Мунго Мелвин

История Крыма и Севастополя

От Потемкина до наших дней

Mungo Melvin

Sevastopol’s Wars

Crimea from Potemkin to Putin

Перевод с английского Юрия Гольдберга

Научный редактор Захаров А. О., доктор исторических наук, ведущий научный сотрудник Института востоковедения РАН

© Mungo Melvin, 2017

© Barbara Taylor, карты

© Гольдберг Ю. Я., перевод на русский язык, 2020

© Гордиенко А. В., фотография на обложке, 2020

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2020

КоЛибри®

* * *

Основательное освещение комплекса экономических, культурных, стратегических и политических вопросов, связанных с темой контроля над Крымом на протяжении нескольких столетий. Глубокое исследование сложнейшей проблемы.

Strategy Page

В книге четко сформулированы современные политические позиции по отношению к Крыму и Восточной Украине… Ясное, информативное и основанное на множестве источников описание исторического развития Крыма. Автор при изложении материала опирается на свой военный опыт.

Royal Engineers Journal

Рассказ о Крымской войне, революции 1905 года, Первой мировой войне, красном терроре и приходе нацистов отличается высочайшей объективностью. Раскрываются сильные и слабые стороны всех военных командиров, а рассуждения на тему стратегии и тактики подкреплены свидетельствами очевидцев. Личности и эффективность их решений анализируются со всей возможной тщательностью. Монументальная работа, которая усилит понимание центральной роли Севастополя в геополитике и истории современной России.

British Journal of Military History

Доступно изложенная захватывающая история Крыма и Севастополя. Как и подобает книге, написанной военным историком, имеющим богатый опыт в вопросах стратегии и картографии, она снабжена обширным справочным материалом, объемной библиографией и полезным набором карт.

UK Defence Forum

Предисловие к русскому изданию

15 мая 2018 г. Президент Российской Федерации Владимир Владимирович Путин открыл новый Крымский мост, проехав во главе колонны за рулем самосвала по семнадцатикилометровому четырехполосному шоссе между Таманским полуостровом в Краснодарском крае и Керчью на Крымском полуострове. Это событие примечательно по нескольким причинам. Самый длинный в Европе мост, построенный всего за три года, являет собой замечательный образец инженерной мысли. Более того, надежная связь между Крымом и Большой землей России имеет огромное символическое значение.

В 1943 г. немцы соорудили канатную дорогу для переправки грузов через Керченский пролив, а в конце 1944 г. советские инженеры построили временный железнодорожный мост, который был разрушен штормами и ледяными полями в начале 1945 г.; оба сооружения не пережили Вторую мировую войну. Строительство моста было давней мечтой сначала царского, а затем советского правительства. К этой идее вернулись в 2010 г., когда российское и украинское правительства начали предварительные переговоры о реализации совместного проекта. Все изменилось в 2014 г. после воссоединения Крыма с Россией. С тех пор Крымский мост стал исключительно российской заботой.

9 мая 2014 г. в Севастополе президент Путин сказал встречавшим его жителям города, что «Родина-мать открыла вам широкие объятья и приняла в свой дом как родных дочерей и сыновей»[1]. Теперь жителям Севастополя и всего Крыма проще попасть в «материковую» Россию. Должен увеличиться поток российских туристов в Крым. Дополнительный импульс местная и региональная экономика получила после открытия двухпутного железнодорожного моста в 2019 г. Но Крымский мост — это и серьезное политическое заявление. Как отметил российский президент на митинге-концерте в честь открытия моста, мост «делает Крым и легендарный Севастополь еще сильнее, а всех нас — еще ближе друг к другу»[2].

Издание на русском языке дает мне возможность обратиться к новой аудитории, и я, как автор, очень этому рад. Моя книга объясняет, почему Севастополь имеет огромное геостратегическое значение для России. Вероятно, русские читатели знакомы с большей частью материала книги, но я надеюсь, что и они найдут в ней для себя что-то новое и интересное. Например, во второй главе рассказывается о том, что главную роль в основании Севастополя в 1783 г. сыграл контр-адмирал Томас (Фома Фомич) Маккензи, шотландец по происхождению, родившийся в России и состоявший на службе в российском флоте. Его имя сохранилось в названии высот на границе города, но, как это ни странно, в самом Севастополе нет ни памятника ему, ни мемориальной таблички. Мое исследование посвящено прошедшим войнам, но я надеюсь, что оно будет способствовать взаимопониманию между народами, особенно теперь, когда на передний план, увы, выходит не сотрудничество, а скорее противостояние между Востоком и Западом.

Я хотел бы отметить, что книга была задумана, а работа над ней начата задолго до событий начала 2014 г. Во время поездок в Крым для сбора материала в 2007–2013 гг. я беседовал с ветеранами Великой Отечественной войны, изучал документы в архивах, библиотеках и музеях, расспрашивал местных историков. С военными топографическими картами в руках я прошел по многим полям сражений Крыма, от Перекопа на севере до Керчи на востоке, от Балаклавы на юге до реки Альма на западном побережье. На местности можно увидеть то, что трудно различить издалека. Яснее видятся прекрасная природа Крыма, разнообразная культура и богатое событиями прошлое. Как и Пушкин, я любовался великолепным — даже можно сказать, совершенным — «Фонтаном слез» в ханском дворце Бахчисарая.

Не стоит удивляться, что бо́льшую часть времени я провел в Севастополе и его окрестностях, изучая две знаменитые обороны, или осады, города в 1854–1855 и 1941–1942 гг., а также его освобождение в 1944 г. Я исследовал влияние на Севастополь Гражданской войны в России, не забыв и об интервенции Антанты в 1918 г., в которой участвовали корабли Королевского флота Великобритании. Первоначально я собирался завершить книгу событиями 1991 г., когда закончилась холодная война. Но после воссоединения Крыма с Россией в начале 2014 г. я решил, что следует продолжить свой рассказ и объяснить, что произошло и почему. В результате книга «Войны Севастополя» получилась гораздо длиннее, чем планировалось.

Надеюсь, что в процессе работы, как в Крыму, так и дома в Великобритании, я сумел лучше понять Крым в целом и особенно Севастополь. По моему мнению, нужно изучить их долгую и непростую историю, прежде чем делать поспешные заявления о том, кто «прав» или «не прав» в нынешнем споре между Украиной и Российской Федерацией, а также между Западом и Востоком. Например, в Великобритании найдется не так много людей, которые понимают, что главная база Черноморского флота в Севастополе для российского флота имеет такое же значение, как Портсмут для Королевского флота Великобритании. Для большого числа жителей Крыма воссоединение с Российской Федерацией исправляет историческую несправедливость: они убеждены, что передача полуострова Украине в 1954 г. была навязанной и незаконной. Однако многие украинцы категорически не согласны с этим, как и большинство иностранных государств, полагающих, что действия России в 2014 г. нарушили международные законы.

Во время работы над книгой многие жители Крыма проявили благожелательный интерес и оказали мне посильную помощь — их имена приведены в разделе «Слова благодарности». При подготовке издания на русском языке у меня была возможность исправить мелкие ошибки и дополнить рассказ о Томасе Маккензи, чтобы дать более взвешенную оценку его наследию. Основой для нового материала стали исследования, которые по моей просьбе выполнила в городском архиве Симферополя Татьяна Бухарина. Я чрезвычайно благодарен ей и всем, кто помогал в работе над этим изданием.

Предисловие к первому изданию

Для англоязычного читателя восприятие любой книги, связанной с историей России и русским языком, наталкивается на некоторые трудности. Эти примечания предназначены для того, чтобы объяснить разницу в летосчислении до 1918 г., а также используемые единицы измерения. В завершение приводится обзор военной терминологии, сравнительные таблицы армейских и флотских званий, а также условные обозначения на цветных картах.

ДАТЫ И ХРОНОЛОГИЯ

До того как 31 января 1918 г. большевики перешли на западный (григорианский) календарь, в России использовали юлианский календарь. В XVIII в. эта система летосчисления отставала от григорианской на одиннадцать, в XIX — на двенадцать, а в XX — на тринадцать дней. Там, где даты приводятся по юлианскому календарю, имеется пометка (ст. ст.), то есть «старый стиль». Если нужно одновременно привести даты по юлианскому и григорианскому календарю, например при ссылке на документы или важные исторические события, то конкретный день указывается как «3 (14) июня 1783 г.», где 3 — дата по юлианскому календарю, а 14 — по григорианскому; это дата основания Севастополя. Все остальные даты в этой книге, включая раздел «Хронология», приводятся по григорианскому календарю.

«Хронология» может стать для читателя полезным путеводителем по главным событиям, прямо или косвенно повлиявшим на судьбу Крыма и Севастополя, с основания греческой колонии Херсонес в 422–421 гг. до н. э. (недалеко от того места, где был основан современный Севастополь) до семидесятой годовщины освобождения города, праздновавшейся 9 мая 2014 г.

ЕДИНИЦЫ ИЗМЕРЕНИЯ

В книге используется метрическая система мер, которая была принята Советским Союзом в 1924 г., — за некоторыми важными исключениями. Британская система мер используется в прямых или косвенных цитатах, а также при указании калибра артиллерии, например «12-дюймовые орудия», в соответствии со страной происхождения и историческим периодом. Для сравнения определенных расстояний и калибров в некоторых случаях приводятся данные в обеих системах мер. В книге встречаются две устаревшие русские единицы измерения: верста — единица расстояния, равная 1,0668 километра; и пуд — единица веса, соответствующая 16,38 килограмма.

ВОЕННАЯ ТЕРМИНОЛОГИЯ

Читателям, незнакомым с военной терминологией, могут быть полезны приведенные ниже подробности. Хотя после Крымской войны оружейные технологии сильно изменились, преемственность армейской структуры сохранилась вплоть до Первой и Второй мировых войн. Основной тактической единицей французской, немецкой и русской армий (а впоследствии и Красной армии) был пехотный полк, состоявший из трех или четырех батальонов[3]. В большинстве континентальных армий два полка образовывали бригаду, а две бригады — дивизию[4]. Две или три дивизии объединялись в армейский корпус. Несколько таких корпусов составляли армию. К началу Первой мировой войны, когда численность армий существенно увеличилась, несколько армий называли «группой армий» — эквивалент русского «фронта». Однако терминология британской армии и сегодня отличается в одном важном аспекте: термин regiment относится как к полку, так и к батальону. Британская кавалерия состоит из полков, которые по численности равны батальонам. Пехотные и кавалерийские батальоны — а впоследствии и бронетанковые полки — объединены в бригады.

Таблица 0.1. Офицерские звания в армии во время Второй мировой войны

Чтобы различить немецкие и советские формирования во время Второй мировой войны, номера немецких армий указываются полностью, например «одиннадцатая», а советских сокращаются, например «51-я». По традиции корпуса немецкой армии обозначаются римскими цифрами, например «XXX», а Красной армии (и Русской императорской до нее) — арабскими цифрами, например «19-й».

Воинские звания в большинстве армий стандартизированы. Во время Второй мировой войны звания в немецкой и советской армиях были похожими, как и в американской и британской. Принципиальные различия появляются на уровне командования полком (отличия полка в британской армии отмечены выше) и в звании бригадира (бригадного генерала). Этого звания не было в немецкой и Красной армиях. Офицерские звания в армии и на флоте приведены в следующих таблицах. Таблица общих обозначений для цветных карт (2–17) содержит символы, использующиеся для описания военных действий.

Таблица 0.2. Офицерские звания на флоте во время Второй мировой войны

КАРТЫ

Таблица 0.3. Общие условные обозначения на цветных картах 2–17

Другие используемые обозначения, например для дорог, железнодорожных путей и линий фронта при атаке и обороне, должны быть самоочевидны.

Пролог

Каждый день главные часы города исполняют мелодию «Легендарный Севастополь». Слушая эту музыку, вспомните все, что выпало на долю этого овеянного славой города, внимательно и с уважением взгляните на его достопримечательности.

Из путеводителя по Севастополю (2003)[5]

Звуки духовых оркестров, барабанная дробь, приветственные крики людей, развевающиеся под легким весенним ветерком флаги — увешанный медалями ветеран Красной армии, инженер-кораблестроитель на пенсии и известный севастопольский историк Владимир Степанович Усольцев внимательно оглядывается вокруг. Ему почти восемьдесят восемь, и силы у него уже не те, но в этом году он твердо решил участвовать в параде. Путь от места сбора на площади Суворова вниз по улице Ленина к специальной трибуне для ветеранов у военного мемориала на площади Нахимова относительно легок. Поддержать Владимира Степановича пришли друзья и родственники. К сожалению, восемь лет назад умерла его любимая жена Антонина Терентьевна. Сегодня он точно сможет преодолеть этот путь — возможно, в последний раз. Он идет медленным, размеренным шагом: ветераны вновь на марше! В приветствующей их толпе он узнает бывшего коллегу. Владимир Степанович радостно машет ему. И с гордостью говорит, что уже больше пятидесяти лет участвует в ежегодном параде в Севастополе.

Это пятница, 9 мая 2014 г. — День Победы, двойной праздник для крымского порта и главной базы российского Черноморского флота. Советские войска освободили этот город-герой от немецких и румынских оккупантов 9 мая 1944 г. Ровно год спустя, 9 мая 1945 г., в Европе было объявлено о победе Советского Союза над нацистской Германией. После окончания Второй мировой войны оба события празднуются в Севастополе вместе — парадами и демонстрацией военной техники. После распада Советского Союза в 1991 г. в параде участвовали Вооруженные силы Российской Федерации и Украины — зачастую они шли вместе, демонстрируя братское единство.

День Победы — самое важное событие в календаре Севастополя, а вторым по значимости считается День военно-морского флота. Для многих представителей старшего поколения, в том числе бывших офицеров армии и флота, таких как Владимир Степанович, этот праздник служит напоминанием о «добрых старых временах» могущества и влияния Советского Союза. Для подавляющего большинства севастопольцев и гостей города парад остается торжественной и горькой данью памяти громадным потерям и страданиям, которые выпали на долю советского народа во время Великой Отечественной войны, унесшей жизни 27 миллионов человек.

Но сегодня День Победы особенный, и праздник будет не таким, как в предыдущие годы. Ходят слухи, что в город приедет сам Владимир Владимирович Путин, Президент Российской Федерации. Севастополь празднует еще одну победу. Шагая в колонне ветеранов, Владимир Степанович размышляет над этим удивительным поворотом событий. Украинских военных здесь больше нет. «Наконец Крым полностью русский, — говорит он, — и Севастополь снова освобожден!» «Крымская весна» превратилась в «Русскую весну». Случившееся превзошло самые смелые мечты ветерана. Совсем недавно, 18 марта 2014 г., Севастополь и весь Крым были присоединены к России. Сам Усольцев написал книгу об основателе Севастополя контр-адмирале Томасе Маккензи[6]. В 1783 г., в царствование Екатерины Великой, этот русский шотландец построил здесь первый современный город. Севастополь был и остается похожим на крупный северный порт России, Архангельск, где в 1740 г. родился Маккензи.

Через полчаса ветераны выходят на площадь Нахимова. Когда они занимают отведенные им места на трибуне, Владимир Степанович поворачивается к своей сестре Валентине Федоровне. Он открывает рот, но никаких слов не требуется, потому что его блестящие глаза говорят сами за себя: «Радость». Брат и сестра смотрят на марширующие военные оркестры, роту почетного караула, на колонны солдат, летчиков и ветеранов, на многотысячные колонны рабочих, студентов и школьников. Череда красивых мундиров и ярких цветов кажется бесконечной. Все счастливы. Это большая радость и для участников, и для бесчисленных зрителей. Тем не менее молчаливое меньшинство украинцев осуждает способ, которым Россия недавно присоединила Крым и Севастополь.

В небе над Севастопольской бухтой проносятся современные российские истребители. В огромном порту внизу выстроились военные корабли во главе с флагманом Черноморского флота ракетным крейсером «Москва». Довольные зрители не могут вспомнить другой такой внушительной демонстрации военной мощи России — вероятно, самой грандиозной после распада Советского Союза.

Главной радостью этого дня был приезд в Крым президента России — во второй половине дня, сразу после парада на Красной площади. Он пересек Севастопольскую бухту на катере и в окружении толпы поднялся по знаменитым ступеням Графской пристани. Его приветствовали криками: «Спасибо, спасибо!» Вместе с ветеранами Черноморского флота он возложил венок к величественному памятнику павшим в Великой Отечественной войне. Это момент триумфа — его лично и всей страны.

Недалеко от этого места, в конце жилого квартала недавно появилась гигантская фреска, изображающая Владимира Путина в мундире офицера флота. Рядом надпись огромными буквами: «Добро пожаловать в родную гавань». Президенту Российской Федерации не обязательно было читать эти слова — это послание он видел на радостных лицах людей. Он обращается к восторженным зрителям, многие из которых не могут сдержать слез: «Мы гордимся вашим мужеством, смелостью, уважаем то, как вы через годы, через поколения пронесли любовь к Отечеству. Но и Родина-мать открыла вам широкие объятья и приняла в свой дом как родных дочерей и сыновей»[7].

Поднимаясь со своих мест, чтобы покинуть трибуну после окончания парада, Валентина Федоровна тихо говорит брату: «Теперь я могу спокойно умереть — я видела этот день». Владимир Степанович испытывает похожие чувства. И действительно, это был последний раз, когда гордый ветеран участвовал в параде на День Победы[8][9].

Семью годами раньше, почти день в день, мужчина среднего возраста по имени Эдуард, турист из Великобритании, и его гид из Крыма приближались к Севастополю с севера. Начинался новый майский день, и утренний туман постепенно рассеивался. Туман спускался на пустынный песчаный пляж, а затем уплывал дальше, в суровое, серебристо-серое море. Мелкий дождик прекратился. Теплое солнце и свежий, чистый воздух поднимают настроение. Вдали виднеется маленькая православная церковь; ее золотистый купол ярко блестит на солнце. В старинном поселке Любимовка все тихо.

Внезапно перед ними с лаем выскакивает собака. «Смотрите, — шепчет Эдуард. — Видите?» — «Что там? Что вы имеете в виду? Это просто собака!» — с трудом скрывая раздражение, отвечаю я. Но вдруг, без дальнейшей подсказки, я замечаю нечто необычное. Мое внимание привлекает картинка, словно пришедшая из прошлого.

В двухстах метрах ниже церкви я замечаю две броневые башни, закрытые невысокой камуфляжной сеткой, — они едва различимы на фоне темно-зеленого, поросшего травой берега. Похоже, эти внушительные сооружения были сняты с линкора. Видимость постепенно улучшается, и в бинокль уже можно различить шесть длинных стволов, угрожающе направленных на крымский берег. Их устрашающий вид — недвусмысленный символ военной мощи — удивляет и шокирует меня. Я задаю себе вопрос: это старые музейные экспонаты или все еще действующие средства ведения войны?

Мой гид, бывший инспектор полиции Севастополя, увлекающийся военной историей, быстро меня просветил. Эдуард сообщает, что эти орудия — не что иное, как легендарная бронебашенная батарея 30. С явной гордостью он рассказывает, что во время Второй мировой войны сокрушительный огонь их предшественников остановил бесчисленные атаки немецких войск на Севастополь. Во время 250-дневной осады города в 1941–1942 гг. батарея была серьезным препятствием для войск оси под командованием генерала Эриха фон Манштейна. Немцы неохотно признавали храбрость защитников батареи, которую они называли «форт Максима Горького I». После многочисленных попыток им в конечном итоге удалось разрушить его яростными атаками авиации, артиллерии и пехоты. Упорное — несмотря ни на что — сопротивление советских солдат на этом участке стало одним из главных эпизодов героической обороны Севастополя.

Мое знакомство с этим знаменитым городом — с его известными людьми и историей, с обороной и защитниками — только что началось. В 2007 г. я писал биографию Манштейна и планировал посетить места боев его Крымской кампании 1941–1942 гг. Через несколько лет после завершения той работы мой интерес к Севастополю вспыхнул вновь. Я решил глубже изучить прошлое города и подробнее рассказать о его военной истории.

До событий 2014 г. город был известен за пределами Советского Союза только эпизодами из истории Крымской и Второй мировой войн, а также как туристическая достопримечательность (наряду с Ялтой, Севастополь был одной из остановок во время круизов по Черному морю). Происхождение города и смысл его существования связаны со стратегическим положением как ценной якорной стоянки военно-морского флота на Черном море. Если природа благоволила к Севастополю, то история оказалась гораздо более суровой: город несколько раз оказывался в центре военного противостояния и пережил две тяжелейшие осады. Дважды он был разрушен почти до основания. И дважды восставал из пепла, как птица феникс. В обоих случаях его защитники и строители — солдаты, моряки и гражданские лица — проявили необыкновенную стойкость. Их храбрость, сила духа и упорство удивляют и сегодня.

Севастополь производит неизгладимое впечатление на всех, кто приезжает в город. Во время Крымской войны Лев Толстой, тогда еще юный и тщедушный, служил здесь младшим артиллерийским офицером. Он оставил после себя бессмертные строки, описывающие город, осажденный британскими и французскими войсками (1854–1855):

«Главное, отрадное убеждение, которое вы вынесли, — это убеждение в невозможности взять Севастополь, и не только взять Севастополь, но поколебать где бы то ни было силу русского народа, — и эту невозможность видели вы не в этом множестве траверсов, брустверов, хитросплетенных траншей, мин и орудий, одних на других, из которых вы ничего не поняли, но видели ее в глазах, речах, приемах, в том, что называется духом защитников Севастополя»[10].

В Великобритании мы редко задумываемся об этой войне с Россией, которая впоследствии стала называться Крымской войной. Этот конфликт XIX в., затронувший не только Крымский полуостров, обычно рассматривался как неудачная случайность. Морские кампании на Балтике и Дальнем Востоке были заслонены сухопутными сражениями на Альме, под Балаклавой и Инкерманом.

Испытания и трудности британской армии «до Севастополя» стали предметом немедленного парламентского расследования, в результате которого обнаружились существенные недостатки в разных аспектах управления войсками, организации, снабжения и медицинского обеспечения[11]. Во многих отношениях эта война была неудачей, о которой лучше побыстрее забыть, — за исключением доблести на поле боя. Выдающаяся храбрость солдат и офицеров привела к учреждению Креста Виктории в 1856 г. Отлитый из бронзы захваченных в Севастополе пушек[12], он был наградой за беспримерную храбрость, за мужество и самопожертвование, за непоколебимую верность долгу перед лицом врага. После Крымской войны солдатам и офицерам Британской армии были вручены не менее ста одиннадцати Крестов Виктории.

Пушка из Севастополя — важный ключ к содержанию этой книги. В конце 1980-х гг. во время визита министра обороны Советского Союза маршала Д. Т. Язова в Королевскую военную академию в Сандхерсте один самоуверенный британский офицер (к счастью, теперь таких почти не осталось) заметил, что несколько пушек, стоящих перед Старым Королевским военно-морским колледжем, были захвачены в Севастополе и что «они до сих пор у нас». Немолодой советский офицер, ветеран Великой Отечественной войны, блестяще поставил его на место: «Но Украина до сих пор у нас»[13]. Однако его уверенность оказалась необоснованной. Язов, как и миллионы разочарованных граждан России, был вынужден наблюдать за внезапным распадом Советского Союза и превращением Украины в независимое государство, в состав которого входил Крым.

Язов был участником заговора 1991 г. против президента Михаила Горбачева и побывал в заключении[14]. Но после того, как в марте 2014 г. в состав Российской Федерации вошел не только Севастополь, но и весь Крым, последнее слово все же осталось за Язовым — по крайней мере, пока. В ноябре того же года президент Владимир Путин сердечно поздравил его с девяностолетием. Несмотря на то, что реабилитация Язова предшествовала воссоединению Севастополя с Россией, он, вне всякого сомнения, считал, что это оправдывает его действия двадцать три года назад. Для него и тех, кто думал точно так же, Крым и Севастополь лишь номинально были «украинскими», и за них стоило сражаться.

Во время Второй мировой войны немецкие и румынские войска под командованием Манштейна в конечном счете захватили черноморскую крепость Севастополь; это произошло 1 июля 1942 г. Своим успехом Манштейн заслужил благодарность скупого на похвалы Адольфа Гитлера, а также получил звание фельдмаршала. Несмотря на такое признание заслуг военачальника, 250-дневная осада города оказалась пирровой победой. Обе стороны понесли огромные потери[15]. Героическое сопротивление советских войск привело к отвлечению, рассредоточению и задержке немецких сил. Битва за Севастополь внесла вклад в неудачу летнего наступления вермахта. Через четыре месяца должна была достичь апогея операция «Блау» на Северном Кавказе и в Сталинграде. Несмотря на поражение в Крыму, Красная армия была удовлетворена битвой за Севастополь. Вскоре оборону Севастополя затмила победа под Сталинградом, но битва за этот крымский город вдохновила советских людей и вооруженные силы.

Стойкость и героизм, продемонстрированные при защите Севастополя, активно использовались советской пропагандистской машиной. Неудивительно, что один из самых известных военных корреспондентов того времени Илья Эренбург назвал Севастополь «городом мужества». Он писал, что Севастополь стал символом сопротивления, а имена его героев будут прославлены на всю страну[16]. Нет никаких сомнений, что длительная оборона Севастополя стала одним из значительных военных успехов Красной армии, даже несмотря на то, что город пришлось оставить[17].

После Второй мировой войны и город, и главная база Черноморского флота были полностью восстановлены. В 1954 г. восстановили и бронебашенную батарею 30. В том же году Никита Хрущев, первый секретарь Центрального комитета Коммунистической партии Советского Союза, сделал щедрый «подарок» Украинской Советской Социалистической республике — в честь 300-летия воссоединения Украины с Россией в ее состав был включен Крым. Весь постсоветский период бронебашенная батарея в Любимовке обслуживалась и поддерживалась в боеспособном состоянии российской армией; холодная война здесь, по всей видимости, никогда не заканчивалась. Возможно, это не должно нас удивлять, поскольку Севастополь и его флот занимают особое, уникальное место в истории как Российской империи, так и Советского Союза.

Как мне вскоре предстояло узнать, история Севастополя — захватывающее сочетание контрастов и парадоксов, скрепленное мифами и пропагандой. Напоминания о суровых реалиях Севастополя, выкованных войной, поджидают нас на каждом шагу. Настоящая история проступает не только в воспоминаниях граждан и защитников города, но и в широких городских бульварах, мощных бастионах и красивых парках. Памятники встречаются на каждом углу: уроженцы города, адмиралы и генералы, революционеры. В этом городе памятников и мемориальных табличек насчитывается более двух тысяч памятных мест и не меньше трех Вечных огней. Севастополь гордится собой, вспоминая насыщенное событиями прошлое и сохраняя свое уникальное наследие.

Тем не менее Севастополь — не тематический парк для туристов. Люди по-прежнему живут здесь и очень этим гордятся. Современный город — это не только военно-морская база, но и оживленный промышленный центр с населением более четырехсот тысяч человек. Широкие городские магистрали заполнены такси, микроавтобусами и троллейбусами. Этот электрический вид общественного транспорта можно увидеть на улице Ленина, на проспекте Нахимова или на площади Ушакова.

В богатом прошлом Севастополя явственно видны свидетельства патриотического и революционного духа. Севастополь на протяжении двух столетий вдохновлял свой гарнизон, флот и жителей — и продолжает вдохновлять до сих пор. Это выдающийся город как с точки зрения географии, так и истории. Кроме того, он занял почетное место в мировой литературе, не в последнюю очередь благодаря произведениям Толстого. В моей книге исследуются главные линии, обеспечивающие контекст и преемственность. В их числе непреходящее стратегическое значение Севастополя и утверждение России на Черном море (и не только) с помощью морской базы и флота. История Севастополя — сложный и трогательный рассказ о войне и мире, об изменениях в промышленности и в общественной жизни, о разрушениях, революции и восстановлении. Эти темы красной нитью проходят через всю книгу. После вводной главы, описывающей географию, древнюю историю и времена Крымского ханства, «Войны Севастополя» подробно освещают военное и морское развитие города с момента основания в 1783 г. Томасом Маккензи по приказу Екатерины II до событий 2014 г.

Здесь необходимо сделать два важных замечания. Во-первых, попытка нарисовать такое широкое полотно всегда связана с опасностью появления пробелов в рассказе и даже пропущенных перспектив в анализе событий. Например, я сожалею, что в книге недостаточно места для включения обширной историографии города. Во-вторых, присоединение (или возвращение) Крыма Россией изменило отношение к ней на Западе. Как заметил Эндрю Монахан, «в результате войны на Украине последняя дискуссия о России стала более пристрастной»[18]. Это обстоятельство я остро почувствовал, когда читал лекцию в Королевском объединенном институте оборонных исследований в 2014 г. После моего выступления один из старших офицеров в отставке обвинил меня в том, что я «оправдываю Путина».

Те, кто жил и проходил службу в Севастополе или приезжал в этот город на протяжении нескольких веков, помогают рассказать его драматическую историю, от Потемкина до Путина; среди этих людей есть и ветераны Второй мировой войны. Эти немногие оставшиеся в живых старые моряки, солдаты и летчики, а также женщины того поколения, подобно подавляющему большинству сегодняшних жителей Севастополя, считают себя русскими. После 1991 г. здесь не проявляли особой симпатии и лояльности к Украинскому государству. Как с горечью жаловался мне один ветеран в 2012 г., «мы чувствуем себя иностранцами в своей собственной стране»[19]. Один простой пример может проиллюстрировать преобладающее настроение жителей Севастополя. В ясный летний день мы с моей переводчицей увидели трех маленьких детей, игравших на пьедестале памятника Ленину в центре города. Таня спросила старшую девочку, лет десяти: «Ты живешь в Севастополе?» Та выпалила в ответ: «Я русская!»[20]

21 февраля 2014 г. в Киеве, столице Украины, произошла прозападная революция, в результате которой была смещена администрация пророссийского президента Януковича. Два дня спустя в Севастополе появились отряды «самообороны», якобы для защиты города от украинских националистов. На дорогах, ведущих к городу, они установили семь блокпостов[21]. Эти события получили название «третьей обороны» Севастополя. Затем вмешались войска Российской Федерации, размещенные в Крыму. Через месяц, после неоднозначного референдума, Крымский полуостров и Севастополь снова оказались у России. Весь мир, и особенно Запад, с изумлением наблюдал за решительными действиями России, которые многими воспринимались как необоснованная агрессия. Последняя глава этой книги помогает понять, почему в Крыму и Севастополе с помощью России произошел контрпереворот.

Это историческое исследование, посвященное Севастополю, не касается вопроса, кто прав в нынешнем споре между Российской Федерацией и Западом или в братском конфликте между Украиной и Россией. Мнения по этим вопросам резко разделились, и поэтому некоторые из высказанных суждений могут понравиться одним и обидеть других. Но в книге делается попытка показать, что корни событий 2014 г. в Крыму уходят в прошлое на десятилетия и даже столетия. Понимание этого может способствовать формированию разумной политики в будущем, и я верю, что «Войны Севастополя» станут исходным пунктом для дискуссии и новых размышлений о России[22].

Карта 1. Севастополь и Черноморский регион

Часть I. Юность Севастополя

1. Горнило конфликта

Прекрасны вы, брега Тавриды,

Когда вас видишь с корабля

При свете утренней Киприды…

А. С. Пушкин. Таврида (1822)

ДРЕВНЯЯ ЗЕМЛЯ

Много веков назад холмистые пространства Понтийской степи тянулись на 1200 километров с запада на восток, от Карпатских гор до реки Волги, и на 300 километров с юга на север, от Черного моря до смешанных лесов умеренной климатической зоны[23]. По этой обширной древней равнине кочевали ногайцы и другие, более древние племена. Старое славянское название этой степи, ранее необитаемого, приграничного региона, было Украина, что означает «окраина». В настоящее время часть этой территории входит в состав Украины, которую раньше также называли Малороссией; примечательно, что теперь будущее этой страны балансирует между Востоком и Западом. В последние годы царской власти и в советские времена Украина пережила значительную индустриализацию, особенно ее восточная, ныне оспариваемая часть, однако эти территории по-прежнему славятся своим плодородным черноземом, благоприятным для сельского хозяйства. Голубая полоса над желтой на флаге страны символизирует золотистые поля пшеницы, зреющей под бескрайними небесными просторами.

Украину разрезает на две части могучая река Днепр (см. карту 1). Она несет свои воды к Черному морю от далекого истока в русских болотах через Смоленск и Беларусь, а затем через столицу страны Киев. В наши дни река служит важной транспортной артерией для перевозки грузов, а также популярным туристическим маршрутом. В нижнем течении Днепра много промышленных городов, плотин, водохранилищ и гидроэлектростанций. В древности по Днепру, который греки называли Борисфеном, проходил важный торговый путь, часть «янтарного пути», связывавшего Прибалтику с Черным морем (путь «из варяг в греки»). Устье реки (лиман) охраняет некогда грозная крепость Очаков, за которую во второй половине XVIII в. шли жестокие сражения между Российской и Оcманской империями.

На юго-востоке далеко в северные воды Черного моря выдается значительный участок суши. Это Крымский полуостров. Его форму можно сравнить с ромбовидным леденцом, бриллиантовой подвеской или старым, деформированным воздушным змеем — кому как нравится. По площади Крым чуть меньше Бельгии и чуть больше, чем американский штат Мэриленд[24]. Еще с эпохи неолита разные народы стремились обосноваться в этом необычном месте, привлеченные его местоположением, климатом, богатой природой, благоприятной для охоты, собирательства и сельского хозяйства, а также изобилием рыбы в Черном море[25]. Название «Крым» происходит от турецкого керим, что означает «крепость», как в названии татарского города Кирим (в настоящее время Старый Крым). Это древнее поселение некогда было крымской столицей Золотой Орды.

Безопасность любой территории определяется безопасностью ее границ и пунктов их пересечения, но Крым — исключение из этого правила. С Украиной его связывает только Перекопский перешеек на северо-западе полуострова. Эта узкая полоска земли шириной всего 5–7 километров долгое время служила главными воротами в Крым. На протяжении многих веков главной линией обороны полуострова был Турецкий вал, проходящий через весь Перекоп. В многочисленных военных кампаниях прошлого, затронувших Крым, ключевую роль играла борьба за этот важный стратегический пункт. С востока узкая сухопутная перемычка омывается мелким соленым заливом под названием Сиваш, который иногда называют «гнилым морем». В его восточной части в сторону Азовского моря тянется Чонгарский полуостров, который тоже связывает Крым с материком. В настоящее время по нему, как и по Перекопу, проходит автомобильная и железная дорога на Украину[26]. Еще восточнее тянется очень тонкая полоска земли, Арабатская стрелка, слишком узкая, чтобы служить надежным путем сообщения.

Географически Крым можно разделить на три существенно отличающиеся друг от друга зоны: степь на севере и в центре, занимающая почти три четверти полуострова, высокие горы на юго-востоке и узкая прибрежная полоса на юге. Восточная оконечность Крыма — Керченский полуостров длиной около 100 километров. Узкий Керченский пролив — в древности его называли Боспором Киммерийским — отделяет Крым от Таманского полуострова в России и соединяет Азовское море с Черным. Таким образом, Крым практически полностью окружен морем и представляет собой замкнутое геофизическое образование. Барон Франсуа де Тотт, французский консул в Крыму в 1760-х гг., объяснил, что «многочисленные водные источники полуострова не образуют большую реку», поскольку «близость берега влечет любой ручей к морю». Тем не менее «даже самая сильная жара не иссушает источники, и в каждой впадине жители находят вкуснейшую воду, которая, протекая по красивым лугам и падая со скал, остается удивительно прозрачной»[27]. Его описание сельской местности Крыма не устарело и сегодня.

Другой французский путешественник, Жан Рако, барон де Рейи, в начале XIX в. отмечал: «Природа наделила Крым многими преимуществами… В зависимости от характера почвы и особенностей климата в различных районах полуострова произрастают множество растений»[28]. Самые плодородные участки степи с давних пор орошались и обрабатывались: со времен появления первых греческих колонистов здесь выращивали много зерна. Эта житница поставляла пшеницу во многие греческие города. Тем не менее большая часть территории полуострова оставалась дикой, не освоенной человеком. Нижняя и средняя часть склонов Крымских гор, поднимающихся на высоту 1545 метров, по-прежнему покрыта густыми лесами из сосны, тиса, можжевельника, дуба, бука, белой акации и земляничного дерева. Последние волки здесь исчезли только после Гражданской войны, в 1920-х гг., когда началась широкомасштабная заготовка древесины. Сохранились олени, дикие медведи и лисы, а также множество других видов зверей и птиц, в том числе обыкновенный змееяд, степной сарыч и сокол, парящие в вышине над вершинами гор и степью. Ранней весной, когда в горах тает снег, недалеко от Ялты с почти вертикальных утесов низвергается самый большой на полуострове водопад Учан-Су, высотой почти 100 метров.

Де Тотт отмечал «поразительное количество цветов» во всем Крыму, где «целые поля покрыты тюльпанами», которые «благодаря разнообразию своих цветов создают чрезвычайно приятное зрелище»[29]. Вдоль живописного южного берега, отделенного от остального полуострова высокими горами, тянется узкая, покрытая богатой растительностью полоска земли — крымская «Ривьера» с благодатным средиземноморским климатом. В XIX в. британская путешественница Кейт Гатри отмечала, что «этот пейзаж можно сравнить с видами Амальфи и Приморских Альп вблизи Салерно, но крымское побережье от Алушты до Балаклавы мы находим гораздо красивее»[30]. Весной вся эта местность — «сад России» — превращается в море цветов, в котором подснежники, крокусы, примулы и пионы дополняются цветущим миндалем, яблонями и вишнями у подножия гор, вдоль дорог, городских улиц, на бульварах и парках Севастополя, доставляя радость местным жителям и гостям.

После того, как в XIX в. в Крым из Москвы через Харьков была проложена железная дорога, свежие цветы стали доставлять на рынки двух этих городов, а также в Санкт-Петербург, где их использовали для украшения домов и дворцов богачей и знати[31]. Виноградники полуострова были известны со времен греческих колоний. На рубеже XX в. можно было с уверенностью заявить, что «в России к столу у любого великого князя или члена царской семьи» всегда подавали «бутылки красного и белого вина из крымского поместья хозяина»[32]. Вина из Инкермана и Массандры, возможно, не пользуются такой международной известностью, как вина Бордо или Тосканы, но отличаются высоким качеством и заслуживают того, чтобы их знали и пили.

Однако природные красоты и благоприятный для сельского хозяйства климат Крыма скрывают непростую историю этой земли. Более пристальное знакомство с полуостровом, и особенно его юго-западной частью, позволит увидеть многочисленные следы древних народов и шрамы от современных войн. Из всех районов Крыма Севастополь — и сам город, и регион, где южная горная цепь выходит к берегу Черного моря, — может по праву считаться одним из первых в Европе по концентрации археологических и исторических памятников.

ФОРПОСТ ЦИВИЛИЗАЦИИ

Коренное население Крыма определить практически невозможно: полуостров пережил многочисленные волны миграции и на протяжении многих столетий служил плавильным котлом для самых разных племен и народов. По данным археологии, возраст ископаемых костей, найденных в одной из крымских пещер, составляет более 30 тысяч лет — это одни из самых древних человеческих останков, найденных в Европе. Многочисленные курганы свидетельствуют о присутствии здесь скифов, могущественного племени, населявшего Понтийскую и Крымскую степь во времена бронзового и железного века. Они практически вытеснили прежних обитателей этих мест, киммерийцев.

С VII по V в. до н. э. греки из Милета основали несколько городов на северном и западном берегу Черного моря, в том числе в Крыму. Эта колонизация была обусловлена ростом населения и сокращением сельскохозяйственного производства на родине, а также торговыми интересами — страстным желанием при малейшей возможности устанавливать и расширять новые связи. Поселенцев привлекало «обилие и доступность продуктов питания, особенно рыбы и зерна». Тем временем скифские «хозяева степей» поначалу привечали гостей, вне всякого сомнения, желая торговать с греками, которые могли предложить такие полезные товары, как металл и керамика[33].

Греки из Милета назвали народ, с которым они столкнулись на полуострове, таврами, а свою новую колонию — Херсонес Таврический. Выступающий в море треугольный полуостров на юго-западной оконечности Крыма они назвали Гераклионом, или Херсонесом, что с древнегреческого переводится как «полуостров» (см. карту 3)[34]. Особенности этой местности обеспечивают естественную защиту от врагов. Извилистый северный берег полого спускается к морю, а южный изобилует крутыми утесами. Восточное основание полуострова образует высокий гребень под названием Сапун-гора. Этот крутой откос спускается к Севастопольской бухте (греки называли ее Ктенут) и узкому заливу на южном берегу полуострова, бухте Символов, где в настоящее время расположен порт Балаклава[35].

Недалеко от Балаклавы, которая теперь входит в состав большого Севастополя, существовало несколько поселений тавров. Легенда гласит, что религиозные обряды грозных тавров — точно так же, как кровожадных и жестоких скифов — включали человеческие жертвоприношения. Главной героиней знаменитой трагедии Еврипида «Ифигения в Тавриде» была несчастная дочь царя Агамемнона, которую должны были принести в жертву Артемиде, но богиня перенесла ее в землю тавров и сделала жрицей. Вероятно, у тавров было «изображение Артемиды, которое упало с неба», а в их религии существовал «жестокий ритуал приносить в жертву всех чужестранцев, которых прибивало к их берегам»[36].

Именно здесь, в уединенном уголке Крымского полуострова, на этнической границе между теми, кто говорил на их языке и кто нет, выходцы из Милета в 422–421 гг. до н. э. основали город Херсонес Таврический (см. вставку на карте 3). Название он получил из-за стратегического положения на узкой полоске земли между двумя бухтами, Карантинной и Песочной; полуостров защищался от вторжения с суши с помощью каменной стены, соединявшей эти два морских залива[37].

За пределами оборонительных сооружений «города на полуострове» греки расчистили и обрабатывали хору, сельскохозяйственные земли своего полиса, включавшие большую часть юго-западной оконечности Крыма[38]. Они разделили местность на участки, которые использовались для выращивания сельскохозяйственных культур. Некоторые из участков были достаточно велики, и их можно было считать сельским поместьем. С древности до Средневековья жители Херсонеса выращивали пшеницу, ячмень, рожь, виноград, фрукты и овощи. Вдобавок они занимались рыболовством и добычей соли. На юго-западе Крыма, где был построен Херсонес, а значительно позднее основан Севастополь, выпадает относительно мало осадков, около 350 мм в год. Поэтому жителям этой области всегда приходилось запасать воду: фермеры, как современные, так и древние, орошали поля в период летней жары, когда температура поднимается до 40 °C в тени. Зимы здесь, наоборот, могут быть на удивление холодными. Снежный покров на побережье — явление редкое, но температура иногда опускается до –20 °C. Однако по сравнению с остальной территорией России и Украины крымский климат считается мягким, хотя и отличается большим разнообразием.

На протяжении столетий жителям Херсонеса — крестьянам, торговцам и солдатам гарнизона — приходилось не раз защищать свой любимый город. Несмотря на непрекращавшиеся набеги варваров, город отразил все попытки вторжения и выжил, как отмечает путеводитель, оставшись «форпостом цивилизации в бушующем мире»[39]. Например:

«Мощные стены [Херсонеса] пронизывают почти всю историю города, от четвертого века до нашей эры до четырнадцатого или пятнадцатого века нашей эры. Их постоянно ремонтировали и перестраивали по мере того, как менялись методы осады, а также после набегов практически всех племен варваров (буквально „не говорящих по-гречески“), оставивших след в истории. Херсонес был главным призом и ключом к контролю над северным побережьем Черного моря»[40].

Таким образом, стратегическое значение и древнего Херсонеса, и современного Севастополя оставалось неизменным: неприступный бастион и безопасная гавань для установления и распространения экономического и военного влияния. Несмотря на присутствие грозных и кровожадных тавров в непосредственной близости от города, а чуть дальше скифов, ранняя история Херсонеса была относительно мирной. Благодаря искусству дипломатии и торговли греческие колонисты смогли установить прагматичные отношения со своими крымскими соседями и с другими государствами. Основой мира на протяжении многих лет была экономическая независимость.

Специалисты по древней истории считают, что Херсонес отличался от других греческих колоний «уникальной способностью жить и процветать спустя долгое время после того, как его соседи и соперники исчезали с лица земли»[41]. На протяжении многих веков город поддерживал связи с могущественными державами Черноморского региона. Возникали и исчезали такие государства, как Афины, Македония, Боспорское царство и даже Римская империя, а отважный Херсонес пережил их всех, за исключением Византийской империи, которая пала под ударами турок после захвата Константинополя в 1453 г. Более того, крымский город смог «не менее искусно» вести дела с «вездесущими варварами, местными таврами, исчезнувшими скифами и сарматами, а впоследствии с гуннами и готами»[42].

Греческая, римская и византийская инкарнации Херсонеса должны были производить огромное впечатление как на жителей города, так и на местные племена. Прибывая морем, путешественники и торговцы причаливали к берегу Карантинной бухты, примыкающей к юго-восточной части города. С моря внушительные стены города с башнями выглядели неприступными, явно отпугивая почти всех агрессоров, вооруженных эффективными средствами ведения войны. Сохранились длинные участки (более 900 метров) стены высотой до 10 метров, в которых хорошо видны последовательные слои каменной кладки, оставленной греческими, римскими и византийскими строителями. Самое внушительное сооружение и тогда, и теперь — круглая башня Зенона, расположенная в юго-восточном углу окружающей город стены. Ее постоянно перестраивали и укрепляли с III в. до н. э. до X в. н. э., и теперь эта башня высотой 9 метров и диаметром 23 метра служит ярким напоминанием о некогда грозных оборонительных сооружениях города.

Войдя в город через главные ворота на юге, со стороны суши, древний путешественник или торговец вскоре оказывался в центральной части оживленной главной улицы Херсонеса, длиной около 900 метров и шириной 6,5 метра, которая тянулась с юго-запада на северо-восток. По обеим сторонам улицы располагались аккуратные кварталы из домов, постоялых дворов, лавок, небольших мастерских, а также общественных зданий. Все это было построено по регулярному, симметричному плану. Путешественнику не грозила жажда: вино было дешевым, а чистая вода — бесплатной. Город, изначально получавший воду из колодцев и с крыш домов после дождя, в римскую эпоху построил подземные акведуки, по которым вода из источников, находившихся на расстоянии 10 километров, поступала в цистерну в центре Херсонеса, откуда затем распределялась. Сложная система водоснабжения и канализации обслуживала не только армейские казармы, мастерские и жилые дома, но и общественные туалеты и бани. Херсонес можно было с полным основанием назвать оазисом цивилизации и комфорта в Крыму[43].

Защищенность и порядок обеспечивали Херсонесу процветание. Источником жизненной силы служила торговля. Значение ее было так велико, что в IX в. византийский император Константин VII Багрянородный наставлял своего сына: «Если херсониты не приезжают в Романию и не продают шкуры и воск, которые они покупают у пачинакитов [печенеги, полукочевое тюркское племя], то не могут существовать… если херсониты не доставляют зерно из Аминса, Пафлагонии, Вукеллариев и со склонов Армениаков [города и провинции Малой Азии], то не могут существовать»[44]. На самом деле Константин VII недооценивал искусных ремесленников Херсонеса. Город богател не только за счет сельского хозяйства и рыболовства, но и за счет товаров, которые производили многочисленные ремесленники, — керамики, сложных металлических изделий из меди, бронзы и золота. Свидетельства их искусства можно было найти во всем Древнем мире. Первые монеты были отчеканены в Херсонесе в IV в. до н. э., и эта отрасль существовала здесь на протяжении полутора тысяч лет; городской монетный двор — одни из самых известных древних руин города.

Херсонес отличался богатой культурной жизнью: внушительные остатки греческого театра (единственные на территории бывшего Советского Союза) привлекают сегодня тысячи туристов. Построенный в эллинистическую эпоху, он вмещал до двух тысяч человек, от пятнадцатой до десятой части населения города[45]. Театр используют по назначению и сегодня — на его сцене ставят как греческие трагедии и комедии, так и различные современные пьесы.

Значительную часть греческого периода в истории города в нем процветала демократия. Одно из главных сокровищ, обнаруженных при раскопках в конце XIX в. — мраморная стела, на которой вырезана присяга граждан Херсонеса, датированная концом IV или началом III в. до н. э. Это потрясающий текст, одно из первых в мире письменных свидетельств гражданской гордости и демократического настроя. Краткий отрывок говорит об ответственности и обязанностях граждан, высвечивает идеалы, которые не утратили актуальности до сих пор:

«Клянусь… я буду единомыслен относительно благосостояния города и граждан и не предам Херсонеса, ни Керкинитиды, ни Прекрасной Гавани, ни прочих укреплений, ни из остальной области, которою херсонеситы владеют или владели, ничего никому, — ни эллину, ни варвару, но буду охранять для народа херсонеситов… не нарушу демократии… не дам и не приму дара ко вреду города и сограждан»[46].

С ослаблением греческого влияния Херсонес во II в. до н. э. вошел в состав Боспорского царства, столицей которого был город Пантикапей (современная Керчь). Племя сарматов, мигрировавшее из степей, смешалось с греческими колонистами, и возник «новый блестящий синтез», ювелиры которого «изготовляли одни из самых великолепных ювелирных изделий Древнего мира»[47]. Позже жители Херсонеса, столкнувшись с новыми угрозами со стороны варваров, перешли под покровительство Рима.

В начале II в. н. э., когда император Адриан укрепил границы империи, на юго-западное побережье Крыма был отправлен сильный воинский контингент. В него входили подразделения из трех легионов: I Италийского, V Македонского и XI Клавдиева[48]. В крепости Херсонеса разместился гарнизон (неизвестной численности), для чего были построены казармы, штаб и, что не характерно для римлян, бани, которые обычно размещались за стенами крепости или военного городка. По всей империи укреплялись малые и большие города, чтобы противостоять растущей угрозе со стороны варваров. Как подчеркивал один из исследователей стратегии Римской империи: «На Востоке гарнизоны уже давно размещались в городах, а вернее, в определенных районах городов. Теперь эта тенденция стала общей, от Лондона до Херсонеса на Черном море…»[49]

После административной реформы Римской империи при Диоклетиане (284–305 н. э.) в начале IV в. н. э. Херсонес находился в подчинении у восточной части. В 324 г. н. э. император Константин основал новую столицу Константинополь. Именно к этому центру власти — Константинополю (современному Стамбулу) — обращался Херсонес в трудную минуту. Выгода была взаимной. В начале IV в. Константин сражался с готами, набеги которых грозили уничтожить римскую цивилизацию. В 332 г., начиная наступательные операции против грозного врага на Дунае, он обратился за помощью к «свободным и воинственным жителям» Херсонеса. Э. Гиббон так описывает их мотивы, а также ход кампании:

«Население Херсонеса было раздражено против готов воспоминаниями о войнах, которые оно выдерживало в предшествовавшем столетии с неравными силами против вторгавшегося в их территорию врага… Повинуясь требованию Константина, они собрали под предводительством одного из своих должностных лиц Диогена значительную армию, главная сила которой состояла из самострелов и военных повозок. Их быстрое движение и смелое нападение отвлекли внимание готов и тем помогли военным действиям императорских генералов. Побежденные со всех сторон готы были оттеснены в горы».

Благодарный Константин наградил верных херсонесцев: их «торговые суда были навсегда освобождены от всяких пошлин при входе в порты Черного моря»[50]. Константинополь и Херсонес остались независимыми. Вот объяснение современного историка:

«Херсонес служил Константинополю в качестве форпоста в мире, населенном преимущественно варварами, очень важного торгового порта, наблюдательного пункта за движением варваров с востока и севера, угрожавших границам, базы для политического и религиозного прозелитизма, а также удобного места для ссылки политически неблагонадежных людей. Эта территория находилась под властью Византии, но ее удаленность гарантировала, что изгнанники не смогут принести существенного вреда. В числе этих людей были папа Мартин I и император Юстиниан II»[51].

Юстиниан II провел в крымском городе первые три года своей десятилетней ссылки (695–705). Когда он стал императором, Херсонес счастливо избежал мести злопамятного императора, который испытывал «непримиримую ненависть» к городу и его жителям. По его мнению, херсонесцы «оскорбляли его во время ссылки и нарушили законы гостеприимства». Юстиниан объявил: «Они все виновны, и все должны погибнуть», — и в 710 г. приказал разрушить город. Но храбрые херсонесцы избежали гибели, поскольку войско и флот римлян, «не желавшие и не видевшие возможности исполнить» приказ императора, подняли мятеж. Юстиниан разделил судьбу многих жестоких тиранов — он был убит, и его никто не оплакивал[52].

Несмотря на то что древний Херсонес трудно назвать византийской «Сибирью», удаленное положение на краю цивилизованного мира превращало его в пограничный форпост. Вопреки всему осаждаемый город выдержал последующие набеги варваров, в частности гуннов в IV в. н. э. Вплоть до XIII в. он оставался главной византийской крепостью в Крыму. На протяжении двух тысяч лет выживание города зависело не только от мощных укреплений и стойкости защитников, но в значительной степени от мирного сосуществования с соседними народами. Взгляды современных историков, изучающих Херсонес, вероятно, отличаются чрезмерным идеализмом:

«Город… и прилегающие территории с самого начала были тесно связаны с другими группами: таврами, скифами, сарматами, готами, гуннами, хазарами, русскими и, наконец, генуэзцами. Все эти культуры оставили заметные следы своего присутствия. Херсонес, будучи многонациональным на протяжении всей истории, подает пример современному миру, как такое разнородное сообщество может не только сохраняться, но и процветать»[53].

Во многих отношениях выживание Херсонеса зависело от мягкой формы управления государством, которая на протяжении долгого времени поддерживала целостность самой Византии. Правители Константинополя придерживались стратегии, которая «опиралась не столько на военную силу, сколько на всевозможные формы убеждения — приобретать союзников, разубеждать врагов, способствовать нападению потенциальных противников друг на друга, — основанные на превосходстве дипломатии и разведки»[54]. Современным военачальникам, государственным деятелям и стратегам было бы полезно задуматься о необходимости таких действий, поскольку они формируют основу если не принципиального, то прагматического подхода.

Древний Херсонес остается удивительным местом. Его живописные руины навевают образы блестящего и могущественного прошлого, напоминая о хрупкости цивилизации. Города, как и империи, появляются и исчезают. Херсонес, который иногда не совсем точно называют «северной Помпеей» или «русской Троей», может похвастаться богатым археологическим материалом. Поскольку раскопки на этом месте проводились лишь частично, нас еще может ждать множество волнующих находок и неожиданных сокровищ. В Средние века некогда могущественный город-государство приходил в упадок и умирал — медленно, но неотвратимо. Он так и не смог возродиться за то столетие, когда им владели генуэзцы, поскольку центром их торговли и управления стал восточный порт Каффа (современная Феодосия). Во времена Крымского ханства Херсонес был полностью заброшен и превратился в ничем не примечательную рыбацкую деревушку. Российская империя стремилась создать военно-морскую базу в Крыму, в результате чего Херсонес «заново открыли» — в конце XVIII в. рядом с ним (в 3 километрах к востоку) был основан Севастополь. Миссис Мария Гатри, одна из первых иностранных туристов, посетивших город в Новое время, в 1790-х гг. проницательно заметила, что «ничто так не способствует уничтожению древнего города, как строительство рядом с ним нового». Более того, она подчеркнула, что «именно так и произошло с греческим Херсоном, где многие останки древних сооружений, видимые на протяжении этих двадцати лет… поглотил русский Севастополь, к великому сожалению любознательного путешественника, который теперь посещает пустынное и заброшенное место»[55].

Старый Херсонес, несмотря на забвение и разрушение после утраты значения при татарах и появления русского флота, остается культурной и религиозной достопримечательностью, имеющей большое значение для России и Украины. В VI в. в Херсонес пришло христианство. В IX в. город посетили святые Кирилл и Мефодий, два монаха, давшие славянским народам кириллицу. Интересно, что князь Владимир, стоявший во главе Киевской Руси, был крещен в Херсонесе на Пасху в 988 г. (более вероятно, в 990 г.), что привело к распространению православного христианства на русских землях. Это знаменательное событие отражает общую, очень важную главу в истории России, Украины и Севастополя. Столкнувшись с мятежом, который император Василий II не мог подавить самостоятельно, он обратился за помощью к князю Владимиру. Тот отправил в Византию войско численностью шесть тысяч человек. После подавления мятежа князь потребовал награду — руку сестры императора Анны, женитьба на которой повышала его международный престиж и влияние. Василий II был не в том положении, чтобы противиться желанию Владимира, но выдвинул условие: перед свадьбой киевский князь должен креститься. Вместе с тем, император следуя византийской традиции, тянул время, заставляя жениха тщетно ждать прибытия невесты. Владимиру это совсем не понравилось, и он решил наказать Василия, который не желал исполнять свои обещания. Русский князь осадил Херсонес. Защитники города, как и прежде, стойко сопротивлялись. Но Владимир узнал о подземном водоводе и приказал перекрыть его. Теперь капитуляция страдавших от жажды защитников города была лишь вопросом времени. Это огромное несчастье для города и всей империи совпало с необычным небесным явлением — вероятно, появлением кометы Галлея в 989 г. (ее следующее возвращение в 1066 г. было увековечено на гобелене из Байё), что считалось дурным предзнаменованием. В любом случае Василий II смягчился и отправил свою сестру в Херсонес, где Владимир крестился, а затем женился на Анне.

Великодушно вернув — вместо того, чтобы сровнять его с землей, — город Византии, славянский князь триумфально вернулся в Киев с новой женой. Затем он посвятил свою жизнь обращению населения Киевской Руси в христианство, причем делал это с необыкновенным рвением и пылом, характерными для новообращенного[56]. Десятинная церковь Киева стала религиозным центром Руси, «самой большой постройкой, которая существовала на востоке и севере Европы». Одновременно Владимир превратил свое обширное княжество, протянувшееся от Киева на юге до Новгорода на севере и от Днепра на западе до Волги на востоке, в «полноценное государство раннего Средневековья» — государство, «готовое вступить в клуб христианской европейской политики»[57]. Таково историческое и религиозное значение Владимира для России, Украины и Севастополя.

Древний Херсонес, на протяжении десятков лет служивший источником строительных материалов для Севастополя, к концу XIX в. превратился в туристический объект и место археологических раскопок. Каким-то чудом древние руины в основном пережили и Крымскую войну (поблизости от них располагались позиции французской армии), и Вторую мировую войну. По иронии судьбы археологическому парку (в настоящее время «музей-заповедник» и объект мирового наследия ЮНЕСКО) и его ближайшим окрестностям угрожает не столько эрозия морского берега, сколько неконтролируемое расширение города Севастополя[58]. Вторжение местных застройщиков угрожает сохранности и доступности исторического памятника, который должен привлекать все большее число иностранных туристов. Будущее покажет, сможет ли Севастополь разрешить этот конфликт интересов.

КРЫМСКОЕ ХАНСТВО

В XIII в., в начале татаро-монгольского нашествия на Русь, татары заняли Крым. Крымское ханство было образовано в 1441 г. На протяжении нескольких столетий его земли не ограничивались современным Крымом, а занимали обширные территории на север, восток и запад от Черного моря. Поначалу ханство было союзником, но не прямым вассалом Османской империи. В 1475 г. хан Менгли-Гирей объявил о своей верности султану: «Мы враг твоего врага, друг твоего друга»[59]. Татары не только охраняли границы империи вдоль северного побережья Черного моря; из своей практически неприступной крепости, Крыма, их многочисленное конное войско совершало набеги на соседние земли, например на Великое княжество Литовское. Татары представляли серьезную угрозу и для Московского княжества, которое располагалось к северу и северо-востоку от Литвы, — эту угрозу требовалось устранить, а земли татар взять под контроль.

Жестокие набеги крымских всадников, сеявших смерть и разрушение, вызывали ужас у жителей Московской Руси, и этот страх сохранялся вплоть до эпохи Екатерины Великой. Татарами пугали маленьких детей, а «юг считался источником опасности, ужаса и смерти»[60]. Отношение к татарам — наследникам Золотой Орды — определялось не только жаждой мести, но и религией. После падения Константинополя Москва стала «столицей православной церкви, а ее князья — наследниками византийских цезарей». Иван III (1462–1505), который в 1472 г. женился на Софии (Зое), племяннице Константина XI, последнего императора Восточной Римской империи, «посвятил свое княжение избавлению России от ослабевавшего ига» татар, которые исповедовали ислам[61]. Он стремился распространить власть Московского княжества на юг, и этой же линии придерживались его наследники, сталкивавшиеся с постоянной угрозой со стороны татар.

С XVI по XVIII в. в истории России было несколько крупных татарских набегов и военных экспедиций возмездия. У этих кампаний имелись самые разные дипломатические, политические, экономические и военные причины. Крымские татары разграбили Киев, принадлежавший Великому княжеству Литовскому, в 1483 г. и еще раз в 1515 г., а в 1521 г. они дошли до самой Москвы, в полутора тысячах километров к северу от Крыма. Таков был диапазон действий быстрого татарского войска. Тем не менее демонстрация военной силы была отнюдь не односторонней. В XVI в. неуклонное продвижение Московского княжества на юго-восток, к Кавказу и Каспийскому морю, и на юг, к Крыму и Черному морю, вызвало яростную реакцию крымцев. Хан Девлет-Гирей не смирился с захватом русскими Казани в 1552 г. и Астрахани в 1556 г., что уменьшало сферу влияния Крымского ханства. А появление войска московского князя Ивана IV Грозного на Перекопе в 1554 г. напрямую угрожало безопасности татар.

В 1558 г. ханство предприняло крупное контрнаступление против Москвы. Татар ждал решительный отпор, и русское войско снова достигло Крымского полуострова в 1559 и 1560 гг., но не смогло его завоевать. Однако даже такой ограниченный успех оказался временным: Крым в эту эпоху был недосягаем для Москвы[62]. В 1571 г., воспользовавшись внутренней неразберихой, которая была вызвана опричниной Ивана Грозного — кампанией террора против усиливающейся боярской аристократии, крымские татары под предводительством хана Девлет-Гирея совершили набег на земли Москвы. В этот раз долгий рейд на север привел татар к стенам мощной московской крепости Кремля. Не сумев взять Кремль, они сожгли «большую часть города, и оставили Московское государство, разорив обширные территории, захватив богатую добычу и сто тысяч пленников». Но несчастья русских на этом не закончились: «к ужасу татарского набега прибавились голод и болезни»[63]. Со смертью и разрушениями, которые несли с собой татары, жители Московского государства были знакомы еще со времен нашествия Чингисхана. В 1238 г. жестокие монгольские орды хана Батыя сокрушили отряды русских князей и смерчем прошлись по русским землям, сжигая города и деревни, убивая или угоняя в плен население, не оставляя в живых «ни кошки, ни собаки»[64].

Немецкий искатель приключений Генрих фон Штаден, ставший одним из опричников Ивана Грозного (это была его тайная полиция и личная гвардия), так описывал природу татарской угрозы, постоянно нависавшей над Московским княжеством:

«Итак, крымский царь с поддержкой и помощью турецкого султана, который не откажет ему в поддержке, рассчитывает захватить Русскую землю, а великого князя вместе с его двумя сыновьями, как пленников, связанных (gebunden und gefenglich) увести в Крым и добыть великую казну, которая собиралась много сотен лет. Из нее турецкому султану будет выдана чудовищно большая сумма»[65].

Крымские татары — при поддержке турок или в их интересах — так и не смогли завоевать ни Великое княжество Литовское, ни Московию, однако их набеги на северных соседей не прекращались весь конец XVI и начало XVII в. Сменявшие друг друга московские цари, в свою очередь, вкладывали средства в оборонительные рубежи для защиты южных границ, которые все равно не могли сдержать многочисленные рейды. Такие набеги еще больше усиливали неприязнь к крымским татарам и приближали день расплаты. Жители Московии, считавшие, что исповедовавшие ислам татары захватили исконные славянские — русские — земли, ждали подходящего случая, чтобы сбросить давнего врага в Черное море. Однако мечта получить беспрепятственный доступ к его теплым водам осуществилась только через сто лет. Фундаментальные разногласия делали почти невозможным установление мира и спокойствия в этом нестабильном регионе, за который шли постоянные споры.

Войско крымского ханства занималось не только набегами. Татарам приходилось отражать рейды не менее агрессивного и дерзкого врага, который наносил удары через малонаселенные приграничные земли Южной Украины. Этим постоянным противником была грозная Запорожская Сечь днепровских казаков, которая базировалась на острове «за порогами» Днепра (на месте современного города Запорожье). Как и другие группы казаков, в том числе живших восточнее, на реке Дон, Запорожская Сечь представляла собой независимое и сплоченное военизированное сообщество, во многих отношениях похожее на древнегреческую Спарту. Слово «казак» имеет тюркское происхождение и первоначально означало вольного кочевника, свободного человека — именно такими были традиции и наклонности этих людей. С XVI по XVIII в. Запорожская Сечь попеременно воевала с литовцами и поляками, с украинцами, турками и татарами, заключая одни союзы и разрывая другие. Как остроумно выразился историк Норман Дэвис, в этих диких пограничных землях казаки и татары представляли собой «европейских ковбоев и индейцев»[66].

По мере того как во второй половине XVIII в. власть и влияние Российского государства распространялись дальше на юг, казаки превращались в препятствие для развития новых областей империи, Новороссии[67]. В 1773 г. многие группы казаков опрометчиво поддержали казацко-крестьянское восстание Емельяна Пугачева против Екатерины II. В июне 1775 г. русские войска по приказу князя Григория Потемкина окружили Запорожскую Сечь, угрожая уничтожить ее. Перед лицом многократно превосходящих сил противника казаки предпочли капитулировать. Но удача не отвернулась от них. Потемкин, который испытывал «страсть к казакам», осознал военный потенциал этой иррегулярной легкой кавалерии. Тактика, темперамент и традиции делали их идеально подходящими для патрулирования удаленных пограничных регионов, и вскоре казаки стали самыми эффективными и верными войсками, подчинявшимися империи[68].

С XV в. крымские татары направлялись на север, на земли сначала Московского, а затем и Русского государства за добычей. Они поставляли в Османскую империю чрезвычайно ценный товар — сильных и, как правило, белокурых рабов. По одной из оценок, с юга России — современной Украины — в 1601–1655 гг. было угнано более 150 тысяч мужчин, женщин и детей «на константинопольские невольничьи рынки и галеры»[69]. Те, кому посчастливилось избежать такой жестокой судьбы, могли быть освобождены за выкуп. Варварская практика татар образно называлась «собирать урожай в степи». Казалось, их цинизму и жестокости нет предела. Например, в 1662 г. крымские татары захватили город Путивль на северо-востоке современной Украины и «увели в рабство все двадцать тысяч его жителей»[70]. Однако это нападение было одним из последних больших набегов, поскольку в период с 1635 по 1653 г. русские без устали укрепляли новые защитные рубежи, чтобы помешать таким дерзким набегам крымцев[71].

РУССКИЕ ВОЕННЫЕ ПОХОДЫ В КРЫМ

В конце XVII в. регентша царевна Софья (единокровная сестра Петра I), а впоследствии и сам юный царь пытались избавить Россию от крымской угрозы и добиться восстановления национальной гордости как наступательными, так и оборонительными средствами. Устранение этой незаживающей раны было их первейшей целью. Однако на такой выбор российских правителей повлияли и более широкие геополитические соображения. Конфликт с крымцами не был мелким приграничным спором или абстрактным религиозным противостоянием. Причины лежали гораздо глубже, и они привели к столкновению империй и бесконечным войнам на протяжении более двух столетий, где Севастополь играл чрезвычайно важную роль как крупная морская база России на юге.

Московия, а затем и Российская империя устремляла свой взор не только на юг: агрессивные наступательные действия ставили целью как защиту границ, так и экономическое развитие, а также завоевание международного влияния и престижа. Для этого приходилось воевать с одними соседями или близлежащими странами (такими, как Швеция и Османская империя) и заключать союзы с другими (например, Польшей и Австрией), формируя временные коалиции согласно политической целесообразности. С конца XV в. главная угроза для христианских государств Восточной и Центральной Европы исходила из Стамбула. Османская экспансия достигла наивысшей точки во время неудачной осады Вены в 1683 г., когда крымские татары сражались на стороне султана. Польша и Австрия выдержали натиск, а затем отразили угрозу, отбросив турецкие войска в низовья Дуная. Для продолжения войны эти государства обратились за помощью к России. За обещание помощи щедро заплатили. В 1686 г. фаворит царевны Софьи князь Василий Васильевич Голицын (1643–1714) воспользовался благоприятной ситуацией и заключил «вечный мир» с Польшей. Согласно договору Киев официально переходил к России за 146 тысяч рублей (фактически город принадлежал Москве с Андрусовского перемирия 1667 г.). Взамен русские обязались объявить войну Османской империи и атаковать ее вассала — Крымское ханство[72]. Этот союз подготовил почву для первого в том столетии большого похода России на Крым; оба похода В. В. Голицына выявили слабость московской армии.

Голицын был искусным дипломатом, но его попытка победить крымцев в бою закончилась провалом. Этот талантливый государственный деятель, но слабый полководец возглавлял две неудачные экспедиции против Крымского ханства, в 1687 и 1689 гг. Во время первой из них он повел свою армию через просторы южной степи к Перекопу. Военная кампания Голицына обернулась катастрофой — результатом стали «тяжелые потери и поражение, поскольку недостаток воды и огромные расстояния истощили войско, а татары подожгли траву»[73]. Русские двигались по летней жаре без достаточных запасов продовольствия и фуража; все их лошади и быки пали, тогда как в распоряжении татар имелись безопасные пастбища. Многие русские военачальники, как впоследствии французские и немецкие, подвергали себя опасности, игнорируя вопросы снабжения продовольствием и логистики, чрезвычайно важные при продвижении через обширные и враждебные удаленные территории. История никогда в точности не повторяется, однако военачальники и их политические руководители независимо от национальности или эпохи, похоже, склонны игнорировать уроки прежних войн. По-настоящему великие полководцы, такие как Мальборо, Фридрих Великий и Суворов, не только знали историю, но и умели приспосабливаться к меняющимся обстоятельствам и учиться на своих ошибках. И естественно, им сопутствовала удача, отвернувшаяся от Голицына и многих других.

Первая военная кампания Голицына обернулась дорогостоящим конфузом. Его стотысячное войско даже не достигло Перекопа, остановившись в 100 километрах севернее, а затем повернув назад. Потеряв 45 тысяч человек, русские вернулись в Москву, «даже не увидев основные татарские силы, не говоря уже о том, чтобы вступить с ними в бой»[74]. После этого возникла угроза разрыва союза с Польшей, если Россия не выполнит своих обязательств и не возобновит военные действия против Крымского ханства. Но в 1688 г. татары первыми нанесли очень решительный удар. Придерживаясь испытанной тактики, они вторглись на Украину и разорили обширные территории, угрожая Полтаве и Киеву. Захватив шестьдесят тысяч пленных, они затем триумфально вернулись в неприступный Крым. Под давлением внешних и внутренних обстоятельств России пришлось предпринять новый военный поход в попытке раз и навсегда избавиться от вечной крымской угрозы.

В 1689 г. Голицын предпринял новое наступление, собрав еще более многочисленную армию из 112 тысяч человек. Примечательно, что у нее имелось огромное количество пушек — 450 штук. Это было первым проявлением склонности к массированному использованию артиллерии в русской армии. Татары снова прибегли к тактике выжженной земли, но русские преодолевали южные степи успешнее, чем в прошлый раз. Войско Голицына отражало атаки кавалерии массированным артиллерийским огнем и, несмотря на постоянную угрозу коммуникациям, на этот раз достигло Перекопа. Там путь им преградил кажущийся непреодолимым Турецкий вал. Военная наука говорит о том, что такое оборонительное сооружение, чтобы выполнить свое предназначение, должно поддерживаться корректируемым и точным огнем, и в данном случае это условие было выполнено. Татары под командованием Селим-Гирея I были опытными воинами: они сконцентрировали силы на узком фронте шириной семь километров, оба фланга которого надежно защищало море. За глубоким рвом располагалась земляная насыпь, высокий бастион с сомкнутыми рядами артиллерии и пехоты. За ним размещались основные силы ханской армии, в том числе многочисленный резерв конницы, укрывавшийся под защитой укрепленной цитадели. Шансы русских, как тактические, так и оперативные, выглядели как минимум не слишком многообещающими.

К чести Голицына, несмотря на отсутствие военного опыта и тот факт, что армия зашла уже так далеко, он в этот момент отказался от бесполезной операции. Как резонно заметил историк Роберт Мэсси, «он не был расположен начинать штурм. Люди устали, воды не хватало, а необходимого для осады снаряжения было недостаточно»[75]. В таких неблагоприятных обстоятельствах русский военачальник попытался применить свое дипломатическое искусство. Однако он был не в том положении, чтобы убедить Селим-Гирея I, не говоря уже о том, чтобы принудить его к соглашению. Крымский хан решительно отверг предварительные условия Голицына — отказаться от набегов на Украину и отменить дань, которую платила Россия. Не имея возможности ни добиться соглашения, ни штурмовать Перекоп, Голицын был вынужден повернуть назад и смириться с унизительным отступлением. Вторая кампания также закончилась катастрофой и потерей 35 тысяч человек — двадцати убитыми и пятнадцати пленными[76].

Явная неудача военных походов Голицына сильно подорвала влияние регентши царевны Софьи, которую в сентябре 1689 г. сместил ее брат Петр. Он стал соправителем России вместе со своим болезненным единокровным братом Иваном. Смена власти в Кремле привела к тому, что Голицына обвинили во всех неудачах, лишили боярского звания и привилегий и отправили в ссылку на далекий север, где он «влачил жалкое существование» до самой своей смерти в 1714 г.[77]. Причиной опалы были не только неудачные походы против крымцев, но и тот факт, что в беспощадном династическом конфликте он принадлежал к проигравшей стороне. Василий Голицын — типичный пример трагической фигуры в российской истории. Ему повезло остаться в живых, но если бы Петр поверил ему и снова призвал на службу, этот талантливый государственный деятель и модернизатор мог бы внести большой вклад в развитие России[78].

На далеком севере единственный русский морской порт Архангельск замерзал на целых полгода. В незамерзающем Мурманске порт построили только в 1915–1916 гг., чтобы компенсировать закрытие турками Босфора, в результате чего русским и их союзникам был закрыт выход из Черного моря. Более того, в конце XVII столетия на Балтике доминировала Швеция, препятствовавшая экспансии России, пока Петр не добился военных успехов и в 1703 г. основал Санкт-Петербург. Тем временем, через шесть лет после прихода к власти Петр оказался втянутым в кампанию на юге, которая открыла «новую эру в русско-турецких отношениях, а также в русской истории»[79]. Теплые воды Черного моря предлагали заманчивую альтернативу для расширения империи и торговли. Но были и другие факторы. Возобновление крымских набегов на Украину и международное дипломатическое давление вынудили Россию к военным действиям на этом театре.

Ввиду того что Россия не сумела сколько-нибудь эффективно воздействовать на Турцию, Польша угрожала заключить сепаратный мир с Блистательной Портой — центральным правительством Османской империи. Эти интриги вызывали резкую реакцию России. Ее стратегия преследовала три цели: во-первых, сохранить договор с западным союзником, во-вторых, унизить Стамбул, а в-третьих, наказать Крымское ханство. Как изящно сформулировал современный биограф Петра Великого, две последние цели, «уязвить турок и подавить крымцев», соответствовали желанию молодого царя увидеть в действии свою любимую армию, построить флот, который бы свободно входил в Черное море, и проложить новые торговые пути[80].

В отличие от неудачных походов Голицына, Петр разработал новую систему развертывания войск и систему снабжения, а также применил обходной маневр. Он не направился прямо к Перекопу и Крыму, как во время предыдущих кампаний, а решил подорвать влияние Османской империи в регионе двумя ударами, захватив турецкие крепости в устьях Дона и Днепра. Такой двойной успех обеспечил бы русским доступ в Черное море и оперативный простор для нового флота. Снаряжение и продовольствие для двух армий доставлялись не по степи с помощью повозок, запряженных быками, а гораздо эффективнее — на речных баржах. Главной целью Петра была крепость Азов на самом южном рукаве Дона, приблизительно в 24 километрах вверх от устья.

Тем не менее первая попытка, в 1695 г., захватить турецкую крепость окончилась неудачей. Снабжаемый по морю Азов выстоял против атак русской армии. Осада длилась с июня по октябрь, но ни к чему не привела, несмотря на несомненную энергию Петра, который руководил операцией как царь и главнокомандующий, а как бомбардир «Петр Алексеев» лично стрелял из пушек по врагу. Недостатки в управлении и в тактике, а также низкое качество инженерной и артиллерийской поддержки значительно ослабили эффективность действий русских. 12 октября после очередного неудачного штурма Петр снял осаду и повернул назад, направившись вверх по течению Дона. Осеннее отступление среди проливных дождей и вздувшихся рек, продлившееся больше семи недель, превратилось в катастрофу. Преследуемые крымцами в условиях недостатка провианта русские потеряли «больше жизней и амуниции, чем за всю летнюю осаду»[81].

Петр, оправдывая свое будущее прозвище, сделал соответствующие выводы и извлек уроки из неудачи при Азове и из ее катастрофических последствий. Зимой 1695/96 г. он приказал построить новый флот в Воронеже, в верховьях Дона, и сам руководил строительством, «везде проявляя свою неуемную энергию»[82]. К маю 1696 г. у него была флотилия из тридцати военных кораблей, способных выходить в море, и до одной тысячи барж для транспортировки войска. Собранная для второго похода на Азов русская армия была не только в два раза больше по численности, но и лучше технически оснащенной. У нее имелось еще одно преимущество — значительно ослабленный противник. Удивительно, но за год, прошедший до начала второй осады, турецкий гарнизон так и не смог устранить повреждения, нанесенные оборонительным сооружениям крепости. Такая непростительная в военном отношении беспечность была тут же обнаружена и наказана. Обеспечив мощную поддержку с земли и моря и воспользовавшись брешами в обороне противника, русские предприняли решительный штурм, и в июле 1696 г. турки капитулировали. Однако крепость Азов не подходила на роль военно-морской базы. На северном побережье Азовского моря Петр основал город Таганрог и верфь, где за три года были построены четырнадцать судов. Азовскую флотилию нельзя назвать полноценным флотом, но ее создание ознаменовало важный шаг в распространении российского влияния на Крым и Черное море.

Несмотря на заметный тактический успех Петра при Азове, первый в противостоянии с Османской империей, до стратегической победы в войне с Турцией было далеко. Время триумфа еще не пришло: мудрый царь осознал, что у его страны нет ни сильных союзников, ни внутренних ресурсов для победы в широкомасштабной войне против Османской империи. Поэтому он предпочел не расширять, а укреплять южные границы России. Более того, у страны не было сильного и опытного флота. Петр организовал масштабную дипломатическую миссию, так называемое Великое посольство, в Италию, Голландию и Англию с целью установления дружеских связей и приобретения необходимых технических знаний. В 1697–1698 гг. Петр провел за границей восемнадцать месяцев, наблюдая за жизнью современных европейских государств, в том числе Пруссии, империи Габсбургов, Голландии и Англии. Путешествовал он инкогнито, под именем Петра Михайлова, и работал корабельным плотником на голландской и английской верфях[83].

Результаты длительной зарубежной поездки Петра были неоднозначными. Ему не удалось создать новую коалицию против Османской империи, однако он многому научился, не в последнюю очередь в области государственного управления и морского дела. Пока он был за границей, переговоры с Турцией продолжались. Наконец, 14 июля 1700 г. в Константинополе был подписан мирный договор, согласно которому Россия сохраняла за собой Азов и Таганрог. Но, возможно, более важным было то обстоятельство, что турки отозвали претензию Крымского ханства на ежегодную дань, которая давно вызывала раздражение московских правителей. Кроме того, русские паломники получали доступ на Святую землю, что могло считаться серьезной религиозной уступкой со стороны Османской империи. Защита особых «прав и привилегий» впоследствии стала источником спора за контроль над святыми местами между христианскими церквями, который способствовал началу Крымской войны. Тем временем центр событий быстро перемещался в другой регион.

В 1700 г. Петр, заключивший союз с Саксонией, Польшей и Данией, объявил войну Швеции, во главе которой стоял юный король Карл XII, — началась великая Северная война. На протяжении почти десяти лет шведы и поляки (после того, как королем избрали Станислава, они воевали против России) предприняли несколько походов, глубоко проникая на русскую территорию, но решающего успеха не добились. В начале лета 1709 г. Карл XII переоценил свои силы: у его значительно ослабленной армии заканчивался провиант. Шведский король при поддержке украинского войска гетмана Ивана Мазепы решил осадить Полтаву, маленький укрепленный город в Левобережной Украине на пути из Киева в Харьков, где были собраны значительные припасы[84]. На защиту города стал не только гарнизон и жители — русская армия подошла к Полтаве и построила укрепления на реке Ворскле, частично изолировав шведов.

27 июня (8 июля) 1709 г. значительно превосходившие противника силы русских под командованием Петра Великого вступили в бой с ослабленной армией Карла XII. Атака, которую планировал шведский король, захлебнулась после того, как его наступавшие подразделения заблудились в лесу — следствие неизбежных «трений войны»[85]. В первые утренние часы плотный огонь русской артиллерии выкосил шведскую пехоту. Стремительная контратака, которую лично возглавил русский царь, завершила разгром шведов и их союзников. Эта битва стала стратегическим поворотным пунктом войны. По оценке одного из ведущих военных историков XX в. Дж. Ф. Ч. Фуллера, она была «одним из самых важных событий в Новой истории западного мира». Его замечания справедливы и сегодня: «Отобрав у Швеции гегемонию на севере, положив конец независимости Украины и способствовав поражению Станислава, Россия, будучи преимущественно азиатской державой, укрепилась на контрэскарпе Восточной Европы»[86]. Для Украины победа России означала крушение надежд на национальное возрождение — до краткого периода независимости в 1918 г. после революции в России и окончания Первой мировой войны.

Несмотря на громкую победу под Полтавой, положение русского царя было не таким прочным, как могло показаться. В 1710 г. Турция, посчитав, что у нее есть шанс отомстить за унизительный мирный договор, подписанный десять лет назад, объявила войну России. Петр, находясь под впечатлением от недавней победы над шведами и проигнорировав уроки предыдущих кампаний, повел плохо подготовленную армию против турок в Молдавию. Он углубился «на вражескую территорию, пренебрегая коммуникациями и снабжением», и повторил недавние ошибки Карла XII[87]. Неумелое командование, неэффективное планирование, плохая логистика, а главное, самоуверенность — все это сослужило плохую службу русским, заслонив боевые качества, с таким блеском проявившиеся под Полтавой. На войне цена подобного высокомерия и небрежности — унижение и бесчестье. Армии Петра очень повезло, что она не была уничтожена превосходящими силами турок в июле 1711 г. у реки Прут (приблизительно на полпути между Дунаем и Днестром).

