножки мои поцелуй — сквозь всю свою надменность и невинность. Я бог твой земной: захочу — солдатам отдам. Хотите, дорогой товарищ, и делаете вид, что вы не для себя ее хотите, а всенародно и всечеловечески, по праву вожака всех угнетенных и творца их всемирного счастья. А счастье-то вот оно — жрать человечинку высшего сорта.

— Да вот же — жива! — закричал Сергей шепотом. — И должна быть жива! И не надо свои похабные фантазии за мои выдавать. Под злобу свою меня подгоняете. Большевик — значит хам, нравственный урод да еще и скопец от рождения: не любили его и не может любить. И лица-то у нас с особенной печатью — животные, нечеловеческие.

— У вас хорошее лицо, — сказал Яворский, словно только теперь и разглядев в Сергее человека, но увы, обреченного. — На убиенного царя похожи чем-то. У того, сказать к слову, тоже дочери были — четыре великие княжны. Куда они все подевались, не знаете?

— Мне надо, чтоб она не подевалась никуда.

— А-а, стал быть, понимаете. Не жить ей в вашем царстве справедливого труда, как бабочке зимой. Когда там еще построится счастье. Так может, лучше отпустить? Ну с нами-то? К отцу родному? Пусть в подлую жизнь, на чужбину, в разврат, но ведь целее будет, а?

— А у нас-то, по-вашему, непременно съедят.

— Отчего ж непременно? Видите ли, дорогой товарищ, я вполне допускаю, что вы истребите не всех, а только процент. Что остальных вы приобщите к строительству вашего царства, переродите, перевоспитаете, ну, на каких-нибудь общественных работах. Что среди вас, большевиков, найдутся люди, которым важна и отдельная жизнь, тем более невинная, что вам, в конце концов, понадобятся знания, образованность бывших господ. Ну а если она так-таки угодит в тот ничтожный процент? Проверить хотите? Ждать, как библейский Авраам, что Бог, ваш бог в последний миг изволит заменить живого человека на ягненка? Да пусть хоть на вас самого — вы, верно, готовы отдать за нее свою жизнь. А если не заменит? Если вашему красному богу нужна будет не ваша, а именно ее жизнь?

— Живы будем — посмотрим, — сказал Сергей, мертвея от неотстранимой правоты его слов.

— О да, вам еще многое предстоит увидеть, — с усталостью предрек Яворский. — Если будете живы. Беда ваша в том, молодой человек, что вы и вправду верите. Что уж такую, как она, должны взять в будущую жизнь. Как лет до десяти вы свято верили, что боженька за вами все время по-отечески следит и что сами вы никогда не умрете. И вообще: погибни вы сейчас, под вашим красным знаменем, в атаке — погибли бы счастливым, без сомнений, что отдали свою единственную жизнь для неминуемого торжества великого дела, что вся эта кровь, и ваша, и наша, была пролита не зазря, а на мельницу неотвратимого всечеловеческого счастья. Но выпади вам прожить в России еще десять лет, а уж тем более до старости — вы будете чудовищно разочарованы. Поскольку не увидите ни равенства, ни братства, ни даже чаемой свободы русского народа от ярма, а откроется вам то же мрачное здание — так сказать, иерархия освобожденных трудящихся классов: одним во дворцах жить, а другим вагонетки толкать или в поле горбатиться. Владык прежних свергли — так новые вырастут, свои, кость от кости трудового народа. А знаете, в чем разница? Что наш разнесчастный, забитый народ, конечно, жилы надрывал, чтоб накормить от пуза горстку дармоедов, но все же умирал по преимуществу естественной смертью. А вы повели весь народ на бесконечный смертный бой — причем с самим собой, как вы, наверное, уже заметили. Вот дорежете нас, всех господ, — что ж, думаете, кончится? Вот этот ваш, который пристрелить меня хотел, он что же, полагаете, угомонится? Нет, милый мой, он хочет царских прав — самому быть хозяином жизней. Маленький человек хочет властвовать как большой, а маленьких-то этих — миллионы. Да сколько миллионов русских мужиков свободно можно отнести к такому общему понятию, как «вредный элемент». Полезных элементов не останется.

— Ну, это я уж слышал, — оборвал его Сергей. — «Пропала Россия». А пропала не Россия, а вы. И даже не культура, а опять только вы. Естественной смертью при вас мужики умирали — от голода и непосильного труда? Ну спасибо. А нынче они все готовы жизнь отдать, лишь бы только не ждать этой вашей естественной смерти, как скотина в загоне. Вот вы и злобствуете, господа, — как столетние деды, конец мира пророчите. Если вам уж не жить, то и всем лечь в могилы — сочинили себе в утешение. От Извекова вашего слышал — знакомы с таким?

— Знаком.

— В Новочеркасске с вами был? На вопросы будете отвечать?

— Вообразите, встретились нечаянно.

— За ней вас кто послал? Откуда вам известно стало, что она у Леденева?

— От начальника разведки Донской армии подполковника Шорникова. Игумнов искал охотников из офицеров. Было создано несколько групп, снабженных документами, красноармейскими значками, деньгами для подкупа.

— В корпусе ваш угнездился?

— А-а, вот оно в чем дело, — протянул Яворский с издевательским сочувствием. — Да, живет тут у вас под личиной.

— Фамилия? Ну! — почуял Сергей неправдивую близость ползучего гада, скорпиона, змеи.

— Увы, он явился инкогнито, — как будто даже виновато улыбнулся Яворский. — У маски ни души, ни званья нет.

— То есть как это? А ждали-то, ждали кого? С кем была предусмотрена связь?

— Единственное, что известно, — кличка Ангел. В разведке нашей будто бы ценим невероятно высоко. У вас, как я понял, уселся давно. Подробностей геройств его не знаю. Вот разве что о Зое Николаевне как будто он и сообщил.

— Так почему ж он вам ее не передал?

— Вопрос не ко мне. И вообще: когда б не этот ваш у госпиталя, мы с вами нынче бы не разговаривали. Но вы прогнали нас от Зои Николаевны, как приблудившихся собак, и в ту же ночь явился Ангел.

— Дальше.

— Он выдал нам с Извековым ревтрибунальские мандаты и объявил, что Зоя Николаевна приставлена хожалкой к какому-то больному комиссару и подобраться к ней своими силами у нас уже не выйдет.

— И как же вы держали связь?

— Оставлял нам записочки. Под первым плетнем в каждом хуторе и через каждые десять верст по шляху. Образчик почерка, простите, представить не могу.

— Под Балабинский он вас отправил?

— Ну а кто же еще? — ответил Яворский со все тем же давно устоявшимся безразличием к собственной участи, и это равнодушное, холодное бесстрашие разъярило Сергея.

— И сколько вас там было? Откуда взяли пулемет?

— Нас, офицеров, было пятеро, считая со мной и Извековым. Пулемет был в условленном месте. Перед светом пришли еще четверо — надо думать, казаки из вашего корпуса.

— И вы шли спасать человека, а тут… Что, выпустили бешенство?

— А вы видите в этом какое-то противоречие?.. А впрочем, мне лично давно уже нечего выпускать, разве что только желчи немного. Со мной был мой старый товарищ… да, Женя Извеков, мне не хотелось, чтоб его убили, — ну вот и пришлось постараться, хотя сам он и хочет скорее обратного. Это, знаете ли, последнее, в чем для меня остался смысл — живот положить за други своя. А в сущности, я — пустой человек, прореха на белом рыцарстве. Касательно нас-то вы правы: мы мстим за то, что нам нет места на русской земле, — народу своему, вот вам, которые сильнее нас, сильнее потому, что злее, неистовей, моложе в своей вере, как первохристиане были упорнее римских язычников со всей их военной культурой и утонченнейшим развратом.

— А что же Ангел… — перебил Сергей с ребяческим неверием, что ничего и не открыть. — Вы все-таки с ним говорили? По говору, по речи кто он? Казак? Рабочий? Офицер?

— Послушайте, а может, это вы и есть? — рассмеялся Яворский.

— То есть как это?

— А вот так. Мне кажется, это в его характере — вот так играть с людьми. Есть упоение в бою, а для него — в душевном сыске, что ли. Во власти гамельнского крысолова над детьми.

— Так-так. Ну а характер речи, голос, рост, в конце концов, фигура?

— Рост у него примерно как у вас, а что до фигуры, он был укутан как полярник, — улыбнулся Яворский. — Он вообще никто. Слыхали, как Одиссей представился наивному Полифему? Ну вот и он такой. Никто и в то же время кто угодно, каждый, все. Пожалуй, и артист. Со мною, с вами, с каждым умеет становиться именно таким, каким вы ждете, чтоб он был. Как будто бы понятным вам. Не обязательно располагать к себе — ну знаете ли, есть такие свойские. Напротив, может быть и неприятным, внушать вам отторжение, презрение. Ведь человек, которого вы презираете, уже не заслуживает вашего понимания. Зачем вам понимать в сортах дерьма.

— Каким же был с вами?

— Со мною — моим зеркалом, насмешливым и безнадежным. Вне всякого сомнения, вращался в офицерском обществе. Хотя черт его знает — быть может, в обществе тех офицеров, каких к нему водили на допрос. А может, самоучка из рабочих. Изобретательная сволочь.

— Почему же сволочь? Для вас-то он свой. Много пользы принес.

— Да он, может, такой же наш, как и ваш, и даже еще меньше. Мне кажется, он — за себя самого. Поди, не дурак — давно уже понял, что с нами ему будущего нет. Потому-то и девочку нам не отдал. За нее, конечно, можно выручить изрядный куш и зажить на чужбине безбедно, но уж больно она ненадежный товар — можно и потерять по дороге. А главное — власть. В изгнании — ну, будет сладко кушать, лакеями пользоваться. И все? При здешних-то русских возможностях? У вас ведь, дорогой мой юный большевик, дерзанье на божественное дело. У Господа Создателя, вишь, силы не хватило привить все человечество к чистейшему добру, отвадить от стяжательства и кровопийства. Уж Он людишек и морил, и потоплял, и саранчой казнил — все без толку. Ну что ты с нами будешь делать? А вот именно все что угодно, и уже не Господь в своей ветхозаветной немощи, а сам человек. Вы-то, юноша, вижу, готовы на себе эти опыты ставить, так сказать, по-базаровски, как фанатик науки, который сам себя холерой заражает и ощущения записывает. А есть и такие, которые предпочитают — на лягушечках. Уж тут совсем другие ощущения. Лабораторного материала нынче горы — миллионы двуногих лягушечек. Всех классов, возрастов, полов, религиозных убеждений и уровней нравственности. Кромсай их и гляди, как новый человек из старого выходит. Да сам и решай, кого оставить на завод, а кому отказать в размножении. Уж ради такого-то стоит рискнуть — остаться в России. Была б голова на плечах, а главное вера, точнее, неистовство в вере, безжалостность ко всем ее врагам. Таких и возьмут в лаборанты, а там и в профессоры выйдешь. Вы еще не смекнули, а Ангел уже догадался, что жечь себя для этого особенно не надо, аскезу-то железную держать, а все твоим будет — и ветчина в пайке, и самые высоты божественной власти.

— Опять ваша теория, — обозлился Сергей.

— Увы, это практика, — ответил Яворский, улыбнувшись остывшими, тоскливо-беспощадными глазами. — Не знаю, как вы, а я видел таких — причем не столько в вашей кровавенькой чека, сколько в нашей контрразведке. Да и вообще: я, видите ли, губка, которая вбирает из окружающей среды. Приемная антенна. Улавливаю настроения, витающие в воздухе. Чем пахнет нынешняя кровь. Я и не думаю смеяться над святостью вашей идеи — она, в конце концов, не более смешна, чем вера человека в воскресение мертвых. Я даже догадываюсь, что вы, большевики, и впрямь достигнете высот невероятных, осветите всю землю изобретениями Теслы и построите аэропланы невиданно высоколетных пород. Вы, юноша, лично несете человечеству огонь. В вас столько огня, что вы не жалеете крови, ни чужой, ни своей. Но вы когда-нибудь поймете, что любая вера — для некоторых только средство получить удовольствие. Что тут уже не вера, не огонь, не нравственность или безнравственность, а попросту физиология. Задумав переделать мир до основания, а главное, прежде всего — человека, до самой середки, до донышка, вы, к сожалению, затрагиваете именно придонный слой, а в этом-то слое, взбаламученном вами, не только одни коряги гниют, но и чудища разные водятся. Есть люди — никто их такими не взращивал, не заедал, не угнетал, ну, словом, на среду не спишешь. Они такими родились, и даже все мы такими родились, вот с этой донной мутью, с червоточиной внутри, да только вот не все такими выросли. В иные времена, пускай и лживо благостные, стоячие, как мертвое болото, такой бы и резал лягушечек, а если и людей, то как Джек Риппер в Лондоне, кустарь-одиночка, изгой. Не каждому же выпадает революция.

Вопросы у Сергея будто кончились.

— А что было у госпиталя? — вспомнил он. — Ну, с этим вот белявым, который сейчас вас хотел застрелить?

— А то и было, что сажали редьку — вырос хрен. Едва мы подступились к Зое Николаевне, так тотчас же этот белявый и вывернул из-за угла. «Вы кто такие? А ну стой!»

— Так что ж, вы не могли его?..

— Куда там? Прыжками он — и в Зою Николаевну вцепился. Испугались попортить товар.

— Но вы стреляли в него, ранили.

— Стреляли мы в воздух — в надежде, что ваш комиссар окажется карикатурой на большевика, то есть трусливой сволочью. Я было попытался оторвать его от Зои Николаевны — тут-то он и пальнул раза два в белый свет как в копеечку. Толкнул я его на поленницу, а тут уж и народ сбежался — самим бы ноги унести. А как ваш товарищ пострадать изловчился, каким-таким нелепым рикошетом, судить не могу. Вполне вероятно, упал на собственный же револьвер. Еще вопросы будут?

— Последний. — Северин не утерпел. — Стихи вам знакомы такие: «Мороз пресек жестокую игру…»?

— А-а, — поморщился Яворский. — Грешен, балуюсь. Вам, может, и понравилось? Так я еще могу дать — не хотите? Вестовому вашему портки мои отойдут, а вам, стал быть, книжка. А если все же боженька во царствии своем меня на табуреточку поставит да велит почитать, так я и наизусть могу.

LVIII

Апрель 1919-го, Хомутовская, Черкасский округ Области Войска Донского

Наутро по станице потекли потоки свежей конницы. В снежно-белых и сизых кубанках, в косматых папахах, в долгополых черкесках с наборными серебряными поясами, с богатыми кавказскими кинжалами, хранящими казачью дедовскую славу, на гладко вычищенных, сытых карачаевских и кабардинских лошадях — разительно нарядные и бодрые на слиянии с грязношинельными ручейками донцов. То были полки генерала Покровского.

На рассвете к Халзанову в сотню приехал Яворский, давно уже служивший в штабе при Мамантове. С ним какой-то кубанец — есаул на красивейшем тонконогом седом кабардинце.

— Халзанов, ко мне! — рявкнул Яворский. — Кэк стоишь?! Кэк смотришь?! Я т-тебе, сукиному сыну! Вот, полюбуйтесь, вашвысокоблагородие.

Из-под белой папахи на Матвея взглянули большие, казалось, подведенные углем голубовато-серые глаза, и он узнал Евгения Извекова, далекого товарища по плену, не виданного им с весны 17-го года.

— Ну здравствуй, казак, — тот, спрыгнув с коня, протянул ему руку.

— И вы здоровы будьте, вашвысокоблагородие, — улыбнулся Халзанов с тоской сожаления о времени их общей первобытно-звериной свободы.

Они обнялись, присели на прикладок сена под навесом сарая.

— Ну что, зальем свой страх перед красным драконом. — Яворский достал из седельной саквы обтянутую парусиной фляжку.

— Не того человека я хотел бы прикончить и тогда, и сейчас, — сказал Извеков, отхлебнув из фляжки и раскрывая портсигар. — Уж очень меня раздражал товарищ Зарубин. Ведь растлил же, а, Вить? Сильного, храброго, незаурядно одаренного, как выяснилось, мужика, из которого мог выйти настоящий русский офицер, а не вождь краснопузых. А мы с тобой, развесив уши, сидели да слушали, как этот червь точил нехитрые солдатские понятия о долге, откладывал в мозгу доверчивого мужика свои личинки. Ну вот и вылупился из личинки новый человек — машина, мясорубка, зверь. Что ж, мы не видели, не понимали, какого Голема произведет вот этот Франкенштейн? Какой паралич нас разбил — сознания, воли, всего?

— Зарубин бросил зерна, а мы с тобою удобряли почву, — ответил Яворский. — Верней, не давали таким, как наш Рома, расти, как растется.

— Чего ж мы ему не давали? С мужицкой ордой по Дону гулять, как этого требовало его естество? Святые храмы опоганивать… — Извеков подавился, и лицо его покорежила судорога.

Матвей уже узнал от Яворского, что у Извекова убили брата — однажды виданного им, Матвеем, в бердичевском госпитале святого отца, который после революции служил пресвитером в станице Незамаевской. Не просто зарубили, а долго издевались над живым.

— Ты мне вот что, казак, скажи, — посмотрел Извеков на Матвея. — Почему от Царицына драпаем? Казаки, несравненные воины, черти, рубаки — от бессмысленных толп, от мужицкого сброда? Нас в Ледяном походе было четыре с половиной тыщи человек, голодных, разутых, и по снаряду на орудие, и по обойме на винтовку — тогда нам трудно было наступать. Пока вы все, могучие орлы, свободные сыны красавицы Кубани и вольного тихого Дона, сидели в своих гнездах возле бабьих курдюков. Нейтралитет блюли, едрить вас в рот, пока милые большевички не начали драть с вас три шкуры — принесли новый мир вольным пахарям. Ну а нынче-то что? Построены армии. Почему же фабричная шваль, мужики-гужееды не легли под копытами наших коней? Хорошо, предположим, у них за спиной арсеналы, заводы, постоянно идущие к ним подкрепления из центральной России. Но ни то ни другое не решает всего. Мы нынче тоже не беззубы божьей милостью и помощью союзников. А главное — искусство воевать. Ведь нельзя слесарька обучить за полгода. Один казак в конном строю стоит скольких… троих, пятерых мужиков?

— А это смотря какой мужик, — усмехнулся Матвей. — Что ж, среди красных нет фронтовиков? Еще и поболее будет — солдат. Да и казаков среди них хватает, — сказал и почуял, как сердце сдавила тоска — за брата Мирона. — У нас-то кого ни возьми — офицер. До мобилизации и вовсе сплошь полковники в цепях ходили — «покорнейше прошу в атаку, господа».

— Так почему же неученые солдаты гонят офицеров? Вчерашние вахмистры разделывают генералов?

— А ты думаешь, ежли мужик от сохи аль казак из простых, неученый, — ответил Матвей, — так он вроде скота и как его, дубину, ни обтесывай, тебя в военном деле не достигнет?

— Ну спасибо, разъяснил, — поклонился Извеков юродски. — Революция, значит, явила нам самородков военной стратегии. А Леденев наш — гений, Бонапарт. Потому и бежим.

— Да потому, что даже красота не главное, — рванулось из Матвея то, что долго вызревало в нем как будто и втайне от него самого. — А вера, с какою на смерть ходят люди.

— Ты хочешь сказать… — Извеков взглянул на него, будто спрашивая, куда же подевался тот Халзанов, которого он знал, и, показалось, с тем ребяческим отчаянием, когда впервые прозреваешь неизбежность смерти: неужели и вправду придет? — Наше дело неправое и поэтому гиблое? Что ты не веришь в это дело?

— Я только то хочу сказать, что сам руками щупаю. Ты что ж, не видел, как они идут? Особенно полки, какие из рабочих, да роты сплошь из коммунистов. Шрапнелью их кроешь — идут. Окружишь — не сдаются. Рубить их и то устаешь, кубыть черепки у них нашего лезвия крепче. Не люди — деревья, караич… есть дерево такое, знаешь?.. на гольной супеси растет, корнями камень пробивает. Срубил его, а он обратно подымается — три раза надо убивать, что значит вера.

— А вы?! Казаки?! — распалился Извеков. — Где ваша-то вера? У вас что, не корни? Не в этой земле? Кровью прадеды наши полили. Да я как увижу Вознесенский собор, хоть во сне, глазом памяти, мне плакать хочется, да не слезами — кровью сердца. От того, что к обедне, как прежде, прийти не могу. Не за это воюем? Чтоб к обедне, как в детстве, по снегу, по русской земле, по своей? За дома свои, семьи… да за хлеб, черт возьми, пропитание, как трава вон за место под солнцем, за жизнь! Чтоб расти, как растется, а, Витя? Какая ж еще нужна вера, во что? Да как зверь территорию метит — клыками, дерьмом чертит круг: что внутри, то его — пока жив, не отдаст. И ведь верю я в вас, казаков, в вашу силу природную, в душу, в душу русского человека вообще. А ты, выходит, за большевиками силу чуешь. В своих же казаков, в себя уже не веришь? Как брата прошу, объясни. Ну вот как ты, казак, понимаешь их красную правду? Что у них за душой? Ведь ни Бога, ни имени честного, ни благодарной памяти о предках. Какой там Бог, какой там стыд — любви нет. К земле своей, к России, которая для них не родина — тюрьма, одна большая выгребная яма, в которой они от рождения мучаются, погибают в гною и в цепях.

«А что, ить и мучаются», — подумал Матвей.

— А как ей, России, в гною-то не быть, если сами ее столько лет поливали дерьмом? — стонал уже Извеков сквозь стиснутые зубы. — Мать родную свою невзлюбили — у-у, мерзкая! На мучения нас родила — нет бы в рай! Царей своих, святых, отцовскую же веру ненавидят. Вместо дома барак или как бишь… фаланстер, вместо церкви кабак, вместо жен, прости господи, товарищи по классовой борьбе. А все, что им надо для счастья, не выстроить, а отобрать. Ты им: «побойтесь Бога», а они на песий лай: «Ат-дай!», «Ат-дай!», да нынче уж зубами до горла дорвались. Хотят нашей крови и пьют ее. И с этим они победят?

— Голодный злее сытого, — ответил Халзанов. — Выходит, кубыть, и сильней.

— И все?! — задохнулся Извеков. — Кто злей, тот и сильней? А кто голодный, тот и прав? Да здравствует правда голодного зверства? Никакой другой правды и не было, нет и не будет? Как одни троглодиты, по Дарвину, задавили других, так и эти теперь — нас с тобой? Но постой: ведь и мы теперь злые, очень даже голодные. Не нас ли загоняли как волков и братьев наших резали? Так почему же мы неправы в своей ненависти к ним? Почему наша злоба слабей, меньше их? Или что, мы должны перед ними смириться, дать себя, как овец, перерезать? Тогда-то будем праведниками? Да только ведь и нас тогда не будет.

Матвей не мог ответить.

Он видел, что многие казаки в их полку давно уже устали воевать, мечтая лишь о том, чтоб выгнать красных за пределы области, что многие открыто поговаривают о замирении с большевиками, о земле, о весне и о начале полевых работ, опять возложенных на плечи баб и стариков, о том, чтобы бросить к едрене-Матрене всю эту смертную, палаческую канитель. Разойтись по домам — и никакая в свете сила не оторвет их от земли, детей и любушек… Ага, никакая, обрывал себя тотчас, кроме большевиков. У них святой завет — всех людей на земле поравнять, а ежели мы, казаки, обратно по старинке заживем, так, кубыть, и другие народы как мы захотят. Некуда идти. С германской — на Дон, а из дома — куда? В калмыцкие степи, за Кавказские горы, в чужую страну? Со своей-то казачьей земли? Жидам ее оставить на расклев? Затаиться на печке и ждать, что помилуют? Нет, стоять, как трава на корню.

Написал же вон Гришка леденевцам письмо, нескладными словами излагая свою кровяную казацкую правду:

«Здорово, остолопы товарищи. Сообщаю вам, что мне вас так жаль, что описать не могу, потому как вы все равно ни черта не поймете. Мы, казаки, которые шли с вами рука об руку за то, чтоб прикончить войну и пойти по родным куреням, удивляемся, чего вы добиваетесь. Мы не трогали вас, а вы в благодарность хотели нас совсем стереть с лица земли. Покинули вы свои семейства на милость судьбы и зачем-то пошли, забыли, что уже сенокос, забыли святую православную веру, честь и любовь к себе.

Вы хочете свободы и чтоб вам дали землю, и мы не против чтоб отдать вам ту, какая была у помещиков, а против коммунистов и жидов, потому как они хочут всю нашу землю себе оттягать и весь казацкий род перевести. Мы с вами как вольные труженики должны идти вместе навроде быков на пахоте и вместе гнать жидов и комиссаров с родимой нашей донской земли. К чему вас и призываю. А если не послухаете, то мы и так уже давно вам, лыковым, сопелки бьем, чего и дальше будем проделывать, покудова вам всем концы не наведем.

Старший урядник Григорий Колычев, урожденный х. Гремучего ст. Багаевской».

Халзанов бы и сам под этим подписался. Но чем дольше он воевал, тем все мучительнее чуял в красных непонятную ему, как будто бы и впрямь всеподавляющую силу. Быть может, то была всего лишь сила молодости, новой жизни, которая всегда и всюду сламывает старую, в своем корне уже одряхлевшую силу, как мягкая трава раскалывает камни и как грудной ребенок много дальше от смерти, чем матерый казак. Но разве он, Халзанов, немощен и в жилах его течет вязкая, студенистая кровь? Трава не меняет своих убеждений, не бывает революционно настроенной и может быть лишь молодой или старой, и всегда при одном царе — солнце. Разве он уже отжил свое? Значит, дело не в крови, а в правде, за которую кровь проливаешь? Значит, правда должна быть такой, что и жизни не жалко?

— Мы за свою хорошую жизнь воюем, — прислушиваясь к самому себе, сказал он, — чтобы нам все оставить как есть: сильный слабого гнет, а слабый на него живот свой надрывает. А они — чтоб хорошую жизнь поделать для всех. Такое свершить, чего и помыслить никто не мог. Оттого и на смерть идут так, будто Господь их всех одесную себя усадит.

— Господи! — каркнул Извеков. — Да слышишь ли ты? Тебя подправляют! Да если ты, казак, так рассуждаешь, того и гляди скоро сам…

Припадочно-тревожный клич трубы оборвал его речь, поднял с мест казаков, кинул их к лошадям — и, забивая гомон, топот, ржание, в голубой вышине над перстом колокольни сочно лопнул пристрелочный красноармейский снаряд.

LIX

Февраль 1920-го, Багаевская

Из-за налета белых на обоз Сергей отстал от корпуса на целых четыре часа, и этот разрыв, естественно, мог только увеличиться. Да, выручил Зою, сберег, но и она теперь была источником мучения, такая близкая, живая — и наглухо замкнувшаяся для него. Из глаз ее ушла живая вода, а может быть, он просто уже не видел в них себя. Ее загрубевшие от стирки бинтов, шершавые и обожженные руки уже с какой-то страшной, утопленницкой успокоенностью лежали на суконной юбке. Все, за что он, Сергей, воевал, могло ее убить, и он уже как будто знал, что если с ней, такой единственной, такой необходимой, это сделают, то он уже не сможет верить в революцию.

Но он ведь еще не сделал всего, он еще может драться за нее, а вместе с нею и за собственную веру. Надо ехать в Багаевскую — по вновь нащупанному следу настоящего, непроницаемого гада, и если Сергей достанет его, уже никто в полиотделах армии и фронта не будет требовать бессмысленную искупительную жертву — неважно, чьей крови за кровь.

В Багаевскую прибыли к полудню, с обозом раненых, с политотдельцами, с походной типографией, с Шигониным, с Яворским, которому не могло быть пощады, но было точное, безжалостное чувство, что, убив его, народ обворует себя самого. Станица кишела стрелковыми ротами, переправленными с того берега Дона, по улицам согласно-мерно гоцали несметные сотни сапог, гремели орудийные запряжки, тянулись обывательские сани и подводы, дымили походные кухни, распространяя запах разопревшего пшена.

На занавоженном, истоптанном дворе станичной школы — штаба корпуса к Сергею подбежал телеграфист с последней шифрограммой из политотдела фронта от Викентьева, которого на самом деле не существовало, а были особый отдел и Студзинский в Москве. Сергей забрал бумагу с рядами пятизначных цифр и тотчас уже увидел Сажина — рабочего, большевика и пулеметчика, с его беспромашной стрельбой и сбитыми рантами новых сапог.

— Сергей Серафимыч, — шагнул навстречу особист, с бесстыдной прямотой смотря ему в глаза. — Вы что же, теперь со мной и слова не скажете?

— Да была б моя воля… — огрызнулся Сергей. — Пойдемте, чего уж. Дело к вам у меня безотложное. Шигонин, и ты пойдем. Вот, шифрограмма из политотдела фронта.

Втроем они прошли в пустующий класс и уселись за стол, расчистив его от стаканов, консервных банок и обглоданных костей.

— Мишка, — позвал Северин. — Караул к дверям живо, и чтобы никто не входил.

— Зачем же такие строгости, Сергей Серафимыч? Кого опасаетесь?

— А бунта, бунта в корпусе, — прошипел Северин, всем видом своим давая понять, что не шутит.

«Делибаш, не суйся к лаве…» — открыл он вытащенный из планшета томик Пушкина и стал механически переводить свинцовые цифры в слова.

— А Колычев-то наш пропал, Сергей Серафимыч, — со снисходительной и выжидательной усмешкой бросил Сажин. — И как знать — может, и с концами. А это что ж у вас за сведения новые?

— Всего и не расскажешь в двух словах. Во-первых, пленного из Елкина привез, — ответил Сергей, продолжая писать. — Есаула, который под Балабинским был.

— Да ну?! А не того ли самого, который на комкора покушался? — немедля догадался Сажин и взглядом дал понять Сергею недоговоренное: «а комкор его и отпустил восвояси».

— Нет, не того. Товарища его.

— Черт знает что! — проныл Шигонин. — О чем вы это, а? Почему я опять один не знаю ничего? Хороши же большевики! Да есть ли у нас хоть один откровенный?

— Да, видно, ты один и открыт, как младенец, — сказал Северин.

— Не понимаю. Объясни.

— А в Новочеркасске у госпиталя стреляли в тебя. Те двое, которые к Зое пристали, будто наши бойцы, и ты целый заговор из этого вывел.

— Что думал, то и сказал. — Шигонин смотрел на него безотрывно, с упорным вызовом и безразличием к Сергеевой насмешке.

— А почему же ты сегодня не сказал, что этот самый есаул и был одним из тех двоих у госпиталя, а?

— А я что, запомнил их там, разглядел? В то самое время, как меня убивали?

— Ну и что же с того? — вмешался Сажин с нетерпением. — Запомнил, не запомнил… Он что же, этот офицер, сам на себя вам показал? Так, мол, и так, был на протоке и самолично комиссаров расстрелял? С чего такая откровенность? Чтоб мы его уж точно не помиловали?

— Представьте себе.

— А кто ж его послал, кто направлял — и это, может, тоже?

— Все, что знал, — усмехнулся Сергей, предчувствуя, что ни один из этих двоих не дрогнет.

— Так что же знает-то? — сощурился Сажин, глазами говоря, что понимает, что Северин ведет какую-то игру, неведомо кого из них с Шигониным избрав своей мишенью.

— Давайте по порядку. — Сергей, к своему удивлению, владел собою совершенно: в нем будто бы задвигались стальные рычаги. — Мы с вами рассуждали — кому выгодно. Комкор готовит корпус к бунту — комкор и убил. Ликвидировал тех, кто мог его вывести на чистую воду. Либо устроил провокацию: попробуй мы с вами его обвинить — вся масса корпуса, конечно, встанет на его защиту. Останется лишь кинуть лозунг «За Советскую власть без коммуны».

— Да знаешь ли ты, что он этот лозунг твердил… — сказал с расстановкой Шигонин.

— Да-да, с начала девятнадцатого года, — кивнул ему Сергей. — И потому ты, Паша, вывел обвинение из этих его старых, известных всем протестов против действий Донревкома по отношению к казакам-середнякам. У партии, вернее у отдельных коммунистов на Дону и в Реввоенсовете фронта, сложилось к нему недоверие, и ты поспешил опереться на это недоверие, равно как и товарищ Сажин.

— А что ж, не имел оснований? — с насмешливым укором глянул Сажин на Сергея.

— Уж вы-то, конечно, имели. Вы очень дальновидно рассудили, что если столько старых, а главное, высоких коммунистов ему не доверяют, то они ошибаться не могут. А значит, и вам ему верить опасно.

— Ну, снова здорово. Меня бы в царские жандармы, а? Холуй я прирожденный, пес — кто колбасой меня поманит, тот мне и хозяин. Да я все свои «верю» и не верю» знаете куда засовываю?

— Знаю. И поэтому вы, как и надо, искали не только мотивы, но и фактические основания, следы. Пропавшего Телятникова, «льюис».

— Да если б тот «льюис» умел говорить — на русском-то наречии, а не «та-та-та-та».

— Так ведь и оружие может многое рассказать. Не пулемет, так броневик, который так некстати поломался по дороге в Балабинский. Уж вам ли, слесарю, не знать.

— А-а-а, стал быть, я броневичок-то и попортил, — расхохотался Сажин так самозабвенно-искренне, что даже поперхнулся и закашлялся. — Больше-то некому — только мне, слесарьку. А потом сам же вам рассказал, куда, чего и как засовывать, чтоб мотор-то заглох посередке пути. А если пулеметчик, так сам и лежал за тем «льюисом» на бережку. А потом его вам для осмотра представил.

— А я так и подумал, — улыбнулся Сергей. — Вы, Сажин, мало что умелый пулеметчик и механик, вы еще и наездник бывалый. Вон ведь ходите как — все ранты сбиваете.

— У вас, однако, глаз, — уже не мог смеяться Сажин. — Да вас бы заместо меня на особый отдел. Походка у меня и вправду косолапая. Но только вы б меня на лошадь посадили да и поглядели, останусь ли цел. Да я их больше, чем огня, боюсь — вот вам хоть крест, хоть честное большевистское. Ошибочка ваша — от рожденья такой, с каких еще лет меня мамка с отцом за обувку ругали. Да и вообще, вы будто уж меня из-подо всяких подозрений вывели, не считая, что выжига и паразит Красной армии, а теперь вдруг опять. Из чего же? Ну вот и умел бы я ездить как надо, у нас на то корпус кавалерийским называется — хошь не хошь, а садись на нее, проклятущую, согласно брошенному кличу «Пролетарий на коня». Вон Павел Николаич тоже по своему происхождению не конник и долго за это насмешками пользовался, однако приловчился ничего себе.

— А сами посудите, — ответил Сергей, — всего за две минуты, вряд ли было больше, забраться в моторный отсек да маслобак найти в потемках — неужто впрямь любой мужик бы справился?

— Опять, выходит, только я мог? — уморился Сажин.

— Ну почему же только вы? Но именно что хороший механик.

— Ну, дальше.

— А дальше, — сказал Северин, — имеем имена и личности двух офицеров, которые с тем самым пулеметом были на протоке. Есаула Яворского и есаула Извекова.

— Они вам прямо как родные, есаулы эти, — улыбнулся Сажин, опять намекая на связь Леденева с Извековым.

— А у меня, в отличие от Паши, хорошая память на лица. Извекова этого я видел сначала в Грушевской, потом в новочеркасском лазарете, а потом на протоке — возле наших тачанок, в упор. Они, вот эти двое родных мне есаулов, прошли за нами всю дорогу от Новочеркасска до Маныч-Балабинского. Непосредственно в нашем обозе. С мандатами ревтрибунала на подлинных бланках с печатями. Кто-то дал им вот эти мандаты, подчинил их себе еще в Новочеркасске.

— А отчего ж еще не в Грушевской? — удачно срезал Сажин.

— А оттого, — сказал Сергей, смотря в его сощуренные, непроницаемо-спокойные глаза, — что Извеков с Яворским и не чаяли встретиться в Новочеркасске. Извеков шел на смерть — проникнуть к нам в штаб и комкора убить. А что касается Яворского… Вы, Сажин, кажется, недавно намекали, что хорошо бы прояснить, кто же такая Зоя Мезенцева. — Дыхание Сергея пресеклось и губы затряслись.

— А я вам говорил, — проказливо погрозил ему пальцем Сажин. — Девица высоких кровей. Генеральская дочь? Так, может, она и шпионка?

— Нет, она не генеральская дочь — скорее купеческая.

— Ах вот оно что. Так стало быть, папаша-толстосум и раскошелился, чтоб у нас, красных хамов, ее откупить.

— Да, именно. Яворский был должен забрать ее и вывезти к белым. Ну а теперь уж, Паша, вспоминай, — перевел Сергей взгляд на Шигонина, вперяясь в его жадные, непонимающе-голодные глаза, — не этого ли самого Яворского ты видел с ней у госпиталя. Не он в тебя стрелял?

— Не знаю. Допускаю. Те оба были в башлыках — я плохо видел лица. Ну и что?

— А то, что, полагаю, там-то они и познакомились — Яворский и наш неведомый икс.

— Там были я и ты, — немедля зацедил Шигонин, смотря на Сергея все тем же гадающим взглядом. — И Зоя, конечно. Потом приехал Федор, — указал на Сажина. — А дальше-то что? Бежали те двое, бежали, и их не нашли.

— А ты был перед этим ранен.

— Да уж как видишь, — мучительно ощерился Шигонин.

— Вообще-то боевые офицеры, как правило, стреляют в лоб — тем более с шага дистанции, — но всякое могло быть: схватились, рикошет. Как бы там ни было, ранение твое лишь выглядело страшным.

— Ну уж извини, что сам свой черепок под пулю не подставил. Дальше?

— А дальше наш икс связался с Яворским и предложил ему услугу за услугу — то есть Зою в обмен на диверсию. Как белый агент он, видимо, знал адрес явочной квартиры. Лица он своего Яворскому не показал — тоже был в башлыке, — и никому бы до него не дотянуться, но его подвела страсть к широкому жесту. Уж очень ему захотелось почувствовать себя не просто невидимкой, но и прямо богом, которому известны пути всех человеков на земле. Он передал Яворскому листок одной газеты, «Инвалида», за март семнадцатого года, со статьей о пяти офицерах, которые из плена австрийского бежали. А офицеры те — Яворский, Извеков, Леденев.

— Оно, конечно, интересно, да только что же из того? — не отрывая от Сергея глаз-клещей, спросил быстрым голосом Сажин.

Ни он, ни Шигонин не дрогнули, при всей своей внешней различности вдруг сделавшись похожими до капли — безотрывным вбиранием каждого слова.

— Все дело в том, что у шпиона нашего буквально исключительная зрительная память: увидев человека раз — на фото ли, в жизни ли, — уже никогда не забудет. — Сергей почувствовал себя свинцовой пулей, летящей прямо в цель, хирургическим коловоротом, буравящим лобную кость, прожекторным лучом, выхватывающим из кромешной тьмы ослепительно-белое, как из гипса, лицо. — Все дело в том, что в этой же газете, кроме общей, была еще одна большая фотография — в ту пору сотника, а ныне есаула Яворского, который был известен в Петрограде как поэт. Не слыхали о таком вы, Сажин?

— Вот уж нет. Я вовсе не по этой части.

— Ну а ты, Паша? — Сергей посмотрел на Шигонина, не в силах сломать его яростный, будто все еще не понимающий взгляд. — Отчего же ты нынче так накинулся на него? Ну прямо как на старого врага, одно только слово которого, один только взгляд настолько тебе омерзительны…

— На белую сволочь, — отчеканил Шигонин, смотря на него с тем жалостливым подозрением, с каким здоровый человек глядит на заболевшего и бредящего. — Я разницы, в отличие от некоторых, меж врагами не делаю. Вот этот твой Яворский, Извеков, кто угодно — лишь эпизод в моей борьбе за революцию. Зачем мне помнить эпизоды?

— Один эпизод в революции ты не можешь забыть, как бы ни захотел. Весною девятнадцатого года ты был комиссаром Стального отряда. Прошел по казачьим станицам от Волги до Маныча. Имея власть карать врагов Советской власти. И вы с Ионой Орликом карали — по принципу «назвался груздем — полезай в лукошко», карали так скоро и так широко, что ваш отряд был арестован и предан суду чрезвычайной комиссии. Вы решили, что вам все позволено. Любого стрелять, не утруждаясь выяснением и доказательством вины, стрелять по классовому принципу, чутью, как будто ваш классовый нюх не хуже собачьего. Вы взяли в свои руки сотни жизней — вы опьянели от масштаба и даже прямо от божественности власти. А партия сказала: нет, не все позволено, никто из коммунистов не может быть богом над жизнями, а кто возомнит себя богом, того не простим. Иону Орлика и многих расстреляли, а ты с остальными был отправлен на фронт — искупать. А кто арестовал весь ваш отряд — не помнишь? Кто вам сказал, что вы не боги над людьми? Ты это и в могиле помнить будешь. Как было в хуторе Нагольном. Вам партия сказала это устами Леденева. Он показал тебе, что истинная власть, стальная — это он. У вас были только мандаты, а за ним были люди и вера людей. В нем самом была сила, которая дается не мандатом, а только природой. Та сила, которая всех заставляет повиноваться абсолютно. Он вывел местных казаков на улицу и разрешил им вас избить — за тех своих родных, которых вы стреляли и рубили без суда. Он всех вас пропустил сквозь строй.

— Это кто же вам рассказал? — осведомился Сажин. — Уж не сам ли комкор?

— Вон ординарец его, Мишка, — ответил Сергей. — А сам Леденев тебя, Паша, даже не различил в этом вашем геройском отряде. Он тебя не запомнил, а ты его — да. Как можно забыть человека, который дал тебе почувствовать, что ты есть ничто, что он тебя может убить, а ты его — нет. Тебе зачли все старые заслуги и потому не расстреляли. Ты искупил свою вину на фронте под Царицыном, а прошлой осенью попал к нему — человеку, который тебя уничтожил и даже не помнит об этом.

— Мы исполняли директиву Гражданупра Южфронта, — сказал Шигонин ровным голосом, смотря на Сергея с врачебной отстраненностью, словно читая по складам его диагноз, определив и констатируя неизлечимую болезнь. — Каины трудового народа должны быть истреблены и гнезда их разорены. Я понес наказание — это факт. Я не изворачивался, не роптал, не ссылался на вышестоящих товарищей. Я подчинился воле партии. Те казаки, которых он спустил на нас в Нагольном, сломали мне руку и чуть не раздробили позвоночник — это факт, потому-то я и на коне до сих пор не держусь, а он смеялся надо мной, но это к слову. И я, Сережа, принял назначение к нему, поскольку был железно убежден, что без меня, большевика, он сможет повернуть вот этот корпус куда ему угодно.

— Ты стал собирать о нем все. Любые указания на связь его с белыми. Что в германскую он был в плену и бежал, что как георгиевский кавалер упоминался в «Инвалиде»…

— Ты, видимо, хочешь, сказать, что все мои действия против него — это личная месть. Да, я презираю его, считаю подлецом, садистом и мелким честолюбцем с замашками наполеончика, но разве я это скрывал? Я поступал согласно большевистской своей совести. В чем ты хочешь меня уличить, кроме того, что уж и так известно всем? Ну, положим, хранил я ту старую газету у себя на сердце, настолько уж безумен — дальше что? Ах да, ведь я невольно помешал, так сказать, похищению Мезенцевой.

— Вдобавок к этому ты, Паша, с ранних лет на железной дороге, а в германскую именно что ремонтировал броневики.

— Так ведь мало, Сергей Серафимович, мало, — будто даже сочувственно вклинился Сажин.

— Да я ведь не все рассказал. Вы Сусатский-то вспомните, — ответил Сергей, никак в не силах обломить бесстрашный взгляд Шигонина своим. — Я тогда вам сказал о пакете, который якобы в Раздорскую везу. А вы догадались, что я отправил тот пакет аэропланом, и все равно поехали со мной. Зачем? Чтоб доказать мне, что вы свой? И для этого сами приказали Чюпахину вас же и обстрелять? Чересчур уж изысканно. А главное, вас Леденев не казнил, не вколачивал страх в вашу душу.

— Виноват, — всхлипнул Сажин от смеха. — Вольно же мне было Чюпахину котелок расколоть. Уж он бы нам поведал, кто и на что его науськал.

Шигонин молчал, улыбаясь Сергею как обреченному на утопление щенку.

— Ты так спокоен потому, — сказал ему Сергей, — что дюжина политотдельцев подтвердят, что ты в тот день лежал больной в Соленом и никуда из куреня не выходил. Но видишь ли, в чем дело: когда я кричал о пакете перед всем нашим штабом, поблизости случился вестовой Гамзы — Алешка Шумилов. И когда я приехал к тебе, то вот ведь незадача — столкнулся с ним в воротах, когда он выходил от тебя. Ты в эту минуту уже знал о пакете, о котором я лишь собирался тебе рассказать, да, если честно, и не видел в этом смысла: ты же ведь заболел. Шумилов-то наш с потрохами, простой паренек, но между тобой и Гамзой была договоренность оповещать друг друга обо всем, что делается в штабе у комкора. Ведь вы же оба его искренне, открыто невзлюбили. Конечно же, Гамза тебе поверил, что Леденев ждет только случая предать. Увы, я сначала не придал той встрече с Шумиловым никакого значения. То есть так бы и думал, что ты в тот день и вправду заболел, когда бы не твое ранение в Новочеркасске. И где же были мои глаза? Я все же сын врача и должен был сразу понять, что бок у тебя продырявлен прямо с какой-то фокусничьей ловкостью. Сам кожу оттянул, когда те двое ассасинов страшных уже побежали от нас? И врач, который тебе рану промывал, вопросов лишних задавать не стал, — ну и что, что едва не в упор и наосклизь, ну не в мякоть ноги же, не в палец, и грязь с частичками сукна опять же в ране, все как надо. Комиссар — сам себя? Быть этого не может. Да и так ты был жалок — хромающий, всегда полубольной. Верно Яворский сказал: кого мы презираем, те уже не внушают нам чувства опасности. Он не стрелял в тебя — боялся ранить Зою.