Умелой дипломатией и прямым подкупом Петр добился мирного договора с Османской империей и сумел сохранить большую часть армии. Стоя на пороге почти неминуемого поражения и уничтожения на поле боя, он добился «ничьей». Тем не менее стратегические последствия Прутского мирного договора были весьма серьезными. России пришлось оставить недавно приобретенные земли на побережье Азовского моря и вывести из его вод только что созданный флот. Добившись мира на юге ценой территориальных уступок и подрыва репутации, Петр мог снова сосредоточить свои силы на севере, против Швеции; Великая Северная война продолжалась еще десять лет.

Наконец, 30 августа 1721 г. на выгодных для России условиях был заключен Ништадтский мирный договор со Швецией. Россия получала прибалтийские провинции и южную часть Финляндии, закрепив за собой стратегически важные выходы к Финскому заливу, который защищал новую столицу в устье реки Невы, Санкт-Петербург, основанный Петром в 1703 г. Несмотря на значительные приобретения на севере, страна явно устала от войны. Для возобновления военных действий против Османской империи в попытке установить контроль над Черным морем не было ни экономических и военных возможностей, ни политических условий. Вследствие этого Крым остался цитаделью Крымского ханства. Однако Россия вышла из Северной войны значительно усилившейся не только в смысле новых территорий, но и международного престижа. Более того, Петр, который теперь официально именовался «Великим» и носил титул императора, реформировал управление страной и модернизировал многие государственные институты, в том числе православную церковь, армию и кораблестроение. Принято считать, что «современный российский флот — детище Петра Великого»[88]. Хотя военно-морские силы России сосредоточились на Балтике, новый флот, построенный преимущественно на британских и голландских верфях и устроенный по образцу этих стран, стал основой опыта и традиций службы, которые впоследствии использовались на Черном море. Несмотря на то что Россия находилась в центре материка и считалась сухопутной державой, Петр прекрасно понимал ценность флота. В первом Военно-морском уставе, введенном в 1720 г., он заявлял, что «всякой Потентат, которой едино войско сухопутное имеет, одну руку имеет, а которой и флот имеет, обе руки имеет»[89].

На протяжении всего XVIII в. Россия не отказывалась от давних географических устремлений — получить беспрепятственный доступ к теплым водам Черного моря, установить контроль над Крымом, а также ослабить или даже вообще устранить турецкое — мусульманское — влияние в Европе. Русско-турецкая война 1735–1739 гг. при императрице Анне Иоанновне стала первым после царствования Петра Великого шансом захватить Крым. Напряженные отношения между империями еще больше ухудшились после вторжения крымского хана на Кавказ, что подрывало русское влияние в этом регионе. Рейды крымцев на гетманство (большая часть современной Украины) в 1735 г. создали подходящий повод. В следующем году Россия начала военные действия против Османской империи.

В этот период на исторической сцене появились многие известные иностранцы, фактически наемники, состоявшие на службе Российской империи. Первый из них — фельдмаршал датско-немецкого происхождения граф Бурхард Кристоф фон Мюнних (Христофор Антонович Миних), военный инженер и реформатор армии. 20 мая 1736 г. он повел на Крым армию численностью шестьдесят две тысячи человек. Русские преодолели Турецкий вал, прорвав турецкую оборону на Перекопе, который стал знаменит после сражений во время Гражданской войны в России и Второй мировой войны. В военной истории случаются удивительные совпадения — ведущую роль в операциях 1736 г. русской армии под командованием Миниха сыграл некий Кристоф Герман фон Манштейн, потомок которого нанес поражение советским войскам, защищавшим Крым в 1941–1942 гг. Штурмовать Перекоп пришлось во время этих двух войн, а также во время Гражданской войны в России. Нам повезло, что немецкий солдат XVIII в. оставил подробные воспоминания о семнадцати годах, проведенных на русской службе, в том числе и рассказ о кампании 1736 г.

В отличие от неудачного гамбита Голицына пятьюдесятью годами раньше, Миних, по всей видимости, пытался достичь мирного соглашения с позиции силы. Вот как описывает ситуацию Манштейн:

«Когда армия подошла к крымским линиям, фельдмаршал написал хану, что он послан сюда императрицею для наказания татар за их частые набеги на Украину и намерен, во исполнение данного ему повеления, предать весь Крым разорению; но что, если хан и его подданные намерены отдать себя под покровительство ея величества императрицы, впустить в Перекоп русский гарнизон и признать над собой владычество России, то он, фельдмаршал, немедленно вступит в переговоры и прекратит враждебные действия…»[90][91]

Неудивительно — хотя на этот раз неразумно, — что хан Фети-Гирей отказался принимать условия Миниха. Как свидетельствует Манштейн, «русские солдаты с величайшей смелостью бросились в атаку». Он рисует героическую картину успешного прорыва оборонительных укреплений Перекопа:

«…сначала неприятельский огонь был очень силен, да и ров оказался глубже и шире, нежели полагали; но как он был сух, то солдаты, спустившись туда и с помощью пик и штыков помогая друг другу, стали взбираться наверх. Между тем артиллерия не переставала громить бруствер. Увидав, что дело принимает серьезный оборот, татары не дождались появления русских на верху бруствера и обратились в бегство, отбросив свой лагерь, впрочем довольно скудно снабженный. Теперь армия могла перейти линии, не встречая уже препятствий»[92].

Развивая наступление, Миних дошел до столицы ханства Бахчисарая (буквально «город-сад»), который он занял 17 июня 1736 г. Выполняя свою угрозу, он сжег роскошный дворец хана, разрушил город и другие поселения татар. Но несмотря на этот успех, Миних вскоре оказался в трудном положении. Из-за недостатка продовольствия и медикаментов русская армия не могла противостоять голоду и болезням. Не получив подкреплений по суше и существенной поддержки с моря, Миних был вынужден покинуть Крым и вернуться на Украину — давно знакомый и печальный результат для русской армии[93]. Кроме того, пришлось отдать неприятелю крепость на Днепре Очаков. Тем временем коллега Миниха, фельдмаршал граф Петр Ласси, ирландец, состоявший на службе у русской императрицы, со своей армией 19 июня 1736 г. захватил турецкую крепость Азов, повторив успех Петра Великого 1696 г. Теперь решающую роль сыграла ограниченная, но эффективная поддержка русского флота на Азовском море. Товарищем по оружию у Ласси был норвежец, вице-адмирал Петр Бредаль, умело командовавший Донской флотилией.

Несмотря на ограниченный успех кампании 1736 г., в следующем году русские возобновили наступление. Во главе армии численностью 40 тысяч человек Ласси вторгся в Крым. Он искусно обошел оборонительные укрепления Перекопа, форсировав соленый залив Сиваш на плоскодонных лодках. Разбив более слабую армию хана в двух сражениях в июне 1737 г., Ласси овладел Карасубазаром (с 1945 г. Белогорск), бывшей торговой столицей Крыма, где имелась многочисленная еврейская община, и сровнял город с землей. Несмотря на успешное начало кампании, русская армия снова была вынуждена отступить — сказалась нехватка провианта. Ласси вернулся на следующий год и снова разорил Крым, но к зиме вернулся на Украину. Полуостров остался под властью крымцев.

Во время Русско-турецкой войны 1735–1739 гг. русской армии три раза удавалось преодолеть или обойти турецкий рубеж обороны, глубоко продвинуться на юг полуострова, нанести поражение татарскому войску, а затем захватить и разрушить главные города и крепости ханства. Но каждый раз русские войска не могли удержать захваченную территорию больше нескольких месяцев. Трудности с логистикой, происходившие из плохой организации снабжения, усугублялись ненадежными линиями коммуникации, болезнями и практически полным отсутствием медицинской помощи, что серьезно ограничивало возможности русских поддерживать свою военную мощь в Крыму. Действия русской армии больше напоминали масштабные набеги, чем должным образом подготовленные вторжения, не говоря уже о серьезных попытках присоединения территории — ни Миних, ни Ласси не смогли захватить полуостров. Почему же русские раз за разом повторяли прошлые ошибки? Одно дело — понять преподанный урок, а совсем другое — сделать выводы и применить их в конкретных стратегических условиях. Чтобы достичь давней исторической и стратегической цели, присоединить Крым и основать крупную большую базу на полуострове, требовался отважный политический лидер, усовершенствованная военная организация и логистика, а самое главное, военно-морской флот. К концу столетия все эти условия были выполнены — сочетанием дипломатии, силы и уловок, чему способствовало то обстоятельство, что главные европейские державы, Британия и Франция, были отвлечены участием в Войне за независимость США 1775–1783 гг.

ПОТЕМКИН И ПРИСОЕДИНЕНИЕ КРЫМА К РОССИИ

Князь Григорий Потемкин (1739–1791), главный фаворит Екатерины II, которую называли Великой, имел все основания утверждать, что он был инициатором присоединения Крыма, основателем Севастополя и создателем Черноморского флота. Молодой офицер конной гвардии привлек внимание Екатерины летом 1762 г., вскоре после ее восшествия на престол. В конце того же года по ее протекции он был взят ко двору в качестве камер-юнкера. Благодаря ее покровительству, Потемкин быстро сделал карьеру и при дворе, и в армии, за шесть лет дослужившись соответственно до действительного камергера и генерал-майора кавалерии. Обладая несомненными талантами, он проявил себя во время Русско-турецкой войны 1768–1774 гг. Став фаворитом Екатерины II в период 1774–1776 гг., он оставался ее доверенным лицом до своей смерти в 1791 г. За это время он приобрел «беспрецедентную официальную бюрократическую власть, связанную с многочисленными титулами и должностями, которые он занимал, а также личную власть, которая происходила из его отношений с Екатериной»[94].

В 1776 г. государыня назначила Потемкина «главным командиром», генерал-губернатором новой провинции Новороссия, и в конце XVIII в. он спланировал и энергично воплотил в жизнь планы экспансии России на юг, к Черному морю. Несмотря на то что его самый амбициозный замысел — «греческий проект»[95], который поддерживала императрица, — по установлению новой русской Византии в Константинополе так и не осуществился, Потемкин стал легендой еще при жизни. Он прославился многочисленными военными и организационными успехами, не в последнюю очередь благодаря особенной близости к Екатерине и влиянию на нее. Он был необычайно деятельным человеком, «уникально сочетал творческие идеи предпринимателя с вооруженной силой военачальника и дальновидностью проницательного государственного деятеля»[96].

Обладая такими широкими возможностями и связями, Потемкин имел неоднозначную репутацию; его и хвалили, и ругали. Его подчиненные из числа высшего военного командования уважали его и относились с явным восхищением. Генерал Александр Суворов, один из самых знаменитых полководцев России, восклицал: «Светлейший Князь, мой Отец!.. жертвую Вам жизнию моею и по конец дней»[97][98]. В западной литературе Потемкина продолжают высмеивать за строительство фальшивых деревень, чтобы создать иллюзию экономического процветания, но его достижения, достигнутые более двух столетий назад во славу любимой государыни — «матушки», как он ее называл, — вполне реальны. Не будучи ни Мальборо, ни Наполеоном, Потемкин вне всякого сомнения заслуживает большего признания за свои достижения. Современные города, такие как Днепр (бывший Днепропетровск, а ранее Екатеринослав), Херсон, где он похоронен, и не в последнюю очередь Севастополь, — живые свидетельства его стратегического видения, организационных навыков и воли.

На протяжении многих поколений до Екатерины Великой и Потемкина русские правители лелеяли политические и экономические амбиции на юге. Они хотели не только укрепить ненадежную южную границу, огромные открытые пространства степей, которые было трудно защищать, но и присоединить новые сельскохозяйственные территории, использовать плодородные земли Украины. Более того, Россия нуждалась в незамерзающих портах и доступе к новым рынкам для своих товаров, особенно для выгодного экспорта зерна. Любое долговременное решение предполагало уничтожение цепочки турецких крепостей, протянувшейся вдоль северного берега Черного моря, оккупацию Крымского полуострова, а также создание новых центров торговли, военных и морских баз. Конечной, отдаленной целью был захват Стамбула — Царьграда, как называли его русские в древности, и открытие Босфора и Дарданелл, которые носили название Турецких проливов. Более того, важную роль в политике экспансии играла религия. Стратегические претензии России поддерживались страстным желанием восстановить православие на Балканах и в Черноморском регионе, вытеснив ислам из Европы и Кавказа. Не следует забывать, что религия, в те времена — важный элемент российской власти и национального сознания, была серьезным, если не решающим фактором многих политических решений в XVIII и XIX вв.[99]. Примечательно, что Екатерина придала мечте о греческом проекте личный характер, назвав своего второго внука, родившегося в 1779 г., Константином. В честь его рождения были выпущены провокационные серебряные монеты с изображением византийского собора Св. Софии в Константинополе (тогда Стамбуле) с православным крестом, венчающим купол величественной базилики, которую после захвата в 1453 г. города турками превратили в мечеть Айя-София[100].

Османская империя, наоборот, на протяжении столетий сохраняла гегемонию в этом регионе, блокируя России выход к Черному морю. Одним из главных средств сдерживания российской экспансии было Крымское ханство. Оно служило не только буфером в военном отношении, защитником Османской империи и ценным поставщиком акынджей (легкой кавалерии) для ее армии, но и важным торговым центром и источником дани[101]. Более того, Крым наряду с Балканами был мощной цитаделью Османской империи и центром мусульманского учения, а также влияния на Европу, устранить которое можно было только в результате серьезных усилий. Поэтому борьба за контроль над Крымом на протяжении четырех столетий была постоянной составляющей Русско-турецких войн, в том числе Крымской войны. Крым стал главным полем битвы в непрекращающихся конфликтах, отражавшим глубокие противоречия политических, экономических и религиозных интересов, поступиться которыми было практически невозможно. Это фон, на котором разворачивались такие темы, как национализм, религия и война, пронизывающие историю Севастополя.

Попытки захватить и удержать Крымский полуостров без контроля над Черным морем были обречены на провал. Для этого требовались более сильный морской флот и надежная гавань на полуострове, где должны базироваться, снабжаться, ремонтироваться и строиться корабли. Поэтому основание Севастополя неразрывно связано с присоединением Крыма к России и является неотъемлемой частью этого долгожданного великого предприятия. Взятие Перекопского перешейка, как в предыдущих кампаниях, выступало необходимым, но недостаточным условием достижения поставленной цели. Именно Потемкин первым понял решающее, стратегическое значение для России мощного черноморского флота, а также соответствующей военно-морской базы и арсенала в Крыму. Он сознавал, что суда, плывущие из Херсона, на Днепре уязвимы для противника, пока расположенная в устье реки крепость Очаков остается в руках турок. Несмотря на то что Севастополь был основан пятью годами раньше, взятие Очакова в 1788 г. обеспечило долговременную безопасность юга России, включая Крым и его новую военно-морскую базу. Потемкин создал политические средства и военные ресурсы, необходимые для присоединения полуострова, и обладал необходимой энергией и искусством в государственных делах, чтобы достичь поставленной цели. Осуществлению его честолюбивых планов помогали политические беспорядки в Крымском ханстве, ослабленном внутренними противоречиями и распрями, а также общее ослабление влияния Османской империи в регионе. Всего через десять лет масштабная российская стратегия политического убеждения, подкрепленная экономическими вливаниями и вооруженная растущей военной силой на суше и на море, принесла свои плоды: присоединение Крыма к России стало главным политическим наследием Потемкина, а Севастополь — его гордым памятником.

Несмотря на отсутствие заметных успехов в захвате Крыма на протяжении первых восьми десятков лет XVIII в., полуостров захватил воображение русских задолго до того, как в мае 1783 г. флот вошел в бухту у поселка Ахтиар (вскоре переименованного в Севастополь). Как бы то ни было, а именно в Херсонесе в 988 г. родилась Русская православная церковь. Вне всякого сомнения, Потемкина вдохновляла эта глубоко символическая, исторически значимая религиозная связь, когда осенью 1782 г. он писал Екатерине Великой: «Таврический Херсон! Из тебя истекло к нам благочестие: смотри, как Екатерина Вторая паки вносит в тебя кротость християнского правления»[102]. Таким образом, овладение Крымом — это не просто предприятие, достойное поддержки, но и справедливый «крестовый поход».

Более того, Потемкин не сомневался в геостратегической ценности полуострова для России в свете отношений с Османской империей. Он убеждал свою государыню:

«Естли же не захватите [Крым] ныне, то будет время, когда все то, что ныне получим даром, станем доставать дорогою ценою… Положите ж теперь, что Крым Ваш и что нету уже сей бородавки на носу — вот вдруг положение границ прекрасное: по Бугу турки граничат с нами непосредственно, потому и дело должны иметь с нами прямо сами, а не под именем других. Всякий их шаг тут виден. Со стороны Кубани сверх частных крепостей, снабженных войсками, многочисленное войско Донское всегда тут готово»[103].

Однако Екатерина поначалу не решалась на открытую аннексию Крыма. Вскоре после восшествия на престол в июле 1762 г. она отвергла рекомендации своего канцлера и политического советника, графа Михаила Воронцова, который настаивал на немедленном захвате полуострова. Екатерина поначалу предпочитала не прямое военное столкновение, а дипломатические меры воздействия на Крымское ханство. Поэтому в Бахчисарае открылось российское консульство. Но через десять лет общая политическая ситуация изменилась. К моменту начала Русско-турецкой войны 1768–1774 гг., во время которой крымцы уже не могли поддерживать Османскую империю так же безоговорочно, как в предыдущих конфликтах, стало понятно, что влияние Высокой Порты на Крымское ханство уменьшилось. Этот период отмечен внутренними политическими противоречиями в самом ханстве. Сочетание слабости Османской империи и неурядиц в Крыму придало дерзости внешней политике России, которая стала твердо отстаивать свои интересы в отношениях со Стамбулом.

В отличие от предыдущих Русско-турецких войн и походов против крымских татар стратегическая обстановка сложилась в пользу России. После правления Петра Великого Россия передвинула свою границу еще ближе к Крымскому полуострову; ее экономический и военный — не в последнюю очередь военно-морской — потенциал значительно увеличился. В частности, российский флот наголову разбил турецкий в Эгейском море во время Чесменской битвы 5–7 июля 1770 г. Таким образом, риск ответных действий турок на Черном море существенно уменьшился. Как отметил А. Фишер, поскольку «османы больше не могли защищать крымчан от русской экспансии», созрела возможность «для действий царицы»[104].

Предлогом для прямого вторжения в Крым послужило дерзкое нападение крымских татар на русский гарнизон в низовьях Днепра в начале 1771 г. В конце того же года военное вторжение привело к тому, что ханом относительно независимого Крыма стал Сахиб-Гирей. Его власть держалась на значительных русских субсидиях. Таким способом Екатерина II пыталась ослабить влияние Османской империи на Крым. В 1774 г. соперник хана Девлет-Гирей сверг Сахиба и занял его место. Второе вторжение русских в ноябре 1776 г. привело к тому, что в начале 1777 г. к власти пришел Шагин-Гирей, пророссийски настроенный протеже Екатерины. В конце года крымцы взбунтовались против несправедливого и коррумпированного Шагин-Гирея, и мятеж удалось подавить лишь в феврале 1778 г. с помощью русских войск. В 1782 г. в Крыму вспыхнуло новое восстание, но к тому времени Екатерине и Потемкину уже надоело поддерживать дорогостоящее и ненадежное марионеточное государство.

Тем не менее долгосрочная судьба Крыма, в том числе основание Севастополя, зависела в первую очередь от событий, происходивших в другом месте, — в основном от результата сражения против Османской империи на Дунайском фронте, а также от политики великих европейских держав, в том числе от раздела Польши. Турецкая армия страдала от нерешительного управления, недостаточной подготовки войск и плохого снабжения, тогда как военная мощь России крепла. В 1769 г. русские войска захватили главную турецкую крепость на Днестре Хотин. В следующем году фельдмаршал граф Петр Румянцев одержал несколько блестящих побед на реке Прут, раз за разом разбивая превосходящие силы турок, причем с относительно небольшими потерями. После этого успеха Румянцев направился в низовья Дуная, где были захвачены турецкие крепости Измаил, Килия и Браилов. Совершенно очевидно, что со времени неудачного похода Петра Великого в 1711 г. управление и тактическая подготовка русских войск значительно улучшились[105]. В 1771 г. Крым был временно захвачен русскими войсками, но первый раздел Польши в 1772 г. и восстание Пугачева в 1773 г. на некоторое время заставили Россию отложить свои стратегические планы в отношении Османской империи.

Решительная победа над турками была достигнута русскими войсками летом 1774 г. В начале июля пятидесятитысячная армия во главе с Румянцевым форсировала Дунай. Авангард численностью восемь тысяч человек находился под командованием энергичного Александра Суворова. Его группа прорвала турецкую оборону у Козлуджи, в 80 километрах южнее реки, посредством внезапной ночной атаки, мастерски проведенной против значительно превосходящих сил (сорок тысяч человек) противника. Как и в 1770 г., проявились новаторство и инициатива русских, а также деморализующее действие грозной штыковой атаки[106]. Известна фраза Суворова: «Пуля — дура, штык — молодец», но его вклад в военную науку гораздо значительнее[107]. Не менее важными стали стратегические последствия тактических и оперативных успехов для высшего командования Османской империи. Главнокомандующий турецкими войсками великий визирь Мухсинзаде Мехмед-паша, опасавшийся, что теперь ничто не сможет помешать русской армии повести наступление на Стамбул, запросил мира. Румянцев, будучи не только солдатом, но и государственным деятелем, почувствовал психологическое преимущество над турками и продемонстрировал свое искусство не только на поле боя, но и в дипломатии. Он добивался и добился наилучших для России стратегических условий.

Этот решительный поворот событий имел огромное значение для истории Севастополя. Кючук-Кайнарджийский мирный договор, заключенный 10 (21) июля 1774 г. в маленькой болгарской деревушке, где располагался штаб Румянцева, создал условия для присоединения Крыма Россией девять лет спустя. Для России договор был очень выгодным — она получала гораздо больше, чем компенсацию за унизительные уступки, сделанные на реке Прут в 1711 г. В обмен на захваченные дунайские провинции Молдавию и Валахию, которые возвращались Османской империи, Россия получала стратегически важные участки побережья Черного моря. Договор предусматривал возвращение Азова и Таганрога на Азовском море, приобретение крепости Керчь в Крыму и — самое главное — дельты Днепра, в том числе земли между реками Буг и Днепр, за исключением крепости Очаков. Эти территориальные приобретения обеспечили русским доступ к Черному морю двумя путями — наконец исполнилась мечта Петра Великого, связанная с югом страны. И что очень важно, мирный договор предусматривал выход Крыма из подчинения Османской империи. «Вишенкой на торте» стали турецкие репарации в размере 4,5 миллиона рублей.

В целом, как отмечает современный биограф Екатерины Великой Р. Мэсси, «война сместила баланс сил в регионе в пользу Российской империи; теперь Европа знала, что господство на Черном море перешло к России»[108]. Поэтому теперь присоединение Крыма было лишь делом времени. Однако Екатерина колебалась, поскольку политические условия для этого еще не созрели. Она ждала, когда внутренняя обстановка в ханстве накалится еще больше, и укрепляла российскую армию, во главе которой стоял Потемкин. Более того, поэтапный подход требовал строительства и развертывания нового флота, способного действовать на Черном море, а также соответствующей оперативной базы для него.

Тем временем происходила российская колонизация Крыма, как если бы Екатерина выбрала стратегию ассимиляции, а не присоединения. Однако наблюдался и обратный процесс. Желая дестабилизировать экономику Крыма и подорвать власть хана, Потемкин приказал эвакуировать с полуострова более 30 тысяч купцов (в основном греков, но также большое количество немцев), которые обосновались в Крыму. Реализовывал этот массовый исход Суворов — неприятная задача для боевого генерала, сопряженная со страданиями людей[109]. К 1782 г. стало ясно, что дни Шагин-Гирея сочтены: он не мог удержать власть без военной поддержки и значительных финансовых субсидий России. Таким образом, была подготовлена почва для неизбежного окончания власти татар в Крыму. Но Екатерина откладывала решение о присоединении полуострова до 1783 г., и это остается «одной из главных загадок истории Крыма»[110].

Для населения Крыма, состоявшего преимущественно из крымских татар, период между заключением Кючук-Кайнарджийского договора и присоединением Крыма к России в 1783 г. был временем беспорядков и тягот. Девять лет номинальной независимости стали серьезным испытанием на непростом пути перехода от правления ханов к Российской империи: восстание крымцев, вызванное вмешательством турок в дела Крыма, и череда военных вторжений России. Эти непростые события привели историков к выводу, что присоединение Крыма в 1771–1772 гг. или непосредственно после заключения Кючук-Кайнарджийского мирного договора в 1774, а не в 1783 г. позволило бы избежать «кровопролития, разрушений и хаоса»[111]. Тот факт, что Крым был присоединен с минимальными потерями, дает основания предположить, что его могли включить в состав Российской империи на десять лет раньше. Задним числом такие рассуждения имеют смысл, однако они игнорируют политические самоограничения, наложенные на себя Екатериной: она хотела представить Россию защитницей, а не захватчиком Крыма. В XVIII в. одинаково важными оказались возможности и обстановка. В период 1771–1782 гг. Россия четыре раза вступала в Крым. Первые три кампании ставили целью поддержать власть правителя, устраивавшего Россию; последняя должна была уничтожить остатки власти крымско-татарского хана. Поэтому когда в 1783 г. появилась благоприятная возможность захвата Крыма, Потемкин практически без боя достиг этой цели, подарив полуостров своей благодарной императрице[112].

К концу 1782 г. Потемкин в страстном письме Екатерине обосновал необходимость окончательного акта вековой драмы покорения Крыма:

«Приобретение Крыма ни усилить, ни обогатить Вас не может, а только покой доставит. Удар сильный — да кому? Туркам. Сие Вас еще больше обязывает. Поверьте, что Вы сим приобретением безсмертную славу получите и такую, какой ни один Государь в России еще не имел. Сия слава проложит дорогу еще к другой и большей славе: с Крымом достанется и господство в Черном море. От Вас зависеть будет запирать ход туркам и кормить их или морить с голоду»[113].

Однако Екатерина еще медлила с приказом о захвате Крыма. Взвесив все за и против, она «начала интенсивную дипломатическую и военную подготовку» к этому завершающему акту. В частности, 8 декабря 1782 г. был издан секретный указ Коллегии иностранных дел, содержавший распоряжение рассмотреть вопрос о присоединении Крыма и завершении дел с Портой, а также подготовить «генеральную систему в рассуждении поведения нашего со всеми другими державами»[114].

Прошло меньше недели, и 14 декабря 1782 г. (ст. ст.) она приказала Потемкину при первой же возможности захватить Крым, «гнездо пиратов и мятежников», и присоединить его к России. Обстоятельства этому благоприятствовали. Предлогом могли стать, например, смерть или пленение нынешнего хана, его предательство или создание препятствий для занятия Ахтиарской (впоследствии Севастопольской) гавани[115]. Более того, в международных отношениях Екатерина хотела избежать любого намека на завоевание, поэтому желала, чтобы татары публично заявили о своем согласии присоединиться к России. Кроме того, Екатерина настаивала, чтобы хан принес ей клятву верности. Потемкину поручалось организовать все это в первой половине 1783 г. Переписка между царицей и ее полномочным представителем свидетельствует о том, насколько непростой была ситуация для них обоих. Потемкин вновь указывал, какие стратегические преимущества получит Россия после присоединения Крыма:

«Доверенность жителей в Новороссийской губернии будет тогда несумнительна. Мореплавание по Черному морю свободное. А то, извольте рассудить, что кораблям Вашим и выходить трудно, а входить еще труднее. Еще в прибавок избавимся от трудного содержания крепостей, кои теперь в Крыму на отдаленных пунктах»[116].

Екатерина и Потемкин увидели, что в 1783 г. открылось окно возможностей для захвата полуострова, поскольку после окончания Войны за независимость США Британия и Франция вели переговоры о мире, а Пруссия и Австрия не стали бы вмешиваться, чтобы помочь Порте. После того, как Крым в конечном итоге был присоединен к России, а в мае 1783 г. в Ахтиарской бухте была основана морская база, о чем рассказывает следующая глава, баланс сил в Черноморском регионе существенно изменился. Как бы то ни было, ни одно из европейских государств напрямую не выступило против действий России — как и в 2014 г. Османской империи пришлось беспомощно наблюдать за захватом Крыма, смирив гордость и выжидая подходящего момента для военного ответа, который последовал совсем скоро.

После основания военно-морской базы в Крыму Россия получила возможность еще больше связать силы турок на Черном море. В стратегическом плане Севастополь стал чрезвычайно важен — базировавшийся в нем флот мог угрожать Стамбулу. В терминах современной военной науки Севастополь можно назвать стратегическим центром притяжения, центром военно-морской мощи. Это объясняет, почему город, его флот, верфи и арсенал привлекали такое внимание британцев и французов непосредственно до начала, а также во время Крымской войны 1854–1856 гг. Это не только объясняет тот факт, что Севастополь стал средоточием немецкой кампании в Крыму (1941–1944) во время Второй мировой войны, но и указывает на главную причину действий России в отношении Крыма семьдесят лет спустя.

2. Основание Севастополя

Здесь 3 (14) июня 1783 года заложен город Севастополь, морская крепость юга России[117].

ОСНОВАТЕЛЬ

В начале 1780-х гг. в Петербурге при императорском дворе появился один ныне забытый шотландский солдат удачи. Джеймс Джордж Сэмпл Лайл, которого назвали «военным авантюристом с сомнительной репутацией» и «северным самозванцем», рассчитывал получить офицерский чин в российской армии[118]. В ожидании аудиенции у князя Григория Потемкина он случайно познакомился с неким Томасом Маккензи. В своих мемуарах Сэмпл Лайл описывает его так: «Капитан русского флота, который пользовался наивысшим уважением всех, кто имел счастье быть с ним знаком»[119]. Незаурядный боевой командир и энергичный организатор, Маккензи вскоре получил звание контр-адмирала и был специально выбран — хотя тут свою лепту внес и счастливый случай — для главной роли основателя Севастополя. Это событие стало венцом достижений Маккензи, и Сэмпл Лайл утверждал, что был его очевидцем.

Маккензи, шотландец по происхождению, родился 18 февраля 1740 г. (ст. ст.) и был единственным сыном контр-адмирала Томаса Маккензи и Энн Янг, внучки адмирала Томаса Гордона, который поступил на службу в российский флот в 1717 г., еще при Петре Великом[120]. Считается, что он родился в Архангельске, на севере России. Маккензи-старший был одним из нескольких опытных британских (в большинстве своем шотландских) военных моряков, поступивших на российскую службу; в 1736 г. он, капитан корабля Королевского флота, перешел на службу в российский флот, где прослужил тридцать лет, проявив себя с самой лучшей стороны. Во второй половине XVIII в. Екатерина II задумала усилить российский флот, и еще большее количество британских моряков последовали примеру Маккензи-старшего, соблазненные удвоенным жалованьем[121]. Среди них были Джон Эльфинстон и Самуил Грейг, который дослужился до звания адмирала и которого иногда называют «отцом русского флота»[122]. О детстве и школьных годах Томаса Маккензи до нас не дошло никаких сведений. Известно лишь, что в 1759 г. он, соблюдая семейную традицию, поступил на службу в Королевский флот, уже обладая навыками моряка. Обучившись основам морского дела, гардемарин Маккензи уволился со службы. В том же году он вернулся к родителям и в том же звании поступил в российский флот. Теперь его звали «Фома Фомич Мекензи». На разных судах он ходил по Балтийскому, Норвежскому и Северному морям, совершенствуя навыки навигации и управления. Карьера Маккензи развивалась успешно — по причине личных амбиций, знания морского дела и удивительного таланта не упускать ни одной благоприятной возможности; похоже, все три этих качества у него были наследственными. Тем не менее в профессиональном и личном плане Томас Маккензи иногда вставал на скользкий путь, или, как говорят моряки, «шел в крутой бейдевинд».

Во время войны с Турцией 1768–1774 гг. Россия впервые распространила действия своего усилившегося флота на Средиземное море. В том конфликте основная борьба развернулась за контроль над низовьями Дуная, Валахией и Молдавией; боевые действия в Крыму имели вспомогательное значение. Однако Совет, образованный при Екатерине для войны с Турцией, искал и другие способы ослабления Османской империи. Фаворит и советник императрицы князь Григорий Орлов предложил русскому флоту войти в Средиземное море[123]. Удобным предлогом для этой демонстрации силы стало греческое восстание в Морее (Пелопоннес)[124]. Греческие повстанцы, которых русские агенты поощряли и снабжали оружием, могли получить поддержку российского флота, который благодаря энергичным мерам Екатерины значительно усилился и количественно, и качественно. Более того, появлялась возможность навязать сражение турецкому флоту и разбить его, тем самым уронив международный престиж Османской империи. Екатерине понравилась эта смелая стратегия косвенного удара. Однако в то время единственный российский морской флот, способный вести наступательные операции, базировался на Балтийском море; небольшая флотилия малых судов на Азове не могла пройти через проливы Босфор и Дарданеллы и выйти в Средиземное море. Поэтому России пришлось направить свои корабли через Северное море, Ла-Манш и Восточную Атлантику. Такой далекий и смелый поход — даже с критически важной логистической помощью Британии — был серьезным вызовом для российского военно-морского флота[125]. А молодой и честолюбивый Маккензи, только что произведенный в лейтенанты, получил в этом походе боевое крещение.

В ноябре 1769 г. передовая эскадра российских кораблей Балтийского флота под командованием адмирала Григория Спиридова вошла в Западное Средиземноморье и встала на зимнюю стоянку на британской базе, в порту Маон на Минорке. Тем временем 20 октября 1769 г. Маккензи вышел из Кронштадта (главная российская военно-морская база на Балтике) со второй эскадрой под командованием контр-адмирала Эльфинстона. 3 мая 1770 г., после 145-дневного перехода (не считая трехмесячной стоянки для ремонта кораблей и зимовки в Спитхеде, рядом с Портсмутом), корабли Эльфинстона миновали Гибралтарский пролив, а 20 мая прибыли к северной оконечности Пелопоннесского полуострова — мысу Матапан. Через неделю эскадра Эльфинстона заметила турецкий флот и вступила с ним в бой, вынудив отойти в Эгейское море.

Затем в боевых действиях наступила короткая пауза. Две русские эскадры соединились, и общее командование перешло к графу Алексею Орлову (брату Григория); главным военным советником у него был коммодор Самуил Грейг. 5 июля 1770 г. русские обнаружили вражеский флот, стоящий на якоре в проливе между островом Хиос и побережьем Малой Азии, в районе современного Измира. На следующий день российский флот, имея всего девять линейных кораблей против турецких шестнадцати, атаковал противника. Флагман Спиридова «Св. Евстафий» вступил в бой с турецким флагманом «Бурдж-у-Зафер», который загорелся и взорвался — вместе с находившимся вплотную «Св. Евстафием». Несмотря на эту потерю, русские смогли вытеснить противника в узкую Чесменскую бухту. Маккензи, служивший на флагмане Эльфинстона, 80-пушечном «Святославе», отличился в следующем бою. В ночь с 6 на 7 июля 1770 г. Маккензи командовал одним из четырех брандеров, которые входили в состав эскадры Грейга и помогли уничтожить турецкий флот[126]. Вот что он сам рассказывал об этом сражении:

«[Когда я оказался] в гуще вражеских судов, крючья на моем четырехфутовом ноке зацепились за ватерштаг одного из самых больших боевых кораблей, и удача позволила мне поджечь мое судно, и через пять минуть турецкий корабль был весь охвачен пламенем. Я сошел в шлюпку, слава Богу, невредимый, и увел всех своих людей, хотя враг гнался за нами по пятам. Как только я взошел на борт корабля, лорд адмирал меня поздравили с произведением в чин капитана»[127].

За проявленную храбрость Маккензи был награжден орденом Св. Георгия IV степени.

Стратегически русские одержали решительную победу, понеся незначительные потери, — это было величайшее поражение непобедимого, как казалось, флота Османской империи со времен битвы при Лепанто в 1571 г. В огне Чесмы были уничтожены не менее пятнадцати турецких линейных кораблей; общие потери в сражении составили около девяти тысяч турецких моряков[128]. Такой невероятный разгром не только продемонстрировал, что российский флот превратился в грозную силу, но и поставил его в первый ряд европейских флотов. Реформы Петра I и усиленное внимание к флоту при Екатерине II окупились с лихвой. Важным элементом успеха русских были профессиональные и отважные действия британских морских офицеров, служивших под российским флагом.

После окончания военных действий против Турции Маккензи вернулся на Балтику, где продолжал достойно служить, командуя различными кораблями. Несмотря на то что в декабре 1775 г. ему пожаловали звание капитана второго ранга (эквивалент коммандера в британском флоте), отношение к нему было неоднозначным, и о нем часто отзывались не слишком лестно. Все началось с его пребывания на посту капитана 66-пушечного линейного корабля «Дерис», который входил в состав русской эскадры, развернутой у берегов Португалии. В Лиссабоне на борт корабля поднялись несколько британцев, освободившихся из испанского плена. По пути в Кронштадт зимой 1780/81 г., попав в жестокий шторм в проливе Ла-Манш, Маккензи без разрешения повернул в Портсмут, чтобы встать на ремонт. Этот инцидент пришелся на период действия Декларации о вооруженном нейтралитете (1780–1783), с помощью которой Екатерина II стремилась защитить суда нейтральных государств (таких, как Россия) от перехвата и обыска Королевским флотом, охотившимся за французской контрабандой. В этой деликатной дипломатической обстановке российское Адмиралтейство категорически запрещало русским кораблям заходить в британские порты. Поэтому действия Маккензи поставили русских в неудобное положение, усугублявшееся репортажами в британских газетах, которые писали, что заход судна «Дерис» в Портсмут был щедро оплачен. Роль Маккензи в этом деле остается неясной. Более того, он все чаще раздражал флотское начальство, не предоставляя регулярные рапорты. Адмиралтейств-коллегия осудила его поступок и постановила: «Содержать Мекензи под подозрением, пока он не искупит свою вину усердною службой, а потому таким надежным, каким он прежде считался, а также отличным и знающим морское дело почитаться уже не может»[129].

В результате этих подозрений Маккензи был вынужден ненадолго оставить службу. К счастью для него и для российского флота, он был реабилитирован по специальному распоряжению Екатерины, которая нуждалась в опытных офицерах, уже проявивших себя в деле. 12 января 1783 г. (ст. ст.) российское Адмиралтейство присвоило ему звание контр-адмирала и направило на Азовское и Черное моря[130]. Он получил указание присоединиться к вице-адмиралу Федоту Клокачеву, старшему по званию и заслуженному ветерану Чесмы, который недавно был отозван из длительного отпуска по болезни и назначен командующим Азовской флотилией.

БУХТА АХТИАР

В это время князь Потемкин, генерал-губернатор Новороссии, стремился усилить влияние и активность России на юге. Как мы уже видели, всего за месяц до повышения Маккензи, 14 декабря 1782 г. (ст. ст.), Екатерина II издала секретный указ, который предписывал Потемкину захватить Крым и немедленно приступить к приготовлениям. По ее мнению, Россия должна была как можно быстрее обеспечить свое присутствие в Черном море, чтобы отразить любое возможное вторжение турок и при необходимости разгромить их.

Российское Адмиралтейство, следуя совету генерала Суворова, уже определило большую естественную бухту Ахтиар (названную по имени маленького крымско-татарского поселка на берегу моря, Ак-Яр, что означает «белый утес») как потенциальную военно-морскую базу[131]. Были предприняты меры по рекогносцировке и установлению контроля над бухтой. В этом году Крымское ханство даже собиралось уступить бухту Ахтиар России, вероятно полагая, что это меньшее из двух зол — большим была бы потеря Крыма. Однако цель Потемкина состояла в присоединении всего полуострова, и это «предложение» отклонили. Тем не менее в ноябре 1782 г. Потемкин приказал двум фрегатам из Азовской флотилии, «Храброму» и «Осторожному», под командованием капитана первого ранга И. М. Одинцова перезимовать в бухте Ахтиар. В своем донесении Одинцов писал: «Имею честь представить сделанную Ахтиарской гавани с ее заливами, с промерами глубин и положением берегов карту, в которой как военных кораблей, так и прочих судов без всякой нужды до 50 и более установить можно…»[132]

Дальнейшие события — для России, Потемкина и Маккензи — развивались очень быстро. 22 января 1783 г. Екатерина II назначила Клокачева командующим Азовской флотилией. На следующий день он отправился из Санкт-Петербурга в Кременчуг на Днепре на встречу с Потемкиным, который должен был дать ему дополнительные инструкции. Затем Клокачев поднял свой флаг на флагмане Азовской флотилии в порту Таганрога. В марте он приказал провести вторую рекогносцировку южного побережья Крыма, и особенно бухты Ахтиар, чтобы убедиться, что она подходит для базы военно-морского флота. Задание было поручено капитан-лейтенанту Берсеневу. Прибыв в Ахтиар в апреле, чтобы провести детальное обследование бухты, он увидел, что она большая, глубокая и безопасная. В своем одобрительном рапорте Берсенев писал: «Четыре бухты, закрытые от ветров горами, и пятая рейдовая, простирающаяся в длину на семь, а в ширину на полторы версты[133], при глубине десять саженей, с иловатым грунтом»[134]. Берсенев подтвердил рапорт Одинцова о том, что Ахтиар — превосходная гавань для флота, в которой корабли могут безопасно стоять на якоре вблизи берега. Более того, местность вокруг бухты в то время не была заселена, и никто на нее не претендовал. Таким образом, это место выглядело идеальным для основания базы Черноморской эскадры, со всеми необходимыми береговыми сооружениями. Вскоре здесь возник оживленный центр, откуда российский флот смог контролировать воды региона.

8 апреля 1883 г. (ст. ст.), одновременно с рекогносцировкой Берсенева, Екатерина издала указ «взять под державу нашу полуостров Крымский, полуостров Тамань и всю Кубанскую сторону»[135]. О присоединении планировалось объявить только после того, как Потемкин выполнит свою задачу. К тому времени, когда Османская империя и ведущие европейские державы сообразили, что происходит, войско было уже в пути. К середине месяца по указанию генерал-лейтенанта графа Антона де Бальмена, командующего русскими силами в Крыму, батальон гренадер занял берег бухты Ахтиар. 1 мая 1783 г. батальон был усилен Капорским и Днепровским пехотным полками, а также батареями полевой артиллерии[136]. Эти разумные упреждающие меры повторяли своевременные действия Суворова, который в 1778 г. не позволил высадиться в бухте турецкому десанту. По совету Бальмена Клокачев приказал направить две шхуны и фрегат на патрулирование побережья Крыма, чтобы предупредить о возможном нападении турок с моря. Единственный способ прочно удерживать в своих руках Крым, как того желала императрица, — направить сильную эскадру в бухту Ахтиар и построить там порт с соответствующей инфраструктурой; именно этим и занялся Клокачев. Под его началом находились три 44-пушечных фрегата, два 16-пушечных корабля, три шхуны и несколько малых судов.

Небольшая флотилия Клокачева вышла из Керчи 5 мая 1783 г. Несмотря на то что маршрут вокруг восточного и южного берега Крыма был относительно коротким, корабли вошли в бухту Ахтиар только 13 мая. Скорее всего, русскую флотилию задержала плохая погода, поскольку у нас нет никаких свидетельств о столкновениях с турецким флотом. Русские артиллеристы береговых батарей дали залп, приветствуя благополучное прибытие флотилии, которая стала Черноморским флотом. Не теряя времени, моряки приступили к рекогносцировке новой гавани и территории предполагаемой базы. Биограф Маккензи Владимир Усольцев так описывает обход бухты, который совершили адмиралы Клокачев и Маккензи на 12-пушечном боте «Битюг»:

«Они с любопытством рассматривали крутые, поросшие лесом южные берега бухты, развалины Инкермана, пустынные берега северной стороны бухты, побывали на позициях артиллеристов, расположившихся на северном мысу при входе в бухту. Красота, величие и дикость берегов поразили их воображение… Когда адмиралы сошли на плоский мыс, расположенный за первым заливом от входа в бухту, то они сразу же решили здесь закладывать порт»[137].

Адмиралы высадились на южном берегу бухты в том месте, которое находится в самом центре современного Севастополя, недалеко от площади Нахимова и Графской пристани.

17 мая 1783 г. Клокачев отправил Адмиралтейств-коллегии два донесения. В первом подтверждалось, что эскадра благополучно прибыла в бухту Ахриар и что он принял под свою команду два фрегата из Херсона под командованием капитана первого ранга Одинцова, которые уже стояли на якоре в гавани[138]. Русский адмирал с похвалой отозвался о новой бухте:

«При сем непримину я Вашему Сиятельству донести, что при самом входе в Ахтиарскую гавань дивился я хорошею ее с моря положением, вошедши и осмотревши, могу сказать, что во всей Европе нет подобной гавани — положением, величиной, глубиной. Можно в ней иметь флот до 100 военных судов. Ко всему тому же природа такие устроила лиманы, что сами по себе отделены на разные гавани, то есть — военную и купеческую…»[139]

В своем втором рапорте Клокачев сообщал, что получил указание от Потемкина без промедления следовать в Херсон, чтобы принять командование Днепровской флотилией и «адмиралтейством», то есть военно-морской верфью[140]. Губернатор города генерал-квартирмейстер Иван Ганнибал, ветеран Чесмы, отвечавший за строительство нового города Херсона, недавно поссорился с Потемкиным по поводу стоимости строительных работ, и его отозвали в Санкт-Петербург. Теперь его сменил Клокачев: одной из главных задач адмирала было возрождение строительства кораблей на верфях Херсона. До отплытия в Херсон 19 мая 1783 г. он в письме своему коллеге описывал достоинства превосходной естественной гавани Ахтиар: «Подобной еще гавани не видал, и в Европе действительно таковой хорошей нет»[141]. И он не был одинок в такой высокой оценке бухты.

После того как Клокачев был направлен в Херсон и назначен главнокомандующим Черноморским и Азовским флотом, ответственным и за корабли, и за инфраструктуру, эскадра в бухте Ахтиар перешла под начало контр-адмирала Томаса Маккензи. Ему поручили построить новую, постоянную морскую базу. Огромную помощь в выполнении этой задачи ему оказал его флаг-адъютант Дмитрий Николаевич Сенявин. Впоследствии Сенявин дослужился до звания адмирала, стал главнокомандующим Черноморским флотом и губернатором Севастополя[142].

Вскоре русские моряки начали осваивать бухту Ахтиар и находить самые удобные якорные стоянки и места для швартовки. Для первоначальной ориентировки они использовали местные татарские названия географических объектов, но вскоре заменили их своими. Ахтиар (ныне Севастополь) в буквальном смысле означает «бухта бухт»: тут их около тридцати — отсюда и древнее название «гребень» (см. карту 4). В то первое лето экипажи Клокачева и Маккензи дали названия главным бухтам. Двигаясь на восток вдоль южного берега, они наткнулись на бухту, которую татары назвали «Кади-лиман» («бухта судьи»). Здесь русские выгружали пушки с кораблей и хранили во время ремонта или зимовки, и эта маленькая бухта получила название Артиллерийской. Сегодня оживленная Артиллерийская бухта — один из главных паромных причалов современного Севастополя; здесь громкая сирена предупреждает пассажиров о скором отплытии парома на Северную сторону. Следующая бухта гораздо больше Артиллерийской: она самая большая из всех севастопольских бухт. Татары называли ее «Чабан-лиман» («пастушья бухта»), а русские переименовали в Южную. Именно эту бухту Маккензи выбрал для стоянки своей эскадры; первым на якорь там стал его флагман, фрегат «Крым».

У входа в Южную бухту на восток отходит узкий залив поменьше, где разместились линейные корабли. В результате бухту стали называть Корабельной, и это название сохранилось до наших дней. Но сегодня стоянка современных российских военных кораблей переместилась в более просторную Южную бухту. Еще дальше на восток вдоль побережья главной бухты находится залив, где команда первых двух судов, зимовавших здесь в 1782–1783 гг., оборудовала место для килевания — пристань, где очищают, конопатят и ремонтируют подводную часть судов. Естественно, этот залив стали называть Килен-бухтой. В ней до сих пор ремонтируют корабли. Напротив нее, на северном берегу, находится бухта Голландия. Как объясняет современный путеводитель по Севастополю, ее назвали так вовсе не потому, что в российском Черноморском флоте служили моряки из Нидерландов, а по аналогии с Новой Голландией (основанной голландцами при Петре Великом) в Санкт-Петербурге, где, как и здесь, находился склад леса, канатов и всего остального, что требуется для ремонта парусных судов. Моряки российского Балтийского флота, которые участвовали в строительстве Севастополя, просто воспользовались привычным названием. На северном берегу напротив Южной бухты находятся два больших узких залива, известные сегодня как Северная бухта и Старая Северная бухта[143]. В первой находится причал для паромов, направляющихся в Артиллерийскую бухту на Южной стороне. К западу от Старой Северной бухты расположена Михайловская батарея, а еще дальше на запад — бухта Матюшенко с дебаркадером для парома, перевозящего пассажиров через Севастопольскую бухту[144].

СТРОИТЕЛЬСТВО ГОРОДА

23 мая 1783 г. Маккензи отправил донесение в Санкт-Петербург, в котором подтвердил отбытие Клокачева и привел подробный перечень судов, которые вице-адмирал препоручил под его флаг, поднятый на фрегате «Крым»[145]. Главной боевой силой Маккензи была эскадра из пяти фрегатов, базировавшая в бухте Ахтиар и курсировавшая у берегов Крыма[146]. Клокачев уже указал на необходимость строительства в этом месте крупного склада и сильной крепости, не уступающей могучему Кронштадту на Балтике. Это предполагало создание с нуля полной военно-морской инфраструктуры с причалами, киленбалкой, пороховым хранилищем, сухарной фабрикой, провиантскими складами, экипажными казармами и жилым городком[147]. Это было непростой задачей: Маккензи пришлось привлекать к работам не только своих моряков, но и солдат гарнизона и немногочисленных торговцев. Недостаток специалистов, провианта, инструментов и строительных материалов стал серьезным препятствием к основанию Севастополя.

Тем не менее под умелым и энергичным руководством Маккензи все препятствия удалось преодолеть, и строительство города началось. На первом этапе работы велись в западной части южного берега бухты. В начале июня 1783 г. после вырубки деревьев и кустарника были заложены фундаменты первых каменных зданий[148].

Среди первых каменных построек были дом адмирала, часовня, «кузница» для будущей верфи поблизости от входа в Южную бухту и пристань. Автор биографии Сенявина так описывает скорость и ход строительства:

«Скорость, с какою ведены эти постройки, была необычайна; каждый капитан корабля спешил выстроить дом для себя и казарму для своего экипажа. Конечно, эти дома были незатейливой архитектуры… Вообще эти здания напоминали собою новороссийские хаты; но тем не менее давали возможность офицерам и экипажу укрыться от предстоявшей зимней стужи. Впрочем, не одни постройки из плетня воздвигались в порождавшемся Севастополе; заботливый Макензи стал выжигать известь, делать кирпичи и строить каменные здания»[149].

На самом деле в распоряжении русских имелся очень удобный строительный камень — они могли просто разорять развалины древнего Херсонеса. По словам биографа Сенявина, эти практичные действия (в те времена никто не задумывался об охране древних памятников) «много содействовали к скорейшему построению казарм для морских служителей, портовых мастерских, магазинов и обывательских домов». Все очень спешили, чтобы как можно больше успеть до начала зимних штормов, так что «пристань устроена была с небольшим в месяц, кузница почти в три недели»[150]. 13 июля 1783 г. Маккензи докладывал президенту Адмиралтейств-коллегии графу Ивану Чернышеву, что он закончил строительство малой верфи и продолжает возведение казарм. Более того, в бухте уже начали ремонтировать корабли. Таким образом, дело продвигалось очень быстро[151].

В первое лето своей службы в Севастополе Сенявин отмечал стиль руководства Маккензи, в котором строгость приказов сочеталась с веселым общением:

«Командиры собрались на обед к адмиралу. „Господа, здесь мы будем зимовать, — объявил он распоряжение Главнокомандующего. — Старайтесь каждый для себя что-нибудь выстроить. Я буду помогать Вам. Идемте кушать“. Сели за стол, обедали хорошо, встали веселы, а ввечеру допили и на шханцах танцевали».

Далее Сенявин пишет загадочную фразу, что мисс Салли очень хорошо играла свою роль, и «около полуночи бал кончился». Кто эта дама, каковы были ее отношения с Маккензи, так и осталось тайной[152].

Не забывал Маккензи и о духовных потребностях гарнизона и флота: 6 (17) июля состоялась первая служба в часовне Св. Николая Чудотворца. Прошло всего восемь недель после прибытия Клокачева и Маккензи в Ахтиар. В том же месяце первого суматошного лета новой военно-морской базы России в Крыму сюда с официальным поручением прибыл «майор» Сэмпл Лайл. К тому времени его приняли на военную службу, и теперь он выступал в роли адъютанта Потемкина[153]. По прибытии он встретился «со своим старым другом адмиралом Маккензи, командовавшим маленьким флотом». Впечатленный тем, сколько было сделано за такое короткое время, Сэмпл писал, что «укрепления и прочие работы ведутся с великим рвением, и во всем видны признаки усовершенствования»[154].

Адмирал с гостем сели в лодку, чтобы «посетить старинное здание», которое Сэмпл Лайл называет «древним Херсонесом», лежащим в «почти недоступной бухте». Не сумев добраться туда морем, они перебрались через скалы «со стороны суши». Там они увидели здание «если его можно так назвать… почти вырезанное из скалы, необитаемое, если не считать одного человека». Из этого краткого описания невозможно с уверенностью сделать вывод, что Маккензи и его гость действительно добрались до главной части древнего Херсонеса. Человек, которого они встретили, мог быть отшельником или праведником. Как вспоминал Сэмпл Лайл, «не могу сказать, что заставило его поселиться здесь, религия или желание скрыться. Немногие из оставшихся местных жителей оказывали ему уважение и снабжали всем необходимым». Адмирал Маккензи, которым Сэмпл Лайл явно восхищался, «дал строгое указание не досаждать этому человеку»[155].

Рассказ Сэмпла Лайла напоминает нам, что, хотя в то время в Ахтиаре почти никто не жил, а древний Херсонес был заброшен, остальной Крым оставался густонаселенным краем. Во время пребывания Лайла в Ахтиаре к ним с Маккензи приходили «местные» татарские лидеры, пытаясь умаслить новых «русских» хозяев. Каждому подарили коня. Тот, который предназначался Маккензи, был с роскошным кожаным седлом и серебряными стременами. Сэмпл Лайл вспоминает странную и даже неловкую сцену: «Маккензи с видимым удовольствием рассмотрел пугливое животное, в присутствии всей компании толкнул меня локтем и, указывая на стремя в своей руке, сказал: „Бери лошадь, а я возьму стремена — из каждого выйдет пара подсвечников“. „Если бы он сказал, две пары, — прибавил затем Сэмпл Лайл, — я не счел бы такую оценку преувеличенной“»[156]. Несмотря на некоторые сомнения в достоверности автобиографии Сэмпла Лайла или по меньшей мере некоторых ее частей, описание крымского хозяина и его владений выглядит вполне правдоподобно:

«Адмирал Маккензи, чье имя… украсило первую часть этого рассказа, направился в бухту Ахтиар, которую теперь называют Севастополем; здесь он со стремительностью, которая отличала все его действия, начал строить дом для себя, казармы для моряков, госпиталь, склады и возводить батареи, и привел бухту во вполне защищенное состояние»[157].

В Ахтиаре Сэмпл Лайл заболел, но, еще не до конца оправившись, направился в Карасубазар на Крымском полуострове, чтобы снова присоединиться к своему начальнику князю Потемкину, который сам страдал от сильной лихорадки (по всей видимости, это была малярия). Сам шотландец заболел, скорее всего, чумой, которая, как он отмечал, распространилась «среди нас». Эта болезнь стоила жизни многим русским морякам, солдатам и поселенцам в Крыму и на юге Украины, в том числе в портах Херсон и Таганрог.

Сэмплу Лайлу повезло: он выжил и смог рассказать нам о своей поездке. Клокачев докладывал в Адмиралтейств-коллегию, что за первые недели сентября в Ахтиаре умерли тридцать девять человек, а в Херсоне — еще семьдесят[158]. Вскоре после этого чумой заболел сам адмирал; он скончался в ноябре 1783 г. и был похоронен в общей могиле на окраине города. Суровая действительность военной и морской службы, не говоря уже о трудностях строительства в Ахтиаре, означала, что жизнь там была тяжелой, опасной и во многих случаях короткой. Травмы, болезни и смерть были постоянными спутниками людей, и в этом отношении ни должности, ни звания не давали никаких привилегий. В начале того же года скучавшая в разлуке с Потемкиным Екатерина переживала из-за опасностей для его здоровья на юге России. В письме от 9 июня 1783 г. (ст. ст.) она признавалась:

«Не токмо помню часто, но и жалею и часто тужу, что ты там, а не здесь, ибо без тебя я, как без рук. Прошу тебя всячески: не мешкай занятием Крыма. Пугает меня теперь зараза для тебя и для всех. Для Бога возьми и вели взять всевозможные меры»[159].

13 июля (ст. ст.) Потемкин (еще не получив письма императрицы) демонстрировал, что прекрасно осознает, насколько опасна свирепствовавшая на юге болезнь:

«Сею язвою я был наиболее встревожен по рапортам из Крыма, где она в розных уездах и гофшпиталях наших показалась. Я немедленно кинулся туда, зделал распоряжения отделением больных и незараженных, окуря и перемыв их одежду. Разделил по сортам болезней…»[160]

К сожалению, оптимистичное предположение Потемкина, что чуму удалось укротить, оказалось ошибочным, о чем свидетельствуют рапорты Клокачева и его смерть осенью того же года. Несмотря на практические меры, предпринимаемые для минимизации распространения болезни, медицинская наука тогда еще не знала причины смертельно опасного заболевания и не умела бороться с ним[161]. До появления эффективных антибиотиков оставалось еще больше ста лет. В XVIII и XIX вв. вспышки чумы регулярно происходили в Стамбуле. Любая торговля с этим городом — или размещение там войск — несла с собой опасность заражения, в чем убедилась английская армия во время Крымской войны, когда многие ее солдаты умерли в госпитале знаменитой Флоренс Найтингейл в Скутари (ныне Ускюдар, район Стамбула).

Тем временем активные работы в Ахтиаре продолжались все лето, что отражено в восторженных рассказах Сенявина и Сэмпла Лайла. В рапорте Адмиралтейств-коллегии от 20 ноября 1783 г. (ст. ст.) Маккензи докладывал об успехах в Ахтиаре: «Строение для житья штаб и обер-офицерам светлиц, а нижним чинам казарм и к поклаже материалов, припасов и провиантов магазины некоторые приходят к окончанию»[162]. Он считал своим долгом умерить необоснованные ожидания, что за такой короткий срок можно было бы достичь большего, указывая на «крайний недостаток» материалов. Более того, объяснял Маккензи, с наступлением зимы транспортные суда не рисковали выходить в море, а послать в Херсон гребное судно он тоже не решался. Поэтому ему пришлось отправить фрегат, чтобы поддерживать связь со своим непосредственным начальством.

С самого основания города Екатерина II внимательно следила, как продвигается строительство новой военно-морской базы. В письме от 13 июня 1783 г. (ст. ст.), когда не прошло еще шести недель после прибытия в Ахтиар адмиралов Клокачева и Маккензи с их скромным флотом, Потемкин делился с Екатериной впечатлениями от бухты. Он почти не скрывал своего восхищения:

«Не описываю о красоте Крыма, сие бы заняло много время, оставляя до другого случая, а скажу только, что Ахтияр лутчая гавань в свете. Петербург, поставленный у Балтики, — северная столица России, средняя — Москва, а Херсон Ахтиярский да будет столица полуденная моей Государыни. Пусть посмотрят, который Государь сделал лутчий выбор»[163].

История удивительным образом совершила круг, когда 18 марта 2014 г. президент В. В. Путин присвоил Севастополю статус города федерального значения и субъекта Российской Федерации; два других ее города с таким же статусом — Москва и Санкт-Петербург[164].

Возможно, красочное описание Потемкина побудило Екатерину в апреле 1784 г. переименовать Ахтиар в Херсон, связав его с древними руинами Херсонеса рядом с новым городом. Однако некоторые историки утверждают, что она уже решила дать имя Севастополь другому городу — тому, который строился вблизи устья Днепра, где несколькими годами раньше Потемкин разместил русский гарнизон, военно-морскую базу и верфь. Но конверты с указами Екатерины случайно перепутали. Поэтому город, который императрица хотела назвать Севастополем, стал Херсоном, а предполагаемый Херсон — Севастополем[165].

В конечном счете Потемкин и Екатерина остались довольны новым названием крымского города, и оно осталось в истории. Название происходит от греческих слов «севастос», что означает «священный», и «полис», то есть «город». Таким образом, Севастополь — «высокочтимый или святой город»[166]. После смерти императрицы ее преемник Павел I 12 декабря 1796 г. (ст. ст.) приказал вернуть городу название Ахтиар, поскольку хотел избавиться от любых следов деятельности Потемкина, которого он ненавидел. Но Екатерина все же победила, потому что в 1801 г. ее внук Александр I снова переименовал Ахтиар в Севастополь. Тем не менее в официальной переписке какое-то время сохранялось старое название. Только по указу императора Николая I, изданному в марте 1826 г., русским было предписано город «не именовать впредь Ахтиаром, но всегда Севастополем», и название, данное Екатериной и Потемкиным, осталось для потомков[167].

Официальное решение построить крепость в Севастополе последовало за началом работ по возведению поселка для моряков и портовой инфраструктуры. Название «Севастополь» впервые появилось в императорском указе от 10 февраля 1784 г. (ст. ст.), в котором Екатерина приказала основать «крепость большую Севастополь, где ныне Ахтияр, и где должно быть адмиралтейство, верфь для первого ранга кораблей»[168]. В честь основания Черноморского флота была выпущена медаль с надписью «Слава России» — слова, которые стали пророческими[169]. В дальнейшем выпустили другую медаль «В память торжественного путешествия императрицы Екатерины II в Крым» в 1787 г., с надписью на оборотной стороне «Путь на пользу». Желая получить профессиональный совет, Потемкин обратился к инженер-полковнику Николаю Ивановичу Корсакову. Он был подающим надежды офицером, который в 1776–1777 гг. посетил Великобританию, чтобы завершить образование и изучить искусство прокладки каналов[170]. В письме Екатерине в июле 1783 г. Потемкин лестно отзывался о нем: «Корсаков, матушка, такой инженер, что у нас не бывало. Как он Кинбурн отделал, истинно дорого смотреть. Сего человека нужно беречь»[171]. Вскоре Потемкин поручил ему усовершенствование доков и береговых укреплений в Херсоне. Но талантливый инженер не ограничился этими обязанностями — он обследовал Севастополь и разработал долговременную программу его развития.

В рапорте Потемкину, датированном 14 февраля 1786 г. (ст. ст.), Корсаков изложил десятилетний план строительства города, оборонительных сооружений и военно-морской инфраструктуры. Главной задачей первого года было улучшение снабжения инструментами и материалами, «чтоб сим же летом заготовить довольное количество кирпича и извести». Инженер предсказывал, что через пять лет Севастополь будет приведен «в оборонительное состояние», а «бруствера и гласис» будут одеты дерном. Кроме того, в этом же году планировалось построить постоянные казармы для солдат гарнизона и экипажей кораблей, склады, пороховые погреба, пристань и маяк. В течение следующих пяти лет строительства предполагалось построить форты, охраняющие подходы к бухте, а также доки и другие сооружения, необходимые адмиралтейству. И наконец, должны быть возведены «остальное публичное строение, как то: церкви, гостиные дворы, камендантский дом и прочее»[172].

К сожалению, Корсаков трагически погиб во время осады Очакова в начале октября 1788 г., когда во время осмотра русских батарей случайно оступился и упал в глубокий ров, прямо на собственную шпагу[173]. «Для России, — отметил современный историк, — это была почти невосполнимая потеря — просвещенный и опытный офицер, чрезвычайно искусный и изобретательный инженер»[174]. Если бы Корсаков не поскользнулся, он не только увидел бы капитуляцию турецкой крепости 17 декабря 1788 г., но и, скорее всего, руководил бы претворением в жизнь своего грандиозного плана строительства оборонительных сооружений в Севастополе. Корсакова похоронили на кладбище у собора Св. Екатерины в Херсоне, куда в 1791 г. перенесли прах Потемкина. Тем временем в Севастополе строительные работы шли гораздо медленнее, чем планировалось.

В течение года после основания Севастополя, в 1783–1784 гг., нехватка материалов и плохая погода усугублялись отсутствием денег в казне, а также полномочий напрямую взаимодействовать с местным населением. Например, Маккензи был вынужден спрашивать разрешения у Адмиралтейства в Санкт-Петербурге, чтобы попросить у татар «годных деревьев» и заплатить за них «сходную цену». Он жаловался начальству: «Но без позволения коллегии к заготовке сам собою приступить не осмеливаюсь. При всем же оном при вверенной мне эскадре денежной казны по наличию ничего нет»[175]. Но изобретательный Маккензи, похоже, нашел другой источник пополнения казны. Например, семью месяцами позже, 12 (23) июня 1784 г., он докладывал графу Чернышеву о недавнем визите Потемкина в Крым:

«Я встречал Его Светлость (кн. Потемкина) в Севастополе, где изволил пробыть два дня, рассматривая береговое строение и расположение эскадры; изволил с великим удовольствием отсюда отбыть. Будучи здесь, я осмелился ему доложить о издержанных мною деньгах на разное цивильное строение и прочия надобности, который изволил обещать заплатить, то уповаю В. С. и вы меня також и коллегия простите за дерзость, которую я сделал»[176].

Вероятно, разрешение от русской Адмиралтейств-коллегии так и не пришло. Причин такого печального положения дел могло быть несколько — по крайней мере, с точки зрения Маккензи. Во-первых, Потемкин находился в плохих отношениях с Чернышевым, поскольку последний был недоволен тем, что князь основал Черноморский флот, который находился вне сферы влияния Адмиралтейства в Санкт-Петербурге[177]. Во-вторых, по всей видимости, не был забыт инцидент в Портсмуте, и у начальства, похоже, имелись основания подозревать мошенничество в Севастополе. Русский биограф Маккензи придерживается такого же мнения, отмечая: «Те, кто обладает большой властью и распоряжается большими материальными, трудовыми и финансовыми ресурсами, часто путают казенный карман со своим. Не минуло это и Мекензи»[178]. В 1785 г. против него завели дело за недозволенное использование казенных средств. Однако разбирательству помешала преждевременная смерть Маккензи (скорее всего, от чумы) 10 января 1786 г. (ст. ст.).

Оглядываясь назад, следует признать, что достижения Маккензи за первые два с половиной года строительства Севастополя весьма впечатляют — несмотря на «свободное» обращение с казенными деньгами. Отношение адмирала к средствам, выделяемым государством, было обычным для того времени. Но под его непосредственным руководством экипажи кораблей и торговые люди основали город и построили военно-морской порт, который со временем стал таким же важным для России, как Кронштадт на Балтике. Энтузиазм, решительность и энергия адмирала были примером для всех. Маккензи сохранил свой независимый, добросердечный и веселый нрав, благодаря которому он завоевал восхищение и верность своих подчиненных, в том числе Сенявина. Маккензи был очень общителен и никогда не упускал возможности повеселиться.

Рассказывая о событиях 31 декабря 1785 г. (ст. ст.), Сенявин описывает последнюю пирушку Маккензи. Обычная сцена праздничного застолья внезапно окрасилась в мрачные тона:

«…весь день было веселье у адмирала Макензи. После роскошного обеда — прямо за карты и за танцы; все были действующие, зрителей никого, и кто как желал, тот так и забавлялся. За полчаса пред полночью позвали к ужину; в последнюю минуту, пред новым годом, рюмки все налиты шампанским, бьет двенадцать часов; все встали, поздравляют адмирала и друг друга с новым годом; но адмирал наш — ни слова; тихо спустился на стул, поставил рюмку, потупил глаза в тарелку и крепко задумался»[179].

Что-то явно произошло. Обычно веселый и жизнерадостный Маккензи выглядел подавленным. «Все начали его спрашивать: „Что вам сделалось, что вам случилось?“ Адмирал серьезно ответил: „Мне нынешний год умереть, тринадцать нас сидит за столом“». Моряки очень суеверны, но товарищи постарались развеять его мрачные мысли. Маккензи попытался сделать вид, что все в порядке и даже «не оставил между тем, чтобы не нарядить себя в женское платье и представить старую англичанку, танцующую менуэт; это была любимая его забава, когда бывал он весел». Но хорошее расположение духа продлилось недолго. Его верный флаг-адъютант вспоминал: «Как вдруг, 7-го числа, на вечере, адмирал занемог, а 10-го, поутру, скончался; мне сердечно было его жаль»[180].

Не подлежит сомнению, что Сенявин и другие офицеры и моряки российского Черноморского флота любили и уважали своего адмирала, глубоко скорбели о нем. В начале своей карьеры Томас Маккензи проявил себя храбрым и отважным офицером, помогая уничтожить турецкий флот в Чесменском сражении, а в последние годы своей службы на российском флоте руководил строительством города и порта. Он многого достиг благодаря профессиональным знаниям, энергии и, не в последнюю очередь, природному очарованию и силе характера.

Маккензи похоронили с воинскими почестями на холме над Южной бухтой. Внизу раскинулось его создание — Севастополь, новая военно-морская база, построенная трудами экипажей российских кораблей. Как пишет В. С. Усольцев, холм, на котором похоронили адмирала, «назывался длительное время Мекензиев курган, но после Крымской войны это название изменили на Зеленый холм, а затем на Красную горку»[181]. Сегодня на этом месте стоит постамент со старым танком Т-34 — памятник боям, которые шли здесь во время Второй мировой войны. Точное место захоронения Маккензи неизвестно; более того, в Севастополе нет даже мемориальной доски в честь основателя города. Вероятно, это объясняется его иностранной, шотландской фамилией. Советские историки (и даже некоторые современные местные источники) ошибочно приписывали роль и достижения Маккензи его подчиненному Сенявину[182]. Дом Маккензи, превратившийся в резиденцию губернатора, пережил Крымскую войну, но был снесен в начале 1900-х гг. при реконструкции участка вокруг площади Нахимова.

Единственное напоминание о Маккензи сегодня — это гряда лесистых холмов, Мекензиевы горы, к востоку от города, а также бульвар Томаса Маккензи в жилом районе в северной части Севастополя, около железнодорожной станции Мекензиевы горы недалеко от Инкермана. Возможно, когда-нибудь Севастополь восстановит историческую справедливость — если возродится кампания по увековечению памяти основателя города, начатая Владимиром Усольцевым[183].

Опись имущества покойного Маккензи в Севастополе дает представление об образе жизни этого необычного русского шотландца. Как отмечает один русский историк, у него был «барский вкус и привычка к комфорту, что граничило с роскошью в убогих условиях первых лет существования Севастополя». Можно лишь догадываться, откуда взялась эта роскошь в таком нищенском окружении, не стоит исключать и растрату. Вероятно, Маккензи ни в чем себе не отказывал. Ему принадлежали: «…Несколько имений с множеством скота и птицы, голубятня, конюшня с двенадцатью лошадьми и семь разных экипажей для путешествий. Его дом, несомненно самый большой в городе, с золочеными перилами, изразцовыми печами и шелковыми занавесками, изобиловал красивой мебелью, хрусталем, фарфором, столовым серебром и картинами, и впоследствии послужил резиденцией императрицы [Екатерины II]. Адмирал оставил после себя восемь перстней с драгоценными камнями и 2213 рублей наличных денег, а также шестнадцать колод карт и 56 книг»[184].

Тем временем многострадальная жена Маккензи Анна, давно оставленная в Кронштадте, обратилась к Потемкину за помощью в получении сведений о имуществе ее покойного мужа. Она попросила, чтобы его душеприказчиком назначили капитана первого ранга Тисдейла, живущего в Севастополе сослуживца Маккензи, которого она, вероятно, хорошо знала. Потемкин, в свою очередь, 18 апреля 1786 г. (ст. ст.) написал генералу Михаилу Васильевичу Каховскому, командующему войсками в Крыму, приказав разобраться и доложить. На это потребовалось почти три месяца. 15 июля (ст. ст.) Каховский направил капитану первого ранга графу Войновичу, который принял командование Черноморским флотом после смерти Маккензи, документ за подписью членов комиссии, специально созданной для оценки имущества Маккензи. К своему глубокому огорчению, Анна выяснила, что ее расточительный муж оставил огромную кучу долгов, значительно превышавшую стоимость его движимого и недвижимого имущества.

Длинный список кредиторов, составленный Каховским, включал не меньше пятидесяти отдельных счетов на общую сумму 2919 рублей 10 копеек, значительные деньги для того времени. Большая часть неоплаченных счетов от торговцев (греков, итальянцев, русских, татар и турок) относилась к строительным материалам, одежде, еде и напиткам. Один из них, в сумме 107 рублей и двадцати копеек за 8310 пластин черепицы, был выписан местным татарином. Маккензи также задолжал 230 рублей и 13 копеек херсонскому мяснику. Еще один крупный долг в 500 рублей касался суммы, уплаченной бригадиром Тищевым за серебряный сервиз, который Маккензи ему так и не привез; вероятно, контр-адмирал просто прикарманил эти деньги. Самый большой и самый странный долг был у Маккензи перед некой «Сарой Александровной, дочерью Марии», которая ссужала ему 150 рублей в год. Поскольку период, о котором шла речь, составлял «четыре года, восемь месяцев и одиннадцать дней», то адмирал задолжал женщине как минимум 600 рублей, а скорее больше 700. Но и это еще не все. Под отдельным номером в документах Маккензи, хранящихся в Государственном архиве Симферополя, числится любопытный счет, выставленный неким британцем Р. Робинсоном, который утверждал, что Маккензи должен ему 467 рублей 95 копеек. Эта сумма состояла из нескольких более мелких долгов за фейерверки, а также за обучение Маккензи их изготовлению и использованию. Еще один крупный счет был выставлен за ремонт потолка в доме Маккензи.

Все эти неоплаченные счета означали, что продажа собственности Маккензи не принесет Анне никаких или почти никаких денег. Пытаясь хоть как-то обеспечить вдову, Екатерина II (по всей видимости, по совету Потемкина) приказала устроить аукцион по продаже движимого и недвижимого имущества Маккензи. Насколько известно автору, история не сохранила сведений, кто получил выгоду от аукциона, Анна или кредиторы Маккензи. В целом создается впечатление, что Фома Фомич Маккензи был яркой личностью, много сделал для Севастополя в первые годы существования города, но в то же время был мотом, который жил на широкую ногу и тратил гораздо больше, чем позволяли его скромные доходы.

Не подлежит сомнению, что Томас Маккензи был дамским угодником. После него осталась бездетная вдова в Кронштадте и пятилетний сын (Томас Генри Маккензи) от миссис Марии Брайн из Портсмута, вероятно зачатый во время его пребывания в городе зимой 1780/81 г. Была еще и безымянная «бедная английская девушка», которая якобы жила с ним в Севастополе и, вероятно, пережила его, но осталась «в бедности» — предположительно, та самая «мисс Салли», о которой упоминал Сенявин[185]. Жена Маккензи тоже жила в бедности. После того как она обратилась за помощью к адмиралу Грейгу, «указом Екатерины II дом в Кронштадте был передан ей в пожизненное пользование»[186]. До своей преждевременной смерти в возрасте 45 лет Маккензи любил поесть, выпить и, как и многие его соотечественники на чужбине, нарядиться в национальный костюм. Вероятно, личность адмирала наилучшим образом характеризует «содержимое его погреба и гардероба». Например:

«[Маккензи] явно был любителем сладкого: 60 фунтов патоки, 45 сахара, 45 меда, семь изюма и девятнадцать разных кондитерских изделий. И спиртного тоже: 554 пустых и 374 полных бутылок разнообразных вин плюс шесть мер водки и три бочонка французского бренди. И наконец, среди тридцати его камзолов и мундиров присутствует килт в зеленых и синих тонах, клетчатый плед, бархатная шапочка, шотландский палаш, длинный кинжал с прямым лезвием и другие предметы из облачения шотландских горцев»[187].

Имя Маккензи помнили вплоть до Крымской войны. Как мы увидим ниже, британские войска проходили Мекензиеву ферму в сентябре 1854 г. во время марша к Балаклаве от поля боя на реке Альма. Гости, приезжавшие в Севастополь до Крымской войны, вне всякого сомнения, знали о роли адмирала. Это место как будто привлекало необычных персонажей вроде Сэмпла Лайла. Пройдет совсем немного времени, и за ним последует еще один.

Вскоре после смерти Маккензи новую базу российского флота посетила некая Элизабет, леди Крейвен, «обольстительная и бесцеремонная» красавица, скандализировавшая Лондон нескромными платьями и дерзкими выходками[188]. Она получила благословение Потемкина на эту поездку и поэтому удостоилась в Севастополе самого теплого приема[189]. В письме от 12 апреля 1786 г. своему любовнику и будущему мужу маркграфу Бранденбургскому автор путевых заметок сообщала:

«…здесь мне одной определен целый дом. Архитектура и все мебели его Английские. Он принадлежал адмиралу Макензи, который недавно умер. Сюда я приехала по морскому рукаву в шлюпке… Вышедши из нее и прошедши несколько шагов, к величайшей радости и приятнейшему удивлению, я услышала два или три голоса мужчин, которые, поклонясь мне учтиво, сказали: Миледи! Мы ваши соотечественники. В действительности здесь очень много англичан, которые служат морскими поручиками в русском флоте. Дома покойного адмирала подле самого того места, где я вышла на берег. Снаружи он представляет весьма прекрасный вид»[190][191].

Рассказ леди Крейвен напоминает нам, почему база в Крыму была так важна для российского флота, и ее значение не уменьшилось и сегодня:

«Удивительные и странные берега представляют гавань совсем не похожую на те, какие прежде сего видала. Пристань вдоль по берегу моря между двумя такими высочайшими горами простирается, что Слава Екатерины[192][193], самой большой корабль в российском флоте, который стоит здесь на якоре, за нею не виден; потому что берег выше флюгера[194], привязанного на конце главной мачты. Место это так глубоко, что корабль едва достает до дна. Все европейские флоты могут быть в безопасности в гаванях и в таких натуральных пристанях, которых здесь очень много. Довольно бы было двух батарей, которыми можно укрепить устье с одной стороны, чтобы потопить те корабли, которые осмелились бы в них пройти, а если бы они находились со стороны моря, то воспрепятствовали бы войти флоту»[195].

Несмотря на некоторые преувеличения, английская путешественница проявила немалую проницательность в оценке оборонительных возможностей Севастополя. Именно такие сооружения, которые она представляла, будут построены в следующие пятьдесят лет, в частности, Константиновский форт на «северной стороне», который и сегодня охраняет вход в Севастопольскую бухту. Первую проверку эти оборонительные сооружения прошли в ходе Крымской войны. Возможно, в своем анализе леди Крейвен опиралась на мнение Николая Корсакова, с которым познакомилась в Херсоне месяцем раньше. Совершенно очевидно, молодой инженер произвел на нее огромное впечатление; она писала, что он «молодой, весьма учтивый и любезный человек», и предсказывала, что он и его коллега, капитан Мордвинов, будут «представлять отличных людей в воинских Российских летописях»[196]. Описывая его работу по обновлению фортификационных сооружений Херсона, она отмечала: «Кажется, что он всегда имеет на сердце укрепление сего места и славу своих соотечественников… Мне кажется, что нет лучше состояния для молодого офицера, как быть определену к таким местам, где он своими трудами может укреплять новоприобретенныя области»[197]. Новые империи задумываются, строятся и защищаются именно такими патриотами, преданными своей стране.

ТРИУМФАЛЬНОЕ ПУТЕШЕСТВИЕ ЕКАТЕРИНЫ В СЕВАСТОПОЛЬ

Потемкин так гордился своими достижениями в Новороссии, что желал лично продемонстрировать их Екатерине. Императрице тоже не терпелось своими глазами увидеть, что было сделано и достигнуто по ее повелению и от ее имени. Особый интерес у нее вызвало присоединение Крыма к России и основание Севастополя как главного порта нового южного флота. Обоюдное желание помогло разработать план экспедиции для инспекции недавно завоеванных земель на юге. Год, на который была назначена эта поездка (1787), через четыре года после основания Севастополя, считался символическим — исполнялось двадцать пять лет со дня восшествия Екатерины на трон в 1762 г. Сложность грандиозного предприятия была такова, что на его подготовку ушло три года. Путешествие Екатерины стало «самым длинным в ее жизни и самым захватывающим событием в период ее правления»[198]. Путь от Санкт-Петербурга до Киева она проделала на санях, а затем, весной, после схода льда на реке Днепр, началась «самая длинная, роскошная и дорогая лодочная прогулка в мировой истории»[199]. Встречать Екатерину в Киеве пригласили иностранных послов. После празднеств, состоявшихся в этом городе, они поднялись на борт галеры и сопровождали императрицу в плавании по Днепру, а затем в путешествии в карете в Крым и Севастополь.

Именно во время этого триумфального путешествия Екатерины II родилась знаменитая легенда о «потемкинских деревнях». Однако вопреки этому и другим мифам, грандиозная поездка, несмотря на беспрецедентные расходы, была не только пышным и тщеславным увеселением[200]. Прежде всего она преследовала серьезную дипломатическую цель. Екатерина и Потемкин желали продемонстрировать коронованным особам Европы, что Российская империя, с ее недавними территориальными приобретениями и растущей военно-морской мощью, превратилась в государство, с которым нельзя не считаться. Более того, это был сигнал всему миру, что они теперь внимательно наблюдают за Османской империей и Стамбулом, до которого из Севастополя всего два дня пути. Такие амбиции отражают «прекрасную мечту о возрождении Греческой империи со столицей в Константинополе и внуком Екатерины Константином в качестве императора»[201]. В целом путешествие Екатерины в 1787 г. было чем-то большим, чем увеселительная поездка или государственный визит. Предназначенное для того, чтобы «впечатлить Европу и устрашить турок», оно служило недвусмысленным заявлением о стратегических намерениях России[202]. Севастополь с его недавно созданным Черноморским флотом был конечным пунктом поездки: визит в город стал чрезвычайно уместным и впечатляющим завершением триумфального путешествия.

Потемкин еще в 1783 г. готовился к предстоящему визиту Екатерины. По его мнению, это событие должно было утвердить основание Севастополя, благословить новый город присутствием государыни и гарантировать ему высочайшее покровительство. Поэтому под руководством Потемкина грандиозное путешествие по югу России планировалось с особой тщательностью: нельзя было забывать о важных деталях или впечатляющих видах. Для императрицы и ее свиты наняли специального газетчика, который описал все места, где предстоит побывать. Раздел о Севастополе, предположительно составленный на основе флотских рапортов, подтверждал удобство бухты, включив ее «в число наилучших гаваней в свете»[203]. Контр-адмирал Томас Маккензи на протяжении трех зим уже доказал ценность Севастополя как безопасной стоянки Черноморского флота. «Вновь строящийся город Севастополь, — продолжал рассказ автор, — расположен на одном из ея заливов ближайшем к морю, на ровном берега уступе, составляющем подгорие окружающего его горнаго хребта». Вне всякого сомнения, на читателей и гостей должна была произвести впечатление скорость строительства — «судя по краткости времени довольно уже выстроен и снабжен всеми потребностями для судов и морских служителей, пребывание свое тут имеющих»[204].

Планируя путешествие, Потемкин хотел прославить не только это место, но и сам путь императрицы в Севастополь. Намекая на конечную цель России — Константинополь, князь установил вдоль всего пути ряд триумфальных арок, под которыми проезжал императорский кортеж, с провокационной надписью «Дорога на Византию»[205]. Послание было абсолютно ясным — и другу, и врагу. К сожалению, ни одна из этих арок не сохранилась. По предложению губернатора Тавриды Василия Каховского Потемкин приказал отметить маршрут императрицы каменными столбами через каждые 10 верст (10,67 километра)[206]. Однако они простояли не так долго, как хотел бы князь. При советской власти большинство этих нежелательных символов царского режима уничтожили. Четыре столба сохранились в Крыму. Среди них последний столб на императорском маршруте, стоящий на северной стороне Севастополя на краю маленького парка в Учкуевке. До недавнего времени сохранившийся верстовой столб был единственным напоминанием триумфального визита Екатерины Великой в 1787 г. Любопытно, что в 1860-х гг. на нем была вырезана надпись с ошибкой, что императрица посетила город в 1887 г., а не в 1787 г.!

Бывшую Екатерининскую площадь после Крымской войны переименовали в площадь Нахимова в честь знаменитого адмирала, который погиб при героической обороне города, а после Октябрьской революции и Гражданской войны в России Екатерининская улица стала улицей Ленина. Первый современный памятник Екатерине II в Севастополе был открыт только в 2008 г., в честь 225-летия со дня основания города. Деньги на памятник собирались по открытой подписке, и он символически обращен к Офицерскому клубу Черноморского флота Российской Федерации на улице Ленина (примечательно, что ее не переименовали), недалеко от Военно-исторического музея Черноморского флота в центре Севастополя. Это запоздалое признание заслуг Екатерины имеет историческое значение как реабилитация наследия царской России в городе.

Значение визита Екатерины в Севастополь было так велико, что Потемкин не хотел рисковать успехом этого события, предназначенного для того, чтобы порадовать императрицу и поразить иностранных гостей. Соответственно в январе 1787 г. он приехал на новую базу флота с официальной инспекцией. В сопровождении искателя приключений и будущего революционера из Венесуэлы Франсиско де Миранды, с которым он недавно познакомился, Потемкин убедился, что все готово или пребывает в последней стадии подготовки к визиту императрицы. Его южноамериканский гость пишет о посещении бывшего дома Маккензи, который был «продан за четыре тысячи рублей», а затем об ужине в казармах с капитаном корабля «Граф Войнович»[207]. Этот скромный дом, должным образом украшенный и оборудованный, пятью месяцами позже стал резиденцией Екатерины во время ее визита в город. Несмотря на скромное происхождение, дом Маккензи стал называться дворцом и, соответственно украшенный и расширенный, на протяжении многих десятилетий служил резиденцией губернатора Севастополя.

Вскоре началось долгое путешествие Екатерины. Выехав из Санкт-Петербурга в студеный зимний день 14 (25) января 1787 г., она преодолевала заснеженные равнины в огромной карете на полозьях, «с гостиной, библиотекой и спальней», которую тянули тридцать лошадей. Двор следовал за ней на двух сотнях других саней, больших и маленьких[208]. Этот огромный караван через двадцать один день прибыл в Киев. Затем последовал продолжительный и несколько суматошный раунд дипломатической активности и развлечений — многолюдные ассамблеи и частные аудиенции, роскошные балы и великолепные банкеты. В узком кругу Екатерины были иностранные гости: принц Шарль-Жозеф де Линь, фельдмаршал, доверенное лицо и посол Иосифа II Австрийского, присоединившегося к ним позже, а также британский дипломат Аллейн Фицгерберт, посланник Британии в России, и барон де Сегюр, посол Франции, поэт и писатель. Фицгерберт не оставил письменных воспоминаний об этом путешествии (увы, все его бумаги были утрачены в 1797 г., когда сгорел его лондонский дом), но, к счастью, сохранились мемуары и де Линя, и де Сегюра. Последний поделился с нами впечатлением, которое на него произвел Потемкин (он называет его могущественным и капризным), а также оставил ценное описание визита в Крым и Севастополь — именно на нем основан наш рассказ.

12 мая 1787 г. императорская флотилия наконец с большой помпой отправилась вниз по Днепру. Мэри Дюрант, повторяя легенду о потемкинских деревнях, так описывает путешествие по реке:

«По обе стороны появлялись чудеса [князя]. Его враги были поражены. Берега Днепра являли собой картину Рая. В степях паслись несметные стада коров и овец, за которым присматривали пастухи, играющие на дудочках. Живописные деревни по обоим берегам были украшены гирляндами роз. В полях маршировали отряды солдат в великолепных новых мундирах. На закате у кромки воды танцевали и пели группы веселых и беззаботных молодых крестьян в праздничном платье. С наступлением темноты на берегу начинались иллюминации и фейерверки»[209].

Но важнее развлечений были государственные дела, запланированные по дороге в Крым. Вблизи Кайдака на Днепре к императрице присоединился Иосиф II, путешествовавший инкогнито под именем графа Фалькенштейна. Екатерина стремилась произвести впечатление на австрийского императора, поскольку без его помощи любая попытка России еще больше расширить свои границы за счет Турции была обречена на провал. Два монарха вели тайные переговоры на эту тему с 1781 г.

Таким образом, главной целью путешествия императрицы было вовлечение Иосифа в «греческий» проект — Екатерина хотела произвести впечатление крепнущей силой России, особенно ее военно-морского флота. Козырной картой в этой игре предназначалось стать Севастополю и его новому флоту. Предыдущие войны показали, что Россия может одержать победу над Турцией в сухопутном или морском сражении, но ее сил недостаточно, чтобы завоевать европейские владения Османской империи и захватить Стамбул/Константинополь и проливы — именно эта цель оставалась главной для России в Первой мировой войне[210]. В конце XVIII в., как и весь XIX и начало XX, Россия нуждалась в сильных союзниках, чтобы сломить сопротивление турок. Если бы Австрия и Россия объединили силы против общего исторического врага, то карту Европы можно было бы перекроить — в пользу обеих стран. Манящая картина новой Византии оставалась в центре дерзкого замысла Екатерины и Потемкина. Но для его реализации требовалась активная и постоянная поддержка Иосифа II Австрийского.

На следующий день два монарха совершили совместную поездку в недавно основанный город Екатеринослав. Грандиозные планы Потемкина предполагали, что это будет новая столица Новороссии, с величественным дворцом, университетом, судами, музыкальной академией, ботаническим садом и текстильными фабриками[211]. Екатерина и Иосиф заложили первый камень Преображенского собора, проект которого напоминал собор Св. Петра в Риме; университет в городе был основан только в 1918 г. 28 мая Екатерина и Иосиф посетили с инспекцией заново укрепленный город и порт Херсон, также основанный Потемкиным. Здесь, на днепровской верфи, они присутствовали при спуске на воду трех военных кораблей, в том числе 66-пушечного и 80-пушечного линейных кораблей — последний получил имя «Св. Иосиф»[212]. Вероятно, этот символический жест дружбы не остался не замеченным австрийским императором и другими гостями.

Прибыв в Крым, Екатерина поселилась в бывшем ханском дворце в Бахчисарае, который по ее распоряжению бережно отреставрировал шотландский архитектор Чарльз Кэмерон. Обновив «внутренние дворики и тайные сады, окруженные высокими стенами и живыми изгородями из мирта», он заново украсил «коврами и искусными гобеленами прохладные просторные комнаты с облицованными яркой плиткой стенами»[213]. Но больше всего поражали воображение мраморные фонтаны в центре каждой комнаты; самым красивым из них был «фонтан слез», который и в наши дни привлекает тысячи посетителей и который вдохновил Пушкина на создание его знаменитой поэмы «Бахчисарайский фонтан» (1823)[214]. Именно здесь, в древнем татарском городе, в восточной атмосфере дворца и его ближайшего окружения с высокими минаретами, оживленными базарами и закутанными в чадру женщинами, Екатерина сочинила для своего фаворита стихотворение, отражавшее ее восприятие Крыма:

Лежала я вечор в беседке ханской

В средине басурман и веры мусульманской.

Против беседки той построена мечеть,

Куда всяк день иман народ влечет.

Я думала заснуть, и лишь закрылись очи,

Как, уши он заткнув, взревел изо всей мочи…

О Божьи чудеса! из предков кто моих

Спокойно почивал от орд и ханов их?

А мне мешает спать среди Бахчисарая

Табашный дым и крик; но, впрочем, место рая;

Иль не помнит кто нашествий их на Русь,

Как разоряли все, как наводили трус?

Хвалю тебя, мой друг, занявши здешний край,

Ты бдением своим все вяще укрепляй[215].

К этому времени многие иностранные гости уже сгорали от нетерпения, желая увидеть новый российский флот. На протяжении всего путешествия их не оставляли сомнения, существует ли он. Потемкин искусно играл на растущем скептицизме гостей, отказываясь сообщить какие-либо подробности о числе кораблей и их силе — по мере продвижения на юг неопределенность росла. После отбытия из Киева Потемкин уже продемонстрировал свою склонность к театральности. Теперь пришла пора нанести решающий удар. 2 июня 1787 г., когда императорская процессия достигла северной части Севастопольской бухты, он преподнес своему монарху и высоким гостям особенный сюрприз[216]. На скрытой от глаз террасе, под которой раскинулся скалистый берег моря, Потемкин установил шатер для завтрака. Вот как описывает это зрелище де Сегюр:

«Между тем как их величества сидели за столом, при звуках прекрасной музыки, внезапно отворились двери большого балкона, и взорам вашим представилось величественное зрелище; между двумя рядами татарских всадников мы увидели залив… посреди этого залива, в виду царской столовой, выстроился в боевом порядке грозный флот, построенный, вооруженный и совершенно снаряженный в два года. Государыню приветствовали залпом из пушек, и грохот их, казалось, возвещал Понту Евксинскому о присутствии его владычицы…»[217]

Несколько преувеличивая, французский аристократ предположил, что флот Екатерины способен за тридцать часов достичь Стамбула и поднять флаги над его стенами. Линейные корабли в бухте были настоящими: все сомнения удивленных иностранных гостей мгновенно улетучились. Де Сегюр опускает эту подробность, но очень важно отметить, что — по рассказам других очевидцев — в момент наивысшего триумфа Екатерины всем поднесли шампанское, и императрица с гордостью произнесла тост: «Выпьем за Черноморский флот России»[218]. Затем Екатерина спустилась к берегу, пересела на лодку и отправилась инспектировать свой новый флот. Ее главный гость и союзник император Иосиф II Австрийский заявил, что это «красивейший порт, какой я когда-либо видел». Глядя на российские корабли, стоящие на якоре в гавани, он сказал, что нужно быть здесь, чтобы поверить своим глазам[219]. Сегюр оставил нам красочное описание нового города в тот памятный день:

«Екатерина… дивилась глубине и ширине залива, вырытого природою, будто с намерением устроить здесь прекраснейшую пристань в мире. Проехав залив, мы пристали к подножию горы, на которой полукружием возвышался Севастополь, построенный Екатериною. Несколько зданий для складов товаров, адмиралтейство, городские укрепления, 400 домов, толпы рабочих, сильный гарнизон, госпиталь, верфи, пристани торговая и карантинная, все придавало Севастополю вид довольно значительного города. Нам казалось непостижимым, каким образом в 2000 верстах от столицы, в недавно приобретенном крае, Потемкин нашел возможность воздвигнуть такие здания, соорудить город, создать флот, утвердить порт и поселить столько жителей…»[220]

Севастополь быстро развивался, и его значение росло. Деятельность Маккензи, начиная с 1783 г., первые этапы плана Корсакова 1786 г. и неусыпное внимание Потемкина — всё это в 1787 г. позволило произвести на гостей императрицы нужное впечатление. Большим достижением стало завершение в этом же году строительства величественной каменной пристани на месте старой, деревянной; ее назвали Екатерининской. Другие сооружения, не столь впечатляющие, были также настоятельно необходимы. Например, в 1784 г. началось строительство водопровода, поскольку вскоре обнаружилось, что местные колодцы не способны обеспечить водой растущее число жителей, большинство которых в первые годы существования города составляли солдаты и моряки. Естественно, поисками нового источника воды занялись по приказу Потемкина. Подходящий источник был найден в восьми километрах от Севастополя, у дачи капитана Е. И. Сарандинаки, и оттуда в город проложили первую трубу водопровода. Сооружение полноценного водопровода закончилось только в 1820-х гг., а еще через десять лет ее дополнил акведук для новых доков[221].

Будущее города зависело, в первую очередь, от присутствия Черноморского флота. Эти символические отношения оказались долговечными. Императорский указ от 12 августа 1785 г. (ст. ст.) утвердил штаты адмиралтейства и флота в Севастополе. Важная роль российского флота в Крыму отражается статистикой: на кораблях, базирующихся в Севастополе и Керчи, и на берегу предполагалось иметь флотские команды численностью 9584 человека (большинство в Севастополе), тогда как в Херсоне и Николаеве — лишь 4104 человека. Таким образом, сосредоточение основного состава флота в Севастополе имело большое значение для благополучия и развития города[222]. Более того, не забыли и торговлю. Указом от 22 февраля 1784 г. (ст. ст.) Екатерина объявила Севастополь открытым для торговли портом, и вскоре сюда пришли первые торговые суда из Керчи, Таганрога, Херсона и Николаева. За три месяца в севастопольской гавани побывали не менее 20 иностранных судов[223]. Основание города стало одним из главных достижений правления Екатерины: флот, базировавший на рейде Севастополя и в соседних бухтах, на протяжении более двух столетий служил впечатляющим символом военно-морской мощи России на Черном море и за его пределами. И остается им сегодня.

РАСТУЩЕЕ ЗНАЧЕНИЕ СЕВАСТОПОЛЯ И ЧЕРНОМОРСКОГО ФЛОТА

В Севастополе триумфальное путешествие Екатерины завершилось, успешно разрекламировав дома и за границей масштаб недавних приобретений России и реальность ее нового Черноморского флота, однако все стратегические цели императрицы достигнуты не были. В краткосрочном плане это событие серьезно ударило по отношениям с Турцией. Пышный, провокационный визит Екатерины в Крым в мае 1787 г. и демонстрация возможностей нового флота в Севастополе до такой степени встревожили Османскую империю, что через три месяца, 13 августа, Высокая Порта объявила войну России. Такие последствия явно стали неожиданностью для Екатерины — Турция не испугалась ее демонстрации силы, и Россия на первых порах оказалась в невыгодном положении. Страна не была готова к такому внезапному конфликту с Турцией. Потемкин рассчитывал на несколько лет подготовки, но в действительности Россия оказалась их лишена. Таков неумолимый закон непредвиденных последствий. В письме Потемкину, датированном 24 августа 1787 г. (ст. ст.), Екатерина спрашивала: «Но что же делать, естьли пузырь лопнул прежде времяни… Естьли войну турки объявили, то, чаю, флот в Очакове оставили, чтоб построенных кораблей в Херсоне не пропускать в Севастополь»[224]. Таким образом, несмотря на все недавние триумфы, Екатерина и Потемкин не сумели проявить достаточную политическую прозорливость. Россию застали врасплох — ни предупреждения по дипломатическим каналам, ни сообщений о военных приготовлениях. Эта неудача отражала серьезные институциональные дефекты русской разведки, которая не понимала своего давнего противника (Турцию). Его изучением предстояло заняться будущим руководителям государства в Санкт-Петербурге (а впоследствии в Москве).

В разворачивающемся конфликте с Османской империей Екатерина взяла на себя политическое руководство военной стратегией Потемкина, но не пыталась контролировать каждый его шаг. Она часто предлагала ему советы, а иногда подбадривала или предостерегала его. В письмах Екатерина интересовалась не только состоянием дел в Севастополе, но и здоровьем князя (а также заболеваемостью в армии и на флоте), поскольку в 1783 г. в Крыму у Потемкина случился приступ малярии. Например, вскоре после начала войны она писала:

«Надеюсь на твое горячее попечение, что Севастопольскую гавань и флот сохранишь невредимо, чрез зиму флот в гавани всегда в опасности. Правда, что Севастополь не Чесма. Признаюсь, что меня одно только страшит, то есть язва. Для самого Бога я тебя прошу — возьми в свои три губернии, в Армии и во флоте всевозможные меры заблаговремянно, чтоб зло сие паки к нам не вкралось слабостию. Я знаю, что и в самом Царе Граде язвы теперь не слыхать, но как оне у них никогда не пресекается, то войски оныя с собою развозят. Пришли ко мне (и то для меня единой) план, как ты думаешь войну вести, чтоб я знала и потому могла размерить по твоему же мнению тебя»[225].

Пять дней спустя Екатерина снова написала Потемкину, подчеркивая: «…не пропущу ни единого случая подать помощи везде тут, где оная от меня потребна будет». Но не преминула прибавить: «…всячески тебя прошу и впредь с тою же доверенностию ко мне отписать о настоящем положении дел. Я знаю, что в трудных и опасных случаях унывать не должно, и пребываю как и всегда к тебе дружно и доброжелательна»[226]. Но вскоре их отношения подверглись суровому испытанию. 24 сентября (ст. ст.) чрезвычайно встревоженный Потемкин заявил:

«Матушка Государыня, я стал несчастлив. При всех мерах возможных, мною предприемлемых, все идет навыворот. Флот севастопольский разбит бурею; остаток его в Севастополе — все малые и ненадежные суда, и лучше сказать, неупотребительные. Корабли и большие фрегаты пропали. Бог бьет, а не Турки. Я при моей болезни поражен до крайности, нет ни ума, ни духу. Я просил о поручении начальства другому»[227].

К счастью для России, буря изрядно потрепала флот, но не уничтожила его. Однако во втором своем письме, отправленном в тот же день, Потемкин, не знавший об истинном положении дел и впавший в отчаяние, даже предложил Екатерине оставить Севастополь и весь Крымский полуостров. Императрица ответила отповедью:

«В прошедшие времяна мы занимали Крым, чтоб укратить оборону, а теперь Крым в наших руках. Как флот вычинится, то надеюсь, что сия идея совсем исчезнет и что она представлялась лишь только тогда, когда ты думал, что флота нету. Но естьли хочешь, я тебе дюжинку фрегат велю построить на Дону. Вить и Севастопольский флот ими же пользуется и ныне»[228].

Таков был ответ на проблему военного характера. Что касается личных отношений с князем, то Екатерина пожурила его: «Что вы нетерпеливы, как пятилетнее дитя, тогда как дела, вам порученные в эту минуту, требуют невозмутимого терпения. Прощайте, мой друг»[229].

Получив заслуженный выговор, Потемкин вскоре взял себя в руки. Первоочередной задачей кампании был захват турецкой крепости Очаков, чтобы не дать вражеской армии блокировать устье Днепра. Оперативное управление и ресурсы находились в руках Потемкина, а боевыми действиями руководил Суворов. В декабре 1788 г. после череды мужественных, но сопровождавшихся большими потерями атак турецкая крепость наконец пала. Это была тяжелая, шестимесячная осада, но взятие Очакова устранило последнюю турецкую угрозу проходу российских торговых и военных кораблей в Черное море. Тем временем Черноморский флот под умелым командованием адмирала Ф. Ф. Ушакова — русского Нельсона — одержал ряд блестящих побед над более слабым турецким противником. В сражениях у острова Фидониси (1788), в Керченском проливе и у мыса Тендра (оба 1790), а также у мыса Калиакрия (1791) была продемонстрирована растущая мощь российского флота.

Во время войны с Турцией помощь России, как и обещал Иосиф II, оказала Австрия. Это было очень кстати, поскольку у России не хватало ресурсов одновременно воевать на два фронта — против внешнего врага и восстания внутри страны. На западе империи польские националисты попытались воспользоваться тем, что все силы государства сосредоточены на юге, и уменьшить влияние России на польские дела. К несчастью для поляков, результат получился противоположный — после второго раздела Польши в 1793 г. Россия и Пруссия аннексировали исконно польские земли. В результате третьего раздела в 1795 г. независимое польское государство перестало существовать — его остатки разделили Пруссия, Россия и Австрия. Швеция также — довольно цинично — объявила войну России, но военные действия на севере не принесли успеха ни одной из сторон. Константинополь и проливы захватить не удалось (отчасти оттого, что Австрия заключила мир с Портой раньше союзника), но из войны с Турцией Россия вышла значительно сильнее, унизив Османскую империю и на суше, и на море. По Ясскому мирному договору 1792 г. Россия упрочила свои позиции в Черноморском регионе. Османская империя наконец признала присоединение Крыма к России, что было очень важно для развития Севастополя и Черноморского флота. «Освобождение» Константинополя так и осталось далекой мечтой, но возможности флота продолжали расти, пока длился короткий период мира до следующей войны с Турцией, начавшейся в 1806 г.

Порт Севастополя стал логистической и учебной базой, обеспечившей успехи Ушакова. Благодаря своему расположению крепость в Крыму стала центром — или движущей силой — растущей военно-морской мощи России, которая, если позволяла погода, распространялась на все Черное море. Таким образом, Севастополь превратился в стратегический центр притяжения на юге страны, настоящий бриллиант в имперской короне. Вот почему его разрушение было главной целью Франции и Британии во время Крымской войны.

В 1795 г. Севастополь посетила англичанка Мария Гатри. Ее наблюдения, содержащиеся в письмах к мужу, который служил в Санкт-Петербурге, примечательны как географическими подробностями, так и анализом, которым российский флот мог бы гордиться, если бы не беспокоился по поводу раскрытия важной информации. «Эвксинский Портсмут, — отмечала она, — один из лучших и самых безопасных портов в мире, а его размеры позволяют вместить все флоты, которые Россия имеет на Балтике, Белом море, Каспии и Эвксине»[230]. Затем она описала сам Севастополь:

«Новый город расположен в форме амфитеатра по одну сторону холма, который разделяет две превосходные гавани, одна из которых служит портом, другая карантином; такая предосторожность крайне необходима против чумы, пока открыто прямое сообщение с Константинополем. Старые татарские дома здесь, как и везде на полуострове, маленькие и плохо построенные, но вдоль причала мы обнаружили несколько новых зданий, построенные с гораздо большим вкусом — естественное следствие того, что здесь стоит большой Эвксинский флот и, разумеется, находится резиденция командующего и других морских офицеров…»[231]

Обращаясь к разумному объяснению причин основания Севастополя, она приходит к выводу, что «флот больших кораблей, стоящих в этом порту… составляет военно-морскую мощь Эвксина; по результатам последней войны мы видим, что он вполне способен уничтожить флот турок, который, хотя имеет сильные корабли, слаб в искусстве ведения боя». Более того, по ее оценке:

«Российский флот… сможет возвыситься и даже диктовать законы Эвксину, когда его формирование будет закончено, что означает 15 линейных кораблей и 20 фрегатов, помимо необходимого дополнения в виде малых военных кораблей в помощь им; даже та сила, которую мы здесь увидели, чрезвычайно влиятельна для такого моря — три линейных корабля с 80–90 пушками, шесть с 70–76, один с 54, одиннадцать с 40–48»[232].

Так Черноморский флот стал важным инструментом российской мощи. И оставался им на протяжении двух столетий и даже больше. У Севастополя появились мощные оборонительные сооружения. Город не забыл отдать дань памяти своему герою Федору Федоровичу Ушакову: одна из главных площадей в центре Севастополя до сих пор носит его славное имя.

Через двадцать лет после своего основания Севастополь превратился в настоящий город. Например, де Рейи так описывает его уже оформившуюся структуру:

«В Севастополе есть две основные параллельные улицы. Они пересекаются несколькими второстепенными, делящими город на кварталы. Напротив Графской пристани находится дом адмирала Мекензи… Далее следуют адмиралтейство и дома для морских офицеров. Чуть выше идут дома местных жителей, рынок, греческая церковь, матросские казармы и разного рода складские помещения… В это пространство не входят сухопутные казармы, выстроенные в верхней части города, а также матросские, о которых мы уже говорили ранее. Флотские склады расположены на месте бывшей татарской деревни Ахтияр в северной части порта…»[233]

Но за бурное развитие приходилось платить. Крым в целом и особенно окрестности Севастополя в прошлом были покрыты густыми лесами. В результате масштабной вырубки леса дерева стало не хватать. Де Рейи критически заметил, что «русские, похоже, желают превзойти татар в искусстве разорения… [Хотя] горы, которые окружают Севастополь, поросли молодыми деревьями, [они] были выкорчеваны моряками и солдатами»[234]. Причина достаточно проста: дерево использовали в качестве топлива, чтобы готовить пищу и согреваться. В конце концов в России поняли, что такое уничтожение природных ресурсов больше продолжаться не может. Царь Александр I спросил одного французского дипломата, что тот «думает о Крыме», на что француз ответил: «Сир, природа сделала для него все, что только могла». Ответ императора говорит сам за себя: «Вы правы, но мы не сделали ничего, чтобы помочь природе»[235]. На протяжении всей своей истории Севастополь пережил много рукотворных изменений местности, и не в последнюю очередь благодаря развитию военно-морской инфраструктуры, но окружающие город земли сформировались последовавшими боями.

3. Бастион морской державы

Я снова напоминаю о настоятельной необходимости обратить внимание на этот… великолепный порт [Севастополь]. Его укрепления должны быть такими же неприступными, как у Гибралтара и Мальты.

Адмирал Михаил Петрович Лазарев (1834)[236]

СТРАТЕГИЧЕСКИЙ КОНТЕКСТ

К моменту окончания Наполеоновских войн геостратегические позиции России в Северной Европе значительно усилились благодаря победе в Русско-шведской войне 1808–1809 гг. Несмотря на существенную помощь британского флота, в наземных сражениях Швеция потерпела поражение и лишилась Финляндии, которая в качестве великого герцогства вошла в состав России. После этого Швеция постепенно слабела и уже не имела ни желания, ни возможности бросить вызов господству России на Балтике. Однако в Черноморском регионе Османская империя оставалась силой, с которой приходилось считаться. Британия, непревзойденный флот которой мог достичь любой точки мира, могла бы ограничить многие притязания России, однако не мешала ее экспансии в Средней Азии. Тем временем главной задачей Севастополя оставалось обеспечение безопасной гавани и защищенного арсенала для южного флота России. «[Его] предназначение, — отмечал в середине XIX в. немецкий исследователь России барон Август фон Гакстгаузен, — состоит в сохранении господства России на Черном море, и это еще в большей степени обеспечивается строительством в Севастополе… укрепленного порта, который, по свидетельству компетентных людей, не будет иметь равных в мире». Кроме того, писал он, основание Севастополя «позволит предпринять наступление на Константинополь»[237]. Британия не только опасалась такого развития событий, но и была озабочена тем, что если Черноморский флот сможет свободно проходить турецкие проливы, то русские военные корабли будут курсировать по Средиземному морю.

Несмотря на удаленность Черного моря от столицы Российской империи и расположенного в Санкт-Петербурге Адмиралтейства, русские правители проявляли живой интерес к региону, в частности к строительству флота. Во время царствования Александра I (1801–1825) и Николая I (1825–1855), и особенно под руководством последнего, Россия увеличила капиталовложения в корабли Черноморского флота, а также во вспомогательные объекты и защитные сооружения Севастополя. Однако военно-морское могущество — это не только военные корабли. Боевая мощь российского флота на закате века паруса значительно усилилась благодаря новаторству и энергии двух выдающихся главнокомандующих — Алексея Самуиловича Грейга и Михаила Петровича Лазарева. Они командовали Черноморским флотом соответственно в 1816–1833 и в 1834–1851 гг.

Грейг, сын адмирала Самуила Грейга, был в первую очередь боевым морским офицером. Пойдя по стопам отца, он получил образование в Шотландии (в Королевской высшей школе в Эдинбурге) и в 1785–1786 гг. служил в Королевском флоте гардемарином и младшим офицером. В российском флоте он быстро сделал карьеру, проявив себя в войнах против революционной Франции и в Наполеоновских войнах, включая Русско-турецкую войну 1806–1812 гг. А главное, под началом вице-адмирала Дмитрия Сенявина (флаг-адъютанта Томаса Маккензи в 1783–1786 гг.) Грейг, уже в звании контр-адмирала, участвовал в Дарданелльском и Афонском морских сражениях, в которых турецкий флот потерпел сокрушительное положение. В 1816 г. он был назначен командующим Черноморским флотом и занимал этот пост семнадцать лет, снова отличившись в сражениях во время следующей войны с Турцией в 1828–1829 гг. Он провел реформы на флоте в области тактики и управления. Как главнокомандующий Черноморским флотом, он был губернатором Николаева и Севастополя. Особым уважением он пользовался в Николаеве, расположенном на реке Южный Буг. Там по его приказу были основаны верфи для военно-морского флота и построены разнообразные портовые сооружения для приемки торговых грузов[238].

Во второй четверти XIX в. одновременно с Николаевом бурно рос и развивался Севастополь — как город и как военно-морская база — вплоть до начала Крымской войны в 1853 г. Его развитие отражало растущую роль Черноморского флота как стратегического инструмента внешней политики России. В этот начальный период развития города главный вклад в его историю внесли три человека: Николай I, адмирал Лазарев и Джон Аптон, британский инженер-строитель, работавший в Севастополе с 1830-х гг. до самой смерти в 1851 г. Совместные усилия императора, адмирала и инженера в значительной степени определили развитие Севастополя и Черноморского флота почти на два десятилетия. В начале 1854 г. в город приехал четвертый человек, сыгравший не менее выдающуюся роль в истории города, — генерал-лейтенант Эдуард Иванович Тотлебен. Он руководил обороной Севастополя во время войны. Впоследствии Тотлебен написал первую подробную историю этой военной операции[239]. Шесть бомбардировок Севастополя союзниками (с октября 1854 по сентябрь 1855 г.) и последующее разрушение его военно-морской инфраструктуры уничтожили все, что создали эти четыре человека. Тем не менее их вклад в историю и наследие Севастополя остается очень значительным.

Теоретики военно-морской стратегии давно отмечали разные роли флотов. Потенциальные задачи в мирное и военное время многочисленны и взаимно дополняют друг друга. В их число входят: демонстрация флага, охрана торговых путей, блокада вражеских стран, бомбардировка целей на берегу, сдерживание других флотов и, не в последнюю очередь, поиски флота противника и боевое столкновение с ним. Конечная цель любого флота — сохранение господства на море. Последняя цель труднодостижима, и поэтому корректнее говорить о «превосходстве на море». Более того, существуют значительные возможности для кооперации между наземными и морскими силами в ходе совместных операций[240]. Сдерживающая роль одного флота по отношению к другому отражается в таком термине, как «боеготовность флота», который получил распространение среди военно-морских специалистов в конце XIX в.[241]

Разнообразие задач, стоящих перед военно-морским флотом, ярко выявилось во время Русско-турецкой войны 1828–1829 гг. В этом конфликте Россия если и не господствовала на Черном море, то обладала подавляющим превосходством — вследствие ущерба, который понес турецко-египетский флот при Наварино 20 октября 1827 г. Это сражение в Восточном Средиземноморье (в поддержку греков, боровшихся за независимость от Османской империи) закончилось полным разгромом турецко-египетского флота объединенными русскими, французскими и британскими силами под командованием вице-адмирала Королевского флота сэра Эдварда Кодрингтона. Поскольку для российского флота турецкие проливы были закрыты, русские военные корабли, участвовавшие в сражении (четыре линейных корабля и четыре фрегата), принадлежали Балтийскому, а не Черноморскому флоту. Франция и Британия заключили мирный договор с Турцией, но Россия воспользовалась слабостью Османской империи и в апреле 1828 г. объявила ей войну. В результате потерь в Наваринском сражении турецкий флот теперь состоял всего из шести линейных кораблей и трех фрегатов. Российский Черноморский флот, имевший в своем составе девять линейных кораблей и четыре фрегата, получил численное преимущество[242]. Таким образом, впервые после основания Севастополя в 1783 г. Россия демонстрировала свою военно-морскую мощь на Черном море с минимальным риском противодействия враждебного государства. И тогда, и теперь для России было важно поддерживать значительные военно-морские силы в регионе.

Возможно, самый поразительный пример морского сражения во время войны 1828–1829 гг. характеризуется не масштабом, а неравномерностью. 14 мая 1829 г. 18-пушечный бриг «Меркурий» водоизмещением 445 тонн[243], спущенный на воду в Севастополе в 1820 г. и находившийся под командой капитан-лейтенанта Александра Казарского, в одиночку противостоял двум гораздо более крупным турецким судам и, вопреки всему, победил. Этот знаменитый бой произошел после того, как три русских корабля столкнулись с превосходящей по численности турецкой эскадрой недалеко от пролива Босфор. Два русских корабля, фрегат «Штандарт» и бриг «Орфей», смогли спастись бегством, но за «Меркурием» началась погоня, и он оказался зажат между 110-пушечным «Селимие» и 74-пушечным «Реал-беем». Положение казалось безнадежным — огневая мощь турок в девять раз превосходила огневую мощь брига. Однако в сражении, морском или наземном, не все определяется количеством. Казарский, один из самых храбрых и изобретательных молодых офицеров Черноморского флота, решил, что не спустит флаг и примет бой. Искусным маневрированием с помощью парусов и весел и точным пушечным огнем он сумел вывести из строя корабли противника, повредив их такелаж. Несмотря на двадцать попаданий в корпус и не менее 300 попаданий в паруса и такелаж, упрямый маленький бриг сумел уйти от погони, что свидетельствует о прочности его конструкции, а также об искусстве капитана и команды. Потери русских были на удивление малы: всего четверо убитых и шестеро раненых. За проявленную отвагу Казарский и многие члены его экипажа были награждены и повышены в звании, и всем им до конца жизни было назначено двойное жалованье.

Память о подвиге «Меркурия» до сих свято хранится российским флотом, а в севастопольском музее Черноморского флота можно увидеть модель «самого героического русского военного корабля эпохи парусного флота»[244], однако некоторые историки военно-морского флота сомневаются в стандартной «русской» версии событий. Например, Фред Т. Джейн, автор таких работ, как «Боевые корабли всего мира» (All the World’s Fighting Ships, 1898) и «Русский императорский флот» (The Imperial Russian Navy, 1899), считает «невозможным, что такое маленькое судно, как „Меркурий“, за четыре часа могло вывести из строя два линейных корабля, даже если бы они не стреляли». На этом основании он делает вывод, что «наиболее естественно предположить, что турецкие корабли были фрегатами, которые потом превратились в линейные корабли»[245]. Как бы то ни было, у нас есть подозрение, что если бы в таком сражении участвовал британский корабль, а не русский, то Джейн проявил бы меньше скепсиса и был бы более щедр на похвалы.

В любом случае основная задача Черноморского флота во время этой войны и в целом в первой половине XIX в. состояла в поддержке наземных кампаний русской армии на западном и восточном побережье. Флот сыграл главную роль в осаде Варны (в настоящее время в Болгарии) осенью 1828 г. В подражание своему знаменитому предшественнику Петру Великому Николай I лично руководил бомбардировкой города с борта линейного корабля «Париж», 110-пушечного трехпалубного флагмана Черноморского флота, которым командовал адмирал Грейг[246]. После взятия Варны 10 октября 1828 г. в войне наступила пауза, поскольку русские, которые понесли тяжелые потери в наземных операциях, укреплялись на завоеванных землях Дунайских провинций; кроме того, приближалась зима. Следующей весной и осенью Черноморский флот поддерживал и снабжал российскую армию, предпринявшую бросок на юг, в направлении Константинополя/Стамбула.

На другом берегу Черного моря, в Севастополе, в начале 1828 г. начался еще один поход русской армии. Во главе его стоял фельдмаршал Иван Федорович Пашкевич, а поддерживал наземные операции Черноморский флот под командованием Грейга. Первым крупным успехом стало взятие турецкой крепости Анапа в зависимой от Турции Черкесии, у основания Таманского полуострова; это произошло 12 июля. Затем российские войска получили возможность продвигаться на юг вдоль побережья Черного моря и захватить город Поти; другая часть армии наступала из Грузии, и в 1829 г. они соединились на северо-восточном побережье Турции. Превосходство российского флота на Черном море не позволяло туркам ни нарушить морские коммуникации русских, ни перебросить подкрепления к оставшимся приморским крепостям, таким как Трапезунд (современный Трабзон). Паскевич не успел осадить этот город — конфликт завешился Адрианопольским мирным договором, подписанным 14 сентября 1829 г. Как отметил британский военный историк Чарльз Колвелл, «без подкреплений, провианта и амуниции, которые [Паскевич] мог получить со складов и арсеналов Одессы и Севастополя, его военного гения было бы недостаточно для такой успешной кампании против превосходящих сил противника»[247].

Однако, как мы вскоре убедимся, во время Крымской войны 1854–1856 гг. ситуация изменилась на противоположную, когда британский и французский флот смог обеспечить себе почти полное господство на Черном море. До начала этого конфликта российский «готовый к боевым действиям флот» вынудил Британию и Францию держать в Восточном Средиземноморье больше кораблей. Когда началась война, присутствие Черноморского флота не помешало союзникам перебросить морем свои войска из Варны и в сентябре 1854 г. высадиться на побережье Крыма в районе Евпатории. Русские не решились на крупное морское сражение с более сильным объединенным флотом Британии и Франции[248].

Использование Черноморского флота в 1830-х и 1840-х гг. в значительной степени зависело от отношений России с Османской империей, которые были очень переменчивыми, от вражды до временной дружбы, а затем вернулись к исторической норме — соперничеству, не переходящему в открытую враждебность. Причиной временного примирения турок и русских в 1831 г. стало восстание египетского паши Мухаммеда Али против турецкого султана Махмуда II. Египтяне наступали на север через Левант в направлении Малой Азии, а международное положение оставалось сложным, если не сказать больше. Французы оказали поддержку Мухаммеду Али в Восточном Средиземноморье, а британцы объединились со своим давним европейским врагом для проведения операций у побережья Португалии и Нидерландов. Не желая быть втянутым в войну с Францией, британский министр иностранных дел лорд Пальмерстон отверг просьбу Высокой Порты о военно-морской поддержке. Оказавшись в безвыходном положении, Махмуд II обратился за помощью к русскому царю.

В марте 1833 г. Николай I, не желавший упустить благоприятную возможность, направил в Босфор адмирала Михаила Лазарева с основными силами Черноморского флота. Демонстрация мощи российского флота в составе не менее десяти линейных кораблей, четырех фрегатов и транспортов с 11-тысячным войском убедила Мухаммеда Али отменить наступление на Стамбул. За оказанную помощь Россия получила щедрое вознаграждение. Ункяр-Искелесийский договор сроком на восемь лет, подписанный Лазаревым 8 июля 1833 г., официально объявлял о мире и дружбе между двумя государствами, а также о взаимопомощи в случае нападения. Более того, секретная статья гарантировала закрытие пролива Дарданеллы «для любых иностранных военных кораблей». Как отметил Х. Темперли, «договор мог быть направлен против Англии и Франции, если Турция откроет Босфор для России и закроет Дарданеллы для всех военных кораблей, за исключением русских»[249]. Россия считала договор оборонительным: в то время она была больше обеспокоена защитой своего южного побережья, включая Севастополь, и не стремилась расширить свое влияние на Средиземноморье[250]. Тем не менее с точки зрения других государств Турция «предоставляла существенные преимущества России», хотя сама Турция отрицала, что Ункяр-Искелесийский договор гарантировал России «право проводить свой флот через Дарданеллы»[251]. О чем бы ни договорились — официально или за закрытыми дверями — две стороны, подписавшие мирный договор, реакцию других государств следовало учитывать. Например, лорд Пальмерстон возражал против того, что он считал подчинением Турции России, и это вызывало в нем, по отзывам современников, «фатальную враждебность к России»[252]. Такое отношение, в свою очередь, помогало формировать официальную политику и настраивать общественное мнение против России на протяжении двух десятилетий до начала Крымской войны.

Хотя России удалось на какое-то время поставить Османскую империю в подчиненное положение, она была озабочена возможностью войны с Британией, которая, в свою очередь, опасалась, что российское влияние распространится на Балканы, Средиземноморье, Кавказ и в конечном счете Индию. Таким образом, всеобщему миру угрожало соперничество империй, у которых «пересекались сферы влияния в Азии и на Ближнем Востоке»[253]. Нельзя сказать, что этот конфликт между державами был неизбежен, но с середины 1830-х гг. воинственная риторика постоянно усиливалась. Можно привести пример инцидента, ярко иллюстрирующего опасность усиления напряженности, которая приводит к вооруженному столкновению. В конце ноября 1836 г. у черкесского побережья, недалеко от крепости Суджук (современный Новороссийск) русский военный корабль «Аякс» задержал британскую торговую шхуну «Виксен». Подозревали, что британское судно везет не только груз соли, но и оружие для горцев, которые вели упорную партизанскую войну против Российской империи. Однако к моменту инцидента на море экипаж британского судна уже выгрузил порох для повстанцев, и в трюме была только соль. Тем не менее русские конфисковали «Виксен» за нарушение таможенных правил и отбуксировали в Севастополь, а экипаж выслали в Стамбул. В тот момент Британия не была готова ответить на потерю «Виксена» военными действиями на суше или на море и промолчала, тем самым признав, что имела место провокация, если не прорыв блокады[254]. По свидетельству британца, посетившего Севастополь несколько лет спустя (в 1844 г.), Генри Дэнби Сеймура, «Виксен» стоял в гавани в качестве трофея: «Русские очень гордились захватом английского судна, тогда как англичане говорили мне, что не могут смотреть на него, не испытывая стыда»[255].

Министр иностранных дел при Николае I граф Карл Васильевич Нессельроде был прекрасно осведомлен, что британцы обеспокоены растущими амбициями и силой России, и видел угрозу международной изоляции. Поэтому он искусно вел дипломатические переговоры с Британией, которые в 1841 г. закончились подписанием Лондонской конвенции о проливах. Это международное соглашение признавало право султана Османской империи запрещать проход через проливы военным кораблям любого государства, что предвосхитило некоторые положения конвенции Монтрё 1936 г., действующей по настоящее время. Но если конвенция Монтрё гарантировала кораблям причерноморских государств, таким как Советский Союз и его преемники, Украина и Российская Федерации, право прохода через проливы в мирное время (как и Ункяр-Искелесийский договор), то Лондонская конвенция запрещала всем военным судам проход через Дарданеллы и Босфор. В результате российский Черноморский флот лишался свободы действий в Средиземноморье. Это усиливало опасения русских, что в результате сговора с Османской империей британский флот может войти в Черное море. Неудивительно, что Пальмерстон рассматривал Лондонскую конвенцию о проливах как небольшую победу: он почти десять лет добивался отмены Ункяр-Искелесийского договора[256]. В отличие от него русские военные моряки, в том числе Лазарев, были недовольны Лондонской конвенцией, поскольку она фактически аннулировала условия гораздо более выгодного соглашения.

В целом заключенный в Лондоне договор давал преимущества Британии за счет России и усилил стремление русских генералов и адмиралов укрепить фортификационные сооружения Севастополя. Николай I согласился на Лондонскую конвенцию 1841 г. из общих политических соображений, не преследуя конкретных стратегических целей. Следуя Нессельроде, он опасался, что слишком тесный союз между Россией и Османской империей может настроить великие европейские державы против него. Царь, не хотевший войны, стремился достичь если не дружбы, то примирения с Британией, что продемонстрировал его визит в Лондон в 1844 г., во время которого его сопровождал Нессельроде. Цель Николая I заключалась в том, «чтобы выяснить, есть ли возможность вбить клин в союз между Англией и Францией» и не позволить Франции «закрепиться на турецкой территории»[257]. К сожалению, российский император перепутал очарование и гостеприимство королевы Виктории с осторожностью и скрытой враждебностью ее правительства: в результате никакого долговременного союза между Британией и Россией не получилось[258]. Если бы Николай I предполагал, что однажды Британия и Франция объединятся с Турцией в войне против России, как это произошло двенадцать лет спустя, он никогда бы не согласился подписать Лондонскую конвенцию.

Как проницательно заметил британский обозреватель конца XIX в., специализирующийся на военно-морской тематике, сэр Джон Синклер, «военно-морская мощь не создается за один день, а приобретенную, ее невозможно сохранить без значительных усилий и неусыпного внимания»[259]. То, что относилось к Королевскому флоту, в равной степени было справедливо и для российского, в том числе Черноморского флота. Во второй четверти XIX в. Севастополь пережил период бурного развития, по мере того как удовлетворялись потребности базирующегося в нем флота, а береговые укрепления были значительно усилены. На первом этапе капиталовложения российского правительства были невелики, а рост, соответственно, медленным. Однако с середины 1830-х гг. темп строительства вырос, а траты на военные и военно-морские нужды увеличились. Главной причиной повышенного внимания, уделяемого Севастополю, был возможный риск нападения со стороны британского флота — в противоположность турецкой угрозе, которая значительно ослабла после окончания Русско-турецкой войны в 1829 г. и заключения Ункяр-Искелесийского мирного договора.

АДМИРАЛ ЛАЗАРЕВ И ЧЕРНОМОРСКИЙ ФЛОТ ПРИ НИКОЛАЕ I

В конце XVIII и в самом начале XIX в. Черноморский флот был бедным родственником своего старшего, более многочисленного и лучше оснащенного собрата на Балтике. Помимо меньшей численности боевых кораблей и вспомогательных судов южный флот, первоначально в пять раз меньше северного, страдал от отсутствия вспомогательной военно-морской инфраструктуры[260]. По мере того как Россия укрепляла свои позиции на юге, усиливался и Черноморский флот. Например, с 1826 по 1858 г. для Черноморского флота построили восемь кораблей «первого ранга» (со 110–135 пушками), тогда как для Балтийского — только пять[261]. Накануне Крымской войны Черноморский флот не только увеличился до двух третей балтийского собрата (35 против 53 боевых кораблей размером с корвет и больше)[262], но и усилился благодаря улучшившейся материально-технической базе, подготовке моряков и командования. Этот прогресс в первую очередь обусловлен деятельностью Михаила Петровича Лазарева, опиравшегося на достижения своего предшественника.

Алексей Самуилович Грейг много сделал для Николаева, а имя Лазарева навечно связано с развитием Севастополя. Михаил Петрович поступил в Морской колледж Санкт-Петербурга в возрасте двенадцати лет и в 1803 г. вошел в число тридцати лучших кадетов, которые выразили желание и были отобраны для прохождения практики в Королевском флоте Великобритании. Ходили слухи, что он, будучи гардемарином, участвовал в Трафальгарском сражении в 1805 г.[263]. По возвращении в Россию три года спустя Лазарев служил на корабле «Всеволод». 26 августа 1808 г. в Финском заливе он сражался против своих бывших товарищей по оружию, двух 74-пушечных кораблей британского балтийского флота («Кентавр» и «Имплекабл»). Захваченный на борту «Всеволода», который впоследствии был выведен из строя, Лазарев короткое время провел в плену[264]. Несмотря на этот неприятный эпизод, он сделал блестящую карьеру в российском флоте. Признанный одним из самых талантливых мореплавателей своего поколения, Лазарев совершил не менее трех кругосветных путешествий (1813–1816, 1819–1821 и 1822–1825 гг.); во время второго путешествия, в 1820 г., он стал одним из первооткрывателей Антарктиды[265]. Не меньшее искусство он проявил и в военном деле. Будучи капитаном «Азова», флагмана контр-адмирала Логина Петровича Гейдена, командовавшего эскадрой Балтийского флота, он отличился в Наваринском сражении. В то время на «Азове» служили лейтенант Павел Нахимов, гардемарин Владимир Корнилов и кадет Владимир Истомин, знаменитые адмиралы времен Крымской войны. За уверенные действия в Наваринском сражении Лазарев был произведен в контр-адмиралы; он руководил блокадой Дарданелл в 1828–1829 гг. и, о чем упоминалось выше, демонстрацией мощи русского флота в проливах в 1833 г.

В 1832 г. Лазарев получил назначение начальником штаба Черноморского флота, а в 1834 г. — главнокомандующим и губернатором Севастополя; на этих постах он проявил себя внимательным наставником и энергичным реформатором. Он продолжал следить за карьерой Нахимова, Корнилова и Истомина. Эти три человека стали олицетворением высоких стандартов командования, искусства навигации и активного стиля морского сражения, которых Лазарев, продолжая традиции Ушакова, требовал от подчиненных. Все три офицера героически погибли во время обороны Севастополя в 1854–1855 гг. Как и Лазарев, они похоронены в соборе Св. Владимира в самом сердце города — этих четырех адмиралов почитают как героев российского флота.

Успехи Лазарева на море несомненны, но на суше оставалось еще много работы. Русские историки военно-морского флота подчеркивают, что Лазарев, несмотря на усилия своего предшественника, безжалостно критиковал низкие, по его мнению, стандарты строительства боевых кораблей Черноморского флота. Исследователи отмечают, что в период своего командования флотом Лазарев много сделал для развития инфраструктуры, усиления контроля качества и внедрения технических новинок[266]. В частности, Лазарев стремился использовать на флоте энергию пара. В 1815 г. в России, в Санкт-Петербурге, построили первый пароход, гражданское судно под названием «Елизавета». В 1836 г. был спущен на воду первый колесный фрегат, «Богатырь», вооруженный двадцатью восемью 24-фунтовыми пушками, что позволило России временно опередить Королевский флот: подобный корабль, «Горгона», появился у Британии только через год[267]. Более того, у России не было такой промышленной базы, как у Англии или Франции, чтобы обеспечить быстрый прогресс в этой области. Если британские и французские верфи постоянно увеличивали количество спускаемых на воду гражданских и военных кораблей на паровой тяге, то Россия сосредоточила свой скромный арсенал самостоятельно построенных пароходов на Балтике.

Первый пароход, построенный на черноморской верфи, «Везувий», был спущен на воду в Николаеве в 1829 г., а первый военный корабль, использовавший силу пара, вошел в состав флота в 1838 г. и был построен в Британии[268]. Количество военных кораблей с паровой машиной в составе Черноморского флота оставалось относительно небольшим: в 1840-х гг. в строй ввели шесть построенных в Британии колесных фрегатов (пять класса «Крым» и один более крупный, «Владимир»). Водоизмещение последнего составляло 1751 тонну, на вооружении у него было одиннадцать пушек, и он мог развивать скорость до 11 узлов, как самые большие парусные суда, только независимо от ветра. Однако крупными боевыми кораблями они не были. В 1852 г. основную силу Черноморского флота составляли парусные суда: три современных трехпалубных корабля первого ранга класса «Двенадцать апостолов» с вооружением 120–130 пушек, семь кораблей второго ранга (двухпалубных) класса «Султан Мухаммед» (84–90 пушек), три корабля третьего ранга класса «Храбрый» (84–96 пушек), шесть тяжелых фрегатов (четыре с 60 и два с 44 пушками)[269]. В 1854 г. в состав флота входили шестнадцать линейных кораблей, семь фрегатов, восемь колесных паровых фрегатов и четыре корвета с общим числом пушек не менее 2181. Единственные в России винтовые военные корабли имел только Балтийский флот: три линейных корабля и два фрегата[270].

Лазарев передал своим преемникам преимущественно парусный Черноморский флот в апогее его тактического и технического развития. От британского и французского флотов он отставал не так сильно, как можно предположить, но вскоре свою роль сыграла разница в возможностях строительства судов на паровой тяге. В Британии решение создавать паровой военно-морской флот было принято только в декабре 1852 г.: причиной послужил предполагаемый план французов достичь равенства с Королевским флотом или даже превзойти его[271]. Постройка новых деревянных кораблей занимала от трех до четырех лет, если учитывать ограничения по сушке древесины, и поэтому временной мерой могла стать переделка уже существующих или недостроенных парусных судов. Война показала, что этот подход оправдал себя, поскольку у русских не было ни мощностей, ни современных технологий для производства паровых машин, чтобы противостоять объединенной британской и французской угрозе. Как отметил историк военно-морского флота Эндрю Ламберт, «переделанных судов было достаточно, чтобы сдержать русских». Однако с точки зрения британского Адмиралтейства «следовало подготовить новые корабли, чтобы отразить отдаленную угрозу со стороны Франции»[272].

Тем не менее против турецкого соперника у российского Черноморского флота имелся сильный козырь. По настоянию Лазарева, главное вооружение линейных кораблей теперь включало бомбическую пушку, которая стреляла взрывающимися бомбами, а не цельными круглыми ядрами (ее изобрел французский генерал Анри-Жозеф Пексан в 1822–1823 гг.). Некоторые специалисты утверждают, что именно это новое оружие вызвало хаос в рядах турок и нанесло такой ущерб флотилии турецкого флота, базировавшейся в Синопе на северном побережье Анатолии и уничтоженной российской эскадрой в сражении 30 ноября 1853 г.[273].

Николай I очень гордился своим флотом и регулярно посещал военные корабли. Официальные инспекции Черноморского флота обычно проводились одновременно со смотром кавалерийских подразделений на юге России. Предыдущая инспекция состоялась в 1837 г. (она включала также осмотр фортификационных сооружений Севастополя) и в 1845 г.; следующая, назначенная на 1852 г., оказалась последней перед началом Крымской войны возможностью для императора оценить свой южный флот. Несколько ранее он был усилен недавно спущенным на воду «Парижем», вторым судном класса «Двенадцать апостолов»[274].

14 октября 1852 г. корабли военно-морского флота, последние представители века паруса, выстроились на рейде Севастополя. На западе показался характерный дым «Владимира», на борту которого находился Николай I. Как только стал виден императорский вымпел, «Париж» отсалютовал выстрелом из пушек. По какой-то необъяснимой причине артиллеристы стреляли боевыми зарядами, а не холостыми и полностью снесли богато украшенный церемониальный трап флагмана. Ко всеобщему ужасу, обломки тут же унесло волнами, и император не смог торжественно взойти на борт[275].

Тем не менее благодаря присутствию духа некоторых офицеров из экипажа «Парижа» этот инцидент превратился в триумф Черноморского флота. Как вспоминал один из очевидцев, «ученики Лазарева были не из тех, кто позволит себе растеряться при подобном конфузе». Они приказали сколотить импровизированный трап, который успешно выполнил свою задачу. Благополучно поднявшийся на борт «Парижа» император был встречен почетным караулом. Окинув взглядов построенную на палубе команду, тысячу молодых моряков, он спросил капитана 1-го ранга Владимира Истомина: «Где вы берете таких храбрых юношей?» Затем Николай I громко обратился к команде: «Здорово, ребята!» Ответом ему было громовое: «Здравия желаем». «Покажите свое мастерство», — приказал император.

Инспекция, в том числе учебные стрельбы, прошла без сучка без задоринки. По ее окончании Николай I спросил своего морского министра, Александра Сергеевича Меншикова, почему он таким же образом не показывает ему корабли Балтийского флота. Смутившись, Меншиков объяснил, что на Балтике нет подобных кораблей. Не удовлетворенный таким ответом, император надел на шею капитана «Парижа» орден Св. Владимира, в честь которого был назван Истомин. Так окончился визит императора на Черноморский флот. Лазарев мог бы по праву гордиться своими талантливыми преемниками.

На берегу в Севастополь без разрешения — «незаконно», по его собственному признанию, — сумел пробраться гость из Шотландии Лоренс Олифант. Он описал подготовку к визиту императора:

«Во время нашего пребывания [в городе] все были охвачены величайшим волнением; толпы людей стекались со всех уголков юга России для встречи с императором; гарнизон белил казармы и с похвальным усердием занимался строевой подготовкой; все работники верфи несколько месяцев приводили корабли в приличное состояние, в котором они теперь находятся»[276].

Олифант пробыл в городе недолго и не видел, как Николай I инспектировал флот, — он «посчитал разумным вовремя отступить» и покинул «Севастополь за день до начала грандиозного события»[277].

Отсутствие личных наблюдений, однако, не помешало Олифанту сделать несколько язвительных замечаний в адрес российского военно-морского флота. Например, он писал, «по злостным слухам, стоит в Черном море подняться редкому шторму, как большая часть моряков и офицеров валятся от морской болезни». С некоторым высокомерием Олифант утверждал, что «достоверно известно, что [русские моряки] иногда не могут определить своего местоположения в обширном районе плавания; злые языки говорят, что однажды между Севастополем и Одессой адмирал до такой степени растерялся, что его флаг-адъютант, заметив на берегу деревню, высадился на сушу, чтобы узнать, где они находятся»[278]. В прямом противоречии с рассказами русских об инспекции императора Олифант сообщал, что «как мы потом узнали» император, по всей видимости, «не сопровождал флот в кратком походе за пределы порта, а выразил глубокую неудовлетворенность их подготовкой». Но факт остается фактом: в Синопском сражении 30 ноября 1853 г. российский Черноморский флот продемонстрировал необыкновенное мастерство; усилия Лазарева принесли плоды.

Олифант приводит еще одну историю о своем недолгом пребывании в Севастополе, и если она правдива, то позволяет оценить жесткий стиль управления Николая I:

«Когда вскоре после этого мы вернулись в Севастополь, то узнали, что император оставил у военной части общества воспоминание, которое произвело глубокое впечатление. Едва он закончил свой краткий визит, а дым от парохода, на котором он возвращался в Одессу, еще был виден на горизонте, один солдат признался другому приглушенным шепотом, что в их рядах пополнение… говорили, что недавний губернатор в нарядном белом костюме работал вместе с остальной командой на улицах, по которым катался всего две недели назад с пышностью и церемониями, приличествовавшими его высокому положению».

Так большой начальник мог в мгновение ока превратиться в заключенного, метущего улицы[279]. Никто не мог точно сказать, какое преступление послужило причиной такого наказания и унижения, но наиболее вероятная — взятки[280]. В императорской России коррупция среди государственных служащих была повсеместным явлением. Тем не менее несмотря на подобные трения и недостатки, в 1852 г. работы на Черноморском флоте и в гарнизоне Севастополя продолжались.

Помимо экономического стимула, присутствие Черноморского флота способствовало развитию образования и культуры в городе; в обеих сферах ключевая роль принадлежала Лазареву. В 1826 г. в Севастополе открылась первая школа по подготовке кадетов для флота, в основном из детей офицеров и низших чинов[281]. Два года спустя для детей местного дворянства, чиновников и купцов открыли гражданское учебное заведение, а еще одно — церковно-приходскую школу — в 1833 г. Российский флот заботился и об образовании своих офицеров. В июне 1822 г. открылась первая флотская библиотека, финансировавшаяся по подписке в размере одной копейки с рубля жалованья, то есть 1 %. Первоначально небольшое собрание книг размещалось в доме некоего мистера Тисдейла, англичанина, раньше служившего на Черноморском флоте. В 1837 г. по указанию Лазарева началось строительство здания библиотеки. К несчастью, оно сгорело через восемь месяцев после открытия 14 ноября 1844 г.[282]. В истории не сохранилось сведений о судьбе книг. Главнокомандующий Черноморским флотом и губернатор Севастополя не отказался от своего намерения и начал собирать деньги на новое здание, строительство которого началось через два года на главном холме города. Торжественное открытие библиотеки состоялось в ноябре 1849 г. По свидетельству жительницы Крыма, которая часто посещала Севастополь в 1850-х гг., некой миссис Эндрю Нельсон, внушительное здание «было красиво обставлено диванами, коврами и другими предметами из Англии и содержало огромное собрание книг на всех языках»[283].

Библиотеке Черноморского флота снова не повезло: ее серьезно повредили бомбардировки союзников во время Крымской войны. В этом конфликте величественное здание имело большое военное значение — оно служило одной из передовых перевязочных станций для раненых русских солдат; в нем работал знаменитый русский хирург Николай Иванович Пирогов. В настоящее время на улице Фрунзе сохранился только фрагмент старой библиотеки — красивая восьмиугольная Башня ветров, предположительно построенная по образцу Мраморной башни Древних Афин. На каждом из восьми фризов севастопольской башни выполнено изображение ветра в виде крылатой мифологической фигуры, в том числе северного ветра Борея и западного ветра Зефира. После Крымской войны библиотека была восстановлена в Николаеве, где оставалась на протяжении тридцати пяти лет. В 1890 г. в центре Севастополя, на проспекте Нахимова, открылась новая библиотека Черноморского флота, которая была полностью разрушена во время Второй мировой войны. Построенная заново в том же самом изящном неоклассическом стиле, Морская библиотека имени адмирала М. П. Лазарева остается важным центром образования и исторических исследований Российской Федерации в Севастополе. Вместе с площадью, носящей имя адмирала, это красивое здание (а также профессиональные исследования, проводящиеся в его стенах) служит самым подходящим памятником человеку, патриоту и моряку, который отдал жизнь российскому флоту, Черноморскому флоту и Севастополю. В обширном полуофициальном историческом труде «Вторжение в Крым» Александер Уильям Кинглек писал о «любви и уважении, которые моряки [Черноморского флота] проявляют к памяти командующего [адмирала Лазарева]»[284].

Лазарев заказал первый памятник в городе, связанный с армией или флотом. По его инициативе в 1834–1839 гг. был построен памятник подвигу «Меркурия», рядом с главной набережной, недалеко от современной площади Нахимова. Каменный постамент увенчан бронзовой моделью греческой триремы и украшен барельефами с изображением богини победы Ники, бога торговли и навигации Меркурия, а также бога морей и океанов Нептуна. На четвертой грани постамента помещен портрет капитана «Меркурия». Лаконичная надпись гласит: «Казарскому. Потомству в пример»[285]. В последующие годы, благодаря участию — а иногда и главной роли — города в Крымской войне, Октябрьской революции и Второй мировой войне, к этому памятнику добавились сотни других.

ДЖОН АПТОН И РАЗВИТИЕ ВОЕННО-МОРСКОЙ ИНФРАСТРУКТУРЫ СЕВАСТОПОЛЯ

Независимо от более широкого политического контекста развитие Черноморского флота и его главной базы Севастополя отражало некоторые фундаментальные потребности морской державы. Природа подарила российскому флоту превосходно защищенную якорную стоянку на рейде Севастополя и в нескольких меньших по размеру бухтах и заливах, но без необходимой административной и технической поддержки на берегу флот не мог ни выйти в море, ни совершать походы — как в мирное, так и в военное время. Любой опытный морской офицер знает, что эффективность флотских экипажей, от адмиралов до юнг, «может быть обеспечена только маневрированием в море». Эти действия неизбежно ведут к износу корпусов кораблей, механизмов и вооружения. Более того, само море является враждебной средой: «ветер и волны обрушиваются на боевой корабль и канонерскую лодку, вышедшие в поход в мирное время, так же безжалостно, как и во время войны»[286]. Поэтому любой флот, состоящий из боевых кораблей разного класса, зависит от такой же сложной системы обслуживания и поставок; в этом смысле Черноморский флот не был исключением.

Главная портовая инфраструктура Севастополя имела доки и стапели, необходимые для обслуживания и ремонта судов, арсенал для хранения и обслуживания оружия, пороховые склады и, что очень важно, надежный источник питьевой воды. Кроме того, флот первой половины XIX в. нуждался в специальных складах для хранения парусов, запасных мачт и такелажа — все это должно было быть в рабочем состоянии. Штурманы на кораблях нуждались в точных картах, что привело к учреждению гидрографического департамента. Для входа в бухту и выхода из нее ночью требовались навигационные огни. Помимо этого, согласно российским флотским порядкам команда не оставалась на борту корабля во время якорной стоянки, особенно в зимние месяцы, когда корабли, как правило, стояли на приколе, и поэтому для людей требовались казармы. Постоянные болезни, а также лечение раненых во время войны, требовали постоянного госпиталя и реабилитационного центра. Все это должно было располагаться внутри военно-морской базы (и персонал, и оборудование) и поэтому нуждалось в защите, что требовало строительства развитых оборонительных сооружений. Такие разнообразные нужды требовали значительных вложений в технические средства и персонал, а также в систему управления, чтобы задумать, спланировать и выполнить необходимую работу.

Старое адмиралтейство Севастополя на западном берегу Южной бухты, построенное Томасом Маккензи, на протяжении двух поколений обеспечивало поставку, ремонт и обслуживание кораблей. Время жизни российских парусных судов вследствие гниения ограничивалось максимум двадцатью годами. Хуже того, суда Черноморского флота, особенно военные корабли и другие суда, базировавшиеся в Севастополе, сильно страдали от очень вредного корабельного червя, который точит и поедает находящуюся под водой древесину[287]. Как отмечала миссис Гатри в 1790-х гг., несмотря на все преимущества Севастополя как удобного и безопасного порта, «в этом мире нет совершенства, поскольку [здесь] находится любимое место обитания вредного червя (Tredo navalis, или calamitas navium Линнея)»[288]. Таким образом, российский военно-морской флот нуждался в постоянных поставках новых судов, если хотел сохранить свою силу и влияние. Обеспечить поставки качественной древесины, особенно дуба, было нелегко[289]. Русские — по всей видимости, из-за дороговизны — медленно внедряли в практику обшивку днища медью, которую Королевский флот впервые применил в конце 1770-х гг. Однако де Рейи, описывая свое путешествие в 1803 г., отмечает прямо противоположное: «До сих пор не думали о том, чтобы обшивать медью суда, приписанные к Черному морю, но были даны указания, чтобы впредь при их строительстве соблюдалось это правило»[290].

В отличие от масштабного судостроения в Херсоне, а впоследствии в Николаеве, где за семидесятилетний период, с 1788 по 1857 г., были спущены на воду семьдесят четыре крупных военных корабля, на Севастопольской верфи корабли в первой половине XIX в. строились лишь эпизодически. Первое такое судно, 18-пушечный корвет «Крым», было спущено на воду летом 1810 г.[291]. Затем, если не считать 20-пушечного брига «Меркурий», самыми крупными кораблями, построенными в Севастополе, стали четыре 36–60-пушечных фрегата, спущенные на воду в период с 1828 по 1845 г.[292]. Севастополю было суждено остаться оперативным центром Черноморского флота и его безопасной гаванью, военно-морским арсеналом и центром обучения — в точности, как планировал Потемкин пятьюдесятью годами раньше. Его великолепная бухта, «одна из самых замечательных в Европе… как на Мальте, только больше, или в Сиднее, но поменьше»[293], тем не менее не имела такого количества береговых сооружений, как гораздо лучше оснащенные крепость и верфи Кронштадта в Финском заливе. Пока не были устранены эти недостатки, российский Черноморский флот не мог действовать в полную силу. В 1830-х гг. Лазарев горько сетовал, что севастопольское адмиралтейство «беднейшее, состоящее более из мазанок… денег не дают на сие ни копейки»[294]. Основание нового адмиралтейства, а также строительство современных сухих доков и организация водоснабжения в восточной части Южной бухты стали его двумя главными строительными проектами в Севастополе после того, как в 1833 г. он принял командование Черноморским флотом.

В 1818 г. адмирал Грейг предлагал построить в Севастополе сухие доки, но для реализации этой идеи ничего не сделали. В последующие годы выдвигались подобные предложения, но лишь в 1831 г. проект получил одобрение. Несмотря на то, что автором проекта был француз Антуан Рокур де Шарлевиль, выполнение работ поручили английскому инженеру Джону Аптону (ок. 1774–1851)[295]. У этого человека, так много сделавшего для Севастополя, необычная судьба. Аптон родился в Англии, получил образование инженера-строителя, был учеником Томаса Телфорда и занимался прокладкой каналов и строительством дорог. На родине он приобрел дурную репутацию. Обвиненный дорожной компанией в мошенничестве на сумму более тысячи фунтов, он в июле 1826 г. бежал от правосудия, не явившись на заседание Нортгемптонского выездного суда. Избежав ареста, Аптон предложил свои услуги российскому дипломатическому представителю в Лондоне, который в то время набирал инженеров для выполнения работ по модернизации юга России, в том числе в новых городах Одессе и Севастополе. Каким-то образом Аптон, «талантливый, но лишенный честности человек», по меткому выражению одного из британских источников XIX в., сумел уехать в Россию и даже взять с собой свою большую семью — жену с четырьмя сыновьями и четырьмя дочерями[296]. Вскоре он показал себя очень успешным архитектором и инженером. Например, в Одессе он спроектировал и построил Потемкинскую лестницу, которая по прошествии почти ста лет появилась в знаменитых кадрах фильма Сергея Эйзенштейна о восстании на броненосце «Потемкин».

В Севастополе Аптон отвечал за несколько крупных проектов, в число которых входила Графская пристань, пережившая все войны, обрушивавшиеся на город, и пять больших сухих, или ремонтных, доков с соответствующими водоводами, разрушенных во время Крымской войны. Кроме того, Аптон спроектировал Башню ветров старого здания Морской библиотеки и внес вклад в планирование севастопольских фортов[297]. Сыновья Аптона, как и их отец, поступили на службу Российской империи; Уильям был инженером, а Сэмюэл — архитектором. Аптон-старший умер в 1851 г., а члены его семьи впоследствии оказались в трудном положении во время войны, которая пришла в Крым, — они попали под подозрение британской армии[298].

Самое подробное из современных описаний сухих доков Аптона и соответствующей системы водоводов оставил загадочный британский путешественник, некий Уильям Джесси, который в 1839 г. остановился в Крыму во время длительной поездки по России. Первое впечатление о Севастополе, сложившееся у британского армейского капитана на пенсии, было неблагоприятным[299]. «Въезд в город неудобен и неприятен, что не делает чести начальникам, — жаловался он, — и вполне способен свести на нет всю пользу от установления карантина»[300]. Но на этом неприятности британца не закончились. На постоялом дворе, который ему порекомендовали, не оказалось свободной комнаты, и он был вынужден ночевать в бильярдной. «Стук шаров, громкий, как разрыв девятифунтовой бомбы, — писал он, — а также мои компаньоны в постели [вероятно, вши] не давали мне спать всю ночь». К счастью, утром пришла помощь и поддержка. Джесси получил приглашение от полковника Аптона, что «избавило от необходимости возвращаться в эту лачугу, завсегдатаями которой был весь городской сброд»[301]. Затем Джесси получил «немалое удовольствие» от обильного завтрака, поданного миссис Мэри Аптон, дамой, как галантно выразился он, «сохранившей все английские привычки и чувства, не испортившиеся от долгого пребывания в России»[302]. Аптоны несомненно с радостью принимали гостей из родной страны. Оказанный Джесси теплый прием, несмотря на неприятную первую ночь в городе, не был исключением. Впоследствии британские путешественники, в частности Чарльз Генри Скотт (в 1844 г.), отмечали «чувство благодарности, которое мы испытываем к полковнику Аптону и его милой семье за их исключительную доброту, проявленную во время нашего десятидневного пребывания» в городе, за «множество интересных сведений» и за «сопровождение ко всем достойным восхищения местам в окрестностях»[303]. Сеймур, посетивший Севастополь в том же году, был впечатлен не меньше: «Меня познакомили с Севастополем полковник Аптон и его сыновья, которые очень сердечно приняли меня и показали все, что я хотел посмотреть»[304].

Тем временем в свое первое утро в Севастополе Джесси по совету одного из сыновей Аптона (его имя не называется, но наиболее вероятный кандидат — Уильям, тоже инженер, помощник отца) осмотрел строящиеся сухие доки в Солдатской бухте и изучил подробные чертежи Аптона. Сооружение акведука для подачи воды началось в 1831 г., но закончилось только в 1852 г., а доки открылись в 1850 г. Таким образом, Джесси видел наполовину законченную работу. «Доки, числом в пять, — писал он, — расположены по двум сторонам четырехугольного бассейна». В частности, «центральный в задней части способен принимать суда первого ранга любого размера, два других — 74-пушечные корабли, а два оставшихся предназначены для фрегатов». Затем Джесси поясняет, что в Черном море «нет приливов», и поэтому использован «принцип шлюза». Цепочка из трех шлюзов, каждый из которых обеспечивал подъем на 10 футов (3 метра), позволяла поднимать суда от уровня моря в бассейн доков, а затем в нужный док; обратная процедура спускала корабли в море. Конструкция была очень сложной, позволяя отдельно осушать каждый док с помощью шлюза; таким образом, «корабль мог быть помещен в док и выведен из него независимо от других»[305]. Однако во время визита Джесси девять пар больших железных ворот для доков и шлюзов, которые изготавливала фирма сэра Джона и Джорджа Ренни в Лондоне, по всей видимости, еще не были доставлены[306]. Их значение для грандиозного сооружения было настолько велико, что сын Аптона, Уильям Аптон, «помощник строителя севастопольских сухих доков», поехал в Лондон, чтобы наблюдать за их изготовлением[307].

Доки не могли вступить в строй до тех пор, пока не было возможности заполнять их необходимым количеством воды. Первоначально в качестве источника воды выбрали Черную речку у маленькой деревни Чоргун (современное Черноречье) к юго-востоку от Инкермана. Джесси отмечал, что это место находится «на высоте около шестидесяти двух футов над уровнем моря». Для подачи воды в доки русские под руководством Аптона уже закончили прокладку канала «шириной около десяти футов и длиной восемнадцать верст с уклоном в полтора фута на версту»[308]. Местность между источником воды и доками прорезали глубокие овраги, поэтому прокладка канала предусматривала бурение трех туннелей и строительство шести акведуков. Это сам по себе был грандиозный проект. Несмотря на то что канал для подачи воды в доки разрушили во время Крымской войны, несколько внушительных арок акведуков сохранились по сей день[309]. Особенно впечатлил Джесси туннель в районе Инкермана, «около трехсот ярдов длиной, пробитый сквозь массив песчаника». По рассказам других очевидцев, «бригады рабочих трудились день и ночь, сменяя друг друга каждые четыре часа; эту часть работы они выполнили за пятнадцать месяцев, с июля 1832 г. по октябрь следующего года»[310]. Завершение строительства этого сооружения высотой три метра и достаточно широкого, чтобы по обе стороны канала проложить пешеходные дорожки, стало в высшей степени похвальным достижением Аптона и его работников, достойным такого инженера, как Изамбард Брюнель, и его землекопов. В общей сложности прокладка канала, защищенного одиннадцатью восьмиугольными павильонами, длилась десять лет и обошлась в 10 миллионов рублей — в два раза больше по времени и в четыре раза дороже, чем по первоначальной смете[311]. Подобное увеличение сроков и стоимости часто встречается при строительстве военной и военно-морской инфраструктуры.

Джесси восхищался качеством строительства шлюзов и доков Севастополя. Он отмечал «превосходную каменную кладку» и, явно испытывая гордость за свою страну, подчеркивал, что «все кабестаны и механизмы шлюзов изготовлены в Англии»[312]. Несмотря на строительство двух водохранилищ, жарким крымским летом река Черная могла обмелеть или вообще пересохнуть, что вызвало бы прекращение подачи воды в доки[313]. Поскольку Джесси не упоминает о каком-либо резервном устройстве, вероятно, он посетил Севастополь до установки паровой машины, поставленной фирмой Maudsley and Field из Лондона, которая предназначалась для перекачки необходимого количества воды из моря[314]. Олифант также писал о грандиозном достижении Аптона, отметив «знаменитые доки, которые были построены за огромные деньги под умелым руководством полковника Аптона»[315].

Другим масштабным проектом Аптона для российского флота, реализованным по поручению Лазарева, стало строительство нового адмиралтейства, в конечном итоге одобренное в 1835 г. Для подготовки площадок под сооружение сухих доков и адмиралтейства потребовалось убрать скалистый мыс между бухтами Южная и Корабельная. Это было грандиозное предприятие — потребовалось вручную переместить более двух миллионов кубических метров земли и камня. Извлеченную породу не выбрасывали, а использовали для укрепления юго-восточной части Южной бухты, где планировалось возвести новое адмиралтейство и где в 1870-х гг. построили главный железнодорожный вокзал города, а после Второй мировой войны — автовокзал. На первом этапе по указанию императора эта невероятно тяжелая работа поручалась солдатам и матросам. Но затем, во время посещения Севастополя в 1837 г., Николай I переменил свое мнение, посчитав невыгодным такое использование личного состава армии и флота, не говоря уже о риске для их здоровья. Поэтому он приказал использовать на земляных работах заключенных[316]. Тем не менее дело продвигалось очень медленно: при строительстве никаких механизмов не использовалось, а моральное состояние и мотивация работников были низкими. Джесси писал, что «для работ из гарнизона привлекалось до четырех тысяч человек», и это значит, что прямое указание Николая I не использовать армию игнорировалось. Британский гость критиковал их низкую производительность, отмечая, что «у очень немногих имелись даже ручные тачки; большинство носили землю в своих мундирах и в мешках, почти таких же больших, как те, что используют кучера наемных экипажей для кормежки лошадей». Более того, поскольку работники получали минимальную награду за свои труды, можно было «легко понять отсутствие энтузиазма у этих людей»[317]. Поэтому неудивительно, что в 1841 г., после шести лет работы, этот чрезвычайно честолюбивый проект оставался реализованным приблизительно на одну шестую. Фактически сухие доки были закончены в 1852 г., а осенью 1854 г., когда в Севастополь пришла война, новое адмиралтейство оставалось недостроенным.

Кроме чрезвычайно трудоемкого и дорогого строительства сухих доков, существовал еще один метод подъема малых судов из моря с целью ремонта или спуска их на воду с земли. В 1840-х гг. британский инженер Мортон получил патент на «эллинг», в котором для подъема и спуска судов использовалась платформа на паровой тяге, установленная на рельсах. В 1845 г. Лазарев приказал испытать одно из этих новых устройств в Севастополе. Несмотря на перерывы в использовании во время Крымской и Второй мировой войн, эллинг прослужил 120 лет, до 1965 г.[318]. Другому береговому оборудованию, установленному в то время, предстояла еще более долгая жизнь. Два маяка в Инкермане, построенные в 1820 г. и восстановленные в 1859 г. после Крымской войны, используются и сегодня — на протяжении двух столетий их постоянно модернизировали. С самого начала задумывалось, что они должны работать в паре. Моряки, входящие на рейд Севастополя ночью, по-прежнему ориентируются на белый свет верхнего маяка, который появляется прямо над красным нижним[319].

Николай I, получивший образование военного инженера и живо интересовавшийся делами флота, высоко оценивал пользу новых севастопольских доков для Черноморского флота. Соответственно, он уважал Аптона и доверял ему. Уроженцу Британии и гражданскому человеку царь пожаловал звание подполковника, так что тот мог носить мундир и получить признание как высокопоставленное официальное лицо в Севастополе. В то время в России звание и соответствующий мундир имели огромное значение. Николая I раздражал медленный прогресс в обустройстве Севастополя. 25 октября (6 ноября) 1844 г. князь Меншиков докладывал о состоянии дел на строительных объектах Севастополя и Николаева. Император, довольный последними успехами, кратко ответил, что следует вынести благодарность Лазареву и наградить Аптона[320]. Англичанину теперь присвоили звание полковника — со всеми полагающимися привилегиями. Более того, Аптон был награжден двумя российскими орденами: в 1842 г. орденом Св. Станислава, а в 1847 г. орденом Св. Анны[321]. С позором бежавший из родной страны британский инженер оставил заметный след в истории России: он проявил себя как выдающийся специалист в своем деле, а он сам и его семья были радушно приняты обществом. Тем не менее как и в случае с Томасом Маккензи, имя Аптона редко упоминается в популярных рассказах о Севастополе. В этом, возможно, самом русском из российских городов склонны замалчивать роль иностранцев в его историческом развитии.

ОБОРОНИТЕЛЬНЫЕ СООРУЖЕНИЯ СЕВАСТОПОЛЯ

О возможности вражеского (то есть британского) нападения на Севастополь было известно задолго до начала Крымской войны. Один из авторов писал, что форты Севастополя были «воздвигнуты вскоре после революции 1830 г. в Париже как следствие статьи в лондонском журнале, посвященной Черному морю, в которой было заявлено, что нескольких хорошо вооруженных кораблей без особого труда способны войти на севастопольский рейд и поджечь императорский флот»[322]. Автор прямо не указывал, какое государство может предпринять такую дерзкую атаку: британские читатели предполагали, что на подобное безрассудство способен лишь Королевский флот. С точки зрения России, задолго до Лондонской конвенции о проливах это предположение было не лишено оснований, и в правительстве росло осознание потенциальной британской угрозы национальным интересам России в Черноморском регионе. И на это имелись веские причины.

Например, в начале 1791 г. английское правительство, во главе которого стоял Уильям Питт-младший, рассматривало возможность экспедиции для нападения на крепость Очаков на Днепре, которую, как мы помним, в декабре 1788 г. захватил Потемкин. План, предназначенный для противодействия экспансии России за счет Османской империи, не был реализован. От него отказались из-за отсутствия ясной стратегии и, самое главное, из-за того, что британский парламент отказался выделять необходимые для экспедиции средства[323]. Неизвестно, намечалась ли в качестве предполагаемой цели новая военно-морская база в Севастополе: войны с Россией удалось избежать. Несмотря на то что Россия и Британия выступали союзниками во время французских революционных войн и Наполеоновских войн, за исключением 1807–1812 гг. (с Тильзитского мира до Отечественной войны 1812 г.), долговременной дружбы между странами не получилось. Венский конгресс, состоявшийся после окончания войны в Европе, не смог развеять взаимные подозрения, и напряженность между странами усиливалась, особенно в 1830-е гг. Главными причинами были «восточный вопрос» о судьбе Османской империи и соперничество между Российской и Британской империями за влияние или даже контроль над Персией и Афганистаном — так называемая Большая игра.

В 1828 г. российский посол в Париже граф Шарль Андре Поццо-ди-Борго предупреждал Николая I, что, несмотря на небольшую вероятность увидеть английский флот в Черном море, было бы разумно защитить Севастополь от нападения с моря. Более того, заявлял он, если Англия когда-либо решится на столкновение с Россией, то направит свою атаку именно в это место, если сочтет таковое возможным[324]. Подобные пророческие мысли посещали не только этого русского дипломата. Лазарев не сомневался относительно потенциальной угрозы для Севастополя со стороны вражеского флота. Несмотря на гостеприимство, которое он проявлял к британским гостям, а также службу на Королевском флоте в юные годы, он опасался враждебных намерений Британии. В письме к князю Меншикову в 1834 г. он предупреждал о возможности атаки британского флота, более сильного, чем Черноморский флот. «Я не могу молчать. Я снова напоминаю о настоятельной необходимости обратить внимание на этот… чудесный порт [Севастополь]. Его укрепления должны быть такими же неприступными, как у Гибралтара и Мальты»[325].