— Зачем же ему вредить себе было? — остановил Сергея Сажин. — Чтоб на него последнего подумали? Так ведь и так…

— Да если б не его ужасное ранение, к нам и комиссию, быть может, не прислали бы. А так и кричал громче всех: «На помощь! Леденев — предатель революции!», и вот он, чудом уцелевший мученик, непогрешимый рыцарь истины рядом с предательски убитыми. Иные из трусости стреляют в себя, чтобы в бой не идти, а ты себя, Паша, как кающийся грешник, истязал — чтоб только уничтожить Леденева. В тот день ты, видимо, и вправду заболел, но уж, конечно, не страшней, чем я, о чем мне и сказала Зоя, которая в тот день приехала тебя лечить, а ты и воспользовался. Она ведь хоть и барышня, верхом умеет ездить превосходно.

— Так что ж, это девица с Чюпахиным снеслась? — воскликнул Сажин.

— А зачем же она пошла с корпусом? — сказал Сергей, как будто уж в последний раз коснувшись Зои сердцем. — В паскудство, в грязь, в кровь? Да потому что этот вот пришел и пригрозил, что передаст ее в саратовскую губчека. Нарисовал чудовищные извращения. Обещал переправить к отцу. И держал при себе — до удобного случая. Добудь ты, Паша, тот пакет — наутро бы лично явился в Раздорскую. Рассказать, как я умер у тебя на руках. И уж такой бы леденевский заговор раскрыл, что нас свои бы на Дону картечью встретили.

— Ну, так… — впервые за все время растерялся Сажин. — А как же с офицерами-то этими? Тут старая связь должна быть, тут их благородия с их благородиями знаться должны, я так понимаю.

— Правильно понимаете. Поэтому мы с вами и искали белого агента. Всех подозревали, у кого биография в пятнах. И Мерфельд — генеральский пасынок, и Колычев — сын атамана, и даже Леденев… — засмеялся Сергей, — сами знаете. И долго бы еще искали, когда б мне Мишка Жегаленок не сказал, что если бы пошел шпионить к белым, то обрядился бы в попа. Один ты у нас, Паша, святей папы римского. Путейский рабочий, с пятнадцатого года большевик и сын большевика. Ну было, перегнул в карательном отряде палку — так ведь у нас много таких. Для которых безжалостность — это уже добродетель, даже как бы и признак настоящего большевика: чем злее бьешь людей по классовому признаку, тем больше коммунист. Вот тебе и поверили снова. И все необходимые пароли для связи с белыми разведкой и подпольем ты получил от Разведупра нашего Южфронта. Тебе было поручено участвовать в специальной операции. Поддерживать связь лично с полковником Раснянским от имени агента Ангела, которого мы взяли в сентябре. И первое, что было передано, — дочь богатейшего донского фабриканта Игумнова жива и служит в нашем корпусе. Ты даже отправил Раснянскому новенькую ее фотокарточку. Мол, Ангел не раскрыт и готов, как и прежде, поставлять драгоценные сведения. А потом уж ты передал, что Леденев и дальше на Царицын будет бить, а корпус в это время повернул на север.

— Ну вы, однако же, и голова, — признал закаменевший в напряженном внимании Сажин. — А я ведь смекнул, что вас не просто так послали, а из самого центра. Иначе бы откуда вы про Ангела узнали.

— Да, ты голова, — сказал Шигонин тем же ровным голосом, смотря на Сергея каким-то неотрывно липким, останавливающим взглядом своих белесых глаз. — Вовсе не ожидал от тебя. Я думал, ты гнилой интеллигентик, русский мальчик с той самою слезинкою ребенка на весах, а ты даже эту овечку для истины не пожалел, институточку чистую. Со всеми потрохами на алтарь принес — любовь-то свою. А может, и не было никакой любви, а, Сережа? Твоя-то в чем истина? Зачем ты пошел в революцию? Построить всемирное царство труда? Идти и гибнуть безупречно? И человеков лишних не губить при этом, и всем сиротам слезки утирать? А так бывает? Христос не мир принес, но меч, а пролетариат свою идею должен мирно проповедовать? Одну, другую щеку подставлять — в надежде, что череп окажется крепче, чем казацкая шашка? А как же Леденев? Ведь он твой бог. Уж он-то казачков порезал — куда мне со Стальным отрядом! А все равно тебя, Сережа, возбуждает — звериная-то мощь. Быть может, как раз таки лютость его — бессмертия грядущего залог?.. А может, ты как я? Вон как ты хорошо меня понял. Что я в Стальном отряде властью упивался: двуногих тварей миллионы и так далее. Так мы и пришли первым делом за властью, да, Сажин? За властью, которой у нас в сорока поколениях не было, и еще тыщу лет бы ходили в ярме, когда бы слюнявились жалостью к каждому, кто сосал из нас кровь. Весь и вопрос, чья власть и кто кого гнетет — вот эти Игумновы нас или мы их, установив над этой гнидой диктатуру. Ра-бо-чую, Сережа, диктатуру, что означает: только мы, рабочие, есть люди. А что до сладости, мой милый, — да, власть — это удовольствие для человека, и это так же верно, как и то, что у нас с тобой по десять пальцев на руках и по тридцать два зуба. У-у, как ты стиснул челюсти. Отрицаешь? Не веришь? Не хочешь смотреть на себя самого? Ты в своем чистом отрочестве, надо думать, лягушечек резал — ну, по примеру папочки-врача и, конечно, из тяги к познанию, как оно все в природе устроено, из благородного, конечно, побуждения облагодетельствовать человечество какой-нибудь прививкой. Но кроме радости познания, скажи мне, что ты чувствовал, когда терзал живую тварь? Ну? Только честно. Ведь у-до-воль-ствие, тебе самому непонятное, темное, стыдное, но оттого еще острее, слаще удовольствие. Оно ведь, это наслаждение, много раньше тебя родилось, даже не с первым человеком на земле, а, надо думать, с первой обезьяной. В тебе, в Леденеве твоем, в последнем солдатишке, который кого-то ведет на распыл, — во всех оно тлеет. Ты думаешь, русский народ пошел за нами почему? За землю? За волю? За волю, Сережа, — за такую вот волю. За то, чтобы каждый хотя бы на миг стал богом над кем-то, как ты над лягушкой. Иначе бы и городить не стоило — ты просто не хочешь признать.

— Отчего же? Признаю. Я теперь это знаю. Есть такие, как ты. Судить же обо всех в народе по себе — все равно что холерной бацилле считать себя вершиной мироздания, точнее, свою форму жизни — единственной на свете.

— Да разве же я по себе сужу? — улыбнулся Шигонин. — Да возьми же ты в толк, что высшая, верней единственная правда заключается в том, чтоб немногие жрали всех остальных. Любая власть, Сережа, начинается с того, что запрещает своему народу все, чем наслаждается сама. Иначе и стремиться к власти не было бы смысла. Ты думаешь, твой Леденев не таков? Да и какая разница, какой он, ведь мы все равно раздавим его очень скоро. Ему не простят его силы. Как я не простил ему своего унижения. Его же боятся как зверя, которого никак не приручишь. Сейчас настоящая власть у него — тут ты прав, — ибо всякая власть, как ты помнишь, основана на чуде, тайне и авторитете. Он совершает чудеса, никто не понимает, как он это делает, и потому крестьянская стихия верует в него, как в бога. Ей нужен бог — не тот, страдавший на кресте и никого, даже себя не спасший, а такой вот, языческий, Марс, дающий ей кровавые победы, ежедневное, ежеминутное счастье избавленья от смерти. Теперь мужик верит не в тех, кто посулит ему жизнь вечную, за гробом, а в тех, кто дарует ему хлеб насущный, кто может продлить его жизнь хоть на час. Да он и раньше верил только в сильного. Ты посмотри на этих обезьян, на Жегаленка своего. Ни единой бороздки революция не провела по их заповедным, целинным мозгам. Тупое послушанье сильному — вот их удел. Последний Романов был слаб, потому и гниет теперь в яме, а без царя народ не может — вот он и бухается в ноги любому человеку сильной воли: батюшка, приди и защити, владей всеми нами, казни нас, как хочешь, лишь бы только ты был. А что же делать нам?

— Кому это «нам»? — не понял Сергей, мертвея от страха и ненависти.

— А всем, кто хочет власти, а тайной ее не владеет. Кто чуда для народа не может сотворить. Всем, кто твоего Леденева слабей, не одарен природою, как он. Природе ведь на равенство плевать — она свои соображения имеет, вернее, вовсе никаких соображений, кроме одного — создать не равенство, Сережа, а именно что иерархию. Да-да, иерархию поедания сильными слабых, ибо без поедания и жизни-то нет никакой, а властью одних и рабством других природа создала перпетуум-мобиле стремлений, войн и революций… Ну так что же нам делать, откуда взять авторитет? Перехватить у Леденева, не иначе. Потому-то он и обречен. Любой из нас меньше, слабее его, но вместе мы сильней: больших людей мало, но маленьких больше, да, Сажин? Ведь мы с тобой ма-аленькие и нас с тобой больше. Быть может, потому-то мы и называемся большевики. И ты это понял, потому-то и льнешь к большинству. Конечно, диктатура пролетариата — это сказка: на деле диктует не масса, не класс, а те немногие, кто избран классом диктовать, определять и формулировать его, класса, волю. И Леденев твой будет уничтожен не потому, что в чем-то виноват, а именно, напротив, совершенно ни за что, и даже не безвинно, а именно за все свое служение, за все свои победы, жертвы, кровь. Никто, Сережа, не поймет, за что казнили беззаветного героя, сильнейшего, храбрейшего из нас. Все поймут только то, что если и такого осудили, не посчитавшись с его жертвами и подвигами, то, значит, над любым, над каждым, надо всеми есть еще большая, единственная сила — абсолютная. Всех судит она, и каждый, кто бы ни был, перед нею ничто. Мы будем казнить самых лучших из нас. Что без вины — вот это-то и будет нашей тайной. Никто не догадается, — проказливо скосил глаза на дверь Шигонин. — До недавнего времени мы убивали понятно кого и понятно за что. Имущие классы. Великая кровь объяснялась великими целями. Но, в сущности, у нас была и есть только одна настоящая цель — не разъяснимая умом божественная власть, которой повинуются не по свободному решению ума и сердца, а именно из суеверного трепета перед ее непостижимой беспощадностью. Ненужная, неправая, против всей человеческой логики казнь и есть справедливость. Ей нет объяснения и оправдания, а значит, и не о чем спорить. Вопросы можно обращать к суду, к таким же людям, как и сам, а к урагану, тифу, мору, к самой смерти какие могут быть вопросы? Мы станем убивать своих — это придется делать постоянно. Как древние ацтеки приносили жертвы своим богам дождя и засухи — кто посмеет перечить жрецам?

— А все, кто еще не свихнулся с ума.

— А много ли теперь, Сережа, осталось здоровых? — Шигонин улыбался как юродивый. — Мы сможем делать это, потому что такие, как ты, дадут нам убивать вас. Это сейчас, пока война, приходится возиться с каждым человечком, как я под Балабинском, и даже себя, как видишь, покусывать, чтоб кровохарканье открылось для отвода глаз, считаться, так сказать, со всеми нашими священными коровами навроде Зарубина, а дальше, Сережа, мы построим конвейер. У нас ведь все основано на вере. Мы должны сделать так, чтоб весь мир содрогнулся от нашей решимости перестроить его. Если мы и своих не жалеем, каково же придется чужим. Так что не сомневайся: каждый будет готов принести себя в жертву. Ты первый, дружок. Чем больше твой личный позор, тем чище вся партия в целом. Иди и гибни безупречно, дело прочно… Да и потом, Сережа: как же это признать, что все было зря — что все эти потоки крови проливались только для того, чтоб кто-то из рабьих душонок взял власть? Так зачем же была твоя жизнь? Нет уж, мой дорогой, лучше верить в великую жертву, чем допустить такую низость, мелкость в первооснове нашей революции. Ну, теперь-то ты понял?

— Вот только одного не понял — а кто же будет делать чудо? Если лучших в народе убить?

— А сам народ и будет делать. Из трепета, Сережа, перед тайной. Твой Леденев-то разве сам, один свои кровавенькие чудеса творит? Нет, из людей, из пота их и крови. Ну вот и мы народ подвигнем на свершения. На великое чудо труда, день за днем превышения и превышения собственных сил. Он сам, народ, и станет этим чудом. Тут ведь чем тяжелее, чем больше хочется друг дружку с голодухи сожрать, тем больше лезет человек из кожи вон, из себя самого, которому еще вчера было достаточно работать абы как, чтоб иметь кусок хлеба. А уж имея идеал, с непознаваемой-то тайной нашей власти… И ты не подумай, что мы весь народ обманули. Мы дали и дадим ему невиданное счастье — преодоления предела, какой был положен человеку природой. Он ведь, народ, в порыве к идеалу выстроит такое, чего и англичанам с немцами не снилось. Он созна́ет себя всемогущим, почувствует себя хозяином всех сотворенных им вещей, хозяином мира, небес и даже как бы господином смерти. Это ли не счастье?

— А ты, выходит, будешь надо всеми богом?

— Ну если выйду в первый ряд, так буду, — ответил Шигонин так обыденно просто, что именно сверлящее усилие червя, упорство ползучей лозы почувствовал Сергей в его словах. — Все, милый мой товарищ, разрешится через естественный отбор, и то, что было под Балабинском, и есть его начало. Ты думаешь, твой Леденев так уж мне ненавистен? Нет, брат, они все мне мешают: Зарубин, Леденев, Халзанов… Да и не только мне. Просто я раньше многих догадался, чем кончится, и знаю, что мне делать, чтоб в этой нашей клочке уцелеть. У меня, как ты понял, ведь тоже какие-никакие талантишки имеются. Или что, ты меня остановишь сейчас? Напрасные надежды. Во-первых, тотчас же другие вылезут — вот хотя бы и Сажин, а, Федор? Тихой сапою, в год по вершку, как жучок-древоточец, все время примыкая к большинству. А во-вторых, ты что ж, меня под трибунал отдать намерен? На каких основаниях? Со слов офицерика этого, у которого руки в рабочей крови? Или с блеянья этой овечки, королевны-то хлебной? А может, ты, товарищ Сажин, подтвердишь мое признание? Ну, перед следственной комиссией? Чего ж ты онемел? А потому что понимаешь, что партии в жертву нужен не я, а всемирный герой Леденев — он ей страшен. А мы с тобой, напротив, ей необходимы. Потому что мы сами Леденева боимся, — расхохотался он как полоумный, — а значит, мы с тобою партия и есть.

— Ты об одном забыл, — сказал Северин безо всякого чувства. — О хуторе Нагольном.

— Да ну? — сцедил Шигонин с беспредельным презрением. — Так ты, может, меня, как тогда — Леденев? Звериной-то силой? Да нет, милый мой, объясняться придется. У тебя, оказалось, есть сильные покровители в центре, так ведь и у меня не меньше.

— Мишка! Ко мне!

Дверь распахнуло взрывом, сапоговым грохотом… Шигонин вскочил с наганом в руке, закричав во всю силу гортани:

— Измена! Не сметь!.. — Но Сергей в тот же миг толкнул ему навстречу длинный стол, и Шигонин, откинутый, обвалился на лавку, заелозил, забился, притертый к стене… клюв бойка обнажился, но Мишка, как кобель на прыжке, ухватил начпокорову кисть, сдавил ее и вывернул до хруста.

Навалились, прижав начпокора к столу, — и Северин в упор увидел вылезающие из орбит глаза, белесые, как кипяток, и круглые, как пузыри, могущие лишь лопнуть, распятый ощеренный рот… и рот этот тотчас зажали и замотали голову попоной.

— Ну тут уж извините, Павел Николаич, — не ваше большинство, — пожал плечами Сажин, посмотрев на Сергея с какой-то заговорщицкой покорностью, и выбросил на стол свой маузер, как гаечный ключ после взрыва парового котла.

LX

Март 1919-го, Царицын

Пять дней Леденев провалялся в бредовом беспамятстве. Окаменелого Мирона узрел перед собой, как только вернулся в сознание. В окно ослепительно, неистово-радостно, как и всегда после болезни, било солнце, но это солнечное половодье, в котором сидел нечаянный гость, никак не изменяло Миронова лица, не то покойницки застывшего, не то как бы обугленного.

— Истовый черкесюка. Голомозый, носина… И ведь похож, — сказал казак, оглядывая наголо обритого Романа.

— На кого?

— А на Матвея, брата моего. Неужто никогда не примечал?

— Что, шибко похож?

— Нос, нос, — сказал Мирон, смотря на него сверху вниз с каким-то уж неверящим, недоуменным отвращением.

Леденев ворохнулся, дотянул до лица железно-неподатливую руку и потрогал нос. В одном из манычских боев под ним на всем скаку споткнулась Аномалия, и, страшной силой выкинутый из седла, сажени две он пролетел по кочковатой целине, поднялся с разбитым лицом и ощупью понял, что нос провалился.

Полковой фельдшер Чуриков в тот же день вправил кость, сказал, что хрящ срастется, а уж как, ему, эскулапу, неведомо и к делу не относится: сопи себе в две дырочки, и ладно, с лица урожай не снимать. Уж красного героя какая-нибудь и так полюбит, добавил дурак-Жегаленок. А нос не покривился в сторону, а выгнулся как раз по-ястребиному — совсем уж по-халзановски, выходит. Кому же угадать, как не Мирону?

Когда-то, в бердичевском госпитале, его, Леденева, и впрямь не столько напугала, сколько оскорбила мысль, что человек, который некогда его унизил, отобрал у него счастье жизни, любовь, одним своим существованием невольно покушается и на само его обличье — на ту последнюю уж собственность, которую и вовсе, по природе, нельзя ни у кого украсть, тем более присвоить, разве что оторвать, изуродовать, как ту же руку или ногу на войне.

Теперь же ему было все равно. Как раньше из расплывчатого, мало кем уловимого сходства с Матвеем не вытекало ничего, так и теперь из явственного — и того, пожалуй, меньше. Хоть воском залей и маску сними — середками-то все равно не поменяться. Ни силы ума, ни правды, за какую в бой идешь, из одного не вытащишь, в другого не заложишь. Ни славы, ни срама, ни беды, ни судьбы.

— Зачем же пришел? На меня поглядеть замест брата? — спросил Леденев и тут же вяло пожалел о жестокости своих слов.

— Поговорить с тобой хочу. О революции. Куда идем и что несем. Народу, казакам.

— Ты что, меня экзаменуешь? Я вроде в партию пока вступать не собирался.

— Понять хочу. За что воюешь?

— Так говорено будто.

— Так, стало быть, за то, чтоб уничтожить всякое насилие над человеком?

— Смотря над каким.

— Я не о войне говорю. Не о тех казаках, какие против нас с оружием пошли. Ты о директиве Южфронта слыхал? Бороться с верхами казачества путем их истребления. К середнякам принять такие меры, чтоб и тени боялись своей. Выживать казаков с их исконных земель, заселяя Дон пришлыми иногородними. У-у, как ты смотришь — будто так и надо. Послушай, Роман. Мы с тобой бьемся против насилия над любым человеком труда. Говорим казакам, что крестьяне им братья, обещаем им волю, мирный труд на земле, а на деле, выходит, утверждаем над ними такое насилие, какого они и не знали. В самом праве на жизнь казакам отказали. Беляки по мозолям отличают врагов, а наше Донбюро и Гражданупр — выходит, по чубам да по лампасам? Не видишь, знать не хочешь? Или хочешь сказать, что иначе нельзя? Давить без пощады — иначе нож в спину? Но кого же давить — всех подряд? Ведь наши трибуналы стали брать по десять казаков от хутора — и к стенке. Ничем не запятнанных, вовсе любых, лишь бы только казак был. Ведь знаешь: нет такого хутора, откуда бы к белым никто не ушел, — так те-то и враги, которые ушли, а эти-то в чем виноваты? Не оттого ли и восстания в тылу? Не оттого ли, что ревкомы на местах и трибуналы поставили себе задачу изничтожить казака как такового? А кто они такие — получившие власть на местах? Положим, что большевики, но тут-то, на Дону, чужие, пришлые. Рабочие из Петрограда и Москвы, а то и писучая жилка, студентики, учителя, абстрактные мечтатели, какие за всю жизнь ни пяди не вспахали, земли вовзят не знают, человека на ней. А если и местные, то много таких, которые по старым временам терпели притеснение, зависели, как псы, от сильных, от богатых, а нынче вот, напротив, сами стали в человеческой жизни вольны. Квитаются за унижение. Кто был ничем, тот станет всем. А кто жил как свинья, из того, получается, окромя мясника, ничего и не выйдет. Ну вот и достукались: казак, который блюл нейтралитет, а то и за нами пошел, теперь против нас восстает. Он, видишь ли, теперь за Советскую власть, но без коммунистов — то есть новых господ, которые душат его. Хотел бы иной бросить белых и к нам перейти, а тут — подлежит истреблению. Куда ему деваться? Быка ведут резать, и тот упирается. И не генералы притянут арканом к себе, а мы его к белым пихнем. Опять потоки лишней крови. И все из убеждения, что казаки как будто и не люди, а вид говорящих зверей, что разъяснять им сущность революции не стоит и пытаться. Рабочие-большевики по старой памяти считают, что казак — это плетка и шашка, что и нет в нем души, которая бы к справедливости тянулась. А ему, казаку, нужна воля и правда, доподлинно советская, самим им выбранная власть, а не кнут и ярмо, а тем паче не нож мясника, который мы с тобой, выходит, и приставляем к его горлу.

— Ну прямо святые вы все, казаки, — усильно приподнялся на кровати Леденев. — А на мужицких шеях наших ездили, сами нас за людей не считали, последнюю деньгу тянули вместе с жилами. По земле вашей хочешь ходить — так плати, за каждую сажень, какую пашешь, в школе хочешь учиться — плати. Как холопов своих, хуже барина, пастухов да работников поучали кнутом. За каждую потравленную пядь, за то, что живот на вас мало рвали. Не за то ли и нынче пошли воевать — свою землю зубами грызут, лишь бы нам, мужикам, не досталась. А послухать тебя — больше нас стали красные.

— Послушай, Леденев, — сказал Мирон глухо. — Жену твою каратели убили у отца моего на базу — так ты теперь всем казакам хочешь смерти? Уж сколько пленных порубил — кровавая печать твоих копыт досюда, до Царицына, легла и обратно до Маныча. С того-то мы с тобой и разошлись.

— Устал я их рубить, сам знаешь. Да только разве сами казаки елеем пленных мажут? Простят, благословят да и отпустят восвояси? Жену мою помнишь, а сколько ишо таких, какие своих жен, детишек, матерей до Судного дня не забудут?

— Так что же, кровь за кровь, а больше и нет ничего? Жену твою убили — так ни одна казачья женка пусть света белого невзвидит, какая плод от мужа носит да питает сосцами во все эти дни? Так это ты, брат, смерти служишь, ее своим богом избрал.

— Я баб тем более не трогаю. А старую кровь, как и воду в Дону, не воротишь.

— А я тебе не про мертвых — я тебе про живых. Так и надо, чтоб целый народ истребить, рассорить по далеким губерниям, все отнять, чем он жил? Казаки-то ведь разные есть. Мало их за тобою идет? Или ты, может, счастлив?

— Чего?

— Ну как — был ничем, а теперь первой шашкой республики стал. Вся казацкая кровь на твою, получается, мельницу льется, все выше и выше тебя от земли подымает. Выходит, революция не для народа, а только для тебя, отдельной личности.

— Ну, знаешь… — Леденев был проломлен необъяснимой правотою этих слов и какое-то время не мог говорить. — На этой мельнице и моя кровь есть. Да и не пойму, к чему поворачиваешь. То самый первый большевик из всех казаков на Маныче был, а зараз от большевиков, по-твоему, наоборот, народу смерть? Такие же враги трудящемуся классу, как и генералы, и даже ишо хуже? Могет быть, скажешь: против них коней нам повернуть?

— Нет, не скажу. Но и терпеть такое измывательство над честным тружеником-казаком никак нельзя и не намерен я.

— Ну хорошо: а как же эту чехарду остановить? Что ж, выйдешь ты на митинге и скажешь: за что казаков утопили в кровях?

— Да, именно так. Если я, если ты, если каждый такой, кто на Дону тяжелый вес имеет, заявит свое неприятие этой политики, тогда и остановим колесо. Тут уж, брат, как всегда, кто-то должен встать первым.

— Так тебя же за это, пожалуй, и к стенке, — ощерился Роман. — Как контру революции и возмутителя народа.

— Боишься, стало быть. И что же, так и будем каждый, как бык по борозде, идти и глаз не подымать на то, как извращаются все идеалы революции? Бояться меж собой и слово проронить? За шкуру свою воевать будем, а?

— Мое дело — стратегия, ход конем да ферзю по головке. Первая, не первая, а шашка и есть.

— Ну да, куда как проще дурачком прикинуться.

— А вот ты мне скажи, коли за дурака не считаешь, — напустился Роман. — Что ж, у партии большевиков и впрямь такая линия — казаков извести, всех, какие ни есть? Кровь сосать, как пиявки, из народной груди? Поскольку ежли на местах какие-то лютуют аль полковые трибуналы на себя берут — это дело одно, а ежли эта линия у нас как от самого солнца идет… Правда, что ли, по-твоему, солнце во всем виновато?

— В корень зришь, — проныл Мирон сквозь стиснутые зубы.

— Ого?! А как же Ленин? Неужто он не видит, как дела заворачиваются? Взял бы да придавил кого надо как след.

— У Ленина забот громада. Всего даже он не вместит. Положения дел на Дону, может быть, и не знает в подробностях.

— Ну, стал быть, и надо до него довести… — начал было Роман и оборвал себя от смеха, поняв, что к тому-то и клонит Мирон.

— А что тебя так насмешило? Ведь это и есть народная власть, когда любой в народе может прямо написать…

— Да я не к тому. Это, выходит, мы с тобой одно и то же думаем?

— Вот это не знаю. Ты разве подпишешься?

Железный холодок коснулся леденевского затылка, и он сам себе не смог объяснить этот страх.

— Ну и гад же ты, Мирон Нестратов. Все сердце мне растеребил.

— Коли сердце живое, так само будет за человека болеть, а иначе его и пешнёй не возьмешь, как студеную землю в глуби.

— Ввечеру заходи, ежли служба не гонит. Покажешь свое письмо. А я, могет быть, к тому сроку в ум войду да от себя чего добавлю. Был у меня один знакомый офицер, так он говорил: «Сердце-то за Россию у всякого дурака болит, а у умного — голова. Сердце — орган навроде коня иль осла, тягущой, а головой, наоборот, повредиться недолго». Может, зря не дурак-то я, а?

— Вот, почитай, — Халзанов положил на подоконник сложенные вчетверо листки, которые Роману показались особенно весомыми, как будто вправду напитавшимися кровью сердца за время хранения в нагрудном кармане. — Без пригляда не оставляй, а то твой вестовой на самокрутки изведет.

«Верит мне», — подумал Леденев, с тяжелым неопределенным чувством вглядываясь в лицо казака, которое вновь показалось ему лицом неизлечимо заболевшего, да и сам он, Роман, будто не выздоравливал, а заразился от Мирона его одиноким исканием правды.

В тот же день был назначен огромный торжественный митинг. Скорбященская площадь затоплена народом. Направо — каменно-незыблемая, расчесанная строевыми бороздами серошинельная и желтогимнастерочная сила, одетая жнивьем штыков из края в край, обрызганная кумачовыми нашивками и бантами, как ранневесенняя сальская степь кровавыми каплями первых тюльпанов. Налево — густо-темная, расцвеченная бабьими платками, перекипающая шапками, картузами толпа. Фонарные столбы и тополя обсажены неугомонно чулюкающими ребятишками.

Рафинадная глыба собора, шпалеры полков, великое стечение царицынского люда — все залито нещадным, исступленно ликующим солнечным светом, и кажется, что алое сияние исходит от развернутых полотнищ, что не здесь, на земле, а превыше, во весь небосвод, полыхает, палит огневое надмирное знамя.

И волною вот этого света поднят был Леденев на трибуну, и, прорывая в нем какую-то последнюю плотину, хлынули слова:«Передайте мой привет герою Десятой армии товарищу Леденеву и его отважной кавалерии, покрывшей себя славой в борьбе с донской контрреволюцией. Держите красные знамена высоко, несите их вперед бесстрашно, покажите всему миру, что Социалистическая Россия непобедима. Предсовнаркома Ленин», и слитное красноармейское «Р-р-а-а-а!» понесло Леденева в слепящую высь, говоря: ты — солдат революции и другой правды нет. Не может быть неправой эта сила, если только она и дает тебе осуществиться, если только она и сказала над твоей головой средь таких же рабоче-крестьянских голов: нам нужна ваша правда, мир будет таким, каким вы захотите, и никто не исчезнет бесследно, — разве жалко за это отдать свою жизнь?

Он с позабытым детским любопытством разглядывал свой первый революционный орден — под красным знаменем и перевернутой звездой скрестились молот, плуг и штык. № 5 означал, что этим орденом до Леденева во всей России наградили только четверых.

Но Халзанов был тут же, и, натыкаясь на его оцепенелый взгляд, Леденев ощущал беспокойную тяжесть. Ему вдруг становилось страшно, как бывало лишь в детстве и только во сне, где его засыпали землей казаки, а он кричал, что жив и хочет жить, — а вместе с этим страхом подымалась такая злоба на Мирона, будто тот и столкнул его в яму живым.

«Чего же боюсь? — допытывался у себя. — Неужели извериться? Оттого-то и зло на Мирона — веру ить отнимает, а что же, кроме революции, осталось у меня?.. Да разве это он меня смущает? Разве сам я не вижу? Иль правая рука не знает, что левая делает? Нагольный забыл? Рубили, стервецы, людей для удовольствия. Как будто всю жизнь дожидались, дорвались и нажраться торопятся, состязаются между собой, ровно как поросята друг дружку от корыта отпихивают. Ишь ты, “человека могу развалить”. Ну я и показал тебе, как рубят… А может, этого-то и боюсь? Что самого поставят к стенке за такое, несмотря что герой революции. Что уволят меня из героев, что не веру отымут, а силу мою. Быть может, прав Мирон — для себя революцию делаю? За власть свою воюю, которую мне революция дала? За то, чтоб земля подо мною дрожала, за то, чтоб себя над людьми, как господа бога, поставить? А что там Советская власть им несет, всем казакам, какие есть, вообще народу — до того мне и дела нет, и мужицкая кровь что колесная мазь».

Так он думал, раздерганно, путано, с растущим омерзением к себе и с детским страхом одиночества. Ну не рухнет же фронт в самом деле без него одного. Мало, что ли, способных людей? Семен Тимошенко, бесстрашный серб Дундич, железный Городовиков… ну, этот-то бесхитростный рубака, а вот Семка Буденный управляется с целой дивизией, как матерый атарщик с одним косяком.

«О чем же это думаю? — обрывал он себя. — Как власть поделим меж собой? Кто больше силы заберет?» И снова вспоминал ту встречу с Троцким в Абганерове. Уже у своего вагона наркомвоендел держал к леденевцам прощальную речь, и тут случилось то, что, кажется, бесповоротно изменило их отношение друг к другу — Леденева к наркомвоенделу и наркомвоендела к нему.

Вдали на бугре застукотали пулеметы охранения, разрыв сотряс воздух, волнуя коней и людей, и Лев Революции скомкал, оборвал свою речь, став тем, чем физически был — состроченным из половинчатых движений, растерянным интеллигентом, болезненным ростком коммерческих училищ и библиотек, остервенело-ревностно оберегаемым детенышем опасливой и мудрой человеческой самки. Малиновый конвой схлестнулся вкруг него — подбросить уж не к небу, а в бронированный вагон. Леденев ощутил дрожь его тонкокожего тела, не понимающего, что бояться еще нечего, и, не вытерпев, бросил: «Встречали Льва, а провожаем Левушку». И кто-то услышал, а главное, сам Троцкий, застрявший на мгновение в дверях, царапнул Леденева взглядом, и глаза их сказали друг другу всю правду: что он, Леденев, не то что его не боится, но даже и не презирает — беспомощно боящегося смерти, на которую гонит других; что Троцкий не забудет этого уничижительно-ласкательного «Левушка» и не простит, что Леденев запомнил его жалким.

«Боится казаков и нас, мужиков, заодно — на любого глядит, как на зверя, какой за ним погнаться может. Потому-то и отдал приказ не жалеть казаков — первым делом свой страх убивает. Ну а я-то чем лучше? Не потому ли казаков давлю, что те мне с детства развернуться не давали?.. Да разве же я всех хочу убить? Мне нынче они, казаки, уже и не дюже мешают. Пускай себе живут, какие оружие сложат. Почему же молчу? Неужели боюсь? Не того, что в расход меня пустят, — одному на всем свете остаться. Как бирюк в половодье на острове».

Вернувшись к себе, он наконец-то развернул Мироновы листки, и первая же строчка ударила ему в глаза, как солнце:

«Гражданин Владимир Ильич! Именем революции требую прекратить политику истребления донских казаков». Дальше можно было не читать, но Роман все выхватывал из чернильных рядов: «Я не могу согласиться с разрушением всего, что имеет трудовое крестьянство и что нажило оно путем кровавого труда… и если это так, то я отказываюсь рассматривать народ как средство для строительства отдаленного будущего. Разве современное человечество — не цель, разве оно не хочет жить, разве оно лишено органов чувств, что ценой его страданий мы хотим построить счастье какому-то отдаленному человечеству?»

И не то подмываемый правотой этих слов, не то подтолкнутый необъяснимой завистью к Мирону, он вырвал из тетради чистый лист, по-детски помусолил чернильный карандаш и, открыв от усердия рот, начал жать из себя на бумагу:

«Уважаемый товарищ Владимир Ильич!

От имени бойцов 4-й Петроградской кавдивизии шлю вам наш сердечный привет как непреклонному бойцу за интересы трудящихся, а также уверение, что мы как вставшие бесповоротно под красное знамя и дальше будем бить проклятые белые банды до полной победы рабоче-крестьянской трудовой революции, не щадя своих жизней.

Считаю своим долгом революционного бойца описать лично вам положение дел на Южфронте. Не могу согласиться, чтобы вы о нем знали и все делалось с вашего одобрения. Второй год кряду мы ведем кровавую борьбу с генеральскими бандами, имея великую цель — свободу всех трудящихся людей от угнетения. Наши части проходили вперед в полном порядке и без пощады предавали смерти всех врагов Советской власти, которые взяли оружие, и все, какие есть в округе, бедняки с охотой шли за нами, считая нашу власть себе родной, как собственную мать. Такое же доверие внушали мы и многим казакам-середнякам, которые за атаманами и генералами идти не хотели, а если и шли, то лишь по своей темноте либо по принуждению.

Когда же наши части уходили дальше гнать врага, то устраивать в забранных нами станицах Советскую власть начинали ревкомы, а также чрезвычайные комиссии красных армий Южфронта. Они не разбирали и не разбирают, какой из казаков за что стоит — за новую ли жизнь, какую он построит вместе со своими братьями, рабочим и крестьянином, или за старую, как при царе, где только богатым жилось хорошо от чужого труда. Они на казака глядят как на дикого зверя, у которого вместо души и ума одна волчья злоба к Советам. Они всех чешут под одну гребенку — в то время как вы, Владимир Ильич, справедливо указывали, что против хлеборобов-казаков Советская власть не идет и не лишает их земли и другого имущества. Ревкомы же проводят конфискации и реквизиции у всех поголовно, у иных казаков отбирают последних быков, а главное, чинят не только разорение, но и бессудные расправы, а проще говоря, расстреливают всех, кто ропщет на поборы и грабеж. Всякий рот затыкается пулей вместо того, чтоб силой слова.

Владимир Ильич, мы воюем за землю и волю для всякого труженика, и власть Советов — это голос каждого, кто сам пашет землю, и потому он должен быть учтен.

Владимир Ильич! Я сам своей рукою беспощадно истребляю всех врагов трудовой революции, и нет во мне жалости к ним, но совесть меня убивает, как только подумаю, сколько мы казаков своими руками пихнули к Деникину, восстановили их против себя своей же дуростью и несмысленным зверством. Считаю, что виновные за это должны ответить перед революцией — и как белых рублю, с такой же радостью рубил бы и этих ложных коммунистов, которые за личным интересом власти ползут, как слизняки, на солнце революции и делают пятна на нем.

Владимир Ильич! Я полагаю, нам необходимо в самый краткий срок построить свою рабоче-крестьянскую красную конницу. Известно же, что лучше казаков на свете конников не сыщешь, а также мужиков, какие родились в степях и обучаются езде быстрей, чем лепетать на человеческом наречии. А мы вместо того, чтоб получить эту лучшую конницу в мире под красное знамя, как те же дураки или слепые, обращаем ее против нас же самих.

Владимир Ильич! От вашей светлой головы зависит, куда поскачет эта конница и не затопчет ли она все зерна социалистического будущего на политом потоками крови Дону.

Преданный вашим идеям боец революции, комдонкор Леденев».

LXI

Февраль 1920-го, станция Александро-Грушевская, Северо-Кавказская железная дорога

Гигантским черным жертвенником высился в ночи нагнетавший пары паровоз. Под брюхом его растянулся на рельсах трепещущий огненный плат, и казалось, туда-то, в докрасна раскаленную топку — превратить в силу пламени, в бесконечность движения — и толкают их всех пятерых.

Сергей все понимал, все чувствовал, но уже ничего не хотел — упираться, давить, не идти в эту пасть. Он был проломлен не внезапностью, непредставимостью и невозможностью того, что с ними сделалось, а именно, наоборот, закономерностью — безукоризненным, неотстранимым совпадением всего происходящего с тем будущим, которое ему только вчера напророчил Шигонин… Шигонин, связанный, замотанный в попону, кулем пропихнутый через окно из горницы на улицу, Шигонин, обезножевший в логу, куда его сбросили кубарем, вонзивший в Сергея юродски-проказливый взгляд своих белых, как изморозь, глаз, Шигонин, ухохатываясь, угрожающий: «Да вас всех за меня… не получится чисто прибрать… понимаете это, крети-ины?..» — и вот уж подползающий к Сергею, как зверь, на четвереньках, приникший к его сапогам с такой силой, что, когда оторвали, на лбу и губах отпечатались черные пятнышки дегтя. Шигонин, заклинающий Сергея пощадить и клянущийся, что всею жизнью отслужит ему за пощаду: «собакой твоей буду, слышишь?..» И Северин бездрожно поднял револьвер и выстрелил меж костяных бугров крутого лба, в лицо с расширенными до предела, не в силах вынести, вместить, глазами…

— Живей давай, живей! — петухом, по-мальчишески крикнул конвойный комвзвода, подрагивая голосом от возбуждения и нескрываемого почтительного страха.

Леденев, в той же серой папахе и черном полушубке, в каких лишь вчера водил корпус на Манычскую, схватился за поручень и первым шагнул в квадратные недра теплушки. За ним — пришибленный и онемевший Жегаленок, а следом — распоясанные Мерфельд и Челищев, упорно прямые, но будто уже заразившиеся, разбитые параличом покорной виноватости, какой немедленно заболевают арестованные, и чем больше власти над жизнями было у них, тем жальче делаются без нее. За ними — Сергей, последним — рыхлый, будто пьяный от тоски и страха Болдырев, начальник снабжения корпуса, неведомо за что и взятый вместе с остальными.

Дверь задвинули наглухо, и лязг засовов Северин услышал, как из-под земли, из подпола халзановского дома, из-под пластов доисторического времени, и такой же далекий, неранящий, врезался в версты паровозный гудок. Дорога была в Миллерово — в штаб Кавказского фронта.

В теплушке гулял сквозной ветер. Среди вагона, на насыпанной земле, чадила железная печка, желто-рдяные отсветы самоплясом выхватывали из полутьмы протянутые к жару руки, бесконечно знакомые неподвижные лица. Оцепенелая тоска была в глазах Сергеевых товарищей, и лишь животный влажный блеск говорил, что они еще живы, а Леденев уже давно смотрел вот в эту предреченную пустыню.

За все часы, истекшие с минуты их ареста, он не сказал Сергею ни единого живого слова — все было сказано друг другу раньше, в ту ночь, когда Сергей открыл, в чью кожу, в чью судьбу влез этот человек, но так и не выскакал из своей собственной, не обменял, поскольку судьбы их с тем, первым, настоящим Леденевым составляли одно, и этот принимал сужденное тому — довершал за того обе жизни, и свою, и его.

Но разве этот человек, который встал к жизни, когда его уже признали мертвым, не хотел теперь жить? Если Сергея и могло еще хоть что-то удивлять, то это именно теперешняя леденевская покорность. Так долго не гнуться, ломить — и вдруг сломаться в одночасье? Да может быть, именно это — как принял комкор свой арест — и раздавило самого Сергея.

Фронт по Манычу был восстановлен, и изработавший все силы Конно-сводный корпус отошел под заслон двух стрелковых дивизий. Утопив труп Шигонина в полынье возле Дона и не чувствуя радости освобождения, Сергей хотел поехать в корпус, влиться в лаву и не думать уже ни о чем, но чувствовал, что он нужней в Багаевской, что должен немедля составить отчет для Москвы — наконец выбрать правду, последнюю, чистую, сквозь собственную совесть просеянную правду: о Леденеве, оказавшемся Халзановым, и о Халзанове, который стер себя, чтобы стать Леденевым. О Зое, которую надо сберечь.

Обыденным переполохом распахнуло двери — с того берега Дона прибыл Колобородов, удививший Сергея мальчишеским обликом, доверчиво-обиженной, капризной складкой губ, обритой головою новобранца, обреченного погибнуть в первом же бою, когда б он в этот бой пошел, а не оставался в тылу. Голубые глаза под опухшими от бессонницы веками не впивались — соскальзывали, словно у гимназиста в борделе, исчезали и вновь появлялись на чистом безусом лице, запаяв в себе что-то решенное.

— Где Шигонин? Что значит «пропал»? Да вы что?! После того, как трех товарищей из Реввоенсовета… проворонили? Найти! Послать людей — на Елкин, на Федулов… Теперь послушайте меня, товарищи. Я прибыл к вам с тем… — Упер глаза в стол, усиливаясь сделать голос железно-беспощадным, и вдруг поднял взгляд на Сергея — и будто убитый Шигонин взглянул из другого вместилища, вбирая, затягивая Северина в неумолимую, необсуждаемую истину: никто ничего в нашей партии не делает сам по себе, его, Колобородова, избрали наконечником, и пройти мимо цели — страшнее, чем смерть. — Имею личное распоряжение товарища Смилги комкора Леденева с его штабом немедленно арестовать.

— За что? — просипел Северин, не в силах вытащить себя из понимания: все сбылось по-шигонински, начавшись не сегодня, не вчера.

— А вы и не знаете? — всадил Колобородов с наслаждением проводника верховной воли. — На том основании, что в корпусе у вас все время гибнут коммунисты. Любой, кто возвышает голос против вашего героя. А вы ему поете оды на взятие Новочеркасска. Довольно рассуждать. Прошу у вас содействия. Все надо сделать скрытно и решительно.

— Протестую, — сказал Северин.

— Это сколько угодно. Протестуйте, пишите — у вас хорошо получается. Но не смейте мешать. Иначе я и вас на месте арестую.

— Арестовывайте, — сказал Сергей, не думая, что́ делает и для чего.

Быть может, он боялся, что Леденев и в самом деле отвернет вот этому мальчишке голову — привычным, естественным телодвижением, пролязгает над головами своих: «Вы знаете, кто я?» — и вся его лава повернет куда скажет, потечет на погибель себе и ему, сквозь белых и красных, на дикую волю — вчерашние герои, обреченные скитаться в гигантском загоне степей, безумея и забывая человеческую речь, пока не обессилеют, не вымрут, приговоренные к ничтожеству и вечному небытию, ибо память о них истлеет быстрее, чем кости их рассыплются во прах. Боялся и хотел остановить — готовностью и самому пойти под арест, выказывая веру, что партия рассудит справедливо. Но разве же теперь он верил в это — свято?

Леденев возвратился в станицу под утро — казалось, уж легко неся свое опустошенно-изработанное тело и даже будто с детской доверчивой улыбкой на оттаивающих, неумолимо спаянных губах — ведь домой же, домой, к тем единственным людям, к которым наконец-то прорубился, оставив по дороге не только клочья мяса, но и собственное имя. К живым и невредимым сыну и жене, которые за все его простили, поскольку было нечего прощать. Он, может быть, уже не верил в собственную невозбранную жизнь, но верил в то, что даже после смерти будет править миром, в котором остается его сын.

Навстречу ему встал Колобородов, втянувший свою непрочную голову в плечи, словно перед прыжком:

— Именем республики… вы арестованы.

Безруким обрубком, шахтером под завалом ждал Сергей, что Леденев подымет взгляд — и этот юноша со всей своею пирамидой реввоенсоветов перестанет быть, но Леденев взглянул на начпоармии, как на комок сгустелой крови, выхарканный на ладонь, как на частицу той непобедимой смерти, которую нес в своих легких. Расстегнул портупею и, как из кожи, вылез из своих ремней, и шашка его, в черненых серебряных ножнах, легла на стол, как вылущенная из живого мяса кость.

Сергей почуял детскую обиду на него: так просто отдать свою лаву и шашку? — и тотчас засмеялся над собой: а не того-то он боялся, что Леденев, упершись, не отдаст, и не того ли требовал от Леденева и себя самого: отказаться от собственной правды, стереть себя, принять любую волю партии, какою бы несправедливой, как отцовский подзатыльник, как пощечина матери, та ни казалась?

Но ведь об этой-то иезуитской тайне лжебольшевиков, червей, болотных гадов, ползущих в инквизиторы, в жрецы, и говорил ему Шигонин: те будут знать, что судят невиновных и даже лучших тружеников революции, а настоящие, честнейшие большевики будут класть под топор свои головы, веря партии больше, чем собственной жизни. «Во что верит человек, то и истина…» Нет, это не может быть правдой. Не должно ею стать. Он должен постичь, своими ушами услышать, за что, своими глазами увидеть, кто будет судить Леденева, — для этого и сам идет под суд: испытать, прокалить свою веру.