Иностранные державы, и особенно Британия, пристально следили за развитием Севастополя и стремились собрать о нем разведывательную информацию. В 1834 г. на российских картах появились планируемые оборонительные сооружения в южной части города. Один такой документ в декабре этого же года был передан британскому послу в Константинополе подполковником Э. И. Макинтошем, который побывал в городе[326]. Другие британские «специальные расследователи» появлялись в городе во время военных и военно-морских миссий в Черноморский регион и Севастополь[327]. В их числе был морской офицер Адольф Слейд, побывавший в городе летом 1835 г. За ним последовали подполковник Уильям Леннокс Ласселлс де Рос и капитан Чарльз Рэмси Дринкуотер Бетюн, которые вместе дважды посетили Севастополь (3–5 и 12–14 ноября 1835 г.) в ходе длительной поездки по Дунайским княжествам (которые мы теперь называем Румынией и Молдавией) и югу России. Дневник де Роса содержит множество занимательных историй о встречах с Николаем I, губернатором Новороссии графом Михаилом Воронцовым и адмиралом Лазаревым. В нем также можно найти много полезной информации о Севастополе, в том числе «общий план наземных оборонительных укреплений»[328]. Эти визиты были публичными и официальными, получили одобрение Николая I в обмен на инспекцию британских военно-морских сооружений русскими[329]. Но, несмотря на все эти меры доверия, взаимные подозрения сохранялись.

Вполне вероятно, что инцидент с «Виксеном» в конце 1836 г. и связанный с ним рост напряженности (и повышенная опасность развязывания войны) между Британией и Россией в 1837 г. подтолкнули Николая I и его адмиралов к переоценке безопасности Севастополя[330]. На начальном этапе пребывания в должности главнокомандующего Лазарев продолжал предупреждать об опасности для Севастополя с моря. Например, в 1837 г. в докладе князю Меншикову он настаивал на высадке русских войск в Босфоре, чтобы блокировать проливы для британских кораблей. Но если они прорвутся в Черное море, отмечал он, лучший способ противостоять им — укрыть флот в Севастополе под защитой пушек его фортов, а затем развернуть флот для атаки на противника, когда его корабли уже будут повреждены огнем с берега[331]. Несмотря на всю обоснованность таких аргументов, существовала и другая, скрытая и довольно парадоксальная опасность, о которой не упоминал Лазарев: Севастополь мог стать объектом вражеского нападения именно из-за присутствия Черноморского флота, независимо от того, защищал он город или нет. Каллуэлл подчеркивал этот аспект два поколения спустя. «Ввиду того что мобильные военно-морские силы врага формируют первичную цель в войне на море, — предположил он, — тот факт, что военные корабли врага укрылись в крепости, вызывает сильное желание предпринять действия против нее»[332]. Однако нет никаких свидетельств, что Лазарев или Николай I когда-либо рассматривали Севастополь с этой точки зрения. Совершенно очевидно, что они рассматривали усиление защиты Севастополя как абсолютно законный и необходимый, хотя и дорогостоящий шаг. Несмотря на политическую обстановку и практические соображения, в 1837 г. российский император подтвердил свое решение продолжить укрепление города с берега. Более того, по всей видимости, строительство доков и адмиралтейства получило приоритет по сравнению с любыми новыми оборонительными сооружениями. Но работы продвигались очень медленно. За эту небрежность русским пришлось дорого заплатить в 1854–1855 гг.

В опубликованном рассказе о путешествии 1841 г. Джесси подчеркивал эту очевидную угрозу безопасности Севастополя. Несмотря на то что его оборонительные сооружения русские считали «неприступными», а также что «может пройти много времени, прежде чем этот вопрос разрешится», он отмечал: «Если мы [британцы] когда-либо задумаем уничтожение адмиралтейства и флота… у меня нет ни малейшего сомнения, что у нас на службе состоит много адмиралов, которые готовы на такой эксперимент»[333]. Джесси вернулся к этой теме в книге 1854 г.: «Либо Севастополь должен быть жестко и надежно блокирован, либо следует уничтожить флот в его бухтах. От этой задачи замирает сердце, и оправдать ее может лишь крайняя необходимость. Однако не может быть сомнений, что его полное разрушение будет сокрушительным ударом для русских»[334]. Фактически масштабное наступление началось достаточно скоро, 17 октября 1854 г., первой бомбардировкой Севастополя союзниками с моря и суши.

Одним из героев Севастополя во время Крымской войны стал русский военный инженер Эдуард Иванович Тотлебен. Его профессионализм, новаторство, импровизация и энергия превратили город — практически беззащитный перед нападением с суши — в грозную крепость. Тотлебен происходил из остзейских немцев и родился в 1818 г. в Курляндии (в настоящее время провинция на западе Латвии). Поступив на службу в российскую армию в 1836 г., он обучался на военного инженера в Санкт-Петербурге и в 1840-х гг. служил в действующей армии на Кавказе. Растущая репутация Тотлебена как талантливого инженера привлекла внимание Николая I, который направил его в Севастополь, чтобы получить рекомендации по усилению оборонительных сооружений города. Несмотря на первоначальные разногласия инженера с Меншиковым, Тотлебену поручили руководить возведением новых оборонительных сооружений, в которых главным материалом стала земля, а не камень.

В авторитетном рассказе об обороне Севастополя во время Крымской войны Тотлебен очень подробно описал оборонительные сооружения города. Он проследил за их развитием от основания Севастополя в 1783 г. до 1853 г., затем объяснил, как они совершенствовались в преддверии войны, и, наконец, описал отчаянные попытки усилить их после сражения на Альме 8 (20) сентября 1854 г., когда возникла угроза захвата Севастополя союзниками. Это история поэтапного строительства различных укреплений, соответствующих менявшимся представлениям об угрозе городу и порту, причем в условиях очень ограниченных ресурсов. В конечном итоге Севастополь обороняла внушительная группа береговых батарей, однако до начала Крымской войны с суши город был защищен гораздо слабее. Тотлебену удалось вовремя закончить и усилить эти оборонительные сооружения лишь благодаря ряду блестящих нововведений.

Как мы уже видели, через три года после того, как контр-адмирал Томас Маккензи основал город, полковник-инженер Корсаков разработал десятилетний план строительства оборонительных сооружений, которые должны были защитить Севастополь от атак с моря и с суши. Тем не менее в 1786 г. и в следующее десятилетие фортификационных работ почти не проводилось — несмотря на визит императрицы в 1787 г. И только в 1794 г., после Русско-турецкой войны 1787–1792 гг., полевые батареи, установленные Маккензи десятью годами раньше для охраны северных и южных берегов рейда, были наконец заменены пятью постоянными сооружениями — земляными, а не каменными. Как бы то ни было, эти оборонительные сооружения, в которых разместились около ста пушек, вскоре были признаны недостаточными. Де Рейи, посетивший Севастополь в 1803 г., вспоминал: «Разрабатывается проект постройки дополнительных батарей, так как, по мнению многих морских офицеров, при благоприятном ветре сегодня все же еще возможно, несмотря на огонь существующих батарей, совершить высадку десанта в Севастопольской бухте»[335].

Неудивительно, что русские не хотели оставлять новую военно-морскую базу уязвимой для атак врага. В 1805 г. главнокомандующий Черноморским флотом адмирал Жан Батист Прево де Сансак, маркиз де Траверсе (в России его называли Иваном Ивановичем де Траверсе), блестящий французский морской офицер, отличившийся во время Войны за независимость США, а теперь состоявший на русской службе, приказал усилить береговые оборонительные сооружения семью новыми батареями. Общее количество пушек превышало 200 штук, и, таким образом, Севастополь «имел со стороны моря грозную оборону»[336].

В то же время русское правительство решило, что Севастополь должен быть защищен от нападения с суши — чтобы у противника не возникало желания нападать на город. Поэтому запланировали строительство двух мощных многоугольных фортов — по одному на северной и южной стороне рейда. Построен был только один Северный форт (впоследствии союзники называли его Звездным фортом); его сооружение завершилось в 1818 г. На бумаге это было внушительное сооружение со стенами, как писал Тотлебен, «14 фут вышины и 10 фут толщины» и окруженное «рвом с каменными одеждами, глубиною 12, а шириною 18 фут»[337]. Входы в форт закрывались тремя огромными воротами: Симферопольскими на севере, Инкерманскими на востоке и Севастопольскими на юге, которые открывались со стороны рейда и города. Но основное внимание уделялось отражению атаки с моря, и поэтому к началу Крымской войны сам форт и его вооружение пришли в неудовлетворительное состояние. Тотлебен признавался, что в 1853 г. «северное укрепление… пришло в совершенный упадок», и поэтому инженерный департамент распорядился начать работы по его ремонту[338]. Польский офицер на российской службе капитан Роберт Ходасевич подтверждал, что даже непосредственно перед осадой союзниками Севастополя в сентябре 1854 г. Северный форт оставался «бесполезным или хуже чем бесполезным», поскольку «должным образом не поддерживался другими позициями». В частности, «цитадель форта пребывала в заброшенности; ни одна пушка не установлена; [всего] там было не более восьми пушек, и те в очень плохом состоянии»[339]. По завершении боевых действий весной 1856 г. британский инженер Чарльз Гордон (впоследствии прославившийся обороной Хартума) осмотрел оборонительные сооружения и подтвердил, что они «обветшали и не такие уж грозные»[340]. По иронии судьбы именно эту уязвимость в обороне Севастополя почему-то проигнорировали союзники после победы в сражении на Альме 8 (20) сентября 1854 г.

Неудивительно, что русские адмиралы гораздо серьезнее воспринимали угрозу нападения с моря, чем с суши. В 1822 г. комиссия под председательством Алексея Грейга дала указание укрепить береговые батареи на южной стороне. И только в 1834 г., через год после того, как главнокомандующим стал Лазарев, оборонительным сооружениям со стороны суши вновь стали уделять внимание — хотя и не такое серьезное, как тем, которые были обращены к морю. В том же году внесли предложение насыпать на южной стороне города семь крупных бастионов из земли, а с внутренней стороны каждого построить каменные казармы для пехотной роты (250 человек). Работы вскоре начались, но продвигались медленно. Например, в ноябре 1835 г. де Рос видел план, предназначенный для того, чтобы «единой линией укреплений с редутами на семи или восьми главных направлениях охватить большой гребень, на котором построен Севастополь, вместе с примыкающей бухтой, казармами и общественными зданиями». Однако он отмечал, что «построенные к этому времени сооружения превосходны, но работа, вероятно, продвигается медленно, поскольку некоторые бастионы не закончены»[341]. После инспекции оборонительных сооружений Севастополя Николаем I в 1837 г. план расширили, что, вне всякого сомнения, отражало растущую напряженность в отношениях с Британией. Император приказал укрепить оборонительные сооружения на левом (западном) фланге и построить дополнительный бастион на правом (восточном) фланге. Это полукольцо бастионов и соединяющихся куртин должно было протянуться на 7 верст — приблизительно на 7 километров. Несмотря на вмешательство императора, приоритет вновь был отдан завершению строительства грозных береговых батарей Севастополя. В любом случае финансирование защиты Севастополя — как с моря, так и с суши — не входило в число приоритетов правительства. Львиная часть выделяемых средств шла на береговые оборонительные сооружения на Балтике (в частности, в Кронштадте) и на укрепление Киева[342]. Дальнейший пересмотр планов относительно Севастополя в сторону сокращения мог отражать расчеты на то, что опасность британской атаки уменьшится, а также более высокий приоритет оборонительных сооружений Киева и Санкт-Петербурга. В любом случае оборона Севастополя с суши оставалась слабой, как на севере, так и на юге, вплоть до сентября 1854 г., когда союзные армии высадились на побережье Крыма.

Описание оборонительных укреплений Севастополя, как с суши, так и с моря, осложняется терминологией. Русские нумеровали вспомогательные батареи, охранявшие рейд, а также бастионы, защищавшие город с южной стороны, и присваивали названия главным каменным сооружениям, возведенным на берегах Севастопольской бухты. Последние включали в себя Александровский, Константиновский и Михайловский форты, а также Михайловскую батарею. Кроме того, нумерацию бастионов нарушал один крупный бастион, защищавший южную часть с суши, — Малаховская башня. Ниже приводится перечень главных оборонительных сооружений Севастополя, чтобы подчеркнуть их важность для защиты города, а также указать, как они влияли на планы союзников и их реализацию. Нумерация бастионов (против часовой стрелки), которые должны были защищать Севастополь с юга, и их расположение показаны в табл. 3.1. Между бастионами 5, 6 и 7 с западной стороны была возведена зубчатая стена высотой 17,5 фута. За исключением Малаховской башни, законченной в 1854 г., до начала войны укрепления на востоке города едва начали строить.

Таблица 3.1. Оборонительные укрепления, защищавшие Севастополь с суши, до Крымской войны

Если не считать пришедшего в негодность Северного форта, русские закончили возведение только береговых оборонительных сооружений Севастополя, которые в конце 1852 г. включали восемь фортов, или батарей (см. карту 9). На южном берегу с востока на запад располагались батарея № 10, Александровский форт, бастион № 7 с батареей № 8 (вместе с береговыми и наземными оборонительными укреплениями), Николаевский форт и Павловский форт. Два последних защищали не только рейд, но и устье Южной бухты, которую союзники называли «Военной гаванью». На северной стороне находились Константиновский форт, Михайловская батарея и батарея № 4. Батареи 4, 6 и 10 были земляными, а остальные из тесаного камня. Из всех этих сооружений сегодня сохранились только кремовый Константиновский форт и желто-коричневая Михайловская батарея — убедительное напоминание о былой мощи береговой обороны Севастополя середины XIX в.

Вражеский флот, попытавшийся войти на рейд Севастополя, в тот период был бы встречен пятью последовательными линиями огня, в основном пересекающимися: (1) от батареи № 10, (2) от Александровского и Константиновского фортов, (3) от батареи № 8 и бастиона № 7, (4) от Николаевского форта и Михайловской батареи, (5) от Павловского форта и батареи № 4. Для преодоления такой мощной эшелонированной обороны требуются значительные силы и большое искусство. Впечатляющая неудача морской бомбардировки Севастополя 17 октября 1854 г. продемонстрировала эффективность севастопольских батарей (как земляных, так и облицованных камнем) против деревянных судов. Результатом стал неравный бой, который союзники проиграли — они имели все основания пожалеть о своих действиях, несмотря на успех в бомбардировке русской крепости Бомарсунд на Балтике в августе 1854 г. Военные корабли того времени были вооружены гладкоствольными пушками, имевшими низкую скорострельность, и поэтому британским кораблям, даже имевшим 32-фунтовые пушки, приходилось вплотную (на расстояние 500 метров или ближе) подходить к каменному форту, чтобы залп бортовых орудий мог нанести неприятелю серьезный ущерб. Кроме того, деревянные корабли были уязвимы для ответного огня артиллерии, стрелявшей зажигательными или разрывными снарядами. Узкий вход на рейд Севастополя и особенно наличие опасных отмелей у самого берега не позволяли флоту союзников приблизиться к фортам на достаточно близкое расстояние.

Однако русским было недостаточно просто построить батареи и ждать, надеясь только на их физическое присутствие. Чтобы форты могли защитить город и отразить атаку противника, требовалось их снабжение всем необходимым, обучение артиллерийских расчетов и поддержание их боевой готовности. Это необходимое условие боевой эффективности. В начале 1853 г. оборонительные сооружения Севастополя инспектировала высокопоставленная комиссия, направленная Николаем I из Санкт-Петербурга; в ее составе были генерал Александр Павлович Безак, начальник штаба инспектора артиллерии, и генерал-майор Александр Алексеевич Баранцов, адъютант императора. Им помогал полковник артиллерии Карташевский, которому поручили детальную разработку всех мер, необходимых для обеспечения эффективности оборонительных сооружений Севастополя.

В докладе от 17 февраля (ст. ст.) 1853 г. Баранцов указывал, что в восьми береговых батареях Севастополя насчитывается 451 пушка разных типов и калибров. Важно, однако, что только восемь из них (на бастионе 7) были установлены для защиты от нападения с суши, тогда как приблизительно 300 орудий предназначались для оборонительного встречного огня по рейду[343]. В 1853 г. князь Меншиков приказал проверить готовность артиллерийских расчетов и орудий на батареях города; проверка предусматривала стрельбу из всех имеющихся типов вооружений — возможная атака с моря должна была быть отражена с максимальной решительностью и эффективностью. Для дальнейшего усиления оборонительных возможностей пушек в батареях были установлены печи, что позволяло вести стрельбу раскаленными ядрами. Этот вид оружия оказался чрезвычайно эффективным против кораблей союзников, которые пытались бомбардировать форты. Примечательно, что почти ничего не было сделано для устранения недостатков обороны с суши — ни в области строительства, ни в области вооружения. По сравнению с предполагаемой угрозой с моря, опасность со стороны суши казалась незначительной.

Осенью 1853 г. береговая артиллерия Севастополя была усилена. Теперь на вооружении фортов состояло 533 орудия всевозможных типов, в том числе пушки, стрелявшие круглыми цельнометаллическими ядрами, бомбические пушки, стрелявшие разрывными снарядами, «единороги» (русское изобретение, нечто среднее между гаубицей и мортирой, калибр измерялся в пудах) и мортиры, как показано в табл. 3.2. Дальность стрельбы самых больших пушек и мортир достигала 3000 метров, но прицельная дальность с условием приемлемой точности составляла менее половины этого расстояния. Несмотря на большую разрушительную силу разрывных снарядов, бомбические пушки того времени имели меньшую дальность стрельбы и пробивную способность, чем орудия, стрелявшие цельнометаллическими ядрами. Тем не менее объединенная огневая мощь разных типов пушек береговых фортов и батарей делала морские оборонительные сооружения Севастополя чрезвычайно крепким орешком.

Обслуживание орудий, установленных на восьми береговых батареях, требовало не менее 2708 человек; основа личного состава представляла собой артиллерийские расчеты из пяти или шести человек. За внешнюю защиту батареи № 10, а также Александровского и Константиновского портов отвечали армейские артиллеристы, а остальные пять батарей, оборонявших рейд, обслуживали военные моряки. Боезапас артиллерийских орудий всех типов составлял 160 выстрелов[344].

Оборона Севастополя была усовершенствована в январе 1854 г., поскольку война с Британией и Францией становилась все более вероятной. Меншиков решил усилить береговые укрепления тремя новыми батареями. Две из них (Двенадцатиапостольская и Парижская) находились на северном берегу, а третья (Святославская) — на южном. Всего в этих батареях насчитывалось 59 пушек. Кроме того, кораблям Черноморского флота была поставлена задача защищать родной порт. В то время в состав Черноморского флота входило четырнадцать линейных кораблей, семь фрегатов, одиннадцать пароходов и несколько малых военных кораблей; по свидетельству Тотлебена, это усиливало оборону города еще на 2000 пушек[345]. Эскадра вице-адмирала Нахимова в составе восьми линейных кораблей, шести фрегатов и нескольких пароходов стерегла вход на рейд, а эскадра вице-адмирала Корнилова охраняла Южную бухту, готовая атаковать с фланга вражеский флот в случае попытки проникновения на рейд.

В апреле 1854 г. Меншиков с опозданием понял, что оборонительные сооружения северного берега по-прежнему уязвимы для фланговой атаки с моря и суши, и приказал построить две новые батареи. Первая из них, батарея Карташевского (впоследствии союзники называли ее Телеграфной), была возведена к северу от Константиновского форта. Вторую поставили еще севернее, в устье реки Бельбек. Она имела круглую форму и получила название башни Волохова, по имени ее строителя. Союзники почему-то называли ее Осиной батареей. Кроме того, Меншиков поместил батарею из шести тяжелых (5-пудодвых) мортир на верхней площадке Константиновского форта, доведя его вооружение почти до ста пушек всех типов[346]. Однако Северный форт снова остался без внимания. К середине мая 1854 г. береговые укрепления Севастополя были усилены пятью новыми батареями, а уже существующие, такие как Константиновский форт, получили новое вооружение. В табл. 3.3 приводится количество пушек в мае 1854 г. (по данным Тотлебена) — примечательно, что Северного форта там нет.

Таблица 3.2. Береговая оборона Севастополя, осень 1853. Источник: Тотлебен. Оборона Севастополя. Том I. Ч. 1. С. 103

Таблица 3.3. Береговая оборона Севастополя, май 1854. Источник: Тотлебен. Оборона Севастополя. Т. I. Ч. 1. С. 120

Из этих 610 пушек и мортир не меньше 571 могли стрелять в сторону моря и поражать цели на рейде, а оставшиеся тридцать девять орудий, в основном меньшего калибра, служили для защиты береговых фортов от атаки с суши. Однако укреплению главных наземных оборонительных сооружений в южной части Севастополя не уделили такого же внимания. Меншиков не верил, что у союзников достаточно сил, чтобы решиться на серьезное вторжение в Крым. Преобладало мнение, что главная угроза вражеского рейда, если таковой случится, будет направлена от Черного моря на западную часть города, и поэтому этот фланг оборонительных сооружений на «городской» стороне Севастополя был усилен в первую очередь. На этом этапе почти не рассматривалась возможность серьезной вражеской атаки с севера, востока (с Корабельной стороны) или юга, не говоря уже о принятии мер, которые позволили бы Севастополю выдержать длительную осаду. Единственным исключением стало строительство Малаховой башни в восточной части города: в скором времени она оказалась оплотом обороны русских, за который шли ожесточенные бои.

ЭКОНОМИЧЕСКОЕ И СОЦИАЛЬНОЕ РАЗВИТИЕ

Велико искушение считать, что развитие Севастополя в первой половине XIX в. обуславливалось только флотом и сопутствующей военно-морской инфраструктурой. Но расширению города способствовали и более широкие цели, включая поддержку торговли, которая ограничивалась лишь соображениями безопасности. В 1820 г. императорским указом гавань была открыта для коммерческих грузов — но только для торговых кораблей, прибывающих из российских портов. В то время в городе было 1106 домов, три кожевенных и три свечных завода, пивоварня, винокурня, ветряная мельница, две кузницы и не менее четырех церквей[347]. Население города, не считая экипажей кораблей, теперь превышало три тысячи человек, в числе которых было много отставных офицеров и матросов, что определило характерный состав жителей — тенденция, сохранившаяся по сей день. Первая коммерческая пассажирская судоходная линия открылась в 1828 г. между Одессой и Ялтой с остановкой в Севастополе; ее обслуживал построенный в Британии колесный пароход. Именно по этому маршруту первые иностранные гости и туристы попадали в город до и после Крымской войны.

Экономическое развитие Севастополя и рост населения получили новый импульс после императорского указа 1836 г., предлагавшего поощрение для тех, кто хотел открыть в городе свое дело. Ремесленникам и купцам из других уголков России, переселявшимся в Севастополь, на период 1838–1848 гг. гарантировалось освобождение от налогов в первые три года, а в остальные семь лет — половинная ставка налога. Нет никаких сомнений, что эта мера оказалась чрезвычайно успешной. Развитие торговли и одновременное усиление Черноморского флота, сопровождавшееся строительством портовой инфраструктуры и оборонительных сооружений, привели к периоду беспрецедентного роста города. К 1853 г. население Севастополя увеличилось почти до пятидесяти тысяч человек — в шестнадцать раз за три десятилетия. В городе появилась не только военная и военно-морская инфраструктура, включая доки, госпиталь и казармы; теперь в нем насчитывалось сорок три улицы, 2810 домов, восемь церквей и четыре школы с пятьюстами учащимися[348]. Значительно расширилась и торговля. Наряду с Евпаторией, Феодосией и Керчью Севастополь стал крупным крымским портом для российской каботажной торговли: по большей части он использовался для снабжения флота и гарнизона. Иностранные суда заходили в другие порты, причем большинство грузов доставлялось в Керчь[349].

Тем не менее в этот период бурное развитие Севастополя один раз было прервано народным бунтом, который стал предвестником русской революции 1905 г. и мятежей на Черноморском флоте. Непосредственной причиной бунта стала вспышка бубонной чумы в марте 1830 г. Она привела к восстанию моряков, солдат и горожан, которое началось в начале лета. Беспорядки были первыми в череде серьезных, сопровождавшихся насилием протестов, которые прокатились в этом и следующем году по всей России и получили название «холерных бунтов». События на Черном море стали одними из самых серьезных нарушений общественного порядка и военной дисциплины в России первой половины XIX в. В Севастополе бунтовщики удерживали город в течение нескольких дней. В марте 1830 г., после появления первых подозрений на заболевание чумой, городские власти и командование флотом полностью изолировали Севастополь от внешнего мира. В результате город превратился в настоящую тюрьму. Излишне строгий карантин сказался на жизни местного населения, солдат гарнизона и моряков. В город поступало ограниченное количество продовольствия, не говоря уже о других товарах. Цены резко выросли; от голода и холода страдали все, кроме богачей.

Обстановка обострилась в начале июня 1830 г., когда группы недовольных моряков и рабочих начали протестовать против быстро ухудшавшихся условий жизни в Севастополе[350]. 15 июня в 7 часов вечера звон церковного колокола возвестил о начале мятежа. Согласно отчетам полиции, большинство протестующих пришли из Артиллерийской и Корабельной слободки; в основном это были разгневанные моряки, вооруженные деревянными кольями, в сопровождении таких же недовольных жен. За три часа они захватили почти весь город. Бунтовщики разграбили дома и служебные кабинеты высших офицеров армии и флота, государственных чиновников и купцов, в результате чего от многих домов остались только поврежденные стены и крыши. Среди убитых были губернатор города Николай Алексеевич Столыпин, которого вытащили из дома, забросали камнями и растерзали, командир бригады полковник Воробьев и карантинный чиновник Степанов. Многие другие едва не были забиты до смерти, в том числе штатный врач по фамилии Галушевский. Начальная стадия севастопольского мятежа закончилась следующим утром, в 6 часов, когда в город вошли войска и усмирили толпу, угрожая открыть огонь. Тем не менее 18 июня местная полиция признавалась, что порядок в городе восстановлен не полностью[351].

Успех бунтовщиков оказался временным. Они выражали недовольство своим бедственным положением и требовали снятия карантина, но у них не было ни согласованного плана действий, ни опытного руководителя. Тем временем генерал-губернатор Новороссии граф Михаил Воронцов принял срочные меры. Он приказал войсковым частям из других крымских городов, в том числе Симферополя, войти в Севастополь. К концу дня 19 июля эти войска не только заняли город, но и подавили восстание. Суд над бунтовщиками был скорым и безжалостным. Не меньше полутора тысяч человек были осуждены по обвинению в участии в беспорядках. Семерых бунтовщиков приговорили к смерти; казнь состоялась 23 августа 1830 г. в трех разных районах Севастополя, чтобы убедить горожан в восстановлении законности и порядка. Многих приговорили к длительным срокам заключения. По сравнению с последующей реакцией на подобные беспорядки и царского режима, и советской власти, такие действия можно назвать относительно мягкими. Строгая дисциплина на военно-морском флоте была восстановлена: следующий серьезный мятеж на Черноморском флоте произошел семьдесят пять лет спустя, в начале революции 1905 г.

СЕВАСТОПОЛЬ НАКАНУНЕ ВОЙНЫ

Приблизительно через год после бунта 1830 г. Севастополь снова встал на путь экономического развития. За двадцать лет он превратился в красивый и процветающий город. «Дама, проживающая неподалеку от Альмы», которую Британская библиотека идентифицирует как миссис Эндрю Нельсон, оставила нам яркое описание города накануне Крымской войны. Проехав «северный форт, ближе к той стороне, мимо которой проходит дорога… окруженный глубоким рвом, облицованным камнем и увенчанный земляным валом большой толщины», путешественник вскоре прибывает на берег бухты. Здесь, пишет миссис Нельсон, «постоянно снуют корабли самых разных размеров, перевозя товары и пассажиров через бухту, ширина которой здесь составляет около мили». С судна открывается такой вид: «С корабля мы могли хорошо рассмотреть белые каменные батареи, построенные на небольшом расстоянии друг от друга по обеим сторонам бухты, почти на уровне воды; еще левее виден красивый акведук, который перекинут через небольшую долину и подает воду для доков»[352].

Пересекая бухту, «мы направились к Графской пристани», внушительному сооружению, построенному Аптоном по настоянию Лазарева. Причалив, продолжает миссис Нельсон, «мы вышли на берег, на удобный причал, от которого поднимается широкая красивая лестница с двойным рядом колонн наверху и террасами по бокам, со скамейками для публики»[353]. Этот впечатляющий портик остается визитной карточкой Севастополя: немногие города могут похвастаться такими величественными морскими воротами.

В самом Севастополе, пишет миссис Нельсон, «на этих террасах почти каждый день играет оркестр, что значительно оживляет обстановку. Вокруг одни мундиры, и все указывает, что мы теперь в военном и морском городе». Еще больше обогащает культурную жизнь города «очень хороший театр с двумя ярусами лож». Зимой, продолжает рассказ миссис Нельсон, «кроме русской труппы здесь часто выступают очень хорошие итальянские певцы, а им помогают солдаты и моряки, которые заполняют сцену, в результате чего получается достойная постановка итальянской оперы»[354].

«Пройдя через колоннаду, мы видим справа от себя, вдоль кромки воды, трехъярусную батарею, которая называется Николаевским фортом, а рядом с ним простое здание, которое называют дворцом». Разумеется, она имела в виду дом Томаса Маккензи, в котором жила Екатерина II во время своего визита в Севастополь в 1787 г. и который с тех пор был перестроен. Тем не менее миссис Нельсон рассказывает читателям и о другом, менее приятном аспекте повседневной жизни города. «В устье внутренней [южной, военной] бухты, параллельно которой на протяжении полумили проходит главная улица города, стоят суда, которые используются в качестве тюрьмы и в которых содержатся сотни несчастных, закованных в цепи и одетых в пеструю тюремную одежду, дабы предотвратить побег»[355]. Именно этих заключенных, с жалостью отмечает она, «используют на общественных работах; и мучительно было видеть их, слышать звяканье их цепей, когда они проходят по улице утром и вечером». Оборонительные сооружения Севастополя до Крымской войны были результатом их принудительного труда. Как отмечалось выше, осужденных использовали при строительстве сухих доков.

Несмотря на неприятное присутствие закованных в цепи рабочих команд, миссис Нельсон рисует в целом безмятежную атмосферу Севастополя, мирного города, который не слишком усердно готовится — не говоря уже о полной готовности — к войне. Это был красивый город с множеством величественных зданий, таких как ассамблея, театр и библиотека, строительным материалом для которых служил красивый инкерманский камень, и внушительными фортами, защищавшими сердце города — большую Севастопольскую бухту. Миссис Нельсон описывала вид, открывавшийся от Николаевского порта: «Улица ведет к Артиллерийской бухте, рынку и худшей части города, а слева мимо адмиралтейства проходит главная улица с лучшими лавками, собором, резиденцией адмирала порта и домами многих самых влиятельных семей»[356].

Несмотря на то, насколько внушительными и эффективными выглядели и на самом деле были береговые оборонительные сооружения Севастополя, у них имелся серьезный недостаток — как и у британской базы в Сингапуре перед нападением японцев в феврале 1942 г. Никто — возможно, за исключением Тотлебена — в российском правительстве, армии и военно-морском флоте, несмотря на всевозможные планы, похоже, всерьез не рассматривал угрозу решительной атаки с суши. Изолированное положение Севастополя как будто само по себе служило пассивной защитой. Но удаленность от крупных гарнизонов русской армии, размещенных для защиты Царства Польского и Кавказа, делала эту военно-морскую базу уязвимой для врага, который способен собрать крупный десант и безопасно транспортировать его по Черному морю.

До Крымской войны Крым был далекой, периферийной провинцией России, без железных дорог (их еще не проложили к югу от Москвы) и хороших обычных дорог, которые связывали бы полуостров с центром страны. Даже при использовании главных водных путей, таких как Волга, Дон и Днепр, транспортное сообщение в России было чрезвычайно медленным, не быстрее, чем при Петре Великом. Поэтому любое подкрепление для армии приходило медленно, пешим маршем, а обозам приходилось преодолевать обширные южные степи. Оглядываясь назад, можно рассуждать о том, должен ли был Николай I, которого все больше беспокоила безопасность Крыма и Севастополя в преддверии войны, в 1853–1854 гг. отправить подкрепления Меншикову и могли ли в этом случае русские разбить союзный десант во время высадки или непосредственно после нее. Но царь этого не сделал. Поэтому русские не смогли дать отпор британским и французским войскам. Результатом стала 349-дневная осада Севастополя, очень дорого обошедшаяся всем сторонам. Черное море превратилось во внутреннее море союзников: теоретически образовавшаяся впоследствии британско-французско-турецкая коалиция могла начать экспедицию в Крым в любое удобное для себя время. Новая технология была на их стороне, поскольку появление пароходов коренным образом изменило расклад сил. Ограничения, которые веками накладывали на передвижение по морю ветер и погода, если и не исчезли, то значительно ослабли. Теперь армии можно было с большей уверенностью перемещать, снабжать и защищать на больших расстояниях — если не вмешается вражеский флот или жестокий шторм (как, например, 14 ноября 1854 г.). Обладая господством на море и транспортными судами с паровыми двигателями, союзники могли усиливать и снабжать свои войска в Крыму быстрее, чем русские, которые использовали сухопутный маршрут. Русские не сразу осознали эту надвигающуюся революцию в военном деле.

Как мы видели, несмотря на внушительные форты и батареи, защищавшие обширную бухту Севастополя от атаки с моря, город был очень плохо защищен против нападения с суши. Этот серьезный недостаток усиливал трудности Меншикова. Однако к счастью для него и Севастополя, у союзников была лишь фрагментарная разведывательная информация о слабости обороны города со стороны суши, и по этой и другим причинам они не смогли вовремя воспользоваться уязвимостью города. Редкие укрепления со стороны Крыма давно уже признавались недостаточными, но ресурсов, выделяемых для их усиления, не хватало. Даже при наличии денег, материалов и рабочей силы потребовалось бы несколько лет, чтобы спроектировать, построить и вооружить ряд мощных каменных фортов, необходимых для защиты Севастополя от атаки с суши[357]. Подобные проекты не могут осуществляться в спешном порядке.

Когда Николай I в 1854 г. с запозданием осознал растущую угрозу Севастополю, он направил в город полковника Эдуарда Тотлебена, ведущего военного специалиста, имевшего большой опыт строительства полевых укреплений из земли и бревен, чтобы тот оценил состояние оборонительных сооружений Севастополя. Записки инженера, датированные серединой августа, не вселяют оптимизма. Тотлебен хвалил хорошо вооруженные морские укрепления, а о тех, которые смотрели в сторону суши, писал так: «Эти оборонительные сооружения состоят из нескольких батарей, вооруженных пушками очень маленького калибра, которые могут дать отпор только татарам»[358]. Сарказм профессионала был вполне обоснованным. После высадки союзников уязвимость Севастополя перед вражеской атакой вскоре стала очевидна всем мыслящим солдатам, морякам и гражданам города. Тотлебен был именно тем человеком, который мог бы исправить недостатки обороны. Вопрос состоял в том, будут ли у него полномочия, ресурсы и время, чтобы компенсировать годы бездействия.

Часть II. Крымская война

4. Восточная война

По сомнительности исхода ни одна операция не может сравниться с высадкой во вражеской стране с целью завоевания.

Фельдмаршал сэр Джон Бергойн[359]

ЗАПУТАННЫЙ КОНФЛИКТ

В центре Лондона на площади Ватерлоо, на пересечении Риджент-стрит и Пэлл-Мэлл, стоит памятник, который не включен в большинство туристических маршрутов. В композицию монумента, открытого в 1861 г., входят три фигуры королевских гвардейцев в медвежьих шапках, над которыми возвышается бронзовая женская фигура с гордо разведенными руками, изначально олицетворявшая Честь (впоследствии Победу)[360]. Этот красивый памятник воздвигнут в память о 2162 офицерах, унтер-офицерах и рядовых гвардии, погибших во время Крымской кампании 1854–1856 гг. Один из самых впечатляющих мемориалов Крымской войны в Соединенном Королевстве, он напоминает о конфликте, который стал олицетворением ошибок политиков, некомпетентности военных и ненужных жертв[361].

Если о нем и вспоминают, то лишь самые яркие эпизоды сражения в далеком Крыму: стойкость 93-го шотландского полка под Балаклавой (впоследствии увековеченная как «тонкая красная линия») и вошедшая в британский национальный фольклор безрассудная атака Легкой бригады[362]. Не забывают и про икону Викторианской эпохи, медсестру Флоренс Найтингейл — «леди со светильником». Бродя по закоулкам многих британских городов, вы можете наткнуться на большое количество улиц, названных в честь Альмы, Балаклавы и Инкермана, причем больше всего улиц с названием Альма. Севастополь, наоборот, встречается крайне редко[363]. Эти названия напоминают о почти забытых сражениях, которые произошли более 160 лет назад и значения которых уже никто не помнит. «Восточная» война против России, включавшая морские операции на Балтике и на Дальнем Востоке, а также столкновение стратегических амбиций, ставшее первопричиной конфликта, не слишком хорошо известны широкой публике[364].

Хотя не менее пятидесяти девяти подразделениям британской армии было присвоено почетное звание «Севастопольский», в Лондоне — в отличие от Парижа — нет величественного бульвара в память об осаде города, взятие которого было главной целью злополучной экспедиции союзников в Крым летом 1854 г.[365]. Первое большое сражение за Севастополь остается свидетельством и данью героизму и мужеству, проявленному обеими сторонами, и русскими, и союзниками. Как бы то ни было, взятие города в сентябре 1855 г. стало в основном заслугой французской армии. Вклад британцев в победу был относительно невелик, за несколькими исключениями. Королевский флот Великобритании не смог разрушить форты Севастополя, но тем не менее прекрасно справился со своей традиционной задачей по транспортировке и снабжению британского экспедиционного корпуса. Несмотря на огромные потери и финансовые затраты, конфликт с Россией воспринимался в Британии как неудачная случайность. Серьезные недостатки были выявлены в управлении британской армией, а также в системах снабжения и медицинской помощи в Крыму. Газетные репортажи о неудачах, трудностях и болезнях вызывали негодование нации.

Крымская кампания стала предметом парламентского расследования. В 1855 г. специальный комитет, председателем которого был энергичный депутат от Либеральной партии Джон Робак, заседал почти ежедневно на протяжении четырех месяцев[366]. В его отчете содержится жесткая критика бывшего премьер-министра лорда Абердина. Его коалиционный кабинет уже был отправлен в отставку 26 января того же года после следующего предложения парламента: «Необходимо назначить специальный комитет для расследования состояния нашей армии до Севастополя, а также действий министерств, обязанных удовлетворять нужды армии»[367].

После окончания войны Франция, временный и выгодный на том этапе союзник в борьбе против России, вернулась к своей исторической роли главной угрозы Британии. По иронии судьбы главная военно-морская база страны была значительно укреплена против предполагаемой атаки французов с помощью кольца новых оборонительных сооружений, при строительстве которых учитывался опыт осады Севастополя. Внушительные останки этих «капризов Пальмерстона» сохранились до сегодняшнего дня. Например, форт Нельсон может служить ярким примером фортификаций и вооружений середины XIX в., когда инженеры и артиллеристы боролись за военное преимущество. Однако единственные выстрелы, которые слышали эти британские форты, прозвучали в воздушных боях над Портсмутом во время Второй мировой войны. В конце 1850-х гг., когда еще была свежа память о Севастополе, угроза повторения судьбы города на южном побережье Англии казалась вполне реальной и британскому премьер-министру лорду Пальмерстону, и британскому обществу. Угроза появилась с внедрением паровых двигателей, что сделало возможным неожиданный бросок через Ла-Манш, немыслимый в век паруса.

Доблесть, проявленная в боях, и воинская слава не означают, что мы должны забыть о политических, экономических и социальных причинах и последствиях войн. Крымская война не исключение. Наиболее глубоким оказалось ее влияние на Россию. Через пять лет после окончания войны царь Александр II, пытавшийся модернизировать Россию, отменил крепостное право и провел серьезную реформу армии, разработанную военным министром Дмитрием Алексеевичем Милютиным. Для Севастополя последствия войны были катастрофическими. Потребовалось почти двадцать лет, чтобы восстановить разрушенный город, заново построить уничтоженный порт и военно-морскую базу. Но непокорный дух «города самопожертвования», как стали его называть многие русские, сохранился. Кровь, пролитая здесь во время осады 1854–1855 гг., а затем во время Второй мировой войны, обессмертила город в истории страны[368].

ПУТЬ К ВОЙНЕ

Если мы попытаемся назвать войну, которая началась по самому незначительному поводу, то первым кандидатом будет так называемая Крымская война. Ее причину — как и в случае атаки Легкой бригады — никак нельзя назвать убедительной[369]. Вероятно, основой конфликта стал спор за обладание ключами от базилики Рождества Христова в Вифлееме между армянской, православной и католической церквями. Споры из-за святых мест продолжились дискуссией о том, у кого есть право реконструировать храм Гроба Господня в Иерусалиме и кому будет позволено «восстановить» гробницу Богородицы в Гефсиманском саду. Франция поддерживала католиков, Россия — православных. Османская империя, старавшаяся оставаться в стороне, вскоре оказалась втянутой в нелепый спор между «неверными», который продолжался все 1840-е и начало 1850-х гг.[370]. Противоречия и недоверие между Российской и Османской империями были давними: за войной 1686–1700 гг. последовало не менее шести военных конфликтов на протяжении всего XVIII и первой половины XIX в. Краткий период мира после подписания Ункяр-Искелесийского договора стал просто исключением из правил. Достаточно было небольшой искры, чтобы давнее соперничество русских и турок за гегемонию в Черноморском регионе разгорелось вновь.

Кроме религиозного спора и давних напряженных отношений между участниками, у конфликта был еще более широкий европейский контекст. Глубокие и непримиримые разногласия между христианскими церквями подготовили почву для не менее острых дебатов между ведущими европейскими державами. Каждая из них стремилась получить геостратегическое преимущество и влияние в так называемом восточном вопросе — как вести дела с Османской империей, этим «больным человеком Европы» (в большинстве случаев использовать ее слабости)[371]. Политика «силы», преобладавшая над дипломатическими маневрами, в конечном итоге принесла в Европу большую войну, первую за сорок лет после разгрома Наполеона Бонапарта. Помимо султана Османской империи Абдул-Меджида I, которого поддерживали британцы, опасавшиеся русской экспансии, главными действующими лицами этой драмы были русский царь Николай I и новый французский император Наполеон III. Последний стремился развалить Священный союз, непрочную коалицию из Австрии, Пруссии и России. Эти консервативные, автократические государства стремились сохранить политический статус-кво, который в 1815 г. на Венском конгрессе был навязан Франции победителями. Подавляя угрозу либерализма, возникшую в «год революций» (1848), эти три страны, разделявшие общую цель сохранения монархии, подавляли народные призывы к демократии.

Франция, а если точнее, то ее правитель, желала вернуть себе силу и славу — при необходимости за счет других. Наполеон III в духе своего выдающегося тезки (приходившегося ему дядей) стремился восстановить величие Франции и ее репутацию ведущей европейской державы. Быстро индустриализировавшаяся Британия, которая во время Наполеоновских войн вступила в союз с Пруссией и Россией против Франции, опасалась экспансии России в сторону Персии, Персидского залива и Афганистана, а также ее явных попыток подорвать могущество Османской империи[372]. Таким образом, два давних врага, Франция и Британия, все больше склонялись к выводу, что у них общая цель с Османской империей — сдерживание территориальных претензий России, особенно на Дунайские княжества.

Военные действия начала Россия, отклонив дипломатическое решение кризиса; это произошло 2 июля 1853 г. Армия численностью 50 тысяч человек пересекла границу Османской империи, вторглась в Дунайские княжества и дошла до самого Бухареста. В ответ Высокая Порта потребовала отвода войск, что получило название турецкого ультиматума. Хотя в этом документе предлагалось удовлетворить требования русских относительно прав христиан, Россия проигнорировала его. Лихорадочная дипломатическая активность, уже начавшаяся в австрийской столице в попытке разрешить кризис, завершилась Венской нотой, составленной австрийским министром иностранных дел графом Карлом фон Буоль-Шауэнштейном в июле 1853 г. Помимо других условий, в ней содержалось обещание соблюдать положения Кючук-Кайнарджийского (1774) и Адрианопольского (1829) договоров, а также уважать предыдущие соглашения между Россией и Османской империей, в том числе защиту христиан в последней. Далее в нем заявлялось, что Высокая Порта не будет вносить никаких изменений в соглашение о святых местах «без предварительного согласия правительств России и Франции»[373]. Россия приняла ноту, которая, однако, оказалась слишком пророссийской по тону и содержанию и поэтому была отвергнута Османской империей. В результате в конце октября 1853 г. две империи оказались в состоянии войны. Турецкие наземные войска успешно наступали на Дунайском фронте, тесня русских. Но их флот потерпел сокрушительное поражение 30 ноября 1853 г., когда эскадра Черноморского флота под командованием вице-адмирала Нахимова заперла и уничтожила турецкую флотилию в бухте Синопа, порта на северном побережье Анатолии.

А что же Франция и Британия? В них ширилось общественное возмущение «безжалостным» уничтожением турецкого флота, во время которого были убиты или ранены три тысячи турецких моряков, тогда как потери России были минимальными. Для союзников это стало последним оправданием объявления войны России в начале 1854 г. В конце марта граф Кларендон, британский министр иностранных дел, сформулировал цели Британии в войне следующим образом: «сдержать и отразить несправедливую агрессию России… и установить почетный для Турции мир»[374]. Стратегический императив британского правительства заключался в том, чтобы блокировать любые попытки русских захватить столицу Османской империи Стамбул и таким образом не допустить распространения влияния России на Средиземное море и дальше. Еще со времен Екатерины II и Григория Потемкина Россия открыто заявляла о подобных целях и настойчиво пыталась их достичь. Эта долговременная политика не составляла секрета для ведущих европейских держав.

Пропуская часто игнорируемую, но стратегически значимую британскую морскую операцию на Балтике, которая выходит за рамки нашего рассказа о военной истории Севастополя, необходимо упомянуть о британской стратегии до начала развертывания британского и французского флота и армии для охраны Стамбула и прилегающих районов летом 1854 г. В качестве базы британских и французских сил был выбран черноморский порт Варна, в настоящее время «морская столица» Болгарии. Отсюда можно было планировать самые разные наступательные операции. Однако с начала 1854 г. военные моряки настаивали, что российский Черноморский флот, базировавшийся в Севастополе, должен быть уничтожен. Первый лорд Адмиралтейства сэр Джеймс Грэм заявлял:

«Война между Россией и Англией должна принять военно-морской характер, а главный театр такой войны следует ограничить Эвксином [Черным морем] и Балтикой. Англия не в состоянии нанести смертельный удар в сердце России на обоих этих морях. Но Севастополь является ключом к Черному морю и должен стать центром военно-морских операций; он расположен с наветренной стороны и надежно защищает российский флот… и пока русские удерживают Севастополь, превосходство британского флота на Черном море должно рассматриваться как временное и неустойчивое преимущество»[375].

В записке Кларендону от 1 марта 1854 г. Грэм развил свои аргументы относительно того, что Севастополь должен стать главной целью союзников, если они хотят обезопасить Стамбул от российской угрозы:

«Дарданеллы должны быть в безопасности; позиция пред Константинополем защитит и город, и Босфор, но операция нужна запоминающаяся и решительная; это захват и разрушение Севастополя. Моя цель — вырвать у медведя клыки, а пока его флот и военно-морской арсенал на Черном море не уничтожены, не будет ни безопасности Константинополя, ни гарантии мира в Европе»[376].

Но русский медведь защищался, яростно сопротивляясь попыткам вторжения союзников. Примечательно, что копия письма, сохранившаяся у Грэма, снабжена примечанием «delenda est Sevastopol» (Севастополь должен быть разрушен) — аллюзия на знаменитую фразу Катона Старшего в римском сенате, во II в. до н. э. настаивавшего на разрушении Карфагена. На этом этапе в нашем повествовании появляется генерал-лейтенант [впоследствии фельдмаршал] сэр Джон Фокс Бергойн, знаменитый инженер, всегда имевший собственное мнение. Назначенный советником по стратегическим вопросам к британскому командующему лорду Раглану, он считал (как выяснилось, верно), что турецкая армия в состоянии отразить любое наступление русских на Дунае. И открыто предупреждал о рисках экспедиции в Крым:

«Касательно любой атаки на Севастополь, то он не очень силен как крепость, и его судьба будет зависеть от возможности овладеть Крымом, и эту атаку следует тщательно обдумать, прежде чем предпринимать. По сомнительности исхода ни одна операция не может сравниться с высадкой во вражеской стране с целью завоевания. Современная, и в частности британская, история изобилует примерами катастрофических неудач, которыми закончились подобные попытки, а те, которые оказались успешными, обычно были самыми опасными»[377].

Бергойн ошибся насчет оборонительных укреплений Севастополя, которые русские усилили, но его общие сомнения относительно разумности операции в Крыму были проигнорированы, что едва не привело к катастрофе. Конкретное указание пришло от британского военного министра герцога Ньюкасла. 28 июня 1854 г. он заявил, что кабинет министров твердо решил поддержать экспедицию в Севастополь. На военном совете союзников 18 июля 1854 г. командующие военно-морскими флотами Франции и Британии, полностью разделяя точку зрения Бергойна, категорически возражали против нападения на крымскую военно-морскую базу.

Тем не менее Раглан и его французский коллега маршал Арман Жак Ашиль Леруа де Сент-Арно пренебрегли мнением подчиненных, поскольку альтернативного плана действий у них не было. Их решение вряд ли было продуктом стратегического мышления — в его основе лежало политическое требование (отражавшее растущее давление общества) жестких военных мер, независимо от шансов на успех и цену. Таким образом, высадка на крымском берегу стала неизбежной. Тем не менее у Раглана оставались профессиональные сомнения. На указание Ньюкасла он ответил с похвальной откровенностью: «Решение о высадке в Крыму принято больше в угоду взглядам британского правительства, чем исходя из информации, имеющейся у морского и военного командования относительно сил врага или степени его готовности»[378].

Здесь можно усмотреть странные параллели с желанием британского правительства осуществить быструю, дерзкую акцию на первых этапах Фолклендской войны 1982 г. и связанное с этим решение об атаке на Гуз-Грин 28–29 мая. Не имея всеобъемлющего плана кампании (за исключением захвата Севастополя), союзники просто решили высадиться на российской территории в удобном месте, чтобы уничтожить Черноморский флот и разрушить его береговую инфраструктуру.

В армии Раглана сомневались в разумности атаки на Севастополь. Например, бригадный генерал Уильям Тилден, командующий инженерными войсками, 10 августа 1854 г. указывал лорду Раглану на опасность того, что для подобной операции выделено недостаточно сил. «На войне является установленным фактом… — отмечал он, — что взятие слабой крепости, которую невозможно окружить из-за ее протяженности или по другим причинам, требует больше времени и усилий, чем захват более мощного искусственного сооружения, которое можно окружить». Более того, доступное для операции время «неизбежно очень короткое», поскольку «зима в этом климате [начинается] в ноябре». Тилден также заметил, что русские вряд ли забыли усилить оборонительные сооружения Севастополя — всем известно, что «на протяжении двух последних лет многие тысячи людей были задействованы для расширения и совершенствования укреплений со стороны берега». В этом отношении Тилден ошибался, но справедливо предупреждал, что «планируемая атака… с имеющимися в нашем распоряжении ресурсами… исключительно опасна и в лучшем случае потребует большего времени для успеха, чем оставляет приближающееся время года»[379]. Более того, без ответа оставались стратегические вопросы «что дальше?» и «какова общая цель?». Помимо всего этого, предстояло подробно изучить практические оперативные аспекты — достижимы ли поставленные цели и следует ли сначала захватить весь Крымский полуостров, блокировав русские коммуникации в Перекопе и Керчи. Современные историки до сих пор спорят, какой была изначальная оперативная идея — просто импровизированный «стремительный набег» или рассчитанный на более длительное время преднамеренный план кампании[380]. Свидетельства указывают на первый вариант.

Как и во время неудачной кампании в Дарданеллах во время Первой мировой войны шестьдесят один год спустя, выявилась огромная разница между расчетами политиков и военными успехами. На стороне русских защитников Севастополя были крымская погода, зима и не в последнюю очередь удача. Ни рейд на Севастополь, ни война с Россией не закончились к Рождеству. Неопределенность целей и трудности в их достижении умножились после того, как союзники высадились на берег. Тем не менее британские и французские силы обладали рядом технических и тактических преимуществ над противником, которые до некоторой степени могли компенсировать отсутствие согласованной стратегии. Пароходы должны были помочь флоту союзников добиться превосходства на Черном море и поддерживать его, что обеспечивало надежные коммуникации и непрерывное снабжение войск. На поле боя новые ружья давали британским и французским пехотинцам значительное преимущество над их русскими противниками. Более того, как и в большинстве конфликтов, грань между успехом и неудачей была очень тонкой. Очень многое зависело от качества оценки обстановки и решения командира, и не в последнюю очередь от скоординированной работы штаба, советников и линий связи. Всего этого не хватало обеим противоборствующим сторонам.

Неудивительно, что самые известные британские рассказы о Крымской кампании, как той эпохи, так и современные, имеют тенденцию фокусироваться на успехах и страданиях британской армии до осады Севастополя. Вклад французов освещается слабо, и еще меньше внимания уделяется русской оценке событий[381]. Экспедиция союзников в Крым представляется как череда героических сражений, а падение Севастополя — как неизбежное следствие достигнутого превосходства в силах. Успех омрачался прискорбными ошибками командования и управления, а также сопровождался ужасными страданиями и болезнями участников боев. И наоборот, мы обычно не встречаем анализа обстоятельств, с которыми столкнулось русское командование, доступных им вариантов выбора, возможностей, которые они использовали или упустили, и судьбы их храбрых солдат, которые отчаянно сражались и массово гибли, защищая свою страну[382].

Как гласит знаменитый совет герцога Веллингтона, нужно «угадать, что там, за холмом»[383]. С учетом неизбежной неопределенности войны, эта на первый взгляд поверхностная рекомендация оказывается необыкновенно проницательной. Веллингтон советовал оценить приближающееся сражение с точки зрения врага: проанализировать обстановку и возможные действия, смотря на них его глазами, а не только своими. Но по иронии судьбы доблестный лорд Раглан, который служил в штабе «железного герцога» во время Пиренейских войн и потерял правую руку, сражаясь рядом со своим командиром в битве при Ватерлоо, во время Крымской войны игнорировал знаменитое высказывание Веллингтона. Стоицизм при ранении при Ватерлоо и благородство завоевали ему огромное уважение в армии; не меньше впечатляли его интеллект и способности руководителя. К несчастью для Британии, Раглан не был вторым Веллингтоном, а его экспедиционные силы 1854–1855 гг. не могли сравниться с армией, участвовавшей в Пиренейских войнах. Тем не менее его смерть в Крыму от болезни искренне оплакивалась войсками.

И Раглан, и его французские коллеги не увидели ряд «прорех», образовавшихся в результате ошибок высшего командования российской армии. Поэтому они часто уступали инициативу русским. Более того, защитники Севастополя много раз непостижимым образом предугадывали намерения союзников и принимали соответствующие меры, чтобы обезопасить себя от действий противника. Никакие локальные успехи не спасли русских от поражения, однако они заставили союзников заплатить высокую — непомерно высокую — цену (кровью и материальными средствами) и в сражениях на открытой местности, и во время осады города. Союзники выиграли войну, но это была пиррова победа. За исключением Севастополя, все четыре главных сражения кампании — на Альме (20 сентября), Балаклавское (25 октября), Инкерманское (5 ноября 1854 г.) и на Черной речке (16 августа 1855 г.) — проходили на позициях, которые выбирали русские, уверенные в исходе битвы. Однако в каждом случае они не смогли добиться своих целей. Союзники, в свою очередь, не смогли развить свой успех. Неспособность обеих сторон одержать решающую победу на поле боя обрекла Севастополь почти на год ужасной осады — или героической, но заранее обреченной «обороны» с точки зрения русских.

Силу любой армии определяет подготовка ее командиров, независимо от качества личного состава. В этом отношении полезно рассмотреть и сравнить русский генералитет и генералитет союзников, а также основания, цели и результаты их главных решений. Между стратегией войны и тактикой, реализуемой на поле боя, находится оперативный уровень, который их связывает.

Оперативное искусство, или «большая тактика», как его называли раньше, остается довольно темным аспектом военной науки — для всех, кроме ученых и профессиональной военной элиты. Несмотря на то что во время Крымской войны обе стороны не пользовались «оперативной» терминологией, она дает нам полезный метод для оценки планирования, согласования и результатов сражения в общем контексте кампании. Это суть «оперативного искусства», с которым мы столкнемся позже при описании действий Красной армии и армий оси в битве за Севастополь во время Второй мировой войны. Как бы то ни было, именно блестящий военный теоретик из России Александр Андреевич Свечин (1878–1938), «русский Клаузевиц»[384], лаконично описал эти связи между тремя уровнями войны: «Тактика делает шаги, из которых складывается оперативный скачок; стратегия же указует путь»[385]. Это соблазнительно простое описание не утратило ценности и сегодня.

Во время Крымской войны при защите Крыма в целом и Севастополя в частности от атаки союзников русские столкнулись с несколькими дилеммами оперативного уровня; то же самое относится к их противникам, надеявшимся захватить город. Анализ этих проблем поможет объяснить, почему осада Севастополя продолжалась так долго и обошлась так дорого. Могла ли каждая из сторон делать необходимые «оперативные скачки» в ответ на вызовы, чтобы привести кампанию к быстрому успешному завершению, зависело как от принимаемых решений командирами и их штабами, так и от рвения и искусства сражающихся войск. К сожалению, на протяжении всей войны профессионализм командиров оставлял желать лучшего, причем в равной мере у всех противоборствующих сторон. Оглядываясь назад, можно сказать, что у русских генералов и генералов союзников был общий недостаток — неспособность представить и спланировать последовательность действий и таким образом превратить достигнутый тактический успех в оперативный для достижения наилучшего эффекта с точки зрения стратегии. Столь же одинаково неудовлетворительной была работа штабов, особенно в британской и русской армиях. Штабы были неэффективными, приказы часто не исполнялись, были нечеткими или запоздалыми. Результатом становились разнообразные сочетания растерянности, ошибочных указаний и задержек. Ненужная атака Легкой бригады под Балаклавой — всего лишь один из многих примеров некомпетентности. На первом этапе и у британцев, и у русских чрезвычайно неэффективными были управление тылом и медицинское обеспечение. В российской армии Генеральный штаб был организован по прусской модели, а в британской этот институт появился только в 1905 г., после неудач Англо-бурской войны. Но опыт Крымской войны, по крайней мере, привел к появлению в британской армии штабного колледжа, основанного в 1858 г.

Главная оперативная проблема, с которой столкнулся российский главнокомандующий (в его подчинении находились как армейские подразделения, так и военно-морской флот) адмирал князь Александр Сергеевич Меншиков, заключалась в том, как противостоять предполагаемому вторжению союзников. Поскольку российский Черноморский флот не мог вступить в открытое столкновение с объединенными силами современных кораблей британского и французского флотов, в составе которых находилось много пароходов, союзники обеспечили себе господство на море. Более компетентные подчиненные Меншикова из числа флотских офицеров явно осознавали эту ситуацию. Таким образом, оперативная инициатива принадлежала противнику: он мог определять время и место вторжения в зависимости от того, какое сопротивление предполагал встретить на берегу. В идеале в таких обстоятельствах обороняющийся должен держать значительные силы, чтобы помешать десантной операции противника, а затем разбить его у самой береговой линии или недалеко от нее. Но если бы Меншиков пытался защитить все возможные места высадки на побережье Крыма, ему пришлось бы слишком сильно распылить свои ограниченные силы. Если же он предпочел бы не вступать в бой на берегу и позволил союзникам беспрепятственно высадить десант и сконцентрировать силы, то не было никакой гарантии, что у русской армии хватит сил и ресурсов, чтобы противостоять им в решающем сражении.

Вторая проблема для Меншикова, тесно связанная с первой, заключалась в защите Севастополя. Что лучше: собрать все силы для защиты города или развернуть максимальное количество войск для того, чтобы дать бой союзникам, прежде чем они начнут наступление? Не секрет, что их главной целью был захват Севастополя и уничтожение Черноморского флота, поскольку намерения союзников открыто обсуждались в Лондоне, в том числе на страницах газет. Безопасность операций союзников была на таком низком уровне, что для получения разведывательной информации русские могли использовать открытые источники. Кто-то из русских однажды заявил, что «нам не нужны шпионы, поскольку у нас есть „Таймс“»[386]. В идеале русским следовало иметь достаточно войск, чтобы надежно охранять Севастополь и разбить армию союзников в сражении, если не во время высадки, — задолго до того, как они будут готовы предпринять стремительный бросок или приступить к запланированной осаде. Но жестокая действительность состояла в том, что у русских не хватало сил. Меншиков, которого британские военные историки высмеивали за «глупые и бесцельные действия» из-за неудачного руководства во время сражения на Альме, вовсе не был глупцом[387]. В докладе, отправленном в Санкт-Петербург 20 июня 1854 г. (ст. ст.), он точно предсказал, что союзники высадятся на западе Крыма в окрестностях порта Евпатория, а затем начнут наступление на Севастополь по суше, сделав бросок на юг на расстояние ста километров по дорогам и тропам. С учетом того, что в середине лета 1854 г. Меншиков имел в своем распоряжении только двадцать шесть пехотных батальонов и тридцать шесть легких пушек, 30 июня он попросил прислать подкрепления[388].

В конце августа прибыли подкрепления (в основном 16-я дивизия из Одессы) численностью около тридцати пяти тысяч человек, но союзники еще не высадились на берег. Меншиков ошибочно решил, что непосредственная угроза Севастополю миновала. Например, всего за два дня до вторжения союзников 14 сентября 1854 г. он с уверенностью писал: «Мои предположения полностью оправдались; враг не осмелился на высадку, и окончание летнего сезона делает десант невозможным»[389]. Однако русский главнокомандующий не учел политическое давление на руководителей армии и флота союзников, которое заставило их отважиться на высадку в Крыму ранней осенью, несмотря на растущую опасность сезонных штормов и краткий период кампании до начала зимы. Меншиков не был одинок в своем заблуждении: сам царь Николай I считал, что если союзники и решатся на вторжение, то только весной. К сожалению, время было не на стороне русских.

Для защиты Севастополя с северной и южной стороны срочно требовался ремонт уже существующих фортов и сооружение новых. Например, старый Звездный форт на севере совсем обветшал. На юге строительство полукольца оборонительных сооружений шло медленно — как и укрепление существующих. Две русские дивизии, вышедшие маршем из Бессарабии (современная Молдова) после высадки союзников на крымском берегу в середине сентября, прибыли только к началу Инкерманского сражения 5 ноября 1854 г. В отсутствие железных дорог им пришлось пройти пешком около 500 километров. Таким образом, Меншиков был вынужден принимать бой на реке Альма не в той ситуации, в которой ему хотелось бы, а подчиняясь обстоятельствам. К несчастью для русских, он совсем не подходил для решения этой важной задачи — из-за личных качеств и отсутствия профессионального опыта. Более того, несмотря на ограниченные подкрепления, которые получил Меншиков, а также развернутые позже, Севастополь не был в безопасности. Исход этого первого сражения между российской армией и войсками союзников дал направление всей последующей кампании, хотя и не предопределил ее[390]. Многие критические моменты зависели от личностей и действий командиров, от боевого духа и стойкости солдат, а также в значительной степени от столкновения мнений, ошибок и случайностей.

СРАЖЕНИЕ НА АЛЬМЕ

Сражения на суше, несмотря на совершенствование военной техники и тактики на протяжении столетий, по-прежнему в значительной степени зависят от местности и от таких оперативных факторов, как соотношение сил, время и пространство[391]. Меншиков догадывался, что союзники могут высадиться в окрестностях Евпатории, но не был уверен, что они не попытаются выйти на берег где-то еще. И действительно, любая первая высадка могла оказаться либо отвлекающим маневром, либо операцией поддержки, а не главным событием. Затем силы союзников могли соединиться у Симферополя, административного центра полуострова, или, что более вероятно, у военно-морской базы Севастополя, который считался целью кампании. Поэтому перед русскими войсками стояли четыре задачи: защищать Севастополь, охранять южное и восточное побережье, в том числе Керченский полуостров, обезопасить линии снабжения в Крыму и, наконец, противостоять предполагаемому главному десанту союзников на западном побережье.

В дополнение к Черноморскому флоту, базировавшемуся в Севастополе, российские сухопутные войска, расквартированные в Крыму летом 1854 г., включали три основные группировки: гарнизон Севастополя, который впоследствии был усилен флотскими экипажами и осужденными моряками, войска, охраняющие внутреннюю часть Крыма и коммуникации, а также регулярная армия. Структура управления этими силами была сложной — два отдельных главнокомандующих и несколько подчиняющихся им высших офицеров армии и флота, обладавших значительной автономией. Например, Меншикову не подчинялся генерал П. Ф. Хомутов, под началом которого находилось около двенадцати тысяч человек на востоке Крыма и на северо-западе Кавказа. В его обязанности входила защита главной линии снабжения от Азовского моря к Севастополю через Керчь и Феодосию. Между сухопутными и военно-морскими силами, находившимися под командованием Меншикова, тоже не было достаточной координации. Он сам занимал должность командующего Черноморским флотом, но на практике управлял им его начальник штаба вице-адмирал Корнилов. Под началом Корнилова как губернатора Севастополя находился гарнизон города. Командная структура еще больше усложнялась тем, что у Корнилова был помощник — заместитель командующего флотом вице-адмирал Нахимов (номинально его начальник), а у Меншикова — генерал-лейтенант Ф. Ф. Моллер. Более того, значительная часть — но не все — войск, которые можно было мобилизовать на отражение вторжения союзников, находилась в составе 6-го армейского корпуса под командованием генерала от инфантерии Петра Дмитриевича Горчакова. Из трех дивизий его корпуса только две (16-я, полностью укомплектованная, и 17-я, без одного полка) под командованием генерал-лейтенантов О. А. Квинцинского и В. Я. Кирьякова соответственно уже находились в Крыму.

Просто удивительно, как при наличии такого количества начальников русская система управления войсками вообще работала. Но высшие офицеры, по крайней мере, были связаны общими узами языка, традиции и патриотизма. Эти преимущества отсутствовали у высшего командования союзников, которое по сути не было объединенным. Крымскую кампанию планировали и осуществляли французские и британские руководители армии и флота (для более старшего поколения — бывшие враги) в тесной координации с турками, а впоследствии и с армией королевства Пьемонт-Сардиния, которые играли вспомогательную роль. Коллективное управление кампанией редко приводит к выработке общего плана или к согласованным действиям. Неизбежная слабость командной структуры союзников, у которых отсутствовали главнокомандующий и объединенный штаб, стала очевидной после начала боев. Однако в Крымской кампании наблюдались серьезные недостатки в управлении войсками с обеих сторон. Русские первым делом должны были определиться с ответными действиями на подтвержденные сведения о вторжении флота союзников. На этом и последующих этапах принимаемые Меншиковым решения, верные или неверные, в значительной степени определили результат всей кампании для русских.

Десантные операции, требующие безупречной согласованности действий армии и флота (а впоследствии и авиации) по сути своей очень сложны, рискованны и обычно заканчиваются неудачей при плохом планировании и управлении. Например, в конце XVIII и в начале XIX в. Британия получила печальный опыт неудачных операций подобного рода. Провал русско-британского вторжения в Голландию в 1799 г. (несмотря на первоначальный успех) и британской экспедиции на Валхерен (закончившейся полной катастрофой) десятью годами позже, служили серьезными напоминаниями о неизбежных трудностях. В XX в. только успешные высадки на Сицилии и в Нормандии соответственно в 1943 и 1944 гг. смогли смыть пятно неудачи при Галлиполи в 1915 г.

Командиры могут быть просто застигнуты врасплох разворачивающимися событиями или оказаться не в том месте и не в то время, и Меншиков не был исключением. Например, вполне уместно провести параллель с событиями при Ватерлоо в 1815 г., за тридцать девять лет до высадки союзников на побережье Крыма. Вечером 11 сентября Меншиков присутствовал на балу в Севастополе, когда пришли первые донесения о том, что флот союзников направляется к Крыму. В отличие от герцога Веллингтона, который присутствовал на балу у герцогини Ричмонд в Брюсселе, но рано утром 16 июня 1815 г. поспешил на поле боя у Катр-Бра, Меншиков проявил удивительное бездействие. 13 сентября 1854 г. союзники подошли к Евпатории, а затем, воспользовавшись представившимся шансом, без боя захватили практически незащищенный город. И только после того, как новость об этом шокирующем событии была объявлена в Севастополе (якобы прервав вечерний спектакль по пьесе Гоголя «Ревизор»), город наконец осознал неизбежность предстоящей войны[392]. Высадка союзников была неминуемой, и жители спрашивали себя, когда они услышат артиллерийскую канонаду, приближающуюся к их славному городу.

Меншиков уже не мог бездействовать — следовало дать бой врагу. Его предсказание о высадке к югу от Евпатории оправдалось, когда 14 сентября союзный десант вышел на берег в Каламитском заливе. Однако главнокомандующий не смог должным образом подготовиться к этому ожидаемому событию и не желал выделять силы для защиты города. Решение требовалось принимать немедленно: разворачивая армию для встречи врага, он должен был решить, где и как дать ему бой. Российский главнокомандующий был достаточно искушен в тактике и понимал, что в любой оборонительной позиции следует использовать естественные преграды, такие как реки и возвышенности, чтобы усилить боевую мощь своих войск. Между Евпаторией и Севастополем протекали четыре небольших реки, впадающие в Черное море: Булганак, Альма, Кача и Бельбек. Меншиков решил дать бой за рекой Альма, приблизительно в 25 километрах к северу от Севастополя.

В распоряжении Меншикова имелись следующие силы: 16-я пехотная дивизия, состоявшая из двух бригад с двумя полками в каждой; 17-я пехотная дивизия с бригадой из двух полков и бригадой только из одного полка; ослабленная резервная бригада из 13-й дивизии с двумя полками, каждый из которых состоял из двух батальонов (вместо обычных четырех); бригада из 14-й дивизии с двумя полками; три отдельных пехотных батальона (один стрелковый, два морской пехоты); инженерный батальон, 6-я кавалерийская дивизия с бригадой гусар и два кавалерийских полка донских казаков. Всего у него было сорок три пехотных батальона, шестнадцать эскадронов легкой кавалерии, одиннадцать казачьих эскадронов и 84 пушки[393].

Позиция, выбранная Меншиковым, выглядела разумной (см. карту 5). С его точки зрения, левый (со стороны моря) фланг защищался скалами высотой более 20 метров, поднимавшихся от самого берега. В центре, к северу от реки Альма, шел плавный уклон к реке, а на севере начинался склон хребта высотой от 60 до 120 метров, тянувшегося на восток и юго-восток[394]. С этой возвышенности русские могли вести наблюдение и огнем артиллерии накрывать подходы к реке. Правый, обращенный внутрь полуострова фланг не имел естественной защиты, за исключением крутых, неровных склонов. Поэтому существовала вероятность его обхода, хотя такой маневр можно было выполнить незаметно только по очень широкой дуге. Через реку Альма имелись две главные переправы: брод у деревни Альма-Тамак (современное Песчаное) в 1,5 километра от моря, и мост еще в 3,5 километра выше по течению, где у деревни Бурлюк проходил почтовый тракт. В британских описаниях сражения эта дорога называется «мощеной»; с востока от нее находилась Курганная гора, а с запада Телеграфный холм с недостроенной сигнальной башней[395]. Более того, обе эти возвышенности на бумаге выглядят внушительнее, чем на местности. Возвышенность к югу от Альмы больше похожа на плато и плавно спускается к морю; в ней имеется диагональная впадина, по которой проходит старый почтовый тракт.

Общий план кампании Меншикова, не говоря уже о плане сражения на Альме, известен не слишком хорошо, поскольку не осталось подробных записей об издаваемых им приказах. Русские источники раскрывают его действия, а не его намерения. Меншиков не просто решил позволить союзникам сражаться с его армией на тех позициях, которые были выбраны им, но, похоже, пребывал в полной уверенности, что успеха в оборонительном сражении на Альме будет достаточно, чтобы разбить врага и заставить его свернуть экспедицию. Заверения Меншикова Николаю I (депеша была перехвачена после сражения) в том, что русские способны удерживать позиции на Альме «не менее трех недель», выдает некоторое противоречие в его мышлении. Какова была его истинная цель: задержать наступление союзников на Севастополь, выиграв драгоценное время для укрепления обороны города, или разбить противника? А если и так, то где и как будет проходить следующее сражение, на границе города или на каком-то промежуточном рубеже, например реке Бельбек или Мекензиевых горах? Или он сумеет оттеснить союзников к Севастопольской бухте и атаковать их незащищенный фланг со стороны суши? У нас нет ответов на эти вопросы. Мы можем только предполагать, что Меншиков, у которого не было ни необходимого военного опыта, ни подготовки, сам точно не знал, на что он может рассчитывать с имевшимися в его распоряжении ограниченными силами. Более того, под его командованием русская армия была неспособна на сложные маневры. Она будет стоять насмерть на Альме и умирать за «Бога, царя и отечество», уверенная в победе над иностранными агрессорами. Успех зависел не только от тактических диспозиций Меншикова перед сражением, но и от его умения управлять войсками и, разумеется, от планов и действий союзников. В Севастополе Корнилов выражал в своем дневнике оптимизм, который разделяли все русские: «Позиция, избранная князем, чрезвычайно сильна, и потому мы совершенно спокойны… Бог не оставит правых, и потому ожидаем развязки со спокойствием и терпением»[396]. Эта уверенность старших офицеров, а также подчиненных им войск в главнокомандующем и надежда на Бога, к несчастью, не оправдались.

Меншиков, легкомысленно проигнорировав угрозы обоим флангам, расположил основные силы на почтовом тракте из Евпатории в Севастополь, посчитав эту дорогу главной осью наступления союзников. Соответственно главные оборонительные позиции он устроил на северных склонах Телеграфного холма и Курганной высоты, укрепив последнюю двумя редутами, которые британцы назвали «большим» и «малым». Низкие брустверы с двенадцатью и девятью пушками — не слишком грозные оборонительные сооружения[397]. Открытые позиции затрудняли переброску подкреплений и были уязвимы для флангового огня и обходных маневров противника. Но при лобовой атаке, что и произошло во время сражения, русские защитники могли постоять за себя. Кроме строительства двух редутов, были приняты и другие разумные меры для подготовки к сражению. Русские солдаты вырубили виноградники на склонах, спускавшихся к реке Альма, что открывало обзор поля боя и сектор обстрела; артиллеристы расставили у реки деревянные шесты для определения дистанции. Но за это время можно было бы сделать гораздо больше. С защищенными флангами полностью укрепленная позиция на Альме стала бы превосходной. Появлялись разные варианты развертывания резервов[398]. Такой подход, основанный на разумном управлении войсками, представлял бы изящное решение в стиле «штабного колледжа». Тем не менее у русских была достаточно надежная позиция для обороны, а их солдаты были храбрыми и стойкими. Главная слабость их боевых позиций и руководства Меншикова еще не проявилась. Поэтому победа союзников в сражении на Альме была ни в коем случае не предопределена.

Меншиков развернул свои силы на Альме следующим образом. На дальнем краю левого фланга, у самого берега, в окрестностях деревни Аклес, приблизительно в 1500 метрах к югу от Альмы, он поставил батальон Минского полка, убежденный, что союзникам здесь будет трудно подняться на высоты и они не станут атаковать с этого направления. Крутая и извилистая тропа, ведущая от моря и использовавшаяся местным населением, не была перекрыта и не простреливалась. Такая элементарная ошибка русских стала не только результатом небрежной рекогносцировки, проведенной штабным офицером, но и следствием беспечности Меншикова, который тщательно не изучил место предстоящего сражения[399]. Не менее удивительно, что в старой татарской крепости, господствовавшей над устьем Альмы, разместили всего одну пехотную роту. Превращенная в опорный пункт с достаточным числом стойких защитников, эта крепость стала бы серьезным препятствием для наступления союзников, несмотря на артиллерийскую поддержку флота. Таким образом, левый фланг русских был защищен очень слабо, что быстро поняли и использовали французы.

Главная линия обороны русских, возвышавшаяся над южным берегом реки, начиналась всего в двух километрах от берега, к юго-востоку от деревни Альма-Тамак. Здесь Меншиков на слишком растянутом фронте разместил четыре резервных батальона из Брестского и Белостокского полков 13-й пехотной дивизии, а Тарутинский полк 17-й дивизии располагался сзади, на второй линии обороны. Восточнее, в центре левого фланга русского фронта были развернуты еще два полка этой дивизии: Бородинский полк, поддерживаемый двумя батареями полевой артиллерии, перекрывал почтовый тракт, а слева и сзади от него находились позиции Московского полка. Справа от них располагался Большой редут, который оборонял Казанский полк, а Владимирский и Угличский полки были развернуты выше по склону на второй и третьей линии обороны соответственно; им были приданы две полевые батареи донских казаков. Эта мощная группировка из двенадцати батальонов (три четверти 16-й пехотной дивизии) составляла ядро обороны русских. Справа находился Суздальский полк (той же дивизии), защищавший Малый редут, а позади него — два кавалерийских полка донских казаков. Примечательно, что тактическая группировка для защиты тылов заднего фланга отсутствовала — только эти подразделения и два батальона морской пехоты. Главный резерв Меншикова, располагавшийся в двух километрах к югу от Альмы на почтовом тракте, состоял из Волынского полка и остатков Минского полка 14-й дивизии (всего семь пехотных батальонов), бригады гусар и легкой батареи на конной тяге.

Несмотря на то что общая протяженность русских позиций на Альме составляла приблизительно 10 километров, глубокая и мощная оборона была организована далеко не на всех участках. Считается, что Меншиков разместил 13 тысяч солдат и 36 пушек между морем и Телеграфным холмом, а еще 20 тысяч человек и 80 пушек обороняли почтовый тракт и располагались на склонах Курганной высоты. За исключением сил, развернутых на Курганной высоте, управление армией было усложнено, поскольку развертывание отдельных полков не всегда соответствовало их родной дивизии. Это привело к трудностям и неразберихе в управлении и контроле во время сражения.

Утром 14 сентября 1854 г. французские и британские войска начали высадку на западном побережье Крыма. Русских видно не было: за высадкой наблюдали несколько удивленных крестьян из числа татар. В качестве места для высадки союзники выбрали Каламитский залив, приблизительно в 20 километрах к югу от порта Евпатория и в 60 километрах к северу от Севастополя. Несмотря на перерыв, вызванный плохой погодой, хорошо организованные французы вскоре укрепились на берегу с провиантом и палатками. Их британские коллеги справились хуже: им пришлось мокрыми и голодными спать под открытым небом. Эта первая неудача предвосхитила ход всей кампании: многие порочные практики плохого управления в британской армии остались почти до самого конца войны.

17 сентября личный врач и доверенное лицо Сент-Арно, доктор Каброль, саркастически отмечал в дневнике: «Мы готовы к выступлению, но англичане, на нашем левом фланге, еще не выгрузили своих лошадей и осадное снаряжение; маршал решил отдать в их распоряжение все наши средства высадки»[400]. Французский командующий стал критически относиться к союзникам. В письме, написанном в тот же день, он жаловался, что «англичане все еще не готовы, и они держат меня здесь, заставляя ждать. Я в ярости! Сегодня наконец их высадка закончится, а мы закончили еще вчера вечером». Что касается будущих действий, Сент-Арно заявлял: «Завтра я форсирую Булганак, а 19-го надеюсь ударить по русским, как и предполагалось; я хочу продвигаться вперед как можно быстрее»[401]. Это были уверенные заявления человека, который уже страдал от холеры и едва пережил предстоящее сражение.

18 сентября британцы, что характерно для них, к сожалению, все еще не были готовы к выступлению. Отсутствие полевого генерального штаба и эффективного порядка ведения боевых действий, в том числе исполнения установленных процедур, включающих своевременную передачу приказов, чтобы обеспечить согласованные действия на всех уровнях, стало проблемой не только для этого сражения, но и для всей кампании, серьезно снижая скорость принятия решений и их исполнения. Только утром 19 сентября, когда британцы наконец были готовы выступить, союзники начали марш на юг. На войне время никого не ждет: каждый час, потерянный союзниками, которые должны были использовать беспрепятственную высадку, доставался противнику. Поэтому у русских была прекрасная возможность укрепиться на Альме, полностью рекогносцировать местность, чтобы сформировать поддерживающие друг друга позиции и полевые укрепления, попрактиковать приемы боя и отрепетировать развертывание резервов. Время показало, смогли ли они с максимальной выгодой использовать «подаренное» время.

Под лучами жаркого солнца союзники наконец двинулись маршем по открытой степи в сторону Севастополя. Справа, с развевающимися знаменами, под музыку оркестров шли французы и турки; слева наступала колонна английских войск. Это соединение союзников численностью около шестидесяти тысяч человек охранял авангард из британской легкой бригады, которая также следила за левым, обращенным внутрь полуострова флангом. У реки Булганак внезапно появился большой отряд русской кавалерии — около двадцати эскадронов. Столкновение, которое за этим последовало, правильнее было бы назвать неорганизованной стычкой, а не встречным боем. Обе стороны не смогли организовать эффективные действия, и русские поспешно отступили.

План союзников для атаки на Альме служит источником противоречивых оценок и сомнений. Большинство британских источников подчеркивают тот факт, что Сент-Арно разработал изящный маневр, целью которого было не только нанести русским поражение, но и полностью разгромить их. Вечером 19 сентября 1854 г. французский главнокомандующий записал свои намерения:

«План сражения на Альме таков. Флот должен защищать… правый фланг; генерал Боске атакует врага, который вряд ли ожидает такого сюрприза, чтобы обойти его с фланга. Три другие [французские] дивизии ударят в центр, тогда как англичане на левом фланге совершат охватывающий маневр, чтобы полностью окружить врага, центр которого окажется под перекрестным огнем… Дуга окружности, по которой должны двигаться англичане, очень велика, но это также относится к дивизии Боске… кавалерию предоставят англичане»[402].

Оперативный замысел был изящен, но план этого двойного охвата, или клещей, имел и характерные для подобных маневров недостатки. Этот сложный маневр, который армии трудно выполнить должным образом, требует тщательного планирования и жесткого контроля в процессе реализации. Для союзной армии, еще не проверенной в бою, с ограниченными разведывательными данными, слабым знанием местности, плохими коммуникациями и недостаточным взаимопониманием, это была чрезвычайно трудная задача. Более того, если бы Раглан понял план и даже согласился с ним, могла ли британская армия справиться с той ролью, которую назначил ей Сент-Арно? До начала сражения Бергойн, ветеран Пиренейской войны, высказывал некоторые опасения. В письме от 18 сентября он размышлял: «Легкость высадки подняла наш боевой дух, но мы должны победить очень сильную страну, и там, где противник, проявив смекалку, с небольшой армией, по силе сравнимой с нашей, может причинить нам серьезные затруднения»[403].