Но как же отвратительно-страшны вот эти руки, впервые за полжизни разлучившиеся с шашкой, оплетенные толстыми полнокровными жилами и набрякшие запертой нерастраченной силой. Неужели их выпотрошат, успокоят до срока? Но что мог сделать этот человек? Ощериться как зверь? Всесильный там, где надо было убивать и умирать, в своей естественной стихии, он был беспомощен перед громадой подавляющего большинства, сплоченного единой верой, — в конце концов, перед законами, которых он, читавший только Библию, не знал, перед машиной государственного делопроизводства.

Человек этот мог говорить о себе только собственной жизнью, а теперь предстояло — словами, какими-то другими, не известными ему, не своими словами, да и слов оправдания от него уже, может, не ждали.

Так может, это он, Сергей, теперь должен все сказать за него? Но что? Какую правду? И кому? Кто станет его слушать? Что желая услышать? И во что верит сам он, Сергей, единственный, кто знает об этом человеке все?

Ритмично, гипнотически татакали колеса, и едкий дым тянуло ветром в щели. В железной печке трепетало огненное сердце. Сергей почуял на себе немигающий взгляд Леденева, уже не обращенный внутрь себя. Перебрался поближе, впритык.

— Тебя-то за что взяли? Или, может, ты сам? — сказал Леденев обыкновенным своим голосом под мерный перестук колес. — Кубыть, тебе мои грехи прикинуть не должны?

— Отчего же? — ответил Сергей, раздвигая спеченные губы в улыбке. — Два месяца шли вместе. Проворонил тебя. Стеречь должен был, сообщать, кому надо… о змеином гнезде. А я все приказы за тобою подписывал.

— Это что ж, как в тифозной казарме? Коли вшей от кого подцепил, сам же и виноват?

— Понимать надо так, что еще не судили нас, и пока неизвестно, что скажут на это в Москве, — сказал Сергей, и веря, и не веря.

— Да чего ж непонятного? Наивный ты человек — на начальство надеешься. Да меня сюда, может, сам Троцкий и законопатил — хотел, чтоб, как кобель, ему служил.

— Так что ж теперь, смириться, как скоту? Ни слова не сказать?

— Ты мои слова знаешь. Других не скажу. Эх, парень, ить мне только мизинцем было ворохнуть — весь корпус бы за мной пошел, как евреи в пустыню за своим Моисеем. Да только что ж, я всех своих бойцов от будущего общества отрежу? Они ить не только всемирное счастье идут завоевывать, но также и к хатам своим, к жененкам, к детишкам, к земле, которую им Советская власть, быть может, и вправду даст. Я, брат, через свою гордыню уж столько народу порезал — чего ж, теперь и этих губить на потребу себе? Мы с Ромкой да с тем офицером, Извековым, сидели в австрийском плену — так тогда было ясно, куда нам бежать. По звездам — в Россию. В народ свой вернуться. А от народа своего — куда?

— Так что же, пропадать?

— А это смотря кому. Нам-то — верно уж да, а тебе… Зачем же ты с нами пошел?

— Вы мои боевые товарищи.

— Так это там, на ратном поле, а у стенки, кубыть, уж товарищей нет.

— Да как же это нет?! Суд будет, суд — такое же ратное поле. И биться друг за друга надо так же, другим только оружием — словами. А как иначе-то? «Умрите вы сегодня, а я завтра»?

— Ну гляди, брат. Назвался груздем — так потом не жалуйся. А впрочем, тебе и сейчас есть что показать. Себе-то в оправдание.

— Это что же такое?

— А кто я такой есть на самом деле.

— А это, может, ничего уж не изменит! — рассмеялся Сергей. — Ни для тебя, ни даже для меня.

— Ну, понял наконец. Я ить и вправду что украл, то нынче и получаю.

— Жену не украл и сына, — отважился напомнить Северин, и сердце его сжалось, как живое, при мысли о Зое. — Они-то сейчас где? В Багаевской остались?

— Услал в Новочеркасск, — болезненно-тоскливо и в то же время будто бы просительно улыбнулся комкор, уже не Леденев — Халзанов. — Им бы только покоя теперь. Ить сколько страху и от красных, и от белых натерпелись. Жить-то когда? Иль у Советской власти даже для сирот и вдов снисхождения не полагается?

LXII

Май 1919-го, Багаевская

Страх за Дарью и сына хоронил его заживо, страх, раскормленный опытом вездесущей, всеобщей безжалостности и возраставший на неведении: что за люди — и люди ли — приходили в твой дом, пока ты воевал за сотню верст отсюда. Все, и худое, и хорошее, могущее случиться дома в его, Халзанова, отсутствие, уже произошло, и только неведение отделяло Матвея от уже совершившегося, и эта-то необратимость и душила его.

Он пользовался только старыми, всегда расплывчатыми, непроверенными слухами — даже, в сущности, не о семье, а о том, в чьих руках оказалась станица. Было время, когда кто-то из земляков, отпускник по ранению, возвращавшийся в часть, или просто проезжий станичник, переказывал Дарьин поклон, а когда красных гнали до Волги, прижимали к Царицыну, можно было и вовсе ничего не бояться, разве что за Миронову Стешку с детьми. Но теперь он наверное знал, что с начала апреля в Багаевской были «товарищи» — то ли 37-я, то ли 38-я дивизия красных, — и надежда была лишь на то, что семья, бросив все, успела переправиться на правый берег Дона.

И вот уже увидел Дон, немую, неприступную и взглядом-то неодолимую сизо-зеленую пустыню, сияющую равнодушным слюдянистым глянцем, и сила, несущая к дому, слабела уже с каждым шагом коня, и от Матвеева упорствования в вере не оставалось ничего: почему же нельзя отобрать у него Дарью с сыном, когда у Леденева вырезали Асю? Кто нынче вправе требовать от Бога, чтоб призрел родных?

Халзанов часто Бога поминал, в былые времена крестился перед каждым боем, читал старинные молитвы от свинцовых пулек и от сечи, которым его научила покойная бабка Авдотья, но делал это безо всякого сердечного участия, по-детски серьезно исполняя положенное, подчиняясь порядку, заведенному прадедами, не понимая половины слов про какого-то Якова, оставляемого должникам нашим, но в то же время как бы удлиняя собственную жизнь до бесконечности — и в глубь того времени, когда его и вовсе не было на свете, и в глубь того немыслимого запределья, когда его уже не будет, а те же самые малопонятные молитвы, равно как и казачьи песни, будут течь в его детях, как кровь.

Бог жил на языке и вряд ли скоро мог отстать от языка крещеного народа, но теперь уж, когда человек говорил или слышал: «побойся ты бога», не чуял ни стыда, ни страха перед карой. От Бога осталось лишь слово. Звериный, деятельный страх за собственную жизнь посреди нескончаемой смертной работы, инстинкт, побуждавший не душу, а рубящую, колющую руку, подавил божий страх и даже всякое недоумение перед нечеловеческим делом. Фронтовики еще в германскую изверились в небесах обитаемых, а красные и белые и вовсе отменили старика. Бог как мертвый не видел творящегося на земле — люди сами карали друг друга, много лучше, страшнее, чем казнил бы Господь, и Тому уже нечего было отобрать у вдовцов и сирот, разве жизнь самоё, что и так уже не дорога.

Он увидел и церковь, и железную крышу своего куреня и, выпустив коня в намет, с самой себе страшной, будто уж пропадающей попусту силой позвал: «Святый Боже, прости, дай увидеть их зараз. Хочешь — насмерть срази самого, только не забирай».

С последних десяти саженей в глаза ударили приметы бесхозяйственности: плетни перекошены, сохи повалены, нерасчищенный двор зарастает бурьяном, лопухом и крапивой, под навесом сарая ржавеет косилка… Ни бренчанья железа, ни мычанья скотины.

В этой мертвой тиши, весь дрожа и не в силах дать голос, вместе с Гришкой он въехал на баз, тотчас спрыгнул с седла и, не чуя земли под ногами, подался к крыльцу. Обернувшись на шурканье, не глазами, а сердцем увидел Максимку, идущего с пустой бадейкой от сарая, в голубой рубашонке линялого ситца и странно, как-то нехорошо помужавшего, хоть и шел ему только седьмой от рождения год. Словно сам на себя посмотрел из другого, сыновнего тела — уж не детским, а нынешним, зверовато-сторожким, осадистым взглядом, ждущим только беды.

— Максимка!.. Сынок!.. — Позабыв все слова, он упал на колени и притиснул горячую, чистую тяжесть к себе, целовал сына в щеки, макушку и нос, ощущая себя бесконечно чужим и как будто уж даже враждебным вот этой несказанной родности и чистоте. — Ну? Признал?

— Чать, не забыл. Батяня, — солидно и как-то безрадостно, отчужденно ответил Максимка, безвольно, всем телом потряхиваясь в его неумелых, отвыкших от ласки руках.

— А мамка… где?

— Бахчу зараз полет. А больше у нас и нет ничего. Все тягло красные забрали.

— А что ж она тебя с собою не взяла?

— Да кубыть, уж не маленький… Да пусти же, пусти! Сам пойду! — забрыкался Максимка, едва Халзанов его поднял и понес на руках. — А энтот казак с тобой кто?

— Не угадываешь? Григорий, дядька твой, маманькин брат.

— Ну до чего похож, — сказал с улыбкой Гришка. — Вылитый батя.

— Ну а дед зараз где? — спросил Матвей, ведя Максимку за руку.

— Хворый он у нас нынче. Паралик его вдарил. Как красные пришли, так забрали дедуню в холодную, и через энто он теперича и вовсе ногами ходить не могет. А я хожу за ним, пока маманька в поле аль ишо где. — Максимка говорил чужими, взрослыми словами, не жалуясь и будто равнодушно. — Трошки страшно мне возле него. Зайду поглядеть, а он кубыть мертвый лежит, даже не ворохнется. Поближе подойду — навроде спит, а дыха и не слышно. Я ишо подойду, нагнусь к нему ухом и слухаю, двошит он али нет. Тронуть мне его боязно и уйти от него — то же самое. Потом испужаюсь — трясу его: дедуня, ты живой?..

Матвей увидел Дарью. Согнувшись и расставив ноги в подоткнутой юбке, она размеренно-остервенело рушила мотыгу на большие, тяжелые комья земли. Заправленная в юбку белая рубаха, промокшая от пота на лопатках и по желобку, обливала крутую, наструненную спину. Тугая волна ее тела омыла Матвея, ударила в голову, в сердце, и он, как будто охмелев от счастья, покачнулся. Не то почуяв его взгляд, не то услышав самые удары его сердца, она упружисто, истомно распрямилась и, обернувшись к нему мокрым пунцовым лицом, от неожиданности вздрогнула и тотчас ожила глазами — не от бешеной радости, нет, а так, как это делает уставший от работы, давно уже не ждущий ни беды, ни лучшей доли человек.

Остолбенев в опоре на мотыгу, не отводила от него неверящего, жалостного взгляда, смотря не то как на нашкодившего, вернувшегося к дому кобеля, не то, наоборот, как верная собака на занемогшего хозяина.

Схватил за плечи, притянул, почуяв всю ее под вымокшей рубахой, и она так неживо, так страшно безвольно привалилась к нему, что он и сам ослаб от чувства своей как будто уж непоправимой нищеты.

Не смогла удержать в себе ноющий, на одной ноте стон. Так стенают лишь по дорогому покойнику, словно из-под земли, раздавленные каменной тоской навечного вдовства, но в то же время будто и заученно, мягча слезами омертвевшее нутро, как собака зализывает свою рану, — находя облегчение.

Уселись на поваленном плетне.

— Ступай, сынок, к дому, — сказала Дарью хмурому Максимке. — Вон с дядей Гришакой иди. Сказать чего хочешь? Бей, что ли, — взглянула на брата.

— Беги, казак, а я заследом, — легонько толкнул тот Максимку. — Коль свиделись, сестренка, так надо и сказать. Петра у нас убили.

Дарья дрогнула чем-то в себе, как вздрагивает крепко захмелевшая или сморенная работой баба, и долго смотрела на брата с улыбкой утопленницы:

— На то и война. Нынче уж и не чаем дождаться.

— Мужа-то дождалась, — выжал Гришка.

— А на что мне он, муж? Нешто зараз навовсе вернулся? На хозяйство теперича встанет либо, могет быть, в генералы его произвели — всех нас в Новый Черкасск отвезет? Или что же, прогнали вы красных? Прикончили кровопролитию?

— Погонишь их — такую пропастишшу. Ить целая Россия подпирает.

— Да я уж не жалуюсь, — ответила Дарья с пристывшей к губам мертвецки-блаженной улыбкой, — да только ить и радоваться не из чего. Надолго ли пришли, освободители?

— Теперь уж гадай, — ответил Колычев с мучительным осклабом. — Прошлым летом-то гнали их — думали, уж навсегда, а теперь оно вишь как: то мы их, то они нас обратно. Я, ить, Дарья, в плену побывал — да у нашего Ромки. Такого нагляделся, что ажник захотелось скрозь землю провалиться. Эх, думаю, мне бы, как суслику, в норку. Я зараз кем угодно проживать согласен — хучь навозным жуком, хучь гадюкой. Что ж, думаешь, охота воевать? Петра-то на моих глазах он сам, Леденев, и срубил, и что же ты думаешь: мне б зараз до горла его дорываться, зарок себе дать, что счет подведу, а я не хочу. Уморился душой. Давно бы уже дезертировал, да куда нам деваться от своей же земли? Зараз и замириться бы с красными, а как же нам теперича друг дружке руки протянуть? Вот я-то, положим, согласный, хучь он и брата нашего убил, а сам он, Леденев, простит нам жененку свою?..

— Ну, как пережили? — насильно кашлянув, сказал Матвей, когда Григорий встал и пошел за Максимкою к дому.

— Живые, как видишь, — ответила Дарья, глядя перед собой.

— Отца-то будто арестовывали, Максимка сказал.

— Мирону спасибо скажи — через него и уцелели. Да, кубыть, через Ромку ишо.

— Это как?

— А вот так. Переправиться-то не успели. Какие стояли у нас казаки, сами дюже хотели спасаться — все баркасы захапали и сбегли на тот берег. Тут-то я и надумала к Стешке прибиться. Указали, конечно, на нас дорогие соседи — вот, мол, первая контра. Пришли они за нами к Стешке — комиссар при нагане, весь в коже. «Достукался, станичный атаман, — батяне-то. — По третьей категории тебя». Тут-то я и кричу волчьим голосом: «Да какая ж мы контра? Про Мирона Халзанова слышали? Не он ли у вас самый отменитый комиссар? А нам и сын, и муж, и деверь, и отец. Да мы от белых только чудом не расстреляны». — «А ты, — мне говорят, — к нему не прислоняйся, у самой-то муж белая сволочь, офицер, золотые погоны. Слыхали мы и об его геройствах». — «А он мне, — говорю, — не муж. Пущай пропадет, разнелюбый. Леденев мне люб, Ромка — про такого слыхали? Проклятый царизм меня замуж пихнул, живьем тут гнила, без залетушки, а революция нас с ним обратно повенчала. Так он, ежли узнает, что меня заобидели, вас не то что по третьей, а страшно подумать, по какой категории пустит».

— Ну спасибо, жена, — засмеялся Матвей, — отреклась от меня, прокляла. Ромку вспомнила.

— А когда смерть в глазах, хучь черта полюбишь. Асю-то помню, — кивнула на их, халзановский, баз, и он с резнувшей сердце болью ощутил, что жизнь их никогда не станет прежней, что вот тут, меж сараями, распинали живую леденевскую душу, и родная земля так и будет хранить отголосок последнего вскрика — зачумленное место, да и где нынче сыщешь другое?

— Вот ить как, — усмехнулся он с горечью. — До нитки его, Ромку, обобрал, по куску у него сердце вырвал, а он меня всю жизнь спасает да зараз, выходит, и вас — одним своим именем. Что ж, так и отпустили красные?

— Батяню-то? А какой из него теперь враг? Его уж хучь казни, хучь милуй — все одно. Так-то из тигулевки и выкинули. Уж не знаю, подымется ли. Через Мирона-то и высох сердцем, за жизню вовсе перестал держаться — да и кому она теперь нужна, такая жизнь? Детишкам, и тем… Взяли с нас реквизицию — коней свели, быков. Корову стельную и ту забили. Поросенка оставили да ишо пару ярок, а что сверху, то, мол, нажитое от чужого труда. А зараз же, однако, вон, на Стешкино хозяйство встанем — она с сыновьями за красными в отступ ушла, не захотела третий раз вас дожидаться… Ты-то, может, привез нам чего, а, кормилец? С нас красные тянут, а ты б обратно с мужиков — хучь хлебом, хучь одежей. Мы нынче не гордые — возьмем и награбленное… А бритый-то чего — неужто тиф? — приметила неистощимо жадным взглядом и тотчас же непроизвольно прикоснулась к его голому виску под защитным околышем.

— Да взял привычку — вши замучили. Они ить нынче всех едят, и казаков, и генералов.

— Линялый, как бирюк. Неужто и ты, воин, зараз не меньше Гришки уморился? Таки осточертела красота-то? Вот ить она какая: Россия — что блудная девка, слепая к покаянию ползет. Снасиловали вы ее, и красные, и белые, подол на голове ей завязали да и выгнали в поле. Хотели за блуд проучить, а кровью умыли — так чистая сделается?

Они поднялись и молча пошли к дому. Все было на своих местах: и крашенная белой крейдой печь, и смуглые резные поставцы, и сундуки в слинялых голубых и розовых цветах, и блестевшие тусклым фольговым окладом иконы, и фотографии чернобородого молодого отца в мундире атаманского полка, Мирона с холенными в стрелку черными усами и самого его, Матвея, положившего руку на подъесаульский погон напряженно сидящего брата, — но все эти старые, бесконечно свои, изначальные вещи, казалось, уже не имели хозяина. Они не отжили свое, могли еще долго служить, напоминать и отражать в себе, но крепости дома уж не было, и он, Халзанов, тоже был в этом виноват. Какой-то запредельный холодок просачивался в горницу неведомо через какие щели, а может, подымался от настуженной, вечно пахнущей тленом земли.

Казалось, кто-то мертвый или умирающий ютится в курене. Нет, мысль была не об отце, к которому, как и Максимке, было боязно входить, а о самом себе. Халзанов вдруг почуял небывалое бессильное согласие с сужденным — уже не то презрительное равнодушие и ощущение никчемности всего происходящего, которое порой овладевало им в бою (и только инстинкт заставлял уклоняться и отводить красноармейские удары с точностью машины), а нечто сродни тому чувству, какое, говорят, испытывает тонущий, в последнюю минуту забывая смертный страх. Зовет к себе стозвонная, сулящая освобождение, покой, принявшая тебя, как в материнскую утробу, глубина.

Посадив с собой рядом Максимку, набатным гулом крови понимал, что должен быть защитой этой чистоты, свободного, спокойного дыхания, что никому в огромном мире он не должен ничего, а Дарье с сыном — все. Но и с этим сознанием долга он знал, что слишком мало может сделать для сбережения единственного сына.

На миг показалось, что ласково влекущая к себе речная глубина навсегда отрывает его вот от этих мучительно пристальных, уже ни в чем не обвиняющих и ничего не требующих глаз. Каким-то не ему уже принадлежащим, инстинктивным усилием толкнулся он из этой глубины и поспешил себе напомнить, что они, казаки, не бегут — наступают, прорвали фронт по Манычу и снова гонят красных к Волге, что никогда еще у белых армий не было такой могущественной массы конницы, таких боезапасов, артиллерии, вот и надо вложиться всей силою жизни, рвать у красных полков из-под ног свою землю, навсегда отбить волю соваться в казачьи пределы, и тогда комиссарский сапог никогда уж не ступит на халзановский баз.

Убеждая себя, что такое возможно, отпустил наконец-то Максимку и, поднявшись, пошел через залу к отцу.

Отец лежал покойницки недвижно — неузнаваемый, тянувшийся под одеялом серый конский скелет. Голова в серебристом сиянии спутанных, вылезавших курчавых волос неподъемно вминалась в подушку. В лежащих вдоль тела мосластых руках с похожими на корни дуба-перестарка узловатыми кистями была такая внутренняя легкость, какая бывает лишь в жухлой, отжившей траве. С двух последних шагов ощутился, окреп смрадный запах отцовского тела, которое запрело, как портянки в сапогах, и словно бы уже топилось от собственного внутреннего жара, — как будто даже запах человеческого кала, какой стоит над выгребными ямами, и Халзанов не смог совладать с отвращением. Он двинул табурет, подсел к кровати и заглянул отцу в глаза.

— Ну здравствуй, батя. Вот я и пришел, — сказал каким-то подлым, насильно усмехающимся голосом и улыбнулся так, что заболели скулы.

Запавшие глаза отца смотрели на него неузнающе и будто бы испуганно и оскорбленно, с ответным омерзением и ненавистью, словно не допуская и мысли, что Матвей-то и есть его сын, словно не понимая, как такой мог родиться от плоти его. Быть может, это выражение происходило от стыда за собственную жалкость и беспомощность, а может, только от телесного страдания и угнетения рассудка, уже и в самом деле означая неспособность понять, кто же это такой перед ним.

— Сынок… — наконец-то откликнулся изнутри онемевшего, самим собой придавленного тела. — Живой, спаси Христос. А я, вишь, зараз вовсе без ног. То ишо шкандылял, а теперича рухнулся. Видать, отходил свое по земле. А что ж, пожалуй, и пора: и пожил, и царям послужил, и отцовству порадовался… все уже повидал, чего Бог человеку дает. Так-то бы и нестрашно. Да только ить, сам посуди, каково же мне вас покидать, не знаючи вашей судьбы? Поганое время — в могилу и то не пускает. Раньше-то помирали — никто и не гадал, какая у сынов впереди ляжет жизня. Уж должно быть, такая же, как и у нас: царю послужил, а там ступай землю пахать — никто ее, любушку, у тебя не отымет, бери ее у нас, отцов, и родить заставляй. А нынче, может, то и будет, что и вовсе казаков не останется. Не то что мужики квасные к нам полезли за землей, а уж и казаков стравили меж собой, как бешеных собак. Семейство, вишь, наше и то разделили, будто молния в дерево вдарила: тебя с твоей Дашуткой — в одну сторону, а Мирона со Стешкой — в другую. От казацства отрекся, паскудник. А зараз — слыхал? — через него и уцелели. А что мне с его милости, когда он все одно нас, казаков, с земли сживает, своих же, ирод, бьет?.. Неужто попятили красных — домой-то пришел?

— Попятили, батя. Погнали за Сал. Кубыть, и за Волгу загоним.

— Ох, врешь, поди. — Отец усмешливо прищурил один глаз. — Мол, помирай спокойно, дорогой папаша: освободили мы родные курени, поддали красным жару, а там и навовсе концы наведем.

— Так вот он я перед тобой — выходит, не вру. Нынче бьем красных крепко, да и сила у нас, не соврать, огроменная. Одних кубанцев прибыло по фронту до двенадцати дивизий да боевых припасов, артиллерии немерено. И даже, батя, танки есть — машины эдакие сплошь железные, попереди броня и по бокам, везде броня, из пушки никак не возьмешь, и сами бьют огненным боем.

— Гляди ж ты, какая оружия пошла. Ну, помогай вам бог… А в каком же ты нынче чине, сынок?

— Сотник, батя.

— Сотник, — повторил отец так, словно вокруг них собралось свидетелями полстаницы, и даже каршеватая рука его как будто шевельнулась. — Мирон-то вон, идолов гад, и вовсе есаул был, пока не отступился. Два сына — и обое в люди вышли, так-то.

Матвей ничего не ответил — пускай погордится отец, хоть этим успокоится, навроде как к больному месту прикладывают теплое.

— Ну, батя, покуда пойду. К жене-то сколько ехал не доезживал.

— Ступай-ступай. Ей, бабе, без энтого дела подолгу нельзя, а то не то что с комиссаром — с кобелем пойдет, — осклабился отец, и эта молодая охальная улыбка вышла вымученно-жалкой — последним уж цеплянием за жизнь.

«Коль останусь живым в этой клочке, достигну старых лет и буду вот так же лежать, — подумал Матвей, подымаясь. — Зачем же человеку жизнь? Зачем воевать — за славу, за власть, за счастье людей, хучь за что? На что мне то счастье и то человечество, когда меня уже не будет? Вчера с черным чубом ходил, в полковники метил, сегодня уж седой, а завтра трава на мне вырастет. И кто меня вспомянет, худым ли, добрым словом — какая мне будет забота, когда я уже буду не я, а лопух? А чисто жить зачем? Чтобы Бог взял на небо живым? А ежели нет ничего? Я даже наверное знаю, что нет ничего, а все тут, на земле, пребывает, пока жив человек. С того-то, кубыть, и в бою иной раз руки опускаешь: убьют хучь сейчас — и не жалко».

Он воевал шестой год кряду, и смерть все время была силой, которую возможно обмануть, убить своей волей и силой, смерть воплощалась только в людях, которые хотели или поневоле старались убить его, и когда убивал, то всякая чужая смерть освободительно отодвигала его собственную, и это давало Халзанову чувство, что сам он как будто и вечен. Вокруг него так часто гибли люди, чужие, земляки, враги, свои, что, с одной стороны, он уже презирал любую человеческую жизнь, которую так просто было отобрать, а с другой — никогда не задумывался о всеобщей и неотменимой повинности смерти, о ее существе. А тут напрокол стало жалко себя — отца в себе, себя в отце. Так остро, так неутолимо захотелось уберечь свои глаза от вечной невиди, а силу тела от сотления в земле, не дать себя выполоть из этого горестного, извечно воюющего, но все-таки невыразимо прекрасного мира, где небо, облака, хлеба, луговой сенокос, первый снег, кони-музыка, где Дарья и его растущий сын.

«Пока погожу умирать, — сказал он себе. — И так человеку отмерено мало — чего же, и этого срока лишаться? Коль дадена жизнь, так надобно ее на что-то стратить. За что-то отдать. Вот только за что, хотелось бы знать… Так вот — за Дарью, Максимку. Но почему же мы всегда уходим от собственного счастья — от родных куреней, от семьи, от детей, и не только бросаем, но даже на заклание готовы их отдать, как праведники Богу любимых сыновей, как Ромка свою Асю — революции. Идем за чем-то нам недостающим, сами толком не знаем, за чем. Всем людям счастье принести хотим, как будто он, народ, просил тебя об этом — силком его в новую жизнь загонять или к старому Богу обратно притягивать. Одним вслепую лучше жить, как тому же быку, а есть и такие, кому больше всех надо. А спрашивается, почему? Быть может, смертный страх и гонит: наживать, богатеть, прославлять свое имя всесветно, писать его в газетах и на камне, да как можно чаще, да как можно выше, а то ить деревянный крест сгниет, и могилу распашут — никто и не узнает, что такой-то ходил по земле. Кто больше всех людей убил, тому и слава, воистину вечная память. То-то, кубыть, я Ромке и завидую… Да нет, он не за славой с красными пошел. Такое совершить, что будет больше смерти, сильнее ее. Весь род людской до корня переделать, чтоб были сплошь одни святые, чтоб каждый о себе и не вздыхал, а жил ради ближнего и всего человечества. А мне чего же надо?..»

Уходить предстояло уже поутру, перед светом. Второй сводный корпус генерала Мамантова, в который входил его полк, готовился к форсированному маршу вверх по Дону и переброске на тот берег с последующим рейдом по правобережным станицам. Задача была Матвею ясна — прорваться к Чиру и, громя коммуникации противника, наметом выйти в левый фланг Царицына, о который донцы уже трижды обламывали зубы. Совместным маневром с кубанцами Врангеля взять неприступный красный город в клещи и наконец-то раздавить.

К полудню в станицу вошел весь халзановский полк. Все багаевские казаки от семнадцати до пятидесяти лет давно были мобилизованы, и сгонять под ружье было некого. Багаевская повдовела и посиротела — в отрытых от Волги до Маныча братских могилах и непогребенные, по балкам, буеракам, на высохших солончаках истлевали кормильцы и любушки. Все меньше оставалось сверстников и односумов, с которыми Халзанов в малолетстве разорял соседские сады и виноградники, носился по проулкам, воздевая к небу испеченных матерью из сдобного теста птенцов, как будто выпуская их в недосягаемую голубую вышину, где звенели живые, настоящие жаворонки, неистово плясал под летним проливнем, вереща что есть силы: «Дождик, дождик, припусти, мы поедем во кусты, Богу молиться, Христу поклониться».

Упал под леденевской шашкой Петр Колычев, Матвеев шуряк, простроченные пулеметной очередью, сверзились с коней Архип Борщев и Прохор Мартемьянов, свернул себе шею Синилин Федот, когда его буланый жеребец, подкошенный, закувыркался через голову. На подступах к Царицыну Игнатку Родионова уклюнула винтовочная пуля, ключом забила кровь из расколупнутого черепа. По-глупому пропал Никитка Шеин, из жалости к коню ослабивший чересподушечную: воткнул ногу в стремя — седло и поползло спасителю под пузо, наскочившие красноармейцы искрестили упавшего шашками. Вздыбил землю разрыв за хвостом Степки Свечникова, полосканул осколками по шее, по спине, и, роняя поводья и шашку, повалился Степан на луку… Все меньше оставалось тех, кто знал его, Матвея, сызмальства и даже попросту в лицо, и это тоже означало умирание какой-то части его жизни, существа.

Сидел за столом и смотрел на жену, которая, нося из кухни тарелки с жареной курятиной и соленым арбузом, бросала на него короткие, все удлинявшиеся взгляды, а потом, наконец примостившись по левую руку, безотрывно пила его, но подобно тому, как пьет воду короткого летнего ливня зачерствевшая в засуху, изожженная солнцем земля. «Живьем ить сохнет. Все от нас отстает: красота ее, молодость, сила… Чем я же отплачу тебе, любушка? Истомил тебя нуждой, мужской работой. А главное, страх точит бесперечь — за себя, за Максимку. Значит, должен вернуться… Ага, будто Прошка с Архипкой своим не клялись да Игнатка с Петром не божились: дайте, милые, срок, истребим краснюков — заживем!»

Он чуял, как она устала, но в то же время видел, что Дарья уж не та бесхитростная девка, которую повел к венцу, отняв у Леденева, и даже не та, которая ждала его из австрийского плена. За себя да за сына в одиночку воюет, готовая и дальше быть одна — по-ящеричьи изворачиваться, с репейной цепкостью держаться за последнее в хозяйстве, по-собачьи засматривать комиссарам в глаза и даже, может быть, зазывно улыбаться. Он видел это сердцем и чувствовал мучительную нищенскую гордость за нее.

В спустившихся сумерках она молча пошла за Матвеем к сараю. Легли под навесом, в арбе.

— Ну, расскажи, жена, как мужа ждала. Как с Леденевым, красным чертом, спуталась, — сказал он словно тем же, что с отцом, блудливым, подлым голосом.

— Весело тебе? — устало укорила Дарья, не отодвигаясь.

— Без шутки и вовсе повеситься можно. Отец вон, и то — лежит, а шуткует. Ступай, мол, к жене, отлюби за все горькое, а то ить и вправду с каким-нибудь залетным комиссаром убежит — от бабьего-то голода. Со смехом страх выходит, тоже как и тоска.

— Из Ромки небось уж не выйдет: режь — кровь не течет. За что его Асю убили? Дите ить носила. Такую красоту сгубили, и не вздохнули, сукины сыны, ни по-людски, ни по-мужчински. Ить я ее всю оглядела — какую ж мой Ромашка взял замест меня. Кубыть и позавидовала на ее наружность. Худая только, вроде барышни. В стану как оса, вот пузо и выперло, с того-то я и испужалась попервой: а ну как схватывать начнет — да и разродится мне прямо в подол. Такая жаль меня взяла. Нет, думаю, не отдам, придут казаки забирать — так поперек дороги лягу. Уж мне ли не знать, каково это — дите свое бояться уронить. С каждой матерью будет у меня солидарность. Он там, в утробе, ить не красный и не белый, и как родится, не за революцию орет, а одну только титьку и просит. Отец его, может, и волк, да сам он пока не в шерсти. Не отдам. Да где там? Оторвали. Как вспомню, так возле пупка и заноет, кубыть саму в живот бузуют сапожищами, до него, до дити, добираются. А у Ромашки-то, наверное, ишо и не так болит. Вот оттого и рубит вас без жалости, не глядит, что у вас тоже жены с ребятами малыми.

— А он, может, по ней и не шибко терзается, — вырвалось у Матвея. — Сам себе сердце вырезал, чтобы стать ишо злей.

— Это как? — не поверила Дарья.

— А вот так. Сам такую планиду себе предназначил. Они, большевики, какие идут в самых первых рядах, ни себя не жалеют, ни родные кровя. Мы-то с Гришкой за себя воюем да за вашу хорошую жизнь, а он за мировое счастье.

— Откуда же ты знаешь это про него?

— Так и Мирон таков же — его-то я сколько-нибудь могу понимать. А вот Ромашку твоего — бог знает. Он, может, только за себя воюет. Ить вон как его вознесла революция — дивизией заворачивает. Это мы с тобой мелочь вроде сенной трухи, какая с воза на ходу трусится да к колесам пристает, никому нас с тобой и не видно, а он, что называется, историю вершит, считай, что уже с Богом состязается. Господь Создатель землю сотворил и дал ее людишкам в пользование, а он ишо лучше берется устроить — всех равными поделать и ныне, и присно, и во веки веков. Вот какую ему силу революция дала. А Ася его — ну вроде как в уплату.

— Да разве же найдется человек, который на такую цену согласится? А любить-то кого? — поежилась Дарья.

— А всех и любить. А по отдельности, выходит, никого… Ну, дела! Казак к жене с войны пришел, а промежду собой только и разговору о чужом мужике, будто он тебе муж, а мне брат.

— Да ить так и выходит, — засмеялась и Дарья. — Оно вишь как судьба управляет. И всё мы с него тянем, с Ромашки, — смерть отводит от нас.

— Комиссары-то к тебе не шибко липли? — как будто лишь теперь и вспомнив о возможности бесчестья, задохнулся от злобы Матвей. — А то, может, молчишь о таком-то?

— Так говорю же: Ромкой испугала, — ответила Дарья спокойно. — А хучь бы и снасиловали — мы нынче уж и вовсе ни на что не жалуемся. Прямо даже чудно: ко всему человек привыкает. Раньше было, сойдется у церкви народ — так об чем разговор? О сенах да о хлебе. А мор нападет — так у кого корова пала. Ну вот и нынче то же самое — кто кого как казнил да какие есть вестки с фронтов, то есть опять-таки кто без отца аль без мужа остался. Как казаки придут, так на мужицкой улице беда, а красные — тогда казачки плачут. В обыкновение вошло. Скотина и та о собственном несчастье больше жалится… А жить, однако, хочется. Прав Гришка: нам зараз и впрямь об одном жалковать — что не зверями родились, а то б взяла Максимку за шкирку зубами, как собака щенка, да унесла его отсель за синие леса. В самой что ни на есть бы глуши схоронились и ни с кем из людей бы не знались до конца своих дней.

Матвей хотел сказать, что сбросит красных в Волгу и вернется, что он не Леденев и никогда не обменяет Дарью с сыном ни на какую власть и силу, ни на какое мировое счастье, — и не мог.

В прореху камышового навеса он видел недоступное, безмолвное ночное небо, по всей своей неизмеримой, как будто и не предназначенной для человеческого глаза бесконечности засеянное звездами — с такой неоскудимой щедростью, что там, над зримой кривизной небесной тверди, как за пределами земного бытия, простиралась еще и еще высота.

Все звезды теплились бесстрастно, одинаково ровно, словно не уделяя ни капли своего отдаленного света земле, и лишь одна, крупней и зорче всех, горела исступленно, мигая в вышине, как раздуваемый всей силой легких уголек, как можно гореть лишь последним накалом, угрожая сорваться на землю и истлеть по пути без следа.

LXIII

Март 1920-го, Ростов

По ночам и глухими, безлюдными утрами кирпичная громада Богатяновской тюрьмы раскрывала железную пасть, ощеривала зубы решетчатых дверей и с визгливым собачьим позевываньем уминала согбенных, опьяневших от смертной тоски арестантов. То поврозь, то отарами проталкивала их по каменному пищеводу, расщепляла по камерам и медленно, неделями и месяцами, растянутыми в годы последними часами переваривала — в их собственном поту, крови и экскрементах, в неведении, в ожидании давно уж предрешенной участи. Глотала новых и выплевывала перемятых старых — на суд или в безвидье, в каменноугольную ночь, на окраину мира, к откосу, в тишину безымянных могил.

Всего три месяца назад деникинская контрразведка держала в этих каменных мешках большевиков, подпольщиков и саботажников, рабочих, заподозренных, заложников, с остервененьем обреченности секла людей резиново-свинцовыми и проволочными плетьми, выдергивала зубы, выдирала клочья мяса, загоняла иголки под ногти, вырезала кровавые звезды на спинах, надругивалась над мужскими и женскими телами — и вот в эти самые стены, еще хранящие немые отзвуки раздирающих криков, ввели создателя и душу красной конницы, овеянного красотой легенд комкора Леденева со всем его штабом.

Сергей все так себе и представлял: по книгам, по газетам — путь настоящего народовольца, карбонария. Каземат Алексевского равелина, где держали Кропоткина, и недобро прославленную «Колесуху», по которой лег путь первых большевиков на сибирскую каторгу, в ледяные колодцы, в таежную глушь, и они все снесли, пронесли изначальную искру, свечу мирового огня, беспощадного к тем, кто несет его в голых ладонях.

Он даже примерял их жертву на себя, мечтательный дурак, но все-таки не мог вообразить себе той яви, в которую его теперь втащили: коммунисты держали в бывшей царской тюрьме коммунистов, знаменитых революционных бойцов, давно уж все сказавших собственными жизнями.

— …Ты, милый мой, хочешь разговаривать с ними в категориях римского права и вообще человеческой логики, — выговаривал Мерфельд Челищеву, как будто с мазохистским сладострастием расчесывая болезненный нарыв. — Мол, пусть, как Шерлок Холмс, предъявят нам кровавые следы, крамольные письма, свидетелей — ну, словом, то, чего у них и нет. А вот Роман Семеныч, даром что мужик, а вернее, как раз потому, что мужик, давно уже все понял и сказал тебе исчерпывающе: для них наша вина — вопрос исключительно веры. Ты хочешь дискутировать о форме Земли, а нас гвоздят «Молотом ведьм».

— Какая, к черту, вера, Ваня? — отвечал пожелтевший, остроносый Челищев и вспыхивал притухшими глазами. — Кто же примет на веру, что герой революции — враг? Черт с нами, штабниками, но комкор Леденев… Кто же в это поверит, когда верят в него? Бойцы наши, бойцы, они что, не ведают, кто он? Народ, который побеждал, идя за своим командиром? Как это можно зачеркнуть? Ну уж нет, извините, нужны доказательства — и при этом железные, гвозди. Да потому-то всех нас и таскают на допросы, чистосердечного признания требуют в таком, чего нам и в голову не приходило.

— Позволь тебе напомнить, что суд времен Конвента устраивают не для выяснения истины, а сугубо для царственной пышности. Для ужаса, мой милый, или, наоборот, чтоб толпа ликовала. Нет вепря — короля! Собаки — короли!

— Я тоже не вчера родился, Ваня. Слепому понятно, что этот арест есть следствие давнишнего штабного заговора. Да, именно собак, шакалов против льва. Из самой пошлой зависти — к победам, к народной любви, которой у самих них не будет никогда. Во что они нас тычут носом? В донесения Митьки Гамзы, который под Царицыном дивизию угробил и на Хопре попал в какие только можно клещи, а нынче, вероятно, принял корпус. В награду за что? За раны свои? Да в нашем деле раны — те же самые мозоли: вот у того-то их и больше, кто ремесла совсем не знает, пахать не умеет. А он их выставляет за достоинство да еще и шипит: Леденев, мол, заездил — потому и натер. А почитать шигонинские бредни — так мы с тобой Романа солдатским императором что ни день объявляли.

— И надо ж ему было так своевременно сквозь землю провалиться. Куда и подевался? — поморщился Мерфельд, с каким-то жалостливым подозрением косясь на Леденева, и Мишка Жегаленок, штопающий гимнастерку, весь будто перешел в игольное ушко, равно как и Сергей почувствовал нудную боль.

— А черт его знает, — ответил Челищев. — Я теперь уже все допускаю. Даже то, что его приказали прибрать, чтоб еще одного комиссара повесить на нас. Равно как и саму комиссию. Не знаю, кто, боюсь предположить.

— И после этого ты будешь отрицать, что ругал комиссаров? — закашлялся от смеха Мерфельд. — Ведь только что сам и ответил на все свои вопросы. В две минуты всю нашу вину изложил, даром что не под запись. А то смотри, брат, донесу, тебя топя, себя спасая. За это они нас и будут судить. За то, что Леденевым никому из них не стать. Вот, ешьте: эта кость — урывок царской власти… Однако как же это, брат, смешно: ведь мы с тобой, выходит, страдаем ни за что. Ни народной любви у нас, ни полководческого гения, а вот и нас до кучи подмели. Все ты, Роман Семеныч, виноват — вольно ж тебе было родиться с талантом.

Комкор не отвечал, лежал на нарах, как покойник на столе.

— Так что же, он, талант, не нужен революции? По-твоему, в партии сплошь одни сволочи? — Челищев не мог говорить и только шипел, задыхаясь. — Но этого не может быть, иначе бы народ за ними не пошел. Я, я не пошел бы! Послушай, надо драться. Боюсь предположить, что за фигуры устроили на нас вот эту травлю, но есть же и другие, настоящие большевики. Такие же талантливые люди, боевые командиры. Никто из них, уверен, не знает обстоятельств нашего ареста. Нужна огласка, Ваня. Нам надо кричать — потребовать публичного суда, открытого процесса.

— А ты посмотри на нашего комиссара, — скосился Мерфельд на Сергея. — Он почему-то не кричит и ничего не требует. Должно быть, потому, что знает больше нас. Осведомлен, что за фигуры нас шельмуют и на всякое наше «белое» отвечают «черное», да и не «черное» — «квадратное». Ты хочешь, чтобы нас судили по делам, а они уверяют в ответ, что заглянули в нашу душу, определили наш химический состав: на треть гнилой интеллигент, на треть дворянчик и так далее. И что ты им ответишь? Да ты теперь лишь тем и можешь доказать им свою чистоту, что безропотно ляжешь под нож… А, Сергей Серафимыч? Вы б утешили нас либо сразу лишили напрасной надежды. Ведь ничего на свете хуже нет, чем давать человеку надежду, перед тем как убить… А может, вы уж дали показания — что мы как есть контра и Романа на царство кричали?

— Как видите, это не сильно облегчило мою участь, — отозвался Сергей. — Или, может, вы думаете, я тут с вами сижу провокатором?

— В каком бы качестве вы с нами ни сидели, — усмехнулся Мерфельд, — ответить вам все равно нечего.

— Послушайте, вы, — огрызнулся Сергей, пытаясь самого себя раскочегарить. — Хотите себе гроб заранее готовить — что ж, пожалуйста, но будьте так любезны делать это молча.

Сверх этого ему и вправду было нечего сказать. Все три недели, пока их держали в Миллерове и что ни день поодиночке выводили на допрос к Колобородову, он ждал хоть какого-то знака Москвы — и никакого знака не было. Страшней всего было незнание о Зоиной судьбе. Шифровку о ней Сергей отправил в центр еще до ареста — и тотчас выяснилось, что о ней уже и так подробнейше всё знают. Не знают только, что же с нею делать. А может быть, она уже и вовсе не нужна — разменяли как пешку на огромной доске, обманув контрразведку Деникина и перебросив леденевский корпус на Хопер из-под Царицына, и отец ее, хлебный король, никакая уже не фигура, а так, лишь один из буржуйских ошметков. Отделили полезное, как зерно от мякины, и выбросили, потеряли, забыли, и трясется сейчас, как и прежде, в санитарной линейке. Но ведь это-то хуже всего — не потому что смерть кругом, а потому что только сила Леденева берегла ее от корпусных чекистов, и теперь каждый встречный шигонин может с ней поступить, как захочет — наконец-то до кожи добраться, зубами грызть «барыньку», притянуть к леденевскому «делу»… И душило Сергея предчувствие непоправимого, может уж совершившегося — непрощаемого. Он уже не любил ее — ведь, встретив человека, любишь, в сущности, себя, свое обладание им — он ее ощущал, как калека — отрезанную руку, которой хочется пошевелить как неотрывной, как живой, приложить ее к сердцу, рвануть ею ворот на горле.

Сергея разнимало надвое. Он чувствовал всю возраставшую потребность вырваться отсюда самому, из каменного гроба, из судьбы, которую он так отчаянно-глупо поспешил разделить с Леденевым, и даже подленькая мысль проскальзывала ящеркой: он-то в чем виноват?.. как будто Леденев и остальные все же были виноваты, нечисты перед партией, а он, Сергей, служил непогрешимо. Что ж ему было делать теперь? Дать признательные показания Колобородову? Нет-нет, не подтвердить, что комкор подстрекал к мятежу свою конницу, агитировал красноармейскую массу за «Советскую власть без коммуны», а выюлить, не сказать «ничего, кроме правды», чтоб ему было не в чем себя упрекнуть: Леденев, мол, и впрямь никому не покорный бунтарь, идеал — своевластная сила, но можно воспитать, перековать, сохранить этот крупный талант. И уйдет, в трое суток настигнет, возьмет Зою за руку, посадит на поезд, отправит в Москву — сестрой милосердия к отцу в Солдатенковскую, а потом уж назад на скамью подсудимых, хоть к стенке… Э-э, нет, так не выскользнешь, придется не шкуру, а душу оставить вот в этих руках. Нельзя предать наполовину.

А что же он сам-то молчит, Леденев? Как не разрубишь пополам магнит, спаялся тем, давно уж мертвым Леденевым, и все, что было предназначено тому, безропотно примет? Что, был всесилен там, в своей естественной стихии, а здесь, без тысяч верящих в него людей, в руках образованных, хитрых, опять стал тем, кем был до революции, — потомственно приученным склоняться перед мощью государства, малограмотным, робеющим в правительственном доме казаком? Но разве же он безъязык? А телеграммы его Ленину — о злоупотреблениях ревкомов против казаков? Не челобитные, а декларации, с крестьянской хитринкой, с какой-то детской рассудительностью, но и властные, с ощущением собственной силы и народной громады у себя за спиной… Ах ты черт, это ж тот Леденев, первый, мертвый, писал, а не этот… Халзанов. Да и писал-то, получалось, приговор — и себе самому, и вот этому, ставшему им.

Но ведь и этот может говорить — почему же молчит? Ведь у него, в конце концов, жена и сын, которые его привязывают к жизни, как самые мучительные, бесконечно живые вериги. Пусть самому и суждено пропасть, но им… для них он уже сделал всё? Достаточно, чтобы сберечь? Ведь надо же твердо, незыблемо знать, что они остаются жить в мире, который ты сам покидаешь. В конце концов, увидеть напоследок, прижать и почуять, что в них остаешься на этой земле, чтоб даже после смерти править миром. А может, человеку обреченному уже и этого не нужно — ни в чем уже нет смысла, утешения, и смерть обращает в нуль все: твою любовь, твоих детей и даже (никого «даже») торжество мировой революции? Как только подступишь вплотную, увидишь смерть как солнце и ослепнешь, не вытерпев и не переглядев?

Во всеобщем молчании Сергей поднялся с нар и начал мерить камеру шагами — из одной лишь потребности делать хоть что-нибудь.

Их камера была суха, опрятна, как больничная палата, всегда в ней были свежий кипяток, газеты, бумага и карандаши для писания жалоб и писем, дозволялось держать запасные подметки, нитки, дратву, иголки, разве только не личную бритву. Кормили их однообразно, почти всегда без мяса, но в общем-то сносно, и надзиратели и конвоиры обращались с ними уважительно.

Ликующее мартовское солнце протискивало сквозь чугунную решетку снопы золотых горячих лучей, выкрашивало охрой стены, потолок, но от этого только острее ощущали все узники свою отрезанность от мира. Решетка, засовы, прикрытый заслонкой глазок, кормушка окованной двери — все, казалось, работало только на вход, подавая им воду и пищу, запуская к ним воздух и солнечный свет и ничего не выпуская в мир — живых их голосов и даже будто самого дыхания. Все письма в Донбюро и Реввоенсовет Республики, конечно, принимали, но вот куда их относил незримый почтальон…

У тела нет воображения. Лишь теперь Сергей понял, почему заключенные начинают томиться по любой другой участи, кроме тюрьмы: пусть уж лучше могила. Впрочем, черт его знает. «Все равно не хочу». Если сегодня человек и взмолится: «Убейте», это вовсе не значит, что завтра он не перечувствует, не захочет еще раз увидеть вот это весеннее солнце.

Да о чем же он думает? Почему все о смерти, будто та уж и впрямь наступила… Думай, думай, как сломать этот средневековый обвинительный бред, как пробиться сквозь эти железные метлы, гранитных болванов, лукавых инквизиторов, которые отождествили с революцией себя.

Ему приходилось признать, что все предъявленные обвинения обладают своей схоластической логикой, что у Смилги и Колобородова есть строительный материал, подходящие косточки, из которых возможно составить искомый, желаемый образ врага, пририсовать чудовищные когти и наполнить его черной кровью.

«Конно-сводный корпус Леденева утопил свою славу в винных подвалах Новочеркасска… Путь его был отмечен систематическими массовыми грабежами; у населения хоперских, донецких и черкасских сел по всему пути следования были забраны лошади, скот, продовольствие, много ценностей и имущества, особый же размах грабительство приобрело в освобожденных красными частями Новохоперске, Богучаре, Миллерове и особенно Новочеркасске. Леденев и его штабные чины сознательно спекулировали на животных инстинктах массы, рассчитывая завоевать себе дешевую популярность и поддержку, о чем неоднократно доводили до сведения Реввоенсовета армии товарищ Шигонин и другие политработники корпуса. Таким образом несомненно, что злейшим врагом Леденева является любой политработник, пытающийся превратить разнузданную массу в сознательную боевую единицу». Не было? Еще как! Все было, смеялся Сергей, и грабеж, и оргии, и проститутки.

«Легко предположить, какие выводы бы сделала комиссия товарища Зарубина, прибудь она в расположение леденевского корпуса. Согласно старой римской формуле “кому выгодно?” мы можем твердо заключить, что подстрекателями убийц являются Леденев и его штаб, хотевшие сокрыть от партии картину своих безобразий и контрреволюционных планов».

Сергей читал и холодел: как будто Шигонин писал, и все сбывалось как по писаному — не по правде, а по чудовищной похожести на правду. Поверят многие, не знающие Леденева и его судьбы, не знающие, что в комиссии застрелен его кровный брат.

В чем его самого обвиняют, Сергей как будто и не думал. Ну да, что закрывал глаза на партизанщину, поддерживал комкора в его честолюбивых устремлениях, а может быть, и покрывал антисоветский заговор. Характер обвинений зависел от Сергея самого: покайся в малом — в большевистской слепоте, в мальчишеской падкости на «сильную личность» — и будешь прощен, отделаешься, как Шигонин, понижением до взводного.

Из него, как из воска, надеялись вылепить то, что им нужно, — свидетеля для утопления комкора уже наверняка, равно как и Мерфельд с Челищевым нужны были не сами по себе, а для сгущенья леденевской черноты — прибли́женные золотопогонники.

«Не понимаю, Северин, как ты мог оказаться с этой контрой заодно. Ты, комсомолец, большевик. Какой гипнотизм заставляет тебя защищать его, тем более сейчас, когда решается твоя судьба, когда стоит вопрос о твоей жизни в революции и вообще о жизни? Послушай, ну вот же твои донесения — о его грабежах, о разгуле. Ты будто раздвоился. Один ты — большевик, который все видит и все понимает, а другой ты — не знаю, как и определить: не то обманутый дурак, не то его сообщник. На чем ты настаиваешь? Чтобы мы пожалели его, зачли ему весь его путь под красным знаменем, как и Махно — союзничество с нами? Нет, извини, Вакула тоже черта оседлал, чтоб тот его доставил куда надо, а нынче мы этому черту ломаем рога. Рабочий класс раздавит каждого, кто перед ним нечист. Понадобится — и через тебя перешагнет», — внушал ему Колобородов, и, глядя в его воспаленные упорные глаза, Сергей видел в них и Шигонина, и себя самого — того, кем, вполне вероятно, бы стал, не попади он к Леденеву.

А связь с центральным аппаратом ВЧК была оборвана — никто не являлся к Сергею за правдой, будто та, настоящая, невероятная, вовсе уж никому не нужна, будто он, Северин, уже сделал свое, и все необходимые (чтоб уничтожить Леденева) донесения его давно уже подшиты к делу, а все, наоборот, сомнения — похерены.

Оставался Зарубин, единственный старый леденевский товарищ, но тот был еще слишком плох, едва мог говорить, читать…

Загремели засовы, дверь открылась с протяжным скрипучим зевком:

— Северин, выходи.

Челищев и Мерфельд взглянули на Сергея с вялым, равнодушным недоумением. На допрос выводили строго по распорядку, и час был неурочный, близилось к обеду. Сергей, заложив руки за спину, шагнул в отворенную дверь. Вот в этом гулком коридоре с полукруглыми сводами, на этих железных мостках над трехэтажной пропастью-колодцем ему был знаком уже каждый потек и каждая выщерблина. А вдруг в этот раз повели к тому, кто явился за правдой, а не за признанием? Сергей не полетел, подхваченный предчувствием неодиночества, — потащил чугуном на ногах весь долгий опыт безответности.

Ввели в затопленную солнцем комнату, что в первую секунду показалась добела накаленным металлическим залом, как будто уж преддверием какого-то последнего суда, и в этом пыльном солнечном сиянии, у одинокого стола, в высокой пустоте он с удивлением увидел женщину… во-первых, женщину, а во-вторых, судью, не секретаршу-машинистку, а будто бы живую богиню революции, эпохи модерна, «крылатости», аэропланов. Она была уничтожающе красива — нерусской, какою-то злой, воинствующей красотой — не то институтка, не то вечно юная, без возраста, классная дама, сменившая шифон и очень узкие креп-лисовые платья на кожаную комиссарскую тужурку, поклонников — на полк ивановских ткачей или флотилию балтийцев.

Короткие пышные волосы. До каменности строгое лицо с кариатидами бровей. Всесильно неотступные глаза, смотрящие, казалось, с отвращением.

— Садитесь, Северин. Я комиссар Политуправления РВСР Флам. Ну, что он, говорите.

Сергей вдруг вспомнил Аномалию — в этих темных глазах было что-то от злой, беспокойной тоски кобылицы, потерявшей хозяина. Да, отвращение, но будто не к Сергею, а к тому, что собирались сделать с Леденевым. Хотя, быть может, это было омерзение к тому, во что Леденев превратил себя сам, переродившись и предав. Тогда она сама через него перешагнет. Но ведь тогда не спрашивают «что он?».

— Так, может, вы-то нас и будете судить? — сказал Сергей, не сразу обретя дар речи.

— Судить вас будет партия, военревтрибунал. А мне отвечайте о нем.

— А что тут сказать, — ответил Сергей, заглядывая ей в глаза и читая в них: да, как же он мог забыть — ведь была у него комиссарша, знаменитая Флам, перед самым ранением, в мае-июне. — Лежит себе на нарах, как мертвец, которого только отпеть осталось. Вся сила его была там, на фронте, в войсках, а здесь ему кем управлять — пауками с мокрицами?

— Пусть лучше молчит: заговорит — еще верней себя потопит, — сказала она, прохаживаясь взад-вперед и разговаривая будто бы сама с собой. — Слушайте, что нужно делать. Пусть напишет письмо — предсовнаркому лично, копия Сталину. Что он не знает за собой вины и просит отозваться. «Приму любую волю партии».

— Да писали уже, — засмеялся Сергей, поймав себя на мысли, что не знает, зачем она явилась и как ее, такую доброхотку Леденева, сюда допустили. — Давно уже полное собрание писем. А письма эти наши — спасибо, если к делу подшивают, а то может, в гальюн с ними ходят.

— Я постараюсь передать.

— А почему же вы со мной-то говорите? — дозрел Северин.

— А потому что я ему никто, — сказала она, резко остановившись. — И он должен быть мне никто. Чтобы ни у кого не возникло вопросов о моем личном интересе. Вы, наверно, заметили, я комиссар все же женского рода… А может быть, вы мне не верите? Кто я такая, кто он мне… — сказала, будто становясь в своих глазах непоправимо жалкой или, может, нечистой перед тою единственной силой, которая ее сюда не посылала. Сказала, будто вылезая из этой своей черной комиссарской кожи, как из панциря, самой себе сопротивляясь, признавая: железная не вся — есть в ней самоуправное животное нутро… И только тут Сергей и вспомнил, осознал, что женщина эта пришла спасать мертвого, что памятен, нужен ей тот, пропавший, подмененный Леденев, существования другого она, естественно, не допускает, и приведи к ней этого сейчас — должно быть, отшатнется: «Леденев где? Куда подевали?»

— Да какая уж разница: верю — не верю, — сказал Северин под гнетом невозможности сказать ей правду. — Это вы ему, вы, вся партия большевиков, должны поверить. Вы дело наше знаете? Абстракция, схоластика. Что он своих товарищей убил, большевиков — никаких доказательств. Да одно только то, что пошел под арест, хотя мог запросто свой корпус взбунтовать…

— Пишите и это, — присела Флам напротив и быстро закурила. — Он будто жениться успел перед самым арестом, — сказала опять с беспредельным презрением к себе. — Взял бабу с дитем. Ну да, не может он без бабы, но зачем же жениться? Это что же за тяга такая — к печи и корове?

— Ну давайте еще и за это судить, — ответил он, прячась за шутку.

Сказать ей все? Ударить? Ведь все равно узнает. Неизвестно, как этого, а того ей уж точно не вытащить из-под земли. Но если узнает сейчас, тогда через этого перешагнет. Убито, равнодушно отвернется — от дешево раскрашенной подделки.

— Ту женщину с ребенком, — выжал он из себя, — надо было сберечь. Прикрыть своим именем. Они не чужие ему — земляки. Одной беды хлебнули, вот и все.

— Да вы его не оправдывайте, — усмехнулась она зло. — Уж в этом-то его мне обвинять теперь и впрямь и незачем, и некогда. Я ведь уже сегодня уезжаю с агитпоездом на фронт. Идите к нему, пусть с письмом поспешит. Савельева знаете? Ему можно верить, он мне передаст.

— Ну и к чему тогда вопрос? — насильно улыбнулся Северин.

— К тому, что я уже сегодня уезжаю. Хоть у него теперь и новая семья, а все же в теперешних своих обстоятельствах он должен знать, что у него есть сын. Не знаю, на кого и записать. Уж так я из себя его травила, столько йода в аптеке на него извела, и с лошади-то прыгала, и у бабок-знахарок настойки пила, а так он в меня въелся, Леденев… Родился семи месяцев, но выжил. Кровь такая, живучая. Всю службу мне сломал, опять из комиссара пошлой бабой сделал — где уж мне было с пузом на фронте? В Литиздат упекли. А он как знал — старался хорошо. Вот так ему и передайте.

LXIV

Май 1919-го, Андреевская, Южный фронт

Мирон, распоясанный и без оружия, как будто бы держал экзамен перед тройкой заседающих. Все трое раздраженно повернули головы на шум, и Леденев узнал средь них Зарубина.

— Это что же у вас тут, товарищи, — суд?

— У нас тут, товарищ комкор, заседание касательно товарища Халзанова, — ударяя на слово «товарищ», как будто лишь ему дано решать, кого так можно называть, ответил тонкошеий, бритый наголо мозгляк с сухим желтоватым лицом. — Присаживайтесь, мы и вам предоставим слово.

— Ну а как же — ить мой комиссар, — вгляделся Леденев в его глаза за стеклами пенсне — какие-то кроличьи, будто и жалкие, но в то же время непугливые, неподавимо-неотступные во власти судить и карать.

— Ну что же, продолжим. В ваших материалах, Халзанов, содержится прямое обвинение компартии, что она повела революцию к гибели. Вы писали, что и на Дону, и в Советской России должна быть установлена другая и якобы подлинно народная власть, и это невозможно сделать без того, чтоб свалить нашу партию.

— Я не имел в виду свалить большевиков, — ответил Мирон, страдальчески морщась от каждого слова. — Идеи этой партии я разделяю целиком, считаю их святыми и кровно своими, но я не разделяю ее методов — вот именно здесь, на Дону. Казак по рождению — стало быть, враг. Против такого отношения к огромному проценту я решительно восстаю. Я утверждал и утверждаю, что коммунисты Донбюро и политическое управление Южфронта делают преступную ошибку.

— А значит, и центр ошибается? — глумливо подхватил все тот же человек в пенсне.

— Я не берусь судить о центре. Говорю лишь о том, что я вижу своими глазами и прочитываю в директивах, какие мне положено читать. Но если это центр настаивает на процентном истреблении казачества, на выселении его с родных земель, тогда и он, считаю, ошибается. Безграмотного, темного, растерянного казака-середняка и даже бедняка, какой еще не встал под красные знамена, мы делаем врагом Советской власти, врагом своих же братьев — рабочих и крестьян.

— Ну вот, вы уже изворачиваетесь, — удовлетворенно перебил председатель, блеснул своими стеклами налево и направо, как будто вопрошая: «А надо ль продолжать? По мне, и так уж все понятно».

Зарубин был непроницаем, а Леденев смотрел ему в глаза, допытываясь до ответа: «Ты что же, забыл? Не он ли первый на всем Маныче из своего казачьего довольства, как из кожи, вылез и за тобой пошел, как за Христом?»

— Я перед вами повторяю ровно то, о чем говорил и писал, — ответил Мирон с мучительной улыбкой понимания, куда ведет его вот этот человек с глазами кролика. — По воле центра ли, по глупости ли местных коммунистов огромная масса казачества оказалась оттолкнута от Советской России. Не проповедь социализма она получила от Южного фронта, а крестовый поход и дикую жестокость испанской инквизиции. Видя это, я счел своим долгом обратиться во ВЦИК.

— И красного героя склонили к тому же, — блеснул стекляшками на Леденева председатель, как будто втискивая лезвие между ним и Мироном, отпуская Романа на волю, соблазняя, глуша тонким ядом почтения, лести, поманив и лаская, как пса, протянув на ладони надежду: все вопросы у нас лишь к нему, казаку, краснобаю, он чужой и чумной, а ты наш, отличила тебя и возвысила власть трудового народа.

— Своими сомнениями я делился со всеми, кого считал другом и с кем прошел весь путь борьбы от восемнадцатого года до сегодняшнего дня, — ответил Мирон, не взглядывая на Романа. — В том числе и с Леденевым. И если мы оба с ним смотрим на эту беду одинаково…

— На чью беду, Халзанов? — поддел председатель. — На беду атаманов, кулаков, всей казачьей верхушки, плоть от плоти которой вы сами? Вот уж воистину беда и наше преступление — не церемониться и раздавить змеиное гнездо, покончить раз и навсегда с опасной гадиной, которая не только шипит из-за угла, но и жалит нас в спину. А комдонкору вы глаза открыли, так? Зачем вам это было нужно, а, Халзанов? Хотели прислониться к авторитету Леденева? Вы заведомо знали, что такое письмо тотчас станет достоянием масс. Не потому ли вы, Халзанов, поспешили разослать десятки его копий всем, кому только можно? Чтоб крестьянские массы узнали, что красный герой Леденев не верит в политику партии? И если Леденев не понимает, за что ведет людей на смерть, то и все эти люди, конечно, задумаются: а так ли правы мы, большевики? И это в тот час, когда мы, истекая кровью, пятимся к Царицыну?

— Говорите уж прямо, товарищ Янсон, — не вытерпел Мирон. — Казак, есаул, тайно вел агитацию.

— Так ведь очень похоже на то, товарищ бывший есаул…

— Дозвольте слово, — кашлянул Роман, тупея от самой необходимости доказывать, что трава по весне зелена, а река течет к морю. — Вы как мое письмо читали? Сквозь очки?

— Что вы имеете в виду?

— А что через ваши очки все будто бы совсем навыворот читается, а не то, что написано. Писал я то, что нет на свете конницы сильней породных казаков, и очень нам желательно тех казаков под красные знамена притянуть, вроде как непослушных детей к доброй матери, с рабочим классом породнить, как равных с равными. А мы по ним бьем, как за зверем, людьми не признаем — хучь он кулак, хучь середняк, а все одно для нас не человек. Вот они и бегут за свободой к Деникину, как табун от грозы. Жизни им от нас нет. И если вы этого через свои очки не видите, то нынче же и увольняйтесь с должности как инвалид по зрению либо по уму.

— Вы с кем говорите?! — У председателя задергалась бородка, взыграли живчики под скулами — вонзил в Леденева взгляд кроличьих глаз, пытаясь сделать их уничтожающими, страшными.

— А и вправду — с кем? Я ить и не знаю, кто вы такой, — дернул ртом Леденев.

— Я председатель Политупра Реввоенсовета.

— И сколько у тебя дивизий?

— Каких дивизий? — прошипел председатель, смотря на Романа, как царская водка.

— А красных дивизий, какие зараз под тобой на смерть идут. И белых, казачьих, какие ты, искусно маневрируя, окружил и разбил. У нас с ним, — кивнул на Мирона, — пожалуй, уж десяток наберется. Так что ты, политупра, давай не свисти, а играй «барыню».

— Что-о-о?!.. Да я тебя… за это… тут… на месте… — задохнулся Янсон, как будто силясь выжечь на леденевском лбу тавро своими наведенными увеличительными стеклами, в которых сфокусировалась вся солнечная сила революции.

— Все, что вы нынче можете, — своими ногами отсюда уйти. Так как вас проводить — с почетом или шомполами?

— Уймись, Леденев! — прикрикнул Зарубин. — И выйди отсюда. Немедленно!

— Ну почему же? Пусть себя покажет! — вскочив, пролаял Янсон. — Вот вам лицо! Князек! Наполеончик! Чингисхан! Как он прикажет, так и будет. Выпороть! Конями в диком поле разорвать!

— Ну хватит! — оборвал Мирон и, грузно поднявшись с одинокого, пыточного своего табурета, красноречиво ворохнул сведенными перед собой руками, словно протягивая их в невидимые кандалы. — Коль так необходимо, арестовывайте.

— Молчи, Леденев! — прикрикнул Зарубин еще раз. — Всем сделаешь хуже!

«Да что ж это за сила в них такая? — подумал Леденев, не двигаясь с места. — Почему мы всё терпим от них? Они что же, умней нас, сильней или сердце в них тверже? Да ни этот, ни Левушка на фронте даже дня не проживут… Дольше нас в революции были, зачинали ее, муки приняли, пока мы, как собаки, стойку делали перед царем? Стал быть, им лучше знать, кто и в чем виноват? А Зарубин? Этот — разве не сверстник им по годам в революции? Однако и он покоряется. Один человек, каков бы он ни был, — ничто: загавкают, задушат. Или все-таки солнце нельзя заслонить? Большинство разберется, никого не уволит из жизни зазря? И я им зараз должен покориться — поверить, что по справедливости рассудят? А ежели они Мирона до стенки раньше доведут, чем вину прояснят? Свинью тащат резать, и та упирается. Какой она Наполеон, когда всего лишь хочет жить? А нам что ж, и пискнуть нельзя в свое оправдание, да ишо и спасибо за арест говорить, как будто нам сам Бог велел таких своих мучителей прощать? Святые мы? Бараны? Какая же это свобода? В чем наша вина? Что мы за казаков вступились? Что новых бар не допускаем видеть над собой? Или, может, и вправду я в Наполеоны гляжу? А что, и не худо бы. Тогда бы у меня такие нашим братом не владели…»

— Ну а людей кто завтра поведет? — сказал он последнее. — Когда Улагай на этот вот берег полезет. Быть может, вы, товарищ Янсон, — за Халзанова? У вас бойцы не побегут? Пойдут за вами, как евреи по морю за своим Моисеем? А ежели вы его крест на себя взять не можете, то и не смейте вырывать бойца из авангарда трудящегося класса. Не отдам.

— Леденев, я тебе обещаю, — сказал Зарубин, выговаривая в каждом слове каждую букву. — Мирона я беру под личную ответственность. Мне — веришь? А ты сейчас себя поставил за рамки всех понятий о красном командире. Вернись в эти рамки немедля — или уж никогда. Ты меня понимаешь?

И снова детский страх сиротства шевельнулся в Леденеве.

— Я дам вам комиссара, Леденев, — отчеканил Янсон. — У которого не побегут. Данной мне революцией властью приказываю отстранить Халзанова. На должность военкома корпуса назначить товарища Флам…

В сенях затопотали, и в горницу ворвался командарм Егоров со шлейфом штабников и ординарцев, как из пожара на пожар, как вагонетка, посланная под уклон, с краями груженная опрокинувшимся безотложным. Вцепился в Леденева взглядом, как хозяин в отысканный топор или багор, и тотчас же распяленной кровоточащей шкурой накрыла стол штабная карта.

— Пошел Улагай. Стянул шесть тысяч сабель под Плетнев, — вонзился карандаш в речной извив на карте, — да с Третьей пластунской бригадой. Форсирует Сал, захватит плацдарм и в прорыв. Если разрежет фронт на пятьдесят верст в глубину, тогда… неизвестно, за что уж цепляться. Что скажешь, Леденев?

— А пускай пластуны его с нашей пешкой бодаются, а уж когда почует кровь, кубыть простор ему откроется для рейда в глубину, ударю от Андреевской одной только Шестой дивизией, на себя поверну его лаву, а Буденного — через Гуреев в обход вот по этим ярам, чтобы в тыл им ударил да отсек от реки.

— С огнем играешь, нет? Да и с каким огнем. Ремонтную забыл? Что же, он дурачком вдруг заделался — в упор не разглядит, что ты идешь ему во фланг лишь третью своих сил? Шестая-то твоя — одно названье, что дивизия. А ну как он сам на восток повернет в отсутствие у нас сплошного фронта? Сам корпус раздробишь и дашь ему вырубить тебя по частям?

— У меня в конзапасе, — сказал Леденев, — до двух тыщ лошадей. Так я и погоню табун перед собой — дополню число. Такую пыль поднимем по степу — с того берега будет видать. Четвертую же пустим при самом низком солнце, чтоб повернула от Гуреева уже по темноте, — орел не узрит, чего там, по ярам, такое делается.

— Красивая фантазия — обидно будет, если разобьется о действительность. Черт с тобой, делай, а потом уж не жалуйся, если голову снимут. Да и мою с твоею заодно.

Ни на кого не глядя, Леденев вышел вон. Над Салом уже колыхалась, ворочалась, чугунными валами разрасталась канонада — казачьи батареи шрапнелями крыли позиции красноармейской пехоты вдоль берега, месили их бризантными снарядами, высаживая по окопам земляные деревья разрывов, прикрывая своих пластунов, которые переправлялись через реку вброд.

— А ну-ка за мной, — настиг его Зарубин, вклещился, потащил Романа сквозь ряды исподнего белья, развешенного на веревках во дворе, притиснул к стене и въелся глазами в глаза. — Ты что творишь, герой?! Вне закона себя объявил, как последний… Молчи теперь и слушай! Ты все уже сказал! Еще раз скажешь «я» — Мирона подведешь под монастырь!

— Его зараз в контры — и что же, молчать? Да он же первый за тобой пошел, забыл? Меня в революцию сызмальства казачьими плетями загоняли, так я за своей драной шкурой и пошел, а он заради нашей правды от всего отрекся, чего у него было полной чашей: от добра, от казачьего звания, от отца даже, брата, семью свою у белых бросил. Так кому же ишо можно верить, если и не ему? Ить по жертве и вера, не так?

— Не о нем уже речь — о тебе! Ты смертью угрожал большевику, и даже не важно, что старшему, а вообще большевику.

— Так за Мирона же. Что ж, я, по-твоему, и гордость убрать не могу? Он кто такой — Янсон? Зачем явился? Что, из-за наших телеграмм? За казаков вступились — так враги?

— Да, из-за них. Это, Рома, огромный вопрос, политический. И я в этом вопросе скорей на вашей стороне. Но тут, Рома, надо бороться словами, а не показывать, как ты, свою пугачевщину. Мы власть хоть и народная, но всякой власти пугачевщина страшна как дикая стихия. А ты в своем корпусе как будто уж и впрямь себя на царствие венчал, мужик самодержавный. К тебе возникло недоверие, неполное доверие, как уголек, который только тлеет, а ты его берешь и раздуваешь. И счастье твое, что Врангель сейчас к Царицыну рвется.

— Вот оно как. Пока под ногами печет, стал быть, нужен. И надобен, и страшен. Чего же боитесь? И кто же это так боится? Может, ты? Или Янсон вот этот, возгря кобылячья? За власть свою, выходит, какую я у них как будто бы оспариваю? Чего ж, они только о власти и пекутся, пока мы кровь за них, как воду, льем и льем? Вперед за дело угнетенных, выжимайте из сердца всю кровь, чтоб окрасить священное знамя труда, — и возюкаем этою тряпкой в том самом, своих же братьев-хлеборобов переводим без числа.

— Святотатствуешь, Рома, — улыбнулся Зарубин тоскливо.

— А как понимать? Сам же ить говоришь: когда бы Врангель так не нажимал, прямо зараз меня зачеркнули бы. Да что меня? А как Мирона? А тебя следом завтра? Да и самого его, Янсона, — он ить тоже, поди, у кого-нибудь власть отымает? А Троцкий у Сталина, а Сталин у Троцкого. Промежду собой, выходит, уж клочимся? А кто всех одолеет, тот и будет хозяин над нами, как опять тот же царь? А вокруг него горстка — богатством владеть, мужиков погонять то на пахоту, то на войну? Ну и где она, власть-то народная? Братство, равенство где потеряли? Что, привада одна? Насыпали нам, дуракам, красивых слов да с таким же народом стравили?

— Нет, Рома, нет. Об этом мы с тобой уж говорили. О солнце и пятнах на нем. И наша с тобой, если хочешь, задача — не дать червякам изглодать это солнце. А первым делом с белыми покончить.

— Червяков, говоришь, счистить надо? А нынче что ж, Мирон и есть червяк? Пока-то его и стирают с земли, а мы молчим, как так и надо. Откуда вдруг смирение такое? Я лично травоядным покуда жить не научился, да и вряд ли уже научусь. Или что, кто кого одолел большинством голосов, тот того и сожрал? А на чьей стороне была правда — это дело десятое, потому что у нас дисциплина такая — большинству не перечить?

— А в чем она, брат, наша правда? — опять улыбнулся Зарубин с тоской. — Нет, ты погоди. Ты помнишь, я в Великокняжеской возглавил Революционный трибунал, и ты мне задавал вопросы: не слишком ли чисто мету? Офицеров, попов, гимназистов — детей-то семнадцати лет? Так вот, я тогда себе право присвоил решать, кто сорняк и кого надо выполоть. И каждый из нас, кто революцию возглавил, присвоил себе эту власть. Выходит, и нет у нас никакой личной правды, а есть только дело, которому служим. Не вправе мы требовать ничего для себя, даже жизни. Другими землю удобрял для будущего — так и собою будь готов удобрить.

— А судить-то кто будет? Что ж, такие, которые лучше нас, чище?

— История рассудит, историческая логика. Возможны и невинные, нечаянные жертвы. Пусть идея верна и чиста, но люди, что за ней идут, могут быть нечисты, видеть силу идеи, а не правду ее. Все, что нам остается, — делать то, во что верим. И не считать себя хозяевами революции, непогрешимыми и правыми во всем, — не думать так, что революция для нас, а не мы для нее. За это революция накажет непременно. А Мирона я им не отдам.

— Тебе, пожалуй, верю. А что это за Флам, которого Янсон мне… и с чем его едят?

— Флам — это она. И ее, брат, так просто не съешь. Да вон, сам гляди, — кивком указал Зарубин на двор, в просвет меж рядами развешенного на веревках белья, и Леденев увидел женщину, одетую, как барынька для конной прогулки, разве только заместо венгерки комиссарская кожанка, а дальше красные чакчиры с кожаными леями и сапоги в облив.

— Познакомьтесь, товарищи, — сказал Зарубин строго. — Комдонкор Леденев. Лариса Федоровна Флам.

— Да, баба. — Рот ее искривился в улыбке презрения ко всему, что Леденев может сказать или подумать о ее женской слабости. — И если партия к вам назначает комиссара в женском роде, о чем же это говорит? Не о вашем ли мужском бессилии?

— А я все думаю, чего нам не хватает. Вам про стратегию кобыльего хвоста известно?

— Просветите.

— Как в атаку идти, кобылица захватит в карьер — все жеребцы за нею прям так и метутся. Куда она, туда и полк — хоть на рогатки, хоть с обрыва. Сознательности ни на грош, зато природа.

— Что ж, если для пользы, послужу и хвостом.

— Вы, может, и ездить умеете?

— Я, товарищ Леденев, умею ровно то, что положено комиссару мужского рода. А чего не умею, тому быстро учусь.

— Мишка. Суженую — комиссару.

— Да нешто можно, тарщкомкор? — воспротивился Мишка. — Ить эдак и налюбоваться не успеем на такую-то… то есть, я говорю, на товарища. Добро бы Ваську, а?

Вестовые, повозочные, бойцы штабного эскадрона выедали глазами, ошкуривали донага нечаянного и невиданного комиссара — густая волна звериного их любопытства, тоскующей похоти окатывала эту… в красных брюках, так ее обтягивающих, что зубами бы грызть… Нет, то была другая, будто бы и девственная красота, которая не только не дается в руки, но и охлестывает в кровь: как есть черницы, умерщвляющие плоть свою для Бога, так и у этой был один жених — социализм.

Поднявшись в седло, приказал трубить сбор по 6-й, ставропольской дивизии, которую чувствовал как чужого коня, на которого сел лишь недавно и который не может понимать его сразу, каждой связкой и жилкой, как свой, от легчайшего прикосновения шенкелем. Да еще эта чертова идолица рядом с ним — и впрямь сидящая верхом на рыжем Ваське как влитая, со зло-сосредоточенным лицом и сухо горящими ведьмовски́ми глазами.

«Да и пусть уж прибьют», — сказал он про себя и тотчас же дрогнул от давно позабытого, казалось, в золу отгоревшего страха, от воскресшей тоски по единственному человеку, едва лишь представил обыденное на войне — как пуля разобьет вот эту голову и конские копыта втолочат во прах вот эту красоту, и как никто в лавине всадников и лошадей не остановится, разве только споткнется о распятое тело, а значит, и творить для них такую — только силы зря тратить.

Да что ж это такое с ним? «А может, это потому, что жить мне недолго осталось? — подумал он вдруг безо всякого суеверного трепета. — Всё от меня отходит: жену с ребенком предал, сам убил, отцу со Степаном и Грипкой чужой стал. Одна семья осталась — красные бойцы, да и их уж не знаю за что в бой веду. В революцию больше не верю. В нее ведь надо верить свято или уж никак. Все она из меня уже вычерпала. Как будто иной раз и ждешь, чтоб убило, а тело все едино умирать не хочет, к бабе тянется — природа велит род продолжить, и видно, чем ближе к концу, тем сильнее».

Полсотни бойцов во главе с Чумаковым погнали табун конзапаса — червонно-золотую на закатном солнце, расплавленной рудой текущую массу, и вот он, Леденев, уже только в бинокль видел плавучее бугрящееся облако просолнеченной пыли, которая заволокла пространство впереди примерно на две с половиной версты, — то есть то же самое, что должен был увидеть и кубанский генерал, своими глазами уверившись, что Леденев пошел к Плетневу всеми силами.

Бригады катились уступом назад на левом фланге этой конской лавы, два резервных полка укрывались за ней, как за пыльной завесой.

Уже забравшие часть хутора улагаевские пластуны, завидев конницу на западе, ударили по ней шрапнелью из развернутых трехдюймовых орудий. С непривычки пугаясь трескучих разрывов, весь табун, как при первых раскатах грозы, захватил во всю силу. Полудикие узники леденевского замысла вытягивались в стрелку и стлались над землей, подымая еще больше пыли и надвигаясь на кубанцев суховейной стеной.

Идущая в огиб Плетнева слитная струя кубанских конных сотен немедля повернула им навстречу, чтоб перейти в контратаку сомкнутым глубоким строем. С последних полутора сотен саженей они наконец разглядели невиданное коневоинство — несомненно живых дончаков, которые не то неслись на них по собственному произволу, не то управлялись незримыми всадниками. Но было уже поздно — в схлест пошли, и как же быть: идти в атаку на табун, на все его безвинное, бесчеловеческое бешенство? Кого же рубить? Леденев разглядел, как кубанцы подбирают поводья, невольно укорачивая скок своих коней. Табун потек за вожаками вправо и назад, обнажив за собой лаву двух ставропольских полков.

С темной, неизъяснимой тоской Леденев кинул взгляд на свою комиссаршу, показал на нее Жегаленку тычком, как барышник на выбранную кобылицу, и послал Аномалию вскачь, потащив за собою штабной эскадрон.

Вонзился в косматую бунчуками стремнину. Под копытами сотен коней не осталось земли, ни прорехи для вольного скока, всюду только зеркально-кровавые, налитые упорством лошадиные глаза и такие же точно людские, так что не отличишь человека от ни в чем не повинного зверя.

Вворачиваясь в землю буравом, вертясь в седле то посолонь, то против часовой, норовил прорубиться к диковинно ловкому всаднику на высоком поджаром текинце будто розовой масти. Тот тоже набирал к нему, играючи-неуловимо отбивая удары ставропольских мужиков, прикрытый сзади жилистыми полуседыми усачами в снежно-белых кубанках.

Прибился к Леденеву левым траверсом, вонзил ему в зрачки смеющийся бесстрашный взгляд. Парировал закрытым махом, высоко воздевая эфес, не давая срубить себе пальцы.

На ком только не пробовал шашку Роман. На немецких драгунах, которые дрались с непогрешимой точностью машин, и на пышных венгерских гусарах, искусных фехтовальщиках, по-змеиному гибких, коварных и неустрашимых, рубивших так, что расщепляли дульную накладку на винтовке у тебя за спиной и лезвие на ноготь въедалось в железное дуло. На донских казаках и кубанцах, астраханцах, калмыках, текинцах, ингушах, осетинах. Мало знал себе равных. Разве только Матвея Халзанова. Вот и сейчас пришлось вложиться в рубку всем своим искусством и выверенным опытом.

Принял пяткой клинка изощренный удар с переводом, бросил ложный замах и, скользнув по чужому клинку, свил запястье жгутом, заплетая, корчуя кубанскую шашку своей. Как ни плотно вкипела в ладонь, шашка вмиг была вырвана из руки генерала. Леденев зверовато ощерился, изготовясь рубить по погону, — но в лицо ему глянул глазок револьвера. В неизмеримо краткий миг он прянул влево и почувствовал, как кто-то будто бы копытными щипцами ухватил его за правое плечо. Они в одну секунду отвернули друг от друга. Кубанцы сомкнулись вокруг своего вожака.

И шашка Леденева будто ртутью по стокам налилась. Его захватили, стеснили конями, заклещили в плечах эскадронцы, никуда не пуская и глядя в глаза будто уж с исступлением богомольного страха. Разодрали на нем гимнастерку, давно уж липкую и жирную от крови в подмышке, и, торопясь, перетянули ранку. Револьверная пуля лишь скобленула по плечу, сцарапав кожу и надрезав тугой пучок мускулов. Он передал шашку в левую руку, а в остальном не поменялось ничего — все так же правил Аномалией одними шенкелями. Но руку все сильней подергивала резь, а главное, все возрастала тошнота и в голове мутилось.

Пылающее солнце плавилось, как в тигле, погружаясь за край обозримого мира. Разлившись вполнеба, багряно сиял и вот уж тускнел, умирал задернутый пылью закат.

Кубанские полки, отхлынув, перестроившись, рванули из сгущающейся тьмы косматым черным пламенем, извергнутым будто уже из самой преисподней. Сходились еще дважды — от глубокого охвата спасали только пулеметные тачанки, которые он выбросил на фланги… Буденный где, Буденный?.. На третьем заезде в атаку колышущийся в горизонтах черный пламень, вар, смолу как будто причесало, прочесало буревыми воздушными струями, прибило катками нежданного ветра, который так долго блуждал по степи, хотя Леденев его вызвал, наслал на кубанцев еще при полуденном солнце. В непроглядной дегтярной дали на востоке прорвалась дробным проливнем, полыхнула во весь горизонт пожирающим треском стрельба, припадочно-восторженно забили пулеметы: «Трраааа-рррааа-та-та-та-та!», и из этой незримо разверстой дыры подымающе хлынул трясучий, перекатистый рев петроградцев: «Ррр-а!.. Ррр-а-а-а..!»

Кубанцы повернули к берегу, но нигде уже не находили спасения от этого загонного, отсечного огня — катились к реке валунами, на кувыркающихся через голову конях. Вдоль по берегу стало светло от игольчатых вспышек — остервенело рокотавшие «максимы» полосовали вороненую гладь Сала, взрывали острожалыми фонтанчиками воду вокруг голов людей и лошадей, спасающихся вплавь, расклевывали их, дырявили, топили.

Покачиваясь от дурнотной слабости и потряхиваясь от озноба, залившего потную спину, Леденев шагом въехал в Плетнев. В левадах по околицам разгорались костры — сигнальные метки победившего воинства, по улочкам, как на радении неведомых огнепоклонников, метались конные и пешие с кидающими искры факелами, кричали словно на пожаре, о беде.

Оказалось, что ищут пропавшего командарма Егорова, который сам водил стрелковый полк в контратаку на Плетнев и выбивал из этих улочек кубанских пластунов.

Внимание Романа привлекло какое-то столпотворение на выгоне. Трепещущие огневые отсветы выхватывали из чернильной темноты стоящую спиной к оврагу вереницу пленных, легко опознаваемых по одинаковым долгополым черкескам. Оранжевое пламя озаряло отупевшие в усталости, неподвижные лица кубанцев — и матерых бойцов, и кужат, застывшие в глухой тоске глаза отражали огонь и светились, как алые уголья в будто уж обгоревших, подернутых золою черепах. Дуга леденевского взвода, тачанка — и она, комиссарша, как сама революция, у пулемета.

— А ну стой! — крикнул он, колотясь от озноба, ощущая себя, как в тифозном бреду, будто вновь очутившись в Нагольном, перед Орликом с присными, да и разом во всех тех казачьих станицах, по которым прошел, волоча за собою вот эту стальную косилку, с неутомимостью срезающую всех, не разбирая, — и, подскакав, закрыл собою пулеметное жерло, через которое была готова хлынуть ночь — еще черней, неотстранимее, чем та, что уже наступила в природе.

— А как? — только и прошипела она откуда-то из самого нутра, как будто не собственной силой, а чьим-то растущим в ней голосом.

— А так, как я завел. Или сам рядом ляжешь, — повел глазами на комвзвода Хлебникова. — До всех довести. Хучь комиссар, хучь сам Илья-пророк на колеснице с неба спустится. Пусть трибунал их судит, а не всякая…

Не глядя на нее, поехал в хутор. За кого же квитается, стерва? Может быть, за семью иль за мужа? Хорошо, если так. Со временем проходит — знает по себе. Как запаленного коня выводишь из прозрачного ручья: не пей, дурак, больше ведра, а то сдохнешь, да и сам он, животное, не умом, а нутром понимает: довольно — так и душа сама себя оберегает… А может, нравится ей кровь? Ни с чем не сравнимая сладость — у человека жизнь отнять, тем более разом у многих, которые перед тобой, что червяки под сапогом. Сколько прав человеку дает революция, а тот охотнее всего берет одно, извечное: держать в руках чужую жизнь, давить слабейшего, дотаптывать павшего и безоружного. Неужель и она такова? Гадюка, хуже бляди: не живым мужиком — человечиной кормит себя, и не видно порока ее никому, нос-то не провалился, как у сифилитички.

Он и в свое нутро не мог уж заглянуть, а не то что ей в душу — ни на что уже не было времени, лишь на то, чтоб в отсутствие раненого командарма Егорова колдовать вместе с Клюевым над штабными трехверстками, как хирурги над телом больного, зажимая и наживо штопая все новые и новые разрывы в истекающих и пополняемых кровью членах этого тела, означенных на карте красными брусками, овалами, гребенками, расходящимися и сведенными в клещи ударными стрелами.

Перегруппировав свой потрепанный корпус и подкрепив его кубанцами Покровского, Улагай вбил охватные клинья в растянувшийся фронт красных сил — в одно и то же время ударил от Романовской и Святого Креста, перешагнув на правый берег Сала.

Измочаленная в полосе непрерывных боев, потерявшая более половины орудий, истощившая огнеприпасы 10-я армия покатилась к Царицыну. Последний пятачок донской земли поглощался копытами распаленных казачьих коней — весь Дон, как крыга от сплошного поля в ледоход, откалывался от Советской России, чьи очертания на карте все более напоминали накренившийся, готовый повалиться дуб, кривой ствол которого неутомимо подгрызают зубьями пилы, а корни выкорчевывают из земли железными пешнями.

LXV

Апрель 1920-го, Ростов

Огромная пустая чаша ипподрома сделалась похожа на дворцовый парк, засаженный шпалерами, куртинами, боскетами из тысяч всадников и лошадей, которым труднее всего дается именно живая неподвижность.

Червонным золотом горели, вороньим крылом, серебром отливали лоснящиеся крупы вычищенных дончаков, высоких тонконогих аргамаков, приземистых неприхотливых карачаевцев. Просвеченные солнцем кумачовые полотнища с огромными белыми буквами революционных заклятий колыхались и плыли в золотых столбах пыли. Словно тысячи маленьких солнц, ослепительным блеском ударяя в глаза, грохотали литавры и ревели огромные медные трубы оркестров, опевая простор, омывая людей и коней огневыми волнами, и никого уж не существовало по отдельности, закупоренного в самом себе, в своем единоличном счастье или горе, — ни казака, ни мужика, ни человека, продолжающего думать, для чего он живет и за что ходит вместе со всеми на смерть, а одна только музыка:

— Это есть наш последний и решительный бой…

Как апрельская степь в алом мареве неисчислимых тюльпанов, кровоточа, но не от ран, а от избытка первородной силы, полыхали ряды страшных всадников. Это Первая Конная, сбросившая генерала Деникина в Черное море, уходила парадом на Польшу. По скаковому кругу бесконечно, с величественным и надменным равнодушием текли эскадроны 4-й Петроградской дивизии, несомые легендами о собственной непобедимости, проделавшие все походы сначала с Леденевым, а потом с Буденным.

Покрытые коврами и алой пасхальной парчой скакуны ступали копыто в копыто, в то время как их седоки и мизинцем не двигали, обмундированные с самым диким, причудливым разнообразием: в черкески алого и синего сукна, в косматые черные и белые бурки с такими же мохнатыми папахами, в гусарские венгерки со шнурами, в английские темно-зеленые френчи и офицерские шинели с темными следами споротых погон, в слинявшие на солнце, белесые от соли гимнастерки, в буденновские шапки-богатырки, в соломенные шляпы и даже лаковые черные цилиндры-шапокляки, в атласные жилеты на голое тело и нагие до пояса, крест-накрест в острозубых брезентовых патронных лентах, как воины какого-то первобытного племени, носящие клыки и когти убитых и съеденных ими зверей.

Живая их река текла уже по финишной прямой — прогарцевать перед скамейками амфитеатра, затопленного трудовым ростовским людом, перед помостом, на котором восседали члены Реввоенсовета фронта. Буденный, Ворошилов и Щаденко застыли верхами, в расшитых серебром малиновых штанах, в суконных кителях со всеми орденами, впаянными в грудь, — причина движения всех своих тысяч… и вдруг: взыграли под бойцами заколдованные кони, и как с марша в атаку, по неведомо чьей и откуда команде, словно впрямь одержимый какими-то бесами, развернулся весь полк и прихлынул к трибуне.