Результат военного совета с участием двух главнокомандующих союзными войсками, состоявшегося вечером 19 сентября 1854 г. на почтовой станции Севастопольского тракта, остается предметом споров. Похоже, Раглан не согласился с предложениями Сент-Арно, но и не отверг их. Однако британский главнокомандующий не проинформировал подчиненных о своих планах на завтрашний день. В отсутствие подробной рекогносцировки, а следовательно, знания о позициях русских, Раглан, вероятно, поступил мудро, оставив себе право выбора. Более того, он знал об ограниченных возможностях своих войск. Из-за отсутствия опыта управления армией в бою, как и у Меншикова, он мог не осознавать потенциал плана Сент-Арно. В результате союзникам пришлось вступать в бой, не имея общего согласованного плана, просто сражаясь рядом друг с другом; более того, командиры британских дивизий в большинстве своем не получили конкретной задачи. Эффективные приказы и тактическое мастерство во время боя были исключением. Так, например, капитан Джеймс Броди Патулло из 30-го пехотного полка записал после сражения:

«…мы развернулись в линию справа от всех английских войск… и, подобно любому развернутому полку, наступали прямо на вражеские батареи, и в течение дня не получали больше никаких приказов… Наши люди вели себя храбро и наступали в идеальном парадном строю до последнего момента»[404].

Такой храбрый, но простой подход к боевым действиям вряд ли мог привести к успеху: окажись Меншиков более умелым в управлении войсками, исход сражения был бы другим.

Русская, французская и британская версии сражения в некоторых аспектах отличаются друг от друга. Однако относительно боевых порядков мнения в основном совпадают. Союзники обладали явным, но не подавляющим преимуществом над русскими по численности пехоты, в соотношении примерно полтора к одному, но уступали в кавалерии и артиллерии. Французская 30-тысячная армия состояла из четырех пехотных дивизий, с поддержкой турецкого контингента численностью семь тысяч человек. 1-я и 2-я дивизии под командованием соответственно Пьера Боске и Франсуа Сертена де Канробера состояли из двух бригад по три полка в каждой. 3-я и 4-я дивизии под командованием принца Наполеона и Форея имели в своем составе по пять полков. Кроме эскадрона спаги, охранявшего Сент-Арно и его штаб, французы еще не перебросили свою кавалерию в Крым. У британцев, которыми командовал Раглан, было пять пехотных дивизий, с 1-й по 4-ю и Легкая, а также не полностью укомплектованная кавалерийская дивизия (под командованием лорда Лукана), в состав которой на этом этапе входила всего одна легкая бригада (лорд Кардиган). Британские пехотные дивизии — по две бригады в каждой — были значительно меньше французских и русских, поскольку все бригады (за исключением одной) состояли всего из трех батальонов[405].

Что касается дерзкого маневра, задуманного Сент-Арно, то он зависел от способности правого фланга армии обойти русский левый (ближайший к морю) фланг. Эта важная задача была поручена Боске. После того как он достигнет своей цели, де Канробер и принц Наполеон должны были начать атаку на левую сторону русского центра в окрестностях Телеграфной высоты, предположительно после того, как британцы атакуют правый фланг русских. Желаемой согласованности действий достичь не удалось — ни по месту, ни по времени. Несмотря на то что Сент-Арно не требовал от британцев атаковать правую сторону русского центра — наиболее укрепленный сектор — в лоб, произошло именно это. Некоторые источники указывают, что Раглан, утром 20 сентября осматривая местность в полевой бинокль (удобно устроенный на пне, чтобы можно было держать его одной рукой), решил отказаться от охвата русских позиций, опасаясь, что это измотает его войска и сделает их уязвимыми перед атакой русской кавалерии[406]. Более того, он решил атаковать после главного наступления французов, а не до него. В любом случае он, по всей видимости, не сообщил о своих намерениях французам, которые с нетерпением ждали, когда союзник перейдет в наступление.

Согласно французским описаниям сражения, из-за нерешительности и медлительности британцев время их первой атаки постоянно откладывалось, с 6:00 до 12:00. Например, Каброль рассказывает, что «маршал отправлял офицеров к Раглану одного за другим», чтобы узнать о его намерениях, но каждый раз получал ответ, что британская армия не готова к действиям в ближайшие два часа[407]. Приближался полдень, и Сент-Арно больше не мог ждать и поэтому приказал Боске начинать атаку вблизи берега. При артиллерийской поддержке флота союзников приблизительно в 13:00 дивизия Боске — впереди шла подвижная легкая пехота из Северной Африки (зуавы) — форсировала устье Альмы и двинулась на штурм высот. Русские без боя оставили старую татарскую крепость. Дивизия Боске, поддерживаемая турецкой пехотой и, самое главное, артиллерией, вышла на плато и сумела обойти русские позиции на Альме.

Но до этого решающего этапа сражения русские, расположившиеся на высотах, с некоторым изумлением наблюдали приближение массы французских британских и турецких войск общей численностью около шестидесяти тысяч человек. Капитан Ходасевич, служивший в Тарутинском полку, вспоминал развернувшуюся перед ними картину:

«В 12 часов дня показались все союзные армии, и это было необыкновенно величественное зрелище, когда на расстоянии двух пушечных выстрелов от нас они начали развертываться из маршевых колонн в боевые порядки. Справа, напротив нас, шли красные мундиры, и я спросил нашего полковника, кто они; он сказал, что англичане. Услышав его слова, многие офицеры и большинство солдат выразили сожаление, что английская армия собирается атаковать правый фланг и центр. „Было бы весело биться с ними, поскольку, может, они и хорошие моряки, но, должно быть, плохие солдаты; на суше у них нет никаких шансов против нас“»[408].

Непонятно, почему русские с таким презрением отзывались о боевых качествах британских солдат — Британия и Россия никогда раньше не воевали на суше[409]. За развитием событий наблюдали и другие русские, в том числе группа жителей Севастополя. Среди них были несколько дам из высшего света, которые приехали в своих экипажах, чтобы посмотреть на сражение (вероятно, по приглашению Меншикова). Для них даже соорудили трибуны, чтобы было лучше видно. Интересно, что подобное событие произошло семью годами позже, 21 июля 1861 г. во время первого сражения при Булл-Ран, первого крупного сражения Гражданской войны в США. Многие члены высшего общества Вашингтона, предвкушая легкую победу армии Севера, отправились на пикник, чтобы наблюдать за разворачивающимися событиями. Но, как и во время сражения на Альме, им пришлось поспешно бежать с поля боя — в беспорядке и растерянности.

Раглан развернул свою армию из маршевой колонны в два атакующих эшелона, каждый из которых состоял из двух дивизий, а остальная пехота осталась в резерве, в тылу слева (более слабая 4-я дивизия сэра Джорджа Каткарта). Легкая кавалерийская бригада должна была защищать открытый фланг (со стороны суши). В первой атакующей линии располагалась легкая дивизия (сэр Джордж Браун), на левом фланге, и 2-я дивизия (сэр Джордж де Лэйси Эванс), на правом фланге. У них в тылу во втором эшелоне были развернуты 1-я дивизия (его высочество герцог Кембриджский) слева и 3-я дивизия (сэр Ричард Ингленд) справа. Репутация британской армии в первом наземном сражении на европейской земле после Ватерлоо теперь зависела от действий офицеров и солдат двадцати четырех пехотных батальонов, из которых состояли данные четыре дивизии. Это была проверка не только их стойкости под огнем противника, но и способности вести ответный огонь — дело в том, что это первое крупное боестолкновение, в котором войска применили новые нарезные мушкеты Минье[410]. Всего у Раглана было двадцать шесть тысяч солдат и 60 пушек.

Сражение превратилось в череду последовательных атак французов и британцев на позиции русских войск; их точное время является предметом дискуссий, но общая последовательность такова. Первой начала наступление французская 1-я дивизия, за ней последовала 2-я дивизия. Под плотным огнем русской артиллерии подразделения де Канробера и принца Наполеона медленно продвигались вперед на западном фланге Телеграфной высоты; им не удалось установить свою артиллерию на нужные позиции, чтобы обеспечить прикрытие наступающим или нейтрализовать пушки противника. Русские принялись маневрировать, переместив пехоту и артиллерию, чтобы остановить атаку французов на левом фланге и в центре. На устранение этой угрозы Меншиков выделил семь пехотных батальонов, четыре кавалерийских эскадрона и четыре батареи пушек, израсходовав почти все свои резервы.

Тем временем британские дивизии, терпеливо ждавшие приказа к наступлению, оставались на месте, уязвимые для огня неприятеля; несмотря на приказ залечь, они понесли потери от артиллерийского и ружейного огня русских. Французы отчаянно нуждались в поддержке союзников — их атаки стали выдыхаться. Сент-Арно снова направил посыльных к Раглану, призывая его начать наступление. Приблизительно в 15:00 Раглан — вероятно, его больше заботили собственные потери, чем захлебнувшаяся атака французов — наконец приказал 2-й и Легкой дивизии идти в лобовую атаку через Альму. 2-я дивизия должна была наступать в направлении деревни Бурлюк, а Легкая — прямо на Большой редут. Затем произошел один из самых необычных инцидентов этого дня: Раглан в сопровождении штаба переправился через реку к западу от деревни и впереди своих войск двинулся к возвышенности, откуда открывался вид на поле боя. Не обращая внимания на беспокоящий артиллерийский и ружейный огонь противника, Раглан осмотрел местность и понял, что с этого места простреливаются позиции русских, удерживающих Курганную высоту. Поэтому он приказал подтянуть сюда пару полевых пушек и бригаду из 2-й дивизии.

Легкая дивизия, наступавшая через горящую деревню Бурлюк и понесшая серьезные потери от русских снайперов и артиллерийского огня при подходе к Альме, после форсирования реки оказалась полностью дезорганизованной. В результате ровный, как на плацу, строй нарушился. Воспользовавшись этой возможностью, русские пошли в контратаку, спускаясь навстречу противнику по склону Курганной высоты. В этот решающий момент генерал-майор Уильям Кордингтон, командир 1-й бригады дивизии, организовал атаку на Большой редут — скорее толпой, чем боевым порядком. В траншеях завязался беспорядочный штыковой бой, и русские начали отводить орудия, которым угрожала опасность. В этот критический для оборонявшихся момент Владимирский полк поднялся в контратаку, чтобы отбить Большой редут. Когда солдаты из бригады Кордингтона были выбиты с редута яростным ударом русских, загадочный сигнал горна заставил британцев прекратить огонь. Неизвестный офицер дал приказ отойти (одна из версий гласит, что он принял наступающих русских за французов), и под давлением русских отступление превратилось в бегство. Сражение могло бы закончиться заслуженной победой русских, но тут в бой вступили 1, 2 и 3-я британские дивизии, и русские дрогнули.

События развивались быстро. Приблизительно в 15:40 два 9-фунтовых полевых орудия из батареи Тернера добрались до Раглана, и их расчеты начали обстреливать позиции русской артиллерии и пехоты на Курганной высоте[411]. Примерно в то же время 1-я дивизия, последовав примеру Легкой дивизии, наконец, пошла в атаку фронтом из двух бригад. Герцог Кембриджский колебался, тщетно ожидая приказа лорда Раглана. И только вмешательство де Лэйси Эванса, который сообщил герцогу, что Раглан отдал такой приказ (что было неправдой), заставило Гвардейскую бригаду пойти в атаку на Большой редут. Слева от них по личной инициативе генерал-майора сэра Колина Кэмпбелла, который не нуждался в дополнительных указаниях, Шотландская бригада наступала на Малый редут и правый фланг русских. Посылая своих подчиненных в бой, Кэмпбелл сказал:

«Теперь вы, солдаты, вступаете в бой. Помните, кто бы ни был ранен, независимо от его звания, должен ложиться на землю там, где был поражен, пока носильщики не вынесут его… Не спешите открывать огонь, ваши офицеры подадут вам команду для этого. Будьте стойкими, соблюдайте тишину, ведите настильный огонь. Теперь, солдаты, вся армия будет смотреть на вас; сделайте так, чтобы я гордился Шотландской бригадой»[412].

Кэмпбелл, ветеран Пиренейской войны, умевший оценить особенности местности и тонко чувствовавший ход сражения, вероятно, был самым опытным британским генералом на этой войне. Он умел действовать по собственной инициативе и до конца выполнял боевую задачу. Вскоре его бригада продемонстрировала, чего может достичь хорошо подготовленное подразделение под умелым командованием. В одиночку она выполнила задачу, которую Сент-Арно поставил всей британской армии, — обойти слабо защищенный правый фланг русских.

Во время маневра Шотландской бригады случился эпизод, в котором участвовали наступающая Гвардейская бригада и остатки бригады Кодрингтона, отступавшие после неудачной атаки на Большой редут, — яркий пример наихудших и наилучших действий британской армии в сражении на Альме. Неразбериха и беспорядок компенсировались хладнокровным руководством и тактической грамотностью Гвардейской бригады, а также преимуществом нарезных ружей. Гвардейцы атаковали развернутой линией из трех батальонов, гренадеры слева, шотландские фузилеры в центре и Колдстримская гвардия справа. По какой-то необъяснимой причине шотландцы, которые переправились через Альму раньше соседних батальонов, не стали их ждать и двинулись вперед, наткнувшись на отступающие остатки Легкой дивизии. В последовавшей неразберихе довольно большое число шотландских фузилеров оказались перед Большим редутом, где их встретил плотный огонь русских мушкетов. Получив приказ отойти, фузилеры вернулись к реке для перегруппировки и, несмотря на уговоры офицеров, больше в сражении не участвовали. Однако два других батальона быстро восстановили репутацию гвардии. Отказавшись от штыковой атаки, они сделали ставку на огневую мощь и залпами стреляли из ружей Минье в плотные ряды русской пехоты. Интенсивность огня усилили гренадеры, которые искусно изогнули свой строй, чтобы стрелять во фланг русским (нечто похожее на маневр 52-го полка против Средней гвардии Наполеона при Ватерлоо).

Справа от гвардейцев в бой вступили стрелки 2-й дивизии, пули которых с большого расстояния разили русскую пехоту и артиллерию. Когда русские, понеся серьезные потери, начали отступать по склонам Курганной высоты, пехота трех британских дивизий, 1-й, Легкой и 2-й, начала планомерное наступление. Солдаты давали залп, затем продвигались вперед, превосходя противника в точности стрельбы и маневренности. Тем временем на краю левого фланга Шотландская бригада продвигалась к вершине холма, расстреляв русскую пехоту из ружей и завершив дело штыковой атакой. К 16:00 Курганная высота и почтовый тракт на Севастополь были очищены от противника, а русское отступление, поначалу организованное, превратилось в паническое бегство с поля боя. Стало очевидно, что союзники одержали победу. Превосходство мушкетов Минье в сочетании с тактически разумными действиями на уровне батальонов и бригад компенсировали многие промахи британского командования. В отличие от них угроза поражения заставила храбрых русских солдат забыть о боевой дисциплине[413]. Меншикову повезло, и он сумел покинуть поле боя в окружении полностью разбитой армии.

Рассказы о сражении на Альме обычно заканчиваются спорами о том, следовало ли направить британскую кавалерию в погоню за отступавшей русской армией, часть которой была похожа «на стадо овец без пастуха», и можно ли было организовать немедленное наступление на Севастополь. Гораздо меньше внимания уделяется причинам поражения русских. На первый вопрос ответить легко. В распоряжении союзников имелось всего одно кавалерийское подразделение, Легкая бригада численностью в тысячу человек. Они могли разве что ускорить отступление русских, но не разгромить их. И совершенно очевидно, кавалерия не представляла угрозы для города, не говоря уже о возможности его захвата. Если бы кавалерия начала наступление на Севастополь сразу же после сражения, то далеко оторвалась бы от передовых дивизий союзников, которые все еще зализывали раны после ожесточенного дневного боя. В результате она рисковала быть уничтоженной в столкновении с превосходящими силами русского арьергарда. Это была подлинная опасность — русская кавалерия и конная артиллерия, которые почти не участвовали в сражении, могли вступить в бой с Легкой бригадой и разгромить ее. В этом случае колебания Раглана и запрет рвущейся в бой кавалерии (к ее большому неудовольствию) преследовать русских сослужили британской армии хорошую службу. Как выяснилось, Легкая бригада была оружием одноразового действия: ее звездный час пришелся на Балаклавское сражение, чуть больше месяца спустя.

Союзники не смогли организовать стремительное наступление на Севастополь во второй половине дня. И причина была не в том, что французам требовалось подобрать свои ранцы, оставленные на левом берегу Альмы. Гораздо более серьезными оказались логистические и тактические трудности, а также недостатки в разведке и управлении войсками. Союзники одержали победу, которую бурно отпраздновали в Лондоне и Париже, но они не смогли немедленно превратить ее в окончательную — быстро захватив Севастополь и уничтожив Черноморский флот, как рассчитывали. Сражение получилось беспорядочным и дезорганизованным. При планировании атаки никто не подумал о том, как быстро развить успех. Для этой задачи не предусматривалось никаких сил и средств, хотя 3-я и 4-я британские дивизии не участвовали в сражении. После окончания боя им было поручено хоронить убитых и помогать в эвакуации раненых.

Одно дело — преодоление обороны русских на Альме, а совсем другое — стремительный бросок на Севастополь. Усложняло задачу отсутствие хороших дорог, за исключением почтового тракта. Другими словами, с учетом времени и расстояния, для того, чтобы догнать отступавших русских, а тем более отрезать их, требовались серьезные усилия достаточно большого количества кавалерии и как минимум одной пехотной дивизии. На поле боя уставшие войска требовалось перегруппировать, снабдить боеприпасами и накормить. Следовало позаботиться об убитых и раненых, а также охранять пленных. К прочим трудностям прибавлялись нехватка транспорта и плохая организация. В отсутствие тыловых служб вся эта нагрузка легла на плечи измученных офицеров и солдат французских и британских подразделений, участвовавших в сражении. Те, кто в тот день не вступал в бой, как могли, помогали товарищам. Возможно, после заслуженного ночного отдыха и перегруппировки следующий день возвестит начало триумфального наступления на Севастополь. Но этого не произошло.

Почему русские потерпели поражение на оборонительных позициях, которые казались такими надежными? Хэмли был твердо уверен, что это исключительно заслуга союзников: «Русский генерал не переоценивал силы своей позиции; он ошибался в оценке войск, которые ее атаковали»[414]. Совершенно очевидно, что у поражения русских была более серьезная причина — плохое управление войсками. Следует отдать должное Меншикову — его верность долгу и стойкость под огнем противника не подлежат сомнению. Когда залпы артиллерии союзников поразили четырех офицеров из его свиты, он, по свидетельству Ходасевича, «даже не пошевелился». Рассказывая о сражении, польский офицер признает, что русский главнокомандующий «выказал большую личную храбрость», однако прибавляет, что это «не единственное качество, которое требуется» от командира такого ранга[415]. И действительно, причин неудачи русских на Альме много, и большинство из них обусловлено ошибочными решениями Меншикова до и во время сражения. Ходасевич называет две главные причины поражения. Во-первых, «войска были плохо развернуты на позициях», а во-вторых, «во время боя никто не давал никаких распоряжений, и все действовали так, как считали нужным»[416]. Это серьезные обвинения против русских командиров и их подразделений. Современные российские исследователи подтверждают мнение, высказанное участником тех событий Ходасевичем.

Крымский военный историк Сергей Ченнык называет восемь слагаемых поражения русских, и большую часть их он связывает с Меншиковым. Главнокомандующий (а также большинство русского офицерского корпуса) недооценил тактическое и техническое преимущество союзников[417]. Французы продемонстрировали высокую маневренность, а британцы искусно использовали превосходство своих нарезных винтовок. Таким образом, русские плохо маневрировали на поле боя и не сумели сконцентрировать огонь артиллерии и стрелкового оружия. Слишком много надежд возлагалось на стойкость русской пехоты и ее способность вести ближний бой. За исключением штыковых атак, их тактика была примитивной и неизобретательной. Ченнык пишет, что русский генералитет «продемонстрировал полнейшую тактическую безграмотность»[418]. Ходасевич приводит яркий пример подобного отсутствия профессионализма. Он описывает атаку Владимирского полка, который бросился в штыковую на британцев без какой-либо «поддержки артиллерии, хотя в резерве находились две батареи, не сделавшие ни одного выстрела». «Это доказывает, — подчеркивает он, — что наши генералы имели очень слабое представление о военной тактике, поскольку посылать подразделение в атаку без того, чтобы предварительно ослабить противника с помощью артиллерии, противоречит всяким правилам»[419].

Совершенно очевидно, что русский главнокомандующий чрезмерно надеялся на неприступность своего левого фланга и поэтому принял совершенно недостаточные меры для его защиты. Ни он сам, ни его штаб не провели тщательную рекогносцировку: критическая уязвимость русской диспозиции была совершенно необязательным «голом в свои ворота». Левая часть центра русских также была слабой. Слишком растянутым, необученным и плохо управляемым резервным батальонам Белостокского и Брестского полков, развернутым вплотную к реке Альма, опасность угрожала с самого начала сражения. Решительная атака пехоты союзников вынудила их отойти, и это отступление плохо сказалось на действиях других подразделений. Ходасевич подчеркивал этот психологический фактор. Он отмечал, что «резервные батальоны начали отходить без приказа; наш батальон [входивший в состав Тарутинского полка] также начал отступать, следуя их примеру»[420].

Сильная русская кавалерия все сражение провела в качестве наблюдателя — как и более слабая британская. У русской кавалерии была возможность атаковать левый (восточный) фланг британцев, но ни до, ни во время сражения не получила приказа о таком маневре. Более того, по всей видимости, Меншиков и его штаб полностью игнорировали вопросы управления и логистики. Боеприпасы не пополнялись, медицинская помощь практически отсутствовала — раненых принимали несколько полковых врачей и жительница Севастополя по имени Дарья, которая ухаживала за ними по собственной инициативе.

Однако главная ошибка Меншикова заключалась в предположении, что союзники предпримут лобовую атаку на позиции русских, а его войскам нужно лишь выдержать натиск противника. Судя по всему, он не разработал общей концепции или плана маневра для сражения, а если и разработал, то не сообщил о своих намерениях подчиненным. В конечном итоге излишняя уверенность русского главнокомандующего, основанная на хорошей, но никак не неприступной, а также слишком растянутой позиции, усиленная его неспособностью целенаправленно управлять войсками во время сражения, стала причиной неудачи его самого и его армии. Как кратко сформулировал Ченнык, «Меншиков запутал всех, прежде всего самого себя»[421].

Последующие события показали, что ни у одной из сторон не было монополии на непомерное самомнение, или, наоборот, профессионализм. Сражение на Альме 20 сентября 1854 г. было очень ожесточенным: тактическое мастерство французов на правом (со стороны морского берега) фланге дополнялось упорством и храбростью, а также меткой стрельбой британцев в центре и на левом фланге. Эффективность современных нарезных ружей Минье, которыми были вооружены британцы и французы, проявилась при столкновении с противником, вооруженным гладкоствольными мушкетами. Значение превосходства союзников в стрелковом вооружении была очевидна и русским. Например, Тотлебен отмечал:

«Меткий штуцерной огонь английских стрелков наносил нашим войскам страшные потери и особенно вредил двум легким батареям, расположенным впереди Бородинского полка, левее большой дороги. Положение этих батарей сделалось еще более затруднительным, когда несколько спустя два английских орудия успели перейти Альму вброд ниже Бурлюка и, поднявшись на уступ горы, стали поражать их анфиладными выстрелами. Град штуцерных пуль наносил страшнейшее поражение этой артиллерии и колоннам Бородинского полка…»[422]

Победа союзников тем не менее дорого им обошлась. Патулло описывал этот бой в откровенном письме матери, отправленном вскоре после сражения:

«Надеюсь, мое письмо попадет к тебе раньше официальных сообщений и убедит тебя, что я цел и невредим. Мы бились с врагом и блестяще одолели его, но я должен с прискорбием сообщить, что наши потери были очень велики… Мы (участники этого ужасного события, я не могу называть его иначе, даже несмотря на победу) считаем, что нам не хватало умелого руководства, что привело к такому количеству смертей»[423].

За немногими исключениями, такими как Шотландская дивизия Кэмпбелла, британцам не хватало тактико-строевой подготовки, а приказы Раглана и других командиров были противоречивыми. Войска понесли тяжелые потери, особенно бригада фузилеров из Легкой дивизии и гвардейская бригада 1-й дивизии. Потеряв более трех тысяч убитыми, ранеными и пропавшими без вести, союзники все же нанесли врагу больший урон — потери русских составили почти семь тысяч человек[424].

Но союзники не пытались преследовать ослабленного врага до Севастополя, не говоря уже о том, чтобы с ходу захватить практически незащищенный город в первые дни после победы на реке Альма. Немедленный, вечером 20 сентября, бросок на Севастополь был невозможен, однако ничто не мешало предпринять его после короткой оперативной паузы (возможно, 24–48 часов) после сражения. Союзники победили в бою, но явно не сумели воспользоваться успехом. Как мы видели, причин было несколько, в том числе переоценка способности русских дать бой у стен города, отсутствие необходимого количества кавалерии и, не в последнюю очередь, усталость союзных войск после ожесточенного сражения. Но главная причина — недостатки в руководстве войсками, усугублявшиеся плохой разведкой. Усиливавшаяся болезнь Сент-Арно в сочетании с нерешительностью Раглана сделали невозможным решительное наступление на Севастополь, что дало русским желанную возможность восстановить силы.

ПОСЛЕДСТВИЯ АЛЬМЫ

Если в командовании союзников после сражения на Альме преобладали сомнения и колебания, то русские в Севастополе не теряли времени зря. Начиная с 13 сентября под энергичным руководством Корнилова и наблюдением Тотлебена объединенные силы гарнизона, военных и гражданских моряков, заключенных, рабочих и обычных граждан трудились не покладая рук днем и ночью, чтобы расширить и укрепить слабые оборонительные сооружения Севастополя. 20 сентября все с нетерпением ждали известий об исходе сражения. Люди надеялись, что враг будет разбит и атаки на город не случится. Когда поздно вечером Меншиков вернулся в Севастополь, удручающая весть о поражении русских быстро распространилась по городу. Неорганизованные колонны из моряков, солдат, бродяг и раненых, потянувшиеся в город, подчеркивали серьезность положения. О раненых Ходасевич вспоминал, что «у большинства этих несчастных, прибывавших в город, раны не были перевязаны. Немногие счастливчики ехали на лошадях, а остальные шли пешком, с величайшим трудом волоча свои искалеченные руки и ноги». Город подготовился к обороне, но для жертв войны ничего не подготовили. На следующий день «эти бедные осколки человечества» продолжали прибывать[425]. Многим из них было сужено умереть в ближайшие недели и месяцы.

В Севастополе солдаты гарнизона, моряки и жители города ждали, что союзники появятся на рассвете 21-го числа, а затем начнется интенсивная бомбардировка города с суши и моря. Русские командиры обсуждали, что можно предпринять, и опасались худшего. Меншиков, во время сражения на Альме словно парализованный нерешительностью, под давлением обстоятельств очнулся и издал несколько разумных приказов. Он пришел к выводу, что бесполезно пытаться задержать союзников на реках Кача или Бельбек; кроме того, нет смысла надеяться на последний рубеж к северу от Севастополя. Что касается флота, то Меншиков приказал затопить несколько старых парусников, чтобы перегородить вход на рейд и не позволить кораблям союзников обстреливать Севастополь с близкого расстояния. Корнилов решительно возражал против приказа начальника, считая, что флот следует вывести в море и дать бой врагу — в духе наступательной тактики адмирала Ушакова. Скрыв полученный приказ главнокомандующего от подчиненных, Корнилов утром 21 сентября собрал военный совет, чтобы изложить свой план. Однако подчиненные не поддержали его; один из них, капитан Зорин, уже предлагал подобную идею Меншикову — часть флота затопить, а экипажи вместе с пушками переместить на берег. Корнилов проигнорировал его совет и не исполнял приказ Меншикова до вечера 22 сентября, когда в конце концов ему пришлось подчиниться главнокомандующему. В результате был отдан приказ затопить семь судов — пять линейных кораблей и два фрегата — между Константиновским и Александровским фортами[426]. Неудивительно, что капитаны и экипажи не приветствовали эту радикальную меру. Тотлебен с горечью пишет о реакции русских: «Сдержанные до тех пор слезы показались на многих лицах. Итак, знаменитый и превосходный Севастопольский рейд обратился на время в озеро, а черноморские моряки, поневоле отказавшись от своего прямого назначения, выступили на новое для них поприще сухопутных действий»[427].

К утру 23 сентября 1854 г. все военные корабли, кроме «Трех святителей», лежали на дне. Это прочное трехпалубное судно было затоплено днем выстрелами из пушек.

В порту Севастополя, у самого берега, в южной части бухты находится, вероятно, самая посещаемая и фотографируемая туристическая достопримечательность города. Это памятник затопленным кораблям — большой бронзовый орел на верхушке коринфской колонны. Он был воздвигнут в 1904 г. в честь пятидесятой годовщины первой обороны города и превратился в символ Севастополя. Как отмечалось выше, объединенный флот союзников обладал подавляющим количественным и качественным превосходством над российским флотом. У британцев и французов было восемьдесят девять боевых кораблей, в том числе пятьдесят винтовых пароходов. Черноморский флот мог выставить против них всего сорок пять кораблей, в том числе одиннадцать колесных пароходов[428]. Поэтому шансы русских на победу в морском сражении были крайне невелики, если не сказать больше. В то же время события во время первой бомбардировки Севастополя 17 октября 1854 г. показали, что русские батареи береговой обороны способны нанести существенный урон кораблям союзников и, вероятно, могли бы предотвратить прорыв в Севастопольскую бухту. Возможно, с затоплением кораблей не следовало торопиться. Однако эта точка зрения опирается на ретроспективную оценку и не учитывает тот факт, что высвободившиеся экипажи и артиллерия стали очень ценным — а возможно, критически важным — дополнением к береговой обороне Севастополя. Таким образом, по зрелом размышлении мы приходим к выводу, что решение Меншикова, скорее всего, было верным. Корнилов, доблестно защищавший Севастополь, вероятно, позволил чувству гордости за флот взять верх над профессионализмом.

Приказ Меншикова о затоплении судов не снял стоявшую перед ним дилемму: следующим решением он должен был определить судьбу своей армии. Следует ли сосредоточить все усилия на защите Севастополя, сохраняя флот и его базу, или нужно отодвинуть войска от города, угрожая союзникам и защищая свои коммуникации и линии снабжения? Можно ли рисковать, пытаясь выполнить обе задачи? Меншиков знал, что значительные подкрепления уже на подходе, и поэтому для него было очень важно удержать Севастополь и обезопасить хотя бы одну дорогу к городу. Оперативная разведка сообщила ему, что союзники лишь начали медленное продвижение к Севастополю. Таким образом, для него, похоже, открывалось окно возможностей, чтобы вывести армию из города, прежде чем британцы и французы окружат его и начнут осаду. Корнилов вполне обоснованно протестовал, указывая на серьезные риски, если гарнизону города и флоту придется защищать Севастополь без помощи армии. Меншиков возражал, что враг «не предпримет решительной атаки даже на Северную, имея нашу армию на фланге или в тылу»[429].

Вероятно, на решение Меншикова повлияли и личные факторы. После поражения на Альме порядок и воинская дисциплина в Севастополе значительно ослабли: везде царило лихорадочное возбуждение, в воздухе пахло бунтом. «Утром 21-го числа, — рассказывал Ходасевич, — в городе воцарился настоящий хаос; на улицах буянили пьяные матросы». Более неприятными были крики, что «Меншиков продался англичанам и специально проиграл сражение на Альме, вызвав неразбериху отсутствием приказов во время боя». Ни один главнокомандующий не пожелает, чтобы его называли предателем, но у Меншикова не хватило уверенности в себе и достоинства, чтобы выйти к войскам и жителям города. По свидетельству Ходасевича, в противоположность Меншикову Корнилов «один пытался восстановить порядок и спокойствие среди жителей»[430]. Ситуация требовала решительных мер: трактиры и питейные заведения были закрыты, а все запасы алкоголя уничтожены. По предположению Альберта Ситона, Меншиков, видимо, рассудил, что «воинская дисциплина может быть восстановлена, только если русского вывести из состояния безопасности и бездействия и заставить маршировать в присутствии врага»[431]. Но скорее всего, это преувеличение, поскольку в городе было очень много работы. Из солдат, матросов, заключенных и жителей города формировались команды для строительства городских укреплений, и они трудились «словно муравьи».

Меншиков не оставил записей своих решений. Он также не объяснял их причин ни штабу и подчиненным, ни тем, кому он как будто доверял. В любом случае русский главнокомандующий приказал основным силам армии покинуть город в ночь с 24 на 25 сентября 1854 г. Это был сознательный риск, а не авантюра, поскольку на закате русские аванпосты наблюдали, что союзники все еще стоят лагерем в долине Бельбека; костры там горели всю ночь. В остальном данные русской разведки о диспозиции и вероятных намерениях союзников были в высшей степени отрывочными. Армия русских состояла из авангарда численностью тринадцать тысяч человек и основных сил 6-го корпуса под командованием Горчакова; впереди шла 17-я дивизия Кирьякова. Войска двинулись на восток от Севастополя, переправились через Черную речку возле Инкермана, а затем поднялись на Мекензиевы горы до дороги на Бахчисарай. Полк Ходасевича участвовал в опасном ночном переходе по пересеченной местности. Ходасевич так описывал опасности, поджидавшие солдат при приближении к Мекензиевой ферме: «Здесь дорога узкая, с обрывом с одной стороны, и, поскольку ночь была темной, несколько человек сорвались и разбились насмерть»[432].

Кто же остался защищать Севастополь? Основная часть армии ушла, и в городе остались только флот со своими экипажами и несколько разрозненных армейских подразделений. В их числе были четыре резервных батальона 13-й дивизии, которая «понесла серьезные потери на Альме», «четыре учебных батальона той же дивизии» и батальон Тарутинского полка[433]. В дополнение к этому списку, приведенному Ходасевичем, в Севастополе, по всей видимости, остались два батальона морской пехоты и инженерный батальон, которые были развернуты на Альме и вернулись в город. Общая численность вооруженных защитников Севастополя составляла около шести тысяч человек. Оборона после сражения на Альме оставалась слабой. На северной стороне в оборонительных сооружениях, в том числе разрушающемся Звездном форте, находились только резервный батальон, инженерная рота и «плохо вооруженный и неорганизованный отряд моряков»[434]. Этот сектор был более уязвим для атаки, чем оборонительные сооружения на южной стороне Севастопольской бухты, защищавшие военно-морской порт и город. Удивительно, но этот критически уязвимый пункт остался неизвестным союзникам. Такое отсутствие разведывательных данных выглядит очень странно, если вспомнить, что до высадки на крымском берегу захват Звездного форта играл важную роль в планах союзников. Сомнения и споры как относительно цели, так и метода мешали союзникам принять согласованное решение после сражения на Альме. Результаты этих разногласий определили исход Крымской кампании и всей войны. Продолжительная осада Севастополя (с октября 1854 г. по сентябрь 1855 г.) — не входившая в планы союзников — привела к более серьезному ослаблению России, чем стремительный рейд, задумывавшийся изначально. Таким образом, скорее по воле случая, чем намеренно, союзники избрали образ действий, который обескровил противника, хотя и обошелся очень дорого им самим. На первый взгляд может показаться, что битва за Севастополь служит примером победы стратегического изнурения над оперативным маневром, но на самом деле это два взаимодополняющих аспекта войны.

5. Первая оборона Севастополя

Отстаивайте же Севастополь!

Последние слова вице-адмирала В. А. Корнилова

БЕРГОЙН И РОКОВОЙ ФЛАНГОВЫЙ МАРШ СОЮЗНИКОВ

Решение не наступать сразу же на Севастополь после победы на Альме, бывшее предметом ожесточенных дебатов среди командования союзников, и сегодня остается спорным вопросом исторических исследований. Согласно первоначальному плану, который был представлен первым лордом Адмиралтейства Грэмом, британские и французские силы должны были нанести решительный удар по Севастополю и захватить его, разрушив военно-морскую инфраструктуру города и затопив корабли Черноморского флота[435]. План подразумевал захват Звездного порта на северном берегу, что считалось ключом к прорыву оборонительных укреплений Севастополя. Изначально задумывалось, что эта операция будет иметь характер скорее стремительного рейда, чем длительной кампании в Крыму[436]. Дело в том, что время и ресурсы союзников были ограниченны — они позволяли достичь поставленной цели лишь до прибытия к русским серьезных подкреплений и до наступления зимы. Отказ от решительного удара, оперативного подхода, основанного на стремительности и дерзости и использующего растерянность и беспорядок в русской армии после сражения на Альме, был чреват изменением хода и продолжительности всей операции и превращением ее в долгую кампанию. Несмотря на то что решительный удар представлял собой, как проницательно заметил историк военно-морского флота Эндрю Ламберт, «единственный жизнеспособный метод взять Севастополь имеющимися силами», Бергойн с самого начала не верил в этот план. С учетом того, что союзникам так и не удалось захватить весь Севастополь, несмотря на 349-дневную осаду, вывод Ламберта, что «столкновение плана [Бергойна] с идеей стремительного рейда привело к неудаче обоих», следует признать верным[437].

Утром 21 сентября 1854 г. Раглан собирался последовать первоначальному плану и как можно скорее атаковать Севастополь с севера (см. карту 6). Однако, по мнению Вудхэм-Смит, «французы сомневались… укрепления могли оказаться слишком мощными»[438]. Эта точка зрения основана на выводах Кинглейка, который возлагал вину за неспособность союзников придерживаться первоначального плана на несчастного Сент-Арно. Он рассказывает, что французский главнокомандующий отказался от дальнейшего наступления с поля боя на Альме, потому что его войска нуждались в отдыхе и перегруппировке; кроме того, он опасался, что русские займут оборону на реке Бельбек, и тогда французы «понесут потери, которые они не могут себе позволить»[439]. Эта британская версия предполагает, что умирающий французский главнокомандующий стал излишне осторожным, в сущности, возлагая на него вину за неспособность взять Севастополь с марша. Более того, такая интерпретация замалчивает тот факт, что именно нетерпеливый Сент-Арно заставил британцев покинуть пляжи Каламитского залива и быстро выдвинуться в сторону Севастополя, на чем он должен был настоять и после Альмы[440]. Более того, именно Сент-Арно предложил смелый план маневра, чтобы разбить русских на Альме, который Раглан разрушил характерной для него беспечностью и даже нерешительностью. Опытный солдат, Раглан никогда не командовал подразделением, не говоря уже об армии, в бою. Британский главнокомандующий сомневался в разумности атаки Севастополя с севера. Кинглейк полагает, что на Раглана повлиял рассказ Олифанта о плохом состоянии оборонительных сооружений на юге[441]. В таком случае часть ответственности за изменение плана лежит и на Раглане.

Отсутствие точных и своевременных разведданных привело к тому, что командующие союзников чрезмерно полагались на сомнительные сообщения (вероятно, от информаторов из числа татар), что северный берег защищен лучше южного[442]. Удивительно, но нам не известно о рекогносцировке, которая была проведена для подтверждения этих фактов. Тем временем 21 сентября Тотлебен и его разношерстная команда из солдат, моряков и горожан упорно трудилась над усилением обороны Севастополя. На решение союзников не атаковать Севастополь с севера повлияли — а возможно, и определили его — рекомендации Бергойна и Раглану, и Сент-Арно. У последнего могли быть сомнения, но в целом вину не следует перекладывать на французов. Автор последующего «флангового марша» на Балаклаву был уважаемым и опытным инженером, фактически стратегическим советником Раглана. Принятие этого плана означало отказ от решительного удара и переход к планомерной осаде[443]. Роль Бергойна здесь трудно переоценить; точно так же последствия изменения плана серьезно повлияли на всю кампанию, втянув союзников в жестокую, кровавую и длительную битву за Севастополь. После окончания войны Бергойн подвергся критике за этот совет. Кинглейк, признавая долгую и достойную службу Бергойна в армии, заявлял, что «он, вероятно, был склонен совершать ошибки под воздействием неоспоримости собственных аргументов». Хотя замечание Кинглейка, что «суждение человека, глубоко разбирающегося в осадах крепостей, естественно, должно быть в той или иной мере искажено его профессией», вряд ли можно назвать справедливым[444].

Как бы мы ни относились к критическим замечаниям Кинглейка, рассуждения Бергойна следует проанализировать подробно, поскольку они отражают оперативную логику и стратегическую слабость, продемонстрированные союзниками во всей кампании. В меморандуме, составленном утром 21 сентября 1854 г. в лагере на Альме, он привел пять причин в пользу того, чтобы атаковать Севастополь с юга, но не брать Северный форт, а также одно предложение относительно возможного плана действий[445]. Во-первых, следуя сложившимся представлениям, он предположил, что укрепления на юге слабее, и «вероятно, будут быстро преодолены»; во-вторых, «при наступлении с севера», прибавил он, «нашу атаку, скорее всего, будут ждать с той стороны». В-третьих, даже если северная часть города будет захвачена, «что позволит обстреливать порт, доки и т. д., это не обеспечит занятие важных укреплений без второй операции, которая по-прежнему может потребовать обхода с юга». Четвертый аргумент Бергойна в пользу предлагаемого маневра заключался в необходимости захвата местности «между морем в Балаклаве и вдоль долины Черной речки». Этот пункт был связан с последним и самым серьезным доводом — «коммуникацией с флотом, который фактически является основой операций». Эта связь будет наиболее эффективной после захвата «маленькой гавани Балаклавы и заливов у мыса Херсонес, а не открытого берега на севере». Касательно риска «что коммуникации армии будут перерезаны» Бергойн заявлял, что «идея заключается в том, чтобы оставить коммуникации на севере и установить новые для снабжения на юге, которые будут передвинуты для этой цели»[446].

По всей видимости, Бергойн уже какое-то время размышлял о нуждах длительной осады и связывал необходимость подготовки к ней с захватом наиболее подходящей местности и базы для ее осуществления. В его переписке можно найти подтверждение, что идея атаки на Севастополь с юга начала оформляться задолго до высадки союзников в Крыму. Есть свидетельства, что инженерные войска еще до переброски в Крым начали готовиться к осаде, накапливая необходимые материалы, такие как бревна, поблизости от порта Варна[447]. 29 августа 1854 г. Бергойн писал: «Атаку на Севастополь в настоящее время следует считать самым безнадежным предприятием»[448]. Но, предполагая, что такая операция может быть осуществлена, он считал, что «значительное преимущество будет обеспечено использованием маленькой гавани Балаклавы и, возможно, одной из бухт в окрестностях мыса Херсонес для выгрузки осадной артиллерии и материалов, которые гораздо удобнее открытого берега на севере». Не менее важно, полагал он, что «с [южной стороны] также есть вероятность найти места для батарей, которые с большого расстояния смогут нанести чрезвычайно большой урон вражеским кораблям в военно-морском порту и в доках». «Судя по всему, — заключал он, — желательно по возможности продвигаться по этой стороне, а не останавливаться на севере для осады Константиновского форта»[449]. Нам неизвестно, кому Бергойн передал свой меморандум и передал ли вообще, но совершенно очевидно, что его предложение флангового марша было сформулировано до сражения на Альме, а не сразу после него.

В официальной истории инженерных войск Великобритании говорится, что «лорд Раглан увидел убедительность аргументов и ценность совета [Бергойна] [от 21 сентября], но беспокоился, что маршал Сент-Арно выскажет свое мнение раньше его»[450]. Несмотря на то что французский маршал согласился с Бергойном, офицеры британского и французского штабов возражали, напомнив главнокомандующим, что «общий план кампании состоит во внезапной высадке и решительном сражении, а в случае успеха последующем стремительном ударе для захвата крепости»[451]. Они видели опасность отказа от идеи стремительного рейда в пользу более продолжительной кампании[452].

Кинглейк придерживается несколько иной точки зрения, предполагая, что критика Сент-Арно в первую очередь касалась попытки не устраивать осаду Звездного форта, а атаковать его с марша. Его сомнения были истолкованы как отказ от общей идеи атаковать Севастополь с севера[453]. Если эта интерпретация событий верна, то главнокомандующие союзными войсками по молчаливому согласию приняли решение отказаться от первоначального плана, предполагавшего стремительный рейд. Тем не менее возможные последствия были ясны всем присутствовавшим. Сэр Эдмунд Лайонс писал, что предложение Бергойна представляло собой «стратегию, но мы были не в состоянии провести стратегическую операцию. Мы пришли сюда для решительного удара, а это стратегия»[454].

Сегодня стратегию можно определить как «образ действия, объединяющий цели, способы и средства для достижения политических задач»[455]. С этой точки зрения союзники в сентябре 1854 г. не обладали ни способами, ни средствами для длительной осады, не говоря уже о том, чтобы предпринять ее в конце года. Таким образом, принятый оперативный подход (в сущности, план Бергойна) был глубоко ошибочен, если только союзники в скором времени не получат серьезные подкрепления в живой силе и вооружении. А поскольку подкрепления были недоступны, их не следовало учитывать при планировании операции. Однако в то время союзники предполагали, что Севастополь падет после непродолжительной бомбардировки, и поэтому не учитывали ограничения по времени. После победы на Альме войска заразились необоснованным оптимизмом. Джеймс Патулло в письме домой от 28 сентября выражал уверенность, «что за несколько дней все закончится, и мое следующее письмо может быть уже из Севастополя»[456].

Аргументы Бергойна предполагали, что сосредоточенная атака на город невозможна. Эта оценка отражена и в других источниках того времени, в том числе в мнении капитана Х. К. Эльфинстона, автора первой части рассказа о действиях инженерных войск во время Крымской кампании. Он утверждал, что «разделение двух частей Севастопольской бухты настолько полное, что силы, атакующие одну сторону, никак не смогут оказать быструю помощь силам, осаждающим другую», и что «захват одной из сторон вовсе не означает падение другой»[457]. На Раглана и Сент-Арно оказывалось политическое давление с целью начать экспедицию в Крым как можно раньше, и поэтому вся операция задумывалась просто как быстрый рейд против Севастополя. Несмотря на пророческие возражения Бергойна и Тилдена, озвученные до осады города, Эльфинстон подчеркивает серьезный ограничивающий фактор, действовавший с самой высадки и до окончания кампании, — нехватка наземных сил, от которой особенно страдали британцы. «Для осуществления одновременных атак с обеих сторон [Севастополя], — заявлял он, — требовалось гораздо больше сил, чем имели в своем распоряжении союзники». Таким образом, «им оставалось выбрать одно из двух направлений»[458]. Бергойн был достаточно опытным солдатом, чтобы осознавать эту проблему. Поэтому он не рекомендовал очевидный вариант разделения сил союзников между севером и югом. Он предложил сосредоточить все ограниченные ресурсы армии на атаке Севастополя с юга. Приняв его план, который он убедительно аргументировал, Сент-Арно и Раглан упустили из виду первоначальную стратегическую идею. Они проигнорировали желаемый результат и временные рамки экспедиции: британское правительство надеялось, что кампания успешно завершится в течение шести недель. Возможно, они выдавали желаемое за действительное, планируя такую короткую операцию в Крыму, но удивительно то, что союзники даже не попытались предпринять быструю атаку с марша на северную часть Севастополя, прежде чем решиться на фланговый марш и последующую осаду. Ничего не предпринимая, они в результате ничего не потеряли и не приобрели.

Эльфинстон приводит и другие обоснования принятого решения, которые указывают на его ошибочные суждения, несмотря на все преимущества ретроспективного взгляда. Он утверждал, что «атака [на северные позиции] посредством решительного удара армии, лишь ненамного превосходящей защитников, имеющей только полевые подразделения, с ненадежными флангами и тылом, была бы совершенно безнадежным делом»[459]. Но союзники, имея слабую разведку, не знали, что оборонительные сооружения на севере Севастополя обветшали и плохо защищены. Они также не знали, что Меншиков вывел большую часть своей армии из города, чтобы избежать ловушки, в результате чего Севастополь стал чрезвычайно уязвимым перед атакой с марша. Более того, союзники ошибочно предполагали, что «никакие серьезные сооружения не защищают южную сторону и что противник не принимает никаких мер для их усиления, а бросил все свои силы на северный фронт». Предполагая, что русские будут «совершенно не готовы встретить их» на юге, союзники приняли судьбоносное решение атаковать Севастополь именно с этой стороны, побуждаемые в основном необходимостью получить порты на полуострове Херсонес для поддержки подобной операции[460]. Получилось, что логистическая телега была поставлена впереди оперативной лошади.

Отказ от немедленной атаки слабых северных укреплений Севастополя стал не просто ошибкой в тактических расчетах[461]. Эту ошибку не удалось исправить на протяжении всей кампании, и ее последствия имели стратегический характер. Северная часть Севастополя удерживалась русскими до окончания войны. Она обеспечивала надежные коммуникации с внутренними районами Крыма, а значит, и со всей Россией. Впоследствии север города стал безопасным укрытием для гарнизона, который был эвакуирован из южной части в ночь с 8 на 9 сентября 1855 г. Примечательно, что фельдмаршал Манштейн не повторил этой ошибки в июне 1942 г. во время третьего штурма Севастополя. Как мы увидим, он был полон решимости очистить северную часть, прежде чем предпринимать решающий штурм города.

Покинув долину реки Бельбек 25 сентября 1854 г., союзники совершили так называемый фланговый марш к востоку от Севастополя, пробираясь по труднопроходимой местности. Британские войска едва не столкнулись с арьергардом Меншикова в районе Мекензиевой фермы, которая принадлежала потомкам русского адмирала шотландского происхождения. Британцы захватили порт Балаклаву к юго-востоку от Севастополя, но гавань там была слишком мала для их нужд, а французы направились к большей по размерам и более подходящей Камышовой бухте на северо-западном побережье полуострова Херсонес, к западу от города. Пехота и инженерные подразделения обеих армий разбили лагеря к западу, югу и юго-востоку от Севастополя, в пределах видимости города, но вне зоны поражения русской артиллерии.

28 сентября 1854 г. под Балаклавой Бергойн оправдывал свой совет относительно флангового марша. Критикуя «французскую идею… осадить Северный форт», он считал такой подход ошибочным, поскольку он потребовал бы «времени и сил и не привел бы к решающему результату»[462]. В любом случае его утверждение проверено не было. Несмотря на то что совет Бергойна обрек союзников на чрезвычайно затратную 349-дневную осаду, история была не слишком строга к нему и к главнокомандующим союзников за их коллективную ошибку в оценке ситуации. Вот что писал великий русский хирург Николай Иванович Пирогов (1810–1881), который руководил русской медицинской службой в городе:

«…все-таки хорошо поняли, что Севастополю несдобровать, когда бы неприятель занял северные укрепления. И действительно, все свидетельства очевидцев, и знающих и не знающих дела, в том согласны, что, остановись неприятель на северной стороне города, и он бы просто церемониальным маршем мог взойти в него без малейшего препятствия. Все было в страхе и трепете, а о защите никто не думал. Стоит только посмотреть на Севастополь с северных возвышений, и видишь пред собой почти всю бухту с флотом и весь город как на ладони. Дурачье не поняли этого, а после хвастались в газете описанием глупого и трудного марша с севера на юг, который спас город. Глупому крику гусей был одолжен Рим спасением, глупому маршу англо-французов Севастополь»[463].

В Британии критиковали отказ от атаки на Севастополь с севера. Военные специалисты, например отставной генерал и губернатор одной из колоний сэр Говард Дуглас (международный авторитет в области морской артиллерии), считали Северный форт «ключом к Севастополю». Пока это место в руках противника, утверждал он, нет никакой надежды взять город. Однако после его захвата «Телеграфная и Осиная батареи на северных высотах, Константиновский форт и форты внизу, будучи атакованы с тыла, вскоре падут». Затем, предполагал он, «город, доки, арсенал и казармы в южной части города окажутся во власти союзников». Наоборот, при наступлении с юга даже захват южной части города не будет прочным, пока русские удерживают северную сторону[464]. Но таково было мнение далекого «кабинетного» генерала, а не совет человека, находящегося на месте событий, генерала Бергойна, который имел доступ к Раглану. В целом, принимая во внимание все факторы, трудно не согласиться с резкой критикой Ламберта:

«Настоящим провалом была работа штаба и советников. Не существовало утвержденного плана операций, на котором Раглан мог строить противодействие задержкам и осторожным мерам, и в интересах согласия между союзниками он пожертвовал другими возможными вариантами. Отказ от атаки на севере был абсурдным решением»[465].

Пока союзники совершали свой фланговый марш, русские в Севастополе быстро оправились от шока после поражения на Альме и срочно укрепляли оборону города. За три с небольшим недели они смогли совершить невероятное — превратили череду разрозненных и незаконченных объектов в грозную линию ощетинившихся пушками и поддерживавших друг друга оборонительных сооружений длиной более семи километров. Главная заслуга в организации этих грандиозных работ принадлежит двум предприимчивым и энергичным людям — вице-адмиралу Корнилову и подполковнику Тотлебену. Если первый был организатором и вдохновителем, то второй руководил технической стороной дела. Оба они стали героями обороны Севастополя. Корнилов не реже раза в день объезжал линию укреплений на лошади. Он не только оценивал, как идет строительство новых укреплений, но и регулярно останавливался, чтобы поговорить с рабочими, призывая их не жалеть сил. «Мы должны драться с неприятелем до последней крайности; мы должны скорее все здесь лечь, чем отступить. Заколите того, кто осмелится говорить об отступлении! Заколите и меня, если бы я приказал вам отступить»[466], — говорил он. Однажды он обратился к солдатам Московского полка, вошедшего в Севастополь 1 октября: «Вы находитесь здесь на рубеже России, вы защищаете дорогой уголок Русского царства. На вас смотрит царь и вся Россия. Если только вы не исполните вполне своего долга, то и Москва не примет вас как Московцев»[467]. Так говорил «Гектор Севастополя», который отдал жизнь за любимый город. Севастополь пал, как пала Троя, но не в результате хитрости, обманувшей его легковерных защитников.

Для строительства сложных или мощных оборонительных сооружений в южной части периметра не хватало ни ресурсов, ни времени. Поэтому был избран прагматичный подход. Тотлебену пришлось просто укрепить недостроенную линию бастионов и батарей, однако опыт позволил ему наилучшим образом использовать особенности местности, а также ограниченные средства — и материалы, и людей, которые имелись в его распоряжении. Он придерживался следующих принципов:

«Избрать кратчайшую и ближайшую к городу позицию, на главных пунктах ее выставить сильную артиллерию, соединить эти пункты траншеями для ружейной обороны, а также помещать в них отдельные батареи в несколько орудий и таким образом сосредоточить сильный фронтальный и фланговый огонь, как пушечный, так и ружейный, на всех подступах к городу, обстреливая по возможности все извилины местности, по которой неприятель мог приблизиться к занимаемой позиции»[468].

При этом приходилось идти на многочисленные компромиссы между тем, что должно быть в идеале и что возможно в данных обстоятельствах, и не в последнюю очередь при возведении новых батарей и устройстве коммуникационных траншей. Русским редко удавалось углубиться больше чем на два с половиной фута в каменистую землю полуострова. Естественно, такие же трудности испытывали британцы и французы, которые вскоре тоже начали упорно трудиться над строительством полевых укреплений.

ПЕРВАЯ БОМБАРДИРОВКА

В то время как основная часть русской армии оставалась пассивной, растянувшись к северу от Севастополя от Инкермана и Мекензиевых высот до Бахчисарая и дальше, севастопольский гарнизон продолжал спешно укреплять оборону города. Одновременно британцы и французы заняли соответственно Балаклаву и Камышовую бухту, а также завершили установку лагерей, образовавших дугу на Херсонесском плато. Таким образом, в военных действиях наступила трехнедельная пауза, предшествовавшая первой бомбардировке и возможному штурму города. Что касается союзников, то задержки и трудности имели место не только при высадке людей, выгрузке амуниции и продовольствия, но и при перемещении тяжелых осадных орудий и снарядов для них из двух бухт на огневые позиции и склады, при строительстве артиллерийских батарей и рытье траншей. Вся эта работа потребовала значительного времени и огромных усилий от всех подразделений армии союзников. Сложности в устройстве артиллерийских рубежей иллюстрируют проблемы, с которыми столкнулась армия перед осадой Севастополя.

Тяжелое осадное вооружение британской армии состояло из двадцати 8-дюймовых гладкоствольных пушек, тридцати 24-фунтовых пушек, десяти 10-дюймовых мортир и пяти 5½-дюймовых мортир — всего 65 орудий с боезапасом около 520 снарядов для каждого. С помощью флота, но «при отсутствии необходимых причальных сооружений для приема пушек, зарядов и ядер», потребовалось пять дней, чтобы выгрузить артиллерию в Балаклаве[469]. Вскоре ее бухта превратилась в тесное и абсолютно беспорядочное место, плохая организация работ в котором была предметом критики и во время самой кампании, и после окончания конфликта. Однако проблемы артиллеристов там только начинались. Линию британских батарей и траншей планировалось устроить в восточной части частичного охвата союзниками Севастополя. Эти позиции были разделены на «левое крыло», сектор обстрела которого захватывал Четвертый бастион (Флагшток) и Третий бастион (Редан), и «правое крыло», контролирующее сектор от Редана до Второго бастиона (Малого редана), в том числе Малахов курган[470]. Две позиции разделяло глубокое ущелье, по которому проходила щебеночная Воронцовская дорога из Ялты в Севастополь. Из-за этой неудобной особенности местности (которую британцы и французы вскоре стали называть Воронцовской лощиной) пришлось оборудовать склады с обеих сторон британских позиций. Их назвали левым и правым складами осадных орудий, и они снабжали левое и правое крыло. Они находились соответственно в 14,5 и 11 километрах от Балаклавы.

Как объясняется в документах британской артиллерийской службы, единственная дорога от порта к лагерям, осадным батареям, складам и линиям траншей вокруг южной границы Севастополя представляла собой всего лишь «проселочную дорогу». От Балаклавы до деревни Кадыкой[471] она круто уходила вверх, к плато. «В хорошую погоду, которая сначала благоприятствовала армии, она была вполне сносной», но ее состояние быстро ухудшалось с наступлением сезона проливных дождей — это знаменитая русская распутица, которая весной и осенью превращает немощеные дороги в непроходимую грязь[472]. Последующие события показали, что союзники совершили серьезную ошибку, не проложив новую щебеночную дорогу от Балаклавы до лагерей, артиллерийских позиций и линий окопов на плато. Но все немногочисленные инженерные подразделения британской армии в то время занимались устройством осадных батарей. В следующем году французские саперы построили дорогу, соединяющую Балаклаву с плато, а британский гражданский подрядчик проложил железнодорожные пути — это была первая железная дорога, проложенная для нужд армии во время войны.

Тем временем осадные орудия не имели собственных средств транспортировки — типичный результат ложной экономии в мирное время[473]. Для решения этой проблемы пришлось прибегнуть к импровизации. В таких обстоятельствах ограниченная в средствах экспедиционная армия обычно учится просить, воровать и брать взаймы, причем очень быстро. Поэтому неудивительно, что были привлечены «лошади королевской артиллерии и полевых батарей». Тягловых животных «беспощадно эксплуатировали, и они сильно страдали». Кроме того, «любое средство передвижения, которое только можно было получить, реквизировалось для перевозки материалов». В помощь артиллеристам на берег были высажены 732 матроса и 35 офицеров Королевского флота с пятьюдесятью пушками, из которых только двенадцать «на первом этапе доставили на фронт»[474]. Так началось тесное взаимодействие между артиллеристами и Королевской морской бригадой. В конечном итоге в состав последней входили «более 2400 моряков, 2000 морских пехотинцев и 160 пушек»[475].

Французская осадная артиллерия действовала против Шестого, Пятого и Четвертого бастионов русских, а британские орудия были направлены (слева направо) на Казарменную батарею, Третий бастион и Малаховскую башню. Обстреливались военные корабли в гавани и некоторые объекты в городе. Подготовка и вооружение батарей продолжались до 15 октября, а через два дня, утром 17 октября, началась массированная бомбардировка. Всего на британских батареях установили семьдесят две пушки и мортиры, а на французских — сорок девять.

Между сражением на Альме и началом первой бомбардировки города прошло двадцать шесть дней. Подаренное время русские использовали с максимально возможной пользой. Под руководством Корнилова и Тотлебена они исступленно трудились, укрепляя оборону города огромными земляными редутами, в которых располагались защищенные позиции артиллерии. На эти работы мобилизовали весь гарнизон и жителей города. Тотлебен с гордостью вспоминал: «Работы производились безостановочно днем и ночью; в них участвовали все войска гарнизона, все вольные мастеровые и рабочие, городские обыватели, женщины и даже дети». Он отмечал, что большинство занятых на работах женщин были женами и дочерями матросов Черноморского флота[476]. Тем временем в войсках союзников осознавали упущенную возможность для атаки. Патулло в письме своей сестре Анни от 7 октября отмечал:

«Очень жаль, что такая длительная задержка неизбежна, потому что враг смог установить грозные батареи в местах, которые были совершенно беззащитными. Если бы мы сразу после подхода подтянули несколько пушек, я уверен, мы могли бы взять город штурмом за несколько часов»[477].

Для противодействия французским батареям русские приготовили шестьдесят четыре пушки, каронады, «единороги» и мортиры, а против британцев — пятьдесят четыре орудия разных типов; всего 118 орудий. Может показаться, что перед началом первой бомбардировки сложилось примерное равенство в артиллерии, но это не так. У русских имелось еще 123 пушки, размещенные на позициях продольного огня для защиты оборонительных сооружений от вражеских атак[478]. Во время осады обе стороны значительно усилили свою артиллерию[479]. Однако у русских была возможность значительно усилить свой гарнизон до начала первой бомбардировки. Например, через неделю поле сражения на Альме, 27 сентября 1854 г., в южной части Севастополя были размещены почти двадцать четыре батальона численностью шестнадцать тысяч человек. Всего пятью днями позже количество защитников увеличилось в полтора раза — до 36 батальонов и двадцати четырех тысяч человек. 12 октября в распоряжении русского командования имелось не менее тридцати шести тысяч человек — регулярная армия, иррегулярные казацкие части и экипажи кораблей Черноморского флота[480]. С каждым днем росли силы и решимость русских. Что касается армий союзников, то период до первой бомбардировки характеризовался разочарованием, что 6 октября признал Бергойн в письме коллеге по инженерному корпусу, полковнику Мэтсону:

«Вплоть до подхода к Севастополю все обстоятельства нам благоприятствовали; но здесь мы столкнулись с такими трудностями, что я не вижу перспективы преодолеть их. Мы обнаружили город, окруженный башнями с бойницами, зубчатыми стенами и земляными бастионами, с большим количеством пушек и приличным гарнизоном, я бы сказал, до двадцати тысяч человек. Мы начали окапываться и устанавливать осадные орудия, и эта трудоемкая работа еще не закончена…»[481]

Стало ясно, что русские полны решимости защищать Севастополь и готовятся к длительной осаде. Первоначальные надежды Бергойна, что противник сдаст город без боя, оказались необоснованными. Его растущее беспокойство от такого поворота событий отражено в письме, написанном на следующий день (7 октября). Он признавался Мэтсону: «Я очень обрадовался успеху на Альме и его непосредственным результатам, но чрезвычайно разочарован плохими перспективами после него. Это одно из таких непредвиденных обстоятельств, которое с самого начала делает все предприятие безнадежным». К чести Бергойна, следует сказать, что он не чужд самокритики, признаваясь, что «не предполагал, что опасность примет такую форму». В явном унынии, если не в депрессии, он сообщал своему адресату: «Я стараюсь не распространять эту безрадостную точку зрения, но наше положение чрезвычайно тяжелое, и я не вижу, как нам выпутаться». Далее генерал предупреждал, явно опасаясь за свою репутацию: «Не говорите об этом никому, кроме тех, на кого Вы можете полагаться, поскольку они посчитают мое поведение неподобающим»[482]. Однако Патулло и многих других эти откровения вряд ли бы впечатлили.

Следующие несколько дней в письмах Бергойна отражалось его явное неверие в успех операции. В них проступает уныние и зависть к относительному успеху французов, которые вели подкоп к Четверному бастиону. Например, 8 октября 1854 г. Бергойн отмечал, что «французы, похоже, более уверены в своем успехе, и, если там удастся сделать прорыв, мы присоединимся к ним в наступлении». Для него главная проблема состояла в том, что у британской армии «фронт атаки представляет половину крепости, причем в самой невыгодной позиции, тогда как у нас сил вполовину меньше, чем у противника!». Не в первый и уж точно не в последний раз британские экспедиционные силы страдали от несоответствия цели и средств. Справедливости ради, следует отметить, что такое несоответствие появилось только после отказа от решительного удара в пользу осады. Более того, поскольку британская база снабжения находилась в Балаклаве, Бергойн жаловался: «Нам приходится поднимать пушки и осадное снаряжение на небольшую гору, тогда как французы расположены на равнине». Бергойн был чрезвычайно опытным солдатом и инженером и в молодые годы, как и Раглан, участвовал в четырех осадах крупных крепостей во время Пиренейской войны[483]. Совершенно очевидно, что под Севастополем его одолевали сомнения. Патулло критикует и его план, и его методы:

«Я слышал… наш командир, сэр Дж. Бергойн, говорит об уверенном разрушении [Севастополя] через 24 часа после того, как мы откроем огонь. В настоящее время он не разрешает ставить на позиции ни одну пушку, чтобы не раздражать врага, который ускорит свои работы. Для неинженера это кажется превосходной тактикой, однако он говорит, что все наши пушки будут установлены на позиции за одну ночь и одновременно начнут мощный обстрел. Но мы невооруженным глазом видим ежедневную работу противника, и он чрезвычайно изобретателен»[484].

Пока союзники готовились к планомерной осаде, подтягивая артиллерию и прокладывая траншеи («параллели») напротив русских бастионов, защитникам города такой поворот событий придавал решимости и мужества. Тотлебен писал:

«Теперь было ясно, что неприятель не решался прямо идти на штурм и намерен строить батареи, с целью сбить нашу артиллерию, и что такими образом можно выиграть еще насколько дней. Все в Севастополе поздравляли друг друга с этим событием, все видели в нем немаловажное ручательство в спасении города»[485].

Усиленная подготовка британцев и французов к осаде продолжалась и во вторую неделю октября, и у Тотлебена «теперь не оставалось уже никакого сомнения, что союзники не решались прямо штурмовать Севастополь, а предпочли приступить к медленной постройке батарей, чтобы предварительно ослабить или сбить нашу артиллерию»[486]. Таким образом, быстрое окончание конфликта становилось все менее вероятным: если город не будет взят быстрым, решительным штурмом, то и союзников, и русских ждет долгая, изнурительная и кровавая осада. Так и произошло: осада захватила зиму и затянулась почти на год.

16 октября 1854 г. Раглан издал приказ для британской армии, развернутой под Севастополем. В те времена, когда штабные офицеры не проходили специального обучения и еще не были введены стандартные оперативные процедуры, не существовало установленного формата письменных приказов. Раглан просто представил список из семнадцати кратких инструкций, не объединенных логической последовательностью. В них содержались не только важные подробности, такие как время начала бомбардировки («приблизительно в половине седьмого французскими и английскими батареями, совместно с объединенным флотом»), но и явно лишние, например, указание, что «мясо для ужина должно быть приготовлено как можно раньше, завтра утром, на тот случай, если армии придется наступать»[487]. На взгляд современного специалиста, в приказе Раглана почему-то отсутствует информация, которая сегодня считается обязательной, — общая оценка ситуации (описание вражеских и дружественных сил), цель или боевая задача подчиненных соединений, намерения командующего и общая концепция операции, схема маневра. Можно лишь догадываться, что, по мнению Раглана, за бомбардировкой могла последовать атака пехоты — возможно, в первый же день, но не обязательно. Поэтому дивизиям приказывалось иметь «команды саперов… с приготовленными кирками и лопатами, ломами и камнедробилками, мешками с порохом, лесорубочными топорами и лестницами». Еще интереснее выглядят следующие распоряжения: «В случае наступления [sic!] главнокомандующий, в частности, требует от генералов, командующих дивизиями и полками, и офицеров, командующих ротами, объяснить своим подчиненным настоятельную необходимость не нарушать строй и сохранять порядок» — как будто это был церемониальный парад королевских гвардейцев в Лондоне, а не атака на вражеский город[488]. Такие соображения мешали творческому использованию местности в сражении на Альме.

Раглан не описывает необходимых условий для наступления: вероятно, все зависело от того, будет ли полностью подавлена русская артиллерия и образуется ли достаточно широкая брешь в обороне противника. Как ни посмотри, намерения британского главнокомандующего остаются неясными. В частности, в его указаниях не упоминается взаимодействие французских и британских сил на суше и на море, если не считать предполагаемое местоположение генерала де Канробера на поле боя — в «Maison d’Eau, слева от британской линии, справа от французских позиций»[489]. В целом Раглан давал указания своей армии по порядку ведения боевых действий, но не объяснял оперативные цели и необходимость синхронизации действий сухопутных и морских сил, артиллерии, инженерных подразделений и пехоты. Тем не менее этот документ был не самым плохо сформулированным приказом кампании: худший издали через девять дней, во время Балаклавского сражения.

«Объединенная», или совместная, операция, в которой участвуют две или более армейские службы, перед которыми поставлена общая цель, является одним из самых сложных видов боевых действий. Еще больше такая задача усложняется перед началом или в самом начале конфликта, когда различные участвующие в ней силы не имеют опыта в выполнении своих задач и во взаимодействии друг с другом. Проблемы усиливаются при наличии многонациональных сил. Таким образом, плохое планирование и неудачное осуществление первой бомбардировки Севастополя стало первым проявлением серьезных трудностей, с которыми союзники сталкивались на протяжении всей Крымской кампании. Требовалось не только тесное взаимодействие между французами и британцами; операции на суше, будь то подготовительная бомбардировка или штурм города, должны были тщательно координироваться с действиями флотов. Однако в британском и французском флотах не было согласия относительно наилучшего способа атаки на береговые укрепления русских — на якоре или в движении. Более того, опытные моряки знали, что современные морские орудия не слишком эффективны против правильно сконструированных береговых фортов, каменных или земляных, а также что их корабли уязвимы перед раскаленными докрасна ядрами. Чем ближе дистанция стрельбы, тем больше ее эффективность, несмотря на повышенный риск повреждения ответным огнем русских. Но главный вопрос заключался в цели бомбардировки береговых укреплений: должны ли британские и французские корабли нанести отвлекающий удар, чтобы отвлечь русских защитников города от наземной атаки, или поддерживать эту атаку — и как это лучше сделать? Поэтому было очень сложно достичь необходимого согласия и последующих совместных действий относительно времени и места — и не в последнюю очередь относительно желаемого оперативного эффекта.

Неудивительно, что командиры сухопутных подразделений хотели бы получить от своих флотских коллег максимальную поддержку, причем как можно дольше. Однако флот союзников, выгрузивший на берег большое количество пушек и снарядов к ним, не мог вести огонь продолжительное время, а угол прицеливания и дальность стрельбы позволяли доставать только до береговых батарей, расположенных ближе всего к входу на рейд Севастополя. Более того, среди командования флота имелись серьезные разногласия по поводу разумности и метода атаки. Вице-адмирал сэр Джеймс Дандас, главнокомандующий британским флотом, не хотел ввязываться в неравный бой между деревянными кораблями и каменными фортами, опасаясь, что его флот понесет большие потери и союзники утратят контроль над Черным морем. Его подчиненный, контр-адмирал Эдмунд Лайонс, командующий «прибрежной» эскадрой британских кораблей и, вероятно, наиболее близкий по духу и образу мыслей к Раглану, наоборот, меньше беспокоился из-за безопасности кораблей и с воодушевлением относился к идее совместной бомбардировки и штурма Севастополя[490]. Вице-адмирал Фердинанд Альфонс Гамелен хотел обезопасить корабли, настаивая, чтобы они вели огонь в движении. 16 октября 1854 г., за день до начала бомбардировки, командующий французскими силами де Канробер отверг предложение Гамелена, указав, что такой осторожный подход вряд ли убедит русских в серьезности атаки, не говоря уже о том, что не нанесет серьезного ущерба. Гамелен и Дандас немедленно дали приказ своим кораблям вести огонь, став на якорную стоянку, что вынудило поспешно изменить планы. Поскольку снарядов не хватало, особенно у французов, раньше уже было решено, что корабли начнут бомбардировку поздно утром, когда огонь морской артиллерии может совпасть, как все надеялись, с атакой пехоты союзников на Севастополь. В результате, учитывая непредсказуемость развития событий, шансы на согласованную атаку с суши и моря были в лучшем случае слабыми. Но по крайней мере удалось договориться об одном: британский флот возьмет на себя цели на северном берегу Севастопольской бухты, а французский — на южном.

Бомбардировка Севастополя наземными батареями союзников началась 17 октября в 6:30 утра залпом 121 пушки и мортиры британцев и французов. Однако время наступления пехоты не было определено заранее. Тем временем уничтожение французского артиллерийского склада ответным огнем русских прервало работу французской артиллерии до приблизительно 10:00. Иногда один такой выстрел может вызвать непропорциональные последствия[491]. Британская артиллерия продолжала вести огонь, вызывая на себя все более сильный огонь русских пушек. Обстоятельства для начала наступления выглядели неблагоприятными, и ни Раглан, ни де Канробер не собирались отдавать такой приказ. После отказа от попытки штурмовать город отпадала необходимость поддержки наземной операции, а значит, не было смысла начинать бомбардировку с моря. Более того, Дандас встал на якорную стоянку только в 10:50, и теоретически еще оставалось время для отмены приказа. С учетом соотношения затрат и преимуществ любой бомбардировки с моря, а также того факта, что теперь в ней не было смысла, некоторые историки недоумевают, почему вообще была осуществлена эта «полностью бесполезная операция»[492].

Причин могло быть несколько. Во-первых, тогда не было Верховного главнокомандующего всеми союзными силами (такого, как Эйзенхауэр во время высадки в Нормандии) со своим объединенным штабом, который имел право отдавать командующим армиями и флотами исполнительные распоряжения. Во-вторых, отсутствовала быстрая связь — если не считать сигнальных флагов — между берегом и кораблями, чтобы передать любое внезапное изменение плана. И, вероятно, самая главная причина заключалась в отсутствии желания отменять бомбардировку с моря. Наоборот, ее осуществили с величайшим рвением и решимостью, несмотря на серьезные потери: британский и французский флоты желали продемонстрировать, что они тоже могут внести вклад в кампанию. Тем не менее пользуясь преимуществом ретроспективного взгляда, один из авторов, Питер Дакерс, даже назвал действия флота «подобием фарса» «в славных традициях Крыма»[493]. Своим заявлением — даже с учетом недостатков планирования и неизбежных ограничений обстрела города с моря — он обижает и экипажи кораблей союзников, и русских защитников города, поскольку артиллерийские дуэли были необычайно дерзкими и кровавыми.

Вечером накануне бомбардировки с моря топограф британского флота капитан Пратт промерил лотом канал у входа в Севастопольскую бухту, который позволял военным кораблям стать на якорь в 800 ярдах от главного оборонительного укрепления на северном берегу — Константиновского форта. На следующий день эскадра Лайонса должна была приблизиться к берегу вплотную, тогда как большей части британских и французских кораблей предписывалось вести стрельбу с гораздо большей дистанции, от 1500 до 2000 ярдов. Общего времени начала бомбардировки установлено не было: французы открыли огонь приблизительно в 12:30, Лайонс — в 14:00, а остальной британский флот — еще через двадцать минут. Главной проблемой, однако, было не время, а место. Даже с самого близкого расстояния, на которое подошла эскадра Лайонса, состоявшая из винтовых пароходов «Агамемнон» (флагман) и «Несравненный» (Sans Pareil), парусников «Альбион» и «Лондон», а также парусного фрегата «Аретуза» («Орхидея»), она почти не угрожала Константиновскому форту и соседней Осиной батарее. Наоборот, русские артиллеристы, обслуживавшие береговые форты и батареи, нанесли значительный урон британским кораблям. Особенно эффективным был навесной огонь Телеграфной и Осиной батарей, расположенных высоко на скалах, а также раскаленные докрасна ядра и разрывные гранаты. После трех попаданий раскаленных ядер «Альбион» был вынужден выйти из боя, потеряв одиннадцать человек убитыми и семьдесят одного ранеными. У «Аретузы» были порваны паруса, горела палуба, был сильно поврежден такелаж; потери составили двадцать три человека убитыми и ранеными. Израсходовав весь боезапас из семидесяти выстрелов на пушку, «Лондон» и «Несравненный» (Sans Pareil) также покинули поле боя. «Агамемнон» отважно сражался до 17:15, несмотря на не менее 240 попаданий и два пожара. Благодаря близости к Константиновскому форту флагман избежал серьезных повреждений, поскольку не все русские орудия могли быть нацелены на его корпус. Только британский флот потерял в этом бою сорок четыре человека убитыми и 266 ранеными; потери французов были сопоставимыми. Всего убитых и раненых на флоте союзников насчитывалось 520, тогда как русские потеряли в четыре раза меньше — 138 человек[494].

Из всех русских батарей сильнее всего пострадал Константиновский форт, на который пришелся основной удар морской артиллерии британцев. Из двадцати семи пушек платформы двадцать две умолкли; их расчеты были вынуждены искать убежище внизу. Внешняя часть форта «была испещрена ядрами», в результате чего повреждения получили десять амбразур. Орудия в казематах остались целы, но из шести печей для нагревания ядер уцелела только одна. Уничтожение платформы Тотлебен приписывает взрыву трех ящиков с зарядами во дворе батареи. Потери батареи составили пятьдесят пять человек — пять убитых и пятьдесят раненых[495]. Восемнадцать месяцев спустя Чарльз Гордон, осматривая это место, подтвердил: «Константиновский порт прочен и очень мало пострадал от корабельного огня 17 октября [1854]. Русские рассказали нам, что после двух часов боя они не могли стрелять из пушек наверху, но пушки в казематах стреляли до самого конца. Во дворе лежали семь разбитых пушек»[496].

Результат бомбардировки союзников с суши был неоднозначным. В этот день наибольшего успеха британские артиллеристы достигли при обстреле Редана. В 15:00 взорвался пороховой погреб, и в результате пушки батареи временно замолчали. Об этом достижении история британской артиллерии рассказывает, что «левое и правое крыло оспаривают честь удачного выстрела. Артиллеристы и моряки разразились громкими приветственными криками и принялись стрелять в поврежденную батарею, которая до конца дня едва отвечала одной или двумя пушками» Это был решающий момент, «поскольку в течение нескольких минут казалось, что мы подавили ответный огонь русских против наших позиций». Однако этот успех был локальным, потому что «напротив французов враг оставался непокоренным»[497].

В своем подробном рассказе о сражении за Севастополь Тотлебен описывает, как союзники упустили еще одну благоприятную возможность (уже вторую с начала кампании) для захвата города, причем по странному стечению обстоятельств в том же месте, где британские войска потерпели неудачу при наступлении в июне и сентябре 1855 г. Русский инженер указывает, что 17 октября 1854 г. британцы практически уничтожили артиллерию 3-го бастиона, нанеся русским большой урон. Тотлебен говорит, что союзники «должны были немедленно штурмовать» этот бастион. «Пользуясь дымом, закрывавшим местность, они могли скрытно подвести штурмовые колонны и занять высоту 3-го бастиона прежде, чем наши войска, по необходимости отведенные к морскому госпиталю и за крутой берег Южной бухты, могли в достаточных силах подойти к атакованному пункту…»[498]. Этого не случилось. Союзники надеялись на быстрое разрушение оборонительных сооружений русских и последующий захват города, но первый день бомбардировки стал днем обманутых надежд и горького разочарования. Британцы и французы не только не смогли оценить ущерб, который они нанесли позициям противника, но и упустили возможность решительного наступления на Севастополь. За исключением временного успеха в подавлении Редана, не было достигнуто практически никаких успехов в уничтожении русских батарей, не говоря уже о подавлении воли к сопротивлению. Однако успех обороняющихся в значительной мере определялся типичным примером маскировки.

Британские и русские артиллеристы продолжали обмениваться ударами до самого заката. Затем пришло время отдыха. Инженеры союзников делали все возможное, чтобы восстановить поврежденные батареи британцев и французов — результат массированного ответного огня русских в течение дня. Одновременно артиллеристы пополняли запасы снарядов и заменяли вышедшие из строя орудия. Их русские коллеги работали еще упорнее. Саперы и артиллеристы, солдаты и матросы восстанавливали разрушенные участки бастионов и батарей. Было решено, вспоминает Тотлебен, «чтобы на другой день не только не выказать никаких следов бомбардирования, но даже явиться сильнее прежнего и таким образом с первого же дня начать расстраивать все расчеты неприятеля». Более того:

«Главное внимание в эту ночь было обращено на восстановление почти уничтоженной обороны 3-го бастиона. Всю ночь на этом пункте кипела самая усиленная работа: отрывали орудия и станки, разбирали расстроенные платформы и настилали их вновь, подвозили и устанавливали новые орудия и в то же время насыпали взорванную часть бруствера, выделывали амбразуры, очищали засыпанный ров и строили пороховые погребки»[499].

Естественно, анализ Тотлебена после окончания Крымской войны основан на точке зрения защитников и ретроспективном взгляде на события. Однако у нас нет свидетельств, что в тот день союзники знали об относительной слабости русских или даже готовились к немедленному штурму, о чем свидетельствуют расплывчатые указания Раглана. Существенные недостатки в разведке и управлении войсками выявились как у союзников, так и у русских, когда они в скором времени попытались снять осаду.

Сильнейшим ударом по боевому духу защитников города 17 октября 1854 г., который затмил их успешную оборону в тот день, стала преждевременная гибель Корнилова. Он наблюдал за интенсивной артиллерийской дуэлью с удобной позиции у Малаховой башни, отважно, но безрассудно подвергая себя опасности. Корнилов был смертельно ранен ядром, раздробившим ему ногу. «Отстаивайте же Севастополь!» — сказал он подбежавшим поднимать его. Эти слова высечены на памятнике адмиралу, установленному на Малаховом кургане 7 сентября 1983 г. Корнилов стал вторым после Лазарева адмиралом, похороненным в крипте Владимирского собора в центре Севастополя. В его честь Николай I приказал переименовать бастион Малахова кургана в Корниловский бастион. В письме к вдове Корнилова император отдал дань благодарности павшему герою:

«Елизавета Васильевна. Славная смерть Вашего мужа лишила наш флот одного из отличнейших адмиралов, а меня одного из моих любимых сотрудников, которому я предназначал продолжать полезные труды Михаила Петровича Лазарева. Глубоко сочувствуя скорби всего флота и Вашей горести, я не могу более почтить память покойного, как повторив с уважением последние слова его. Он говорил: „Я счастлив, что умираю за Отечество“. Россия не забудет этих слов, и детям Вашим переходит имя, почтенное в истории русского флота»[500].