— Куда?! Стой! Назад! С глузду съехали?! Налево взводами кругом!.. — хрипатыми поставленными голосами запели Ворошилов и Буденный, стирая, изжигая бешеными взглядами своих неузнаваемых бойцов…

Бойцы, их бойцы с все той же дерзкой холодностью напирали на них. Гроза при ясном небе опрокинулась на мир — вся чаша ипподрома всклокотала, как под ливнем.

— Вы-и-и што, сукины дети?! На кого?! — вскричал Буденный в их неумолимые, непроницаемые лица. — Где революция, забыли?! Да вот же она, наша самая Советская власть!.. А ну стоять! Чего такое, ну?! — кричал уже потаявшим, бессильным голоском, опять становясь беспомощным вахмистром.

— Где революция, мы помним, да только вы, видать, забыли, кто в энтой нашей революции незабудний герой! — крикнул из надвигавшейся массы матерый, каршеватый казак с располосованным белогвардейской шашкой каменным лицом и слепо выпученным мертвым глазом, через который проходил рубец. — Потому как покуда мы бьемся с деникинской гидрой, самого Леденева Романа Семеныча как последнюю контру заарестовали и в тюрьму под замок посадили… Вот то-то и ну, что вертай его нам!

— Леденева давай, Леденева!.. Мы, все как есть его бойцы, поглядеть на него хочем зараз!..

— Пущай с нами на Польшу идет!

— Без него не пойдем! Отдавай! Либо зараз тюрьму энту вашу на приступ возьмем!..

— Во-лю! Во-лю! — распялились десятки кипенно-зубастых и щербатых ртов, извергая трясучий, клокочущий рев; голодным, безотступным требованием справедливости полыхнули глаза: ничем их не закормишь, не завалишь — одним лишь Леденевым, явленным им вживе.

— Бойцы и командиры! — закричал Ворошилов и поднял рыжую донскую кобылицу на дыбы. — Комкор Леденев арестован приказом Реввоенсовета фронта! Потому как есть мнение, что выводит бойцов на кривую дорогу анархии! Троих комиссаров республики убили при нем, как поганых собак, и этого партия наша оставить не может! Дела его будут разобраны! Виноват — так ответит, и поступлено с ним будет так же, как со всеми изменниками! Неприкосновенных для партии нет! — хрипатый крик тонул в метельном вое стоголосого непризнавания леденевского небытия.

— Ребята! — подхватил Буденный. — Мы есть рядовые бойцы революции, и ежли партия считает виноватым, то пусть, значит, будут судить!

— Ты, Сенька, не свисти, а играй «барыню»! — оборвал седоусый пожилой конармеец староверчески строгого вида. — Забыл, откуда сам произошел? В табуне вместе с нами ходил, а кто нас водил все походы, покудова скрозь по степу смерть от белых была? Леденев и никто окромя. Через него-то и стоим перед тобой живые, как и сам ты живой. А зараз хочете, чтоб мы вам его отдали сгубить ни за понюх? Он за нашу мужицкую волю всю кровь свою по капле исцедил да генеральской крови море выпустил. Жену его кадеты в восемнадцатом году убили, кубыть, как лягушонку разодрали, а зараз он контра считается, а ты, как и был, командарм? Могет быть такое? Не допускаем до ума. Это что ж, мы-то знаем его, как родного отца, тоже как и тебя, а судить его будут чужие, каких мы и в глаза не видели? Али зараз у нас уж и голоса нет: были-были бойцы революции, а теперича, значит, слепая говядина? Наша воля такая — что без него на Польшу не пойдем. Пущай он нам в походе опять себя покажет, а мы уж и рассудим, кто он есть — предатель трудового обчества либо наш низаветный герой. Под смертью каждого как есть видать, а на суде у вас одна хурда-мурда, потому как чернилами чего угодно можно прописать, а кровями — одну правду-матку. Аккуратно гутарю, ребята?

— Леденева! Даешь Леденева! — гривастыми волнами огненно-червонная ходила лава дончаков… и вот уже выхлестывала в Балабановскую рощу, разливалась по улицам города бешеным цокотом, словно еще раз забирая у врага давно уже с бесповоротностью красный Ростов.

Шесть полков Петроградской дивизии встали как врытые: одни — на ипподроме, а другие — под решетчатыми окнами огромной Богатяновской тюрьмы. Сергей смотрел на них, и у него дрожала челюсть. Они хотели вызволить из каменного гроба мертвого, они говорили «встань и иди» с такой нерассуждающей, не могущей, казалось, не подействовать силой, что уже воскресили его — да, того Леденева, которого знали, — и Сергей понимал, что они своей верностью, верой, непреклонным стоянием пишут ему приговор: и тому Леденеву, и этому.

Чтоб расшатать и сдвинуть с места Петроградскую, Буденный с Ворошиловым пообещали, что на суд допустят выборных бойцов от Первой Конной. Все письма-телеграммы к вождям революции давно уже были написаны и переданы разными путями в Москву и на Западный фронт. Леденев, как лунатик, а может, со все тем же упорным жизнелюбием кладбищенской травы поднялся к столу и своим сильно вдавленным почерком вывел:

«Товарищ Владимир Ильич!

К вам обращается за справедливостью боец и гражданин Советской России. Веруй я в Господа Бога, решил бы, что он явно отступился от меня. А так и есть, что бог, в которого я верю, трудовая рабоче-крестьянская власть от меня отступилась. Я и мой штаб обвинены в такой нелепости, что повторять язык не поворачивается. Нам говорят, что мы хотели поднять руку на свою родную мать — Советскую власть, в то время как мы полагаем и будем полагать себя ее сынами до нашего смертного часа.

Не зная за собой вины, мы, красные командиры Конно-сводного корпуса, два месяца кряду пребываем в тюрьме, и больно мне смотреть из-за решеток, как мои кони моих воинов уносят на фронт. А дальше уж не слезы, а смех умалишенного, потому что судить нас, как видно, предполагают, позабыв о сущей малости — подробном доказательстве вины.

Владимир Ильич! Мои ноги еще ходят, мои глаза еще глядят, и голову свою я чувствую, как точные часы, и не могу никак поверить, что я уже не нужен делу и не вести мне красные полки к Варшаве для полной победы трудящегося человечества над мировой буржуазией. Не то мне страшно, что я попал под колесо и кости мои сломают, а то, что мне нельзя идти и дальше за вашими идеями. Во имя справедливости и истины прошу вас отозваться, вернуть мне честь, а Красной армии — солдата.

Остаюсь с глубокой верой в правду, солдат революции Роман Леденев».

Судить Леденева спустились люди из Москвы — и вот, как во сне, когда понимаешь, что все только снится тебе, но как ни силишься, не можешь пробудиться, пролязгали засовы, захрустели рычаги, с тягучим скрипом подавая шестерых подсудимых наружу, по черной лестнице — в Асмоловский театр, в обширный зал с лепными ложами в ниспаданиях алого бархата и еловых венках, с уже заполнившей партер колышущейся массой френчей, гимнастерок, пиджаков, с каким-то затаенно-похотливым, испуганно-придавленным дыханием вот этого безликого единства.

Шестерых завели в длинный тесный загон, на общую скамью, и тут в глаза Сергею будто бы в издевку ударило знакомое, на красном заднике пустынной сцены, начертание: «ОБМАНУТЫМ КРЕСТЬЯНАМ И КАЗАЧЕСТВУ СОВЕТСКАЯ ВЛАСТЬ НЕ МСТИТ». А выше, над пустующим кумачным алтарем, горело другое: «СМЕРТЬ ВРАГАМ РЕВОЛЮЦИИ! СМЕРТЬ ПРЕДАТЕЛЯМ РАБОЧЕ-КРЕСТЬЯНСКОЙ ВЛАСТИ!» И это странное, неразрешимое, как будто бы впервые осознанное им противоречие всего всему: огромных лозунгов друг другу, театра, хвойных веток, солнечного полдня, какого-то звериного уж любопытства и трепетного страха публики, допущенной по пропускам не то на похороны знаменитого вождя, не то на торжество по случаю победы неведомо над кем, — разложило рассудок Сергея на химические элементы, уже и на молекулы и атомы.

Дальнейшее, казалось, и впрямь происходило уже в потустороннем, загробном измерении, которое вдруг сделалось единым с этим миром, хотя борьба за правду как будто еще только предстояла. Но так, видно, борется слегший, свинцово вдавленный в кровать больной, который уже не подымется, который и сам начинает об этом догадываться каждой клеточкой тела, и не столько цепляется за стаканы с водой, сколько, напротив, пробуждается от жизни.

Челищев, бритый до кости, провалился в себя и ходил по себе, как по разграбленному дому; в каких-то уж птичьих глазах была помесь гнева с испуганным недоумением, и щеки отливали желтой синевой.

На столь же бледном лице Мерфельда замерзла улыбка презрения к бессмысленно огромному и длинному спектаклю, финал которого известен уже из наспех нарисованной афиши.

Несчастный Мишка Жегаленок, воскреситель, шинель, чересседельная подпруга обоих Леденевых, вертел чубатой головой, как конь в станке; в распахнутых синих глазах уживались наивное благоговение передо всем вот этим ритуальным действом и вопросительная тяга к своему вожаку.

Размякший в собственном поту начальник снабжения Болдырев, пристегнутый ко всем за расхищение реквизированных ценностей, всем видом выражал отчаянную виноватость и так же вопрошающе, как Мишка на комкора, при каждом резком звуке взглядывал на все еще пустую и будто уже осиянную верховным присутствием сцену.

Сам Леденев будто ничуть не изменился с той минуты, когда Северин впервые увидел его, а может быть, и с той далекой ночи, когда он был еще не Леденевым, но уже самим собой, когда вот этот Мишка волок его по скользкой, как в родильной смазке, окровавленной траве — вытаскивал из смерти, обманывал судьбу, менял шило на мыло. Все тот же был взгляд — безрадостное, неизбывное бесстрашие того, кто столько жизней оборвал и столько же продлил, создавая сужденное тысячам душ на войне, кому больше всех дано власти над собственной участью и потому он точно знает пределы своего ничтожного могущества: какую силу переломит, а какая сломает его.

Сергей вдруг подумал, что лучшая смерть — это смерть дерева, которое не может понимать, что и оно когда-нибудь умрет, и не понимает, что умерло.

Левее от барьера ютились двое адвокатов — Бышевский и Шик, старорежимные евреи в чесучовых тройках: у них были всепонимающе-покорные глаза людей, которые на свой, бескровный, лад давно уж перепробовали все в борьбе за жизнь и поняли, что изменить ничего невозможно.

Напротив — обвинители: железный юноша Колобородов с неумолимо сжатыми пухлявыми губами и рыжеватый Колбановский с противным кровно-розовым, упитанным лицом.

И вот под грохот общего вставания, размеренной поступью — суд, коллегия Ревтрибунала республики: прямой, поджарый председатель Розенберг, непроницаемо-надменный, как верблюд, с оторочкой безликих в одинаковых френчах.

Зашевелились на столах бумажные пласты «вели систематическую антисоветскую и юдофобскую политику…», «пришли к заключению, что подстрекателями…», и вот уж началась словесная осада, с артиллерийской подготовкой и подкопами, с решительными штурмами и вылазками обвиняемых. Сергей все понимал, но, подымаясь отвечать, и видел, и слышал себя откуда-то со стороны, как будто этот подымавшийся, искавший точные, неотразимые слова и твердо, резко говоривший человек был только его тенью, безвластной и покорной, как ей и положено. Чем больше все они — Бышевский, Шик, Челищев, Мерфельд — говорили, тем только сильнее толкали вагонетку к обрыву. А самое паскудное, вовеки не прощаемое — его, Сергея, одного! из этой вагонетки уже выкинули, и он бежал за нею, цепляясь, не пуская и даже сам пытаясь заскочить обратно, но давно уже зная (и в самой своей темной крови согласившись, торжествуя), что в бездну полетят без него.

Его самого обвиняли всего лишь в большевистской «слепоте». Он скатится по насыпи, и старшие товарищи подберут его там, в лопухах, исцарапанного, отряхнут и отправят служить, искупать.

— … Пусть каждый красный командир увидит и запомнит: к каким бы он вершинам славы ни поднялся на спине народных масс, немедля будет сброшен вниз, как только возомнит себя наполеоном. Его меридиан, зенит достигнутого им — это ничто в сравнении с незаходящим солнцем революции. Как воск на крыльях легендарного Икара, его слава растает под лучами вот этого солнца. От пролетарского Капитолия до Тарпейской скалы — всего один шаг, и шаг маленький.

Кто же это говорит?.. Какая бездарная пышность… Икар… Демулен… Но вот подымают самого Леденева, и вещественность мира как будто возрастает там, где он встает.

— Подсудимый Леденев, признаете ли вы себя виновным по всем пунктам обвинения?

— Нет, не признаю, — отвечает он с прилежностью ребенка, которому хочется спать, но все же покоряется и отвечает скучный, ни сердцу, ни уму урок. — Вы говорите: я ругал коммуну. А кто же дрался за нее, людей убивал? Ить ругать чью-то веру и самому же насмерть биться за нее — это такая несуразица, какой не может быть в природе человечьего ума, и право, чудно мне, товарищи судьи, что вы нас потчуете этой чепухой, и ни один тут не плюется, а напротив, все заглатывают. Бывает, впрочем, и такое, что сбесившийся кобель на своего хозяина кидается, но разве я кинулся на Советскую власть или хоть бы брехал на нее? Никогда я не ругал коммунистов всех, какие есть, а только тех, которые, как вши, уселись на шею трудового народа, полагая, что мы, рядовые бойцы революции, должны им поклоняться, как старым господам. Всего больше на свете я ненавижу смрад такой поганой власти, какая никого в своем народе за человека не считает. Коммунистическая партия, я так считаю, дает трудящемуся человеку вольную дорогу жизни. Да только есть такие коммунисты, которые лишь прячутся за священное знамя труда и обратно ярмо на народ надевают, преследуя не всех людей счастливыми поделать, а только себя же самих да на нашей хребтине.

«Да это ведь тот Леденев говорит», — озарило Сергея.

— Таких-то гнид, я полагаю, и надобно выкидывать из партии, пока они идею равенства не вывернули наизнанку, а именно так, что весь народ должен быть равный в одном только своем покорстве перед ними. Комиссаров в Балабинском я не расстреливал. Уж если б я их расстрелял, то верно бы на этом не остановился, а как бешеный начал бы резать всех подряд коммунистов. Из всех моих бойцов ни один не показывает, что я его на это дело наузыкивал, а на такое «нет» какой же суд? А главное, кого бы расстрелял? Мирон Халзанов… — задохнулся он и, пересилившись, продолжил: — Брат мой кровный. Был мне вместо отца в революции. Через его слова я не умом, а всеми потрохами до социализма дошел. Его мне убить — как руку или ногу у самого себя отрезать. А нынче он мертв — так мне и самому не очень страшно к стенке становиться. Один на мне грех, который вы тут указали. Гордыня — ее признаю. Я ить и вправду о себе чересчур много думал. Полагал, что довольно я выпустил крови из несчастных людей, чтоб республика наша признала меня своим верным бойцом до могилы. Вот за это меня, полагаю, и впрямь стоит смерти предать. Уж очень я старался ради собственной красы. Как будто только для нее и воевал. Как девка перед зеркалом, своим искусством любовался: ах, как чисто разделал и Мамантова, и Топоркова, и прочих. Да всё своих, своих губил — чужих в России нет, а истинно сказано: пойдет брат на брата и сын на отца. Ух и поганая же это работенка — Леденевым быть. Уж мы-то с ним знаем, — угрюмо-неуживчиво и вместе с тем родственно скосился на кого-то невидимо стоящего поблизости. — На крови мы с тобой, брат, держали нашу красоту, по ней и к счастью выплыть думали. Так ить нет: тот, кто реку прольет, сам же в ней и утонет, потому как уж сделается тяжелее свинца. Ты первый это понял и сбежал, хитрец, в могилу. Меня вместо себя оставил, чтоб тебя уж никто не искал. Меня и поймали — попер я на эту приваду. Жив ты, брат, или нет? — отвечай. А хучь и мертвый, вон в какую даль за мной проник, не оторвешь тебя уже, не оторвешь, теперь я твое имя до могилы пронесу.

— Вы заговариваетесь, Леденев, — наконец оборвал его Розенберг, смотря на него, как страдающий жаждой на соленую воду. — Прошу не отклоняться от предмета и говорить по существу.

— Ах да, — встряхнулся Леденев. — По существу хочу сказать: напрасно вы, граждане судьи, процесс этот затеяли. Я нынче ить знаю, за какие грехи завтра белого света не взвижу, а ваш черед придет — вы будете знать? Ить к чему это все? К тому, что ежели меня, такого-то героя, можно зачеркнуть, то вас и подавно. Клади свою голову каждый на плаху и никогда не спрашивай, за что. Мне, мертвому, страха не знать, а вам ишо жить и ждать каждый день, что вам, как и мне, концы наведут. Под тот же лозунг и притянут всякого — «Смерть изменникам партии». Поганой сукой лизанная такая-то жизнь, как считаете? Ить если каждую минуту за жизнь свою трястись, то жить-то когда? На этом и кончим, пожалуй. Чего электричество жечь? Давайте приговаривайте, не томите.

Суд встал и удалился совещаться. Сергей потерял чувство времени, а было между тем и вправду далеко уж за полночь, в колонном зале — зажжены светильники, и все происходящее и впрямь напоминало какую-то невиданную безбожную всенощную, томительно долгий обряд, и все обращенные в новую веру и связанные клятвою молчания давно уже знали, чем кончится. Какая-то сила подняла его на ноги, и он увидел Розенберга с присными над длинным красным аналоем — и слышал все слова, как дерево удары топора:

— Комкора Конно-сводного корпуса Леденева Романа Семеновича, начальника штаба корпуса Челищева Андрея Максимовича, начальника оперативного отдела Мерфельда Ивана Францевича, ординарца штаба Жегаленка Михаила Родионовича лишить всех полученных ими советских наград, в том числе почетного революционного оружия и ордена Красного Знамени, и применить к ним высшую меру пролетарского наказания — расстрел. Начальника разведки корпуса Колычева Григория Игнатовича объявить вне закона и заочно назначить ему также высшую меру — расстрел. Военного комиссара Северина Сергея Серафимовича и начснабкора Болдырева Антона Дорофеевича подвергнуть принудительным работам с лишением свободы — Северина на десять лет, а Болдырева на пятнадцать лет.

Последние слова отрезали Сергея ото всех его товарищей, оторвали от собственной юности, от единственной вечности, вещего знания, для чего он был послан на землю, исторгли из лавы, в которой он тек и столько лютой радости, живого человечьего тепла высвобождалось, что и не было смерти — отдельного тебя, единственного человека, который бы боялся умереть.

Одно живое чувство осталось у него — что прямо сейчас его одного уведут и он не успеет сказать Леденеву ни слова. А впрочем, что он мог сказать? Что не выдавал, не отрекался от него? Об этом Леденев и так уже знал. Теперь значение имело только то, что он, Сергей, уходит жить.

Их не разделили. Грузовик был один. Да и свободных камер — чтобы развести приговоренных к разному — во всей тюрьме, наверное, не оказалось. И что-то идиотски пыточное было в этой их неразделимости: мучительное, непрощаемое счастье одного и зависть всех к нему, Сергею.

Втащились в камеру и обвалились, оползли на нары, не слыша друг друга, как один человек не слышит собственных отнявшихся конечностей и отшибленных внутренностей.

Один Жегаленок, упав на табуретку посреди, стонал и причитал, раскачиваясь:

— Да как же это так, Роман Семеныч, любушка?..

— Замолкни, — сказал Леденев наконец. — Чего ты, как дитя некормленое в люльке? Давай лучше песню сыграем. Нашу, казачью, старинную. Давно играл последний раз, ишо в парнях, а нынче, верно, уж и голос высох.

— Да ты ить не казак, Роман Семеныч, — изумился Жегаленок.

— Казак, не казак, а других песен сроду не знал, — ответил Леденев-Халзанов, щадя и избавляя Жегаленка от своей предсмертной исповеди. Потер грудь и горло в распахе рубашки, усильно, с сипением выдохнул и затянул: — Поехал казак во чужбину далеко на добром коне своем вороном… Сам да не мог он возвернуться ой да в отеческий дом… — Вскрывая пласты чернозема, со всей единой непрерывной кровью рода тек густой, будто тот, молодой его голос и рвался, как железо на морозе, — клокочущий, повизгивающий хрип цедился из груди. — Напрасно казачка его молодая все утро и вечер на север смотрит…

И когда этот голос дошел до «где сдвинулись грозно и сосны, и ели», до «казачьих костей», согбенный Мишка захватил зубами кожу на руке и вырвал кусок.

LXVI

Июнь 1919-го, Дубовка — Лозное, Царицынский фронт

Безжалостно смалило солнце, зияя в голубени неба ослепительной белой дырой. Поднять глаза горе означало остаться без них. В струящемся мареве плавилась степь. Из края в край, безжизненно поникнув, лежали золотисто-бурые и пепельно-седые травы; сухой полынный ветер порывами расчесывал и гнал до горизонта опаловые волны ковыля, смерчевыми жгутами вздымал раскаленную пыль, секуче наметал ее на мокрые, багрово-масляные лица казаков, за шиворот, в ноздри, в глаза. Бока и крупы лошадей блестели жирным лоском, как тела кочегаров в машинном нутре парохода. Подушки седел, стремена, уздечки — все нагрелось так, что больно притронуться.

Матвей Халзанов ехал впереди своей багаевской, уже не багаевской, многажды выбитой и пополненной сотни, по брови обвязав обритый череп обильно смоченным платком и насунув фуражку поверх. Все делалось как нельзя лучше: их корпус форсировал Дон, прошел правобережьем двести верст и в трое суток был уже на Чире, перерезал железнодорожную ветку Царицын — Поворино и нацелился в северный фланг неприступного города.

Он понимал, что каждый шаг его коня, каждый мах его шашки отодвигают красную громаду от родного Дона, от Багаевской; что неприступным, неприкосновенным становится уж не Царицын, а его, халзановский, курень, — но будто не чувствовал этого. Не то в нем самом, как в высохшем колодце, не то впереди, не то за спиной как будто уже не было всего того простого, не требующего объяснений, за что он воевал. Лишь Дарья с сыном и остались единственным необсуждаемым смыслом его пребывания на этой земле — своя, родная кровь путеводила, возвращая Матвея к нему самому, — но и они существовали, ровно рыбы вне своей естественной стихии, в пересыхающем ручье, в садке, из которого необратимо уходит вода.

Они, казаки, были вправе и просто не могли не биться за родную землю, рвать ее у врагов из-под ног хоть зубами, уж коли красные их давят как зверей и не дают сказать ни слова перед смертью, но будто бы какая-то бесчеловеческая сила вмешалась в их, казачью, участь, и что-то изменилось уже не на фронтах, а будто бы во всем этом огромном, сияющем под вечным солнцем мире.

8-я, 9-я, 10-я армии большевиков с ожесточенными боями отходили к Волге, и все шло к тому, что Кавказская армия Врангеля, усиленная танками и самолетами, прижмет 10-ю к Царицыну, в то время как Донская армия, как и в прошлом году, уже выходила на границы Хоперского округа, выдавливая красных за пределы Всевеликого Войска Донского, но Матвей уже чувствовал, как иссякает в казаках остервенение, с каким они сражались на родной земле, что им не хочется идти в чужие пределы, в то время как большевики не делают разницы между донской, воронежской, тамбовской, саратовской землей, везде равно готовые проливать свою кровь, что их не объяснимое борьбой за жизнь упорство не имеет границ и что они не выпустят оружия из рук, пока будет жив хоть один из них или пока не обратят в свою веру весь мир.

Матвею казалось, что даже родная земля больше не различает казачьих шагов, зато полнится всеподавляющим гулом «Интернационала», против собственной воли (да и нет у нее никакой своей воли) приняла в себя новое семя и теперь на сносях, задыхается, стонет, слышит только себя самое, только новую жизнь, шевельнувшуюся в ее недрах, а они, казаки, — больше уж не забота земле.

Все чаще вспоминал рассказы брата, прочитавшего множество книг: мол, были времена, когда и вовсе не было людей на свете, и вся земля лежала под водой, и только рыбы, ящерицы, змеи и обитали в той воде, да не такие, как теперь, а огромадные чудовища, и вдруг вода в этом всемирном океане начала сбывать, и всем вот этим чудищам осталось либо издыхать на суше, либо устраиваться как-то по-другому проживать, внутри себя перерождаться, а потом были звери в великих пустынях и тоже все вымерли, уступив место нынешним лошадям и быкам, и никто теперь и не поведает людям доподлинно, каков был облик тех зверей. Да и сами-то люди, если верить науке, тоже были как звери, все в шерсти, с головами, и вправду похожими больше на песьи, и жили самым немудреным, жалким образом, пока один забрезжившим в нем разумением не догадался подобрать обломок камня и размозжить им черепок не столь смышленому сородичу, чтоб забрать его пищу и отбить его самку. Такие-то разумные и истребили глупых. Могучие воинственные племена кочевали вот в этих степях, пасли свои стада и табуны, возводили жилища из войлока, шкур, а потом и из глины, из камня, ходили набегами в иные пределы, приводили рабов, богатели, плодились и сгинули, опять же истребленные сильнейшими народами, а может быть, и силами иного, бесчеловечного порядка, оставив по себе лишь погребальные курганы. А что, если нынче и всем казакам приходит такой же конец?

А может, дело было только в красной звездочке у него на защитной фуражке? Уж третью неделю халзановская сотня добровольцев переодетой каруселила по красным тылам, взрывала пути по Грязе-Царицынской железной дороге, перерезала провода телеграфных сетей, вырубала разрозненные, измученные отступлением красноармейские отряды, громила обозы, штабы, нарушала питание боеприпасами, сеяла панику. Матвей сумасбродничал напропалую: открыто подъезжал к заставам и походным колоннам, заговаривал с их командирами, вызнавал их маршруты, задания…

Какая-то неодолимая сила тянула его на эту зыбкую, трепещущую грань между своими и чужими, как будто все то же огромное мальчишеское любопытство «что за люди?», которое владело им накануне войны. А может, он уже и вправду видел в этих людях предвестников того неведомого будущего, которое ему, Матвею, не принадлежит?

Та легкость, с какой красные принимали их, ряженых, за своих, поражала. Будто раньше и не понимал, что на той стороне — такой же казак иль мужик, с такими же жесткими от мозолей руками, в такой же гимнастерке, теплушке, сапогах и даже будто бы с таким же, словно в зеркале отраженным лицом. А ведь так-то они, братья с братьями, и воевали, томимые неизъяснимым взаимным притяжением, и может, потому-то и рубились с таким ожесточением, что все, от крошек чернозема под ногтями до общих колыбельных песен, говорило, что быть бы им всем заодно, что их вражда противна их собственной природе.

Силком мобилизованные тамбовские, воронежские, саратовские мужики, донские казаки, кубанцы, ставропольцы, попав в окружение, в плен, десятками и сотнями переходили на другую сторону и воевали под знаменами вчерашнего врага с таким же точно рвением или, наоборот, неохотой и страхом, пока опять не упирались взглядом в офицера или комиссара, задающего тот же вопрос: «Есть желающие искупить?»

Полковники Генштаба, боевые офицеры, артиллеристы, инженеры, авиаторы — все, кто владел каким-нибудь необходимым на фронте ремеслом, представляли особую ценность. Халзанов видывал такого одного — плюгавый человечишка, но зато шифровальщик. Тот, говорят, переходил туда-сюда, как через улицу, и так уверился в своей незаменимости и у тех, и у этих, что будто уж и милостиво снисходил: «Ну что ж, пожалуй, послужу», а подвыпив, кичился: «Я и их благородиям, и товарищам нужен, ровно поп перед смертью или, скажем, публичная женщина. Без меня никакого маневра по фронту не будет. Вы у меня только спросите, кто я есть, прежде чем на распыл повести…»

Халзанов мог и отказаться идти в красноармейский тыл — на рискованное предприятие выкликали охотников. С рассветом переправившись на левый берег Дона, мамантовский корпус врасплох сбил стрелковые красные части у Ново-Григорьевской, с налета забрал Арчеду и захватил на станции состав с новейшим обмундированием. У расчиненного вагона столпились охотники — вылезали из ветхих, слинявших своих гимнастерок с погонами приказных, вахмистров, хорунжих, снимали шаровары с казачьими лампасами, бросали синеверхие краснооколые фуражки, дивились на суконные рубахи с невиданными красными и синими нагрудными петлями-хлястиками. Подрезали хвосты лошадям, чтоб сделать их неотличимыми от стриженых красноармейских.

— Френч можете оставить, сотник, — подсказывал ходивший средь гурта начальник корпусной разведки подполковник Тишков. — У них там довольно народу щеголяет в трофейном.

Остановился на Халзанове. Окинул взглядом, словно недоконченное платье на портняжной болванке.

— А это ваши документы, господа, то есть, верней, уже товарищи. Вы, Халзанов, — комэск Лихачев Павел Яковлевич. А вы, Яворский, — Миркин Николай Иосифович. Надеюсь, вас не оскорбит побыть жидом?

Задачи их были ясны, но самой дальней было обозначено уничтожение кого-нибудь из высших красных командиров. В штабе корпуса предполагали, что им наперерез немедля бросят Леденева — из-под Вертячего на Лозное.

— Двести тысяч целковых за голову, — хмыкнул сотник Сафонов, красивый черноусый бессергеневский казак, один из самых дерзких и бесстрашных разведчиков корпуса.

— Вот спасибо, напомнили, — отозвался Тишков. — Скажите об этом своим до́нцам-мо́лодцам.

Весь корпус подобрался, онемел: при встрече с Леденевым смерть была едва ли не повальной неизбежностью — не помогали ни нательные кресты, ни узелки с щепотями родной земли, ни возимые там же, на засаленных черных гайтанах, списки древних молитв от булата и синего олова. Но чуть ли не у каждого, кто уцелел под Абганеровом, Романовской, Великокняжеской, Злодейской, Хомутовской, был свой давний счет к Леденеву, к своему перед ним суеверному, безотчетно-звериному страху. Счет мести за убитых кровных братьев, за разоренные базы, за угнанных коней. И вот он выпал, случай отплатить — убить не человека, а природное явление, свой страх перед ним. Охотников нашлось достаточно. Поперли молодые, семнадцати годков, последнего призыва, еще не нюхавшие пороха. Угрюмо шагнули вперед матерые фронтовики.

— Робею я, Матвейка, — сознался Григорий. — Один раз уж был у него, анчихриста, в руках. Кубыть и верно ты гутаришь: от смерти нынче, как от солнышка, не спрячешься, а все одно другой раз не хочу судьбу испытывать. Чтоб самому-то на него, как гончий кобель, выходить. Как вспомню, вся кровь кудай-то кидается, будто голого в прорубь макнули.

— Ну что ж, прощай, — ответил Матвей равнодушно. — Даст бог, ишо свидимся.

А что же он сам? Хотел Леденева убить?.. Ощущение связи со старинным соперником, с человеком, который так страшно, невозможно похож на него, было неподавимо, пока оба они оставались живыми. Простая логика войны, сшибавшая отборные полки с такими же отборными, из раза в раз затягивала этот узел на каком-нибудь хуторе или важнейшей железнодорожной станции. Но связь эта теперь существовала, наверное, уж только в сознании Матвея. Они уж больше года были до смешного неравны. Леденев о нем, верно, и не вспоминал, а вот в Халзанове порою подымалась не имевшая и не искавшая никаких оправданий тоска — по несбывшейся подлинной жизни, по теперь уже, видно, навсегда недоступной боевой красоте, которую он мог бы создавать, когда бы было из кого, когда б ему тоже дали людей.

Уйдя в диверсионный рейд на Волгу, он с каждым новым переходом все острее ощущал свою ничейность — затерянность в степи меж красными и белыми, — и как в расплавленных палящим зноем горизонтах рождались призраки большой воды, долгожданной прохлады, так и в его в расплавленном сознании все было зыбко, и сам себе не мог сказать, чего он ищет, кого и за что ненавидит.

А ехавший рядом Яворский словно в издевку потешался:

— А что, господа, не передаться ли нам красным? Вы только представьте: у каждого новое имя, и все чисты перед советской властью как младенцы, а иные не только чисты, но и уже имеют перед ней немалые заслуги. Биография, можно сказать, уже сделана. Я буду Маркин, жид и комиссар, а ты, брат, — Лихачев, саратовский мужик, награжденный за храбрость золотыми часами. С погонами, с лампасами — всю свою старую гнилую требуху долой. Стальными рядами под знамя труда. На место убиенных комиссаров встанем — и живые возрадуются нам, как воскресшим из мертвых.

— Пропаганду пускаете, господин большевик, — усмехался Сафонов, оскаливая белые сплошные зубы. — Это надо еще поглядеть, кто кого к какой жизни принудит. Как будто мы их нынче топчем — не они нас.

— Ну вот и скажете об этом Леденеву при близком знакомстве, а он вас послушает…

Мамантовский корпус совершал многоверстный рейд к Волге. Халзановский отряд шел на Дубовку. По расчетам Матвея, 2-я Хоперская дивизия корпуса должна была идти за ним уже верстах в двенадцати. У небольшого хутора, заросшего левадами, он спрятал своих казаков в вербной рощице, через которую ручей промыл ярок, и, выставив секреты, разрешил всем спешиться и напоить коней. На этом островке средь выжженной степи, долгожданная и благодатная, устоялась прохлада. Кони с чавканьем переступали по илистой грязи, с храпом рвали поводья из рук, норовя забрести в середину ручья. Казаки с той же жадностью черпали воду фуражками, приникали к ним, пили и с наслажденьем опрокидывали на потные головы. Матвей и Яворский прилегли в лопухах.

— Ну а ты-то зачем пошел?

— Из крепкого нравственного сознания долга, — ответил Яворский своим обыкновенным издевающимся тоном.

— А другой долг забыл — клятву нашу? — спросил Матвей, улыбкой признавая нелепость запоздалого вопроса.

— Ты сам говорил: во взаимной крови захлебнулась та клятва, как кутенок в корыте. Он враг, непогрешимый идол, на которого молятся красные армии. Низвергнуть такого кумира — полезное дело. Слыхал, на островах далекой Океании, быть может, по сей день живут такие дикари, которые едят своих врагов. Это знак уважения к великому воину, которого им удалось убить. Съедая его печень, мозг и сердце, они верят, что к ним переходят вся сила, весь ум и вся храбрость ядомого. Эх, брат, когда бы я мог разделить с папуасами их наивную веру в такую-то практическую пользу людоедства, нынче был бы счастливейший человек на земле.

Халзанов молчал, пораженный столь точным совпадением своих и Викторовых мыслей. В сознании его сплелись два чувства: идущей сквозь всю его жизнь неубиваемой неправоты, неискупаемой вины перед Романом Леденевым — и зависти к нему. А самое смешное — понимал, что убить Леденева все одно будет мало: его, Халзанова, судьба от этого никак не переменится — как был ничтожен, так и будет, не переймет у Леденева его силы, не отберет и не присвоит себе место в том будущем мире, который, как он чуял животом, достанется большевикам. Будто он, Леденев, настоящий, а Матвей — только тень его и живет, лишь пока жив хозяин.

Вернулся разъезд и сообщил, что конница хоперцев в семи верстах к западу. Матвей сел в седло и выехал к Волге. Поднялся на серопесчаный, поросший чернобыльником бугор, обшарил «цейсами» переливавшуюся в мареве равнину, всю будто бы состроченную из лоскутьев зреющей пшеницы и незапаханной земли. Вгляделся в очертания Дубовки — богатого посада с паровыми мельницами, фабричонками, складами, хлебными ссыпками. Обследовал красноармейские позиции, не обнаружив ни колючих заграждений, ни сплошных окопов. Деревянный мосток через речку, пулеметные гнезда пред ним. Видно тусклую зелень щитков и блины желтоватых защитных фуражек.

Поразмыслив, решился — сбить красных с мостка, оседлать эту речку еще до подхода основных своих сил. Вернувшись назад, под ветлы, к ручью, немедля скомандовал:

— На конь. А ну давай красное знамя вперед. Да не робей — навозом загребем, покуда почунеют.

Так походным порядком, гадюкой потянулись по длинному логу и выползли на поверхность земли — прямиком под бинокли первых красноармейских застав. Растянулись по шляху, как обоз на станичную ярмарку. Матвей с холодной точностью отсчитывал минуты и сажени, выжидая момент развернуть сотню в лаву и пустить во весь мах, ощущая противно-тревожную дрожь и как будто гудение крови в выдерживающих мерный шаг на марше казаках.

Предстоящее дело не казалось паскудным: не так ли и в германскую ходил переодетым в тыл к противнику, не в чужой ли одежде бежал с Леденевым из австрийского плена, убивал разморенных, доверчивых, не готовых к отпору людей — извечной хитростью всего живого, птиц, зверей — зато в отчаянном, щемящем меньшинстве средь вражеского множества.

Но вдруг неизъяснимо поразило и даже как бы испугало знамя, под которым идет, — уже так привычно, казалось, колыхавшееся над его головой, освободительно и берегуще осеняя, незатухающим сигнальным огоньком, стекающей по шляху кровянистой каплей алея средь желтых заливов пшеницы, обманно говоря врагам: не бейте, мы свои, мы с вами одной, трудовой, красной крови. И, потянув из ножен шашку, расплескивая ею, как кропилом, немую команду рассыпаться в лаву, он выпустил коня и полетел под этим красным, наразрыв натянувшимся знаменем, как будто уж и впрямь не понимая, чей он и кого ведет — кого и зачем убивать.

На луговую пойму сотня выхлестнула прибойной волной. Всего саженях в полуста застыли будто врытые по пояс в землю желто-серые красноармейцы. Дорываясь до бруствера, Матвей видел их ошарашенные, благоговейно опрокинутые лица, их судорожно-обреченные потуги совладать с затворами винтовок… С огромным опозданием, враздробь защелкали выстрелы. Гром прыгнул с запасом — послав его прямком на пулеметное гнездо, Матвей в верхней точке лансады полохнул по лицу человека в коричневой кожанке. Влетел на мост, сбивая конской грудью и топча убегающих красноармейцев.

Казаки на карьере вломились в зеленую воду речушки и в неистовом кипеве брызг, с волшебной быстротою выметнулись на ту сторону. Это было похоже на скачку с препятствиями, на учебную рубку лозы. Земля впереди разломилась — полыхнув черной молнией, коряво завилюжился окоп. Две линии полупустых траншей, рябящая желтыми красноармейскими спинами полоска земли, четыре трехдюймовки в глубине — все было разрезано надвое одною халзановской сотней.

Тут бы им и пропасть, как в загоне, меж рвов, но Матвеев расчет на табунную панику оказался единственно верен: повсюду перед ними овцами метались, сшибались и укатывались к Волге пехотинцы, заслоняя прицел пулеметчикам и ссыпаясь в окопы на своих же товарищей. А за речкой, на западе, в двух последних верстах, уже бугрилась поднятая пыль: подхватывая дерзкий халзановский наскок, полки 2-й Хоперской растягивали по степи дугу охвата, наметом шли на подожженную, занявшуюся паникой Дубовку.

Красноармейцы, словно рыбы из воды, выбрасывались из окопов, кидались на задние скаты и брустверы, ногтями впиваясь в курчавую рыхлую землю, сгребая ее вниз, к разинутому рту, как будто торопясь наесться ею вволю, засыпать и похоронить самих себя, лишь бы только укрыться от этого ужаса, который с садким гулом и трясучим гиканьем катился им в спину. Срывались на дно, валились в свежие окопы, как в могилы, врассыпную бежали к плетням окраинных дубовских огородов, сигали, переваливались, кувыркались через них, теряли, бросали винтовки, запутывались в их ремнях ногами и подкошенно рушились наземь.

Боя больше уж не было — ворвавшись в улочки посада, казаки, как пастухи, перегоняли запаленно дышащих красноармейцев, рубили на скаку, кололи сверху в шею, теснили конями к заборам, сбивали с ног, давили и топтали. Упавшие либо оставались лежать, собравшись в комок, либо тотчас же вскакивали и бежали уж на полусогнутых, будто даже и на четвереньках, как невиданные полумески с собаками, могущие передвигаться только в этой нечеловеческой манере. Иные, загнанные в тупики, как грешники от вышнего испепеляющего пламени, дрожливо прикрывали голову руками — над ними взвивались казацкие кони, и под ударами копыт раскалывались черепа. Неотвратимо падавшие шашки перерубали и дробили вскинутые руки, обтесывали безоружных, столбенеющих в страхе людей.

Халзановская шашка налилась знакомой неподъемной тяжестью. Он знал, что никого из казаков остановить сейчас не может, что ничего не кончится, пока те сами не отяжелеют, словно опьянев, пока один вдруг не повалится с коня и не забьется в приступе опустошающего омерзения и запоздалого раскаяния, что даже после этого иные продолжат убивать — уже не бегущих, а пленных: всегда находятся охотники казнить, и первый на расправу — последний в бою, спешащий выместить свой страх на безоружном.

Он криком начал собирать своих вокруг себя и направлять их взвод за взводом к кирпичной громаде какого-то склада, боясь, что казаки хоперских сотен перепутают их с красными. Он будто снова угодил в тот расщепляющий сознание, безысходно-мучительный сон, который часто видел в начале восемнадцатого года, когда еще не принял ничью сторону и не ушел от дома воевать, — опять не понимая, где красные, где белые, и кто ему свои, и чей он сам.

Но вот ему навстречу выбежал немолодой красноармеец с разверстыми страхом глазами — и пятился к стене от наезжающего на него Матвея, не бросая винтовки, вероятно, пустой, и по-звериному подстерегая каждое его движение. Халзанов вспышкой вспомнил брата, его призывы примириться и друг друга простить, и в нем поднялась безысходная, переполняющая злоба — так ясно почуял свою обреченность рубить.

Красноармеец, видимо, бывалый, не вскинул над своей кудлатой головой винтовку поперек, а ширнул длинным жалом штыка, как лопату земли кинул встречь, — Грому в грудь! Матвей забрал поводья, бережа кормильца, завился в дыбки, навис над пехотинцем всей громадой и, словно утопающий, забывший смертный страх в последние секунды жизни, опустил на дощатую мостовую копыта. Красноармеец выронил винтовку и, как уступающая любовному натиску женщина, поймал свой разрубленный череп руками. Затылок глухо стукнулся о доски.

Матвей потоптался над ним, в каком-то зрячем каменном нечувствии смотря в его ветвисто залитое кровью загорелое, скуластое лицо с одним прижмуренным, другим открытым глазом, вмещающим в себя весь белый свет — и уже ничего. Рванул воротник гимнастерки, царапая ногтями горло.

— Эй ты! Не поранен?! — позвали его, и, усильно поднявши глаза, он увидел Яворского на пританцовывающем дончаке.

Копыта казачьих коней ряд за рядом втолакивали в землю красное полотнище низвергнутого флага. Кругом еще постукивали одиночные выстрелы, дребезжало стекло, пело дерево, а хоперские сотни уже утекали из улочек в степь. Мамантов, видимо, боялся, что Леденев притиснет его к Волге, и потому спешил уйти обратно к Лозному, создав себе обширное пространство для маневра. Халзановская сотня ряженой должна была идти к Садкам.

Толком не отдохнув, захватили в намет, рвали мертвую степь на себя, нагоняя закатное солнце. Примученные кони шли неровно, с трудным, сапным дыханием, и будто уж самоубийственная одержимость была в бесконечном упорном движении сотни — туда, где умирал, одевшись в багряное, день, — либо уж захрипеть и издохнуть в безжалостном пекле, либо все же достать Леденева.

Поток раскаленных закатных лучей бил в глаза, не давая почти ничего разглядеть — ни настороженно молчащей пустынной степи, ни черных силуэтов всадников, которые могли возникнуть как будто из самого солнца.

Матвей приказал перебиться на рысь и вот уж шагом свел отряд в просторную балку, ниспадавшую к северо-западу. Решил оглядеться и выслать во все стороны разъезды. Поднялся с Яворским на гребень.

Быстрей, чем вернулся хотя бы один из разъездов, халзановское ухо различило знакомый перестук, словно там, за буграми, на западе, выбивали свою неумолчную дробь деловитые дятлы.

— Красные! — выпалил Матушкин, осаживая жеребца. — В обход Садков пошли налево! Дорогу нашим отрезают! Хмара огромадная!.. О! Слышите? Никак добрались друг до друга! Секутся!

Пулеметная дробь в самом деле приглохла, и за холмами воцарилась тишина, означающая не покой, а глухое неистовство рубки.

— Валом прут — конца-края не видно! — докладывали воротившиеся казаки. — Чудок на разъезд не напхнулись — едва умелись!

Халзанов понял, что попал в текучий леденевский вентерь — просто слишком большой, непомерный, с огромными, трехсотсаженными ячейками и уж, само собой, не на него, Халзанова, растянутый. Кинул взгляд на Яворского.

Равнодушно-усталый, с таким лицом, словно уже покинул этот мир и принимает в нем участие лишь как покойник, которого куда-то тащат, Виктор взглядом сказал ему то, что Матвей уже чувствовал сам: «поскорей бы уж» и «зачем же пришли?».

И вот на фоне меркнущего зарева появились обугленно-черные всадники. Десятка полтора, не больше.

— Коноводам изготовиться, — послал он Матушкина вниз.

Двенадцать всадников летели прямо к ним, как спущенные гончие, и вот уж, укорачивая скок, переходя на рысь, вытягивали шеи, привставали, пытаясь разглядеть Халзанова с Яворским.

— Вы кто такие?! — крикнул им передний, похоже, взводный командир на светло-рыжем дончаке, осадил и вертелся в полдесятке саженей, не выпуская из руки нагана и впиваясь в Матвея глазами на каждом обороте.

— Свои! Не видишь?! — отозвался Халзанов с естественной, как бы радостной дрожью. — Уберите винты от греха! Тут мы, тут, братцы, в балке!

— Это сколько же вас?! Чьи?! Откуда?!

— С Дубовки мы, Волжской стрелковой дивизии! Казарва налетела. Опрокинули нас… Спали, да! Нет бригады! Вот мы все, кто утек!

— А сюды-то вы — как?

— Да верхами, верхами, не видишь? При стрелковой дивизии конница. Да у нас вся бригада, как у них один полк! Дай бог полтыщи человек… была…

— А сюды-то — зачем? — Красивый, подбористый взводный, наконец-то ввинтившись в бурьянную землю, недоверчиво щупал Матвея глазами, как будто чувствуя томительно-тягучее гудение во всем его скрытно напруженном теле, а может быть, уже и прозревая в нем невозможное сходство с самим своим богом.

— А куда нас погнали — туда! Хотели вниз по Волге, на Царицын — что ты?! налетели на смерть! Так на слух мы, на слух — к Леденеву навстречу! Телеграф отстучал — вы идете! Нам бы с вами, ребята.

— А на что нам такие — на бегство дюже прыткие?

— А я б на тебя поглядел! — оскорбился Матвей. — Тебя там не было, и не тебе нас попрекать! До последнего края держались, а уж как охватили нас, так чего ж нам ишо было делать, кроме как прорываться? Или что ж, умирай, а убьют — так и мертвый кусайся?

— Но-но, разошелся, — оборвал его взводный. — Недосуг с вами тут. Подымай свою конницу, красный герой. Документы имеете?

— Хотите проверить, товарищ? — ответил Яворский, и голос его прозвучал для Матвея, как карканье, настолько неестественно-напористый, что на плечах у них, обоих ряженых, проступили погоны.

Взводный лишь отмахнулся. Ничего уже не опасаясь, леденевцы безмолвно повернули на запад, и вслед за ними потекли настороженно-молчаливые, готовые стрелять и резать казаки. Угрюмость их была естественна для унизительно побитых и позорно бежавших людей; измученные переходом кони и черные от пыли, масляные лица подтверждали все сказанное. Но неужель звериным нюхом никто не чует в них чужих — не слышит запаха их страха, свинцового гудения их крови?..

— Ну ты и Качалов, — змеиным шипением стравил Матвею на ухо Яворский. — Актер, говорю. Как будто всю жизнь эскадроном у красных командовал.

— А большая ли разница? Ить из тех же ворот. А песню заиграем — так и вовсе до самых потрохов сроднимся, — ощерился Матвей, насильно веселя себя.

Замолкли, вспугнутые близостью чужого.

— А ты чего платком подвязанный, как баба в сенокос? — спросил у Матвея поравнявшийся взводный. — Поранили, что ли?

— Из револьвера скобленули, — ответил Матвей, тронув голову. — Второпях накрутил, а теперь оторвать не могу.

— А как звать-то тебя, дружок?

— Павел я, Лихачев. Эскадрон мой.

— О как! И я тоже Пашка. Из каких же ты краев?

— Рожак с Суходола Глазуновской станицы.

— Казак, что ль? Кубыть, и офицер?

— Подхорунжего выслужил. Двух егориев от царя имею. Не бывает таких, что ли, в красных?

— Да нынче, брат, каких только ни встретишь: и у нас есть полковники, и средь них босяки. Как зараз мы на вас, наскочишь на разъезд — так и в упор не разберешь, на смерть напхнулся или на подмогу. Они ить хоть и черти, а рогов не имеют. Хвосты подрезанные у коней — так ну и что: кубыть, уж достанет ума обкорнать, перед тем как в тылы к нам идти. А ты — «спрячь наган». Нет, брат, иному такому, кто спрятал, давно уж скворешню исделали из головы. Бывалоча, и сам нацепишь на себя урядницкие лычки, прибьешься и подслушиваешь ихний разговор, покуда не окликнут, кто таков, и так же они под нашего брата рядятся.

— А нам почему же так быстро доверились? — сронил смешок Яворский.

— Так сами нам в руки идете. Куда? На Леденева? Наедем — мокро будет. В упор, что мурашей, не разглядим.

— А надо замечать, товарищ, — ответил с напором Яворский, как будто уж пьянея от азарта. — Букашку под ногами. Любую ползучую тварь. А вы без мала эскадрон в свое расположение ведете. А если мы лазутчики, шпионы?

— За кем же шпионить? За ветром? Пожалуйста, товарищ комиссар. Это пешка навроде гадюки свой хвост по степу волокет, а мы как есть железный вихорь революции — московская «Правда» указывает. Куда нам Леденев Роман Семеныч скажет, мы туда и идем, и никто его воли не могет знать до срока. Потому-то и падаем на любого врага, как небесный огонь.

— Да ты понимаешь, что такое диверсия? — напустился Яворский, увлекаясь игрой в поддавки. — Не знаешь, сколько красных командиров погибло от подлых змеиных укусов? Вот так же приходили, затесывались в строй и жалили из-за угла.

— А нашего нельзя убить, — ответил Пашка убежденно.

— Приехали! — каркнул Яворский. — Красноармейцы верят в заговоры, в черта.

— Да нет, товарищ комиссар, мы с Леденевым уж и черта не боимся, и на бога не надеемся, а верим только собственным глазам. Уж сколько раз видали: не убить его, несмотря что он в самую гущу передний идет.

— Так что ж, и бдительности никакой не надо?

— Почему же? У вас, гляжу, вон кобура расстегнута — так и у нас винты не в тороках. Кубыть, успеем в штаб Духонина спровадить для проверки документов.

На выщербленной бритве горизонта плавился закраек солнечного диска. Багряным половодьем, конной лавой затоплены все улочки Садков. Текли эскадроны, полки… знакомые, присоленные руганью, прорезывали гомон возгласы команд, грохотали двуколки, орудия и зарядные ящики, привычно шибало сгустелым едким духом солдатчины, не расстающихся друг с другом месяцами людей и коней, — и в эту нескончаемую реку, над которой один Леденев, как над музыкой, властвовал, с неумолимостью затягивало и ничтожный халзановский отрядик.

Матвею показалось, что с него слезает кожа, что он уже плавится в этом потоке, забыв себя и зная о своей судьбе не больше, чем кусок железа в горне.

LXVII

Июнь 1919-го, Вертячий, Царицынский фронт

Уж лучше б, ей-богу, прибили, разом вырвали, как больной зуб, чем вот так каждый день выворачиваться через пупок — шарить «цейсом» по россыпям и перекатам своей живой силы, из которой кипящие земляные столбы вырывают коней и людей, и вдруг напарываться глазом на единственную тонкую фигурку. Воевать невозможно.

Кто б сказал, что какая-то баба, жидовка приблудная, да еще и душевнобольная, для всего его корпуса, для него самого, Леденева, заменит Мирона — даже не засмеялся бы, смеются ведь над тем, что может быть. А вот гляди ж, и впрямь «стратегия кобыльего хвоста»: теперь уж не кони — бойцы возбуждались: шальная, безумная сила ее заражала, захватывала сотни тем глухим, животным вожделением, которое сшибает друг с другом жеребцов, преследующих матку-кобылицу. Дрались за нее с казарвой, как за самку и как за революцию саму, словно она-то, Лара, и была воплощением будущей воли и жизни.

А он не мог смотреть на баб. На дневках и ночлегах в хуторах красивые казачки, измученные лютым бабьим голодом, зазывно глядели в глаза, довольно было и в обозе приставших к корпусу молодок: милосердных сестер, машинисток — и каждая напоминала Леденеву, что на месте ее, рядом с нею могла бы быть Ася, мог взять Асю с собой и держать при себе, как в кармане.

Но к этой не просто тянуло, как истомившегося жеребца, а будто бы было в ней что-то от него самого, и как себя не понимал, так и ее. Это что же такое притянуло ее на войну? Все бабы от нужды идут — за хлеба кусок, за братьями, за любушками, от своих разоренных хозяйств, от сожженных домов, по сиротству, чтоб белые не занасиловали до смерти, а эта для чего? Верхом на рыжем Ваське, с чумазым от пыли лицом, пропахшая полынным ветром, конским потом. Плещась над корытом, диктует в газету: «Их волчьи зубы уже трижды ломались о стальную скорлупу царицынского ореха. Отдадим и на этот раз всю свою алую…» А может, просто дура и лепит из себя свободу-женщину? Пожертвование, самоотвержение — красиво! Да только не похоже, что на жизнь глядит через одни лишь романтические книжки. Саму обожгло. Вон какие глазюки — Николая Угодника в детстве и то так не боялся. Такая небось и не смажет, коль за наган возьмется. Тем более судить кого-нибудь, если власть ей такая дана. А может, в том и дело, что больная: страсть как любит людей убивать?

Не мог забыть тех пленных под Плетневом: что было у нее в глазах тогда — больное сладострастие или, может быть, властный, давно уже вошедший в кровь наказ, вмененная ей свыше обязанность давить врагов, не признавая их людьми и не вникая в частности, толкнувшие их против революции? А может, одно уже и нельзя от другого отнять, как не разрубишь пополам магнит? А может, революция дала им всем — Зарубину, Ларе, ему, Леденеву, — чужими жизнями распоряжаться, и этого-то права они и ждали от нее: стать вольными в жизни и смерти людей — какая воля с этою сравнится?

У Зарубина вызнал, что родилась она в огромном Киеве, в купеческой семье, училась в Фундуклеевской гимназии, потом в Петербурге, хотела стать доктором, и не коновалом каким-нибудь, а по темным душевным болезням, какие если чем и лечат, то горячечной рубашкой да холодной водой; там-то, в Питере, и познакомилась с социалистами, в пятнадцатом году вступила в партию большевиков, забыв все девичьи мечтания о состоятельных шатенах и хождениях над безднами, связав себя клятвой нести марксистское учение в рабочие казармы и военные госпиталя, где скопища таких, как Леденев, насиловали свой закостенелый ум: за что убиваем и гибнем? Потом снова Киев, таинственная, как на дне морском, работа революционного подполья — покушение на Скоропадского и убийство немецкого главнокомандующего. Потом партизанский отряд на Донбассе, красногвардейская бригада под началом Турова, и она у него комиссаром, отходит с 5-й армией к Царицыну. В июне минувшего года храбрейший из людей убит — при штурме Нижне-Чирской расколупнула пуля голову…

За три недели отступления, остервенелых переходов, рокадных, с севера на юг и обратно, бросков и фланговых контрударов по рвущим фронт дивизиям Покровского и Улагая они не сказали друг другу ни одного живого слова — ну прямо как силком повенчанные революцией взаимно нелюбимые.

На выбеленной голубени неба — беспощадное солнце. Воздух ливок, тяжел, обжигающ, как чугунный расплав. Сияет под солнцем незыблемое в совершенном безветрии серебряное море ковыля, белеют плешины потресканных солончаков, отблескивая мертвенными, равнодушными льдами. Напитанная горечью полыни почва похожа на серый, проложенный жилками камень. Курганы плавятся, струятся в зыбком мареве. Горизонты дрожат, как огромные струны, до предела накрученные на колки. Из дрожания их возникают гипнотические миражи. Мерещится, что там, на лезвии зримого мира, безбрежно синеет вода.

Распухли, порепались губы бойцов. Уводит Леденев их на Вертячий, в резерв, за правый фланг 10-й армии, на ремонт лошадьми и людьми. Достигнув хутора под вечер, ищет комиссаршу, толкаемый неодолимой потребностью поговорить. В сиреневых сумерках у колодезного журавля — равномерные всплески воды. Светлеется что-то живое сквозь вишенник. Ударила в глаза безжалостно тугим, слепяще чистым телом. По-зверьи почуяв на себе его взгляд, обернулась рывком и впилась, оттолкнула глазами, не стыдясь голых плеч и стоящих торчком девичьи-каменных грудей.

— Зачем пришел?

— Да видно, чтобы поглядеть, — ответил пересохшим горлом. — Закройся, комиссар, — мне зараз надо не до кожи, а до души твоей добраться.

— Душа, товарищ Леденев, — понятие поповское, и под кожей у меня только внутренности, — ответила со злым смешком, и наконец, как шашка в ножнах, исчезла в рубахе ее нагота.

— За что казаков порезать хотела? — сказал он, сев на землю и прислонясь спиной к колодезному срубу.

— Каких же? Терцев или астраханцев под Гремячей? — спросила, издеваясь.

— Выходит, всех, кто тебе в руки попадется. Тогда, под Плетневом. Как увидал тебя, так и подумал: ежели укусишь, сам бешеный сделаюсь.

— За то, что казаки, — хлестнула она.

— Не люди?

— А по-твоему, кто?

— За Турова своего квитаешься? Что ж, муж был тебе? Либо кровь, может, любишь, как последняя блядь?

Не дрогнув, она долго посмотрела на него — глазами мертвыми, как уголь, предназначенный топке.

— Ну муж. Естественное дело, что убили. А у тебя жену. Она для них кто была? Женщина, мать, человек?

— Стал быть, и мы людьми уже не будем?

— А ты хочешь всех пожалеть? Всех жалеть — это значит никого не любить. Своих же товарищей, братьев по революции. И если это надо объяснять, то и не надо объяснять — бессмысленно. Как же ты раньше воевал? Другое о тебе я слышала. «Впредь делать, как завел» — это ты их и раньше отпускал восвояси? И пусть они завтра приходят опять? Зато ты налюбуешься своей рыцарской честью? А сколько из-за этой твоей чести прольется нашей крови?

— А через лютость твою сколько? Иные на нас из-под палки идут — такие бы и рады в красные переметнуться при первом же удобном случае, своих же братьев-тружеников видят в нас, а ты их всех под пулемет? Жалею, говоришь? Да нет, во мне уж жали ни к кому не осталось, а надо же ишо соображать. Убить легко, вопрос — зачем. Какое у тебя движение в душе.

— А такое, что с каждым раздавленным гадом я лично приближаю победу революции, — ответила Лара безо всякого натиска, как будто растолковывая, зачем она пьет воду и ест хлеб.

— Мне сон один все время снится. Ишо с той войны, а теперь и подавно. Как будто разбили мы гидру, последний бой остался, возле самого Черного моря. И выпускаю я своих в атаку, командую «наметом марш» — и тишина. Оглядываюсь — никого, одна пустая степь до без конца. И врага впереди тоже нет. Такая, знаешь ли, пустыня, что и сусликов не слышно, ни оводов, ни мошки, ни кузнечиков, а только себя самого. Приглядываюсь — мертвые валками по степу. Впереди, назади, вся земля в этих мертвых, как в кочках. И свои, и чужие лежат. Даже если под самое солнце подняться, как птица, и глянуть оттуда — все одно никого. Да и солнце само тоже мертвое, черное. Видала ты черное солнце? А я видал — ишо в начале той войны. Ему ить, солнышку, светить кому-то надо, а кому? Смерть ходит по миру — так ей ить живые нужны, а завтра оглядится круг себя — никого уж и нет. Выходит, и ей уже нечего делать. Такого-то бессмертия достигнем? Для кого же победа? Они ить, казаки, за землю свою держатся, как та же трава: за год-другой ее не просветишь, что надо потесниться, — так что же, и казнить за темноту? А землю кто будет пахать — всех казаков поистребим да мужиков несчитано положим? Коммунисты твои за чапыги возьмутся, словокройщики-то, которые и ржи от ячменя не отличат ни на глаз, ни на зуб? Ить зараз мы, орлы, друг дружку бьем, а с кем останешься — с осметками? Какую они жизнь произведут от собственного корня? Откуда же сила возьмется в народе, в котором всех лучших побили и только плюгашей на семя и оставили?

— Душой ты надорвался, — не то чтоб жалость проточилась сквозь каменноугольную черноту ее глаз, но такое печальное, безнадежное всепонимание, словно Ася взглянула на него из нее.

— Так говоришь: и нет ее, души, а поповские сказки, — засмеялся Роман. — А что же болит?

— Мозг есть, — усмехнулась она. — Сознание твое. Психическое это. Уж ты-то, наверное, видел солдат, которые в окопах делались безумными.

— Что ж, и на том спасибо, что ты меня не во враги — в помешанные зачисляешь. Каких в рубашки запеленывают и холодной водой отливают. А что? Дураком, говорят, легче жить.

— Я тебя не считаю безумным, равно как и врагом.

— Отчего же? Надо бы приглядеться. Я, может, зараз сам себе чужой.

— Я уже пригляделась. Корпус твой — это сила. Ты сила. За тобою и скачут на смерть.

— А все-таки падки вы, бабы, на силу, — удовлетворенно осклабился он. — Что простая, какая всю жизню с быками, что образованная — все одно.

— Я сужу не со своей, как ты считаешь, женской точки зрения, а исходя из пользы дела.

— Так и революция женского рода. — Он все не мог прогнать из глаз свечение ее тугого тела — оно все проступало, мерцало сквозь промокшую, облипшую рубашку, как будто рвалось из своих полотняных и суконных оков, живое, как вода на стремени реки. — А кто ты сама — никак не пойму.

— Одно теперь слово для всех нас — бойцы.

— А об себе уже и думки нет? Ни мужчин, ни семьи, ни детей, а одна революция?

— А как же еще?

— А жить-то когда? Ить нам, может, завтра живыми не быть.

Она впилась в него, как кошка, взятая на ярмарку, чтоб зашипеть на песью тушу, выдаваемую за баранину.

— Пожалеть тебя, скот?

— Я тебя сейчас сам пожалею. Тогда, глядишь, и на людей кидаться перестанешь.

— Не сметь! Убью тебя, паскуда!.. — и задохнулась, вскинутая на руки… рвалась, вывертывалась, билась, когтила ему спину, пытаясь выскрестись на волю, пускай и оставив в его руках всю свою кожу…

Неведомо каким чутьем втолкнулся он в пахучий чабрецовый мрак сарая, прижал ее спиной к шершавым цибикам спрессованного сена, ощупкой впился в опеченный до угольной твердости рот, вбирал его, ел, отдергиваясь от укусов и чувствуя солонцеватый, железистый вкус своей крови.

— Убьешь же, все во мне убьешь… — прошипела она непонятное, но вот уж выросла под ним, как человек, саданутый под сердце ножом…

В темноте, разжижённой млечным месячным светом, он не видел почти ничего — лишь один ненавидящий, то ли уж торжествующий блеск ее глаз, смотревших в упор, безотступно, как будто вырывая из него все силы с каждым новым движением, пока не зашли к небу сами, и тотчас стало непонятно, где кончается он и начинается она, и тотчас же все тело пронизала судорога, похожая на смерть, которой не боишься, потому что не ждешь.

Как только загнанное сердце отошло, почуял, что он и теперь не знает ее. Они лежали рядом, как рыбы на суше, как выручавшие один другого на стремени пловцы, достигшие спасительного берега, не понимая и гадая, зачем теперь нужны друг другу и нужны ли.

— Так-то ты ее помнишь? — сказала она первой, как будто осторожно притрагиваясь голосом к нему и даже себя еще толком не слыша.

— Ну а ты своего?

— Это ты… изнасиловал, — засмеялась она своей слабости.

— А ты меня, выходит. Я на всякую бабу как мертвый глядел, пока ты не явилась.

— Все, все во мне убил.

— А я полагал, что наоборот.

— Как жить теперь будем?

— А с ним как жила? Или что, под венец тебя надо вести? Так это будто предрассудки. Революция вроде и это вот право человеку дала — любить кого хочешь, у общества не спрашивать.

— Да я судить тебя должна.

— Опять судить? Теперь за что? По бабьему делу негож или, наоборот, не оттащишь уже? Пропал комиссар, вышел весь — одна только баба осталась? То-то я и решил: пора в тебе, женщина, вытравлять комиссара, как беса его изгонять, пока он тебя с костями не съел.

— Да, именно так. А я эту бабу как раз и должна задушить.

— Судить теперь не сможешь, стало быть. Боишься, бабья жадность в тебе над комиссаром верх возьмет? А я оземь хлоп — и волком обернусь.

— Не боюсь. И ты не сомневайся, — шевельнулась она и сверху вниз взглянула на него, как архиерей на нераскаянного грешника. — Надо будет — убью.

— И с Туровым так же жила? — ощерился он. — Ночами любила, а днем… — и вдруг почуял, что попал каленым железом в нутро.

— Говорила тебе, — сказала она таким сдавленным голосом, что у него заныло сердце. — Ишь ты, царь зверей. Схватил, оживил, сделал женщиной. А меня ты спросил? Как я хочу быть? Его потеряла, сама и убила, а теперь и тебя?.. Ты что о нем знаешь? О Турове?

— Ну как — герой, бойцы его любили.

— Пролетарское сердце разбилось? — засмеялась она, и смешок ее вышел похожим на проклинающее карканье вороны. — А кто разбил, знаешь? Ну! Кто? Беляки? Я, я!.. Согласно совести судила. Никакой тебе плоти единой. Как прилепилась, так и отлепилась. Себя перемогла. Его, знаешь, тоже вихляло — с пути на путь, как паровоз на стрелках, и тормозить он не хотел, не мог. Совершенно как ты! Такие, как вы, которым больше всех дано, считают: вам все можно. Что вы-то и есть революция. Ты вон Янсона выпороть угрожал при народе, а он и выпорол — комиссию от Реввоенсовета. Вот я и осудила. А ты думал, я кто? Княжна персидская, трофей? Кто громче всех шашкой бренчит, под того и ложусь? Нет, я большевик, а потом уже дрянь, если хочешь.

— Так кто же его?

— Я, я!.. Суждение вынесла и донесла. Представляет угрозу для партии. Я знала, что с ним после этого хоть завтра могут поступить, как с бешеной собакой. И я ничего не сказала ему. В затылок его, понял ты? На пулемет он шел, в цепи перебегал, а пуля — в затылок. Арестовать-то его как? Вся армия встала бы как один человек. Ну вот и погиб мой герой как герой. А меня на тебя — как легавую суку.

— А ты уходи от меня.

— Как же это?

— А так. По самому обыкновенному женскому делу.

— Нет, слышишь? Нет! — прошипела она, словно уже вытравливая из себя его, леденевское, семя, и даже передернулась от отвращения и страха, словно в нее проник какой-то ядовитый, склизкий гад. — Не может быть этого. Права я не имею.

— А по-твоему, лучше мужиков под расход подводить, чем рожать от них? С природою воюешь, комиссар. Да только ить она свое возьмет. В нутре у тебя революцию сделает. Слыхал, вы, бабы, сразу чуете — ну, что это случилось… не знаю, правда или нет.

— Случилось — избавлюсь, убью, так и знай.

— Смотри, — поймал ее за подбородок. — Если вытравить вздумаешь, с того света достану. Да и что я — сама себя съешь. Ишь ты, «я не животное». А что же ты тогда такое будешь? Для кого тогда счастье, за которое бьемся? Для детей наших, нет? Забыть себя должны? Я один раз себя уж забыл. Жену на пытку отдал. Тоже думал тогда: пожалею себя — так все, кого веду, жалеть себя начнут. А теперь погляди — весь железный, да только пусть каждый подумает, а главное ты: охота тебе быть железной старухой?

По проулку посыпался топот копыт, и на дворе загомонили, застучали в оконные ставни, и он услышал собственное имя — вестовые из штаба искали его.

— Ну вот и все, — врезал он свой смеющийся взгляд в ее пустые, разоренные глаза. — Живы будем — договорим. А то и доделаем — чего сегодня не успели.

И, поднявшись, сграбастав ремни, непонятно чему улыбаясь, шагнул из сарая под небо и пошел через баз, не оглядываясь.

Он был готов во всякий час принять свою судьбу. Он знал, что в нем самом есть все, чем он может стать в этом мире, и все, что этот мир может сделать с ним завтра, лишь возвращая Леденеву ровно то, что Леденев творил.

Он знал, что не силах создать даже единственного волоса на голове и ногтя на мизинце и что всю свою жизнь только рушил живую человеческую плоть, считая себя вправе переделывать людей по собственному представлению о справедливости, железом переделывая каждого живого в мертвого и никогда наоборот.

Он не изверился, что воевать — его единственный, с рождения заложенный в нем смысл. Он понимал, что поутру, еще до света опять подымет свою лаву и станет виной еще многих смертей, но все же еще верил, что однажды сможет стать причиной чьей-то жизни, вернее защитой, покровом ее, — что даже убивающей рукой его однажды будет двигать не сила непризнания чьего-то права жить, а сила его ненависти к тем, кто отбирает человеческую жизнь. Он будто начал понимать, что при его предназначении такая ненависть и есть любовь — и без нее он все равно что уже мертв.

LXVIII

Ноябрь 1920-го, Севастополь

Давил ветер с моря. Кипящая прорва ломила в гранитную дамбу, подымалась стеною и рушилась, откатывала и взметалась снова, с безнадежным, но и бесконечным упорством.

В непроницаемо-холодном предрассветье туманно проступали силуэты, неведомые призраки у тьмы, очерчивались резче и вот уж становились кораблями, впаянными в неоглядную свинцовую ширь. Последним оплотом земного, всей жизни казался дредноут «Генерал Алексеев», вознесший свои мачты над простором, как великанские распятия над водами Всемирного потопа. Железный «Генерал Корнилов» отточенным форштевнем резал волны, как утес. Вытаивали из невидья этажерчатые, похожие на сплющенные пагоды, колесные махины пароходов, трехтрубные эсминцы, ледоколы, тральщики, буксиры, протяжные, как пристани, «елпидифоры».

В Стрелецкой, Карантинной, Южной бухте застыли они, как плавучие жертвенные алтари, распустили по небу дымы погребальных костров: вся тоска безысходного гона, вся звериная цепкость надежд, и проклятия все, и молитвы — в трубу, в безучастно-слепую, мертво-серую высь.

Ветер воет, тот ветер, который угоняет воду из заливов, осушая их за ночь, за час, проходимыми делая плавни, болота, а завтра пригоняет ее вспять, а может и не завтра, может слишком поздно — это как судит Бог, помогая тебе ли, твоему ли врагу… и если осушает вдруг Сиваш, то значит, отвернулся от тебя, давая и безбожникам прорваться к тебе в тыл за узким перешейком. А может быть, всесильна — рабочая, мужичья вся Россия, идущая, как этот океан, с нечеловеческим упорством, с бесконечным терпением.

Над выстуженной небывалыми морозами землей, обглоданной, как кость, сухой, как прах, воистину последней, обрывающейся в море, — взывания к неведомым богам: «Юшунь! Юшунь! Юшунь!.. Чонгар! Чонгар! Чонгар!.. Штаб корпуса! Штаб корпуса! Барбовичу — к Юшуньским дефиле!» Неистово садили орудия красноармейских батарей, ознобно дрожала земля, и струйки песка, прорываясь меж бревен наката, отвесно лились на склоненные головы блиндажных затворников, будто само осумасшедшевшее время, забранное в горлышко песочных часов, спешило засыпать и похоронить их как можно скорее.

Держала Перекоп Ударная Корниловская, а на Литовском полуострове, правее выдающемся в Сиваш, кубанцы генерала Фостикова бессонно сторожили красных, во все глаза смотрели на залив, располосованный прожекторными лезвиями, подслепо таявшими в непроглядной черноте, допускали возможность прорыва, но все же верили в Гнилое море, в его неодолимость в это время года, в предвечный промысел Господень. Они пошли — по осушенному ветрами Сивашу, в тыл Турецкому валу — три красные стрелковые дивизии, остервеняя себя близостью последнего, решительного боя, и ветер, словно спохватившись, погнал из моря воду вспять, но шли и вперерез свинцовому накату — безбожники, не люди, свершающие чудо хождения по водам. Месили дно залива, безбрежную прожорливую хлябь, глотающую ноги по колено и с каждым вязким шагом глубинеющую. Не сбили — смыли горстку кубанцев с полуострова и с упорством земли, налегающей на гробовую доску, повалили, посыпались в тыл Ударной Корниловской, сбивая и пошедших им навстречу от Армянска поблескивающих стеклами пенсне малиновых дроздовцев, и, отбросив их вспять, до Юшуни, грозили уж замкнуть на Перекопе смертный сдав.

Последний резерв Правителя Юга России — Сводный корпус Барбовича: и кони, и всадники самых высоких кровей, естественным отбором сеянные офицеры, цвет трех казачьих войск, прошедших все походы от Царицына до Таврии, — наметом пошел на Юшунь, врубился в заскорузлые от грязи две красные стрелковые дивизии, стоптал, расчленил и уже поворачивал правым плечом в тыл 6-й красной армии, наступающей от Перекопа.

Но вот во всю ширь дефиле меж озером Красным и озером Старым, в дымящемся холодном сиянии зари, как будто из самой земли, из древнего исчезнувшего моря, из воспламенившейся тверди небесной возникла еще одна, новая сила, уже не ползучая, нет, — клокочущий вал конских мускулов и алых знамен, на фоне солнца черных, как углистые хлопья, несомые ветром с пожарища. И мертвой студью обварило все штабные головы в блиндажах и вагонах, обморозив хрипящие телефонные трубки: «Леденев, Леденев!» Зачеркнутый, расстрелянный, закопанный без имени — и вот опять идущий, как последнее Господне наказание. У него это запросто — воскресать каждый год ближе к осени.

Второй своей Конной ордой он занял такую позицию, что корпусу Барбовича из этого бутылочного горлышка деваться было уже некуда. Евгений Извеков попал во второй эшелон казаков — сбежал из поезда правителя в Джанкое. Он знал о леденевском вентере и видел леденевскую тачанку, но в этом узком дефиле, казалось, не было ни времени, ни места ни для какого расхождения по флангам — и так остервенело-слитно, в добела раскаленном отрешении ото всего, что роднило их с жизнью, катились казаки и офицеры, что на миг совершенно поверил: «все едино прорвем и сомнем».

И вот за последние триста саженей, когда опущенная книзу для «затека» правая рука переполнилась кровью — рубить, леденевская лава расхлынулась — не двумя рукавами, а вроссыпь, поврозь, перестав быть одним веществом, телом, плазмой… Так верно — целыми пластами, пузырями и малыми трепещущими спутниками — разлетается ртуть из разбитой бутыли. Сначала через десять, через пять голов в строю и вот уже через одну вдруг стали сдерживать коней и отворачивать, растекаться по флангам отдельные всадники, как будто и впрямь каждый дрогнув — из оказавшейся сильнее жажды жить, единоличным произволом требухи. Косяки хаотично сшибались и мелись в инстинктивном порыве назад — в непролазь камышей, в топь озер… Что и этот порыв — сочиненная музыка, что и эту летучую ртуть Леденев соберет воедино, не поверил никто.

Обнажившаяся из-под тысяч копыт столбовая дорога — пустыня заглотила казачьи полки… и тотчас, как с обрыва, стали падать передние ряды. Забирая предельную скорость, уже не в силах задержаться, осадить, на них наскакивали задние — как грешники в геенну, в железный перемалывающий хохот, на триста махновских тачанок. Они наметом шли за леденевской лавой и вдруг, словно втянутые в смерчевую воронку своими же надрессированными упряжными лошадями, как одна, развернулись и встали колесо в колесо.

Огонь их пулеметов был так страшен, что будто бы сама действительность распалась на мельчайшие частицы. В неистово взбиваемой, клубящейся пыли, подкошенные, рушились ни в чем не виноватые и верные одной своей природе кони, валунами сминая своих седоков… саженными волнами прокатывались судороги… закипала, летела кровавая пена, занося умирающих лошадей и людей, как запорхавший хлопьями по-над землею красный снег.

А из топких озер, из сплошных камышей, как высшее творение алхимика, потоками ртути хлестали его невредимые, господствующие эскадроны, огибая по флангам тачаночный строй. То, сотрясая выстывшую степь, неотвратимый шел конец.

От корпуса остался выстеленный трупами, ископыченный шлях, тянувшийся на много верст по дефиле в глубь полуострова, словно гигантская кошма из мертвых рыб, коряг и водорослей в полосе прибоя, как бесконечная кривая смерти.

Как он сам уцелел, Евгений не знал. Даже конь под ним не был убит. Он с радостью бы дал вот этой красной лаве погасить свою жизнь одним из тысяч бешеных копыт, словно почтовым штемпелем давно уж выцветшую марку несуществующей державы. Он почти уж не чувствовал разницы между «жив» и «убит» — наверное, с той самой последней своей встречи с Леденевым, бессмертным, как сам сбожеволивший русский народ. Он и со всей окостенелой ненавистью к этому народу, не умом, а как чувствуют люди приближение старости догадался, что смертью своей ничего не изменит, что жертвовать собою так же бесполезно, как и дорожить. Он принял бы любую участь в этом дефиле, где уцелеть было случайностью, но, верно, был исчерпан отмеренный ему на две войны запас железа и свинца. И, непрошено целый, не упавший на землю с конем, он забрал правый повод и послал коня вскачь.

С тремя десятками таких же, отбившихся от смертной повали счастливцев — по преимуществу мальчишек в мундирах Лейб-гвардейского казачьего полка — уходил из облавной дуги. Пластаясь в бешеном намете, летели следом леденевцы, рвали у беглецов землю из-под копыт — на себя. И долго еще охала от настигающего скока красной конницы последняя их русская земля, сухая, как порох, который уже подпалили. Из глаз мальчишек выжимались слезы. Иные привставали с пыточным оскалом последнего превозмогания себя, своей животной правды, жажды жить — и хлопали по шляху одиночные револьверные выстрелы самоубийц. Рука Евгения сама сползала по нашейному шнуру к болтавшемуся у колена револьверу и дважды стискивала рукоять, но почему-то разжималась. Не то он хотел покончить с собою у самой воды, не то… он теперь не один.

Так и достиг Джанкоя. Сплошной дегтярно-огненной стеной горели эшелоны на путях. Бронепоезда главнокомандующего след простыл. Составы, составы, составы… руины штабелей, завалы ящиков, исполинских тюков. Еще садили корабельные орудия возвратно-поступательно упорствующих бронепоездов, прикрывающих общий отход, еще сотрясали под новой владычицей — Красной армией — землю, а вдоль по шляху бесконечно и бессчетно — занесенные пылью, как серым вулканическим пеплом, орудия, повозки, передки, заглохшие авто, грузовики, линейки лазаретов, заваленные ранеными, как телеги старьевщиков покойницким облезлым барахлом.

Он вспомнил Игумнову — сестру милосердия, девочку, которая сгинула в манычской зимней степи… Попала, наверное, под колесо, как и Витя, который до последнего упорствовал найти ее в становьях Леденева. Жалко… Теперь столь многих надо пожалеть, что не жалко уже никого, жалость не помещается в душу, да и где она, эта душа-христианка, в ком держится? Тряханули ее хорошенько да и выбросили из вагона на полном ходу. Затоптали копытами, обобществили, подчинили великой идее — сжечь себя за святую Россию, за священное право холопа завладеть всем господским добром. Оказалось: не вечна, умереть может раньше, чем тело, — в тебе. Оказалось, что даже когда бьешься с дьяволом, не всегда предаешь душу Богу. Расстреливая вот таких же мальчиков, поющих перед смертью «Интернационал». Алеша это понял и осенил их крестным знамением. Подставил щеку, а потом другую. Ну а он, Евгений… Смерть убежала от него — не заслужил.

Нет, он не один теперь. В Севастополе ждет его Лика, которой ничего не обещал. Теперь никому нельзя ничего обещать: уцелеть, возвратиться, найти, взять с собой… А может быть, как раз теперь ему и нельзя умирать, теперь-то, когда Леденев смел последних, быть может, только в этом и остался смысл — жить для единственного человека.

Она — жена чаеторговца Ашхарумова, Евгений помнил вывески, рекламы, жестянки с китаянками и караванами верблюдов: «Чай собственной выписки торгового дома… из Индии и острова Цейлона». Куда все это подевалось? Самовары-гиганты на ярмарках, дети с какао ван Гутена?.. Все рассыпалось, все распылилось, даже названия вещей ушли из памяти, только Лика еще не разбита — невыносимый случай красоты, за которую страшно, что и она когда-нибудь умрет, и пока не исчезла из мира она, он, Евгений, и сам может жить. Она собирает его из кусков — одним своим взглядом, дыханием у него на плече. Как было, уже не собрать, но с нею тот мальчик, который любил всех людей, как мать с отцом, как брата, еще жив…

В Севастополе — шторм, людские волны ломятся на пристань, но давка как-то по-немецки, что ли, упорядочена — как на выгрузке пленных из телячьих вагонов, как в лагере: солдаты оцепления, скрестив винтовки, держат варево в живых берегах, гонят к сходням по строго отведенному руслу, пропускают десятками, протирают сквозь сито. Давильный ад проклятого Новороссийска стал уроком — и с верой, и молитвой, и с клятвой умереть, эвакуация была продумана заранее… Но вот перекипающая котелками, вуальками, картузами, узлами, чемоданами, по-чаячьи галдящая толпа там и сям прорывает живую солдатскую дамбу.

К закату все сбесится, закупорит само себе прорыв к причалам, и люди начнут драться за места в переполненных шлюпках.

Продрался к Большому дворцу… Полуоборванные с окон штофные портьеры, черепки, известковая пыль, курганы ящиков, портовая толкучка. Начищенные сапоги штабных, вызванивая шпорами, топтали огромную карту — овалы, гребенки, валы муравьев…

— На «Херсон», на «Херсон»!.. Войсковую казну на «Джигита»!.. — кричали офицеры — заклинатели стихии, остервенело дуя в трубки телефонов.

Евгений кинул взгляд в раскрытое окно: «Вальдек-Руссо», французский великан-дредноут, дымил уже на самом горизонте, увозя благороднейших русских — всех министров правительства с семьями — к константинопольскому берегу.

— Извеков! Живы!.. — вцепился в него Дубенцов. — А мы уж вас царством небесным…

— А, всё один черт. Мне нужен пропуск, Павел Алексеич. Со мной будет женщина.

— Вот как? Тогда на «Херсон»… Сюда прошу, диктуйте… Аш-ха-румова Лидия Павловна.

Взяв пропуск, ринулся назад, немедля на Нахимовскую, к Лике.

— Минутку, подполковник.

— Что вам? А впрочем, к черту, я спешу.

— Нет-нет, прррошу вас, — в плечо когтями впился невысокий капитан с лощеной, извивающейся мордой. — Полковник Зубатов строжайше потребовал…

— Руку! Бежать, бежать, как тараканам. Укладывайте чемоданы, контрразведка.

— Игумнова, Игумнова вам, Зоя Николаевна, знакома?

— Что? — В лицо дохнуло студью манычских степей, и Витино лицо тотчас вспыхнуло перед глазами.

— Да, да, в том и дело! Возможно, нашлась. Необходимо опознать, удостоверить личность, только и всего.

И он пошел за этим вестником из мира мертвых, как будто впрямь услышав шорох зашевелившейся земли. Неужели спаслась? Неужель кто-то выхватил, как ребенка из-под колеса? Может, Витя?..

Бумажная кора доносов под ногами, растребушенные шкафы и затхлый полумрак.

— Сюда, сюда, пожалуйста, — пропихивал его по коридору капитан куда-то в тесноту. — Взгляните, прошу вас, — кивнул на портьеру.

Полонием, крысой, с недоумением и любопытством, подавившим раздражение, Евгений посмотрел в прорезанный глазок и вздрогнул, увидев как будто и впрямь поднявшегося из земли мертвеца, хотя это еще вопрос, чье бытие считать загробным. В полянке электрического света недвижно, с видом самым независимым сидел незабываемый мальчишка-комиссар. Лицо было бестрепетно и разве что кривилось саркастически, с волшебной, но естественной для нынешних мальчишек быстротою постаревшее.

— Ну, видите? Узнали? — дохнул капитан Извекову в ухо.

— Кого? Не вижу девочки.

— Мальчика, мальчика узнаете?

Какое-то неизмеримо краткое мгновение, что растянулось для него в огромнейший период, Евгений колебался, а вернее, просто не понимал: зачем он тут теперь, вот этот человек, за кем в такую даль проник шпионить — за армией призраков, отступающих в небытие? — и потому не знал, что делать: отдать его на живодерню, убить напоследок еще одного — движением гонимого, подраненного зверя, который, издыхая, во всю силу стискивает челюсти? Теперь зачем? Мы мертвецы, а он трава на наших могилах, да и могил в России у нас нет. Пускай живет и свято верит, пока не захлебнется кровью, своей или чужой.

Ответить «незнаком» — и к Лике, на «Херсон», цепляться за чужие камни? Но если они знают, что Евгений его знает? Возьмут самого… да, господи, зачем? Теперь-то зачем это все: шпионы, укрыватели, подполье? Они ведь в контрразведке давно уж золотые зубы рвут у всех подряд и чемоданы набивают на изгнание…

— Ну?! Что же вы молчите?

— В чем дело, капитан? Что это за спектакль?

И при чем тут Игумнова, девочка, призрак?.. Зацепили его этим, как карася, но зачем? Что, хотят получить за проезд? Но он не товарищ министра и не чайный король. С Лики — нечего взять… Ну давай же, скажи, кто он есть, ведь ты же ничего не чувствуешь к нему. Или боишься замараться? Комиссарской-то кровью?.. Сквозь безразличие, сквозь цельную потребность немедля выскочить отсюда самому точилось какое-то чувство — мучительное, что ли, любопытство?..

— Вы его узнаете?

Он стиснул в пальцах пахнущую тленом, пропыленную ткань и, не думая, чем он рискует, рванул — ввалился с грохотом и треском в потусторонний кабинет.

— Какого черта, господин полковник?! Я вам кто, чтоб брать меня, как пса на поводок? В чем дело? В чем дело? — убивающе впился в недрогнувшего комиссара: «Узнавать мне тебя или нет — дай какой-нибудь знак».

— Да замолчите вы! Возьмите себя в руки, — проныл полковник, словно мучаясь зубами. — Сплошные неврастеники кругом. Им «здравствуйте» — они за револьвер… Да сядьте уже наконец… А ты что стоишь? Портьеру и ту повесить не могут. Уйди с глаз моих… Знаком вам этот человек? — кивнул на бездрожного Северина.

— Ну здравствуйте, товарищ Аболин, — сказал комиссар, смотря на Извекова устало-равнодушным взглядом человека, который давно приготовил себя к почти неминуемой смерти. — А я, как видите, проник к вам в гости под собственным именем.

— Ну браво, — буркнул Зубатов. — Теперь один другому подсказал, как его величать. Эх, вам бы, господа-товарищи, у Станиславского играть. Давайте уж рассказывайте, Евгений Николаич, откуда вам знаком сей большевик.

— Встречались на Дону, под станцией Лихая, в январе, — сказал Евгений, опустившись на диван. — Олег принял смерть от коня своего, а мне вот этот самый юноша подножку подставил, и бухнулся я перед Леденевым ниц, вместо того чтоб горло ему вырвать. С тех пор я товарища Северина не видел. Ах да, на Маныче еще, но это мы уже друг друга убивали. Ну, словом, обстоятельств его жизни не знаю совершенно. Исчерпаны вопросы? Мой черед? При чем тут Игумнова?

— Жива, — ответил Северин как о предмете, — и вырвана из лап большевиков.

— Ну так и укажите, где она, — не вытерпел Зубатов, как видно, мучаясь нелепостью происходящего. — Во избежание напрасной траты времени, а главное, бессмысленных страданий. У нас теперь, товарищ, времени совсем уж нет, и потому вы можете представить, как нам придется тут над вами постараться. Какими средствами дознание ускорить, так сказать.

— Я устал повторять, — сказал Северин, смотря застывшим взглядом сквозь Зубатова. — Либо мы с нею вместе покинем этот берег, либо искать ее вам до прихода красных. Я, конечно, не железный, но только вам от этого и хуже. Могу не выдержать, а вы — перестараться. Быстрее окочурюсь или разума лишусь. Тут ведь тонкая грань — вам ли не знать. А я уж постараюсь дотерпеть до этой самой грани. Послушайте, полковник, на этом берегу, у красных, мне все равно уже не жить — ну вот я и буду терпеть: по куску от меня отрезайте, но только возьмите с собой.

— Ну и какие же гарантии я вам могу дать? — покривился Зубатов. — Что же мне помешает пристрелить вас у самого трапа, как только барышню к нам приведете?

— А вот она и помешает, — ответил Северин все тем же тоном — как о вещи. — Ну согласитесь, вам ведь надобно доставить ее к батюшке не только живой, но и невредимой душевно. Жива-то жива, а захочет ли жить? Характер отношений наших с Зоей Николаевной таков, что без меня ей радоваться жизни будет затруднительно. Вы понимаете меня?

— Каков вы молодец! — даже и восхитился Зубатов. — Выходит, с корабля — и прямо под венец, к Игумнову в зятья? Да только не кажется вам, счастливый возлюбленный, что Николай Елпидифорович такому зятю не обрадуется? И гоголем ходить вам ровно столько времени, сколько потребуется снять его дочушку с парохода и довести ее к родителю живой?

— Когда кажется, креститься надо, а я безбожник. Я нынче уже вовсе не верю ни во что, а только в свою жизнь, — ответил Северин, и все лицо его и впрямь, показалось Евгению, выразило какую-то неизлечимую, неизживаемую муку. — Дело в том, господин контрразведчик, что у вас отобрали не все. Да, родину у вас, конечно, отняли, но что-то да осталось. Хоть кубышка с червонцами, хоть бессильная ненависть к нам. Убежденность в своей правоте, в том деле, за которое вы воевали. А у меня забрали все — причем не вы, мои вчерашние враги, что было бы терпимо, а именно большевики. Вы у меня могли забрать всего лишь жизнь, а партия, которой я принадлежал всем сердцем и умом, забрала у меня мою веру. И вернуть эту веру мне теперь уж не может никто — равно как изнасилованной девке честь. Как мать родную — сироте. Одна только жизнь у меня и осталась, мое единственное тело — высший разум. Вы думаете, я жить не хочу? Да я ведь и раньше умирать не спешил, когда против вас воевал. За собственное счастье, между прочим. Чтоб самому жить в новом обществе прекрасном. Когда человек подвергает себя смертельной опасности за любую идею, за земное ли царство труда, за святую Россию ли — это одно, а когда понимает на собственной шкуре, что в этом самом царстве ему не будет жизни, — это совсем уже другое. Большевикам ведь люди не нужны, вернее нужны, но только как строительный материал, им надо, чтобы каждый безропотно давал месить себя, как глину, а кто не дается, того они раздавят. И вся моя жизнь, свобода, довольство и даже нравственные идеалы теперь только там могут быть, — кивнул он за море, в невидье. — И я за эту свою жизнь готов работать кем угодно на кого угодно, хоть тушей на вертеле, хоть женихом на десяти шагах от трапа до могилы. Быть может, как-нибудь и выскочу, а вот к большевикам за смертью специально не пойду.