Со смертью Корнилова Севастополь, возможно, лишился вдохновителя обороны, но боевой дух гарнизона и флота остался несломленным.

Одной из причин сомнений и нерешительности союзников относительно атаки на город во второй половине дня 17 октября 1854 г. были разочаровывающие результаты бомбардировки с моря. Она не смогла ни отвлечь русских, ни ослабить их оборону на суше. Несмотря на объединенную мощь союзных флотов, обрушившуюся на Константиновский форт на северном берегу бухты и Карантинный и Александровский форты на южном берегу, русские артиллеристы нанесли гораздо больший ущерб врагу, чем пострадали сами (это касается и потерь личного состава). Каждый британский корабль, участвовавший в бомбардировке, серьезно пострадал[501]. Деревянные корабли с вооружением той эпохи должны были подойти на очень близкое, почти самоубийственное расстояние, чтобы эффективно противостоять каменным оборонительным укреплениям. Наоборот, бомбардировка с моря и суши заставила русских удвоить усилия по защите города. После смерти Корнилова основная заслуга в воодушевлении защитников Севастополя и руководстве их неимоверными усилиями принадлежала Нахимову и Тотлебену, а не Меншикову, который оставался бесстрастным и далеким главнокомандующим.

Первая бомбардировка Севастополя продолжалась — с перерывами и разной интенсивностью — до 6 ноября 1854 г. Вот, например, что рассказывается в архиве британской артиллерии о втором дне: «Бомбардировка [18 октября] продолжилась при свете дня; враг, отремонтировав укрепления и вновь установив пушки на Редане, отвечал мощным огнем». В тот день британские артиллеристы не получили поддержки, вынужденные «принять на себя основной удар дневного обстрела, потому что французские пушки молчали»[502]. Первоначальная уверенность британцев заметно ослабла. Если 18 октября Патулло писал матери, что «в следующем письме она может ждать рассказ о падении Севастополя» или даже «отходе войск на зимние квартиры, а возможно, и в Англию», то пятью днями позже, 22 октября, он был вынужден признать, что «[мы] все еще упорно роем и пробиваем путь в прочную крепость царей, но на взгляд стороннего наблюдателя мы почти не продвинулись»[503]. Днем раньше, согласно записям артиллерийского архива, огонь британской артиллерии «значительно ослабел» вследствие «истощения боезапаса». Французы, «энергично трудившиеся над восстановлением и перевооружением своих батарей», наоборот, в то утро смогли открыть «успешный» огонь — ответ русских «был очень слаб». Оценки достижений союзников за первую неделю бомбардировки сильно разнятся. 21-го числа британские артиллеристы сообщали, что «на закате вражеские укрепления были очень сильно повреждены, и многие пушки замолчали», но точка зрения лорда Раглана была менее оптимистичной[504]. Возможно, союзники упустили еще одну возможность начать штурм. Два дня спустя (23 октября) Раглан докладывал герцогу Ньюкаслу:

«Наш огонь был… непрерывным и эффективным, но враг, имея в своем распоряжении большие массы людей, ресурсы флота и арсенал, мог прилагать все больше усилий, чтобы за очень короткое время до определенной степени восстановить редуты и заменить многие поврежденные пушки, что позволило возобновить огонь с тех укреплений, которые мы сумели подавить. Эта способность восстанавливать и перевооружать оборонительные сооружения, естественно, приводит к тому, что мы продвигаемся медленнее, чем того желали, и не в моей власти вселять в Вашу светлость какую-либо уверенность, поскольку можно ожидать, что противником будут приняты скрытые меры»[505].

Другими словами, Раглан признавал удивительную способность русских защитников города восстанавливать свои силы и не был готов предсказать, когда может начаться штурм Севастополя.

Оглядываясь назад, легко критиковать действия союзников в первые, определяющие недели Крымской кампании. Британская и французская армии в последний раз участвовали в крупной европейской войне в 1815 г., когда они сражались друг против друга при Ватерлоо. Теперь новые союзники учились объединять усилия и действовать с наибольшей эффективностью, чтобы победить общего, чрезвычайно упорного врага. Однако за месяц, прошедший после высадки союзников, были упущены две великолепные возможности для наступления и захвата Севастополя: первая после поражения русских на Альме, а вторая после того, как британская артиллерия практически нейтрализовала оборону Большого редута и Малахова кургана во второй половине дня 17 октября 1854 г. Затем оперативная инициатива перешла к русским: последовали два знаменитых сражения, Балаклавское (25 октября) и Инкерманское (5 ноября). В обоих случаях русским не удалось снять блокаду атаками на тыл и фланги союзников.

БАЛАКЛАВСКОЕ СРАЖЕНИЕ: ОТВАГА И ПРОСЧЕТ

Известный британский историк Крымской войны Баринг Пембертон при сравнении атак Легкой и Тяжелой бригад под Балаклавой проницательно заметил, что «для бесстрастного англосаксонского ума славная неудача имеет бо́льшую сентиментальную привлекательность, чем заслуженный успех»[506]. Таким образом, в популярной британской истории Балаклавское сражение вспоминается преимущественно из-за драматического события — дерзкой атаки Легкой бригады. И наоборот, успех Тяжелой бригады в тот судьбоносный день давно забыт. Однако в любом серьезном анализе безрассудные действия лорда Кардигана под огнем русских пушек — результат губительно нечеткого приказа лорда Раглана, переданного через лорда Лукаса, — вскоре стали олицетворением постоянной некомпетентности, которую проявляло командование британской армии в Крыму. Этот предпоследний бой Балаклавского сражения был не только тщательно изучен историками, но и пересказан поэтами и кинорежиссерами[507]. Вероятно, Альфред Теннисон внес весомый вклад в английскую литературу и, следовательно, повлиял на представления общества о войне своими бессметными строчками: «Долиною смерти, под шквалом картечи, отважные скачут шестьсот», но вряд ли что-то прибавил к нашему пониманию событий 25 октября 1875 г.[508]. Поэт допустил неточность, описав небольшую впадину между двумя гребнями как «долину». Более того, непропорциональное внимание к атаке Легкой бригады в значительной степени оттеснило на второй план истинную природу сражения. Зачастую остаются без ответа вопросы, чего хотели добиться русские, и как союзники, в основном случайно, сумели отбросить противника.

На первый взгляд оперативные аргументы для сражения достаточно ясны. Обычно предполагается, что после первой бомбардировки союзников русские стремились снять осаду с Севастополя, захватив Балаклаву — «единственную дорогу жизни британской армии»[509]. Это не только разрушило бы логистику британцев, но и позволило бы русским угрожать позициям союзников вокруг южной стороны города. Однако вопреки этому распространенному мнению порт Балаклава никогда не был главной целью русских. Они ставили перед собой две более скромные задачи. Во-первых, они рассчитывали захватить линию укрепленных редутов союзников на Кадыкойских высотах, которые защищали Воронцовскую дорогу и представляли собой внешнюю линию обороны Балаклавы. Во-вторых, они хотели атаковать лагеря и артиллерийские склады британцев в окрестностях деревни Кадыкой к северу от Балаклавы и таким образом осложнить или даже перерезать коммуникации между портом и главными лагерями союзников на Херсонесском плато. Для этой операции русские собрали силы, недостаточные для решающего сражения с союзниками: это был строго ограниченный маневр по времени, пространству и ресурсам. Основные причины этих ограничений заключались в несогласованности и нерешительности русского командования. Во время первой бомбардировки, которая продолжалась почти три недели, сочетание массированного огня британской артиллерии и французских траншей, окружавших Четвертый бастион, все больше угрожали безопасности Севастополя. Если это укрепление падет, под угрозой окажется весь южный сектор обороны города. На более поздних этапах осады Севастополя статус ключа к обороне русских, признаваемого обеими сторонами, приобрела укрепленная Малаховская башня. Тем временем русские удерживали Четвертый бастион, который оставался у них вплоть до ухода из южной части города одиннадцать месяцев спустя. Однако в октябре 1854 г. усиливались сомнения, сколько осталось пороха для пушек, делавших более десяти тысяч выстрелов в день, и следовательно, сколько продлится сопротивление при таком расходе боеприпасов[510].

Дальнейшие перспективы для русских были туманными. Конечно, к защитникам города шли серьезные подкрепления: первое крупное соединение из 12-й дивизии и 4-го армейского корпуса прибыло 16 октября 1854 г., совершив форсированный марш из Бессарабии (современная Молдова). Однако боевой дух в Севастополе был подорван безвременной гибелью Корнилова 17 октября на Малаховом кургане. Более того, потери от обстрела союзников (более тысячи человек в первый день бомбардировки, а затем около 250 человек ежедневно) и от болезней (по свидетельству Ходасевича, преимущественно от дизентерии) стали все больше сказываться на защитниках города[511]. Ограниченные поставки продовольствия вызывали опасение, что может начаться голод. Кроме бастионов и батарей, подвергшихся интенсивной бомбардировке, за неделю обстрелов в городе сгорели или были разрушены многие здания. Но положение не было катастрофическим: Тотлебен продолжал творить чудеса, восстанавливая и совершенствуя укрепления по ночам, после дневной бомбардировки.

23 сентября Меншиков созвал совещание, чтобы обсудить ухудшающуюся ситуацию и решить, как с помощью контратаки прорвать осаду Севастополя. Полковник А. Е. Попов, недавно назначенный начальником штаба гарнизона, предложил атаковать британскую батарею на Зеленом холме. Захватив батарею, русские могли бы обстреливать другие позиции союзников, и фронт союзников был бы прорван. Идея Попова понравилась Меншикову, но генерал Павел Петрович Липранди, командир 12-й дивизии, не согласился с ним, полагая, что потери будут слишком велики. Он выступал за более масштабную атаку на левом фланге, которая угрожала бы всем силам союзников. Удивительно, что захваченная британцами Балаклава, будучи самым уязвимым местом в позициях союзников, не фигурировала в плане Липранди как отдельная цель. Генерала хвалили за «энергию, хладнокровие и хорошее знание тактики», считали «опытным военачальником»[512]. Липранди рекомендовал предпринять амбициозную атаку по нескольким направлениям на Сапун-гору, чтобы серьезно затруднить или вообще разрушить осадную операцию союзников.

Согласно предложению Липранди, в первый день русские должны были наступать от деревни Чоргун и захватить редуты на Кадыкойских высотах (см. карту 7). Во второй день, оставив значительные силы пехоты и артиллерии, чтобы удерживать захваченные позиции, предполагалось штурмовать Сапун-гору тремя дивизионными колоннами, используя слабости союзников на открытом фланге, а затем атаковать лагеря, разбросанные вокруг Севастополя. Липранди подсчитал, что для осуществления этой наступательной операции понадобится три, а лучше четыре полноценные пехотные дивизии с мощной поддержкой артиллерии и кавалерии. По его оценке, потребуется весь 4-й корпус (10, 11 и 12-я дивизии) и еще одна отдельная дивизия, каждая со своей артиллерией, а кроме того, стрелковый батальон, три драгунских, два гусарских и три казацких полка, а также усиление из трех батарей конной артиллерии. Всего получалось шестьдесят пять пехотных батальонов, пятьдесят два кавалерийских эскадрона, восемнадцать казацких сотен и почти 200 пушек[513].

Несмотря на то что Липранди недавно прибыл в Крым, он прекрасно ориентировался на местности. 18 октября его дивизия заняла деревню Чоргун в верхней части долины Черной речки. По собственной инициативе он вместе со своими непосредственными подчиненными за три дня (19–21 октября) провел подробную рекогносцировку позиций союзников в Балаклаве и на Сапун-горе. Поэтому он вполне мог давать Меншикову практические советы по организации атаки. Липранди утверждал, что успех наступления может быть достигнут не только благодаря численному превосходству русских, но и использованию ошибок союзников, которые не сумели должным образом защитить свой открытый восточный фланг, тянувшийся вдоль Сапун-горы. Генерал П. Д. Горчаков, командующий 6-м армейским корпусом, поддержал предложение Липранди[514]. Правда, основная часть 4-го корпуса еще не подошла к Севастополю, и для атаки пока было недостаточно сил — единственный недостаток, который мог задержать начало операции.

Из-за сомнений и разногласий среди главных советников и подчиненных, а также, возможно, от нежелания принимать важное решение Меншиков колебался. Вероятно, помня о репутации Липранди как честолюбивого офицера, отличившегося во время войны в Польше в 1830–1831 гг., при подавлении восстания в Венгрии в 1848–1849 гг. и в недавней кампании 1853 г. против турок в Валахии, он был склонен согласиться со своим настойчивым подчиненным. Однако Липранди, несмотря на то, что это было его предложение, высказал растущие сомнения в осуществимости плана, если начать наступление слишком рано. Он предупредил Меншикова, что «ограниченные силы не имеют подлинного шанса на успех и что атака заставит союзников осознать слабость своего фланга»[515]. Учитывая это обстоятельство, русский главнокомандующий мог бы просто отложить операцию, пока в конце октября не прибудет остаток 4-го корпуса с 10-й и 11-й дивизиями. Он этого не сделал, поддавшись давлению Николая I, требовавшего быстрых и решительных действий. Более того, Меншиков не попытался соединить операцию Липранди с дерзкой вылазкой из Севастополя (возможно, на основе предложения Попова), чтобы союзники столкнулись с двумя одновременными атаками. Еще более удивительно, что такая вылазка (союзники назвали ее «Малым Инкерманом») была начата 26 октября, на следующий день после Балаклавского сражения.

Меншиков, не лучшим образом показавший себя на Альме, похоже, был неспособен спланировать решительное сражение, позволявшее наголову разбить союзников в Крыму. Как лаконично записал Липранди в своем дневнике — единственным желанием князя было, как он сам ему сказал: «…сделать что-нибудь для отвлечения неприятеля от Севастополя»[516]. Поэтому Липранди была поручена лишь ограниченная операция — захватить Кадыкойские высоты и атаковать лагеря и артиллерийские склады позади них, причем выполнить эти задачи имеющимися в его распоряжении силами. По иронии судьбы гораздо более масштабная попытка была предпринята почти две недели спустя, 5 ноября 1854 г., которая получила название Инкерманского сражения и к моменту которой прибыли остатки 4-го корпуса. Тем не менее атака Липранди под Балаклавой 25 октября была не просто «разведкой боем», как утверждал один из историков[517]. Значительно усиленная дивизия Липранди, получившая название «Чоргунского отряда», включала двадцать пять батальонов пехоты, тридцать четыре кавалерийских эскадрона (или эквивалентные им казачьи сотни) и семьдесят восемь орудий[518]. Всего это соединение насчитывало около двадцати пяти тысяч человек, чуть меньше, чем численность всей британской армии в Крыму. К тому времени болезни уже начали уносить жизни солдат союзников, особенно в британских подразделениях.

Несмотря на опасение, что у него недостаточно войск для выполнения поставленной задачи, Липранди имел все шансы на успех в предстоящей операции. Противостоящие ему британцы и турки значительно уступали в численности, а что касается редутов, то они были плохо подготовлены и слабо защищены. Однако на стороне союзников были удача и сноровка, хотя их в значительной степени затмила потеря Легкой бригады как боеспособного соединения. Большинство союзных сил в Крыму были заняты блокадой Севастополя. Две французские бригады под командованием Боске, сформировавшие Наблюдательный корпус (Corps d’Observation), общей численностью около четырех тысяч человек, укрепились на Сапун-горе между Балаклавским проходом и Воронцовской дорогой; это были основные силы пехоты, защищавшей восточный фланг союзников. Севернее располагались палаточные лагеря 1-й и 2-й британских дивизий, в задачу которых входило удерживать траншеи вокруг Севастополя и охранять крайний правый фланг позиций союзников вблизи Инкермана.

Защита Балаклавы, наоборот, была организована из соображений «экономии сил». Внешняя оборона порта состояла из шести редутов, вытянувшихся вдоль Воронцовской дороги, которая проходила между Северной и Южной долинами Балаклавы. К началу сражения только четыре редута (1–4) были закончены и укомплектованы людьми. Самый восточный, первый редут, расположенный на холме де Канробера к югу от дороги, был вооружен тремя 12-фунтовыми корабельными пушками, снятыми с корабля «Диамант» (Diamond); их защищали около шестисот турецких солдат. Второй, третий и четвертый редуты имели по два таких орудия под защитой приблизительно трехсот турок. Ближе к порту вторую линию обороны держало небольшое соединение союзников. Оно состояло из шести рот 93-го Шотландского полка, турецкого батальона, а также полевой артиллерии (под командованием Баркера), которая занимала позиции у деревни Кадыкой. Приблизительно тысяча двести моряков, усиленных двумя ротами Шотландского полка и шестью батареями корабельных пушек, удерживали Балаклавские высоты. Эта группировка численностью около двух с половиной тысяч человек могла быть усилена еще двумя ротами Шотландского полка из Балаклавы, которые в случае опасности или непредвиденных обстоятельств перебрасывались из района порта. Этим разношерстным соединением командовал сэр Колин Кэмпбелл. Номинально он отвечал за редуты, хотя прекрасно понимал их уязвимость перед атакой русских. И самое главное, ему не подчинялись турецкие солдаты.

Тяжелая и Легкая кавалерийские бригады из дивизии лорда Лукана стояли лагерем у оконечности Южной долины, к северо-востоку от деревни Кадыкой. Полторы тысячи кавалеристов с шестью полевыми пушками поддержки (батарея Мода) вряд ли можно было назвать полноценной бригадой. Заслуженно считавшийся «лучшим полководцем и солдатом после Веллингтона», Кэмпбелл обладал бо́льшим боевым опытом, чем любой другой офицер британской армии[519]. Он командовал дивизией в сражении при Чиллианвалле в 1849 г. по время второй англо-сикхской войны и проявил тактическое мастерство на Альме. Знатный и влиятельный человек, в Крыму Кэмпбелл командовал всего лишь бригадой. Он подчинялся Лукану: Раглан не хотел ставить под сомнение его статус командира дивизии и задевать личные чувства. В результате перед началом сражения отсутствовало единое командование «на поле боя»[520]. Отдавать приказы Кэмпбеллу и Лукану, а также координировать их действия мог только сам Раглан. Этот серьезный недостаток в управлении войсками вскоре стал более чем очевиден. В общей сложности у союзников было около четырех тысяч человек и тридцать пять пушек для защиты Балаклавы и Кадыкоя, если не считать Наблюдательного корпуса и других французских и британских подразделений в лагерях на Херсонесском плато, которые в случае необходимости могли быть быстро подтянуты к месту боестолкновения.

Липранди развернул свои силы следующим образом. Левая атакующая колонна под командованием генерал-майора Николая Карловича Гриббе состояла из Днепровского полка (меньше одного батальона) и роты стрелков, которых поддерживали десять орудий, эскадрон улан и сотня донских казаков. Этой группе был дан приказ наступать из Байдарской долины и занять маленькую деревню Камары (в настоящее время Оборонное), таким образом обезопасив левый фланг русских. Затем с этой позиции они должны были поддержать атаку на редуты. Главные силы Липранди под командованием генерал-майора Константина Романовича Семякина, командира 1-й бригады 12-й дивизии, состояли из двух эшелонов, которые после форсирования Черной речки должны были развернуться для двух параллельных атак. Левая центральная колонна была сформирована из Азовского полка, усиленного батальоном Днепровского полка и стрелковой ротой, которых поддерживали десять пушек. Этой группе, состоявшей из самых опытных и надежных подразделений, находившихся в подчинении Липранди, ставилась задача захватить первый редут. За ней, но чуть правее, должна была двигаться правая центральная колонна, состоявшая из трех батальонов Украинского егерского полка с девятью пушками, под началом генерал-майора Федора Григорьевича Левуцкого, командира 2-й бригады дивизии. Его целью был второй редут.

Правую атакующую колонну вел полковник Александр Петрович Скюдери, командир Одесского егерского полка. Это соединение из четырех батальонов поддерживали стрелковая рота, три кавалерийские сотни из 53-го Донского казачьего полка и восемь пушек. Скюдери должен был переправиться через Черную речку по Трактирному мосту, пересечь Северную долину и захватить третий редут. Липранди приказал Скюдери при наступлении действовать «энергично», создавая у союзников впечатление, что это главное направление атаки[521]. Липранди спланировал атаку широким фронтом, чтобы как можно быстрее ошеломить противника в первых трех редутах и помешать им поддерживать друг друга.

Еще правее, по свидетельству Липранди, но гораздо вероятнее, между центральной и правой атакующими колоннами пехоты, должны были наступать основные силы кавалерии под командованием генерал-лейтенанта Ивана Ивановича Рыжова. Они состояли из 2-й бригады гусар из 6-й дивизии легкой кавалерии, усиленной двумя недавно прибывшими «маршевыми» полками (образовавшими сводный уланский полк), и сотни 53-го Донского и 1-го Уральского казачьих полков с двумя батареями конной артиллерии (всего двадцать четыре орудия). Рыжов должен был использовать ожидаемый успех пехоты в захвате редутов и наступать на Кадыкой, хотя остаются некоторые сомнения, правильно ли он понимал поставленную перед ним задачу.

Наконец, были сформированы силы прикрытия под командованием генерал-майора Осипа Петровича Жабокрицкого — сводная колонна из Суздальского и Владимирского полков (в составе последнего было меньше батальона) с четырнадцатью пушками, двух стрелковых рот, двух эскадронов гусар и двух сотен донских казаков. Жабокрицкий, по мнению современных историков, не отличавшийся инициативой, должен был занять Федюхины высоты и защищать правый фланг наступающих русских войск. Главный резерв составляли очень скромные силы из батальона Украинского полка, стрелковой роты и двух батарей артиллерии, сосредоточенные недалеко от Трактирного моста[522].

Нет никаких сомнений, что Липранди хорошо спланировал операцию; его подчиненные были уверены в своем командире. Например, Рыжов после сражения вспоминал: «Надобно отдать полную справедливость генералу Липранди, что все его распоряжения, до самых мелочей, были самыми благоразумными и дельными: каждому начальнику части были переданы меры на всякий могший произойти случай ясно, основательно и подробно»[523]. Русские войска меньше сомневались в исходе, чем командующие. Вот как младший артиллерийский офицер Степан Кожухов описывал чувства многих солдат в своем подробном рассказе о Балаклаве:

«Вообще канун каждого сражения, особенно на первых порах войны, когда еще армия не успела свыкнуться с опасностями, приносит много ощущений, и на этот раз канун 13-го октября не был исключением. Весь день мы провели в самых оживленных разговорах и в самых разнообразных предположениях о результатах следующего дня. Все говорили о трудностях, но никто не говорил о неудаче, не потому, полагаю, что все были уверены в успехе, но потому, что накануне дела как-то неприятно не только говорить, а даже думать о неудачах»[524].

Тем не менее русский командующий под Балаклавой старался воодушевить свои войска. Командир эскадрона сводного уланского полка лейтенант Корибут-Кубитович вспоминал:

«Когда все было готово к бою, генерал Липранди объехал со своею свитою войска и, обращаясь к своей дивизии, выразил надежду, что она будет драться так же храбро, как и на Дунае. Он прибавил, что не сомневается в успехе нашего оружия… Генерал Липранди своими краткими словами вполне наэлектризовал свой отряд. Солдаты неумолкаемым „ура“ отвечали на слова своего любимого начальника. Это не был тот клик, который так протяжно и ровно раздавался на учениях; это был клик, предвозвестник победы, естественно вырывавшийся из могучей груди нашего богатыря-солдата»[525].

Развернувшееся сражение можно разделить на три главных элемента (или фазы), каждую из которых нужно по очереди проанализировать, а затем связать друг с другом, чтобы получить истинное представление о битве, ее динамике и исходе[526]. В первой фазе колонна Гриббе, не встретив сопротивления, заняла Камары — что разительно отличалось от ожесточенных боев за этот поселок в 1941–1942 гг., во время Второй мировой войны. Само Балаклавское сражение началось приблизительно в 6 часов утра с обстрела русской артиллерией первого редута. Последовала неравная артиллерийская дуэль. В 7:30 редут на холме де Канробера, восточный оплот внешней линии обороны Балаклавы, был захвачен в результате хорошо организованной атаки Азовского полка. Турки сначала стойко защищали свои позиции, но затем были опрокинуты превосходящими силами противника. Основная часть русской пехоты наступала на второй, третий и четвертый редуты; там турки бежали практически без единого выстрела. На этом этапе Раглан, уже знавший о начале сражения, наблюдал за его ходом с наблюдательного пункта на Сапун-горе. Осознав растущую угрозу Балаклаве, он предусмотрительно приказал 1-й и 4-й британским дивизиям покинуть лагеря и приготовиться вступить в бой с русской армией, чтобы вернуть утраченные позиции. Эти ответные действия в тот день были необыкновенно медленными, особенно дивизии Каткарта — и командир, и солдаты настаивали, что сначала позавтракают, а затем двинутся на поле боя под Балаклавой. Французский главнокомандующий генерал де Канробер, тоже осознавший угрозу для восточного фланга союзников, подтянул свои 1-ю пехотную и 1-ю кавалерийскую дивизии.

Тем временем оперативную инициативу прочно удерживал Липранди. Теперь, во второй фазе сражения, возможность проявить отвагу представилась русской кавалерии. Генерал Рыжов вспоминал:

«Со взятием последнего редута наступила моя работа, — работа беспрекословно самая трудная из всего этого дела. Я вполне постигал возложенную на меня обязанность: с гусарскими полками 6-й дивизии, при слабом их составе… подняться на гору, на которой вся английская кавалерия и даже часть пехоты — в укрепленной позиции. Но не мое дело было рассуждать об этом; довольно, что я получил приказание и считал для себя святым делом выполнить то, что на меня возложено, по мере моего разумения, возложив надежду на помощь Божию»[527].

Британская кавалерия, которую видел Рыжов, была Тяжелой бригадой под командованием бригадного генерала Скарлетта («не более как в 200 саженях от меня»), поддерживаемой «довольно сильною батареей, устроенной в с. Кадыкой», которую защищали шотландцы Кэмпбелла и которая располагалась к юго-западу. Командующий русской кавалерией так описывает эту сцену:

«…неприятель стоял спокойно и ожидал, как будто по условию. Тишина с обеих сторон была удивительная; одни казаки кричали, но это было поодаль, и никто не обращал на них внимания. Одна неприятельская батарея со стороны Кадыкоя напомнила нам своею стрельбою, где мы и зачем пришли. Наконец вся линия моя быстро полетела на фронт врагов»[528].

В последовавших беспорядочных действиях русская кавалерия проявила себя не лучшим образом. Рыжов оправдывает себя, в частности заявляя о численном превосходстве противника, что явно не соответствовало действительности. Если исключить Легкую бригаду, то у него было больше людей, чем у Скарлетта и Кэмпбелла; более того, русская кавалерия обладала существенным тактическим преимуществом, поскольку атаковала вниз по склону холма во фронт противника. Однако Рыжов разделил свои силы, отправив четыре эскадрона ингерманландских гусар в атаку на британскую пехоту, тогда как основная часть почему-то остановилась, вместо того чтобы вступить в бой с британской кавалерией.

Вскоре в дело вступил небольшой отряд Колина Кэмпбелла. Теперь он был усилен турками, отступившими с редутов, а левый и правый фланги занимали подразделения 93-го Шотландского полка. Шотландскую пехоту поддерживала сотня инвалидов, которую привел из Балаклавы подполковник Девени. Русская артиллерия открыла огонь, в результате чего британцы понесли потери, и Кэмпбелл благоразумно отвел их от небольшой возвышенности перед четвертой батареей. В донесении после боя он так описывал ход событий:

«В этот период наши батареи на высотах, укомплектованные артиллеристами морской пехоты и морскими пехотинцами, вели в высшей степени превосходную стрельбу по вражеской кавалерии, которая появилась на холме перед нами. Один их отряд, около четырехсот человек, повернул налево, отделившись от тех, которые атаковали дивизию лорда Лукана, и поскакал на шотландцев из 93-й дивизии, которые немедленно выдвинулись на вершину холма, на котором стояли, и открыли огонь»[529].

Рассчитывая на свои мушкеты Минье, шотландцы не стали использовать традиционный прием ведения боя и выстраиваться в линию по четыре, чтобы встретить атаку кавалерии. В отличие от своих предшественников в битве при Ватерлоо они построились в линию по два, а затем сделали три залпа по русским гусарам. Первый, вероятно, пришелся поверх голов атакующих и не произвел ощутимого эффекта. Однако второй заставил русскую кавалерию дрогнуть и «отвернуть влево». Стойкость и тактическая грамотность Кэмпбелла (а также командира 93-го полка подполковника Эйнсли) стали очевидны, когда противник «попытался обойти правый фланг 93-го полка, заметив бегство турок, которые стояли там». В ответ «гренадеры 93-го полка под командованием капитана Росса развернулись вправо и открыли огонь [третий залп] по врагу, чем привели его в полное замешательство»[530]. До и во время этого столкновения батареи Королевской морской пехоты вели успешный огонь с дальней дистанции: их 8-дюймовые орудия, стрелявшие гранатами, производили опустошение в рядах русских, «разрывая на части лошадей и всадников»[531].

Тем временем, согласно докладной Лукана, Тяжелая бригада «к счастью, оказалась под рукой, когда значительные силы русской кавалерии спускались с холма». На самом деле кавалерия Рыжова остановилась. Командир кавалерийской дивизии приказал «бригадному генералу Скарлетту атаковать силами шотландских грейских и иннискиллингских драгун, а его атаку поддержать второй линией 5-му драгунскому полку, а также фланговой атакой 4-го драгунского полка»[532]. Рыжов вспоминал:

«Я прослужил 42 года, сделал 10 кампаний, был во многих великих, как, например, Кулем [Кульм], Лейпциг, Париж и других сражениях, но никогда не видал кавалерийской атаки, в которой обе стороны с равным ожесточением, стойкостью и, можно сказать, упорством рубились на месте такое продолжительное время, да и в военной истории кавалерийских атак не много встречаем таких примеров»[533].

Несмотря на то что эта атака не смогла обратить в бегство британскую кавалерию или пехоту, не говоря уже о том, чтобы захватить пушки в Кадыкое, Рыжов, под которым в ходе боя была убита лошадь, заявлял о необыкновенном успехе:

«Атака эта самыми недоброжелательными для нас людьми не может быть названа иначе как самой смелой, решительной, образцовой и в свое время займет местечко в истории кавалерийских дел. В реляции этого знаменитого дня, не знаю почему, не было подробно сказано об атаке, разве от того, как мне кажется, что не следовало подниматься с такою слабою частью на гору и атаковать сильнейшего неприятеля в укрепленной его позиции»[534].

Большинство свидетельств говорят в пользу совсем другой интерпретации. Через два дня после сражения Лукан дал гораздо более точное описание боя: «В очень невыгодной позиции… восемь маленьких эскадронов сумели разбить и рассеять кавалерийский отряд, превосходивший их числом более чем в три раза»[535]. Русские встретили атаку британской Тяжелой бригады, стоя на месте, что было серьезной ошибкой. Кроме этого обстоятельства, успех британцев определили верный выбор времени, эффект неожиданности и, самое главное, жесткий контроль — непременное условие, которое было проигнорировано во время знаменитой атаки при Ватерлоо 18 июня 1815 г. Кроме того, орудия батарей Баркера и Мода вели огонь по отступающим русским, пока те не скрылись из вида за Кадыкойскими высотами.

Отступив за линию редутов, русские гусары и казаки в беспорядке спустились в Северную долину под защиту своей артиллерии — вряд ли это можно назвать маневром победившей стороны. Однако Легкая бригада лорда Кардигана не сумела поддержать Тяжелую бригаду, оставаясь пассивной во время атаки своих товарищей. В результате была потеряна возможность внести хаос в ряды отступающих русских, а возможно, и разгромить их. Тем не менее во время этой второй фазы сражения британская армия благодаря умелому руководству и тактическому искусству Кэмпбелла и Скарлетта отразила атаку превосходящих сил русской кавалерии.

Если бы Балаклавское сражение на этом закончилось, то, вероятно, осталось бы в истории Крымской войны как незначительный эпизод, почетная ничья, в которой неудача русской кавалерии в значительной мере обесценила успех пехоты. Однако русские захватили не только редуты, которые защищали турки, но и установленные на них британские пушки. Это унизительное обстоятельство привело к самому известному эпизоду сражения — атаке Легкой бригады, а также малоизвестной, но успешной деблокирующей атаке французских африканских конных егерей (стрелков, разновидности легкой кавалерии).

Неудивительно, что армии и военачальники, участвовавшие в Балаклавском сражении, пришли совершенно к разным выводам в зависимости от национальности и личных интересов. Лорда Раглана резко критиковали за руководство войсками во время Крымской войны, но ничто не может сравниться с противоречивыми приказами, которые он отдавал лорду Лукану 25 октября 1854 г. с Сапун-горы и кульминацией которых стала атака Легкой бригады. Об этом событии было написано так много, что к британской точке зрения трудно что-то добавить[536]. По мнению русских, ход и результат самого сражения, в том числе заключительной атаки британцев, остаются в равной степени неоднозначными — но совсем по другим причинам. Общая неудача операции Липранди — хотя она была объявлена чрезвычайно успешной — впоследствии привела к взаимным обвинениям внутри русской армии. Главной критике подверглись неудачные действия русской кавалерии и роль Рыжова в утрате инициативы, завоеванной пехотой.

Раглана в ходе сражения все больше беспокоила судьба британских пушек, захваченных на редутах на Кадыкойских высотах. По всей видимости, у него в голове сложился план, как отбить их, когда обе его пехотные дивизии будут готовы к атаке. Однако ни на одном этапе боя он не предложил согласованного плана действий для достижения этой цели — или не сообщил о нем подчиненным. Но где же была британская пехота? 1-я дивизия подтягивалась к полю боя через Балаклавский проход, но о «неповоротливой 4-й» не было никаких известий[537]. Все больше раздражаясь задержкой пехоты, Раглан продиктовал приказ Лукану (третий за день): «Кавалерии наступать и использовать любую возможность для возвращения высот. Их поддержит пехота, которой будет дан приказ наступать по двум фронтам»[538]. Это распоряжение, хотя и менее известное, чем следующее, которое привело к атаке Легкой бригады, страдает такой же неопределенностью. Непонятно, какая кавалерийская бригада Лукана должна атаковать и по каким фронтам будет наступать пехота, если пока прибыла только 1-я дивизия. Поэтому Лукан ждал и не предпринимал никаких действий, а только переместил Легкую бригаду к входу в Северную долину.

Тем временем авангард 4-й дивизии Каткарта — с полными желудками и без особого желания вступить в бой — наконец достиг Южной долины. Получив приказ наступать на третий редут, Каткарт принялся увиливать, утверждая, что его люди не готовы атаковать немедленно, с марша. Почему этого не могут сделать гвардейцы и шотландцы из 1-й дивизии? Пассивность пехоты и кавалерии чрезвычайно раздражала Раглана, и его терпение лопнуло, когда ему доложили, что русские увозят британские пушки. Неизвестно, соответствовали эти сведения действительности или нет, но именно они подтолкнули его к действию. Он тут же распорядился, чтобы генерал-майор Ричард Эйри — главный квартирмейстер и номинальный «начальник штаба» — передал письменный приказ Лукану: «Лорд Раглан желает, чтобы кавалерия быстро пошла во фронтовую атаку и воспрепятствовала неприятелю увезти прочь орудия. Пусть их сопровождает отряд конной артиллерии. Французская кавалерия у вас слева. Немедленно»[539].

Полтора столетия спустя этот печально известный (четвертый) приказ Лукану от 25 октября 1854 г. фигурировал в новой доктрине «управления выполнением боевой задачи» британской армии в качестве примера того, как не следует отдавать распоряжения во время боя, а также предостережения об опасностях недопонимания и плохой работы штаба[540]. Тем не менее под Балаклавой то, что видел Раглан с вершины Сапун-горы (с высоты приблизительно 230 метров), было совсем не очевидно Лукану, стоявшему внизу. С его позиции, примерно в 100 метрах ниже, у входа в Северную долину, он не видел, что русские увозят пушки с редутов; они находились в его «мертвой зоне». Поэтому Лукан не понял, какие действия противника беспокоят Раглана. Его растерянность усиливало поведение пылкого адъютанта Раглана, поклонника кавалерии, капитана Льюиса Эдварда Нолана, который при передаче письменного приказа Лукану по собственной инициативе подчеркнул, что кавалерия должна атаковать «немедленно».

Лукан, не понимающий, какие пушки имеются в виду и в каком направлении ему следует наступать, попросил уточнить приказ. Говорят, Нолан саблей указал не на Кадыкойские высоты, которые имел в виду Раглан, а вниз, на Северную долину, где стояла русская батарея. Лукан с неохотой передал распоряжение Кардигану, который вполне обоснованно усомнился в разумности приказа[541]. Однако он подчинился и повел Легкую бригаду в зону поражения, простреливаемую с трех сторон. Русская артиллерия и стрелки открыли продольный огонь с Федюхиных и Кадыкойских высот. Из долины во фронт атакующим стреляли восемь пушек 3-й батареи донских казаков. Наблюдатели на Сапун-горе с ужасом и восхищением смотрели на разворачивающуюся перед ними картину. Знаменитым стало замечание Боске: «C’est magnifque, mais ce n’est pas la guerre. C’est de la folie» («Это великолепно, но это не война — это безумие»)[542].

Оставшиеся в живых, как гласит история Легкой бригады, не только достигли русской батареи в долине, но и не без успеха вступили в бой с превосходящими силами кавалерии, стоявшей в тылу у артиллеристов. Некоторые британские кавалеристы даже преследовали врага до Черной речки. Затем остатки разбитой бригады отошли и вернулись в Северную долину, причем тоже с потерями. Согласно докладной Липранди (которая, несмотря на преувеличения и неточности, все же надежнее, чем записка Рыжова):

«Неприятель произвел самую упорную атаку, и, несмотря на меткий картечный огонь шести орудий легкой батареи № 7, штуцерных от Одесского егерского полка и роты 4-го стрелкового батальона, находившейся на правом фланге, а также и на огонь части артиллерии отряда генерал-майора Жабокритского, бросился на нашу кавалерию; но в это время 3 эскадрона сводного уланского полка ударили во фланг неприятелю. Неожиданная атака эта, произведенная стройно и решительно, имела блестящий успех, и вся неприятельская кавалерия в беспорядке бросилась назад, преследуемая нашими уланами и огнем батарей»[543].

На этом этапе сражения в бой вступила Тяжелая бригада. Лукан послал ее в атаку вслед за Легкой бригадой, однако после того, как она тоже попала под огонь противника, остановил наступление. Если бы не своевременная атака африканских конных егерей на Федюхины высоты, в результате чего прекратился обстрел с этих позиций и был обеспечен отход Легкой бригады, потери британской легкой кавалерии были бы гораздо больше, чем 278 человек (156 убитых и пропавших без вести, 122 раненых) из 673 кавалеристов всех званий. Однако это не была полная катастрофа, как ее часто называют. К счастью для британцев, русские уланы, вопреки утверждению Рыжова, не смогли воспрепятствовать отходу Легкой бригады и нанести ей серьезный урон. Если бы они вступили в бой, то потери британских кавалеристов были бы гораздо больше. Еще один русский источник объясняет:

«Они ушли именно потому, что действительного преследования ни со стороны гусар, ни со стороны улан не было. Они ушли по своей прежней, смертельной дороге и легли почти все под картечью 7-й легкой батареи и пулями Одесского полка, не тронутые саблями гусар и не задетые пулями улан»[544].

Более того, по всей видимости, недостатки британской системы управления войсками, которые привели к неверному направлению атаки Легкой бригады под Балаклавой, компенсировались не менее серьезными ошибками русских командиров. Ни Рыжов, ни Липранди не сумели воспользоваться возможностью, которую предоставили им неудачные действия противника. Известно, что русская кавалерия в беспорядке отступила и вернулась на позиции, которые она занимала перед началом сражения. В целом можно предполагать, что стойкость 93-го Шотландского полка, атаки британских бригад тяжелой и легкой кавалерии, а также действия французских африканских конных егерей лишили Рыжова (а возможно, и Липранди) присутствия духа. По всей видимости, решительные действия кавалерии союзников под Балаклавой оказали на русскую кавалерию психологическое воздействие, непропорциональное численности врага. Мы не знаем, что обсуждали русские командиры после сражения, но трудно представить, что Липранди хвалил Рыжова. В конце концов, Липранди разработал разумный план, который не был исполнен так хорошо, как он мог ожидать. Липранди должен был испытывать разочарование. Балаклавское сражение служит полезным напоминанием о роли случая и о значении человеческого фактора в бою. Оно предупреждает нас о необыкновенной важности решений командиров и их склонности совершать ошибки в разгар битвы, когда ситуация запутанная и неопределенная. Недостатки выявились и в британской, и в русской армиях, но ни Раглан, ни Меншиков не признавали своих ошибок ни после этого сражения, ни после следующего. Оба превозносили успех своих армий, к чему склонны все главнокомандующие. Требуется немалая сила духа, чтобы признать неудачи, а еще большая — чтобы сделать должные выводы, особенно если источником этих неудач служит личная или системная институциональная слабость.

После сражения Раглан отправил докладную записку в Лондон. Описав общую ситуацию, он похвалил стойкость 93-го Шотландского полка и выделил атаку Тяжелой бригады. Их действия он описал как «одни из самых успешных, которые мне приходилось видеть; они ни секунды не колебались, и это в высшей степени заслуга бригадного генерала Скатлетта, а также офицеров и рядовых, участвовавших в ней». В докладе главнокомандующему британской армией Раглану затем пришлось объяснять атаку Легкой бригады. Вот как он представил ее обстоятельства:

«Когда противник отошел с позиций, которые временно занял, я приказал кавалерии, при поддержке Четвертой дивизии под командованием генерал-лейтенанта сэра Джорджа Каткарта, выдвинуться вперед и использовать любую возможность для возвращения высот; с учетом того, что эту задачу невозможно было выполнить немедленно, а также предполагаемой попытки противника увезти захваченные орудия, графу Лукану было желательно наступать быстро, преследовать отступающего врага и попытаться помешать ему достичь своей цели. Тем временем русские сумели перегруппироваться на своих позициях, с артиллерией по фронту и на флангах»[545].

Не упомянув об отсутствии четкости в своих приказах, Раглан попытался возложить вину за произошедшее на Лукана, намекая на «некоторое непонимание приказа к наступлению» и утверждая, что «генерал-лейтенант посчитал, что должен атаковать во что бы то ни стало, и соответственно приказал генерал-майору графу Кардигану выдвинуть вперед Легкую бригаду». Замалчивая результаты атаки, Раглан привлекал внимание к тому факту, что «приказ был выполнен с великим воодушевлением и мужеством». Более того:

«Лорд Кардиган с величайшей энергией атаковал батарею, которая вела огонь по наступающим эскадронам, миновал ее, вступил в бой с русской кавалерией у нее в тылу; но там его люди подверглись атаке артиллерии и кавалерии и были вынуждены отойти после того, как внесли смятение в ряды противника»[546].

Затем Раглан признал «очень серьезные потери среди офицеров, рядовых и лошадей». Однако они «уравновешены блестящей атакой, мужеством, порядком и дисциплиной, который ее отличали, что составляло разительный контраст с вражеской кавалерией, которая до того вступила в бой с Тяжелой бригадой»[547]. Раглан не кривит душой, однако умалчивает тот факт, что недоукомплектованная Легкая бригада уже перестала быть эффективной боевой единицей, а все случившееся стало результатом его нерешительности и противоречивых приказов. Тем не менее вопреки распространенному мнению, атака Легкой бригады, а еще в большей степени африканских конных егерей (чьи действия Раглан заслуженно хвалит), вызвали серьезное замешательство в рядах русских и лишили их инициативы во время этой последней фазы сражения. Примечательно, что Липранди отказался от продолжения операции, несмотря на то что у него имелись значительные силы, еще не вступавшие в бой, в том числе большая часть пехоты. Он был достаточно опытен и понимал, что прибывающие подкрепления из британской и французской пехоты вскоре склонят чашу весов в пользу союзников. Липранди не удалось взять Кадыкой, не говоря уже о Балаклаве, однако он добился скромного успеха, захватив редуты. И этот скромный успех стал серьезной угрозой для коммуникаций между британским портом и лагерями на Херсонесском плато.

В любом случае Меншиков поспешил объявить о большой победе. В донесении Николаю I, отправленном вечером того же дня, он подчеркивал:

«…начались наступательные наши действия противу осаждающих — и были увенчаны успехом. Генерал-лейтенанту Липранди поручено было: с вверенною ему дивизией атаковать отдельный неприятельский укрепленный лагерь, прикрывающий дорогу из Севастополя в Балаклаву. Предприятие это исполнено им сего утра блестящим образом. В руках наших находятся теперь четыре редута, в которых взято 11-ть орудий»[548].

Липранди, в свою очередь, в подробном и информативном донесении Меншикову, составленном после сражения, 14 (26) октября 1854 г., заявлял:

«Успехом этого дня я обязан усердию и распорядительности гг. частных начальников, мужеству и рвению всяких войск. В особенности же командир 1-й бригады вверенной мне дивизии, генерал-майор Семякин, и находившийся под его начальством командир Азовского пехотного полка, полковник Криднер, коим предназначено было атаковать самый сильный первый редут, находящийся на большой и крутой возвышенности, подавали собою пример храбрости и распорядительности. Атака Азовского пехотного полка была исполнена смело, быстро и решительно»[549].

Но чего же на самом деле добились русские? Несмотря на захват ими внешнего рубежа обороны союзников — линии редутов, Балаклава и Кадыкой остались у британцев. Сражение не помогло разорвать полукольцо осады, охватывавшее южную часть Севастополя. Но что еще важнее, была осознана угроза, которую русские создали левому, открытому флангу: его соответствующим образом укрепили. Две недели спустя ограниченный успех русских заслонило их тяжелое поражение под Инкерманом.

6. Инкерман и дух Севастополя

Бомбардирование 5-го числа останется самым блестящим славным подвигом не только в русской, но во всемирной истории.

Лев Толстой[550]

ПРЕЛЮДИЯ К ИНКЕРМАНСКИМ СРАЖЕНИЯМ

Балаклавское сражение подняло дух солдат, моряков и оставшихся в городе жителей Севастополя, но не имело особых последствий для русских. С их точки зрения, захватчики, британцы и французы, оставались на священной русской земле, а оборона Севастополя продолжалась. Даже если не учитывать неудачных действий кавалерии, задуманная Липранди операция проводилась преждевременно и недостаточными силами. Как он и предсказывал, русские лишь продемонстрировали союзникам уязвимость их восточного фланга. Более того, Меншиков понимал, что французы и британцы, скорее всего, расширят свою операцию в Крыму. В то же время Николай I требовал от него более решительных действий:

«Когда дойдут 10 и 11 дивизии, надеюсь, что ты во всяком случае найдешь возможность нанести удар неприятелю, чтобы поддержать честь оружия нашего. Крайне желательно, в глазах иностранных врагов наших и даже самой России, доказать, что мы все еще те же русские 1812 года — Бородинские и Парижские. Да поможет тебе в том Бог всемилосердный»[551].

Приближалась зима, и обе противоборствующих стороны стремились добиться решительного перелома в кампании. Главными вопросами были: кто начнет действовать первым, как и с каким результатом.

Прибытие остальных дивизий 4-го корпуса 3 и 4 ноября 1854 г. дало Меншикову временное численное превосходство — 107 тысяч человек против 70 тысяч у союзников[552]. Русские рассматривали различные варианты прорыва осады, а в это время французы упорно наступали на Четвертый бастион, ведя подкоп в 150 метрах от его главных укреплений. Как отметил историк Альберт Ситон, русский император «был убежден, что Меншиков должен любой ценой использовать превосходство в численности, прежде чем враг сумеет восстановить равенство сил». Таким образом, Николай I «считал, что русские обязательно должны перейти в наступление, пока французы не прорвались в Севастополь»[553]. На самом деле французы планировали начать большое наступление на город 18 ноября 1854 г. Русские правильно понимали, что у них осталось мало времени, чтобы перехватить инициативу до атаки союзников. Более того, после прибытия последних двух дивизий 4-го корпуса у Меншикова уже не оставалось предлога медлить с наступлением, которого требовал нетерпеливый император.

После Балаклавы русские предприняли две наступательные операции против союзников. Первой стала ограниченная вылазка против лагеря британской 2-й дивизии 26 октября, получившая название «Малый Инкерман». Через десять дней, 5 ноября 1854 г., последовала более мощная и амбициозная атака, которая стала главным Инкерманским сражением. Обе операции проходили на одном и том же месте, к северо-востоку от Сапун-горы, между Инкерманскими высотами, которые господствовали над Севастополем на западе, рейдом на севере и маленьким поселком Инкерман на востоке, за долиной Черной речки. Таким образом, при ретроспективной оценке событий возникает искушение рассматривать Малый Инкерман как пробу сил или «генеральную репетицию» последующего сражения[554]. В обоих определениях есть доля истины, но самое большое значение имеет выбор времени для этой вылазки. Изначально Малый Инкерман не задумывался как важная прелюдия последующей операции. Скорее русские хотели воспользоваться предполагаемой растерянностью британцев после Балаклавского сражения. Если не считать этой меркантильной составляющей, «малое» и «большое» Балаклавские сражения лучше рассматривать как упреждающие удары с целью предотвратить штурм Севастополя союзниками. Возможно даже, русским удалось бы достигнуть большего и прорвать блокаду города, нанеся серьезный удар по противнику. Совершенно очевидно, что Николай I, не говоря уже о Меншикове, желал и предвкушал решительную победу русского оружия. Однако прежде чем переходить к подробностям сражения, необходимо рассказать о целях русских, о планировании и организации, а затем описать поле битвы.

В ответ на указание императора Меншиков первоначально собирался провести еще одну крупную операцию в окрестностях Чоргуна, используя внешние линии обороны. В этом случае русские получили бы возможность осуществить разработанный Липранди план атаки на Сапун-гору, а не затевать второе сражение за Балаклаву. Но Николай I вмешался и приказал действовать против открытого правого фланга британцев на Инкерманских высотах. Неизвестно, зачем император давал такие конкретные инструкции, вместо того чтобы доверить решение командующим, находившимся на месте. Возможно, он считал, что после Балаклавы еще одна операция возле Чоргуна будет либо слишком рискованной, либо слишком очевидной. В любом случае Николай I имел давнюю привычку вмешиваться в управление армией, направляя поток подробных посланий своим генералам. На протяжении всего своего пребывания на троне он «полностью контролировал» русскую военную систему, отвергая новые идеи, оставляя «штабу только рутинные вспомогательные функции армии»[555]. Таким образом, российский Генеральный штаб не мог работать так же эффективно, как его прусский аналог. Более того, результатом мелочного вмешательства и подавления инициативы стало не только ее отсутствие, но и, что не менее губительно, явный недостаток честности среди многих высших офицеров. Вследствие этого раболепные и слабовольные командиры, такие как Меншиков, изо всех сил старались изобразить события в наиболее благоприятном для себя свете и скрыть плохие новости от императора.

Главнокомандующий русскими войсками в Крыму был храбрым человеком, о чем свидетельствует его пренебрежение опасностью в сражении на Альме, однако у Меншикова не хватало мужества сказать правду вышестоящему начальству, а также лидерских качеств. Критика в его адрес является общим местом рассказов о войне и обороне Севастополя, кому бы они ни принадлежали, солдату Ходасевичу или хирургу Пирогову. Последний отзывался о главнокомандующем с особенным пренебрежением:

«Я видел на Кавказе, что [граф Михаил] Воронцов приходил сам к раненым, раздавал им деньги, награды, а Меншиков приезжал только однажды в госпиталь к генералу Вильбуа и не пришел взглянуть, как лежали на нарах скученные, замаранные, полусгнившие легионы, высланные на смерть. Время покажет, что такое Меншиков как полководец; но если даже он и защитит Севастополь, то я не припишу ему никогда этой заслуги. Он не может или не хочет сочувствовать солдатам, — он плохой Цезарь»[556].

В русской национальной истории основное сражение под Инкерманом называют битвой «без карты», в которой храбрые, но лишенные должного руководства русские войска заблудились во время ночного перехода и в утреннем тумане. Поэтому неудивительно, что они не смогли одержать верх над союзниками, несмотря на свою отвагу и численное превосходство. Как и в большинстве военных мифов, здесь содержится значительная доля правды, поскольку у русских отмечалась острая нехватка карт, а поле боя было незнакомо большинству командиров и их подчиненных[557].

Хороший солдат независимо от звания знает, что особенности местности — один из главных факторов, определяющих исход сражения. Поэтому при планировании любой операции, а также при ее описании местность является первейшим обстоятельством, подлежащим анализу. Обычно местность, как и погоду, можно рассматривать как «нейтральную»: она может обеспечивать определенные преимущества обеим сторонам противостояния. Именно участники боя максимально используют ее преимущества или компенсируют недостатки для получения желаемого результата. В целом пересеченная местность под Инкерманом ставила в более выгодное положение обороняющихся; британские войска уже знали местность лучше, чем русские, которые в большинстве своем недавно прибыли в Крым. Однако союзники тоже не были полными хозяевами положения. Неровности местности не только мешают обзору, затрудняя командиру наблюдение за происходящими событиями и их анализ, но и ослабляют взаимную поддержку. Инкерманское сражение, которое проходило на неровной, сложной местности — и большую часть времени в тумане, — служит ярким примером того, какое огромное значение для боевых действий на суше имеют география и метеорология.

Местность, на которой развернулись Малый Инкерман и последующее большое сражение, описать не так просто, как кажется[558]. Для понимания сложной топографии (см. карту 9) ее следует рассматривать и с позиции обороняющихся, и с позиции наступающих. Еще больше затрудняет задачу то обстоятельство, что большинство названий, фигурирующих в британских источниках, не встречаются ни в рассказах русских, ни в картах любого времени. Эта местность с востока граничит с Севастопольской бухтой, а ее главная географическая особенность — треугольная вершина кряжа Сапун-горы с выпуклыми склонами. Британцы сначала называли ее Казацкой горой или горой Инкерман, а во время сражения она получила название Снарядной горки, поскольку стала ареной интенсивной артиллерийской дуэли в самый разгар битвы. Впоследствии русские называли эту ничем не примечательную возвышенность Суздальская горка, как дань памяти одного из полков, участвовавших в сражении 5 ноября 1854 г. Если вернуться к британской терминологии времен Крымской войны, то эта высота имела два отрога — Восточный выступ и Западный выступ. Короткая перемычка под названием Седловина, ширина которой в самом узком месте составляла 400 метров, соединяла Снарядную горку с Внутренним кряжем, который находился в километре к югу от нее. На южных склонах этой возвышенности, приблизительно на высоте 190–200 метров, располагался лагерь 2-й британской дивизии. Таким образом, несмотря на то, что Внутренний кряж был чуть выше (максимум на 10 метров) Снарядной горки, он явно не доминировал над ней[559].

Всю эту местность прорезают глубокие овраги. По западному краю проходит Килен-балка, которая тянется от одноименной бухты на юго-восток к главному кряжу Сапун-горы; слева от нее находится Снарядная горка, а справа — кряж Виктория. От Килен-балки на восток отходят две другие, Микрюкова балка, которая ведет к Седловине, и еще одна, ведущая прямо к лагерю 2-й дивизии. Недавно построенная русская военная дорога соединяла первый редут южных оборонительных укреплений Севастополя с разрушенным мостом через Черную речку, вблизи ее устья и ниже развалин Инкермана. Эта дорога в основном шла параллельно берегу Севастопольской бухты, как и акведук Джона Аптона, снабжавший водой город и новые доки. Прибрежную дорогу, построенную русским 6-м инженерным батальоном летом 1854 г., обе воюющие стороны называли Саперной дорогой. От ее начала к северным склонам Снарядной горки отходили две балки — Георгиевская и Воловья.

На северо-восточной стороне Снарядной горки, возвышавшейся над долиной Черной речки, старым монастырем и Инкерманским замком, проходили еще три возможных подхода к высотам. Первый — почтовый тракт из Симферополя через Бахчисарай в Севастополь. После пересечения реки у Инкермана он поднимался вверх под защитой Восточного выступа на северный край Каменоломного оврага и дальше на Внутренний кряж, соединяясь с Воронцовской дорогой немного южнее, у ветряной мельницы. Более трудные, второй и третий, подходы к Снарядной горке шли по Каменоломному оврагу (старый почтовый тракт) и по Свято-Климентьевской балке. На северо-северо-восток к Свято-Климентьевской балке тянется гребень Внутреннего кряжа, известный как Передний кряж. Вся местность поросла низкорослыми дубами, которые ограничивают передвижение, наблюдение и зоны обстрела. Очень важно, что, если бы русские решили использовать северный подход, им потребовалось бы отремонтировать мост у Инкермана.

В районе Инкермана располагались всего три британских укрепления, о которых стоит упомянуть. Первым был «Барьер», перегораживающий старый почтовый тракт к северу от позиций 2-й дивизии. Сам лагерь защищал только низкий бруствер. К северо-востоку от Переднего кряжа находился первый редут, или защищенная мешками с песком батарея. В ней уже не было двух пушек, которые были временно установлены там для противодействия орудию русских на высотах напротив, на другой стороне долины Черной речки. Основу британской обороны составляли небольшие пикеты. Они должны были наблюдать за вероятными направлениями подхода противника и заранее предупреждать размещенные в лагерях войска об угрозе со стороны русских.

МАЛЫЙ ИНКЕРМАН

Столкновение 26 октября 1854 г., известное как Малый Инкерман, можно описать кратко. Спланированная для того, отвлечь внимание союзников от группы Липранди, развернутой к северу от Балаклавы, а также от операций по осаде Севастополя, русская вылазка превратилась в проверку на прочность открытого правого (северо-восточного) фланга союзников под Инкерманом. Группу из шести батальонов, набранных из Бородинского и Бутырского полков, и поддерживаемую четырьмя легкими пушками — всего около 4300 человек — возглавил полковник Дмитрий Петрович Федоров. Тот факт, что русские солдаты были экипированы шанцевым инструментом, указывает на намерение оборудовать передовые позиции на Инкерманских высотах, чтобы они не только угрожали британскому флангу, но, возможно, служили базой или укрепленной линией для будущей атаки[560].

Выдвинувшись из Севастополя в полдень по Саперной дороге, группа Федорова миновала Каменоломный овраг и незаметно для противника поднялась по северо-западному и северному склонам Снарядной горки. На правом (западном) фланге по Каменоломному оврагу наступала колонна поддержки из 700 морских пехотинцев. Приблизительно в 13:00 произошло первое столкновение с британскими пикетами (в основном 49-го полка) на Снарядной горке. Вместо того чтобы отойти, как им и предписывалось, пикеты стойко сопротивлялись значительно превосходящим силам противника. Это энергичное противодействие позволило выиграть время для 2-й дивизии, чтобы привести ее в боевую готовность и выдвинуть на позиции, но в то же время мешало артиллерии вести эффективную стрельбу. Де Лэйси Эванс, командовавший дивизией, не поддался искушению немедленно контратаковать на местности, которую выбрал противник. Вместо этого он послал вперед две роты, которые должны были прикрывать отход пикетов, пятившихся под напором численно превосходящих сил врага. Приблизительно в 14:15 британские артиллеристы и стрелки открыли ураганный огонь по русским на Снарядной высоте, а также по тем, кто пытался укрыться в Килен-балке. Тем временем русские морские пехотинцы в узком Каменоломном овраге были остановлены отважным отрядом из шестидесяти снайперов под командованием капитана Джеральда Гудлейка, который за свои энергичные действия получил Крест Виктории. На Снарядной горке Федоров получил тяжелое ранение, и после эвакуации командира боевой дух русских ослаб. В 14:45 был дан сигнал к отходу, и они начали отступать к Севастополю. В этот момент де Лэйси Эванс приказал трем батальонам (30, 41 и 95-му) преследовать русских и вытеснить их со Снарядной горки. Их наступление было остановлено артиллерийским огнем из Севастополя и кораблей на рейде[561].

В этой вылазке русские потеряли около 270 человек; британцы могли быть довольны относительно небольшими потерями — двенадцать убитых и семьдесят два раненых. В целом результаты этого столкновения парадоксальны. Несмотря на кажущееся поражение русских, их разведка боем не только помогла получить массу полезных сведений о местности, но и, что еще важнее, позволила выяснить, как британцы защищают свой лагерь, тот факт, что он слабо защищен, и оценить время, которое требуется для подхода подкреплений. Союзники, которые должны были встревожиться и срочно приступить к укреплению своего открытого левого фланга, почти ничего не предпринимали. После успешного оборонительного боя 26 октября удовлетворение достигнутым и даже самодовольство вызвало ложное чувство безопасности, особенно в рядах британской армии. Но вскоре союзникам предстояла серьезная проверка в ходе, вероятно, самого ожесточенного сражения во всей Крымской кампании. Независимо от того, был ли Малый Инкерман изначально задуман как вылазка с целью просто потревожить британцев или как более серьезная разведка боем перед крупной операцией, в период затишья этот бой следовало внимательно изучить и спланировать контрмеры.

ИНКЕРМАНСКОЕ СРАЖЕНИЕ

Во время сражения на Альме союзники атаковали русских, которые занимали господствующие позиции; под Инкерманом ситуация была обратной. Но на этом всякие сравнения должны заканчиваться. На Альме русские были плохо подготовлены, но ждали наступления союзников и в течение нескольких часов наблюдали, как оно разворачивалось прямо под ними. В отличие от них для британцев под Инкерманом — несмотря на предупреждение Малого Инкермана — время, направление и силы наступающего противника оказались полной неожиданностью. План русских, который в конечном итоге прояснился, на первый взгляд был прост, но требовал от исполнителей тесной координации. При атаке на английские позиции без детального указания целей общий ход сражения зависел от своевременных действий четырех отдельных групп, две из которых должны были непосредственно атаковать незащищенные британские позиции под Инкерманом.

Первая атакующая группа под командованием генерал-лейтенанта Ф. И. Соймонова состояла из семи пехотных полков[562] (приблизительно 19 тысяч человек) 10, 16 и 17-й дивизий, казачьей сотни, двух стрелковых рот, почти 300 саперов и тридцати восьми пушек. Эта группа разделялась на два эшелона. Первый, под командованием генерал-майора Вильбоа, должен был выйти из Севастополя и подняться на Снарядную горку в направлении на юго-восток, левее (севернее и восточнее) Килен-балки. Там ему предстояло соединиться со второй атакующей колонной из пяти полков[563] 11-й и 17-й дивизий, с усилением из девяносто семи пушек; этой колонной численностью чуть меньше 16 тысяч человек командовал генерал-лейтенант П. Я. Павлов. Наступая с севера, его группа должна была переправиться через Черную речку у Инкерманского моста, а затем по Саперной дороге подняться на Инкерманские высоты по Георгиевской и Воловьей балкам, почтовому тракту и Каменоломному оврагу. После соединения групп Вильбоа и Павлова общее командование над ними переходило к генералу от инфантерии П. А. Данненбергу, командующему 4-м корпусом. Эти объединенные силы численностью приблизительно 35 тысяч человек затем должны были атаковать британские позиции, наступая на лагеря союзников с севера на юг. Данненберг оставил шесть батальонов (около четырех тысяч человек) и тридцать шесть пушек на Мекензиевых высотах, чтобы оборонять тыл и почтовый тракт на Бахчисарай.

Тем временем Чоргунский отряд численностью около 20 тысяч человек под номинальным командованием престарелого генерала от инфантерии князя П. Д. Горчакова, но состоящий преимущественно из 12-й дивизии Липранди (четыре полка), многочисленной кавалерии (пятьдесят два кавалерийских эскадрона и десять казачьих сотен) с поддержкой из восьмидесяти восьми пушек, должен был отвлечь британцев на Сапун-горе, не предпринимая серьезной атаки на позиции союзников. Четвертая, гораздо меньшая по численности группа из приблизительно пяти тысяч человек под командованием генерал-майора Н. Д. Тимофеева, с двенадцатью легкими пушками, должна была предпринять вылазку из Шестого бастиона Севастополя, чтобы вступить в бой и отвлечь французов, осаждавших город. В Севастополе оставались отдельные полки 10, 14 и 17-й дивизий, два батальона казаков и некоторые подразделения 13-й дивизии. Всего вместе с экипажами военных кораблей, обслуживавшими установленные в городе орудия, для защиты Севастополя были оставлены около 20 тысяч человек. Для предстоящей операции Меншиков не выделил главного резерва. Основные резервы, доступные в тот день, состояли преимущественно из четырех полков второго эшелона атакующей группы Соймонова, которыми командовал генерал-майор Жабокритский. Если не считать подразделений, охранявших дорогу на Бахчисарай, Меншиков сосредоточил для Инкерманской операции большую часть своих войск — 60 тысяч человек и 234 орудия[564]. Возможно, у него не лежала душа к этой операции, но это был его последний шанс снять осаду Севастополя до наступления зимы. Император, очень надеявшийся на успех, лично не приехал наблюдать за атакой, но прислал двух своих младших сыновей, великих князей Михаила и Николая. Им поручалось проинспектировать войска и наблюдать за предстоящим наступлением — не только для того, чтобы поднять боевой дух русских, но и чтобы доложить встревоженному отцу об истинном положении дел в Крыму. Впоследствии они скептически отзывались о руководстве Меншикова. Неизвестно, какой эффект произвело присутствие великих князей на русскую армию, но оно стало поводом для «разрядки смехом» в британской прессе: лондонский журнал Punch высмеивал их, называя «русскими медвежатами». Однако медвежата вскоре показали свои зубы, и главным объектом их критики стал Меншиков.

План русских в отношении Инкерманского сражения был оптимистичным, если не сказать больше. В то время, когда отсутствовали эффективные средства связи на поле боя, такие как полевой телеграф, телефон или рация, успех наступления такого масштаба по нескольким направлениям в значительной степени зависел от удачи. В отличие от Балаклавского сражения, где войсками командовал Липранди, под Инкерманом было очень мало времени для передачи приказов, не говоря уже о рекогносцировке и подготовке. Например, инструкции Меншикова для Соймонова были переданы через полковника Попова только в ночь перед сражением. Более того, в неудачной попытке прояснить эти «схематичные» приказы, Данненберг изменил несколько очень важных аспектов, касавшихся времени и места. В частности, он приказал Соймонову начать атаку в 5:00, а не в 6:00, и наступать на британские позиции по кряжу Виктория — другими словами, справа от Килен-балки, а не слева, как хотел Меншиков. Эта корректировка была не лишена смысла: Снарядная горка слишком мала для наступления двенадцати пехотных полков, а решительная атака с кряжа Виктория могла рассечь позиции британской армии. Однако Соймонов решил проигнорировать последние указания Данненберга и придерживаться первоначального плана Меншикова. Возможного скопления войск на Снарядной горке удалось избежать из-за опоздания группы Павлова. По этой, а также другим причинам, в том числе из-за неэффективного управления, атаки русских оказались последовательными, сменяли одна другую. Сделанные в последний момент изменения в тактическом планировании русских привели к серьезной путанице в командной цепи, и эта путаница усугублялась плохой координацией между командующими.

Оборонительные укрепления непосредственно в зоне атаки русских были слабыми: небольшое число защитников, количество которых еще больше сократилось вследствие болезней, исключало серьезную оборону Инкерманских высот. Основное внимание британская армия уделяла линии траншей и батареям напротив Редана и Малахова кургана. Поэтому лишь небольшие силы патрулировали высоты, чтобы предупредить об атаке русских. За исключением нескольких изолированных позиций, у британцев не было должным образом защищенных объектов — если не считать батареи, укрепленной мешками с песком, ожесточенный бой за которую стал важной частью всего сражения. Британский план обороны основывался на том, что войска будут как можно быстрее подтянуты из лагерей в то место, где возникнет угроза. Несмотря на недавнее сражение под Балаклавой и вылазку Малого Инкермана (разумеется, это название появилось после главного сражения), между британскими и французскими командирами, по всей видимости, не было предварительной договоренности на тот случай, если мощная атака русских потребует объединить усилия. К счастью для союзников, личная инициатива генерала Боске позволила выстоять британцам, которых теснили русские, — французы стали для них долгожданным подкреплением.

Само сражение описать не легче, чем местность под Инкерманом. Бои на Инкерманских высотах то усиливались, то затихали на протяжении семи часов; в ошеломляющей череде атак и контратак участвовали русские, британские и французские полки, батальоны и роты. Приведенный ниже рассказ касается только основных событий и предназначен скорее для указания характера сражения, а не описания всех подробностей. Начало этого судьбоносного дня хорошо описывает Тотлебен:

«Было еще совсем темно, а войска наши уже двинулись с бивуака. Между тем англичане, не подозревая ни малейшей опасности, спокойно спали в лагере. Передовые посты их, насквозь промоченные дождем, иззябли от холодного пронзительного ветра и, полусонные от усталости и изнурения, не обращали большого внимания на происходившее в нашем лагере… В 4 часа утра раздался звук церковного колокола, который обратил было на себя внимание неприятеля. Однако это было не долго. День 24 октября был воскресный, и английские пикеты приняли колокольный звон за обычный призыв к ранней обедне»[565].

Колокольный звон был сигналом сбора группы генерал-лейтенанта Соймонова у Второго бастиона. В 5:00 утра выступил первый атакующий эшелон из трех полков. Несмотря на дождь и плохую видимость, к 6:00 они достигли вершины Снарядной горки, захватив противника врасплох. Но британцы действовали решительно. В первых лучах зари, несмотря на туман, они успешно вступили в бой с русскими, надеясь в основном на преимущество своих ружей. На этом этапе артиллерия обеих противоборствующих сторон еще не играла существенной роли. В самом начале сражения были убиты Соймонов и его заместитель, что не только оставило его подчиненных без управления и контроля, необходимых в разгар битвы, но и привело к решающей задержке — Жабокритский не сразу получил приказ принять командование над группой.

Тем временем прибытие группы Павлова задерживалось необходимостью восстановить Инкерманский мост (что было сделано около 7:00), плохой погодой и подъемом по крутым тропам на высоты над Инкерманом. В результате до подхода Павлова группа Соймонова вела бой уже больше двух часов и понесла тяжелые потери. Более того, британцы начали теснить их. Однако с прибытием групп Павлова и Жабокритского перевес оказался на стороне русских. Следует отдать должное Данненбергу — он ввел в бой большую часть артиллерии Павлова. Большая русская батарея на Снарядном холме, состоявшая из двадцати четырех тяжелых и шестнадцати легких орудий, три другие батареи, стрелявшие с позиций над Килен-балкой, а также огневая поддержка фрегатов «Херсонес» и «Владимир» из Севастопольской бухты произвели «ужасную канонаду», что привело к серьезным потерям среди британской пехоты.

Все утро русские подтягивали дополнительную артиллерию: по оценке Эдварда Хэмли, на Снарядной горке были установлены не менее шестидесяти русских пушек, включая тяжелые «позиционные орудия», подавить которые у шести британских батарей, состоявших из шести 9-футовых пушек каждая, не было никаких шансов[566]. В неравной артиллерийской дуэли, которая велась на дистанции менее 1000 метров через Седловину, превосходство русских было более чем очевидным. Эффективный ответ стал возможен только после того, как по приказу Раглана были подтянуты две длинноствольные 18-фунтовые корабельные пушки, которые вступили в бой около 9:00; одновременно с ними открыла огонь французская полевая артиллерия. Примечательно, что, как и решение использовать полевую артиллерию в сражении на Альме, это развертывание корабельных орудий стало главным вкладом британского главнокомандующего в исход битвы. Несмотря на тяжелые потери, объединенный контрбатарейный огонь союзников позволил нейтрализовать большую часть русской артиллерии, сосредоточенной на Снарядной горке[567]. Однако заслуга в этом принадлежит не только артиллеристам союзников. По свидетельству Тотлебена, «густая стрелковая цепь, укрываясь в частом кустарнике, открыла по нашей прислуге, с расстояния около 800 шагов, самый частый и меткий огонь». Более того, хотя «английские батареи действовали по нашим орудиям и войскам картечными гранатами, но большая часть наших раненых и убитых артиллеристов пострадали не от артиллерийского огня неприятеля, а от штуцерных пуль»[568]. Какова бы ни была главная причина, факт остается фактом: русские не смогли продолжать обстрел со Снарядной горки. Это обстоятельство вместе с действиями вовремя прибывших французских подкреплений и их эффективной полевой артиллерии заставили русских потерять темп, и их решимость ослабла.

На протяжении большей части сражения, за исключением артиллерийской дуэли, оборона союзников опиралась на отдельные решительные действия различных соединений и подразделений, которые действовали в основном по своей инициативе, что дало основание назвать Инкерман «солдатским сражением». Вот как описывал эту ситуацию Хэмли:

«С нашей стороны это была беспорядочная и отчаянная битва. Полковники вели за собой небольшие отряды и сражались как младшие офицеры, а капитаны — как рядовые. Вступив в бой, каждый становился сам себе генералом. Враг был впереди, наступал, и его нужно было отбросить. У сражения были свои приливы и отливы, но не широкими волнами, а отдельными бурными потоками»[569].

Бой за позицию защищенной мешками с песком батареи, который вели гвардейцы Колдстримского и Гренадерского полков и солдаты 41-го (Валлийского) полка, может служить примером героических действий небольших подразделений, каких в тот день было немало[570]. Боске, всегда острый на язык, справедливо назвал бой «какой-то бойней». Ходасевич, командовавший ротой в атакующем Тарутинском полку, излагает русскую точку зрения на яростную схватку в самый разгар сражения:

«Я подвел свою роту на расстояние сорока ярдов от батареи… с громким „ура“ моя рота из 120 человек ринулась на батарею… Я взобрался на барбет и по красным мундирам понял, что мы схватились с англичанами… они отступили примерно на 400 ярдов и открыли огонь из ружей»[571].

Но русские растерялись и не сумели использовать этот локальный успех: подразделение Ходасевича «смешалось с толпой [других подразделений], и восстановить порядок было невозможно»[572]. Но это было еще не самое плохое — стоявший внизу Екатеринбургский полк начал обстреливать солдат Тарутинского полка, приняв их за врага; это один из нескольких случаев дружественного огня в Инкерманском сражении. Вокруг батареи образовался настоящий хаос, рассказывает Ходасевич. «Одни ругались на Екатеринбургский полк, другие кричали, чтобы подтянули артиллерию». Неразбериха вскоре привела к неспособности действовать: русские горнисты «постоянно подавали сигнал к наступлению… но никто и не думал шевелиться; мы стояли там, как стадо овец»[573].

Раглан отчаянно нуждался в свежих силах, чтобы отразить атаки русских. Единственным источником нужного количества подкреплений был Наблюдательный корпус Боске. В самом начале сражения Боске предлагал генералу Каткарту, командиру британской 4-й дивизии, несколько батальонов в качестве подкрепления[574]. Предложение отвергли, однако некоторые подразделения бригады Бурбаки (батальоны легкой пехоты и линейного полка, а также четыре роты егерей и двенадцать пушек) впоследствии приняли участие в бою. Но это была «лишь горстка», как презрительно отметили русские[575]. Однако возможность Боске предоставить более серьезные силы для ожесточенного сражения на Инкерманских высотах зависела от действий русского Чоргунского отряда. Если бы П. Д. Горчаков завязал серьезный бой с французами, не позволяя им помочь британцам, то союзники вполне могли бы потерпеть поражение под Инкерманом. Но Горчаков, не имевший связи ни с Меншиковым, ни с Данненбергом, не осознавал, какой жестокий бой идет поблизости и как близки русские к тому, чтобы преодолеть британскую оборону. Для Чоргунского отряда это было самое подходящее время, чтобы выдвинуться на звук артиллерийской канонады: атаковать позиции французов на Сапун-горе и соединиться с отрядом Данненберга. Но шанс был упущен. По всей вероятности, именно это могло бы переломить ход кампании, если не всей войны, в пользу русских. Однако Горчаков не предпринимал никаких действий, если не считать неэффективной артиллерийской перестрелки. Боске понял, что это отвлекающий маневр, и бросил большую часть своих сил на поле боя под Инкерманом. К 11:00 только три тысячи французских солдат остались сдерживать группу Горчакова — согласно тактике строгой «экономии сил»[576]. Один из самых компетентных военачальников всей кампании, Боске разумно применял и дополняющий эту тактику принцип «концентрации сил». Он поспешил направить подкрепления численностью до восьми тысяч человек — десять пехотных батальонов, четыре эскадрона африканских егерей, две батареи полевой и две батареи конной артиллерии — на поле боя под Инкерманом. Эта серьезная группировка прибыла вовремя. Она была достаточно сильна, чтобы остановить русских, но хватит ли ее, чтобы полностью разбить противника? Как выяснилось, нет.

Приблизительно в 13:00 Данненберг — внезапно и не докладывая Меншикову — принял решение покинуть поле боя. Это стало полной неожиданностью для всех участников сражения. Когда русские отступили со Снарядной горки, началась неразбериха. В некоторых полках офицеры утратили контроль над солдатами, как это произошло с Ходасевичем:

«Во время отступления, а скорее бегства с батареи из двух пушек мы потеряли огромное количество людей из-за незнания местности; все бежали, куда вздумается, и многие оказались на вершине высоких опасных скал или карьеров, а паника, охватившая людей, была так сильна, что многие, перекрестившись, прыгали вниз и разбивались вдребезги»[577].

Ходасевич вспоминал, что вблизи Инкерманского моста, который находился вне досягаемости для артиллерийского и ружейного огня союзников, «мы больше не слышали свиста пуль». Но во время боя рота понесла тяжелые потери. Собрав своих людей, Ходасевич увидел, что «осталось только сорок пять человек из ста двадцати, с которыми я в то утро покинул бивуак». Таковы были потери русских[578]. Описание Ходасевичем этой картины бегства с поля боя резко контрастирует с оптимистичным рассказом очевидца сражения, репортера Morning Chronicle, который писал:

«Нельзя поверить, что есть на свете войска, умеющие отступать так блистательно, как русские… Это отступление русских Гомер сравнил бы с отступлением льва, когда, окруженный охотниками, он отходит шаг за шагом, потрясая гривою, обращает гордое чело к врагам своим и потом снова безбоязненно продолжает путь, истекая кровью от многих ран, ему нанесенных, но непоколебимо мужественный, непобежденный»[579].

Истина находится где-то посередине между этими двумя взглядами на отступление русских — позорным и почетным. Русская армия была серьезно потрепана, но не разбита. Как и в сражении на Альме, союзные войска не смогли развить успех и сразу же после сражения начать наступление на Севастополь. Осада города продолжалась еще восемь месяцев.

Для обеих сторон Инкерман был чрезвычайно ожесточенным сражением на очень ограниченном пространстве — большинство боестолкновений проходило на площади примерно в одну квадратную милю. Через два дня после сражения Патулло писал домой матери, что «Всемогущий милосердно провел меня целым и невредимым через один день ужасного побоища»[580]. К сожалению, как мы потом увидим, удача покинула его. Потери сторон до сих пор остаются предметом споров. Из 40 219 русских, участвовавших в сражении, не менее 10 729 были убиты, ранены или пропали без вести — всего 27 %. Примерно такая же пропорция потерь у британцев — 32 % (2357 человек из 7464). У французов потерь было относительно меньше, 929 человек из 8219, или 11 %[581]. Однако эти ужасные числа не полностью отражают тот факт, насколько сильно пострадали подразделения, участвовавшие в бою, поскольку потери распределялись неравномерно. Например, в русской армии из 46 задействованных батальонов 16 (четыре полка) почти не пострадали, «12 были практически уничтожены, 12 выведены из боевого расписания, а десять признаны годными для дальнейшей службы, но со сниженной численностью»[582].

В британской армии потери были меньше, но и они оказались разрушительными. Для многих подразделений, участвовавших в Инкерманском сражении, процент потерь имел тот же порядок, что и в первый день битвы на Сомме 1 июля 1916 г., хотя общие данные во втором случае во много раз больше. Например, в батальоне Патулло «3 офицера были убиты и… 4 ранены, 27 рядовых убиты и пропали без вести, и около 95 ранены, в результате чего в нашем несчастливом подразделении в строю осталось только 4 офицера и 248 рядовых»[583]. Другими словами, из 850 человек, вступивших в бой, боеспособность сохранили только 30 %. Сегодня такое подразделение признали бы небоеготовым. Союзники выиграли сражение, но это была пиррова победа, цена которой определяется не просто числом убитых и раненых. Большая часть потерь пришлась на 2-ю и 4-ю дивизии, а также гвардейскую бригаду 1-й дивизии. Непропорционально большими были потери среди офицеров всех рангов. Например, из десяти генералов, командовавших войсками под Инкерманом, все были убиты или ранены. Таким образом, здесь не было «кабинетных генералов» — несправедливое обвинение против старших офицеров во время Первой мировой войны, — поскольку командующие часто погибали во главе своего войска. Примерно такой же характер потерь отмечается и у русских: шесть генералов и шесть командиров полков[584]. После Инкерманского сражения боеспособность британской армии в Крыму была серьезно подорвана, поскольку к ней не прибыло пополнение, способное компенсировать потери. Не менее серьезный удар — гибель или ранение многих опытных офицеров и солдат. Один из военных историков, ветеран Второй мировой войны, с горечью отмечает:

«Их замена так и не смогла возродить тот дух, который направлял их предшественников на высоты Альмы и который позволял немногим держаться против многих в зарослях под Инкерманом. В „солдатской битве“ не все были героями; в бою часто выживают трусы, и, возможно, в конечном итоге их становится больше, чем бесстрашных»[585].

Это язвительное замечание подтверждается фактами: потери под Инкерманом и тяготы суровой крымской зимы лишили британскую армию большей части былой маневренности и боеспособности. Впоследствии, во время решающей атаки на Третий бастион Севастополя (Большой редан) 8 сентября 1855 г. британские офицеры, к своему ужасу, обнаружили, что их солдаты, многие из которых были неопытными новобранцами, «не всегда идут вместе с ними на врага»[586]. Конечно, в Инкерманском сражении случались и отдельные случаи трусости, но храбрость британской армии в целом никогда не подвергалась сомнению. Не менее тридцати одного подразделения получили почетные названия в честь Инкермана. В Королевской военной академии в Сандхерсте до сих пор существует Инкерманская рота — такого почета удостоилось только одно сражение Крымской войны.

ИНКЕРМАН: АНАЛИЗ И ПОСЛЕДСТВИЯ

Последствия Инкерманского сражения многообразны. Во-первых, оно стало причиной затишья под Севастополем в течение следующих трех холодных и влажных месяцев. Суровые условия обрекли большинство солдат британской армии на настоящие мучения. В отличие от них французы в первую крымскую зиму устроились с большими удобствами в своих лагерях и снабжались лучше. Тем не менее не могло быть и речи о том, чтобы сделать паузу в боевых действиях и согласно славным традициям XVIII в. вернуться «на зимние квартиры». Самые серьезные недостатки британской армии оставались теми же — командование (Раглан и его штаб), тыловые службы и медицинское обеспечение. Более того, проблемы с логистикой усугублялись характерной для этого сезона плохой погодой, кульминацией которой стал жестокий шторм 14 ноября 1854 г., потопивший или повредивший многие корабли в Балаклавской бухте и вблизи берега. Флот лишился не менее двадцати двух судов: пятнадцати транспортов и пяти паровых корветов. Возможно, самой серьезной потерей был пароход «Принц», который вез зимнюю одежду для армии. Конечно, был заказан и отправлен новый груз, но до его прибытия в Крым прошло несколько месяцев. Другой серьезный аспект катастрофы — двадцатидневный перерыв в поставках фуража для лошадей; эта неприятность усугублялась плохими дорогами между Балаклавой и лагерями[587]. Если союзники были не в состоянии до весны начать новую бомбардировку и соответственно штурм Севастополя, то русские не могли рисковать, ввязываясь в еще одно крупное сражение, пока не получили подкреплений.

Во-вторых, в результате боевых потерь и невозможности прислать новые соединения — бригады и дивизии, — в отличие от небольшого количества отдельных подразделений (батальонов) и пополнения новобранцами старых, британская армия превратилась в младшего партнера французской. Недостаток сил, вскоре усугубившийся нехваткой укрытий, топлива и продовольствия, в результате чего выросла заболеваемость, вынудил французов забрать инкерманский сектор у британцев. Статистика ярко иллюстрирует проблемы личного состава британской армии: хотя номинально численность сил под командованием лорда Раглана увеличилась с 35 643 человек 1 октября до 43 005 человек тремя месяцами позже, за тот же период количество солдат и офицеров «в строю» уменьшилось с 23 049 до 21 973[588]. До самого конца кампании французы отвечали за четыре пятых осадных позиций вокруг Севастополя, в том числе напротив Малаховой башни, которая в конечном итоге стала главной целью атак союзников.

В-третьих, русские начинали понимать, что у них мало шансов одержать победу в Крымской кампании: их армия оказалась неспособной разбить союзников в решительном бою, а противник имел все возможности для продолжения осады города. Даже без массированной бомбардировки (вторая последовала 9 апреля 1855 г.) отсутствие каких-либо успехов медленно подрывало дух русских. Интересно, что эти настроения более явственно проявились при императорском дворе в Санкт-Петербурге, чем в Севастополе, защитники которого по-прежнему проявляли необыкновенное упорство и мужество.

Как и после Балаклавского сражения, в русской армии вскоре начались «поиски виновного». Неудивительно, что обвинения в некомпетентности были предъявлены Меншикову. Через день после сражения он, пытаясь отбиться от критики, написал характерную для него лукавую, или даже лживую, докладную Николаю I, в которой заявлял:

«Первый натиск наш на высоты был весьма удачен: английские укрепления взяты и 11-ть орудий их заклепаны… Между тем французские силы прибыли на подкрепление. Осадная артиллерия англичан выведена была ими в поле, и наша полевая не могла уже выгодно с нею состязаться. Численное превосходство неприятельских штуцерных наносило значительный урон…»[589]

Два дня спустя, 8 ноября 1854 г., Данненберг, на которого возлагал вину Меншиков в личном письме императору, перевел стрелки на погибшего Соймонова, перекладывая на него основную ответственность за неудачу:

«К крайнему сожалению, колонна генерал-лейтенанта Соймонова, вместо взятия вышеуказанного направления, перешла на правый берег оврага Килен-балки и с рассветом, не выждав появления левой колонны, быстро двинулась вперед, к чему она была, впрочем, принуждена сильным штуцерным огнем неприятеля, который, не будучи угрожаем с левого своего фланга, мог сосредоточить все силы свои между верховьем Килен-балки и долиною инкерманскою, на весьма выгодной для обороны и крайне пересеченной местности»[590].

Как и следовало ожидать, Тотлебен в описании обороны Севастополя придерживался более взвешенной точки зрения, хотя его книга была написана уже с учетом последующих событий, в том числе результата войны. Что касается русских солдат, то у него не было сомнений в их боевых качествах, несмотря на растерянность и беспорядок во время боя и последующего бегства. «Если бы мужества и воодушевления было достаточно для достижения окончательного результата в бою, — писал он, — то, конечно, результат этот был бы на стороне русских». Однако в этом жестоком сражении британцы проявили себя с наилучшей стороны. Тотлебен отдает должное противнику, благородно отмечая, что «по самоотвержению и стойкости они встретили в англичанах достойных себе соперников»[591]. Равенство боевого духа армий, однако, не объясняет поражения русских. Тотлебен попытался объяснить результат сражения в основном неудобной местностью и несовершенным оружием, лишь намекая на серьезные недостатки в управлении и тактике.

Несмотря на то что поле боя было выбрано высшим командованием русских, Тотлебен обращает внимание, что «стесненное пространство, на котором происходил бой, парализировало действия наших войск». Указывая, что ограниченное пространство между Килен-балкой и Черной речкой не позволяло русским одновременно развернуть больше сил, он отмечал, что это не позволило им воспользоваться численным преимуществом. Поэтому русским приходилось вводить в бой войска по частям. Однако Тотлебен не обратил внимания на тот факт, что если бы сильные русские колонны атаковали с других направлений, а не от Снарядной горки, то могли бы соединиться и преодолеть оборону союзников.

Как и при описании сражения на Альме, Тотлебен подчеркивал превосходство союзников в оружии: «Английские войска, вооруженные штуцерами, открывали огонь с дальнего расстояния и наносили нашим войскам весьма чувствительный вред прежде, чем они успевали приблизиться к неприятелю на расстояние дальности выстрела наших ружей». Однако многие боестолкновения происходили на гораздо меньшей дистанции, и русские находились не в таком уж невыгодном положении. Впрочем, совершенно очевидно, что исход перестрелок решало более совершенное оружие союзников на уровне батальона и роты. Точность ружейной стрельбы привела к тому, что русские потеряли значительную часть своих начальников, что не только могло «ослабить энергию» (то есть решимость) войск, но и «нарушить единство действий». Другими словами, потери нарушили управление войсками и помешали своевременному принятию решений во время боя; вероятно, гибель британских высших офицеров, например Каткарта, не имела такого губительного эффекта. Кроме того, Тотлебен критиковал русскую артиллерию. Несмотря на то что под Инкерманом артиллерия действовала «с большим искусством и хладнокровием против неприятельской артиллерии, но она почти не оказывала содействия своей пехоте». У британцев, отмечал он, дела обстояли иначе: «На помощь английской пехоте всегда являлась артиллерия, которая своим картечным огнем громила русские колонны и стрелковые цепи. Наши же войска были лишены содействия своей артиллерии»[592].

Перечисленные Тотлебеном факторы действительно внесли вклад в поражение русских, однако он не упомянул о более глубокой причине — серьезных недостатках руководства войсками, которые негативно повлияли как на планирование, так и на исполнение операции. Главными причинами поражения русской армии под Инкерманом были, во-первых, неспособность сосредоточить силы в нужное время и в нужном месте для достижения решающего эффекта, что отражало недостатки в управлении и в работе штаба, а во-вторых, явное отсутствие твердого руководства во время боевых действий. Хотя последний недостаток был также характерен для британской армии, он до такой степени не повлиял на исход сражения. В общем случае от всех британских (а затем и французских) подразделений требовалось оставаться на месте и отражать атаки противника, тогда как русские, если хотели одержать победу, должны были перегруппировываться для следующих атак. Усугубляли ситуацию и враждебные отношения между командующими, Меншиковым и Данненбергом: первый как можно дольше не давал второму играть главную роль в сражении, а второй пытался изменить план своего начальника. Письмо великого князя Николая старшему брату Александру (наследнику Николая I) не оставляет сомнений, кого он считал источником катастрофы. Дело не в том, что войска не сражались, как утверждал Меншиков, а в неразберихе, причиной которой был главнокомандующий. Великий князь пренебрежительно отзывался о нем, говорил, что беспорядок, в котором находились все дела у Меншикова, поразителен, штаба у него нет, а есть три человека, которые:

«…работают эту должность… так что, если что узнать хочешь, — не знаешь, у кого спросить. Вчера князь ездил в первый раз по войскам и благодарил их за сражение и, воротившись, сказал мне: точно, не упали духом, а молодцы, даже Владимирский полк; поют все и просят идти в дело, но нам это теперь невозможно, ибо много потерь»[593].

Русские страдали не только от личных недостатков Меншикова, но и от слабости всей системы. Несмотря на то что в русской армии имелся Генеральный штаб, это была плохо организованная и малочисленная структура — бледная тень прусского Генштаба (Grosser Generalstab), который она копировала. В задачи русского Генштаба входили «общее распределение, расквартирование, перемещение и действия сухопутных войск», а также военное образование и военно-топографические работы, но его влияние на планирование и ведение боевых действий на стратегическом и оперативном уровнях было минимальным[594]. Не было у русских эффективного аналога прусского оперативного Генерального штаба (Truppengeneralstab), чтобы давать рекомендации командующим соединениями непосредственно во время кампании. Таким образом, личные и организационные недостатки в командной цепи от императора к командующим войсками, таким как Меншиков (а следовательно, и его непосредственным подчиненным, генералам Данненбергу и Горчакову), не могли компенсироваться усилиями Генерального штаба. Как и сражение на Альме, Инкерманский бой продемонстрировал серьезные недостатки в тактике, вооружении и подготовке русских — всем этим должен был заниматься авторитетный и эффективный Генеральный штаб еще до начала войны.

Поражение русских под Инкерманом было еще более обидным из-за того, что в боевых действиях не участвовали около двух третей сил, имевшихся в распоряжении Меншикова: например, группа Горчакова даже не вступила в бой. Именно об этом пишет Альберт Ситон: «Маневр Меншикова предполагал движение больших масс войск без карт, рекогносцировки или должной подготовки, по сходящимся осям на пересеченной и незнакомой местности, в темноте и тумане, на плато, которое было слишком тесным для развертывания»[595]. Таким образом, как и в сражении на Альме, русский главнокомандующий «не проявил тех качеств полководца, которые необходимы для управления и координации войск, находившихся под его командованием». В целом Ситон отмечал «почти полное отсутствие контроля над операциями». Естественно, возможная победа «выскользнула из рук командующего, не способного принимать решения»[596]. Неудивительно, что после поражения на Альме, «победы» под Балаклавой и горького разочарования под Инкерманом, дни Меншикова в должности главнокомандующего были сочтены. Чтобы выиграть кампанию, Николаю I требовался гораздо более способный командующий, новая стратегия и гораздо более эффективные операции. Однако необоснованная вера императора в Меншикова была столь велика, что понадобилась еще одна неудача русского оружия, чтобы наконец состоялась эта долго откладывавшаяся отставка. Союзники, также ослабленные Инкерманским сражением, тем не менее сохранили силы для продолжения осады Севастополя. В ближайшее время никакого облегчения русским ждать не приходилось.

На стратегическом уровне чаша весов склонялась не в пользу русских. В декабре 1854 г. Австрия заключила союз с Британией и Францией. Несмотря на то что австрийские войска не участвовали в конфликте, Россия опасалась, что откроется второй фронт в Восточной Европе, и война придет на ее земли — нечто вроде повторения кампании Наполеона в 1812 г. Но главной целью Парижа и Лондона оставалось достижение победы в Крыму, не в последнюю очередь чтобы поддержать в обществе уверенность в успехе, которая с наступлением зимы начала ослабевать, несмотря на успех оборонительных действий под Инкерманом. В январе 1855 г. к антироссийской коалиции присоединилось королевство Пьемонт-Сардиния, отправив в Крым экспедиционный корпус численностью 15 тысяч человек, которым командовал генерал Альфонсо Ламармора. Эти войска сыграли важную роль в сражении на Черной речке 16 августа 1855 г., последней тщетной попытке русских снять осаду Севастополя. В Британии после падения коалиционного правительства лорда Абердина 30 января 1855 г. в результате нарастающей критики из-за неудовлетворительного состояния армии под Севастополем, премьер-министром стал лорд Пальмерстон. Он и его кабинет министров партии вигов были полны решимости призвать российского императора к ответу. Британская армия в Крыму была малочисленной, но в распоряжении правительства имелся Королевский флот, способный возобновить боевые действия на Балтике и на Дальнем Востоке.

Николай I не мог позволить, чтобы Меншиков и его армия оставались пассивными. Несмотря на то что главнокомандующий пока сохранил свой пост, престарелый генерал-адъютант Дмитрий Ерофеевич Остен-Сакен сменил Данненберга в должности командира 4-го корпуса, а также стал начальником севастопольского гарнизона. Но главной проблемой оставался Меншиков. Его редко видели к югу от рейда, он не верил в возможность отстоять Севастополь и не испытывал сочувствия к его защитникам. Безразличный к судьбе вверенных ему людей, он делил свое время между главной штаб-квартирой на реке Бельбек, на расстоянии около 20 километров от города, и (что случалось реже) передовым штабом на северной стороне. Его нельзя было сравнить с Нахимовым или Истоминым, героическими адмиралами, которые отважно бились за Севастополь и погибли, повторив судьбу Корнилова. Меншиков был культурным и начитанным человеком, но его «аристократические манеры и нетерпимость к тем, кого он считал ниже себя» вряд ли помогали завоевать любовь подчиненных[597]. Солдаты и матросы на городских укреплениях практически не видели своего главнокомандующего: их презрение к нему в полной мере отражает прозвище, которым его наградили, «князь Изменщиков».

Тем временем шансы на выживание и выздоровление тысяч раненых русских солдат были невелики, как и после сражения на Альме. Пирогов, прибывший в Севастополь через восемнадцать дней после кровавого сражения, обнаружил:

«…с лишком 2000 раненых, скученных вместе, лежащих на грязных матрацах, перемешанных, и целые 10 дней почти с утра до вечера должен был оперировать таких, которым операции должно было сделать тотчас после сражения. Только после 24-го явился начальник штаба и генерал-штаб-доктор… до того как будто и войны не было; не заготовили ни белья для раненых, ни транспортных средств».

В том же письме домой великий хирург не скрывал своего презрения к высшему командованию русских за неэффективное управление и открытое пренебрежение войсками. «За кого же считают солдата? — спрашивал он. — Кто будет хорошо драться, когда он убежден, что раненого его бросят как собаку»[598]. Несмотря на просьбы и обращения Пирогова, условия в импровизированных госпиталях Севастополя оставались невыносимыми. «На кроватях лежат немногие раненые, большая часть — на нарах». Более того, «матрацы, пропитанные гноем и кровью, остаются дня по четыре и пять под больными по недостатку белья и соломы»[599]. Эти вопиющие недостатки русской армии стали причиной многочисленных смертей от ран и болезней.

РАЗНОГЛАСИЯ СРЕДИ СОЮЗНИКОВ И ОТЗЫВ БЕРГОЙНА

К началу 1855 г., несмотря на успешно отбитую атаку под Инкерманом, среди высших командиров союзников, причем в первую очередь среди советников из числа артиллеристов и инженеров, усилились разногласия относительно того, как лучше завершить осаду Севастополя. Главный вопрос состоял в том, в каком месте сосредоточить следующую бомбардировку и штурм города. Бергойн, который из всех генералов Крымской кампании имел самый большой опыт осад, с ноября 1854 г. настаивал, что главный удар должен быть направлен на Малаховскую башню, а не на Четвертый бастион, который прежде был основной целью французской артиллерии. Довольно неожиданно он, сам того не желая, вступил в ожесточенную перепалку с французом, который пожаловался на его поведение, и Бергойна отозвали домой. Для тех, кого интересует влияние взаимоотношений между людьми на ход коалиционных операций, падение Бергойна — яркий пример того, какую опасность представляет недопонимание между союзниками на театре военных действий и разрушительная политическая беспринципность дома. Точно так же основой военного решения внутри коалиции часто служит не наилучшая рекомендация, а численность войск у командующего той или иной армией союзников[600].

Бергойн впервые высказался за атаку на Малаховскую башню и «более полную оккупацию Инкерманского хребта» в записке от 23 ноября 1854 г. Он указал (вполне справедливо, как выяснилось 8 сентября 1855 г.), что эти русские позиции служат ключом к южным оборонительным сооружениям Севастополя и что «новые усилия следует направить на башню, а не на Редан»[601]. Для достижения желаемой цели он предложил (в следующей записке два дня спустя) французам сменить британцев на Левой позиции, чтобы те могли сосредоточиться на атаке против Малаховской башни. Он отмечал, что транспортировка «дополнительной артиллерии из Балаклавы» будет «серьезно затруднена ужасным состоянием местности», и поэтому потребуются серьезные усилия для подготовки операции[602]. Однако французы настаивали на своем плане, предполагавшем главную атаку на Четвертый бастион, и не желали распылять силы. В следующей записке, от 11 декабря 1854 г., Бергойн признал разногласия союзников, но снова выдвинул доводы в пользу того, чтобы британцы расширили свои позиции в Инкермане, и не в последнюю очередь для «наступления на маленькую высоту перед Башней» — он имел в виду холм Мамелон, который впоследствии стал местом ожесточенных боев[603]. В очередной записке, от 20 декабря, Бергойн сообщал лорду Раглану, что французам следует занять левое крыло или оказать помощь в другом месте. «Операции на правом крыле, в настоящее время проводимые британцами, крайне затруднены недостатком необходимых сил». Защищая свою точку зрения, он утверждал, что генерал де Канробер «желает усилить правое крыло, чтобы позволить британцам предпринимать более активные меры в общих действиях»[604]. Несмотря на то что французы в конечном итоге приняли план, который он продвигал в течение нескольких недель, Бергойн жестоко ошибался, полагая, что уже заручился поддержкой и французского главнокомандующего, и начальника его инженерной службы, генерала Мишеля Бизо. Более того, в письме к Раглану от 28 декабря 1854 г. де Канробер — как писал домой Бергойн почти месяц спустя (22 января 1855 г.), когда шли споры между союзниками, — выступил «с обвинениями против действий британцев, в частности меня». Возражения французов имели две причины: во-первых, британцы возлагали на них «непомерную долю в общих операциях», а во-вторых, британцы отступили «от первоначальных планов атаки», с которыми «полностью согласились»[605]. В результате Бергойн 26 января 1855 г. был вынужден признать, что французы «очень злы на нас»[606].

Спор между Бизо и Бергойном был не просто профессиональным диспутом двух главных инженеров относительно лучших методов организации осады: он приобрел личный и национальный оттенок. Первым пожаловался Бизо, полагая, что Бергойн чинит ему препятствия, пытаясь, в сущности, изменить план и таким образом задерживая операции до весны. Разногласия вышли за пределы Крыма. Де Канробер отправил копию его письма Наполеону III, который, в свою очередь, поручил расследовать дело своему военному советнику и адъютанту генералу Адольфу Ньелю, которому он доверял[607]. Письмо также было передано британскому послу в Париже, откуда его переслали в Лондон. Ньель прибыл в Крым в конце января 1855 г. и 29-го числа побеседовал с Бергойном. Несмотря на взаимное желание прийти к соглашению, этому никак не способствовало плохое знание иностранных языков обеими сторонами. Поэтому на следующий день Бергойн направил в штаб французской армии генерал-майору Роузу подобную записку (предназначенную и для Ньеля), в которой извинялся за «несовершенство» своего французского и снова настаивал, что операции должны быть направлены против Малаховской башни, а не «на Редан и Четвертый бастион»[608]. По всей видимости, настойчивое требование Бергойна атаковать Малаховскую башню, чему сопротивлялся Бизо, произвело более благоприятное впечатление на Ньеля. 1 февраля 1855 г. на военном совете союзников было решено, что Малаховская башня будет включена в план наступления. 5 февраля Бергойн с явной гордостью писал домой полковнику Мэтсону:

«Думаю, французы начинают понимать, что предлагали слишком ограниченную атаку против сильного укрепления, и уступают моему желанию расширить ее… Они заявляют, что у них будет 250 пушек; присутствие генерала Ньеля и мои письма ему с объяснениями… привели к полному согласию плана расширения атак вправо, до Малаховской башни»[609].

Одержав личную и профессиональную победу, Бергойн не мог позволить себе радости по поводу этой внезапной перемены точки зрения французами. Военные решения принимались в Крыму, но британское правительство в Лондоне испытывало все усиливающееся давление со стороны общества и парламента из-за неподготовленности армии к Крымской войне. По письмам и газетным статьям, присылаемым с родины, Бергойн видел нарастающую волну критики и требование перемен. «Последствия, — заключил он 9 февраля, — могут вполне затронуть меня, и я с позором буду отправлен домой!» Более того, он предполагал, что его «вышвырнут»[610]. Его прогноз оказался верным — и уже реализовывался. Не дожидаясь доклада генерала Ньеля в Париж, британское правительство втайне решило заменить Бергойна. Подходящая кандидатура уже была недалеко от театра военных действий. Генерал майор Г. Д. Джонс, назначенный главным военным инженером в Стамбул, был срочно направлен в Крым. 10 февраля он присоединился к штабу Раглана в качестве руководителя инженерной службы[611]. Несмотря на то что изначально Бергойна назначили советником британского главнокомандующего по стратегическим вопросам, а не начальником инженерной службы, его отзыв был неизбежен. Шесть дней спустя новый военный министр в правительстве Пальмерстона, лорд Панмур, заявил в палате лордов:

«Мы больше не нуждаемся в услугах сэра Джона Бергойна в войсках… туда уже направлен генерал Гарри Джонс, чтобы принять командование инженерной службой… Я посчитал своим долгом вернуть сэра Джона Бергойна на должность, которую он раньше исполнял с большой пользой для своей страны… генерал-инспектора фортификаций при Артиллерийском управлении»[612].

Семья и друзья понимали, что его сделали политически удобным козлом отпущения за чужую некомпетентность. По свидетельству Роттсли, редактора писем Бергойна, Панмур 23 февраля написал Бергойну, чтобы «заверить его в отсутствии намерения бросить на него тень отзывом с театра военных действий». На следующий день Панмур посчитал себя обязанным дать объяснение палате лордов. Бергойн был отозван «не по причине какой-либо вины, возлагаемой на него правительством», а для того, чтобы «более молодой офицер» мог «принять на себя обязанности начальника инженерной службы», не в последнюю очередь с целью избавить «человека в преклонных летах… от тягот крымской зимы»[613]. Как и в любом хорошем предлоге, в этом объяснении была доля правды — Бергойн, необыкновенно бодрый для своего возраста, родился в 1782 г.

Раглан, не сопротивлявшийся отзыву Бергойна, в письме ему от 19 марта выразил «глубокое сожаление» по поводу предстоящего отбытия и, поблагодарив за помощь, высказал «искреннее убеждение», что «руководство операциями по осаде Севастополя дает массу доказательств» его «огромных способностей и опыта»[614]. Бергойн проявил благородство, признавшись Мэтсону в письме от 15 марта: «Каковы бы ни были мои личные чувства, ради общественной пользы мне лучше поспешить домой»[615]. Перед отъездом он издал приказ с благодарностью инженерной службе, в котором выразил «глубокую благодарность примерному усердию», с которым солдаты и офицеры «на его глазах исполняли свои нелегкие обязанности под Севастополем»[616]. Так закончилось непосредственное участие Бергойна в осаде: по возвращении домой он продолжал время от времени давать рекомендации правительству относительно ведения Крымской войны, а также своему преемнику на месте событий. Впоследствии он критиковал описывавших конфликт историков, как британских, так и русских.

НЕУДАЧА РУССКИХ ПОД ЕВПАТОРИЕЙ

Если британцы и французы спорили, как вести осаду Севастополя, то Николай I продолжал требовать от Меншикова решительных и результативных действий в Крыму. Однако главнокомандующий не спешил атаковать основные силы противника; его внимание привлек порт Евпатория, который оставался в руках союзников с момента высадки в середине сентября 1854 г. В начале 1855 г. крошечный гарнизон города был усилен 20-тысячным турецким контингентом под командованием Омар-паши. Русские опасались, что могут прийти новые подкрепления. Поступали сведения, что в Крым направлены две французские дивизии, к которым мог присоединиться экспедиционный корпус Сардинского королевства численностью 15 тысяч человек. При «худшем сценарии» русские боялись, что эта мощная группировка союзников может нанести удар через весь полуостров и захватить Перекоп. Тогда союзники перережут главные коммуникации с Крымом — второй путь лежал через реку Дон и Азовское море. Несмотря на то что эта амбициозная операция не была осуществлена, такое предположение было вполне обоснованным: Наполеон III уже искал способы победоносного завершения Крымской кампании без чрезмерно затратного штурма Севастополя.

Перспективы русской атаки на Евпаторию представлялись сомнительными с самого начала: возможность захватить порт, когда он оставался слабозащищенным, была уже упущена. Основу турецкой обороны составляли мощные полевые укрепления и тридцать одна тяжелая пушка. Поддержку защитникам города могли оказать британские, французские и турецкие военные корабли, стоявшие на якоре вблизи берега. Для наступления на Евпаторию русские собрали группу из двадцати двух пехотных батальонов численностью 19 тысяч человек, 24 кавалерийских эскадронов и 108 пушек под командованием генерал-лейтенанта Степана Александровича Хрулева. Он выражал полную уверенность в успехе и был выбран Меншиковым именно за оптимизм, хотя в частных беседах Хрулев высказывал сомнения в разумности попыток захватить Евпаторию. Атака Хрулева утром 17 февраля была плохо спланирована и исполнена. Корабельные орудия союзников, установленные на оборонительные сооружения города, быстро подавили русскую артиллерию. Глубокий ров, наполненный водой, задержал пехоту, и защитники города без труда отбили атаку. Бой длился меньше трех часов. Потери русских составили «768 человек убитыми, ранеными и пропавшими без вести»; потери союзников были гораздо меньше[617]. После этой неудачи Хрулев отказался продолжать операцию, благоразумно решив избежать дальнейших потерь.

Неудачной попыткой захвата Евпатории русские не добились абсолютно ничего. В отличие от них у союзников имелись разные варианты действий в Крыму, в том числе захват Перекопа или наступление на северную часть Севастополя. Вере русской армии в своего главнокомандующего был нанесен еще один серьезный удар, и Николай I наконец осознал необходимость сместить Меншикова. Более того, очередное поражение серьезно подорвало здоровье и психологическое состояние императора. За день до попытки захвата Евпатории он уже страдал от простуды. Но когда 23 февраля ему доложили о неудаче, это известие, по свидетельству личного врача императора доктора Мандта, поразило его и нанесло последний удар. Состояние Николая I резко ухудшилось. Уже на смертном одре четыре дня спустя он попросил своего сына и наследника Александра отправить Меншикову письмо об отставке. В нем сообщалось: «Его величество крайне был огорчен неудачною попыткою, произведенною по вашему приказанию ген. Хрулевым на Евпаторию, и значительною потерею, вновь понесенною нашими храбрыми войсками без всякого результата» (подчеркнуто в подлиннике)[618]. Николай I умер 2 марта (18 февраля по ст. ст.) 1855 г. Вся Россия оплакивала покойного императора и приветствовала его наследника, однако никто не мог сказать, как закончить конфликт, пожиравший ограниченные ресурсы страны. Не знали, продолжит ли Александр II войну с новой энергией или будет добиваться приемлемого мира.

Временным преемником Меншикова стал шестидесятипятилетний Остен-Сакен, занимавший должность главнокомандующего до прибытия с Дунайского фронта генерала от артиллерии князя Михаила Дмитриевича Горчакова (брата П. Д. Горчакова). Ни один из них не вселил особой уверенности в защитников Севастополя, но их так не поносили, как Меншикова. Остен-Сакен не стремился вникать в детали обороны города и официальным приказом от 18 февраля 1855 г. (ст. ст.) назначил адмирала Нахимова начальником гарнизона, узаконив ситуацию, существовавшую на деле. Прибытие М. Д. Горчакова 19 марта практически не повлияло на положение дел в Севастополе. Один из критически настроенных современников отзывался о нем так: «Ветхий, рассеянный, путающийся в словах и в мыслях старец… был менее всего похож на главнокомандующего»[619]. Он не выказал особой энергии, а что касается профессиональной компетентности, был не более успешен, чем Меншиков, несмотря на свою блестящую военную карьеру. В тот же день на Камчатском люнете ядром был убит контр-адмирал Владимир Иванович Истомин; так погиб «один из замечательнейших организаторов обороны» Севастополя[620]. Истомина похоронили рядом с Лазаревым и Корниловым под сводами все еще недостроенного Владимирского собора.

ЛЕВ ТОЛСТОЙ И ОБОРОНА СЕВАСТОПОЛЯ

Судьба Льва Николаевича Толстого и история Севастополя пересеклись через несколько недель после Инкерманского сражения. Несколькими годами раньше повеса знатного происхождения бросил учебу в Казанском университете и делил свое время между азартными играми, питейными заведениями и публичными домами Москвы и Петербурга. В 1851 г., в возрасте двадцати трех лет, нанеся серьезный ущерб своему состоянию и репутации, Толстой поехал на Кавказ к брату и поступил на военную службу. После начала войны с Османской империей в 1853 г. он перевелся в штаб своего дяди, генерала М. Д. Горчакова, который командовал Дунайской армией. После прекращения боевых действий в Дунайских провинциях и отступления русских с этой территории в августе 1854 г. Толстой заскучал — служба в штабе утомляла его. В конце октября 1854 г. в письме к своей тетке Т. А. Ергольской из «провинциального, красивого» Кишинева[621] Толстой радовался известиям из Крыма — «сегодня мы узнали о победе Липранди», то есть о Балаклавском сражении. Не желая пропустить главные события, он мечтал «о походной жизни» и признавался в «чувстве зависти»[622] к тем, кто участвовал в войне.

Толстой попал в Севастополь в конце ноября 1854 г. На протяжении следующих девяти месяцев он нес службу в городе и записывал свои впечатления в наполовину автобиографической манере. Впечатления от знакомства с городом изложены в самом начале первого из трех «Севастопольских рассказов» («Севастополь в декабре месяце»).

«Утренняя заря только что начинает окрашивать небосклон над Сапун-горою; темно-синяя поверхность моря уже сбросила с себя сумрак ночи и ждет первого луча, чтобы заиграть веселым блеском; с бухты несет холодом и туманом; снега нет — всё черно, но утренний резкий мороз хватает за лицо и трещит под ногами, и далекий неумолкаемый гул моря, изредка прерываемый раскатистыми выстрелами в Севастополе, один нарушает тишину утра. На кораблях глухо бьет 8-я склянка»[623].

Пересекая рейд с севера на юг, путешественник слышит «звуки голосов, по воде долетающих до вас, и величественные звуки стрельбы, которая, как вам кажется, усиливается в Севастополе». Затем он испытывает те же чувства, что и многие другие, впервые оказавшиеся в городе: «Не может быть, чтобы при мысли, что и вы в Севастополе, не проникло в душу вашу чувство какого-то мужества, гордости, и чтоб кровь не стала быстрее обращаться в ваших жилах…» Высадившись на Графской пристани, Толстой видит такую картину:

«На набережной шумно шевелятся толпы серых солдат, черных матросов и пестрых женщин. Бабы продают булки, русские мужики с самоварами кричат сбитень горячий, и тут же на первых ступенях валяются заржавевшие ядра, бомбы, картечи и чугунные пушки разных калибров. Немного далее большая площадь, на которой валяются какие-то огромные брусья, пушечные станки, спящие солдаты… Направо улица загорожена баррикадой, на которой в амбразурах стоят какие-то маленькие пушки… Налево красивый дом… под которым стоят солдаты и окровавленные носилки, — везде вы видите неприятные следы военного лагеря».

Довольно скоро воображаемый гость сталкивается с реалиями войны. В большой зале собрания, переоборудованного под полевой госпиталь, его поражает «вид и запах 40 или 50 ампутационных и самых тяжелораненых больных, одних на койках, большей частью на полу». Затем он видит хирургов, которые «заняты отвратительным, но благодетельным делом ампутаций». «Выходя из этого дома страданий, вы непременно испытаете отрадное чувство», — отмечает Толстой. В то же время вы «почерпнете сознание своего ничтожества и спокойно, без нерешимости пойдете на бастионы…». В подобных зарисовках Толстой поведал России ужасную правду о битве за Севастополь, так не похожую на рассказы о героизме, которые до сих пор доходили до публики.

Дорога сквозь город к центральному, находящемуся под огнем противника Четвертому бастиону, который британцы называли Флагштоком, была непростой:

«Недалекий свист ядра или бомбы, в то самое время, как вы станете подниматься на гору, неприятно поразит вас. Вы вдруг поймете и совсем иначе, чем понимали прежде, значение тех звуков выстрелов, которые вы слушали в городе. Какое-нибудь тихо-отрадное воспоминание вдруг блеснет в вашем воображении; собственная ваша личность начнет занимать вас больше, чем наблюдения; у вас станет меньше внимания ко всему окружающему, и какое-то неприятное чувство нерешимости вдруг овладеет вами».

Толстой искусно создает у читателя ощущение усиливающейся опасности. «Как вам кажется, недалеко от себя слышите вы удар ядра, — пишет он, — со всех сторон, кажется, слышите различные звуки пуль, — жужжащие, как пчела, свистящие, быстрые или визжащие, как струна, — слышите ужасный гул выстрела, потрясающий всех вас и который вам кажется чем-то ужасно страшным». Всякий, кто попадал под обстрел, согласится, что это очень реалистическое описание боя.

Узкая траншея наконец приводит к Четвертому бастиону. «Вы снова выходите на батарею — на площадку, изрытую ямами и обставленную турами, насыпанными землей, орудиями на платформах и земляными валами». Затем Толстой переключает внимание на орудийные расчеты:

«…живо, весело, кто засовывая в карман трубку, кто дожевывая сухарь, постукивая подкованными сапогами по платформе, подойдут к пушке и зарядят ее. Вглядитесь в лица, в осанки и в движения этих людей: в каждой морщине этого загорелого, скуластого лица, в каждой мышце, в ширине этих плеч, в толщине этих ног, обутых в громадные сапоги, в каждом движении, спокойном, твердом, неторопливом, видны эти главные черты, составляющие силу русского, — простоты и упрямства».

Так Толстой отдает дань уважения своим соотечественникам. Но мысли читателя внезапно прерываются — рассказчик дергает за вытяжной шнур.

«Вдруг ужаснейший, потрясающий не одни ушные органы, но всё существо ваше гул поражает вас так, что вы вздрагиваете всем телом. Вслед за тем вы слышите удаляющийся свист снаряда, и густой пороховой дым застилает вас, платформу и черные фигуры движущихся по ней матросов».

Толстой описывает классическую артиллерийскую дуэль между стоящими друг против друга батареями, когда стрельба ведется строго по принципу «око за око». На четвертой батарее русский орудийный расчет спокойно ждет прилета ядра или гранаты. Среди них разрывается выпущенный из мортиры снаряд. Наблюдателя «поражает стон человека». Смертельно раненного поднимают на носилки, и он «с трудом, дрожащим голосом говорит товарищам: „простите, братцы!“».

Затем наступает драгоценный момент — Толстой размышляет над значением всего, что он увидел. Возможно, эти слова написаны в темной, сырой землянке при мерцающем свете свечи: «Главное, отрадное убеждение, которое вы вынесли, это — убеждение в невозможности взять Севастополь и не только взять Севастополь, но поколебать где бы то ни было силу русского народа». И эта невозможность видна «не в этом множестве траверсов, брустверов, хитро сплетенных траншей, мин и орудий», но «в глазах, речах, приемах, в том, что называется духом защитников Севастополя». Отточенное — и романтизирующее — мастерство писателя проявляется в заключительных лирических строках этого рассказа о первом дне, проведенном в Севастополе: «Уже вечереет… По воде разносятся звуки какого-то старинного вальса, который играет полковая музыка на бульваре, и звуки выстрелов с бастионов, которые странно вторят им».

Первый рассказ Толстого о Севастополе основан на его впечатлениях декабря 1854 г., но условия в городе оставались практически неизменными до конца осады в сентябре 1855 г. Однако русские не просто пассивно оборонялись. В отличие от британцев, которые были заняты в основном организацией снабжения и восстановлением сил после Инкермана, защитники Севастополя не оставляли попыток нанести урон противнику. Кроме ожесточенных артиллерийских дуэлей, которые происходили во время массированных бомбардировок, они предприняли несколько дерзких рейдов на линии траншей и батареи союзников; более того, ожесточенное сражение между французскими и русскими инженерами разгорелось под землей.

Одна из самых успешных операций была проведена русскими войсками, оборонявшими город, в ночь с 10 на 11 марта 1855 г. В результате им удалось захватить и укрепить маленькую высоту Зеленый холм, которую французы назвали «Мамелон» и которая находилась на ничейной земле между Малаховской башней и осадными линиями союзников[624]. Французы, как и Бергойн до них, уже оценили тактическое значение этого холма. Мощный Камчатский люнет с десятью пушками, сооруженный на вершине Мамелона, не только значительно затруднял атаку французов на Малаховскую башню, но и препятствовал наступлению британцев на Редан.

Двенадцатью днями позже, в ночь с 22 на 23 марта, защитники Севастополя предприняли ряд дерзких вылазок на британские и французские линии траншей. В них участвовали не менее одиннадцати русских батальонов под командованием генерал-лейтенанта Хрулева — возможно, он пытался восстановить репутацию, пострадавшую после неудачи под Евпаторией. Позициям союзников был причинен ущерб, но после ожесточенной схватки русских отбросили. По сравнению с масштабными сражениями потери могут показаться небольшими, но тем не менее за несколько часов ночного боя русские потеряли 1300 человек, французы — 642, а британцы — 85[625]. Эта вылазка не только выявила недостаток бдительности у союзников (скорее со стороны англичан, чем французов), но и показала — как и недавний захват Мамелона, — что русские совсем не измотаны и не деморализованы. В результате таких операций укреплялся боевой дух защитников Севастополя, а пропаганда находила подходящих героев. Одним из таких героев стал матрос Петр Кошка. Он специализировался на вылазках в траншеи и батареи союзников и захвате вражеских офицеров. Этот человек «редкой отваги» участвовал в восемнадцати таких рейдах, в том числе в операции Хрулева. За храбрость, проявленную в бою, он был произведен в унтер-офицерский чин квартирмейстера. В своем последнем бою Кошка получил серьезное ранение. Обычно удар штыком в живот считался смертельным, но Пирогов решил прооперировать героя. Благодаря искусству прославленного хирурга Кошка выжил. Его имя стало легендой среди защитников Севастополя[626]. Сегодня памятник ему стоит на Малаховом кургане рядом с памятником адмиралу Корнилову.

Подкопы под башни замков и городские стены во время осады практиковались еще со времен Античности и получили широкое распространение в Средние века. Под Севастополем британские инженеры почти не использовали подкопы — в отличие от французов, которые закладывали мины под оборонительные сооружения русских. Их главной целью был Четвертый бастион. Работы начались в октябре 1854 г. Однако русские быстро ответили противоминными операциями, во многих отношениях предвосхитившими ожесточенную подземную войну на Западном фронте во время Первой мировой войны. Технология была следующей: саперы прокладывали под землей галерею на заранее рассчитанное расстояние, закладывали в ее конце заряд черного пороха, запечатывали (закладывали мешками с песком и бревнами, чтобы направить взрыв в нужную сторону), а затем взрывали. Русские минеры действовали точно так же, но их целью были подкопы противника и работавшие в них инженеры. Масштаб подземной войны в Севастополе был беспрецедентным для XIX в. Для примера: по отчетам русских, в окрестности Четвертого бастиона в период с 3 февраля по 5 сентября 1855 г. были зарегистрированы взрывы 107 французских и 83 русских мин. Количество использованного взрывчатого вещества, возможно, покажется незначительным по сравнению с сотнями тонн, потраченных во время Первой мировой войны; как бы то ни было, французы израсходовали 60 тысяч фунтов пороха, приблизительно в шесть раз больше, чем русские. Естественно, были и потери: 9 французов погибли (в том числе от удушья), 94 были ранены; русские потеряли 54 человека убитыми и 137 ранеными[627]. На Четвертом бастионе Севастополя до сих пор виден вход в один из минных туннелей.

ЧАРЛЬЗ ГОРДОН И ТЕХНИЧЕСКИЕ НОВИНКИ СОЮЗНИКОВ

Чарльз Джордж Гордон, национальный герой Викторианской эпохи, был убит под Хартумом в Судане в 1885 г.[628]. Тридцатью годами раньше, 1 января 1855 г., за месяц до своего двадцать второго дня рождения, молодой военный инженер сошел на берег в Балаклаве. До отъезда в Крым он сообщил своим родителям: «Я отправляюсь с обязанностью устанавливать домики»[629]. Вероятно, эти сборные конструкции были первым образцом инфраструктуры экспедиционного лагеря британской армии; привычными они стали в последующих операциях на Балканах, в Ираке и Афганистане.

Первые впечатления Гордона, которые он изложил в письме два дня спустя, были не особенно приятными:

«Дороги настолько плохие, что это не поддается никакому описанию. Они представляют собой практически сплошное болото по всему пути. Я пока не видел Севастополя, и об осаде тоже ничего не слышно. Изредка мы слышим выстрелы, но в основном это стреляют русские в французов. Кажется, что осада никого не интересует и каждый находится в поиске еды… Погода пока стоит очень мягкая, с дождем. Пару раз выпал снег»[630].

В том же письме Гордон сообщает, что встретил «мистера Рассела, корреспондента „Таймс“». Именно критические статьи Уильяма Говарда Рассела в конце осени 1854 г. вызвали возмущение общественности в Англии и оказали давление на британское правительство, чтобы улучшить снабжение и условия жизни солдат, в результате чего был создан парламентский комитет под председательством Джона Робака.

Начинало сказываться отсутствие у британской армии под Севастополем теплых укрытий и зимней одежды. 8 января 1855 г. погода ухудшилась еще больше, и Гордон писал, что два пехотных офицера «замерзли насмерть»[631]. Капитан Генри Клиффорд, впоследствии награжденный Крестом Виктории за храбрость в Инкерманском сражении, 12 января отмечал «999 больных в лагере Легкой дивизии» и жаловался, что «у нас еще нет домиков»[632]. Неделю спустя Клиффорд писал, что «страдания бедных солдат превышают то, что может вынести человек. Каждый день они умирают от голода»[633]. Однако 3-го числа Гордон писал, что «здесь примерно 300 домиков». Естественно, что при растущем числе смертей, болезней и обморожений задержка с установкой домиков вызвала серьезное недовольство в британской армии[634]. Однако отсутствие подходящих дорог и транспорта мешало быстро доставить их на место — в лагеря на Херсонесском плато, возвышавшемся над Севастополем. Серьезным подспорьем в этом деле стало последнее технологическое новшество. Большая Центральная Крымская железная дорога, как ее торжественно называли, обязана своим существованием требованию британского общества «сделать что-нибудь» для разрешения транспортных трудностей, с которыми столкнулась британская армия под Севастополем.

Идея строительства железной дороги в Крыму принадлежит Самуэлю Мортону Пето, железнодорожному инженеру и члену парламента от Либеральной партии; его партнерами были Эдвард Лэдд Беттс и Томас Брасси. В начале ноября Пето представил герцогу Ньюкаслу план строительства самой простой, но подходящей железной дороги. Через месяц военный министр проинформировал Раглана, что дорога «будет готова через три недели» после высадки строителей в Балаклаве[635]. Несмотря на огромные трудности в выполнении этой срочной оперативной задачи, энтузиазм и решимость железнодорожников Викторианской эпохи сделали свое дело. Быстро и эффективно были собраны необходимые материалы, изготовлены паровые подъемники (паровозов тогда еще не предусматривалось) и зафрахтован транспорт для доставки необходимого оборудования в Крым. Среди нанятых работников было 250 «путевых рабочих, землекопов и шахтеров», а также рабочие других профессий: каменщики, плотники, кузнецы, машинисты и механики[636].

Когда Гордон прибыл в Крым, строительство железной дороги еще не началось. Она вводилась в строй постепенно, с конца февраля, и стала жизненно важной линией снабжения войск, осаждавших Севастополь. Это было впечатляющее достижение: через три недели после прибытия в Балаклаву оборудования, материалов и людей были построены причал и запасные пути в порту, а также начал действовать короткий участок железной дороги. Британские землекопы и 200 хорватских рабочих трудились не покладая рук[637]. В самый разгар строительства количество работников, занятых на железной дороге, доходило до тысячи человек. Клиффорд «был потрясен прогрессом железной дороги в Балаклаве» (письмо от 12 февраля), но в то же время язвительно заметил, что «землекопы… за день делают больше, чем полк английских солдат за неделю». Тем не менее к тому времени «домики разбегались во всех направлениях»[638]. 23 февраля первый груз провианта поступил в Кадыкой. Землекопы продолжали работать, продвигаясь вперед и вверх, и вскоре железнодорожная ветка уже поднималась по Седловине к южной оконечности Сапун-горы. 26 марта «первый груз патронов и снарядов был перевезен прямо на склады штаб-квартиры» на Херсонесском плато[639]. Меньше чем за семь недель были проложены 11 километров путей, связавших Балаклаву с британскими осадными линиями.

А пока транспортные и организационные проблемы в Балаклаве усугублялись необходимостью снабжения и подразделений французской армии. Как отмечал Гордон, «из-за нашей малочисленности мы передали батареи Инкермана французам, которые в будущем отсюда станут снабжать дивизию, что добавит неразберихи, и теперь довольно значительной»[640].

В Балаклаве молодому офицеру быстро наскучило: «сейчас здесь мало что происходит. Русские и французы ведут небольшой огонь, но наши окопы в тишине»[641]. 18 января 1855 г. Гордон впервые увидел Севастополь: «Вчера я впервые увидел Севастополь, и думаю, что не видел города красивее… Вокруг города местность красивая и очень живописная»[642]. 2 февраля 1855 г. Гордон пишет: «Я делаю много набросков и скоро некоторые отправлю домой», а потом прибавляет: «…здоровье солдат немного улучшилось; сырость — вот что является причиной болезни»[643]. Десять дней спустя он критически отмечал: «Ничего особенного не происходит, кроме того, что чиним свои батареи и готовимся ко второй осаде». Гордон имел в виду вторую бомбардировку Севастополя, которая началась только 9 апреля 1855 г.[644].

Гордон не чурался работы, хотя и наслаждался комфортом «довольно теплой», двойной палатки. Энергичный и предприимчивый офицер, он регулярно дежурил в траншеях, руководя бригадами рабочих, а также ходил в ночную разведку на ничейную землю между позициями союзников и русских. В извилистых британских траншеях, которые тянулись к русским оборонительным укреплениям и состояли из «параллелей» и ответвлений, ночью без фонаря было легко заблудиться. Самыми надежными проводниками были инженеры и унтер-офицеры; говорят, что именно тогда родился популярный в британской армии призыв: «Следуй за сапером!»[645] Первый раз под обстрел Гордон попал в результате дружественного огня во время одного из ночных дозоров, когда двое часовых по ошибке открыли огонь по его рабочей команде, что тут же вызвало «град пуль» со стороны русских[646]. Изобретательные русские устроили линию «стрелковых ячеек» — еще одно нововведение Тотлебена, — выдвигая их к французским и британским траншеям и батареям. Оказалось, что с этими аванпостами очень трудно бороться, а засевшие в них русские снайперы были очень опасны для войск союзников. Гордону повезло остаться в живых, когда в конце февраля он попал под снайперский огонь неприятеля. Он отдавал должное меткости русских стрелков: «Выстрел… был максимально близок ко мне. Пуля была выпущена на расстоянии 180 ярдов, не меньше, и она прошла на дюйм выше моей головы, вошла в холм, мимо которого я проходил»[647].

В конце марта Гордон с оптимизмом отзывался о ходе осады:

«Говорят, что русским не хватает орудий и боеприпасов, и на это очень похоже, поскольку они не очень много стреляют. Наша артиллерия наносит большой урон их новым работам и тому, что они только что возвели на Мамелоне; практический опыт — вот что важно. Железная дорога продвигается медленно. Она не очень далеко от нашего места… Мы все живем в хороших условиях, и солдаты выглядят первоклассно»[648].

Впечатления Гордона резко контрастируют с пессимистическими репортажами из британской армии, которые так возбудили общественное мнение в конце прошлого года. Он саркастически замечает: «Если бы люди здесь знали, какой мусор появляется в газетах, они бы очень удивились. По эту сторону каждый утомлен и устал от прошлого недовольства. Нет ничего проще, чем искать виновных»[649]. И действительно, британская армия быстро восстанавливалась от зимней напасти в виде болезней и бездействия. Теперь по железной дороге из Балаклавы доставлялось большое количество боеприпасов, продовольствия и других необходимых материалов. Гордон отмечал, что «на батареи доставлено более 500 ядер на одну пушку»[650].

К концу апреля Гордон писал еще об одном признаке изменения характера войны. «Электрический телеграф готов… через 12 часов мы услышим Лондон, и это доступно для всех офицеров по цене 1 фунт 12 шиллингов 6 пенсов за сообщение»[651]. Этот способ связи был дорогим, и Гордон, похоже, им не пользовался. Тем не менее телеграф представлял собой важное техническое достижение. В результате командующие войсками союзников установили более тесную связь со своими правительствами в Париже и Лондоне. Письменные приказы, которым до недавнего времени требовалось несколько недель или даже месяцев, чтобы дойти до театра военных действий, теперь можно было заменить телеграфными сообщениями, на доставку и расшифровку которых уходило несколько часов (в худшем случае день). Таким образом, закончилась эпоха ничем не ограниченных экспедиций. Децентрализованный «либеральный» подход, долгое время практиковавшийся на флоте и гораздо позже принятый в некоторых армиях как «принцип директивного управления», теперь ограничивался политическими запросами или, с точки зрения военных, чрезмерной опекой и вмешательством в ведение боевых действий. Командующим войсками вскоре пришлось смириться с новой ситуацией. Возврата к прежним взаимоотношениям политики и армии уже не будет.

7. Поражение и вызов

Храбрость солдат и посредственность генералов являются отличительными чертами обеих сторон, участвующих в нынешней войне[652].

Фридрих Энгельс[653]

ВТОРАЯ БОМБАРДИРОВКА И НИКОЛАЙ ПИРОГОВ

Как показывает едкое замечание Энгельса, противоборствующие стороны в Крыму проявляли больше храбрости, чем умения воевать, — и союзники при осаде, и русские в маневрах на поле боя. Сражения на Альме, под Балаклавой и Инкерманом продемонстрировали растущую эффективность современного оружия, которая опережала способность генералов менять тактику, приспосабливаясь к новым условиям. Предвосхищая изменения, которые впоследствии проявились в Гражданской войне в США, во Франко-прусской, Русско-японской и Первой мировой войнах, оборона явно становилась сильнее наступления — и на русских бастионах Севастополя, и во французских траншеях на Федюхиных высотах у Черной речки.

Когда кампания в Крыму приближалась к своей кульминации в Севастополе, по-прежнему продолжались безуспешные морские операции союзников на Балтике и Русско-турецкая война на Кавказе, в том числе осада русскими турецкой крепости Карс. Одновременно в Вене дипломаты искали способ остановить войну. Новый император Александр II хотел как можно скорее закончить конфликт. Естественно, он добивался наилучших возможных условий для России, в идеале с минимальными потерями территории и международной репутации. Однако всеми сторонами конфликта было пролито столько крови и потрачено столько средств, что для выработки условий мира, которые удовлетворили бы всех, требовалось время. Поэтому и русские, и союзники стремились одержать стратегически важную победу и таким образом обеспечить себе максимальные преимущества за столом переговоров. Если союзники готовились ко второй массированной бомбардировке Севастополя, то защитники города понимали, что время не на их стороне. Таким образом, рано или поздно следовало предпринять еще одну серьезную попытку снятия осады.

Современная война, первой из которых во многих отношениях стала Крымская кампания, предполагает не только сосредоточение необходимого количества живой силы, но и обеспечение должного снабжения армии. Строительство железной дороги от Балаклавы до Херсонесского плато значительно улучшило снабжение британских войск под Севастополем. Теперь доставить продовольствие и, что еще важнее, снаряды не составляло особого труда. В результате на передовых складах скопились большие запасы пороха, пуль и снарядов, готовые для следующей бомбардировки города. Свои батареи подготовили и французы.

Вторая бомбардировка началась 9 апреля 1855 г. Через несколько дней Чарльз Гордон сравнивал эффективность русской артиллерии и артиллерии союзников. 13 апреля 1855 г. он писал:

«Мы снова открыли огонь в прошлый понедельник… и застигли врасплох наших друзей русских. Огонь продолжается до сих пор, и работе наших врагов причинен огромный ущерб. …Огонь русских, хотя и хорош, далеко не такой интенсивный, каким он был раньше, что может указывать на нехватку боеприпасов или недостаток артиллеристов, так как старые уже убиты. Наши батареи немного ослаблены, но вражеские снаряды заставили замолчать не более двух орудий».

Еще через неделю он отмечал, что «французы прекрасно поддерживают свой огонь и очень сильно ослабляют огонь русских. Наши 13-дюймовые мортиры причиняют русским много вреда… От попадания снарядов в городе часто вспыхивают пожары»[654]. В осажденном Севастополе Пирогов наблюдал за ужасающим результатом бомбардировки:

«Но в понедельник на Святой, 29 марта (ст. ст.), в 5 часов утра мы были разбужены сильной канонадой; окна комнаты дрожали, по стенам дома как будто сотни кузнецов стучали молотками; мы вскочили, наскоро оделись… полетели бомбы и ракеты, мы побежали стремглав на перевязочный пункт; вскоре вся огромная зала начала наполняться ранеными с ужасными ранами: оторванные руки, ноги по колена и по пояс приносились вместе с ранеными на носилках».

Последствия для русского гарнизона были серьезными: «с лишком четыреста раненых нанесли нам в сутки, с лишком тридцать ампутаций. С этого дня бомбардирование продолжалось днем и ночью до 6 апреля»[655]. Во время девятидневной бомбардировки союзники выпустили по Севастополю 168 700 снарядов, а русские ответили примерно половиной. Тем не менее изобретательные русские успевали — заплатив высокую цену жизнями и материалами — по ночам восстанавливать ущерб, причиненный днем. Руководил этими работами Тотлебен.

В результате вторая бомбардировка, как и первая, не смогла переломить ход кампании. Как и в октябре 1854 г., союзники не решились начать штурм города. В этой войне на истощение становилось ясно, что союзники медленно, но верно наращивают стратегическое преимущество, особенно по своим возможностям усиления группировки, осаждавшей Севастополь, и обеспечения ее бесперебойного снабжения. В городе снова усилились пессимистические настроения. В письме от 30 апреля 1855 г. Пирогов сообщил об отчаянии и страхе, овладевших защитниками Севастополя:

«Страшит не работа, не труды, — рады стараться, — а эти укоренившиеся преграды что-либо сделать полезное, преграды, которые растут, как головы гидры: одну отрубишь, другая выставится… Хотя и носятся различные слухи о возможности пасть или устоять Севастополю, одни твердо уверены, что он не может пасть, когда есть у него под боком стодвадцатитысячная армия; другие говорят, что он в большой опасности и не устоит; но то верно, что скоро дело не решится»[656].

Неделю спустя в письме к жене хирург снова обратился к одной из главных тем своих писем — недовольству высшим командованием в Крыму и в Севастополе. Устав от «военных интриг», он саркастически замечает:

«…не нужно быть большим стратегом, чтобы понимать, какие делаются здесь глупости и пошлости, и видеть, из каких ничтожных людей состоят штабы; самые дельные из военных не скрывают грубые ошибки, нерешительность и бессмыслицу, господствующую здесь в военных действиях. Многие даже желают уже Меншикова назад. Если нам бог не поможет, то нам не на кого надеяться и надобно подобру да поздорову убираться»[657].

Явно уставший и крайне разочарованный Пирогов, вероятно, впервые поделился своими сомнениями в разумности продолжения обороны Севастополя. Он писал: «В Петербурге, верно, не имеют настоящего понятия о положении дел здесь и, как обыкновенно, не знают хорошо личностей». И делал довольно мрачный вывод: «Куда-нибудь уехать в глушь, не слышать и не видеть ничего, кроме окружающего, теперь самое лучшее». И вот решение принято: «Сего же дня подаю записку Горчакову об отправлении меня и других врачей, приехавших со мной, в С.-Петербург»[658]. Естественно, его просьбу отклонили.

Пирогов оставался в Крыму до конца 1855 г. — в Севастополе, Бахчисарае и Симферополе. Симферополь стал главным русским центром медицинской помощи и реабилитации раненых. Всего за эту войну Пирогов провел семь месяцев в Севастополе и еще семь в других городах полуострова. Его вклад в медицинскую науку и практику огромен. Память о нем бережно хранится в Восточной Европе и странах бывшего Советского Союза[659]. Не будет преувеличением сказать, что современная медицина, гражданская и военная, очень многим обязана новаторским методам Пирогова. Он был активным сторонником профилактической медицины и чистоты. Он привлекал добровольцев из числа женщин для ухода за ранеными, он ввел в практику ряд новых методов, в том числе анестезию (эфиром и хлороформом) в военно-полевой хирургии и использование гипса для фиксации переломов. Пирогов модернизировал операционные процедуры, собрав бригады из нескольких хирургов, работающих вместе, он ввел процедуру сортировки для упорядочивания и организации эффективной помощи раненым на перевязочных пунктах, в полевых и стационарных госпиталях. Он во многом опередил свое время.

Система сортировки, которую Пирогов организовал в Севастополе, являла собой пример прагматизма, помогавшего справляться как с непрерывным потоком раненых, так и с их неизбежным наплывом после сражения или массированной бомбардировки, который угрожал парализовать систему медицинской помощи. Опытный медицинский персонал осматривал прибывающих раненых, разделяя их на четыре категории. Легкораненые, в том числе «ходячие», отправлялись на перевязочные пункты, многие из которых располагались на береговых батареях, а затем возвращались в свои подразделения. В более серьезных случаях, когда требовалось хирургическое вмешательство, раненых готовили к операции в течение двадцати четырех часов. Неотложными случаями занимались как можно быстрее в главной операционной, которая была устроена в Дворянском собрании на Екатерининской площади (в настоящее время площадь Нахимова). Смертельно раненных и умирающих поручали заботам медсестер и священников в таких местах, как дом Гущина на Морской улице[660].

Пирогов не только исполнял обязанности главного хирурга в осажденном Севастополе, но и отвечал за деятельность «сестер милосердия» — медицинских сестер, которые приезжали из Санкт-Петербурга и Москвы, чтобы помогать в уходе за растущим количеством раненых и больных. 6 декабря 1854 г., через месяц с небольшим после прибытия в Севастополь, хирург писал:

«Дней пять тому назад приехала сюда Крестовоздвиженская община сестер Елены Павловны, числом до тридцати, и принялась ревностно за дело; если они так будут заниматься, как теперь, то принесут, нет сомнения, много пользы. Они день и ночь попеременно бывают в госпиталях, помогают при перевязке, бывают и при операциях, раздают больным чай и вино и наблюдают за служителями и за смотрителями и даже за врачами»[661].

Эта группа, первая из нескольких прибывших на Крымский театр военных действий, состояла преимущественно из дворянок. Тем не менее эти дамы не были первыми сестрами милосердия в Севастополе. Местные женщины — жительницы города, а также жены и дочери из семей военнослужащих гарнизона — помогали русской армии еще со времен сражения на Альме. В одном из предыдущих писем Пирогов отмечал: «При перевязке можно видеть ежедневно трех или четырех женщин; из них одна знаменитая Дарья, одна дочь какого-то чиновника, лет 17 девочка, и одна жена солдата»[662]. Женщина, которую он назвал по имени, — это местная героиня Дарья Лаврентьевна Михайлова, восемнадцатилетняя девушка, дочь русского моряка, погибшего во время Синопского сражения. Впоследствии молва окрестила ее Дашей Севастопольской. По собственной инициативе она ухаживала за ранеными на поле боя на Альме, а затем в Севастополе. О ее необыкновенной самоотверженности и преданности делу узнала вся Россия; Николай I пожаловал ей 500 рублей серебром и пообещал еще 1000, если она выйдет замуж, а в ноябре 1854 г. ее наградили золотой медалью «За усердие»[663]. Пирогов писал, что она с гордостью носила свою награду, ухаживая за ранеными. Хирург отмечал, что она «не дурна собой», и ее внешность радовала глаз раненых[664]. Ее подвиг вполне реален, а скромное, недворянское происхождение впоследствии сделало ее подходящей героиней для советской пропагандистской машины[665].

Не подлежит сомнению, что усилия Пирогова, таких женщин, как Дарья и сестры милосердия, значительно облегчили страдания раненых русских солдат как во время всей Крымской кампании, так и при осаде Севастополя. Впоследствии Пирогов суммировал опыт, полученный в двух конфликтах, в которых ему пришлось участвовать в 1840-х и 1850-х гг. Опубликованный в 1864 г., его монументальный труд «Начала общей военно-полевой хирургии» стал основным учебником в немецкоязычном мире, а его перевод на русский — в России[666]. Книга содержит многие давшиеся дорогой ценой уроки о необходимости чистоты и предотвращения инфекции в армейских госпиталях. В частности, Пирогов был убежден, что «не медицина, а администрация играет главную роль в деле помощи раненым и больным на театре войны»[667].

Пирогов описывал, как трудно было русским найти подходящие места для лечения раненых в Севастополе; этот аспект осады города практически не упоминается в рассказах союзников. После сражения на Альме главный военно-морской госпиталь на восточной, Корабельной стороне Севастополя был переполнен. С началом бомбардировки союзников условия в нем стали невыносимыми. В марте 1855 г. Пирогов писал, что его следует закрыть. К этому времени многие другие здания использовались как импровизированные перевязочные пункты и госпитали, в том числе Николаевская и Павловская батареи в южной части города и Михайловская батарея в северной[668]. Эти оборонительные укрепления были более безопасными, чем частные дома или офицерские столовые, приспособленные под медицинские нужды, но их вряд ли назовешь идеальным местом из-за скученности, плохих освещения и вентиляции.

Один отрывок из трактата Пирогова о военно-полевой хирургии вряд ли понравился его бывшим армейским начальникам. Вспоминая разочарования, испытанные в Севастополе, он выражает недовольство поведением врачей: «…его прямая обязанность не скрывать перед начальством того, что может, по его убеждению, вредить больным, и он будет недостоин своего призвания, когда из неуместного страха или личных расчетов удержится объявить правду там, где идет дело о пользе его больных»[669]. Наверное, не случайно, что после Крымской войны Пирогов много лет не занимался военно-полевой медициной[670].

ОСАДА ПРОДОЛЖАЕТСЯ

К апрелю 1855 г. увеличивавшаяся 110-тысячная французская армия стала значительно сильнее британского контингента в Крыму, численность которого составляла около 30 тысяч человек. В письмах Гордона стало проскальзывать разочарование и даже некоторая зависть к французам. Его комментарии весьма критичны:

«Я не могу много рассказывать о смелости наших союзников. Они боятся сделать хоть что-то и, следовательно, стесняют наши действия. Как можно легко понять, если одна часть тех, кто находится в окопах, спешит перед остальными частями, передовая часть будет подвергаться атаке и русские могут обойти ее с фланга. Я думаю, что мы должны будем начать штурм в понедельник, но французам, кажется, это безразлично».

Критику Гордоном французов вряд ли можно назвать справедливой, однако он точно так же критиковал свое высшее командование и противника. Его нетерпение и юношеская пылкость видны в следующем письме:

«Мы продвигаем свои батареи вперед как можно быстрее, но не можем достигнуть своих траншей, пока французы не возьмут Мамелон, так как наши передовые работы будут обстреливаться продольным огнем. Что касается еды и остального — мы в полном порядке, но хотим увидеть какой-то результат нашей деятельности, так как лето уже близко, и мы обязаны что-то сделать. Я не думаю, что русские нам могут причинить вред, но пока мы не возьмем город в наши руки, мы тоже мало что им сможем причинить… Я заканчиваю свое очень дурацкое письмо (не по своей вине — так как ни одна из трех наций — ни французы, ни англичане, ни русские не намерены что-то предпринимать)»[671].

С конца осени 1854 г. до конца Крымской кампании французы оставались главным партнером коалиции, если считать количество войск, и соответственно могли влиять на стратегию союзников. К началу лета 1855 г., имея 120 тысяч человек, французы могли диктовать свои условия. Британская армия уже не была второй — Британию опередила Османская империя, которая отправила на театр военных действий 55 тысяч человек под командованием Осман-паши. Недавно прибывший в Крым контингент королевства Пьемонт-Сардиния насчитывал 17 тысяч человек.

И союзники, и русские были более активными, чем может показаться из жалоб Гордона. Французы и британцы удерживали оперативную инициативу, пытаясь усилить давление на Севастополь и выйти из тупика, в который зашла осада. Тем не менее главная слабость в их кампании осталась прежней: неспособность захватить северную часть города. Союзники не делали попыток провести такую операцию, но предприняли другую, меньшую по масштабу и направленную на ограничение снабжения Севастополя. Объектом атаки был выбран город Керчь на восточной оконечности Крыма, у входа в Азовское море. Однако ни захват города 25 мая 1855 г., ни последующие операции на море не смогли существенно ослабить способность Севастополя к сопротивлению. Когда в сентябре союзники наконец вошли в город, то обнаружили там значительные запасы продовольствия. Защитникам не хватало боеприпасов и пороха, но взятие Керчи на них почти не повлияло.

Тем временем командующие силами союзников, испытывавшие сильное давление со стороны Парижа и Лондона, возобновили наступательные операции у стен Севастополя и вокруг него. Впереди, как всегда, были французы. Они захватили Федюхины горы к северу от Северной долины, по которой 25 октября 1855 г. наступала Легкая бригада. В результате русским пришлось эвакуировать редуты на Кадыкойских высотах (вдоль Воронцовской дороги), которые они захватили в начале Балаклавского сражения полгода назад. Сардинцы обезопасили правый фланг французов, захватив гору Гасфорта. Французы штурмовали русские окопы перед Карантинным и Центральным бастионами к западу и югу от Севастополя соответственно.

В июне 1855 г. численность русских войск в Севастополе и вокруг него составляла около 75 тысяч человек. Город защищали семьдесят восемь пехотных батальонов (45 тысяч человек) и 9 тысяч корабельных артиллеристов, а небольшая полевая армия в составе тридцати девяти батальонов (21 тысяча человек) с сотней полевых пушек занимала позиции в долине Бельбек и на Мекензиевых высотах, защищая линии коммуникаций с остальным Крымом и угрожая войскам союзников, ведущим осаду города. По оценкам русских, соотношение сил составляло 2,25:1. В распоряжении союзников было 170 тысяч человек: приблизительно 100 тысяч французов (заниженная оценка), 45 тысяч британцев (завышенная оценка), 15 тысяч сардинцев и 10 тысяч турок[672]. Несмотря на явное численное превосходство, любая наступательная операция союзников, направленная на завершение осады, зависела от того, сумеют ли они в нужное время и в нужном месте сосредоточить достаточное количество артиллерии, пехоты и штурмовых инженерных подразделений, чтобы сломить сопротивление русских и преодолеть мощные оборонительные укрепления. С точки зрения оперативного планирования оставались неясными важные вопросы: где сосредоточить усилия и как объединить разрозненные силы союзников, добившись согласованных действий. В отсутствие верховного командования союзными войсками ответы на эти вопросы могли дать только французы, игравшие роль первой скрипки.

В начале июня новый французский главнокомандующий, ветеран Алжирской войны генерал Эмбаль Жан-Жак Пелисье, сменивший де Канробера 16 мая 1855 г., решил, что главным направлением атаки его армии будет Малаховская башня (см. карту 9). Он верно определил, что эта позиция служит ключом к обороне Севастополя, подтвердив оценку Бергойна, которая вызвала столько споров в начале года. Как отметил один проницательный историк, если Малаховская башня будет удерживаться союзниками, то «могут быть захвачены Редан и весь квадрант от Первого бастиона на краю бухты, на северо-восток и до Казарменной батареи на юге». Более того, «главная якорная стоянка в бухте, от которой до Малаховской башни всего 2000 ярдов, станет непригодной к использованию». Поэтому русским «придется покинуть» Корабельную сторону, что означает падение Севастополя[673]. Именно так все и произошло, причем не только в сентябре 1855 г. после успешной атаки французов, но и во время второй обороны Севастополя в начале июля 1942 г., когда немцы начали решающий штурм города.

Прекрасно осознавая значение Малахова кургана, русские под руководством Тотлебена за прошедшие восемь месяцев значительно усилили оборону этого сектора. Эти меры включали не только установку новых редутов на Мамелоне и «Белых домах», но и закладку наземных мин, которые получили название фугасов — новшество в виде первого самодельного взрывного устройства. Эти смертельные ловушки приводились в действие либо обороняющимися, либо ничего не подозревающими атакующими. Британский офицер Хью Роберт Хибберт в письме к сестре от 14 июня 1855 г. жаловался на «ужасных русских», которые «изобрели новую систему беспокоящих действий… состоящую из ряда небольших мин или бочонков с порохом, закопанных в землю между нашими и их позициями». Это средство оказалось чрезвычайно эффективным. Хибберт приводит ужасные подробности: «Несчастный, который, ничего не подозревая, бежит зигзагом по траве, внезапно оказывается подброшенным в воздух, как взрывом петарды, а его руки и ноги разлетаются в разные стороны». В результате «многие наши подорвались на этих штуках»[674]. Интересно, что не кто иной, как Чарльз Гордон применил такие же мины при обороне Хартума от осадившего город Махди в 1885 г., хотя они оказались не такими эффективными, как те, которые использовали русские в Севастополе. Как не без юмора отметил биограф Гордона, некоторые из этих устройств «скорее пугали, чем убивали: ослик наступил на одно из них и пошел дальше с рассерженным видом»[675].

ПЕРВЫЙ ШТУРМ МАЛАХОВА КУРГАНА И РЕДАНА

Перед тем как предпринять решительный штурм Малахова кургана, союзники решили уничтожить его аванпосты. Третья бомбардировка началась во второй половине дня 6 июня залпами почти 550 пушек и мортир союзников. Предвидя последующую атаку, русские для ее отражения подтянули резервы и укрепили самый опасный, восточный сектор. Если французы сосредоточили значительные силы в составе четырех бригад, то англичане выделили для этой предварительной атаки всего пару батальонов. В ночь с 6 на 7 июня под плотным огнем русских французы захватили Мамелон и два других редута, правда ценой тяжелых потерь (приблизительно 5500 человек).

Толстой лаконично отметил в дневнике: «26 взяты Селенгинский, Волынский и Камчатский редуты. Я был в Севастополе на другой день и убедился, что он не падет»[676]. К этому времени он закончил службу на четвертой батарее и теперь командовал горной батареей в Бельбеке, приблизительно в 20 километрах от Севастополя. Его перевели туда по приказу Александра II, который хотел обеспечить безопасность молодого писателя. Однако Толстой был недоволен этим назначением. В дневнике он признавался: «Я решительно неспособен к практической деятельности; и ежели способен, то с большим трудом, которого не стоит прилагать, потому что карьера моя не практическая»[677]. Толстой не только писал — он продолжал пить, играть в карты и волочиться за женщинами. Однако для большинства тех, кто защищал или собирался штурмовать Севастополь, главным повседневным занятием оставался бой (или ожидание боя).

Пока французы штурмовали Мамелон, британцы совершили рейд на юго-восточные пригороды Севастополя и захватили Каменоломни, позицию, которая располагалась напротив Редана. Несмотря на то что этот успех приветствовался в армии, не участвовавшей в серьезных боестолкновениях после Инкерманского сражения, потери — 671 человек убитых и раненых, примерно половина участвовавших в операции, — были явно непропорциональны маленькому клочку земли, который удалось отвоевать. Беспокоило не только большое число погибших офицеров, но и плохая — или даже никудышная, как выразился Пембертон, — работа штаба. Это была не просто старая печальная история о британской армии в Крыму: получаемые приказы «были нечеткими, а иногда противоречивыми». Дело усугублялось несколькими серьезными ошибками. По словам историка Пембертона, «штаб, который планировал операцию, неверно оценил не только силы, необходимые для захвата Каменоломен, но и те, которые были нужны для отражения контратак. Резервы были малочисленными и находились слишком далеко»[678]. Эти недостатки стали предвестниками многих ошибок, от которых страдала британская армия на Западном фронте Первой мировой войны, в том числе в сражениях на Лос-ан-Гоэль в 1915 г. и на Сомме в 1916 г.

По мнению Патулло, ценность оперативного подхода союзников, не говоря уже о таких незначительных целях, как Каменоломни, была сомнительной. В письме домой от 11 июня он сомневался, разумно ли «наступать постепенно, вместо того чтобы завершить осаду штурмом», и предположил, что «осторожность и медлительность обойдется нам дороже дерзкого броска». Более того, на его взгляд, Каменоломни находились «за чертой разумного», поскольку «над ними господствовали многие позиции русских», и поэтому их «невозможно превратить в наступательные позиции». Патулло считал, что «достаточно было захватить [Каменоломни] за день до штурма Редана»[679]. Тот факт, что британцам придется штурмовать Редан, похоже, не вызывал сомнений, несмотря на то что после взятия Малаховской башни эта позиция становилась ненужной для русских защитников города. Не в первый раз в этой кампании — а если уж на то пошло, во многих войнах после нее — национальная гордость и взаимоотношения внутри коалиции одерживали верх над оперативной логикой. Печально, но факт остается фактом: два британских штурма Редана в июне и сентябре 1855 г. были ненужными и дорогостоящими неудачами, продемонстрировавшими как ошибочность самого замысла, так и бестолковость при его исполнении. Единственным оправданием второго штурма может служить то, что он, возможно, помог французам отразить неизбежные попытки русских вернуть Малахов курган.

После успешных подготовительных операций в начале июня мнения насчет того, как скоро будет взят Севастополь и успешно завершена осада, разделились. Гордон 8 июня 1855 г. оптимистично предсказывал: «Я не думаю, что город продержится еще десять дней, и, как только мы его возьмем, Крым будет наш»[680]. Подобная уверенность, получившая широкое распространение, оказалась ошибочной. Массированный штурм союзников, который они начали 18 июня (символическая дата — 40-летие сражения при Ватерлоо), был отбит с тяжелыми потерями для обеих сторон. План Пелисье, одобренный немощным Рагланом (вероятно, он уже заразился холерой) на военном совете, состоявшемся 16-го числа, представлял собой самую масштабную из операций, которые до сих пор проводили союзники. Он предусматривал, что не меньше 44 французских батальонов (30 тысяч человек) начнут наступление широким фронтом, чтобы захватить первую и вторую батареи, а затем и Малаховскую башню. Основные силы (две из трех дивизий) французы сосредоточили против последней цели. После взятия Малаховской башни британская сводная группа из подразделений Второй и Легкой дивизий численностью около 14 тысяч человек должна атаковать Третий бастион — Редан — и Пересыпь у входа в Южную бухту. Французы должны были начать наступление в 3:00, за час до рассвета 18-го числа, после бомбардировки (четвертой с начала осады), которую предполагалось вести весь день 17 июня.

Неуместная спешка в проведении операции союзников привела к тому, что она была плохо спланирована и подготовлена. В любом сражении дьявол в деталях — и не в последнюю очередь в местности и расстоянии, которые нужно преодолеть пехоте и инженерным подразделениям на открытом пространстве под огнем противника. Французы придвинули свои окопы на расстояние 400 метров от Малахова кургана, но их войскам требовалось преодолеть более 600 метров, чтобы атаковать Второй бастион — Малый редан. Перед британцами простирались около 400 метров открытой местности перед Третьим бастионом — Реданом. Бомбардировка союзников 17 июня, по всей видимости, нанесла серьезный ущерб оборонительным укреплениям противника, но, к несчастью для британцев, их артиллерия вечером прекратила огонь, что позволило русским восстановить укрепления и приготовиться к массированной утренней атаке. Более того, союзникам не удалось использовать фактор внезапности, поскольку около 2:00 русские секреты обнаружили, что в Килен-балке противник накапливает крупные силы. Вовремя предупрежденный генерал-лейтенант Хрулев, которого назначили командующим сводной группой в Корабельной стороне, сообщил своим войскам о готовящейся атаке. Вскоре русские боевые дозоры подтвердили присутствие французов[681]. Неизбежные «трения на войне» проявились тогда, когда генерал Жозеф Деций Николя Мейран, командующий правым флангом французов, ошибочно принял ракету за сигнал Пелисье к началу операции. Поэтому он начал наступление на пятнадцать минут раньше назначенного времени, 3:00 утра. После этого управление войсками было потеряно; другие французские подразделения пошли на штурм слишком поздно, а британцы атаковали Редан, не дожидаясь захвата Малаховской башни. В такой неразберихе катастрофа была неизбежной.

Русские на всех позициях были готовы к бою и успешно отразили атаки союзников. На севере Кременчугский полк при поддержке корабельной артиллерии отбил атаку на Первый бастион. Владимирский полк не менее успешно защищал Второй бастион, встретив врага ружейным и артиллерийским огнем. Полтавский полк на Малаховом кургане попал в тяжелое положение, но подоспевшие подкрепления под командованием самого Хрулева помогли отбросить французов. Тем временем на южной стороне Малахова кургана французы захватили батарею Жерве, но не смогли удержать ее, когда к русским подоспела помощь. Именно этот ожесточенный бой стал причиной преждевременной атаки британцев на Редан — это была достойная похвалы попытка прийти на выручку союзнику. Тем не менее атака была недостаточно организованной и энергичной. На следующий день Раглан в письме лорду Панмуру так оправдывал свое решение дать приказ об атаке: «Если бы войска остались в окопах, французы приписали бы свою неудачу нашему отказу принять участие в операции»[682].

К 6 утра 18 июня сражение закончилось. Ни Малахов курган, ни Редан не были взяты, поскольку русские, несмотря на массированную артиллерийскую подготовку, по-прежнему были способны встретить атакующих плотным и эффективным артиллерийским и ружейным огнем. При планировании и осуществлении операции союзники допустили три главные ошибки: во-первых, они не выделили достаточного времени для должной подготовки, во-вторых, не смогли сосредоточить и поддерживать огонь артиллерии до начала атаки пехоты, и в-третьих, не сумели обеспечить артиллерийскую поддержку для того, чтобы остановить и отбросить подкрепления русских. В этой неудачной атаке французы потеряли 3553 человека, британцы — 1728. Потери русских составили 3950 человек, причем большинство стали жертвами бомбардировки 17 июня, а не были убиты или ранены в бою 18-го числа. Более того, небольшое количество наступавших, достигших цели, оказывались перед численно превосходящим противником. Как отмечал Альберт Ситон, «в ближнем бою русский мушкет ничем не уступал британскому [и французскому] ружью»[683]. Союзникам предстояло исправить свои ошибки и для будущей операции найти более эффективный метод атаки.

После сражения никто не сомневался, что это большая победа русских, вызывавшая восхищение их боевым духом. Толстой, не участвовавший в бою, просто отметил в дневнике: «Вчера утром отбит штурм»[684], — но высшее командование русских торжествовало. В Севастополе, что неудивительно, царило всеобщее воодушевление. Вместе с ним росла уверенность в способности защитить город, хотя людские потери и расход боеприпасов восполнить было непросто. Довольный Александр II, который испытал первый военный успех за время своего царствования, осыпал наградами участвовавших в бою офицеров, а некоторым повысил жалованье. После неудач союзников в Севастополе изменилась и атмосфера на переговорах в Вене.

После тщетной попытки штурма Редана Гордон, участвовавший в атаке британцев, критично отзывался о действиях армии:

«[Русские] открыли огонь крупной картечью, и этот огонь был ужасен. Они выбивали из строя наших солдат дюжинами, а так как окопы были узкими, и они были переполнены людьми, которые по глупости в них оставались, вместо того чтобы перескочить через бруствер… наши солдаты выбирались через выходы из окопов по десять или двадцать человек одновременно, и, как только они появлялись снаружи, их тут же убивали»[685].

Совершенно очевидно, что расстояние между британскими окопами и русскими оборонительными сооружениями было слишком велико, а промежуток времени между окончанием артиллерийской подготовки и началом наступления пехоты — слишком большим. Не обошлось без знакомых проблем с управлением и координацией в ходе самой атаки, а также довольно неприятным падением боевого духа и сплоченности войск. Патулло, наблюдавший за отбитой атакой из расположенного неподалеку окопа, отметил, что «неудача, которую мы потерпели сегодня, ляжет несмываемым пятном на этот незабываемый день». Работа британского штаба и методы ведения боя снова оказались никуда не годными — перед атакой на Редан «рассвет застал нас совсем не готовыми, вследствие недостаточных приготовлений и невежества тех, под чьим началом мы находимся». «Каждый бригадир, — продолжал Патулло, — как будто имел свое туманное представление об общей операции». Такая неразбериха отражала отсутствие четких приказов и неэффективность командования. По мнению Патулло, поскольку французы не смогли захватить Малахов курган, атаку «предпринимать вообще не следовало»[686].

Патулло описывал неудачный штурм Редана в нескольких письмах подряд. Вечером 18 июня, после атаки, он писал: «Я думаю, что лорд Раглан вряд ли попытается снова штурмовать его», — и признавался, что «невозможно составить какое-либо мнение о будущих операциях». Однако пять дней спустя он «не сомневался, что мы можем провести успешную атаку, если ее хорошо организовать, естественно с большими жертвами, но не подобает вести людей на смерть без надежды на успех»[687]. В письме сестре от 13 июля Патулло, похоже, изменил свою точку зрения: «Я начинаю думать, что следующей операцией должна быть еще одна атака на Малахов, но мне кажется, что Раглан не решится на новую попытку». Он оказался прав насчет последовательности атак, но, к несчастью для него и для британской армии, Раглан отдал приказ о втором штурме, причем британцы не сделали выводов из первой неудачи. Результатом стала гибель многих солдат и офицеров, в числе которых был Патулло. Такие же трудности в организации наступления и управления возникли и во второй атаке, а также — в гораздо большем масштабе — на Западном фронте в 1914–1918 гг., в том числе в первый день битвы на Сомме 1 июля 1916 г. Если французы в конце лета 1855 г. смогли подвинуть свои траншеи ближе к Малахову кургану, то британцам не удалось этого сделать. Каменистая почва затрудняла рытье окопов, но это не оправдывает недостаток усилий. В результате зона поражения, которую британской пехоте и саперам нужно было преодолеть под шквальным огнем русских во время второй и такой же неудачной атаки на Редан в сентябре, оставалась значительной (более 150 метров). Обе атаки продемонстрировали неумение синхронизировать артиллерийскую подготовку, огневую поддержку и наступление пехоты, а неспособность сосредоточить достаточные атакующие силы и своевременно пополнять их значительно снизили шансы на успех. Неудачный штурм Редана вызывает особенную горечь в рядах британской армии, потому что некоторые солдаты — среди них было много молодых, неопытных новобранцев — отказывались идти в атаку вслед за своими офицерами и унтер-офицерами. Часть вины за отсутствие сплоченности подразделений лежит и на британской командной цепи: недостаток обучения и подготовки для штурма Редана представлял собой характерный недостаток армии на востоке.