— Да больно уж рассказ ваш фантастичен, — покривился Зубатов. — Судили вас, жарили, парили, даже в рот положили, да так живым и выплюнули, и звание, и должность, и награды вернули.

— А что Леденев из могилы восстал — это как, не фантастика?

— Что верно, то верно, — согласился Зубатов. — Недолго в аду сковородки лизал. А мы ведь и молебны отслужили за ниспослание безумия большевикам, уж коли те сами его постановили расстрелять. Ну так он, Леденев, как из мертвых восстал, сразу начал опять против нас воевать. Это-то и понятно. А вот вас как понять?

— А по мне, так наоборот, — ответил Северин со злобой. — Это я его не понимаю. Как он не догадался, что его только до срока воскресили, из крайней в нем нужды, а то кто бы от вас всю Северную Таврию очистил, кто Каховский плацдарм бы помог удержать, кто бы лучшую вашу, отборную конницу — бабиевский корпус — разделал, как стадо баранов? Да только ради Никополя одного его бы следовало воскресить. Это вам не бездарный Гамза, которым его заменили. Оказалось, никем заменить невозможно. Да и вообще — комедию ломали. Его, Леденева, ломали, а заодно и всем таким же красным командирам показали: либо ты служишь нам как пес, либо придушим как собаку. Ну вот он и служит — в надежде, что его простили навсегда, что чем больше он вас перережет, тем больше доверия будет ему и больше кусок. Но попробуй он остановиться, задумайся хоть на мгновение, кого он рубит и за что, так сам же первый и пойдет под нож, как старая лошадь на бойню. Он, видимо, может служить и без веры, а я не могу. Я понял: их цель — это власть, над каждою живой душой в России, инквизиторская, безграничная, возведенная в культ еще более дикий, чем верования инков в своих богов дождя и солнца, и ради этой власти они будут бить и своих, причем самых лучших, вернейших своих. Вот нас-то, нас, все доказавших своей кровью на фронтах, и будут бить, потому что они ненавидят нас так же, как вас, и даже еще больше вас — боятся, как шакалы львов.

— Ну что ж, убедительно, — помял Зубатов пальцами виски и с хрустом в шее покрутил как будто приржавевшей головой. — Да только что же, вы один умнее всей вашей чека оказались? Никто, кроме вас, о Зое Николаевне и не прознал — чьих родителей будет?

— Того, кто еще знал, я собственной рукой в Багаевской прибрал, — сказал Северин, как о необходимости истребления вшей, и даже будто бы поморщился от невычесываемого зуда — и Евгений почуял: не врет.

— И все-таки, товарищ: невероятную вы ловкость проявили.

— Как и тысячи беженцев самого разного сорта, — ответил Северин. — Или вы полагаете, что я не мог проделать этого без помощи своей организации, то есть без особого задания чека? Ну и зачем же меня к вам послали, а? На верховного вашего покуситься? «Генерала Корнилова» на выходе из бухты подорвать? Боюсь, не успею. Бомбы-с не захватил, да и смысл? Вы уходите в небытие, господа, и вас не то что подрывать, а и отпевать не будет никто.

— Ой ли? — усмехнулся Зубатов. — Так просто оставит советская власть, что многие десятки тысяч ее истых ненавистников живыми на тот берег переправятся, а уж тем более вожди-то наши, а? Да и потом, ведь вы, большевики, как будто ми-ро-вую революцию хотите совершить. Ну вот и направили вас поджигать — на будущее, про запас.

— А для вас это имеет значение? — спросил Северин с беспредельным презрением. — Куда отбываете, ваше высокоблагородие? Чем думаете проживать на чужбине? Дрова заготавливать? Гуталин варить? Или, может, уже кой-какой капиталец составили — из средств подозрительных лиц? Что я там буду делать — это вопрос такой же отдаленный и туманный, как есть ли Бог на небесах. Я лично этого не тороплюсь узнать. Послушайте, вам ли не знать, что нынче тысячи людей воюют не за красных или белых, а только за самих себя? Да, я был обольщен, влюблен в революцию, как и многие интел-ли-генты, но так уж вышло, нашу чрезвычайку с другого хода посетил, не как свой товарищ, а как изменник революции. Я этою дорожкой почти до самого конца прошел, до ретирады, где мне чуть голову на черепки не раскололи. У них все дорожки туда ведут, и даже высоко забраться — не гарантия, а даже и наоборот: чем выше забираешься, тем больше желающих тебя головою в дерьмо обмакнуть. Да и чужой я им, простите, вот именно что классово чужой. В носу ковыряться с детства отучен и вообще пристрастие имею к чистоте, во всех смыслах этого слова. Ну хорошо, положим, я шпион — и на какое же доверие у вас могу рассчитывать? К каким таким сильным фигурам меня вы допустите, в какую же такую тайну тайн? Чумной же, прокаженный. И с Зоей Николаевной — ведь правы вы: какой уж тут венец, когда и на порог не пустят?

— И как же вы надеетесь прижиться?

— С Игумновой-то? — улыбнулся Северин с бесстыдной прямотой. — Да так же, как и вы. В счет благодарности ее папаши за спасение давно уж оплаканной дочушки. Вполне себе устроюсь, полагаю, — и без вас, и без красных. Могу в газетенки пописывать, могу и вовсе ничего не делать. А что до моих заслуг у товарищей, так хоть поверьте, хоть проверьте: за спиной у меня расстрелянных нет. Как солдат воевал, а не по нашим чрезвычайкам.

Он так упорно, неотвязно говорил о себе, будто и впрямь перебирая черепки своей разбитой жизни-веры, что под давлением вот этого уже маниакального упорства застывшая рука Зубатова пошевелилась, сняла с рычагов телефонную трубку и, взвешивающе покачав, прижала ее к уху:

— Машину к подъезду… Для арестованного, да… Не надо конвоя, шофера достаточно… Я выпишу вам пропуск, Северин. На шхуну «Сиам». Садитесь вместе с барышней да поспешите. И вас, Евгений Николаич, не задерживаю… Ну что вы так смотрите? — опять всверлился он в Северина. — Уедете, уедете и даже, может быть, получите свой выкуп за невесту. Ну не могу же я сейчас залезть к Игумнову в карман. А как уж вам жить — вольной птицей или наоборот, — об этом после поговорим.

— Хотелось бы получить револьвер — уж больно обстановка в городе…

Зубатов, простенав, рванул один из ящиков стола и шмякнул по столешнице тяжелым, твердым комом нагана.

К машине они вышли вместе — Северин и Евгений. Извеков, сам не понимая, для чего, схватился за дверцу и сунулся в автомобиль.

— Вам тоже на «Сиам»? — осведомился Северин, не дрогнув ни единой жилкой.

— Мне на Нахимовскую. Слышал? — толкнул Евгений в спину безликого шофера в черной коже.

Машина заурчала, поползла, гудками пробивая путь в заторах. Текущие к пристаням люди спирались в улицах непроходимо, непроезже.

— Неужели цела? — спросил Евгений глупо.

— Сказал бы: Бог сберег, — ответил Северин. — Просто если бы и ее убили, тогда б и вовсе смысла не было… Вы, может, о своем товарище Яворском хотите узнать?

— Что он, ну? — Евгений уж давно не чувствовал уколов, но тут игла проткнула до живого.

— Под Елкином взяли. Расстреляли, скорее всего. Судьбу я его выяснить не мог — в тюрьме почти два месяца сидел, ну а потом… ни слуху ни духу, ни имени в списках. Все время куда-то деваются люди. Соврал я вам, что у меня за спиной расстрелянных нет. Сам пленных не бил, да знаю, где они лежат.

— И что ж, ты поглядел на это и разуверился в своих большевиках? То были строители величайшего смысла, а тут вдруг зачесался и побежал от них, как от кровавых вшей?

— Это что же, допрос продолжается? Еще раз то же самое сначала?

— А я тебе не верю. — Евгений чувствовал и понимал, что все, что сказал Северин о собственной судьбе, о деле Леденева, — это правда; что красные вожди и в самом деле выжгли из этого вчерашнего мальчишки наивную, безопытную веру в святую чистоту их большевистского творения. Но он также чувствовал, что перед ним живые мощи большевизма, что даже эта неподдельная изверенность Северина — что-то вроде культи, которую повсюду предъявляет инвалид, прося подаяния или пощады.

Даже то, что его на самом деле обманули, искалечили нравственно, еще не означает, что он своих мучителей возненавидел, что не верит им больше — целиком, навсегда.

— А ты все воюешь? — Глаза Северина остались неподвижны, как у филина днем. — Так ты мне помешай, еще одну вошь убей, чтоб не тащить нас на себе в загробную жизнь. Тебе, может, легче от этого будет? Россию вернешь, из которой вас выбросили?

— Да, выброшены, — ответил Извеков, поежившись, как на юру. — Да только не то мне обидно, товарищ, что вы нас побили, а что и нашего святого не осталось ничего. Грызли вас, грызли, а сами себя и съели. С сатаной воевали, а Бога потеряли. Я, знаешь ли, недавно обнаружил, что забыл «Отче наш». И не то чтоб слова забыл, а не могу прочесть, и все — поганю, права не имею. Не вы, богоотступники, все испоганили, а сам уж не верю. Ибо как же теперь-то поверить, что там что-то есть? После всего, что мы друг с дружкой сделали, мы, русские люди, — с Россией? Ведь если делали такое, то и Христос нам нужен меньше, чем шакалам. Вот Он от нас и отступился — не вам помог, нет, а всех нас забыл. Мы не только всю русскую землю загадили, но и там, в небесах, обанкротились. Мы сейчас отступаем в ничто, в никуда, но и вы в пустоте остаетесь, вам-то это «ничто» еще предстоит разглядеть. И уж поверь, что я бы тебя хлопнул, когда бы меня это удовлетворило, когда бы «Отче наш» припомнить помогло. А во-вторых, ухлопаем сейчас друг друга, так выйдет из этого только одно: две женщины, которые нас ждут, останутся одни. Затопчут их на берегу. А то б я давно на Карповой балке остался — у Леденева под копытами. А ты-то, ты — неужели и вправду сейчас только ради нее на тот свет уезжаешь? Ну? Только честно. Никому не скажу.

— Не только из-за нее.

— Ну, значит, справедливо я тебе не верю. Вам никому нельзя любить. Одна у вас невеста — революция. Всё ей. Все силы ума и души, о скотском низе уж не говорю. На вас, товарищ, новую науку можно основать, новый курс медицины. Как бы лучше назвать его? Пожалуй, «Садомазохизм коммунистический». «Психология жертвы во имя…» Тебя ведь даже покалечили только ради того, чтоб мы тебе сейчас поверили. Из калеки-то ведь самый лучший шпион: и все-то его жалеют. А главное, сам он себя не жалеет и ничего уж не боится. Я бы на месте вашей партии всем руки отрезал, перед тем как послать за границу. Такое б с вами делал, чтоб вам уже и вовсе не хотелось жить, а только отдать свою жизнь. Наделают еще, наделают скопцов из русских мальчиков, помяни мое слово. Да вы и сами себя рады оскопить ради царства земного, счастья всечеловеческого. Я долго вас не понимал — Яворский объяснил, перед тем как расстались навеки. Вы вроде первохристиан, сказал он мне, да только не верующие — изуверы. А главное, ведь тех чужие распинали на крестах, а вас, большевиков, и впрямь свои уж бьют, а вы, вместо того чтоб разувериться, за счастье принимаете. Еще и больше верите побивающим вас. А все отчего? Мне нынче-то без Бога страшно, так ведь и тебе — без вашего бога, без счастья-то всемирного, без рая впереди. Для вас ведь понять, что и не будет никакого царства свободных и равных людей, а только еще хуже предстоит кровавая помойка, — это много страшнее, чем смерть. Ни за что умереть, без зерна, без потомства, без смысла. Ну вот вы и даете себя мучить — и чужим, и своим. Если чувствуешь боль, значит, жив. А от своих-то муку принимать — всего больней. Когда у тебя та́к болит, то будто и свет впереди, царство истины. И ведь целый народ прививают к такой психологии — что без жертвы нет жизни, — и, пожалуй, привьют. Ладно ты — Леденев: едва лишь из-под смерти вышел, ровно Достоевский спустя десять страшных, безмерных минут ожидания, так тотчас опять взвалил на себя тот же крест, вернее звезду. Не сбежал от своих палачей-благодетелей. Какие у него логические основания для веры? Однако с ума не сошел от такого абсурда, а если и сошел, то необыкновенно — всей своей требухой покорился. А уж так себя ставил отдельно — алмаз: все прорежет, а внутрь себя никакой чужеродной частицы не впустит. А уж если и он растворился, то тогда, надо думать, и вправду весь народ подомнут. Суди меня, казни — на все воля партии. Все в жертву принес — семью свою, жену, теперь самого меня ешь.

— Семья его жива, — сказал Северин. — Нашел он их в Багаевской — жену и сына.

— Ну, чекист! Ты, стало быть, и это знаешь. — У Евгения больше уж не было сил изумляться.

— Знаю. И зачем он под красное знамя обратно пошел, тоже знаю. Хотя, быть может, по себе сужу и ему свои представления навязываю. За народ он пошел воевать. За бойцов своих, конников, которых бездарный Гамза под Мелитополем угробил ни за грош. Ты говоришь, мы остаемся в пустоте. Но разве же Россия — мертвая пустыня? Всех до единого побили? Нет, вон он, народ — один из России бежит, а другой с Перекопа идет. За счастьем, за мечтой, в которую поверил, за жизнью вообще. В ничто он уходить не собирается — он, наоборот, на этом ничто намерен выстроить хоть что-то. Да и деваться ему некуда — из России. Ему нужна для жизни новая страна, законы, правила, машина государства, которая будет работать сто лет, а может, и тысячу. И ему вот за эту страну теперь долго предстоит воевать: Советская Россия — это другая форма жизни на земле, такая же враждебная всем остальным, как первобытные охотники для мамонтов, и этот сумеречный мозг рептильный, капитал, никогда не смирится с существованием такой России. А от того, что все мы, русские, теперь братоубийцы, он ведь сам по себе, капитал, честнее и нравственнее не становится. Так вот и будет наш народ терпеть все новые беды: чужие будут бить его, своя же власть казнить и мучить непрерывным надсадным трудом, без которого вовсе народу не быть, — а мы, еще живые, в сторонку отойдем? Сбежим в заграничное небытие? Дадим свой народ истреблять — и чужим, и своим? Нет, нужен Леденев. Чтоб русских людей убивали поменьше. И на войне, и на неправедном суде. И каждый из нас так же нужен. Убьют нас, казнят — так всё пропадем не без толку, а за други своя.

— За други или за Советы? — спросил Извеков глухо.

— А как разделить? Другого, кроме как под красным знаменем, единства у нас уже не может быть, и ты это сам понимаешь. Так что ты, твое высокоблагородие, как хочешь, а я остаюсь. Вернее, с вами из России ухожу — затем, чтоб это-то средь вас и проповедовать. И можно сказать, удобно устраиваюсь: когда вокруг одни чужие, то точно знаешь, где свои. И этих своих убивать не приходится. Ловко я, а?.. А Леденев… — Северин улыбнулся Извекову, как своему отражению в зеркале. — Он уже воскресал многократно. Быть может, и вовсе бессмертен — вообще бессмертен каждый, пока своих грехов перед народом не искупит. Такие-то грехи и из земли подымут, а?

Машина их остановилась, захлестнутая толпами ломящегося к берегу народа. Людские валы омывали ее с таким бесконечным упорством, что казалось, сейчас сдвинут с места, понесут на себе вплоть до самого моря.

LXIX

Июнь 1919-го, Садки — Лозное, Царицынский фронт

Халзанову казалось: эта ночь не закончится никогда. Так, верно, приходится рыбе, когда ее в ночной воде выхватывает свет горящего смолья. Впрочем, рыба — холодная слизь, а он был горяч и, словно выставленный голым на мороз, все время чуял на себе поток направленного света.

Их выручило то, что Леденев не думал останавливаться, надеясь развить свой успех, достать Мамантова, ушедшего на Лозное, — допрашивать приблудных было некогда и некому. Прибившись к ставропольским мужикам, тянулись в хвосте переменным аллюром, никем не гонимые и не пасомые, в любую минуту имея возможность привстать, повернуть, исчезнуть в пепельно-лиловых сумерках, затопивших все балки и падины. Десятка два халзановских охотников отбились от сотни и канули. Но остальные шли за красными полками, как в незримом поводу, как тени, неотрывные от собственных хозяев, — из долга ли ненависти, из страха ли наткнуться на леденевские разъезды малой горсткой и тогда уже точно пропасть.

Спустившись в балку, спешились и разожгли костры. Стемнело кромешно. Никто о них, казалось, и не вспоминал.

— Надо что-то решать, — запаленно дыхнул повалившийся рядом Сафонов. — Вон он, их штаб, на ветряке. Ну?! Режем? Или ходу?

— Не затем мы пришли, — усмехнулся Яворский.

— А зачем же?! За смертью? Долго будем ходить? Пока ручонки ваши беленькие, есаул, при свете дня как надо не рассмотрят? Сейчас не уйдем — завтра в бой? Из табуна уже не выскочишь — и что, своих рубить? Или, может, и впрямь свою верность докажем? Пустим братскую кровушку, чтоб воистину красными сделаться?

— Да не егозите вы, — ответил Яворский измученно. — Уйти хотите — скатертью дорога.

— Кишкой слаб, по-вашему? Да тут не кишка — тут впору уж ума лишиться…

К костерку их насыпался топот копыт:

— Эй, волгари! Которые из вас комэск с комиссаром? Айда в штаб дивизии.

— Пойдем, Лихачев, — поднялся Яворский.

Лицо его было недвижно и будто бы пеплом подернуто, обыкновенное лицо измученного человека, которому и челюстью-то двинуть в речи тяжело.

Сопровождаемые конными, они прошли между своих, затихших, как лисы в норе, миновали излучину балки, по которой тянулась шафранная стежка костров, поднялись на поверхность земли, и холодное жало коснулось голой шеи Матвея.

— Ты что это?! — дернулся он напоказ. — Не дури!

— Сам не балуй. Оружие! Кобур вытряхай! Руки оба! Вынай, товарищ, а то голову срублю.

— В чем дело?! Мы что, арестованы? — поднял голос Яворский.

— Ладно, ладно, оружие ить — не портки, — натужно хохотнул Матвей и, вытащив наган из кобуры, протянул рукояткой вперед. — Смотри только не утеряй, остолоп.

— Возвернем, где положено, — обнадежил безликий конвойный. — А насчет выражениев всяких вы зря не утруждайтесь: при наряде мы.

Лицо Халзанова палил кипящий холод — оно горело не от страха, не только от страха, но даже будто бы и от стыда: подбородок, рот, скулы — все было и его, и леденевское, как будто прикипевшее, непрошено приросшее к костям его лица. Ему и впрямь хотелось невозможного для человеческого существа — по-ящеричьи вылезти из кожи, а заодно как будто бы и изо всей своей непостижимой, неведомо кем предрешенной судьбы. Железной щеткой, шашкой, бритвой, отщепом кремня соскрести с костей такие свои и такие двуличные, лживые, как будто не ему принадлежащие черты, но сами его кости, на которых все держалось, и создавали его облик, видный каждому.

Один из костров, разожженных в ночи, представился ему кузнечным горном, и там, у этого немыслимого среди черной пустынной степи раскаленного горна, как будто работал неведомый мастеровой — всю ночь ковал его, Халзанова, судьбу. Кровь, кровь — самый что ни на есть изощренный и неуловимый штукарь — отлила, отчеканила это лицо, словно фальшивую монету, которая приобрела такую ценность на полях России, где дешева жизнь человека и никто ее, сгубленную, выкупать не будет.

Его, Халзанова, могли узнать — верней, узнать в нем Леденева. Но все-таки эту монету, наверное, возможно было разглядеть лишь на рассвете, который, может быть, и не наступит для Матвея никогда, а в час меж собакой и волком, в едва разжиженной костровыми отсветами темноте все лица стали плохо различимы, все люди — безлики и схожи друг с другом.

Поднялись к ветряку на бугре. Внутри, при тусклом керосиновом огне, гомозились штабные, сидели на ларях, снарядных ящиках, полулежали на полу и с жадностью ели добытое по хуторам: вареные яйца, картошины, зеленые яблоки, хлеб… А вдруг и он тут — Леденев?..

На богатом ковре по-татарски устроились трое: скуластый, бритый наголо, с квадратным подбородком, одетый щегольски в черкеску алого сукна — должно быть, не ниже комбрига, а то и начдив; тщедушный еврей, весь кожаный, в круглых очках, с курчавой, будто осмоленной шевелюрой, и третий, дородный, во френче, с полнокровным, мясистым, битым оспой лицом.

— Присаживайтесь, товарищи, — сказал очкастый кожаный — должно быть, комиссар. — Слушаем вас.

Яворский точка в точку повторил недавний Матвеев рассказ — никто его не прерывал, а дородный хохол, придавленный своим тяжелым животом, как баба поросенком на телеге, как будто и вовсе не слушал, прикладываясь к фляге и закусывая яблоком.

Матвей присел поодаль ото всех — и впрямь уж вурдалак, нечистый дух, боящийся всякого света и не могущий заступить вовнутрь очерченного круга.

— А вин, здается мне, не дуже на вашу нацию похож, а, Брацлавский? — сказал вдруг хохол, буравя Яворского насталенными глазками. — Выправка-то офицерская. Да и на лицо.

— А по-вашему что, комиссар Красной армии должен быть куль с дерьмом? — ответил Яворский бестрепетно. — Да вас, простите, самого одеть в сюртук да золотую цепь по животу пустить — и выйдет из вас чистый фабрикант.

— Шо-о?! — оскорбился хохол. — Ты с кем говоришь?..

Но тут захохотал скуластый, статный, в кричаще-нарядной черкеске:

— А и верно, Маслак. Эксплататор и есть! Корпуленция у тебя чересчур даже и подходящая.

— Я, товарищ Маслак, не хотел вас обидеть, — сказал Яворский примирительно, но твердо. — Я лишь хотел сказать, что негоже нам, красным бойцам, касаться и национальности, и внешности, поскольку нации мы отменили, а внешность сплошь и рядом ни о чем не говорит. У товарища Троцкого тоже лицо не мужицкое. Еще раз повторяю: ваше полное право — нам не доверять. Явились черт-те кто неведомо откуда. Ну что ж, телеграфируйте в штаб армии — проверьте наши данные и полномочия.

— Да делать нам нечего, — покривился нарядный начдив, Апанасенко. — Попробуй их, Маслак. А вы ежли хотите с нами быть, то пусть придется, значит, доказать, какие вы бойцы за революцию. Телеграфа и нет никакого — да и на что нам энтот телеграф? На месте ратного труда оно быстрей всего показывается — какой человек и куда он идет.

Пожалуй, никогда еще так остро не чувствовал Матвей вещественности мира — податливости каждого чужого тела, расслабленного в чувстве подзащитности средь сотен своих. Он не был овцой, он даже в плену и в побеге, в самом сердце чужой, бесприютной венгерской земли оставался собою самим, но вот похоронить себя живьем в своем же теле, таиться в нем, как зверь в норе, все время отзываться на чужое имя, не забывая своего, все время отвечать чужому ожиданию, соответствовать вере в тебя как в своего единоверца и полчанина — настолько это было противоестественно, мучительно противно, что лучше бы, ей-богу, сразу проявить свою настоящую сущность. Личину вот эту сорвать, наконец отделить себя от Леденева, хотя ведь если разглядят, тогда, напротив, намертво он к Леденеву прирастет — в глазах леденевских бойцов, — как было в той балке под Камышевахой. Как из одного сделать двух? А как из двоих — одного?

Едва лишь выйдя за порог в ночную тьму, Матвей почуял небывалую, казалось, уж неподавимую потребность закричать, захохотать, взять за шиворот первого встречного и назвать красной сволочью. Так в детстве иногда хотелось уподобиться резвящемуся стригунку, валяться по траве, визжать, лягаться или что-нибудь выкинуть на людях — прямо в церкви, где все неподвижны и немы, ворохнуться и заголосить: «Господи Иисусе, возьми меня за уси…» — и только страх, что навсегда запишут в дурачки, удерживал в узде.

Яворский опередил его. Уйдя в глухую степь, подальше от костров, он, будто обезножев, повалился наземь и как-то всхлипывающе хрюкнул:

— Услышь меня, Израиль, наш Бог есть Бог единый. Спасибо тебе, боженька, что сотворил меня хоть сколь-нибудь похожим на еврея. Но если бы они… заставили меня спустить штаны, тогда бы увидали… какой я комиссар, — захлебывался он, и смех выплескивался из него толчками, как вода изо рта у утопленника. — Ну, Тишков! Произвел в иудеи! А отчего же не в китайцы?

— Тише ты — слухают, — сел рядом Матвей.

— Почему они не раскрыли нас, казак? Ведь на лбу же написано, кто мы. Неужто нам Бог помогает?.. Не в силе Бог, а в правде, а?! А в чем она, наша правда? Что мы свое добро отдавать не хотим? Да только ведь все это наше добро — с босяцкой стороны-то посмотреть — такое ж ровно наше, как и для блох собачья шкура. Ну вот порою мне и кажется, что и нет никакой Божьей милости, правды, суда, а сила-то и есть единственная правда. Ну что мы можем против ветра, который пришел нас смести? Против травы, которая ломает дорогие нам могильные камни? Они как трава — растут и вытесняют нас с земли, и все тут. Они ведь не в Ленина верят, а в то, чего им жизненно недостает, — в свой настоящий, полный рост, в который мы-то им и не давали разогнуться. И ты, брат Халзанов, такой же — ты ближе к ним, чем к нам, дворянам и прочим умствующим паразитам. Ты тоже хочешь распрямиться в полный рост и уж давно бы, верно, распрямился, когда бы не потомственные офицерики. У красных ты бы весил, быть может, и не меньше Леденева. Ведь ты же, как он. Из тех же ворот, из той же земли. Ты даже лицом похож на него, как на кровного брата, и даже, право, странно, что никто из них не спрашивает, а не родня ли ты ему.

— Ну вот он я у красных. — Матвей насильно засмеялся, пораженный. — Навроде как бездомная собака средь волков — не то они накинутся всем скопом, не то сам укушу кого первый. Какое уж тут «в полный рост»? Кубыть, и захочешь, а уже не прибьешься.

— А это почему же? Они тебя не примут или ты себя не переможешь? Россия, долг, честь? — перечислил Яворский, как порылся в отбросах. — Казацкая кровь твоя? Так все казачество давно уже на белых и на красных поделилось. И через что же ты переступить не можешь?

— Так через кровь же — мало разве? Ить сколько мы ее друг дружке выпустили — море.

— Так зовут же — покайтесь, придите в братские объятья, мы простим. Брат твой старший, Мирон, и зовет. Да ты по стану этому пройди, людей порасспрашивай — поди, хватает бывших белых, которые еще вчера большевиков рубили.

— Ага, а ишо я теперь Лихачев — у покойника имя украл. Как змей-искуситель, нашептываешь. Чтоб я братьев своих убивал?

— А сейчас-то кого убиваешь? Не братьев? Не таких же, как сам, казаков?

— Да ты никак и вправду комиссаром сделался. Могет быть, и сам теперь Миркиным думаешь жить? — вклещился Матвей Яворскому в ворот. — Казак я, казаком родился, казаком и помру, а они нас хотят мужиками поделать. Не всех истребить — так все одно нас, казаков, закабалить, чтобы мы никакой другой жизни не помнили, окромя как в ярме.

— Ярмо, брат, — штука вечная. Кому-то все равно придется в нем ходить.

— Так нам, казакам, и придется, коль они верх возьмут! Ты — не знаю за что, а мы за жизнь свою воюем, за породу. За семьи свои, между прочим. Так что ж, мне зараз с красными на свою же станицу идти, чтоб бабу мою с сыном имущества лишили, а то и вовсе с пьяных глаз — как Ромкину, с дитенком в животе? Да я зубами грызть их должен и душу вынать вместе с потрохом.

— Из Леденева тоже вынешь? Или из него первого? Для того и пришел сюда?

— А черт его знает. — Халзанов будто силился проснуться и не мог. — Кубыть и впрямь бы вырвал сердце у него и съел, как те дикари. Подумаю о нем — так до того озлею, будто он у меня что-то самое жалкое отнял. Ишо когда вся эта клочка только затевалась, знаешь ить, рубанулись мы с ним — порешить, кто над кем как от Бога поставлен. Ну, нет нам двоим места на земле, и все тут.

— Судьбу он у тебя украл.

— Чего?

— Он нынче бог войны, а ты, извини, жеребец в табуне.

— Так и я ему жизнь ровно выхолостил. Двух женщин отнял — мало? Ить мы ишо с парней за девку спорили, и девка та теперь моя жена. А потом уж и Асю его. Ну и кто через кого несчастий больше принял — как считать? Да теперича вот, как гадюка, подкрадываюсь, чтобы вовсе прикончить его… Да я, может, сюда лишь затем и пришел, чтобы он меня кончил. Чтоб на сердце вину перед ним не носить. Да только ежли дам себя убить — с моими-то что будет? На него, Леденева, оставлю? Ну и куда же мне деваться? И так, и эдак — ход неправильный… Ну а ты-то зачем пошел, уж если ни в Бога не веришь, ни в святую Россию? Ну так и сбежал бы, а? Хоть за море, как всякие такие, а хоть и дураком прикинуться — уж теперь и подавно дураком легче жить.

— А я и есть дурак, — ответил Яворский, ложась на траву. — Причем давно, неизлечимо. Ты только не смейся — я ведь затем сейчас на фронте пребываю, чтобы стихи хорошие писать. Я раньше-то в сытости жил, как сам понимаешь, с игрушками самыми лучшими, с лошадками, с книжками — ну вот и стихи у меня такие же были, игрушечные. Дерьмо были стихи — горизонты вертикальные в шоколадных небесах. Крови раньше не чувствовал. А нынче уж получше. Хочешь почитаю?.. Забыть ли, как на снеге сбитом последний раз рубил казак, как под размашистым копытом звенел промерзлый солончак…

Халзанов был опустошен чудовищно-нелепым напряжением всего вот этого рубежного, небывалого дня, но чувствовал, что провалиться в забытье не может. Он действовал, словно в горячечном сне, ощущая себя покоренным неведомо чьей внешней волей, которая несет его к какой-то зачаровывающей пропасти.

— … А вот и на завтрашний день — надеюсь, пророческое. Заклятому товарищу, Роману Леденеву посвящается. Обоих нас блюла рука Господня, когда, почуяв смертную тоску, я, весь в крови, ронял свои поводья, а ты в крови склонялся на луку…

Разбудил его слитный, казавшийся подземным гул копыт. Над головою дымчатая зыбилась лазурь, по краям небосвода истлевали последние звезды. Эскадроны повзводно вытекали из балки. Пахло раздавленной копытами травой и бражным запахом росы, всесильным в этот час и словно бы сулящим что-то несбыточно-отрадное, как в детстве.

Его казаки — вернее, уж бог знает кто, ничьи, самим себе чужие, — шевелились, казалось, не собственной волей, похожие на пленных, которых поутру выводят на расстрел. Глаза всем будто выкололи — поводья разбирали, как слепцы.

Еще не вытянулись взводными колоннами на чистое, как в трех верстах к северу, ломая кристальную тишь предрассветья, ударило орудие — нарастающий шелест снаряда прошел над головами сотни и сомкнулся с нестрашно-далеким, даже словно бы успокоительным грохотом взрыва. Готовые к ответу, зарявкали по фронту трехдюймовки красных, и по звукам Матвей тотчас понял, что Маслак со своею бригадой упрятан в резерв, а стало быть, они не скоро вырвутся на волю, а может быть, и вовсе в бой сегодня не пойдут.

Рассадистые выстрелы красноармейских батарей сливались с грохотом все новых, все гуще рвущихся по фронту казачьих гостинцев, тонули в нем и прорубались сквозь него, еще сильней колебля студень неба и будто бы ознобом охваченную землю.

Бригада Маслака скрывалась за увалом, левее и глубже леденевского фронта, и врагу можно было увидеть ее только с аэроплана. Мамантов, впрочем, сам стоял здесь накануне и, скорее всего, догадался, что тут-то и спрятан леденевский резерв.

Стоящие в двойных колоннах маслаковцы смотрели на приблудный эскадрон с величественной и брезгливой холодностью, словно на пехоту. Их кони — чистокровные червонно-золотые дончаки, разбавленные серыми приземистыми маштаками, — были в теле, бодры, гладко вычищены, покрыты коврами и даже парчовыми ризами.

Маслак тяжело восседал на рыжей куцехвостой кобылице с проточиной на лбу — будто бледном подобии той, леденевской, при одном только виде которой казачьи лица обдавало мертвой стынью, а шашки, опущенные для «затека» руки, наливались уже неподъемным свинцом.

— Веди своих налево во вторую линию… А ну-ка поглянь! Поглянь на мене, я сказав! Рыло не видвертай! — В безучастных глазах Маслака мелькнул тот страх, который вмиг преображает шкодящего кобеля при появлении хозяина.

«Узнал!» — полубенело сердце у Матвея. Он почувствовал страх конокрада, которого подковой обступают казаки с дрекольем, и в то же время тот восторг и стыд, какой испытываешь только в детстве, покушаясь на чужое.

— А ну-ка поглянь, Федорцов. Схожий чи ни? — хрипнул Маслак, клонясь головой к своему ординарцу с такой осторожностью, словно боялся разбудить кого-то, и с суеверным отвращением обшаривал глазами позорное и страшное Матвеево лицо, словно силясь ошкурить его до какой-то нагой сердцевины — убить невероятное двоение, чей смысл не поддается пониманию настолько же, насколько молния зимой.

— На кого?

— На чорта з рогами! — озлился Маслак. — Да ни, причудилось, — убеждал сам себя, смотря на Матвея то снизу, то сбоку и щурясь так, словно вдевал в иголку нить. — Як взгрел мене в Вертячем, так доси и ввижаеться. Неначе до очей прилип и всякого иншого собою застеляе. Як смерть в глазах стоит. Ты родом-то откель?

— Глазуновской станицы рожак, — ответил Матвей, изумляясь: тогда-то, под Камышевахой, погоны на нем были — и то за Леденева приняли, чуть в ноги не бухнулись с седел, а здесь?..

— Похож, як собака на волка, — приговорил Маслак и тронул кобылицу, потеряв к Матвею интерес.

Поднявшись на бугор, Матвей увидел линию леденевских колонн — как будто шеренги дворцового парка, разбитого на бурой, выжженной равнине. А с севера ползли, колышась во весь горизонт, глыбастые громады серой пыли, с неотвратимостью густея и темнея, и вот уже ходила в горизонтах трепещущая черная пила — мучительно своя, казачья, диковинно недосягаемая лава.

Как будто каток внезапного ветра прошел по живому леденевскому саду, шершавя его и бугря, но не сорвал, не разметал, не понес по степи, закружив, словно палые листья, а покатил все эскадроны, как волны взбушевавшейся реки, раздувая над ними краснопламенные языки полковых и бригадных знамен, — и под эти багряные всполохи, словно на огневые летучие вешки, как гончие за зверем сквозь ковыль, рванули сумасшедшие тачанки, единым редким гребнем прочесали конную громаду и полукругом развернулись на скаку, подставляя себя под обвальный накат казаков. Сквозь гул, трясущий землю, услышал Матвей обрекающую трескотню пулеметов.

Для наивного глаза, не обутого опытом, мамантовская лава казалась уже диким, ослепшим табуном. Но Матвей видел замысел своего генерала: охватить левый фланг Леденева и зайти ему в тыл — в резервы, в загривок ликующих красных бригад.

Как собака, которая раньше хозяев почуяла близость беды, Халзанов беспокойно взглядывал на Маслака. Комбриг-один вальяжно подносил к глазам бинокль, и живот его грелся на передней луке, словно кот на припеке. Левее от огромной, растущей, как опара, тучи, обозначавшей рубку двух сошедшихся громадин, невинно светлая, висела пыль над балкой — то казачьи полки шли во фланг Леденеву. Халзанов все видел, а может, и опережал догадкой действительность и на мгновение опять по-настоящему позабывал, чью сторону держит. Хотелось крикнуть, указать на балку Маслаку, прорезать тому заплывшие жиром глаза.

То ли просто табунное чувство родства со всеми этими людьми — красноармейцами! — заражало его (как будто те, с кем ты соединяешься физически, и делаются для тебя своими — такие ж русские и даже казаки, как и те, от которых отбился), то ли потребность завладеть и управлять всей этой красной силой жгла нутро… и тут он будто просыпался, вспышкой вспоминая, что над ней уже властвует, если все еще жив, Леденев.

Маслак уже не отрывался от бинокля, наведя окуляры на ту самую балку, и, вдруг поворотив коня, махнул рукой. Матвей немедля тронул Грома и съехал с бугра к своему «эскадрону». Он понял, чего ждал Маслак. На выходе из балки казачьим сотням надо было миновать довольно широкий разлив желтопесчаных бурунов, версты полторы на глазок. Не то Леденев подсказал, не то сам мозговит, вовсе и не бурдюк. По этим пескам да на полном галопе — любой, даже самый добрячий конек припотеет, не выжмешь нужного разбега из него.

— Ну?! Что там?! Что?! — прошипели Сафонов с Яворским, вытягивая шеи и привстав на стременах.

Быстрее, чем Матвей ответил, все стало понятно и так. Соседний эскадронный, подскакав к нему, кричал заворачивать правым плечом, размахивая плеткой и страшно матерясь: инородная сотня закупорила ему ход, ломала слитное движение повертывающих влево маслаковцев. И вдруг эскадронный замолк, как придушенный, — в упор Матвей увидел его растущие от изумления глаза и узнал в нем Давыдкова Фрола, своего земляка, мужика, который гнал его, как зверя, от родного куреня еще зимою восемнадцатого года.

Давыдков угадал его и все не верил, а может, и не понимал, кого узнал… а тут еще над головами их соседних эскадронов сухо лопнул шрапнельный снаряд, взвились в дыбки и завизжали раненые лошади, и двое ближайших к разрыву бойцов покачнулись… Беззвучно крича, Давыдков схватился за шашку, глаза его открылись целыми колодцами — и Матвей инстинктивным движением, каким не раз снимал без крови часовых, ребром ладони рубанул его по шее, с такой неуловимой быстротой, что никто и не понял, отчего тот шатнулся в седле. Секущий визг осколков ослепил людей. Матвей добавил по затылку. Давыдков упал на конскую шею и кулем обвалился на землю — под десятки толкущихся лошадиных копыт.

— Эксадро-о-он! Правое плечо вперед…

Нераскрытые ряженые потекли вдоль увала. Давыдков пытался подняться — проезжающий мимо Сафонов беззвучно выстрелил в него из-под руки, упрятав под локтем наган, — пригвоздил к ископыченной травянистой земле. Эскадроны пошли, полились, нераздельные в общности смертного дела, предстоящего им, не вникая в подробности гибели одного человека, — никого уж нельзя было выделить, удержать в этом слитном движении.

Халзанов стянул с головы заскорузлый, просоленный потом платок, словно кожу содрал от бровей до загривка, — теперь уж все равно, кто и кого узнает в нем. И узнавать-то, может, будет некого. Насунул фуражку на бритую голову.

Обогнули увал и на чистом рассыпались в лаву, покатили по выжженной бурой земле громовитый, осадистый гул. Матвей со своими шел на левом краю и одним мановением мог отделиться от тысячной массы маслаковской бригады, незаметно отплыть от нее, забирая на полном скаку все левей и левей, повернуть, раствориться в бескрайней степи, но чуял, что не может и даже будто бы не хочет отклоняться от сужденного, как если бы в самой середке его существа давно был заложен какой-то магнит — и сила притяжения, до сей поры рассеянная, слабая, теперь уж сделалась неодолимой.

В глазах его росла песчаная полоска с верблюжьими горбами бурунов, по правую руку был профиль Яворского… И вот уже желтый залив потемнел клокочущим прибоем первого казачьего полка. Свои, быть может и багаевцы — все, кто остались и пока что были живы, — взрывали несметью копыт песчаное море, как по невидимому руслу поворачивая маслаковцам навстречу, неотвратимо нарастая валом грив и раздираемых стальными трензелями конских морд, защитными и синеверхими, краснооколыми фуражками… такие Матвей носил с ранних лет, как петух кичливый свой гребень, пока с головой не отрубят.

Сколько раз уже видел и слышал за спиною лавину из всадников, сколько раз уже видел полоску ничейной земли впереди, сгорающую в мускулистом пламени намета, — и впервые не знал, что сейчас будет делать… с каждым новым броском забирая левей и левей, надеясь только чиркнуться краями со своими.

Он верно рассчитал дистанцию и время — и две трети ряженых ускользнули в огиб. Но сам налетел на приземистого, могучего подъесаула и, как бы внутренне зажмурясь, не допуская до сознания знакомый склад фигуры и очерк пучеглазого, курносого лица, швырнул себя вбок, уклоняясь. Борзыкин! — ожгло вместе с режущим посвистом шашки… Галоп, на котором сходились, освободил Халзанова от тошной необходимости рубить. Но на него уже летел, не в силах удержать коня, второй — безликий, заслоненный головою гнедого дончака. Халзанов отвел косо павший удар, вонзив взгляд в распахнутые голубые глаза шуряка, и сердце обварила родность Дарьи, наконец вырывая Матвея из потока чужих, заключая его в нем самом, как ядро в скорлупе. Проскочил мимо Гришка и канул…

Схлестнувшиеся лавы взаимно разошлись, как будто зеркально отражая друг друга, разлившись на два рукава и обнажив испятнанную трупами широкую межу. Матвей обшарил взглядом раздерганную сотню: десятка три во весь опор уходили в пустынную степь — не в силах стерпеть неестественность своего положения. И как в далеком сне зимою восемнадцатого года, заколебался, раздираясь надвое: куда ему направить бег коня — ведь вот же, вот она, зазывно голубеющая даль-свобода, как будто и не выжженная степь, а живая вода… но волна маслаковцев уже захлестнула его. Понесла на пуржащий клинками, мускулисто клубящийся вал казаков. Вшибла между живых кровных глыб, затянула в кипучую коловерть рубки… Шашки падали справа и слева — отводил, жалил в локти, поневоле ловил на клинок чьи-то кисти, увечил, рубил тупяком, еле сдерживал руку, не пуская в бездумно-простое и страшное своей привычностью движение, ощущая себя самым жалким калекой средь всех — это он, для которого зарубить человека было самым естественным делом.

Молодой подхорунжий с глазами, как черные сливы, наскочив, рубанул из-за уха — и Халзанов играючи принял удар; отводя наломившийся косный клинок, резко вывернул кисть и заплел сталью сталь возле самых мальчишеских пальцев — вырвал шашку из тонкой руки. Юнкер ахнул от боли в запястье, и глаза его жалко, потрясенно расширились, как будто ожидая от Матвея нового мучительного чуда, — и Матвеева шашка плашмя опустилась ему на висок.

Саженях в трех вращал клинком Яворский, страшил, завораживал петлями двоих казаков, оскаленный и изумленный, как мертвец… не видел налетающего сзади третьего — привстав на стременах, занес тот шашку. Толкнув Грома траверсом влево, почти над самой головой Яворского настиг занесенную руку Матвей — как чисто срезанная хворостинка, оборвалась отхваченная кисть, упала наземь, намертво скипевшаяся с шашкой.

Яворский обернулся ощеренным лицом. Матвей увидел на плече безрукого полковничий погон. Полковник Сухожилов, всегда смотревший на Халзанова как на навоз, никогда ему не подавая руки, натянул что есть силы поводья и схватил их зубами, поймал повешенный на шею револьвер, зыркнул мертвым глазком вороненого дула — и Матвей с торжеством разрешения старой их розни, выпуская на волю обиду, полохнул его по голове. Почуявший свободу от поводьев мышастый кабардинец Сухожилова рванул, и полковник, топыря культю, обломился на землю, и разрубленный череп развалился на две половины, обнажая извитый, студенисто тряхнувшийся мозг.

Казачья лава, большая числом, охватывала маслаковцев неразгибаемой подковой, и нужно было изворачиваться и вырубаться из кольца. Матвей почувствовал звериную свободу: враги ему те, кто хочет убить его прямо сейчас, отнять его от сына, от жены, затолочь его кости в глухую, равнодушную землю, а все остальное: с кем Бог? — подумает после, когда сбережется.

Он первым вырвался из бешеной круговоротной сутолочи конных. За ним Яворский, Кумов, Коновалов — с багряными затесами на лицах, с кровящими разрубами на спинах и руках. Яворский, раненый, с зашибленной, должно быть, головой, клонился к конской шее, ложился на луку, смотря на Матвея с улыбкою освобождения от всего вот этого безумия, и было видно, что в седле он долго не продержится.

Красноармейцы утекали табуном, и казалось, уж не было силы, которая могла бы их остановить, стянуть к себе и развернуть. Но вдруг одна из сотен взвыла непонятно ликующим криком, и этот вой весенним палом перекинулся на всех, и даже он, Матвей, еще не понимая, почуял приливную силу сроднения тысяч, теперь уж ведомых такою единственной волей, что смерти для них больше нет.

По полоске ничейной земли, несгибаемо прямо сидевший в седле, волочил за собой смерчевой пыльный шлейф эскадрона единственный всадник. Не касаясь копытами тверди, вытягивалась в нитку огненная кобылица с голым черепом, как будто обдирая себя бешеным наметом до костей, и вещественность мира, как и всегда в бою, достигшая предельной остроты, еще стократно возрастала там, где он летел, — на пере его шашки, под копытами страшной его кобылицы.

Леденев осадил, взвился свечкой, повернулся на задних ногах, и будто бы на проходящей сквозь него земной оси мгновенно повернулось всё и вся. Попав с двумя десятками своих уже не на фланг, а ближе к середке, Халзанов плохо различал его за тройным валом пыльных, дочерна взмокших спин. Леденев буревым кровным плугом разрезал целинный накат казаков… сшиблись с визгом и лязгом, и опять он, Халзанов, отвел косо павший удар, рубанул тупяком по погону, не давая ширнуть себя в грудь, и опять сбились в кучу не-свои с не-чужими, притираясь друг к другу скользящими в мыле боками и валясь, пропадая меж трущихся конских боков, словно между живых жерновов.

Заставляя хрипящего Грома извиваться змеей на скаку, раз за разом врывался в просвет — в ту пустоту, что разверзается за сильным, торящим путь для остальных.

Казачья лава сызнова пыталась охватить красноармейцев крыльями, но Леденев, похоже, первый опрокинул ее левый фланг, сам выбросил в охват своих осатанелых мужиков, не позволяя ей разлиться на два рукава, вероятно боясь, что за ней, как за тыном, скрывается еще одна, нетронутая сила — или в конном строю, или лежа, да еще с пулеметами колесом к колесу.

Казачьи сотни слитно потянули вправо и разворотом устремились в бегство, и тут, народившись, как ветер, во фланг бегущим казакам хлестнула новая струя — должно быть, полк иль целая бригада красных, которая рубилась у деревни и была моментально повернута Леденевым сюда, чтоб комбинированным с Маслаком ударом заклещить всю донскую дивизию.

«Своих рублю!» — просветляющий ужас невластности над собою самим окаменил Матвея на скаку, и он уже как будто и взмолился о конце, о том, чтоб, подобно Яворскому, пасть, живому или мертвому, но черной глухоты ему никто не даровал. В бездушной несмети, в какой-то уж мертвячьей быстрине искал он единственное живое лицо, которое все бы ему объяснило, но не было рядом ни Гришки, ни запропавшего Яворского, ни даже Леденева.

Зажатая в красных охватных клещах обезображенно-смешавшаяся лава казаков гривастыми клубами укатывалась в балку.

Казачьи кони с маху обрывались с кручи, съезжали на задах и шкобырдали через голову, давя, перемалывая, волоча вниз по склону своих мертвецов на натянутых путлищах. Сквозь конский визг, взвивающийся к неживому, добела раскаленному небу, Матвей услышал заполошный, горячечно-мстительный лай пулеметов и в первый миг не понял, чьи они и откуда секут.

Хлестали пулеметы белых через балку, рвали ватными хлопьями пыль под ногами коней, подрезали на полном скаку… Озираясь, Халзанов увидел его. Леденев со своим эскадроном метил прямо в глубокую прорезь теклины.

Жестоко придавив запененного Грома, Матвей во весь опор пошел за ним… вцепившись взглядом в рыжий круп летящей кобылицы, лавировал, вихрился в рваном леденевском шлейфе, в котором все больше появлялось прорех. И снова глубинный ключ памяти толкнул на поверхность сознания те первые скачки в Гремучем — за Дарью, как будто и сейчас единственной потребностью явилось хоть замертво достать и обойти его.

С неудержимой быстротой росла курящаяся пылью пропасть балки. Гул сотен копыт и собственной крови на миг задавил сурчиный свист пуль, смертельным севом стлавшихся над головой, вгрызавшихся в землю у него под копытами. Железный скрежет разодрал наполненную гулом пустоту, и саженях в пяти впереди и правей от него ощетиненно вымахал земляной черный куст, разметал, повалил на скаку то ли двух, то ли трех красных конников. Как борзые за зверем — сквозь чащу великанских терновых кустов, неслись за Леденевым забывшие смертный страх люди… спотыкались, валились с коней, во весь мах напоровшись на незримые сучья.

Разрывами расчистило Халзанову дорогу. Уже никто не отделял его от Леденева. Кидая сажени назад, он все отчетливее видел пятна пота у него на спине, пропитанную чернотой по желобку и на лопатках гимнастерку цвета хаки, такую же, как и на нем самом, Матвее. И вдруг краем глаза поймал, как кто-то несущийся с ним наравне вытягивает руку с револьвером, как будто пересиливая гнет, обламывающий книзу, и сизое дуло нагана глядит в леденевскую спину.

То был не свой казак-лазутчик, а настоящий молодой красноармеец или комиссар с молитвенно-восторженным лицом, курносым, круглоглазым, ничем не примечательным и вместе с тем значительным, как и лицо любого палача. Дрожливо-непослушная рука уж трижды обрывалась на скаку, словно ей не хватало завода, — не то из трепетного страха перед силой Леденева, не то примеряясь, выцеливая, подстерегая верный миг, когда никто уже не помешает, не увидит.

Халзанов начал забирать к нему и задышал, как конь вразрыв подпруги. Иуда заметил, что Халзанов заметил, и тотчас в страхе перевел наган с обнажившимся клювом бойка на Матвея. Матвей, как ужаленный, выбросил руку, тычком разя его в запястье и парализуя кисть, увидел, как разжались пальцы, роняя наземь револьвер… и тут фланкирующей очередью — вперерез леденевскому клину — секанул пулемет…

Что вслед за чем произошло, Матвей уже не мог понять. Леденев не то сам осадил кобылицу и как бы в миг безжалостного просветления, с уже неподавимой тоскою равнодушия и омерзения к себе зашвырнул свою шашку в бурьян, не то, все же ушибленный пулею, вытянулся, поневоле роняя клинок… и вот уже опростанно обмяк на своей кобылице, уносящей его по теклине под землю.

И в то же самое мгновение, уже забирая поводья и поворачивая Грома вспять от смерти, он сам почувствовал горячий, опустошающий удар под правую лопатку. На миг перед ним во всю ширь, ослепительно вспыхнуло небо, и тотчас понеслась навстречу одетая белесым полынком земля…

Мир вокруг стал ничтожен — только этой дурманно пахучей травой и сожженной землей, только болью, заполнившей грудь. Где-то в недостижимой дали стлали кони тяжелый, сотрясающий вольную степь перекатистый гул.

Он чувствовал одну лишь неутолимую потребность — свободно вздохнуть. Но свет все мерк и воздух все твердел, и вот какая-то ломающая все и вся с одинаковой легкостью сила истребила границу меж ним и никуда не подвигавшейся землей.

LXX

Март 1940-го, Берлин

Кружила, взвизгивала сталь, клинки стрижами резали ничейный воздух — витками ложных взмахов обмануть, пресечь, обогнать, ускользнуть, обвести дружка дружку вокруг острия. Батман — полуцентр — выпад в квинте… Противник, распаляясь, наседал, и Одинг, отвечая удвоенными переводами, вязал из мулинетов свою серию, неуследимо провоцируя ответные удары и каждым уступающим отбивом заставляя того раскрываться все больше. Труднее всего давалось удерживать руку, превозмогая нарастающий соблазн заплести своей сталью томительно медленный встречный клинок. Такого издевательства ему, пожалуй, не простят.

«У этого дьявола нет чувства юмора, запомни, мой мальчик. Испанский грипп в сравнении с ним не так опасен. Нет на земле такого человека, который бы сделал хоть что-нибудь ему поперек и остался бы жив. Таковы его принципы, которые выше практической выгоды и даже выше его личной власти. В них, можно сказать, сама сущность наци — не прощать никого, кто посмел бы оспорить твое превосходство хоть в чем-то».

Он знал, что пятиборец Гейдрих мнит себя непревзойденным фехтовальщиком, что в бытность обер-лейтенантом на кригсмарине тот притязал на чемпионство среди офицеров рейхсвера, — и нужно было верно соблюсти пропорции: и восхитить своим искусством, и польстить чужому. Рубашка, взмокшая от пота, прилипла к спине. Когда противник вскинул руку слишком высоко, он завязал его клинок налево вниз и, вывернув кисть, ужалил в подмышку.

От этой фланконады Гейдрих выгнулся, как от пчелиного укуса, швырнул саблю наземь и сдернул защитную маску, открыв пронизанное судорогой мокрое лицо.

— Ну вы и дьявол, Одинг, — стравил сквозь искривившиеся губы, длинно выругавшись и бешено прохаживаясь по лужайке. — У вас необычная техника. Сплошь на уступлении и ложной открытости. Венгерская? Польская? Где вы ей научились? — спросил, раздергивая стеганый нагрудник, и рухнул в плетеное кресло за столик, к которому немедля поспешил служитель с крахмально-белым полотенцем на руке.

— У русских, — ответил Одинг, усевшись напротив и прямо смотря в эти близко посаженные, слегка раскосые глаза, в которых было что-то от безучастной хищности лисы, вокруг которой пахнет порохом, капканом и собаками, — как будто невозможность отдохнуть от нескончаемой настороженности.

— В России, хотите сказать?

— В Европе, группенфюрер. Сошелся с бывшим генералом, бежавшим от Советов. Пытаясь хоть как-то заработать на хлеб, он создал труппу цирковых наездников из русских казаков. Эти люди родились на коне и с шашкой в зубах.

— Да, сабельная схватка, — улыбнулся Гейдрих краем рта. — Врубиться в противника в честном бою. Какой благородный и безнадежно устаревший способ. Нам с вами выпало орудовать другими инструментами. Что сказали бы о них наши храбрые, прямодушные предки, как думаете?

— Полагаю, что самые проницательные из них сказали бы, что ремесло разведчика не сильно отличается от фехтования, — ответил Одинг. — Ложный выпад, обман и укол в беззащитное место. Вся разница лишь в том, что действовать приходится в бесплотном измерении идей и информации. Легенды же о храбрости нужны для вдохновения солдат — как идеал самопожертвования для сплочения нации. Каждый маленький Михель должен верить, что он исполин и что народ в своем единстве тем более несокрушимый колосс.

— Мне нравится ваш здравый смысл, Одинг, но поосторожней с иронией. Ирония — это еврейская черта, свойство ума, не твердого ни в чем, то есть склонного к предательству.

— Осмелюсь заметить, что между твердостью и твердолобостью — огромная дистанция. Железобетонная приверженность к догме, точнее неспособность к собственным суждениям есть свойство генетически неполноценных и низкоразвитых народов, к примеру славян.

— Я мало общался с вами, Одинг, но порою мне кажется, что вы человек, совершенно равнодушный к идее. Национал-социализм дает дорогу вашим несомненным способностям, и поэтому вы ему служите — или я ошибаюсь?

— Национал-социализм дает дорогу германскому гению, который состоит из Одингов и Гейдрихов, герр группенфюрер.

— Ну что же, дайте мне результат, и я скажу, какой вы патриот. Вернемся к вашим славянам. Я прочитал вашу записку о русском генералитете — масштаб вашей работы, объем и редкость сведений внушают уважение, но вот что касается выводов. Я согласен с вами в той части, что Красную армию рано считать бессмысленной махиной, которая бы представляла для нас опасность только своей численностью. Они лишились Тухачевского, Егорова, Блюхера, но должен признать, что из крестьянского навоза выросли новые. Мы недооценили их второй и третий ряд. Василевский, Тимошенко, Жуков, Самородов. Особенно Жуков и Самородов — их операции в Монголии были задуманы блестяще и осуществлены почти безукоризненно, что исключает элемент случайного везения. Но вот что меня смущает: вы пишете, что красные военные высокого ранга в своей подавляющей массе не могут быть объектами удачной вербовки.

— Мне кажется, группенфюрер, что я достаточно убедительно обосновал свое заключение. Ни один из этих людей сам по себе и лично для себя давно уже не существует. Купить можно того, кто надеется приобрести гораздо больше, чем ему дано, или боится потерять все, что имеет, включая саму жизнь. У них же отобрали все, а у кого еще не отобрали, тех могут уничтожить в любой час. Не потому, что они в чем-то виноваты, чересчур ироничны или склонны к предательству, а чтобы каждый постоянно чувствовал, что вся его жизнь в единой верховной, по сути, божественной воле. Каждый раз он прощается со своими женой и детьми как в последний раз, каждый день, возвращаясь домой, понимает, что может не застать их дома и что домой они, возможно, не вернутся никогда.

— Но разве такой страх не заставляет человека желать уничтожения такой верховной власти? — прервал его Гейдрих.

— Нет, группенфюрер. Это другая психология, которая еще ждет своего исследователя. Неверно полагать, что этих людей запугали, что им страшны пытки и даже потеря семьи. Смерть страшна маловерам и приспособленцам. Мы с вами аплодировали размаху большевистского террора, но эта беспощадная, необъяснимая жестокость создала особую породу людей, да и сам этот террор стал возможен только потому, что эти люди изначально несли в себе готовность быть убитыми и пытанными во имя большевистской революции. Потерять всех родных, всю свою кровь, направленную в будущее, — для них это, конечно, такая же естественная боль, как и для всякого человеческого существа, но именно эта боль и дает им смысл. Максимальная боль — лишь она может быть доказательством истинности всего того, что эти люди делают. Когда-то они сами причинили эту боль своим соплеменникам, всем людям одной с собой крови, не принимавшим ложную, сомнительную перспективу коммунистического рая, и теперь только боль, только страшная казнь, в химически чистом, дистиллированном виде, может их оправдать. Потому они и признаются в самых невероятных грехах, в каких бы их ни обвинили, что знают о своей настоящей вине, одной на всех, неразделимой. Братоубийца вряд ли может надеяться на братскую любовь.

— Такое впечатление, Одинг, — усмехнулся Гейдрих, — что вы сами через это прошли.

— В некотором смысле, группенфюрер, в некотором смысле.

— Оставьте эту вашу философию и фрейдовскую психиатрию. Болтунов с университетским дипломом у меня и без вас хватает. Меня интересуют практические выводы, а послушаешь вас — так мы имеем дело со святыми мучениками, исключительно с железными фанатиками. Как будто их Тухачевский не имел личных амбиций. Затруднительно завербовать — ну что ж, в конце концов, вербовка — это только часть работы, и не самая существенная. Мне первым делом нужно, чтобы вы, мой дорогой, подстригли этих жуковых и василевских под одну гребенку, чтобы у Сталина ни в третьем, ни в четвертом ряду не осталось ни одного генерала, который бы был умнее ефрейтора.

— Задача чересчур масштабная и непосильная не только для одного человека, но и для нашей службы в целом, смею полагать.

— Это для тех, кто много болтает, к тому же пытаясь уверить меня, что никого из красных генералов невозможно скомпрометировать. По-вашему, ни у кого из них нет грязного белья?

— Эти люди до недавнего времени занимали не то место в пищевой цепочке, чтобы иметь какое-либо отношение к внутрипартийной политической борьбе. Хотя, конечно, полагаю, что сам факт их длительных контактов как с командованием рейхсвера, так и с нашим генералитетом хоть завтра может быть поставлен каждому в вину. Но это только при определенных обстоятельствах. Во-первых, мы, как ни крути, сейчас союзники, а во-вторых, их Сталин сам решает, кто ему нужен, а кто нет.

— То есть все, что мы можем, — скомпрометировать того, кого он хочет, чтобы мы скомпрометировали? — рассмеялся Гейдрих.

— В определенной степени, — ответил Одинг. — К тому же наши действия затрудняются тем, что эти люди разучились не только сообщать друг другу собственные мысли, но и думать по-своему.

— Ну вот что, дорогой мой, сосредоточьтесь на пяти-шести ключевых фигурах. Заставьте этого параноика как следует поразмыслить над их личной преданностью. К примеру, что вы скажете о Самородове? В вашем докладе это белое пятно.

— А он и есть такое пятно. Растворился в монгольских степях, из которых возник.

— У вас устаревшая информация, Одинг. Назначен заместителем начальника Оперативного отдела в Генеральном штабе. Курировать вопрос вооружений. Так что готовьтесь принимать его в Берлине.

«Всем запомнить — комкор Самородов. Это, братцы мои, голова просто феноменальная, — вспомнил Одинг слова военкора Серова на попойке в Москве. — Оперативное искусство переворачивает полностью».

— Жду вас в следующую субботу на фехтовальной дорожке, — закончил Гейдрих. — Вы сильный противник и занятный собеседник.

Поднявшись и прищелкнув каблуками, Одинг двинулся к дому. Об этом Самородове он впервые услышал еще в 32-м. По словам многих русских, зачатком теории глубокого боя советская военная наука была обязана не знаменитому Триандафилову и не расстрелянному Тухачевскому, а именно вот этому безвестному краскому, который в Гражданской войне командовал лишь эскадроном, сражаясь с белыми войсками в Семиречье и с басмачами в Фергане. Учившийся на курсах «Выстрел» пограничник как будто передал своим учителям тетрадь со всеми выкладками и убыл на Дальний Восток, сделав в «нашей науке» «примерно то же, что и Склифосовский в медицине, а Лобачевский в геометрии».

Раздевшись средь кафельных стен, он встал под душ и повернул шишкастый крестик вентиля. Иллюзий о прочности Nichtangriffspakt у Одинга не было со дня подписания — слишком долго и близко наблюдал он работу германского гения над своим засекреченным будущим: оно выплавлялось из саксонской руды, ковалось из крупповской стали, изобреталось из селитры, азотной кислоты, тринитротолуола, кизельгура — с потусторонним педантизмом и шизофренической рациональностью, с холодным исступлением и терпеливой кропотливостью подземного жителя, на бессрочный срок изгнанного от людских очагов за какой-то ужасный проступок, а может быть, вернее, ушедшего в земную преисподнюю от великой обиды на весь человеческий мир. Такая поражающая сила, такая совершенная машина истребления могла иметь лишь одного врага — соразмерного ей. Да и самые ранние речи верховного мастера, сверхмеханика — фюрера с упорством магнитного компаса указывали на восток.

Союз Германии с Советами был удивителен ему своею противоестественностью и вместе с тем неумолимой предрешенностью, как во взаимном притяжении и отталкивании двух магнитов, обращаемых друг к другу то разными, то одинаковыми полюсами. Не то чтоб англичане и французы выдавили СССР в единственно возможный «невозможный» блок с национал-социализмом, а будто бы и вправду где-то в страшной высоте, а может быть, напротив, у самого ядра Земли был заключен вот этот пакт — не из рациональных целей отодвинуть границы России на запад, стереть с лица земли нахрапистую Польшу и выиграть время для создания новых моторов, а из какого-то неотстранимого, мучительного сходства в самой сути.

Он вспомнил Москву, которую увидел два месяца назад: делегацию Имперской промышленной группы принимали с надменно-дальновидным размахом — словно заживо хоронили в подземных метростроевских чертогах, давили громадностью зданий, построенных как будто не для жизни, а для священных ритуалов — для уничтожения Эмпайр-стейт-билдинг и всех европейских соборов, для возвещенья всему миру о том, какое солнце над ним воссияло. Вокруг была уж не футуристическая греза, не конструктивистские контуры будущего, а утвердившая себя империя, и стилистическая близость того, что в рейхе строил Шпеер, и того, что в Москве возводили Жолтовский и Щусев, была неотразима: и там, и тут хотели видеть Рим и царственную пышность.

Отершись подогретой простыней, оделся в чистое белье, брюки-гольф и пиджак английского коричневого твида. Прошел во двор и сел за руль своего вороненого «хорьха». Машина была не по рангу в СД, но по роли успешного коммерсанта-промышленника. Мундир штурмбаннфюрера он надевал не чаще, чем крестьянин свадебный костюм.

Сквозь отворенные ворота выехал на длинную еловую аллею и, повернув, погнал по автобану, превратив купы елей и ржавых дубов в неистово несущуюся смазь. Припомнилась недавняя английская карикатура: два отвратительных фигляра — Гитлер и Сталин, уже ничем не разделенные, помимо трупа польского солдата, — прикладывая руки к сердцу и по-лакейски извиваясь, приветствуют друг друга приподниманием фуражек: «Подонок человечества, я полагаю?» — «Кровавый убийца рабочих, осмелюсь предположить?» Два народа-предателя, стервятника, вампира, делящие Балканы, Прибалтику и Польшу, ведущие границы по человеческим сердцам…

Германский народ, как и русский, уверовал в необходимость переразгромить, переделать весь мир, низвергнуть на него всевышний очистительный огонь, чтоб выгорело все враждебное тебе и осталось лишь чистое — лишь трудящийся класс, только высшая раса. Но русские ведь начали с себя, сами и судии, и огонь, и жертвы этого огня, а немцы хотели обрушить всемирную казнь на других — занять место Бога и смерти. Собой они были довольны, их не устраивало только место в мире, полярное тому, какого они мнили себя единственно достойными. Им оставалось лишь поднять свое могущество на уровень своего самомнения.

В отличие от русских они уже всё понимали. На что они идут. Изжить человеческое для них было условием божественности. Для того чтоб «все мочь», надо было себе позволить. Обретенное же всемогущество само по себе должно было стать окончательным, необсуждаемым правом на всё. В России мучили себя, а они ликовали. Исступленная радость растворения личности в лаве и победы над смертью у русских осталась далеко позади, в заснеженных донских степях и на кронштадтском льду, уцелевший народ пожинал ее чахлые всходы, получив недород, недоед, малокровие, и силы радоваться настоящему уже недоставало. Народу осталось величие повседневного подвига. Перелет в США через Северный полюс, вызволенье челюскинцев из ледового плена, сражения с тайгой, пустынями и реками — все это было не восторженным горением, а самоказнью, самоистязанием, единым, непрерывным превышением человеческих сил — как будто в доказательство, что можно выжить и господствовать везде, в любой, уже и вовсе не предназначенной для жизни, уничтожающей среде, на полюсе холода, безводья, безверия… что русских ничем нельзя истребить: могут вынести всё, а значит, и построить что хотели. Там даже физкультурники истязали себя, а здешние атлеты упивались своим избыточным здоровьем. На площадях и стадионах рейха звенел вот именно что крик непослушания — тому, что дано, миропорядку, Богу, промыслу, человеческому естеству. Если русские и не были лучше, то уж точно были несчастнее: им уже было больно, а немцам еще нет — все унижение их в мировой войне, по сути, было только детской, хоть и отчаянной, обидой: «Вот как вырасту…» Они не пустили себе столько крови, как русские, они собирались пустить ее русским, славянам, евреям. Да и не бывает ведь лучших и худших. Бывают свой народ и остальные. Как говорил один донской казак, «своя кровь резко сказывается».

Спустя четверть часа он въехал в Груневальд. Остановившись, вышел из машины и, сам раскрыв ворота, загнал «хорьх» во двор своей виллы. Окинул взглядом серый дом со стрельчатыми окнами, гараж, оранжерею, голый сад… Со всех точек зрения ему, конечно, можно только позавидовать: в сорок лет с небольшим глава международного подразделения огромного военного концерна, для посвященных — штурмбаннфюрер службы безопасности, а теперь и партнер недоступного, страшного Гейдриха по фехтованию.

Войдя в прихожую, столкнулся с горничной, быстроглазой девчонкой-саксонкой.

— Фрау Уна еще не вставала?..

Ну да, она еще покашливает и по чрезмерной своей мнительности не выходит из комнаты. Да, он давно и счастливо женат — еще один пунктик для зависти: Уна Ландсберг была младшей дочерью остзейского барона и крупного банкира (какое у судьбы, однако, отвратительное чувство юмора), что наделило Одинга обширнейшими связями как в аппарате Тодта, так и в аппарате Гиммлера и защищало саму Уну на тот случай, если он провалится, — с предельно возможной в их случае силой. Отец-банкир не пожалеет средств и рычагов влияния, чтоб спасти вместе с дочерью и свою репутацию, и вообще на то и власть, чтобы верхи прощали себе все, за что они казнят низы.

Он бы, конечно, выбрал одиночество, когда бы можно было выбирать: монашески-рыцарский орден СС, как крестоносцы на аскезе и безбрачии, настаивал на счастье полноценности: не оскопить себя для рейха, а напротив, размножаться. Угрюмые холостяки внушали подозрение — во-первых, именно в какой-либо физической ущербности или душевной патологии, а во-вторых, в неверии в великое и, уж конечно, благодатное германское будущее.

А ведь Уна живая, живое в ней все: льдистый блеск ее глаз, и тепло ее зябнущей кожи, и настойчивость жадно-бесстыдной руки, влекущей его руку вниз до самого колючего мыска… запах будто бы скисшего молока по утрам после сна, расчесанные на лодыжке комариные укусы и то, как она, словно стесняясь фамильярности со Вседержителем, мелко крестит его, отпуская в Россию. Ее-то жизнь с ним — настоящая: другой и помыслить нельзя, другой она и не хотела. Кроме той, что должна обернуться для Одинга первым криком возникшего из их близости нового, ни в чем не виноватого живого человека.

Он поднялся к себе в кабинет, щелкнул ручкой приемника, и «Телефункен» захрипел, смотря на Одинга зажегшимся зеленым глазом. London… Oslo… Paris… Он услышал Москву. Передавали симфоническую музыку — похоже, молодого Шостаковича. Вся музыка так и осталась для Одинга «областью тьмы», в которой смыслил ровно столько же, сколько грудной младенец в математике. Но музыка и не нуждалась в понимании, а сразу действовала на него, как электричество на подопытную собаку, и если чувствовал озноб, то понимал, что настоящая. И смысл поступал в сознание, как вода в организм. И вот сейчас он явственно услышал: да. Война придет, война идет сама. Как казнь за нашу самоказнь. Как воздаяние за наше вырождение. Мы ее заслужили. И мы к ней не готовы.

Страх был не вовне, не в черноте, что наползала на Россию, — он был по обе стороны границы, клетки ребер, он был за кремлевскими стенами. Мы делали все правильно — отдать поменьше своего и вытянуть из «брата» как можно больше «братского» чужого, чего не можешь выстроить и взять из собственной земли. Мы делали все правильно: блок Польши и Германии разбит, необходимое для построения новых танков время выиграно, — но, растекаясь от Кремля, всю нашу землю била дрожь, просто слишком глубокая, чтоб русские почуяли ее.

Продвинувшись на запад, Россия в то же время будто бы все глубже впускала рейх в себя, растаивая, размякая, хлюпая, отдавая германскому «мужу» всю свою нутряную горючую сырость. Вопроса «Будет ли война?» не существовало. Вопрос был: «Когда?» И хотят ли в Москве это знать. Они как будто не хотели, словно и вправду по-дикарски веря, что стоит лишь крепко зажмуриться — и то зловещее, чего неподавимо, животом боишься, перестанет смотреть на тебя.

Давно ли наш напев был «могуч и суров», давно ли потешались над усиками фюрера, давно ли «Красная звезда» и «Библиотека командира» трубили, что сметем и вдавим в землю? В двадцатых (дальше — по инерции) мы были хозяевами не мира, но будущего, и европейский обыватель, сдвинув шляпу на затылок, со страхом зрил необъяснимое сияние над одной шестой суши. Мы так привыкли быть источником всемирного огня, что и войну могли начать как будто только мы. Боялись нас — боялись молодого человечества, граждан нового мира, боялись русского безумного упорствования в вере, а теперь…

Двадцать лет место львов занимали собаки, а место тех — крысы. Начали с Леденева и закончить уже не могли. Привыкли бить своих — к нерусской податливости, с какой сотни лучших революционных бойцов валились в могилы, боясь признать, что воевали, убивали, жили зря. Привыкли настолько, что неуступчивость чужих, железных немцев показалась страшной — раздавила верховную волю советской страны. Так хищник, привыкший к убоине, исправно подаваемой ему через решетку в зоопарке, боится остаться один на дикой свободе, уже не может пробежаться за живой добычей. Так женщина спасает свою жизнь, отдаваясь насильнику, чтобы хоть не убил. Так мы теперь наивно хотели закормить немецкую машину энергией собственных недр, надеясь нарастить броню быстрее, чем наши недра будут опрокинуты на нас. Но у германцев под ногами не было зачерствевшей от крови земли, за спиной — неестественной убыли, непрекращавшегося жертвоприношения своих, и потому они росли быстрее.

А как же мы хотели, если так отстали в людях — не в миллионном поголовье, а в лучших головах? Мы так неистощимо богаты людьми — числом их и гением их, — что решили: не жалко. Никто не дорог как единственный — последний. Новые вырастут. Не один Леденев — так другой, не Леденев — так Самородов… Да Леденев вот эту самую теорию глубокого боя показывал еще в донских степях, без малого на четверть века опережая «свое время», которого ему отпустили так мало. Возможности прорыва были ограничены живой податливостью кровных лошадей (люди были железные), и двухэтажные аэропланы не могли перепахать бетонные валы, и танки ползали со скоростью «турусов на колесах». Теперь цивилизация моторов нагнала ничем не скованную мысль человека, орудующего в будущем бесплотными, еще не созданными силами, и никакого Леденева уже не было.

Осталась огромность земли. «Бог мой, сколько земли!» — прокричал ему на ухо Галлер, перекрывая рев мотора и кивая сквозь иллюминатор на безоглядную равнину с квадратами пашен и кляксами черных лесов, когда они, промышленная делегация, летели трехмоторным «юнкерсом» в страну большевиков.

Напрасно они там, в Москве, хотели показать германцам наши достижения, подумал он, и скрыть от них всю нашу начинающуюся за Петровским дворцом нищету, действительность чадящих примусов и барачных удобств во дворах, скрыть от них вообще всю Россию. Когда бы повезли от Бреста поездом, тогда бы посланники фюрера услышали молчание неподдающейся земли. Никто из чужих не может понять правду о России — и уж тем более не может, когда видит ее. Как в притче о слепцах, ощупывающих слона. Беспросветная, непостижимая неизменность земли и народа унижает соседей сильнее, чем все достижения строя, поскольку неуступчивость земли подобна несговорчивости смерти. Мы не станем такими, как вы, мы не станем такими, какими вам надо, даже если бы и захотели. Тем более вы, кажется, отказываете нам в самом праве на жизнь и хотите, чтоб эта земля стала вашей, а мы и умеем одно, как никто, — держаться за эту вот землю, никому не давая стереть нас с нее, не давая самой ей убить нас, раздавить, поглотить, растворить в своем вечном молчании. Мы этому выучились у нее. Вы этого не поймете. Это можно понять лишь ценою повального братоубийства. Ни один человек не станет для тебя таким, каким ты хочешь, чтоб он стал. Никого не сравняешь с собой. Ни над кем не возвысишься. Человека нельзя переделать в угоду себе, можно только убить или только простить — допустить его существование рядом с собой.

Он понял, что сидит уже в неживой тишине: изничтожающая музыка умолкла — и голос диктора, должно быть немца, с метрономной четкостью передавал частоты, на которых можно слушать передачи из Москвы по четвергам и пятницам.

Одинг начал записывать цифры в блокнот — колонка за колонкой, как письмена неведомого племени, еще нуждавшиеся в расшифровке.

Затем он выключил приемник и взглянул на свое отражение в зеркале. Две глубокие вертикальные борозды на лбу, две глубокие складки от носа к губам. Лицо, которое когда-то было неизведанной землей, становится географической картой. И даже глаза постарели — не то чтобы пригасли, но светятся другим. Отведенным им смыслом.

К 28-му году он сменил полдюжины имен, и Одинг прикипело к нему намертво, словно один металл к другому под воздействием чрезвычайно высоких или низких температур. Под своим изначальным он будто уж и сам себя не помнит. Ничего удивительного: в эпоху революций и устремления к сверхчеловечеству от многих, и вождей, и рядовых, отстали родовые их фамилии — как первое напоминание о прошлом, с которым нельзя идти в будущее: не возьмут.

Нет смысла перебинтовывать мертвое. Кровяные бинты запеклись, превратились в гранит, в кайнозой. Каменноугольная чернота, и где-то там внутри, под мертвыми пластами: заснеженная манычская степь и санитарная линейка, океанская шхуна «Сиам», и скорбный крик чужого моря, и теснота последнего объятия в свальной давке изгнанников, когда чем глубже прижимаешься, тем безнадежней подневольность, неутолимей одиночество… Зато она жива. Зато он все вот эти двадцать лет не бьет своих, дав за эту свободу справедливую цену — всю свою человеческую требуху. Он даже посещает свою родину — конечно, на правах живого мертвеца, который и не пережил, и пережил своих родителей, двойным агентом, будто бы посаженным в машину собственного тела, как некий испытатель в глубоководный батискаф: все видно, все слышно, но ничего нельзя коснуться сердцем, хотя внутрь порой и просачивается ледяная вода. Сердце. Безукоризненный протез, устойчивый к сжатиям и расширениям, к той неизлечимой тоске, что звенит в стихах эмигрантских поэтов, как клич журавлиных станиц в еще высоком, чистом, но уже холодном небе осени. «Когда мы в Россию вернемся…», «Но, сердце, как бы ты хотело…». Они-то не могут, а он-то — когда? «Но только наверное знать бы, что вовремя мы добредем». А вовремя уж не получится — для мамы, для отца… Вовремя — это когда есть к кому.

Он снял с книжной полки вишневый томик Гельдерлина, открыл его, склонился над блокнотом и начал переводить цифры в слова. Москва запрашивала уточнения по переданной им шесть дней назад радиограмме. Ответ был у него уже готов, Одинг помнил его наизусть.

Бертольду

В дополнение к отправленным материалам сообщаю следующее:

«Дойче Верке», «Крупп АГ», «Даймлер-Бенц» готовы перейти к серийному производству и развернуть поставку вермахту: гребных валов крейсеров типа «АХ» и кораблей двойного назначения, компрессоров высокого давления, рулевых машин, судовой электроаппаратуры, аккумуляторных батарей для подводных лодок, стереодальномеров и оптических квадрантов, фотокино-теодолитных станций, бомбометов противолодочных бомб, противотральных ножей для мин, 406-мм трехорудийных корабельных башен, средних танков P-III серии F, 105-мм зенитных орудий.

В связи с этим необходимо настаивать на предоставлении нам германской стороной либо опытных образцов, либо чертежей всех вышеуказанных вооружений и технических средств — в порядке соблюдения условий паритетного сотрудничества.

Старик

Железо — это поправимо, опять подумал он. А кто подымет из земли людей? Он больше, чем кто бы то ни было во всех европейских разведках, знал о таких однообразных судьбах первых красных командиров. Леденев исчез с радаров в ноябре 20-го. И именно по воцарившемуся там, в России, неприступному молчанию о легендарном командарме стало ясно, что того все же сбросили в шахту. Он во всех смыслах оказался первым — первым именем красного ветра (как же трудно поверить сейчас, что эта конница действительно была — существующая абсолютно сама по себе первородная сила), первым белым овалом из сотен вырезанных лиц «врагов народа», победоносно-жалко улыбавшихся на общих фото рядом с теми, кого высшая воля признала своими, да и то до поры. А тогда ведь, в 20-м, на Каховском плацдарме, могло показаться, что уходит наверх, в пантеон, красным Марсом туда, где кремлевские звезды, — «За доблестное руководство войсками 2-й Конной Армии и выдающуюся храбрость». Вручили золотую шашку со впаянным в эфес третьим орденом Красного Знамени: на булатном клинке — гравировка: «Народному герою тов. Р. С. Леденеву — от ВЦИК», казавшаяся нестираемой, как отпечаток ископаемой змеи в камне раннего палеолита.

В советских газетах ни строчки. Хватило спектакля в Ростове — второго суда не устраивали, иначе б хоть что-нибудь да просочилось в печать. По чайной ложке в год, по каплям пьяных излияний, по обмолвкам восстанавливал: в апреле 21-го тайно от населения и военных частей арестован в Багаевской — какое отвратительное чувство юмора, однако, у судьбы: быть может, его взяли в том самом, отчем доме. По слухам, бросил воевать, уже не воевать, а усмирять, травить, казнить тамбовских мужиков своими второконниками, хотел сладить миром, словами, посулами, обещая восставшим неосуществимое, невозможное ни для кого да и, верно, не нужное им, то есть жизнь без земли и без воли — вступил в сношения с закоренелыми врагами коммунизма. Опять подготовлял антисоветское восстание. Горбатого могила…

Застрелен часовым во внутреннем дворе Бутырской тюрьмы. И никаким отбойным молотком не вырубить из угольных пластов, куда, вернее как — в грудь или в спину, в затылок или в лоб, приказано ли было устроить «при попытке к бегству» или сам шагнул навстречу испуганному «стой!», даже не презирая, ощерившись, как зафлаженный волк, окончательно, смертно устав дожидаться того, что протянут ему, будто псу, на ладони.

* * *

В голубой вышней пропасти кружили с острым звоном два сизых желтоносых «мессершмитта», как будто очерчивая кривизну самой тверди небесной. Гнались друг за другом, уходили свечой в ослепительно-белый зенит и, опрокинувшись через крыло, камнем падали вниз, казалось, истребляя всякое сомнение, что сейчас расшибутся о землю. Атаковали жертву против солнца, не отбрасывая тени. И вовсе выгорая до прозрачности в своих эволюциях. Как птицы, изначально сотворенные природой сугубо для воздушного убийства. Пилотировали молодые эксперты люфтваффе — сын рурских шахтеров Вим Шлоссер и синей крови прусский юнкер Герман Борх.

Придерживая шляпы на затылках, советские наркомы, генералы, референты следили их охоту друг за другом, прищурившись на солнце и как бы улыбаясь чему-то отрадному, хотя на этом небе, как алмазом по стеклу, чертились судьбы многих в том народе, который они представляли. Их фетровые шляпы были перемешаны с высокими лиловыми и серыми фуражками, на вышитых тульях которых германские орлы несли в когтях венки со свастикой. Дюжим складом фигуры и властным, полнокровным лицом, сановитый, налитый спесивыми жирными соками, выделялся средь всех главный летчик империи — Геринг.

Все заместители наркомов авиапромышленности и черной металлургии давно были знакомы Одингу, со всеми он уже сцепил рукопожатия и теперь терпеливо приглядывался к неопознанным, которых ему не успели представить. Ни одного мундира со вколоченными в грудь рубиновыми орденами, но средь однообразных черно-серых бостоновых костюмов военные эксперты угадывались им не по осанке даже, не по выправке — по цепкому, вбирающему взгляду, глазоохвату, глазомеру столяра.

Злобин, Лакшин… А где же и кто Самородов? Скрывавшийся за пылевой завесой монгольских степей, тот взмыл из комкоров в кремлевское небо с такой быстротой и внезапностью, что фотографии его — неслыханное дело — не успели прийти из Москвы. Одинг сам его оберегал от хирургического света СД-Аусланд, подсовывая своему начальству только тех, о ком умолчать невозможно. А лучший способ спрятать человека ото всех — это иной раз самому о нем не знать. В 20-х годах и военные (в отличие от Жоффра, Людендорфа и Брусилова) все чаще становились призраками, законспирированными проводниками и хранителями тайного искусства убивать людей — прорывами сплошных фронтов на избранных отдельных направлениях, рокадными перемещениями танковых колонн, массированным артогнем, давно уж сравнимым по силе лишь с плазмой солнечного ветра. Они одевались в гражданское, пересекали три границы под чужими фамилиями и неопознанными обретались на испанской гражданской войне, при дворе Чан Кайши, при японском микадо, в Эритрее, Алжире и Ливии…

Любезности, восторги, благодарности, змеиные улыбки, взаимные надежды на общее господство в воздухе, на земле и на море, неистовые вспышки фотографического магния… И вот уже всех повезли с аэродрома на банкет — в особняк рейхсминистра на Лейпцигер-штрассе, в эту царскую пышность и хамскую роскошь малахитово-яшмовых статуй и дверей из карельской березы… Медоточат и плачут скрипачи, вундеркинд укрощает огромный рояль, и Одинг под руку с женой лавирует между мундиров и фраков, лакейских ливрей и подносов с шампанским, и Уна сияет улыбкой дарительницы милости, в черном бархатном платье, обшитом гипюром, открывающем плечи и грудь.

Женский смех, оживление вкруг двоих летчиков — эти юные идолы с расчесанными на пробор, уложенными брильянтином волосами, продолжая парить, с увлечением режут ладонями воздух, и сидящие рядом советские гости их слушают.

— В Писании сказано: взявшие меч от меча и погибнут, — говорит Пальгунов по-немецки.

— Какая разница, что пишут о войне апостолы, — отвечает один из блистательных, Борх. — С таким же успехом мы можем спросить, что они думают о камне. Война была и будет всегда. Кому вы адресуете свое неодобрение, господин Пальгунов? Равнодушной природе? Господу Богу? Во-первых, это странно для вас, коммуниста, а во-вторых, не сам ли Бог — если верить в него — построил все существование в природе на убийстве? Не этот ли ветхозаветный Господь, не пожелавший сотворить нас травоядными, разгневался на собственных детей за грех смертоубийства и вознамерился стереть весь род людской с земли, наслав на него свои ангельские эскадрильи? На земле еще и человека не было, а все в природе — от чудовищных рептилий до бактерий и вирусов — уже поедало друг друга. Война возникла раньше человека, она поджидала его — как главное предназначение своего основного творца. Так отчего же нам не следовать тому, что составляет основной наш дар? Во что испокон века играют все мальчишки, едва поднявшись с четверенек и выучившись ходить? Кто же такой их соблазняет игрушечным оружием? Кто заставляет их делиться на два враждебных племени и браться за палки и камни, в свой черед проходя тот же путь эволюции, что и все человечество? Никто не толкает их на эту дорогу — все берется из них же самих. Человек ведь рождается, чтобы играть. Трудиться для хлеба насущного может и обезьяна, да и той ведь приходится драться с сородичами и за лучший кусок, и за самку, как уже было сказано. Человек же состязается с подобными себе, любой из нас с рождения обречен сопоставлять себя с другим, сильнейшим или слабейшим. Все человеческие игры на этом построены — на унижении того, кто проиграл, и торжестве того, кто унижает, побеждая. Победа над собратом, без особых мучений, без крови, — уже достаточная ставка, но, в сущности, все игры стремятся к состоянию войны, где ставка выше не придумаешь — сама твоя жизнь или смерть.

— А как же быть с теми, кто не хочет играть? — спросил Пальгунов, не то сострадательно, не то уж обреченно улыбаясь.

— Их участь жалка и страшна, — ответил Борх, не потрудившись выразить презрение ни одним лицевым своим мускулом. — Да и опять же: кто должен ответить вам на этот вопрос? Природа? Камень? Бог? Все дело в том, что уклониться невозможно. Играть в эту игру приходится всем. В конце концов, вообразите, что на этом вот столе есть только один кусок хлеба, а мы с моим приятелем чудовищно голодны. Вы, видимо, предложите нам поделить его — по-христиански или по-марксистски, ну, словом, как братья по человечеству, — но как же нам быть, если этот кусок уже настолько мал, что, разделив его напополам, мы оба умрем, не наевшись? А если я приду за этим куском к вам? Отобрать его у ваших детей? Да еще и взять силою вашу жену? Вы и тогда откажетесь играть? Продолжите меня увещевать? Говорить о морали, о жалости, о милосердии? При решении вопроса о жизни и смерти уже не до вопросов права и морали. Война и есть последние весы, по сути единственный способ решить, кто и на что имеет право. Напомнить вам, какие действия двух спорщиков друг против друга были названы Божьим судом?

«А как насчет пытки огнем и каленым железом? — немедля усмехнулся Одинг. — Такую разновидность Божьего суда ты для себя не предусматриваешь?»

— Истина справедливости познается силой воина. Все остальные способы грешат неточностью, а главное, неокончательностью. Пока ваш враг жив, ваше право на жизнь можно пересмотреть. В конце концов, как же вы думаете утверждать над миром свою великую идею равенства и братства всех трудящихся? Чего стоит ваша идея, если вы не готовы воевать за нее? Как еще испытать свою веру, уж если не по правилам той абсолютной воли, которая и обрекла нас друг друга убивать? Так, может, лучше сразу признаемся друг другу, кто мы есть на самом деле?

— Ну и что же ты ставишь на кон, мальчик? — послышался вдруг сверху голос, говорящий по-немецки с заметным, пожалуй южнорусским, акцентом.

— По-моему, я ясно выразился, — ответил Борх, чуть повернувшись на диване и косясь на балкон. — Ставка может быть только одна.

— То есть жизнь? — уточнил вопрошавший, спускаясь по лестнице, как будто с каждым шагом занимая все больше места в зале, такая тяжесть ощущалась в его поступи, во всей его плотной безликой фигуре. — Что ж, тут у тебя и вправду нет выбора. Легко отдать то, что тебе дали только на время и что у тебя все равно отберут. Как насчет красоты?

Одинг видел лишь чернопиджачную спину, затылок не то бритой, не то лысой головы, хрящеватое ухо да крутую скулу, все остальные области были как бы затоплены тьмой.

— Ну наконец-то, — улыбнулся Борх, смотря на лестницу с растущим любопытством и даже будто бы угадывая в этом человеке что-то родственное. — Наконец-то я вижу русского, который прямо говорит, что он воюет ради красоты. Но если так, то согласитесь: вашу красоту у вас не отнять, разве что вместе с жизнью, убив ее превосходящей красотой. Иными словами, сама по себе красота и есть справедливость.

— Когда-то я тоже так думал.

— И что же изменилось? — спросил Борх с презрением. — Что выше красоты?

— Ничто не выше, — был ответ. — Просто бывает так: жила-была чистая девушка, совратили ее и пошла по рукам. Заразилась дурной болезнью, и нос у нее провалился. А ты не убит, и пока не убит, ее у тебя не отнять. Ты, мальчик, не торопись узнать, как эта красота в тебе самом сама себя судит. — Спускаясь, человек смотрел в бесстрашные, непонимающие глаза Борха. — В Россию придешь — себя не найдешь, а мы, дай бог, наоборот, себя нащупаем, — закончил он уже по-русски.

Лица его все еще не было видно, но война поджидала его, война, чьей неизбежности он был обязан жизнью, — и Сергей понял, кто это.

Content

Самсонов Сергей Анатольевич Высокая кровь

Сергей Самсонов Высокая кровь

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

XXVI

XXVII

XXVIII

XXIX

XXX

XXXI

XXXII

XXXIII

XXXIV

XXXV

XXXVI

XXXVII

XXXVIII

XXXIX

XL

XLI

XLII

XLIII

XLIV

XLV

XLVI

XLVII

XLVIII

XLIX

L

LI

LII

LIII

LIV

LV

LVI

LVII

LVIII

LIX

LX

LXI

LXII

LXIII

LXIV

LXV

LXVI

LXVII

LXVIII

LXIX

LXX