Интересно, что Гордон оставался оптимистом после катастрофического завершения первого штурма Редана. В письме от 21 июня он подчеркивал: «Я уверен, что, если бы мы массово покинули окопы, кто-то из нас бы выжил и достиг Редана. И когда бы мы до него дошли, Шотландская бригада и гвардейцы преодолели бы все препятствия, и город пал»[688]. Говорили, что лорд Раглан умер от разрыва сердца после провального штурма Редана. На самом деле он пал жертвой холеры 28 июня 1855 г. Современный британский историк Клайв Понтинг, специализирующийся на Крымской войне, так охарактеризовал его:

«Он был порядочный человек, добрый к своему личному составу, но совершенно неспособный командовать полевой армией в условиях боя середины XIX в. На него возлагалась ответственность за многие неудачи и провалы в Крымской кампании. К сожалению, он не обладал лидерскими качествами»[689].

Однако британские участники боев проявили больше симпатии к своему бывшему командующему. Например, Гордон, критиковавший методы ведения осады, благородно заметил: «Умер лорд Раглан… От истощения и общей слабости. Все скорбят по нему, ведь он был так добр. Его тело увезут в Англию. Мне его ужасно жаль. Он всю жизнь посвятил служению своей стране»[690]. Патулло вслед за Гордоном выражает те же чувства почти дословно. По его мнению, британский главнокомандующий «умер от общей слабости», поскольку «был слишком стар для такого истощения сил, которого требовали его обязанности»[691].

Как бы ни критиковали лорда Раглана, но печальный факт заключается в том, что под рукой не было подходящих кандидатур, чтобы принять командование, — возможно, за исключением сэра Колина Кэмпбелла, который проявил тактическое мастерство в сражениях на Альме и под Балаклавой. Однако о том, стал бы он лучшим главнокомандующим экспедиционной армией (теперь младшим партнером французов) остается только догадываться: его умелые действия во время Индийского восстания 1857 г. позволяют предположить, что Кэмпбелл сумел бы оживить и сконцентрировать усилия британцев в Крыму. Один из офицеров его штаба, подполковник Энтони Стерлинг, нисколько не сомневался в способностях начальника: «Кэмпбелл настолько хорош как командир, что его приравнивают к трем или четырем батальонам»[692].

Преемник Раглана генерал сэр Джеймс Симпсон, недавно направленный в Крым на должность начальника штаба, тоже был ветераном Пиренейской войны. Это был шестидесятисемилетний «очень хороший старик». Однако он оказался еще менее эффективным, чем Раглан: как язвительно отметил Баринг Пембертон, новый главнокомандующий «не отдавал приказов… не предложил никакого плана и все переложил на штаб»[693]. Но беда была в том, что у британцев не было должным образом подготовленного и организованного штаба, на который можно положиться. Таким образом, слабость высшего командования британского контингента носила институциональный характер, а не определялась личными недостатками: без эффективного Генерального штаба, который помогает высшим военачальникам в управлении войсками, контроль и связь были организованы как минимум дилетантски[694]. Другими словами, никакая армия не способна к успешным действиям без соответствующего обучения, управления, снабжения и эффективных приемов боя. Всего этого явно не хватало британскому экспедиционному корпусу во время Крымской войны.

Тем временем командование русских сталкивалось с похожими проблемами — серьезным ударом по боевому духу войск стала гибель Нахимова утром 10 июля 1855 г. Он, по обыкновению, вместе с двумя адъютантами отправился осматривать укрепления. На Третьем бастионе они попали под сильный обстрел противника. Нахимов с обычным хладнокровием проигнорировал просьбы подчиненных найти укрытие. Один из адъютантов вспоминал, что молчаливый Нахимов в тот день был необычно весел и разговорчив. «На все воля бога! Что бы мы тут ни делали, за что бы ни прятались, чем бы ни укрывались — мы этим показали бы только слабость характера, — сказал он, а затем прибавил: — Чистый душой и благородный человек будет всегда ожидать смерти спокойно и весело, а трус боится смерти»[695]. Нахимов как будто что-то предчувствовал в то утро. Вскоре после этого, когда они добрались до Корниловского бастиона на Малаховом кургане, адмирал бесстрашно встал на бруствер, на виду у врага. «Пуля тут же ударила в мешок с песком около его локтя», — вспоминал адъютант. «Они сегодня довольно метко стреляют», — невозмутимо заметил русский адмирал, и через мгновение вторая пуля попала ему в лицо[696].

Смертельно раненного Нахимова отнесли на его квартиру, где он, не приходя в сознание, скончался через два дня, 12 июля 1855 г. Герой Синопа и Севастополя, один из самых выдающихся флотоводцев России был похоронен в крипте Владимирского собора рядом с Лазаревым, Корниловым и Истоминым. Его имя навечно связано с Севастополем — величественный памятник в центре площади Нахимова напоминает жителям и гостям города о его самоотверженной службе и жертве во славу России.

СРАЖЕНИЕ НА ЧЕРНОЙ РЕЧКЕ

Эйфория русских после успешного отражения атак союзников на Малахов курган и Редан 18 июня 1855 г. продержалась недолго. Противнику был нанесен чувствительный удар, но стратегическое соотношение сил и транспортные преимущества союзников остались прежними. Ресурсы Российской империи были на пределе, поскольку не имелось возможности перебросить на юг силы, защищавшие Царство Польское и особенно Балтику, которой угрожал флот союзников. Радость русских сменилась отчаянием, когда они поняли, что не в состоянии вечно оборонять Севастополь, — ежедневные потери (убитыми, ранеными и больными) достигали 250 человек. Нахимов погиб, а Тотлебен находился в госпитале в Бельбеке, оправляясь от тяжелых ранений, полученных 18 июня, и уверенность покинула русскую армию. Храбрые командиры желали сражаться до последнего человека, более осторожные указывали, что разумнее было бы оставить южную часть города, чтобы уменьшить потери от артиллерийских бомбардировок союзников. Пока удерживается северная часть Севастополя, город не сдастся врагу. Уже началась подготовка к наведению понтонного моста через рейд, которой руководил главный инженер в штабе Горчакова, генерал-лейтенант Александр Васильевич Бухмейер.

Александр II стремился закончить войну. Для него единственным политически приемлемым вариантом оставалось снятие осады Севастополя посредством наступательной операции; о позорной сдаче города не могло быть и речи. Однако командующий войсками князь М. Д. Горчаков не желал рисковать, вступая в бой с превосходящими силами союзников. В письме русскому военному министру князю Василию Андреевичу Долгорукову от 8 июля Горчаков изложил свои сомнения; в его словах можно усмотреть как реализм, так и пораженчество: «Было бы просто сумасшествием начинать наступление против превосходного в числе неприятеля, главные силы которого занимают, кроме того, недоступные позиции. Первый день я бы двинулся вперед; второй — я бы отбросил неприятельский авангард и написал бы великолепную реляцию; третий день я был бы разбит, с потерею от 10 до 15 тысяч человек, и четвертый день Севастополь и значительная часть армии были бы потеряны»[697].

Эти малодушные возражения не убедили Александра II. Чтобы придать Горчакову решимости, он направил в Крым генерал-адъютанта барона Павла Александровича Вревского. Будучи доверенным лицом и представителем императора, Вревский вел себя в штаб-квартире Горчакова как «ментор и высший руководитель»[698] главнокомандующего. По меткому замечанию Ситона, император «безжалостно давил» на несчастного Горчакова. Русская разведка доложила, что французы готовятся к отправке еще 24 тысяч человек в Крым, и сохранялась опасность, что союзники попытаются блокировать Перекоп — именно эти опасения были причиной неудачной операции под Евпаторией в начале года. По приказу царя для Крыма были мобилизованы дополнительные силы, включавшие 2-й корпус (4, 5 и 7-я резервные пехотные дивизии) и даже части народного ополчения, что свидетельствовало о нехватке личного состава в войсках. Эти подкрепления, необходимые для любой наступательной операции русских, уже были на марше, и их прибытие ожидалось в начале августа. 30 июля Александр II писал Горчакову: «Я убежден в необходимости предпринять с нашей стороны наступление, ибо иначе все подкрепления, вновь к вам прибывающие, по примеру прежних, будут частями поглощены Севастополем как бездонною бочкою». Четыре дня спустя император снова напомнил «о необходимости предпринять что-либо решительное, дабы положить конец сей ужасной бойне»[699].

М. Д. Горчаков оказался в безвыходном положении: он не верил в возможность успешного наступления, но не мог игнорировать указания императора. Более того, он разрывался между двумя вариантами. Его фактический заместитель, командующий севастопольским гарнизоном Остен-Сакен, к которому он обратился за советом, назвал «нелепой»[700] ограниченную наступательную операцию против Федюхиных высот и горы Гасфорта. Не желая рисковать армией в решительном наступлении против союзников на Херсонесском плато, русский главнокомандующий решил, что если сражение неизбежно, то следует дать бой врагу на левом (западном) берегу Черной речки. Он понимал, что такая операция не будет простым повторением сражения под Балаклавой, которое началось с атак на слабо защищенные редуты у Воронцовской дороги. Теперь Федюхины высоты и гору Гасфорта удерживали значительные силы соответственно французов и сардинцев.

Прекрасно зная о нерешительном характере Горчакова и его колебаниях, но не готовый сменить его, Александр предложил ему собрать военный совет, чтобы определить наилучший образ действий. Военный совет под председательством Горчакова открылся 28 июля (9 августа); он должен был решить, какой тактики придерживаться, оборонительной или наступательной, а если наступательной, то определить цель, масштаб и дату атаки. На следующий день совет собрался вновь, и его члены изложили свои взгляды. Остен-Сакен по-прежнему возражал против любого наступления, настаивая на эвакуации южной части Севастополя, однако большинство генералов, в том числе опытные Хрулев и Липранди, склонялись к необходимости наступления, хотя открыто не отвергали предложения Горчакова.

В результате Горчаков принял наихудшее из возможных решений — из весьма распространенного, но катастрофического желания «предпринять что-либо решительное». Не убежденный в возможности успеха и не вселив уверенность в подчиненных, он приказал начать наступление на Федюхины высоты и гору Гасфорта 4 (16) августа. Его собственные сомнения и критические высказывания Остен-Сакена подкреплялись возражениями Тотлебена. 2 (14) августа к нему, лечившемуся в госпитале, обратились за советом. Он не мог знать мотивы, движущие Горчаковым, и, сомневаясь, что Федюхины высоты можно взять штурмом, категорически возражал против операции. Тем не менее под влиянием Вревского Горчаков принял решение о наступательной операции. Нельзя не согласиться с убийственной оценкой Ситона, который отмечал: «Это большая редкость, когда главнокомандующий приказывает атаковать, так мало уверенный в исходе дела»[701]. Часть ответственности за создание такой опасной ситуации лежит на Александре II: зная слабость Горчакова как главнокомандующего, он должен был либо дать ему прямой приказ о наступлении, либо заменить его. Тем не менее ошибочной была сама идея наступления.

Местность, на которой происходило сражение, и позиции оборонявшихся союзников можно описать, представив диагональный крест (см. карту 10). С правого нижнего угла (юго-восток) до верхнего левого (северо-запад) тянется узкая Черная речка шириной 5–7 метров и глубиной 1–2 метра. Параллельно ей на южной и западной стороне проходит акведук, по которому вода из окрестности деревни Чоргун подавалась в сухие доки Аптона в Севастополе. С левого нижнего угла (юго-запад) в правый верхний (северо-восток) проходит дорога из Балаклавы, которая пересекает Северную долину (где покрыла себя славой Легкая бригада), а затем через балку в Федюхиных высотах идет к Мекензиевым высотам. В месте пересечения Черной речки и дороги находится каменный мост, получивший название Трактирного.

Французские 1, 2 и 3-я дивизии (под командованием генералов Эрбильона, Каму и Фошо соответственно) обороняли левый фланг и центр позиций союзников на Федюхиных высотах, которые шли параллельно Черной речке, отделенные от нее акведуком. У французов перед Трактирным мостом имелось небольшое укрепление. Всего в распоряжении ветерана Алжирской войны шестидесятиоднолетнего Эмиля Эрбильона, которого во французской армии называли «папашей Эрбильоном» и который командовал всей группой, было 18 111 человек и шестьдесят шесть пушек. Правый фланг обороняли 9 тысяч сардинцев под командованием генерала Альфонсо Ламармора. Они защищали главную позицию на изолированной горе Гасфорта между Черной речкой и Воронцовской дорогой, а их передовые посты располагались к северу от реки на другой отдельно стоявшей возвышенности — Телеграфном холме. Другими словами, это была открытая местность с полями и редкой естественной растительностью. И французский, и сардинский контингенты надежно окопались, тщательно установили батареи и подготовили позиции и сектора обстрела для артиллерийского и ружейного огня. В их тылу располагались значительные силы союзников, игравшие роль общего резерва: тридцать эскадронов британской кавалерии у Кадыкоя, двадцать эскадронов французской кавалерии, два пехотных батальона и 12 пушек в Байдарской долине, а также десятитысячный отряд турецкой пехоты и 36 пушек в Камаре. Всего — без подкреплений из лагерей на Херсонесском плато — союзники могли выставить более 40 тысяч человек и почти 100 полевых пушек, с возможностью привлечения дополнительной конной артиллерии.

План Горчакова ограничивался в основном порядком развертывания и наступления. На правом фланге русских, напротив французских позиций, 3-й корпус под командованием генерал-адъютанта Н. А. Реада должен был переправиться через реку силами двух пехотных дивизий, развернутых по фронту: 7-й на краю правого фланга и 12-й (без одного полка) в окрестностях Трактирного моста. На левом фланге командиру 6-го корпуса Липранди предписывалось силами 17-й дивизии выбить сардинцев с Телеграфного холма, но без приказа главнокомандующего не форсировать реку Черная для атаки на гору Гасфорта. 6-я дивизия Липранди должна была наступать на краю левого фланга русских в направлении Чоргуна и быть готовой поддержать артиллерийским огнем атаку 17-й дивизии. В тылу 3-го и 6-го корпусов располагался главный резерв Горчакова, которым командовал генерал Шепелев: 4-я и 5-я пехотные дивизии, а также кавалерия и артиллерия. Всего группировка русских насчитывала «47 622 штыка, 10 263 сабли, 224 пеших и 48 конных орудий»[702]. С учетом хорошо укрепленных позиций союзников на местности, удобной для обороны, сил русских, несмотря на превосходство в артиллерии, было недостаточно, чтобы получить перевес над противником, не говоря уже о том, чтобы разбить его, причем независимо от искусства управления войсками, которое и в этом случае оставляло желать лучшего.

Разведка союзников перед началом наступления русских сработала хорошо: атака не стала неожиданностью, как под Инкерманом. 14 августа генерал Симпсон доложил лорду Панмуру: «Согласно информации, полученной нами с местности, а также допросов дезертиров, у меня есть основания полагать, что русские попытаются вынудить нас снять осаду с помощью энергичной атаки извне»[703]. Более того, вполне естественно, что передвижение и сосредоточение таких больших масс русских войск не могло остаться незамеченным, и к вечеру 15 августа французы и сардинцы были начеку и готовились встретить возможную атаку противника. На следующий день операция русских развивалась хаотично и несогласованно, чему способствовал утренний туман. Отсутствовала должная координация действий корпусов, дивизий и полков, а также интеграция артиллерийской поддержки и атак пехоты. К сомнениям и неразберихе в командной цепи русских прибавлялось неизбежное «трение на войне», что привело к самым печальным последствиям. За беспорядок при наступлении ответственность лежит не только на Горчакове, но и на Реаде. Например, его легкомысленный приказ командиру 7-й дивизии генерал-лейтенанту Н. И. Ушакову звучал так: «Пора начинать»[704]. Не понимая, что именно от него требуется, командир дивизии попросил разъяснений. Услышав стрельбу слева — 12-я дивизия завязала бой у Трактирного моста, Ушаков решил наступать через реку тремя полками, но отказался от артиллерийской поддержки. Туман скрывал приближающихся русских, но французы слышали их, а когда увидели, то открыли шквальный огонь из артиллерии и ружей, так что за 20 минут Ушаков потерял больше двух тысяч человек[705]. Французы поднялись в штыковую контратаку, и полки Ушакова дрогнули и обратились в бегство, отступая через две водные преграды. 12-я дивизия генерал-лейтенанта К. — М. А. Мартинау действовала ненамного успешнее. Хотя благодаря численному превосходству его полки без особого труда захватили позиции французов перед Черной речкой, при наступлении колонной вверх по склонам Федюхиных высот его подразделения попали под шквальный огонь. Таким образом, к 7:30 корпус Реада был отброшен, и французы вернули себе мост. Горчаков не решился остановить наступление — вероятно, потому, что две трети его сил (четыре из шести дивизий) еще не вступили в бой, за исключением некоторых подразделений 17-й дивизии.

Единственный проблеск надежды случился ранним утром на левом фланге русских: 17-я дивизия Липранди быстро смела аванпосты сардинцев на Телеграфном холме и ждала приказа атаковать главные позиции противника на горе Гасфорта. Горчаков мог бы выделить 6-ю дивизию для поддержки наступления, но решил подтянуть 5-ю дивизию. На этом этапе операции создалось впечатление, что основной удар он с запозданием наносит на левом фланге, воспользовавшись уже достигнутым скромным успехом, — решающий перевес он стремился получить сосредоточением сил. Но когда Реад запросил подкреплений, Горчаков передумал и издал новый приказ 5-й дивизии, направив ее к Трактирному мосту. Таким образом, имели место два противоположных приказа и два марша в разные стороны. В результате Горчаков способствовал поражению, а не успеху, нарушив один из основных принципов ведения войны. Получив в свое распоряжение 5-ю дивизию, Реад совершил еще одну ошибку, направив в атаку четыре полка один за другим, а не вместе, собрав их в кулак. Затем вмешался Горчаков и приказал атаковать Федюхины высоты всеми имеющимися силами. Под напором противника французы были вынуждены второй раз оставить Трактирный мост, но русскую дивизию, наступавшую тремя большими колоннами, ждала та же судьба, что и 7-ю и 12-ю дивизии рано утром. Массированный артиллерийский и ружейный огонь французов сорвал решающую атаку Реада точно так же, как в ходе Гражданской войны в США армия Севера сорвала демонстративную атаку конфедератов на Кладбищенском холме (известную как атака Пикетта) в битве при Геттисберге 3 июля 1863 г., или как годом позже сорвалась атака северян при Колд-Харбор. Русские отступили за Черную речку, а французы преследовали их, снова захватив Трактирный мост. Потери 5-й дивизии были очень велики, особенно среди офицеров: из строя выбыли почти все старшие офицеры. Командир дивизии, два командира бригад, четыре полковых командира и девять из шестнадцати командиров батальонов числились среди убитых или раненых. Осколком снаряда был убит и командир корпуса Реад[706].

После неудачной атаки 5-й пехотной дивизии Горчакову следовало признать поражение и отойти. Однако он, приняв на себя командование корпусом Реада, был полон решимости продолжать наступление. По его приказу русские предприняли еще одну, последнюю и такую же тщетную попытку атаковать французов на Федюхиных высотах. Горчаков приказал двум полкам (восемь батальонов) из практически не участвовавшей в бою 17-й дивизии наступать в западном направлении от Телеграфного холма. Дивизия оказалась в зоне поражения позиций и французов, и сардинцев, и атака захлебнулась, как и все прежние, с тяжелыми потерями для русских. К 10:00 сражение, казалось, закончилось — русские отступили от Черной речки к Мекензиевым высотам. Там они неожиданно остановились, развернулись и перегруппировались, и союзники решили, что противник возобновит наступление. Однако этого не произошло, и русские покинули поле боя, оставив на нем мертвых и умирающих. Если не считать Инкермана, сражение на Черной речке стало самым кровавым за всю войну. Союзники (в основном французы) потеряли 1800 человек убитыми и ранеными. Потери русских были гораздо больше: 2273 убитых, 1742 пропавших без вести и 3995 раненых — всего больше 8000 человек[707]. При этом если учесть, что только три с половиной из шести русских дивизий участвовали в боях, то величина потерь в войсках достигает почти 30 %[708].

Толстой не участвовал в этом сражении и поэтому не описал его в «Севастопольских рассказах». Однако в его дневнике есть краткая запись от 4 августа: «3 и 4 был в походе и в неудачном, ужасном деле»[709]. Горная батарея Толстого не была задействована в ходе сражения, но можно с полным основанием предположить, что он наблюдал за разворачивающейся на его глазах катастрофой, что еще больше подорвало его веру в высшее командование русских. Причем настолько, что он сочинил сатирическое стихотворение (первая строка «Как четвертого числа» указывает на дату по старому стилю) о событиях на Черной речке, которые его так расстроили. Вот отрывки из этого стихотворения:

Долго думали, гадали,

Топографы все писали

На большом листу.

Гладко вписано в бумаге,

Да забыли про овраги,

А по ним ходить…

…

А там Сакен-генерал

Все акафисты читал

Богородице.

И пришлось нам отступать…[710]

Язвительные строки Толстого быстро стали популярными в русской армии; их пели все, что способствовало окончанию его военной карьеры. Отсутствие подробного плана и общая неопределенность относительно намерений Горчакова до и во время сражения — всего лишь две из множества причин поражения русских. Как уже отмечалось, отсутствовали координация между соединениями и частями и интеграция артиллерийской поддержки. В результате этих многочисленных ошибок сражение распалось, как отмечал Сергей Ченнык, «на отдельные эпизоды», достигнуто единство цели. Проблему усугубляли другие ошибки, в частности, плохая организация марша и ряд тактических ошибок во время атак на уровне дивизий и полков. Ченнык винит в неудаче и «опоздание выхода резервов», хотя это вопрос спорный. Кроме того, он критикует децентрализацию командования русскими войсками. Другие комментаторы считают такое делегирование полномочий — поощрение тактической инициативы в рамках общей оперативной цели — скорее положительным, чем отрицательным фактором. Ченнык указывает на главную проблему, когда жалуется на «полное несоблюдение элементарной секретности»[711]. В результате оказался утрачен фактор внезапности: союзники приготовились к атаке русских и решительно ее отразили.

Британские войска непосредственно не участвовали в сражении на Черной речке, но часть из них располагалась вблизи поля боя, в том числе Стерлинг, теперь офицер штаба заново сформированной Шотландской дивизии под командованием сэра Колина Кэмпбелла[712]. Через день после сражения он писал: «Я уверен, что видел две тысячи мертвых русских на равнине за Черной речкой». Эта оценка подтвердилась на следующий день, когда он попал на поле боя. Тем не менее он отдавал дань уважения противнику, заметив, что русские, которые шли в атаку «похоже, проявили беспримерную храбрость». Он прибавил, что «сардинцы проявили себя очень хорошо», что согласуется со словами Патулло, который отметил, что сражение было «необыкновенно блестящим и успешным, и доказало, что сардинцы — хорошие солдаты»[713]. Один из участников боя, лейтенант Джузеппе Франческо Череза ди Бонвилларе, писал в дневнике о радости, охватившей солдат после битвы, прибавив, что «к вечеру прибыло шампанское»[714]. У сардинцев были все основания для праздника. И британцы, и французы оценили их стойкость и мужество, что создало основу для доверия и дружбы, которые не только сохранялись до конца этой кампании, но и помогли обеспечить поддержку Франции королевству Сардиния-Пьемонт во время Второй итальянской войны за независимость 1859 г. К сожалению, мемориальная часовня сардинцев на вершине горы Гасфорта была разрушена во время боев Второй мировой войны[715].

После неудачи русских на Черной речке и Патулло, и Стерлинг поняли, что штурм союзниками Севастополя — вопрос времени. Отметив, что «мы ничего не должны предпринимать, пока не прибудут новые мортиры», Стерлинг чуть позже писал о «регулярной утечке в окопах, что очень раздражает». Он имел в виду небольшие, но постоянные потери союзников. «Каждый день, — рассказывал он 17 августа, — идут в атаку 2800, из которых обычно выбывает двадцать». Далее он прибавляет: «У врага, конечно, тоже большие потери; говорят, почти 300 в день». По мнению Стерлинга, в Севастополе «всех жителей выслали», а их дома «превратили в госпитали». Сожалея о потерях с обеих сторон, он делает вывод, что «человечество слишком дорого платит за фантазии Петра и Екатерины»[716]. Другими словами, основание русскими Севастополя и его последующая оборона слишком дорого обошлись всем сторонам. Стерлинг затронул серьезную проблему: стоит ли город уже пролитой за него крови[717].

Первоначальной реакцией русских на исход битвы на Черной речке стало скорее разочарование, чем отчаяние. Но когда они осознали масштаб поражения, в Севастополе воцарились «уныние и печаль». Как писал один из очевидцев, М. А. Врончевский, «всякий понял, что отныне участь Севастополя решилась… все были подавлены предстоящею гибелью города и флота»[718]. Русские могли ожидать скорого возобновления бомбардировки и последующего штурма укреплений города, подобных попыткам, предпринятым 18 июня. Но силы союзников (особенно французов) были настолько велики, что опасности мог подвергнуться любой сектор оборонительной системы.

РЕШАЮЩИЙ ШТУРМ СЕВАСТОПОЛЯ СОЮЗНИКАМИ 8 СЕНТЯБРЯ 1855 Г.

Уже перед началом сражения на Черной речке происходящее в Севастополе указывало на намерения русских. Например, началось наведение понтонного моста через рейд от Николаевского форта до Михайловского порта. 17 августа Стерлинг отмечал, что русские построили «200 метров» из 900-метрового моста «шириной 10 метров». Затем он выразил надежду, что «мы сможем разрушить его до завершения строительства», хотя, как выяснилось, он выдавал желаемое за действительное[719]. Мост, выдающееся достижение русских военных инженеров, выдержал обстрел из пушек и мортир союзников. 28 августа Симпсон докладывал Панмуру, что мост закончен и «активно используется врагом», отмечая, что «в городе наблюдается значительная концентрация и перемещение войск»[720]. Понтонный мост, как разумно спланировали несколько месяцев назад, стал важным путем отхода.

Самым значительным событием после сражения на Черной речке стала пятая бомбардировка города 17 августа. Она началась утром следующего дня после проигранного сражения и оказала сильное психологическое давление на русских, еще больше ослабив их боевой дух. Но как ни парадоксально, решимость защитников Севастополя укрепилась, когда они начали готовиться к новому штурму. Возможно, одни имели информацию о планах Тотлебена по укреплению обороны, другие — о его плане срочной эвакуации. Но все, друзья и враги, не могли не видеть нового моста через рейд. Поэтому когда начался новый штурм, бесстрашные защитники редутов, бастионов и батарей сражались так же упорно, как и раньше. Однако их главнокомандующий М. Д. Горчаков сомневался в разумности продолжения обороны и в способности своей армии отбросить врага. Не решаясь отдать приказ об отходе на северную сторону без прямого одобрения Александра II, он намеревался защищать Севастополь до последнего, не считаясь с потерями. Возможно, император боялся худшего, но все равно поспешно выделил подкрепления и приказал Горчакову готовиться к зимней кампании. В то же время его все больше беспокоила непрерывно растущая цена войны: «Вы поймете, что в душе моей происходит, когда я думаю о геройском гарнизоне Севастополя, о дорогой крови, которая ежеминутно проливается на защиту родного края. Сердце мое обливается этою кровью»[721]. Решимость Александра II продолжать войну даже такой высокой ценой продлила агонию. И все же, как справедливо отметила Сесил Вудхэм-Смит, хотя решение продолжить оборону Севастополя «было таким же бессмысленным, как и героическим… в войне случаются моменты… когда воздействие на боевой дух не только в настоящем, но и в будущем делает жертву оправданной»[722].

Союзники, со своей стороны, были полны решимости взять Севастополь. Огонь английской артиллерии снова сосредоточился на Редане и Малаховской башне, «чтобы обеспечить наступление саперов». Приводя пример превосходного сотрудничества между союзниками, хроникер «Артиллерийских наблюдений» (Artillery Operations) отмечал: «Мы получили решающее превосходство над Малаховской башней в начале дня и позволили французским рабочим бригадам прокладывать проходы». Такая поддержка в конечном итоге стала определяющей в успехе французской атаки. Прошлые ошибки были учтены, и «непрерывный огонь из мортир по Малаховской башне и Редану» продолжался всю ночь. Поэтому русским было труднее, чем во время предыдущих атак, восстанавливать дневные разрушения за несколько часов темноты. Массированный огонь превосходящими силами артиллерии стоил защитникам Севастополя больше тысячи человек в день — такую войну на истощение они выдержать не могли.

В отсутствие общего верховного командования союзников и соответствующего штаба командующие британским и французским контингентом, генералы Симпсон и Пелисье, в своих решениях опирались в основном на профессиональные советы командующих артиллерией и инженерными войсками[723]. 3 сентября 1855 г. их «еще раз вызвали на совет», хотя они уже собирались, чтобы договориться о совместных действиях. Высшие офицеры артиллерии и инженерных войск сообщили, что «осадные работы достигли такой стадии, когда штурм следует предпринимать без задержки». В объединенном докладе главнокомандующим союзными армиями они отмечали, что «подходы» к Малаховской башне «приблизились примерно на двадцать пять ярдов», но работы перед Реданом «не могут продолжаться без больших трудностей, что станет серьезным препятствием для атаки». Повторяя аргументы Бергойна и Пелисье, они рекомендовали «главную атаку направить против позиций на Малаховской башне; если нам удастся захватить их и укрепиться, падение Корабельной стороны будет неизбежным». Эта операция должна стать главной, и ее начнут французы, однако она предусматривала и атаку на Малый редан. Значение Малахова кургана столь велико, что «враг приложит все усилия, чтобы удержать его». Таким образом, по их мнению, следовало «поддерживать раздробленность сил врага, что в значительной степени определяется расположением оборонительных укреплений Севастополя». Поэтому требовались операции прикрытия, но не для того, чтобы отвлечь от главного направления атаки, а чтобы воспрепятствовать подходу подкреплений к противнику. И русские, и союзники понимали, где и как все будет происходить. «Когда успех атаки на Малаховскую башню будет закреплен, — говорится в докладе, — это станет сигналом для одновременной атаки англичан на Редан, а французов на городские укрепления»[724]. Эти атаки должны были быть направлены против Второго, Карантинного бастиона, а главное, против Пятого, Центрального бастиона.

Примечательно, что атака на Четвертый бастион «Флагшток» не планировалась, чтобы «избежать препятствий, которые противник сосредоточил у выступа [этого укрепления]». Об этом специально не говорилось, но существовали опасения, что бастион тщательно заминирован и взорвется при штурме. Тем не менее авторы доклада не упомянули о последствиях неудачи штурма этой части оборонительных сооружений Севастополя: в таком случае британцам, атакующим Редан, придется преодолеть более 150 метров открытой местности под продольным огнем русских. Высшее командование артиллеристов и инженеров заключило, что орудийный огонь следует возобновить «с великим усердием в течение трех дней, а по завершении начать наступление на Севастополь в трех указанных пунктах в день и час, которые необходимо назначить»[725]. Симпсон и Пелисье приняли этот план без каких-либо изменений, назначив начало бомбардировки на утро 5 сентября 1855 г. Затем перенесли время атаки на 8 сентября, применив хитрость в плане штурма Малаховской башни. Французы заметили, что смена на позициях русских проводится в полдень. Старый караул уходит, а новый терпеливо ждет, чтобы занять позиции на Малаховской башне. Именно в этот уязвимый момент, когда новая смена еще не заступила на посты, и должна была начаться атака французов, а вместе с ней и решающий штурм Севастополя. Еще одно преимущество такого выбора времени заключалось в том, что русский гарнизон обычно обедал около полудня, и на позициях оставалось мало людей.

В докладе Королевской артиллерии указывается, что 3 сентября к артиллерийскому обстрелу были готовы 197 британских орудий. Артиллерия французов была в три раза мощнее — всего 627 орудий в семидесяти двух батареях, значительная часть которых (267 пушек и мортир из тридцати четырех батарей) была направлена на Малахов курган и Малый редан[726]. Таким образом, более половины всей артиллерии союзников могли обстреливать главные цели. У русских было 1200 пушек и мортир, но они, как правило, уступали в калибре и дальности орудиям союзников. Более того, артиллеристы, защищавшие Севастополь, испытывали сильную нехватку снарядов и пороха. 5 сентября русский гарнизон в Севастополе включал 95 пехотных батальонов, три батальона ополчения и один стрелковый батальон; общая численность защитников, включая инженерные части и артиллеристов, составляла 49 тысяч человек. Генерал Хрулев по-прежнему командовал жизненно важной восточной половиной Севастополя, Корабельной стороной, включая Большой редан, Малаховскую башню и Малый редан, что примерно соответствовало третьему, четвертому и пятому секторам обороны русских[727]. Теперь численность русских батальонов сократилась и составляла менее 500 человек; потери были настолько велики, что во время решающих боев за город многие подразделения едва могли выставить 350–400 человек.

Один британский журналист, имя которого осталось неизвестным и который утверждал, что составил его на основании «подлинных писем и рассказов очевидцев», цветисто описывал события 5 сентября 1855 г.:

«День, в который начался убийственный обстрел обреченной крепости, был одним из самых чудесных, какие можно только застать в Крыму. Воздух был чист и прозрачен, а легкий ветерок с юго-востока, не утихавший весь день, пролетал над степью и мягко обволакивал Севастополь. Солнце безмятежно светило сквозь утренний туман и завитки пушистых облаков на длинные ряды белых домиков внутри этих разбитых земляных укреплений и габионов, которые так долго сдерживали наши армии, в тщетной надежде смотревшие на „царственный город“»[728].

Когда в 4:30 утра орудия союзников открыли огонь, то, по словам того же источника, «железный шторм пронесся над русскими линиями, поднимая столбы земли и пыли, разбивая габионы, „расплющивая парапеты или обрушиваясь на дома и развалины позади них“. Как утверждают, „русские какое-то время казались будто парализованными; их батареям не хватало расчетов, чтобы ответить на такой сплошной и подавляющий огонь“. Тем не менее довольно скоро артиллеристы Севастополя открыли ответный огонь, как это происходило во время предыдущих бомбардировок. Русские, как обычно, стреляли хорошо, но в данном случае „медленно и аккуратно, как будто не могли позволить себе потратить ни одной лишней унции пороха“. Когда день подошел к концу и стало темно, огонь с обеих сторон продолжился ночью. Вот как описывал это один из очевидцев: „Не было ни секунды, когда в воздухе не свистели бы снаряды, — ни мгновения, когда небо не было прочерчено огненными кривыми или освещено взрывами“. Интенсивность этого фейерверка была настолько велика, что „линии русских брустверов на Редане, Малаховом кургане и их батареях стали постоянно видны в свете разрывающихся снарядов“[729].

Бомбардировка продолжалась еще два с половиной дня, до полудня 8 сентября. Союзники нанесли огромный ущерб оборонительным сооружениям Севастополя, особенно в районе Малаховской башни и Второго бастиона, а также самому городу. За первые два дня этой последней артиллерийской подготовки союзники сделали более 52 тысяч выстрелов, тогда как русские выпустили около 20 тысяч снарядов. За три дня русские „потеряли от вражеского огня 89 орудий и 113 лафетов“, особенно в восточных секторах обороны. Не выдерживали даже массивные земляные сооружения Тотлебена. Впервые с начала обороны города ремонтные команды не успевали восстановить разрушенные укрепления. В результате увеличились потери русских в живой силе и технике. К полудню того дня, на который была назначена франко-британская атака, 8 сентября, число жертв достигло двух тысяч человек[730]. Однако оставался открытым вопрос — с учетом событий 18 июня — смогла ли в данном случае бомбардировка достаточно успешно ослабить оборону русских, чтобы обеспечить успех штурма и положить конец осаде.

Главная атака французской армии была поручена II корпусу Боске и должна была развиваться в трех направлениях. Дивизия генерала Дюлака штурмовала Малый редан, дивизия Ла Монтружа пыталась прорвать стену между Малым реданом и Малаховской башней. Главные усилия корпуса (и армии) сосредоточились на атаке дивизии генерала Мак-Магона на Малахов курган. Каждая из трех дивизий Боске имела значительные резервы численностью не менее двух полков. Британский план атаки с небольшими изменениями повторял атаку 18 июня. Общее руководство было поручено Кордингтону, которому помогал Маркгам. Две атакующие колонны по тысяче человек каждая, из 2-й и Легкой дивизий под командованием полковника Виндгама и бригадира Ширли, были выбраны, предположительно в качестве компенсации за долгое сидение в окопах. Более свежие и, вероятно, более боеспособные дивизии, Шотландская и 3-я, оставались в резерве — решение, которое вызвало серьезные споры после атаки.

В числе британцев, участвовавших в штурме 8 сентября, был Джеймс Патулло, писавший накануне сражения: „Наконец больше не осталось сомнений, что мы предпринимаем еще одно наступление на Севастополь“. Он командовал 30-й пехотной ротой в колонне, сформированной из 2-й дивизии, но пребывал „в полном неведении“ относительно общего плана». Патулло вполне разумно рассудил, что «французы должны прочно закрепиться» на Малаховом кургане, «прежде чем мы пойдем в атаку». В то же время он решился высказать прогнозы относительно предстоящего дня, признаваясь, что «очень оптимистичен». Однако, предвидя успех, Патулло заявлял: «Я никогда не был сторонником победы любой ценой». В письме домой, которое оказалось последним, заключительные строки пронизаны мрачным предчувствием:

«Надежда — одна из величайших Божьих благодатей, и я преисполнен ею. Господь милостиво уберег меня от многих опасностей, и я искренне молюсь, чтобы Он уберег меня еще от одной, позволив увидеться с теми, кто мне дороже всех на земле. Если же мне суждено умереть, то я верю и надеюсь, моя дорогая матушка, что мы встретимся в раю. Твой любящий сын Джеймс»[731].

Нет никаких сомнений, что союзники достигли эффекта внезапности, выбрав время для начала атаки. Русские ожидали штурма на рассвете или с наступлением темноты. Несмотря на то что перед рассветом дозоры предупреждали о движении вражеских сил (французов) перед Вторым бастионом и Малаховской башней, атаки не последовало, и защитники, обычно пребывавшие в боевой готовности, несколько успокоились. Следующее предупреждение о сосредоточении войск противника пришло около 11:00 от русских наблюдательных постов на Инкерманских высотах. Однако задержки и путаница при передаче этого важного и срочного сообщения привели к тому, что ни русские военачальники в Севастополе, ни войска на оборонительных сооружениях не были готовы к полуденной атаке французов. За несколько минут подразделения Мак-Магона достигли Малаховской башни, и к 12:30 этот ключ к обороне Севастополя был уже в их руках. Затем они отражали все попытки русских вернуть оставленные позиции. Задачу русским затруднял тот факт, что укрепления на Малаховской башне, в отличие от остальных бастионов, предназначались для круговой обороны; их окружал глубокий ров с единственным узким мостом на внутренней, северо-западной стороне. После того как французы закрепились на позициях, выбить их оттуда было практически невозможно. Так получилось, что русский минный подкоп на Малаховской башне, предназначенный для того, чтобы взорвать врага, прорвавшего оборону, был еще не готов — для завершения главного туннеля требовалось два дня работы[732].

В «Севастопольских рассказах» Толстой описывает наступление союзников на Севастополь, как оно виделось сверху — с Телеграфного холма Звездного форта на северной стороне города. К двенадцати часам:

«Солнце светло и высоко стояло над бухтой, игравшею с своими стоящими кораблями и движущимися парусами и лодками… Севастополь, все тот же, с своею недостроенной церковью, колонной, набережной, зеленеющим на горе бульваром и изящным строением библиотеки, с своими маленькими лазуревыми бухточками, наполненными мачтами, живописными арками водопроводов и с облаками синего порохового дыма, освещаемыми иногда багровым пламенем выстрелов… По всей линии укреплений, особенно по горам левой стороны, по нескольку вдруг, беспрестанно, с молнией, блестевшей иногда даже в полуденном свете, рождались клубки густого, сжатого белого дыма… Звуки взрывов не умолкали и, переливаясь, потрясали воздух…»

Два других наблюдателя (морской офицер и матрос) увидели движение в траншеях противника, отметив, что «густые колонны идут». Французы пошли на штурм Малахова кургана. Толстой ярко и убедительно живописует эту картину:

«Действительно, простым глазом видно было, как будто темные пятна двигались с горы через балку от французских батарей к бастионам. Впереди этих пятен видны были темные полосы уже около нашей линии. На бастионах вспыхнули в разных местах, как бы перебегая, белые дымки выстрелов. Ветер донес звуки ружейной, частой, как дождь бьет по окнам, перестрелки. Черные полосы двигались в самом дыму, ближе и ближе. Звуки стрельбы, усиливаясь и усиливаясь, слились в продолжительный перекатывающийся грохот. Дым, поднимаясь чаще и чаще, расходился быстро по линии и слился наконец весь в одно лиловатое, свивающееся и развивающееся облако, в котором кое-где едва мелькали огни и черные точки, — все звуки — в один перекатывающийся треск».

Затем рассказчик искусно переключает внимание читателя на диалог, усиливая драматический эффект:

«— Штурм! — сказал офицер с бледным лицом, отдавая трубку моряку.

Казаки проскакали по дороге, офицеры верхами, главнокомандующий в коляске и со свитой проехал мимо. На каждом лице видны были тяжелое волнение и ожидание чего-то ужасного.

— Не может быть, чтоб взяли! — сказал офицер на лошади.

— Ей-Богу, знамя! посмотри! посмотри! — сказал другой, задыхаясь и отходя от трубы: — Французское на Малаховом.

— Не может быть!»

Разумеется, это художественное произведение, но в нем достаточно точно отражены события и эмоции того дня. Французы, совершив ратный подвиг, действительно захватили Малахов курган и его башню и удерживали его, несмотря на мужественные, сопряженные с тяжелыми потерями попытки русских вернуть себе этот опорный пункт, который возвышался над Севастополем. Однако в других местах союзников ждало горькое разочарование. Французы сумели прорваться на Второй бастион, но русские затем выбили их оттуда. Третья атака Боске едва не стала успешной: французы преодолели стену между Вторым бастионом и Малаховской башней, прорвали оборонительные линии позади нее, но были отброшены назад энергичными контратаками русских. В действительности успех русских на этом участке и неудачу на Малаховом кургане отчасти можно объяснить реакцией Хрулева на атаку французов. Решив, что Малаховская башня устоит, он направил подкрепления к более слабому Второму бастиону, а затем развернул их, чтобы отразить противника, прорвавшегося через стену и батарею. Это решение, принятое в разгар боя, оказалось гибельным для русских.

Появление трехцветного французского флага над Малаховской башней, изображенное на известной картине художника-баталиста Уильяма Симпсона, стало сигналом к британской атаке на Редан. Изначально эта атака рассматривалась как вспомогательная, чтобы ограничить возможности русских оборонять Малаховскую башню, но после катастрофы 18 июня она стала вопросом национальной чести. Логично было бы предположить, что высшее командование разработало новый план атаки и провело необходимую подготовку. Но этого не произошло. Вот что рассказывает Гордон:

«Наши солдаты наступали хорошо, с небольшими потерями, установили лестницы в ров и поднялись на выступ Редана, но пробыли там пять минут или чуть больше, но не наступали, а прибывшие подкрепления отбросили их. Они отступали хорошо, не в беспорядке, потеряв всего 150 офицеров и 2400 рядовых убитыми и ранеными. Мы преодолели бы все препятствия, если бы наши солдаты наступали»[733].

Здесь он упоминает один из самых неприятных эпизодов в истории британской армии. Большое количество солдат просто отказались подчиняться приказам офицеров и идти в атаку. Конечно, эта атака проходила под кинжальным огнем, но была ли эта катастрофа обусловлена провалами в тактике и управлении, а не только трусостью? Другой британский солдат, Генри Клиффорд, отмечал: «Это почти разбивает мое сердце и едва не сводит с ума — видеть, как бегут наши солдаты, наши британские солдаты, которыми я так гордился… но правильно ли было посылать людей через две сотни ярдов открытого пространства против такого места, как Редан, пушки которого изрыгали картечь?»[734]. Эта жесткая критика справедлива, но тот день видел и примеры отваги и стойкости. Всего британцы предприняли три попытки захвата Третьего бастиона. Но каждая из них была отбита: по свидетельству очевидцев, русские при его обороне «превзошли самих себя»[735].

В отличие от них французы сумели приблизить свои траншеи к Малаховской башне и более эффективно подавить оборону противника. Однако факт остается фактом: отступление у Большого редана — один из редких случаев, когда британская армия не подтвердила свою репутацию если не в умении воевать, то в храбрости. Это добавило печальную нотку стыда в Крымскую кампанию и отчасти объясняет, почему Редан никогда не использовался как символ боевого отличия. Новая атака на этот бастион планировалась на следующий день: штурмовать его должна была шотландская гвардия — в надежде восстановить утраченную репутацию армии.

Французы добились успеха на Малаховом кургане, но их три попытки захватить Второй бастион и атака на стену были отбиты. Неудача постигла и все атаки на другой стороне города, начавшиеся в 14:00 и сосредоточенные на Пятом бастионе, а также люнетах Шварца и Белкина. Всего союзники атаковали на семи разных участках южного сектора обороны города, причем на некоторых несколько раз. Тотлебен насчитывает двенадцать атак, а Врончевский — тринадцать, причем все, кроме одной, были отбиты[736]. При такой успешной обороне неудивительно, что русские ни в коем случае не собирались признавать поражение. По мере того как приближалась кульминация сражения, Горчаков постоянно перебрасывал с северной стороны свежие подкрепления. Во второй половине дня русские предпринимали неоднократные попытки выбить французов с Малахова кургана. Одну из атак возглавил сам Хрулев и был ранен. Его заменили младшие командиры, но все они были убиты или ранены в этой отчаянной попытке вернуть себе важный опорный пункт обороны города. Потери русских постоянно росли, и примерно в 17:30 на сцене появился главнокомандующий, чтобы оценить ставшую критической ситуацию.

ЭВАКУАЦИЯ РУССКИХ

Князю Горчакову, смотревшему на Малахов курган, который теперь находился в руках французов, предстояло принять самое сложное решение за всю его карьеру: продолжать сражение или отступить. Не обладая выдающимся полководческим талантом, он тем не менее быстро осознал, что невозможно вернуть захваченные противником позиции и продолжать оборону южной части города. Горчаков решил, что наступил подходящий момент для отступления в северную часть Севастополя — используя, как он писал в последующем докладе императору, истощение сил союзников, которые «были не в состоянии помешать эвакуации»[737]. Делая такой вывод — в тот момент или задним числом, — Горчаков был, несомненно, прав, в отличие от многих предыдущих случаев. Он верно рассудил, что союзники побоятся сразу преследовать русских: британские и французские войска, опасаясь, что укрепления противника заминированы, будут входить в город очень осторожно. Вернувшись на свой командный пункт в Николаевском форте, Горчаков приблизительно в 18:00 отдал приказ об эвакуации.

С 19:00 до 8:00 следующего утра русские войска провели превосходно спланированную и организованную операцию. Она предполагала не только установку арьергардных дорожных заграждений и упорядоченное перемещение гарнизона через бухту на судах и по понтонному мосту, но и уничтожение — в основном с помощью взрывов — почти всей южной части города. Руководителем эвакуации Тотлебен называет генерал-майора князя В. И. Васильчикова, начальника штаба гарнизона, хотя, по всей видимости, знаменитый инженер тоже не остался в стороне[738]. На протяжении большей части Крымской кампании штабы работали неудовлетворительно. Однако приказы, касавшиеся эвакуации, в том числе подробные графики отвода войск, свидетельствуют о высоком профессионализме. Большая часть подразделений, оборонявших западную, «городскую» часть Севастополя, отводились по понтонному мосту, а защитники Корабельной стороны эвакуировались пароходами. Несмотря на скученность, везде поддерживалась строгая дисциплина. Вот как описывает это событие очевидец А. Н. Супонев:

«Трудно описать, что происходило в эти мгновения в душе защитников Севастополя… Испытываемые чувства невольно вырывались наружу, у многих навертывались на глаза слезы. Другие, в особенности старики-матросы, рыдали как дети… Ядра и бомбы то и дело падали в воду по обе стороны переправы… Погода стояла тихая; на небе светились звезды, меркнувшие перед ярким пламенем горевших зданий и укреплений и перед не менее ярким блеском светящихся ядер, пронизывавших небесный свод по разным направлениям… Тихо, без шума и толкотни шла вся эта масса: до того сильно было впечатление переживаемого. Как много величественного и поражающего своим внутренним трагизмом было в этой картине!»[739]

Художественное воображение Толстого заставляет нас поверить, что «выходя на ту сторону моста, почти каждый солдат снимал шапку и крестился. Но за этим чувством было другое, тяжелое, сосущее и более глубокое чувство: это было чувство, как будто похожее на раскаяние, стыд и злобу». Что бы там ни происходило на самом деле, впервые за всю кампанию военный план русских был по времени и месту исполнен почти идеально. Результатом стал Дюнкерк в миниатюре: все, организовывавшие эвакуацию, могли гордиться этим успехом на фоне неудачи.

Как этого удалось добиться? Из документов известно, что каждому полку было определено место и очередь на марше, указаны конкретные пункты сбора и места погрузки[740]. Условленные сигналы ракет регулировали отступление: операция проходила чрезвычайно гладко, с минимальными потерями, если не считать большинства тяжелораненых, не подлежавших транспортировке, которых предоставили самим себе, и многие из них умерли. Тотлебен утверждает, что большую часть раненых эвакуировали, и только около пятисот человек были брошены на произвол судьбы. На самом деле число этих несчастных солдат и матросов во много раз больше, что не позволяет назвать блестящей операцией это успешное в остальных аспектах отступление. Для ухода за ранеными был оставлен один врач, которому вручили письмо от Горчакова к Пелисье с просьбой проявить гуманность и оказать несчастным медицинскую помощь[741]. 10 сентября Чарльз Гордон писал, что русские вернулись в город с белым флагом, чтобы забрать раненых из госпиталя: «В тот день мы нашли только три тысячи раненых. Эти несчастные люди полтора дня пролежали без всякой помощи. Четверть из них умерли, остальные были в плохом состоянии. Не хочу приводить подробностей, но более ужасное зрелище трудно представить»[742].

Тем временем взрывы тридцати пяти пороховых складов в оборонительных сооружениях стали причиной пожара в городе. В ночь с 8 на 9 сентября и на следующий день:

«…я слышал ужасные взрывы, и на следующее утро, в 4 часа, когда я спускался к окопам, то увидел потрясающую картину. Весь Севастополь горел, землю то и дело сотрясали сильные взрывы. Красивейшая картина открылась взору, когда восходящее солнце осветило город. Русские по мосту покидали город. Все трехпалубные и другие корабли были затоплены, оставались только пароходы. Должно быть, были взорваны тонны и тонны пороха»[743].

Толстой, описывая ситуацию с точки зрения русских, рассказывает об артиллеристе (возможно, это сам автор), который выжил в кровавом сражении за Малахов курган, а затем переправился через бухту на северную сторону. Вот что он видит, оглядываясь на город:

«По всей линии севастопольских бастионов, столько месяцев кипевших необыкновенной энергической жизнью, столько месяцев видевших сменяемых смертью, одних за другими умирающих героев, и столько месяцев возбуждавших страх, ненависть и, наконец, восхищение врагов, — на севастопольских бастионах уже нигде никого не было. Всё было мертво, дико, ужасно, — но не тихо: всё еще разрушалось».

Затем Толстой представляет, что должны были чувствовать союзники:

«Враги видели, что что-то непонятное творилось в грозном Севастополе. Взрывы эти и мертвое молчание на бастионах заставляли их содрогаться; но они не смели верить еще под влиянием сильного, спокойного отпора дня, чтоб исчез их непоколебимый враг, и, молча, не шевелясь, с трепетом, ожидали конца мрачной ночи».

К 8:00 9 сентября основная часть эвакуации завершилась. Последними перешли на северную сторону командир гарнизона граф Остен-Сакен и Васильчиков. Бухмейер тут же приказал уничтожить понтонный мост. Команды подрывников, оставленные на южной стороне, должны были пересечь бухту на лодках. Все утро, не встречая сопротивления союзных войск, добровольцы из числа инженеров и пехотинцев взрывали пороховые склады на 7, 8 и 9-й береговых батареях, а также в Николаевском и Павловском фортах. Одновременно были затоплены шесть оставшихся кораблей Черноморского флота, в том числе «Париж», который Николай I с гордостью инспектировал несколькими годами раньше, а также еще семь малых судов. Шесть пароходов, которые сыграли такую важную роль в эвакуации, были затоплены двумя днями позже. Пожар в Севастополе бушевал два дня и две ночи, и все это время город покрывали густые облака дыма[744].

Гордон, вошедший в город в то утро, увидел «ужасную картину. Мертвые были похоронены во рву, русские вместе с англичанами». Далее он пишет: «Мы вошли в город… и так странно не слышать стрельбы. Это был роскошный город, а его бухта великолепна»[745]. Несколькими днями позже Пирогов, размышляя об эвакуации русских войск, заметил: «Один акт трагедии кончился; начинается другой, который будет, верно, не так продолжителен»[746]. Можно только гадать, остался бы он с ранеными русскими солдатами, если бы все еще служил в городе. Только 8 сентября русские потеряли почти 13 тысяч человек, а союзники — больше 10 тысяч, причем большую часть во время штурма Второго бастиона, Малахова кургана и Большого редана[747]. Южная часть Севастополя досталась союзникам очень высокой ценой. Но что дальше и была ли оправданна такая цена? Размышления над этим и взаимные обвинения были неизбежны для обеих сторон.

Часть III. Город революции

8. Руины, мир и восстановление

Помпея сохранилась куда лучше Севастополя. В какую сторону ни глянь, всюду развалины, одни только развалины![748]

Марк Твен. Простаки за границей, или Путь новых паломников

РАЗМЫШЛЕНИЯ

В тяжелых условиях осады русские войска на протяжении 349 дней упорно защищали южную часть Севастополя. Отразив все, кроме одной, атаки союзников 8 сентября 1855 г., гарнизон отступил на другую сторону бухты по понтонному мосту и на лодках, сохраняя порядок. Независимый комментатор, хотя и не очевидец тех событий, майор Ричард Делафилд из армии США, описывал эту операцию как «мастерски выполненный отход, делающий честь русскому военному гению и дисциплине»[749]. Теперь противников разделяла почти тысяча метров воды. Нет особого смысла рассуждать, что было бы, прими Горчаков решение продолжить оборону Севастополя. Достаточно сказать, что союзники возобновили бы массированную бомбардировку и предприняли новые атаки свежими силами. И действительно, утром 9 сентября Шотландская дивизия сэра Колина Кэмпбелла была готова начать атаку на Большой редан. Потери обеих сторон были бы очень велики, но в исходе сражения сомневаться не приходится: рано или поздно союзники прорвали бы оборону Севастополя в нескольких местах.

Британские и французские войска заняли центр города и военно-морскую инфраструктуру, однако воспользоваться сложившимся положением было трудно. Не существовало простого способа атаки на чрезвычайно сильно укрепленный противоположный берег. Русские удерживали северную часть Севастополя до конца войны. Тем не менее британские и особенно французские войска добились серьезных успехов. В глазах правительств и общества не имело особого значения, можно использовать порт Севастополя или нет. Гораздо важнее был тот факт, что его отобрали у русских. В любом случае после затопления оставшихся кораблей в сентябре 1855 г. Черноморский флот перестал существовать. То есть была достигнута конечная цель всей кампании.

Неудивительно, что высшее российское командование подчеркивало мужество и самопожертвование защитников Севастополя, стараясь прославлять героическую оборону и замалчивать необходимость эвакуации. Оно стремилось не только поблагодарить солдат и моряков, поднять их боевой дух, но и оправдать свои действия и представить исход сражения в положительном свете. Приказы, изданные в тот день, описывали эвакуацию в высокопарных выражениях — они, как с гордостью отметил Тотлебен, «всегда будут дороги каждому защитнику Севастополя»[750]. Целевой аудиторией этих документов были не только защитники города, но и вся русская армия. После такой продолжительной обороны внезапная потеря города взволновала все общество, даже тех, кто жил далеко от двух столиц, Санкт-Петербурга и Москвы. Например, друг погибшего генерала Нахимова, бывший морской кадет и декабрист М. А. Бестужев писал из далекого сибирского города Селенгинска: «Севастополь пал, но с такою славой, что каждый русский, а в особенности моряк, должен гордиться падением, которое стоит блестящих побед»[751]. Эти противоречивые чувства отражали гордость стойкостью защитников Севастополя, которую испытывала вся нация.

Александр II первым публично отозвался на потерю Севастополя. 30 августа (11 сентября) 1855 г. император обратился с высочайшим приказом к «Российским Армиям», выразив «живейшую признательность храброму гарнизону Севастопольскому, за неутомимые труды его, за кровь, пролитую им в сей почти целый год». Императорский приказ оканчивался вдохновенными патриотическими словами, которые задали тон российской историографии, посвященной обороне города. Вспомнив Полтавское (1709) и Бородинское (1812) сражения, царь заявил, что «имя Севастополя, столь многими страданиями купившего себе бессмертную славу, и имена защитников его пребудут вечно в памяти и сердцах всех русских»[752].

Приказ князя Горчакова сухопутным и морским силам Крыма, датированный 31 августа (12 сентября), адресован «храбрым товарищам». Оправдывая свое решение эвакуировать южную сторону, он сравнивал потерю города с оставлением Москвы в 1812 г. и утверждал, что оборону Севастополя можно сравнить с Бородинской битвой. Неизвестно, помогли ли эти исторические примеры поднять дух десятков тысяч измотанных солдат и моряков, которыми он командовал. Однако его следующее заявление вряд ли вызвало у них доверие. Храбрясь — или даже игнорируя действительность, Горчаков заявлял: «Севастополь приковывал нас к своим стенам. С падением его мы приобретаем подвижность, и начинается новая война, война полевая, свойственная духу русского солдата»[753]. Вероятно, у переживших сражения на Альме, под Балаклавой, Инкерманом и на Черной речке, были совсем другие воспоминания и чувства.

Неизвестно, был ли русский главнокомандующий достаточно компетентен — не говоря уже о его психологическом состоянии, — чтобы возглавить новую кампанию. Он покинул горящую южную часть Севастополя в подавленном настроении. Подходя к пристани, чтобы переправиться на противоположную сторону бухты, князь «видимо старался поддерживать бодрость… Но бодрость его, по мере схода по двум уступам лестницы, заметно его покидала, и, приблизившись к катеру, он взглянул на чистое ночное небо и сказал по-французски, чтобы не быть поняту присутствующими матросами: „Я вижу мою несчастную звезду! (je vois mon étoile de malheur)“»[754]. Горчаков не только не смог проявить себя как военачальник, но и не умел вселять оптимизм в других. Вскоре после падения города один из самых суровых критиков Горчакова, Пирогов, посетил северную сторону. Долго разглядывая — невооруженным глазом и в подзорную трубу — Малаховскую башню и другие укрепления по ту сторону рейда, он заметил: «На этих днях я видел две знаменитые развалины: Севастополь и Горчакова. Бухта разделяет одну от другой»[755].

Настроение и боевой дух войск как во время эвакуации, так и после нее были неоднозначными. В основном это была смесь гнева, гордости и печали. Толстой заставляет нас поверить, что «почти каждый солдат, взглянув с Северной стороны на оставленный Севастополь, с невыразимою горечью в сердце вздыхал и грозился врагам». Валериан Зарубаев, житель Севастополя и бывший командир 1-й карабинерной роты Апексопольского егерского полка, вспоминает: «Итак, Севастополь пал. Наши труды, беспримерная, одиннадцатимесячная, геройская защита привели к плачевному результату. Но совесть наша, людей маленьких, чиста, перед Государем и отечеством. Все, что от нас зависело, мы сделали безупречно»[756]. Однако не все участники событий проявляли подобный энтузиазм: другие воспоминания свидетельствуют о разной реакции. По всей видимости, решение оставить южную часть города с неодобрением встретили некоторые моряки, которые хотели защищать родной порт и морской арсенал. Примером им служил бесстрашный Нахимов. «Нам нельзя уходить, мы никакого распоряжения не получали, — жаловались они, — армейские могут уходить, а у нас свое, морское начальство; мы от него не получали приказания; да как же это Севастополь оставить? Разве это можно? Ведь штурм везде отбит; только на Малахове остались французы, да и оттуда их завтра прогонят… Мы здесь должны помирать, а не уходить; что же об нас в России скажут?»[757]

Из всех высших офицеров только Остен-Сакен, непосредственно участвовавший в обороне, вероятно, сумел в своем заявлении достучаться до сердец солдат севастопольского гарнизона: «Храбрые воины! Вы свято исполнили до конца долг и обязанность свою; современники и будущие поколения отдадут вам справедливость; Отечество гордится Вами. Мир праху храбрых товарищей наших, падших на стенах многострадального града!»[758]. Общий тон, заданный Александром II, Горчаковым, Остен-Сакеном и многими их подчиненными, заложил основу того устойчивого исторического тезиса, который Толстой мастерски уловил в первых строках «Севастопольских рассказов», — «дух Севастополя». Приведя в последнем рассказе подробное и захватывающее описание событий 8 сентября, он, однако, 2 (14) сентября лаконично записал в дневнике: «Севастополь отдан»[759]. Формально этого не произошло, но фактически город был отдан союзникам. Император и самодержец всероссийский и Русское государство избежали этого унижения. Во время долгой осады и в многочисленных сражениях Крымской войны русские солдаты проявили храбрость, патриотизм и стойкость. Они исполнили свой долг и гибли десятками или даже сотнями тысяч. Несмотря на потерю города, оборона Севастополя вошла в анналы русской истории как героическая.

Британская реакция на падение Севастополя была неоднозначной, в зависимости от должности и взглядов комментатора. У Стерлинга, например, горькое разочарование от неудачного штурма Большого редана смешивалось с восхищением действиями французской и русской армий во время сражения. 10 сентября 1855 г. в подробном рассказе он сравнивал успех «французского броска» на Малаховскую башню с «печальной катастрофой английской атаки на Редан». «Печальной, — пояснял он, — не только из-за потерь, но из-за явной неопытности генерала [Кордингтона], который не знал своего ремесла, а также действий его резервов, которые должны были поддержать первые атакующие колонны». Вместе с тем французы «совершили замечательный ратный подвиг; они были столь же удачливы, сколь и храбры». Стерлинг отметил, что русские, перед тем как оставить Редан, «перевязали наших раненых и не стали взрывать пороховой склад, что было очень гуманно с их стороны». Более того, они «превосходно организовали отход, вывели весь гарнизон в целости и сохранности по понтонному мосту… оставив нам одни руины»[760]. Его слова перекликаются с приказом Горчакова, в котором он заявлял, что русские оставили противнику не величественный Севастополь, а «пылающие развалины города»[761]. Однако Стерлинг проявил чрезмерный оптимизм, полагая, что после падения Севастополя русские оставят Крым. В длинном письме домой он подчеркивал: «…если русские тихо уйдут, мы займем обе стороны гавани, очистим их, приспособим для своих кораблей и будем ждать весны. Мы все чувствуем себя опозоренными неудачей, но также уверены, что, если бы вместо других наступали шотландцы, мы сумели бы взять бастион». Стерлинг снова критиковал английское командование, жалуясь, что «все было в руках лучших молодых генералов Кордингтона и Маркгама, но они все испортили! Кордингтон, находившийся с передовой дивизией, должен был броситься к Редану, когда увидел, что его люди дрогнули»[762].

Артиллерист Эдвард Брюс Хэмли считал причиной большого пожара, охватившего Севастополь, сочетание «результатов попаданий из наших 13-дюймовых мортир» и действий русских, направленных «на разрушение». Не зная мотивов, заставивших противника поджечь город, и учитывая, что русские, возможно, захотят вернуться, он язвительно отмечал: «…их традиция горящей Москвы, похоже, заронила в национальный характер общее представление о пользе поджогов; катастрофа русских городов и крепостей, подобная той, что произошла с Воксхоллом, видимо, считается неполной без большого пожара»[763].

Будучи адъютантом командующего артиллерией в Крыму сэра Ричарда Дакерса, Хэмли сопровождал своего начальника, который осматривал город 10 сентября. Сначала они поднялись на Центральный (Пятый бастион) и с этой высокой точки рассматривали разрушенный и сгоревший Севастополь. Отмечая «пригород из разбитых лачуг, без крыш и окон», Хэмли далее описывает, как они «смотрели через овраг на остов лучшей части города». Там «некоторые дома еще дымились, а один или два были объяты пламенем, особенно вблизи Николаевского порта». Спустившись в центр города и пройдя «по дороге, параллельной внутренней гавани», два артиллерийских офицера не встретили ни русских солдат, ни жителей, а только «множество кошек и несколько собак… последние прятались и поджимали хвосты, а первые спешили убежать». Но вскоре их ждало мрачное открытие, о котором писал Гордон. «У кромки воды, — рассказывал Хэмли, — стоял просторный и прочный барак, не затронутый бушевавшим вокруг огнем». Заглянув внутрь здания, они были потрясены: «Вряд ли возможно вообразить ситуацию более ужасную, чем у них… [русские] лежали беспомощные, мучились от ран, без ухода и без пищи, окруженные пылающими зданиями и взрывающимися минами».

Следующей ночью (11 сентября) оставшиеся корабли Черноморского флота, шесть колесных пароходов, в том числе «Владимир», воинственный капитан которого грозился уйти в Одессу, были сожжены и затоплены на рейде своими экипажами. Хэмли отреагировал на этот финальный акт непокорности такими словами:

«Так среди смерти и разрушения закончилась великая осада Севастополя. Драма, с ее многочисленными скучными пассажами и сценами, вызывающими острый и болезненный интерес, длилась почти год, в качестве актеров в ней участвовали три величайших государства на земле, а публикой служил весь мир. Катастрофа устранила многие трудности, разрешила многие сомнения и опровергла многие пророчества»[764].

Бои почти прекратились. Несмотря на отсутствие официального перемирия, не говоря уже о подписанном мире, все чувствовали, что кампания практически завершена. Однако это ощущение оказалось преждевременным, поскольку союзникам пришлось снаряжать экспедицию для атаки на русские форты в Кинбурне в устье реки Днепр 17 октября 1855 г. Тем временем Хэмли, размышляя об окончании боевых действий под Севастополем, переключил внимание с города на «пустынное плато, с которым восточная армия теперь так хорошо знакома». На этой священной земле были разбросаны «кости многих людей… русских и турок, французов и англичан». Не без напыщенности он заключает: «Когда ушли эти великие армии, опустели города из палаток и затихло последнее эхо топота солдат на марше, гула лагерей и грома артиллерии, эти безлюдные земли, куда только заходят лисы и залетают орлы, для нас и наших потомков останутся колонией мертвецов»[765].

Рассказы Хэмли об осаде Севастополя публиковались в журнале Blackwood’s Magazine. Литературный и военный таланты способствовали успешной карьере Хэмли после Крымской войны, в том числе назначению в 1859 г. на должность профессора военной истории в недавно открытом штабном колледже британской армии. Его главный труд «Военные операции» (The Operations of War), опубликованный в 1866 г., стал основным учебником в этом заведении.

Официальная британская позиция относительно падения Севастополя была выражена в докладе генерала Симпсона лорду Панмуру от 9 сентября, в котором он сообщал о «блестящих результатах вчерашней атаки, которая завершилась взятием города, доков и общественных зданий и уничтожением последних трех кораблей русского флота на Черном море». Отдавая дань успеху союзника в преодолении «кажущейся неприступной обороны» Малахова кургана с «той пылкой храбростью, которая отличает французскую атаку», главнокомандующий затем нарисовал героическую картину неудачной британской операции:

«[Атакующие колонны] покинули траншеи по условленному сигналу и двинулись вперед вслед за отвлекающей группой из 200 человек и командой с лестницами из 320 человек. Преодолев ров и установив лестницы, солдаты тут же устремились на штурм парапета Редана и прорвались на выступ. Необыкновенно упорный и кровавый бой продолжался почти час, но, несмотря на максимальную поддержку и проявленную величайшую храбрость, удержать позиции оказалось невозможным».

Более того, Симпсон подчеркнул «отвагу, проявленную войсками, хотя их стойкость не была вознаграждена успехом, который они, вне всякого сомнения, заслужили»[766].

Контр-адмирал сэр Эдмунд Лайонс, командующий Средиземноморским флотом и Черноморской эскадрой, в донесении первому секретарю Адмиралтейства Ральфу Осборну от 10 сентября подтверждал, что «северо-восточный шторм и сильное волнение исключают для любого корабля возможность действовать против батарей, расположенных на подветренном берегу этого открытого рейда». Таким образом, не состоялось повторение дуэли между деревянными кораблями союзников и каменными береговыми батареями 17 октября 1854 г., а у новых английских судов, таких как флагман Лайонса винтовой «Роял-Альберт» (Royal Albert), не было возможности продемонстрировать свои преимущества. Однако одна техническая новинка все же оказала влияние на события 8 сентября 1855 г.: «французские и британские корабли, оснащенные мортирами, приданными флоту, вели чрезвычайно эффективный огонь со своих позиций в бухте Стрелецкая». Свой доклад Лайонс заканчивает восхвалением гармоничных взаимоотношений с французским флотом, упоминая о «храбром коллеге вице-адмирале Брюа» и их «превосходнейшем взаимопонимании и сердечном сотрудничестве в великом деле человечества, в котором мы все участвовали».

Естественно, взгляды французов на падение Севастополя были более оптимистичными. Наполеон III пожелал, чтобы осада завершилась демонстрацией французского военного успеха или даже триумфа. Крымская кампания достигла поставленной цели, стратегической и политической. Пришла пора раздавать заслуженные награды. Например, Пелисье получил звание маршала Франции, а после возвращения домой, 22 июля 1855 г., ему был пожалован титул «герцога Малаховского». Его подчиненные Боске и де Канробер также получили маршальские звания.

Тем временем Александр II, вынужденный признать падение Севастополя, решил совершить поездку из Санкт-Петербурга на юг России, чтобы посетить войска. Ее целью было не просто поднятие боевого духа: император, вне всякого сомнения, хотел узнать мнение командиров в действующей армии относительно того, как следует дальше вести кампанию, а также о будущем М. Д. Горчакова как главнокомандующего. Царь прибыл в Николаев в середине сентября и провел в нем и в Одессе шесть недель — этот период совпал с атакой союзников на Кинбурн. В конечном счете император направился в Крым, и 28 октября (9 ноября) в Симферополе его встретил Горчаков. В тот же день Александр II проинспектировал 4-ю и 5-ю пехотные дивизии, а затем подразделения 4-го корпуса в окрестностях реки Кача. На следующий день в сопровождении братьев, великих князей Николая и Михаила, он посетил солдат 5-го корпуса в долине Бельбек, оборонительные сооружения на северной стороне Севастополя, а затем войска, стоявшие лагерем у Инкермана и Мекензиевых высот. За следующие два дня император закончил свое напряженное турне посещением русских аванпостов и 1 (13) ноября отбыл из Крыма[767]. Его визит в крымскую армию помнят до сих пор. Памятная табличка в деревне Тополи в долине реки Альма на полпути между Симферополем и Бахчисараем рассказывает об инспекции 2-го корпуса 28 октября (9 ноября). Другую мемориальную табличку можно увидеть в Юхары-Каралез (в настоящее время село Залесное) в 20 километрах к востоку от Севастополя, где 30 октября (11 ноября) 1855 г. император инспектировал войска 3-го корпуса[768].

Во время инспекции войск до Севастополя Александр II, судя по хвалебному рассказу Тотлебена, «в самых милостивых выражениях благодарил войска за их верную службу и геройское мужество, оказанное при защите Севастополя». Как неравнодушный и просвещенный правитель, царь посетил раненых и лично поблагодарил их за принесенные жертвы. Он «милостиво разговаривал с нижними чинами, имеющими знак военного ордена[769], расспрашивая о делах, за которые они получили отличия, и выслушивал ответы с отеческою благосклонностью». Войска в ответ выражали верность императору «восторженными криками „ура!“», а офицеры «в сердечном увлечении, толпами теснились вокруг монарха, чтобы выразить ему чувство их беспредельной любви и готовность умереть за него с радостью»[770]. Перед отбытием из Крыма Александр II издал указ, согласно которому все участники героической обороны Севастополя награждались серебряной медалью на Георгиевской ленте[771]. Этот символический акт имел огромное историческое значение: черный и оранжевый цвета Георгиевской ленты подчеркивают значимость Севастополя в истории российского государства. Жители города, как и русские во всем мире, до сих пор с гордостью ежегодно демонстрируют Георгиевские ленточки 9 мая, когда отмечают День Победы в Великой Отечественной войне.

К сожалению, Тотлебен не оставил записей о дискуссиях между Александром II и Горчаковым относительно будущего, но включил в свою книгу личное письмо императора главнокомандующему русскими сухопутными и военно-морскими силами в Крыму. Как ни удивительно, в нем мы находим только похвалы и ни слова упрека; царь в пышных выражениях благодарит Горчакова за его действия при обороне Севастополя:

«По естественному положению защищаемой части Севастополя, уступая шаг за шагом неприятелю, вы, по благоразумным видам опытного полководца, оставили ему лишь развалины, заплаченные дорогою ценою пролитой крови, и, выведя войска путем доселе небывалым, вы вновь готовы встретить врага с тем мужеством, с которым всегда водили в бой полки ваши».

Очевидно, если у царя и были сомнения относительно пригодности Горчакова, то они быстро развеялись в ходе визита: Александра поразил «бодрый, довольный вид» войск, а также порядок и дисциплина в армии. Поблагодарив главнокомандующего за благоразумие и мужество, император закончил письмо следующими словами: «Мне приятно повторить здесь Мою искреннюю признательность, которую выражал уже вам лично. Прошу вас, князь, верить в неизменное Мое к вам благоволение»[772].

Несчастная звезда М. Д. Горчакова, подобно быстро удаляющейся комете, скрылась из виду. Награжденный императором как герой-победитель, а не наказанный как неумелый полководец, он мог не волноваться за свою должность главнокомандующего. Александр II с готовностью забыл о нерешительности своего подчиненного перед сражением на Черной речке и его неудачном руководстве этой операцией. К счастью для Горчакова, а возможно и для России, до окончания кампании ему не пришлось проходить еще одну проверку. Союзники разрушали все, что осталось от Севастополя на южном берегу бухты, но на протяжении следующих месяцев главные события происходили на дипломатическом, а не военном фронте. Поэтому император ждал новостей из Вены, а не из Севастополя. Дипломатом, которому получили добиться приемлемых условий мира, был князь Александр Михайлович Горчаков, троюродный брат двух братьев Горчаковых, воевавших в Крыму.

РАЗРУШЕНИЕ ВОЕННО-МОРСКОЙ И ВОЕННОЙ ИНФРАСТРУКТУРЫ СЕВАСТОПОЛЯ

Не следует забывать, что главной целью экспедиции союзников в Крыму было уничтожение российского Черноморского флота и его базы в Севастополе. В сентябре 1854 г. русские затопили несколько военных кораблей, чтобы перекрыть вход на рейд для флота союзников. Впоследствии русские затопили и другие суда, в том числе линейные парусные корабли и пароходы, не желая отдавать их врагу. В докладе от 15 сентября 1855 г. контр-адмирал Лайонс сообщал: «Дно великолепной бухты теперь усеяно более чем 50 затонувшими кораблями, в числе которых 18 парусных линейных кораблей, а также несколько фрегатов и пароходов, угроза со стороны которых совсем недавно стала одной из причин войны, которую мы теперь ведем»[773].

Большую часть работы по разрушению города уже проделали русские, и инженеры союзников основное внимание уделили военно-морской инфраструктуре Севастополя, в том числе главному объекту, подлежавшему уничтожению, — только что построенным сухим докам. Результат потраченных на грандиозный проект, ставший для Николая I предметом гордости и символом военно-морской мощи, миллионов человеко-часов, не говоря уже о миллионах рублей, был взорван. Значение, которое придавали русские этому творению Аптона, не было секретом для союзников, в том числе для Лайонса. В том же докладе он отмечал:

«Пять доков и прилегающие к ним бассейны великолепны, и вместе с механизмами для наполнения их водой из Черной речки и для откачки воды находятся в превосходном состоянии; всякого рода запасы, оставшиеся после значительного расхода во время осады, очень ясно показывают значение, которое противник придавал этому большому базовому складу на пороге Босфора»[774].

Задача, стоявшая перед союзниками, была необыкновенно сложна. История войн не знала попыток такого масштаба. До появления взрывчатых веществ большой силы, таких как динамит (его запатентовал в 1867 г. Альфред Нобель), для подобных работ требовалось огромное количество пороха. Независимо от типа применяемой взрывчатки, следовало проложить глубокие шахты и длинные галереи для закладки зарядов, а затем «запечатать» их, чтобы направить взрыв в нужную сторону и увеличить его разрушительную силу. Все эти работы требовали квалифицированных инженеров и большого количества рабочей силы из числа пехотинцев. Согласно официальному отчету, в уничтожении доков кроме офицеров из инженерных войск участвовала «команда из 350 рядовых 18-го и 48-го полка, а также саперы и минеры числом 85». Эти солдаты и инженеры «трудились непрерывно, день и ночь, в самую суровую погоду»[775].

Подготовительные работы к подрыву доков начались 13 сентября 1855 г., через пять дней после эвакуации русских из южной части Севастополя. Операция, которая заняла пять месяцев, стала образцом сотрудничества между французскими и британскими саперами. Для британцев это был полигон для испытаний новой «гальванической» — электрической — системы подрыва зарядов; эту технологию привез в Крым инженер Джон Дин, и первоначально она предназначалась для уничтожения затопленных кораблей. Этот гражданский ныряльщик работал в тесном сотрудничестве с британскими командами подрывников из инженерных войск[776]. Договорились, что французы займутся тремя шлюзами и двумя сухими доками на северной, «морской» стороне, а британцы сосредоточат усилия на трех внутренних сухих доках на южной стороне. Разрушение центрального бассейна планировалось осуществить сообща. Закрепившиеся на северном берегу бухты русские могли серьезно помешать союзникам, обстреливая британских и французских саперов, которые находились в пределах дальности стрельбы их пушек и мортир. Но российские войска предпочли пассивно наблюдать, лишь время от времени делая несколько выстрелов, чтобы напомнить противнику, что война продолжается. К счастью, потери от этих обстрелов были невелики.

Кроме официального отчета инженерных войск о подрыве доков, о необыкновенном масштабе и сложности этой задачи свидетельствуют рассказы непосредственных участников событий. Среди этих свидетельств не только письма Дина, но и несколько подробных писем Чарльза Гордона, который находился в доках Севастополя с декабря 1855 г. по март 1856 г. Например, 4 декабря 1855 г. бесстрашный инженер писал, что «всего мы используем 45 тысяч фунтов пороха для разных зарядов, от 80 фунтов до 8000 фунтов». Французы, объяснял он, «делают не такие глубокие шурфы, как мы, но применяют более мощные заряды». Несколько британских шурфов были «очень глубокими», а в некоторых собралось от восьми до десяти футов воды. Гордон также пишет о конструкции доков, которые были «очень качественными», и отмечает, что одни ворота шлюзов стоили 23 тысячи фунтов. Действительно, британцы демонтировали и забрали эти массивные конструкции в качестве военных трофеев, но для этого пришлось потратить много времени и сил и привлечь инженера и его заместителя с корабля «Роял-Альберт» (Royal Albert). В том же письме Гордон писал: «Маловероятно, что русские оставят северную сторону. Мы видим, как они обустраиваются». Возможно, для снабжения и благополучия союзных войск в условиях надвигающейся зимы, прибавлял он, еще важнее было то обстоятельство, что «теперь на железнодорожной ветке [из Балаклавы] у нас есть локомотивы, и это огромное достижение»[777]. До этого применялась довольно неэффективная комбинация из конной тяги и неподвижной паровой машины, которая с помощью троса поднимала вагоны по откосу Сапун-горы.

27 декабря 1855 г. Гордон писал, что «работы в доках близятся к завершению, и мы надеемся взорвать часть из них в следующую субботу… Количество пороха для подрыва превысило двадцать две тонны». Французские инженеры справились быстрее и произвели первые подрывы в предыдущую субботу. Гордон не скупится на похвалы коллегам: «Взрыв получился великолепным и поразительно успешным; камня на камне не осталось»[778]. Британские и французские инженеры объединили усилия, нарушив мир и спокойствие последнего дня года серией оглушительных взрывов. Уильям Говард Рассел оставил яркое описание того, что происходило в доках:

«31-го числа прошлого месяца без шести минут час по сигналу французского сапера 39 французских и четыре английских инженера подожгли запалы… взрывы в стенке и дне французского дока прогремели почти одновременно. Вскоре после этого мощные заряды взорвались во входном пирсе и позади ступеней, ведущих в док. От этих трех взрывов вздрогнула земля, а огромные камни взлетели перпендикулярно вверх на высоту не меньше 900 метров. Через 9½ минуты взорвались английские заряды, аккуратно разрушив половину стенки бассейна… Есть все основания полагать, что через две недели все доки Севастополя станут непригодны ни для каких целей»[779].

В том же темпе взрывные работы продолжались весь январь. 20-го числа Гордон писал: «Мы взорвали нашу часть доков и теперь заняты остальным, с чем надеемся справиться к концу месяца»[780]. Пятью днями позже Дин, отвечавший за электрические взрыватели, писал своей сестре Саре Энн в Уитстейбл: «Мы прекрасно справляемся с разрушением доков, ежедневно взрывая несколько тысяч фунтов пороха; ты можешь представить, какие ужасные опустошения это производит»[781].

3 февраля Гордон написал свой самый подробный рассказ о взрывных работах союзников, содержащий не только описание технических аспектов, но и оценку профессионализма французских инженеров. Не подлежит сомнению, что молодой, энергичный и честолюбивый профессионал был захвачен своей важной работой:

«Все мы были чрезвычайно заняты, устанавливая и взрывая мины в доках, что требовало всего нашего времени, поскольку у нас было очень мало офицеров, всего трое, тогда как у французов двенадцать. Саперов у нас было 150, а у французов 600. Теперь мы закончили взрывные работы и удовлетворены достигнутым результатом, но, используя вольтову батарею вместо старомодного шнура, мы обнаружили, что электричество не годится для таких масштабных операций, как эта…»[782]

Что касается французов, то они «очень хорошо выполнили свою работу, использовав больше пороха, чем мы, и взорвав все свои мины с помощью запального шнура». Коллеги явно произвели на Гордона впечатление: «Мы видели много французских инженеров; они старше наших и кажутся более образованными». Любопытно его следующее замечание: «Унтер-офицеры гораздо умнее наших. Нельзя сказать, что наши тупы, но офицерам приходится делать большую часть работы, которую выполняют французские унтер-офицеры»[783]. Впоследствии Гордон жаловался на плохое качество взрывных работ британцев в Севастополе. В письме из Судана в 1877 г. он утверждал, что «мы напортачили в доках», а в другом письме, примерно в то же время, сообщал, что «единственное слово, которое можно применить к работе по взрыву доков, — жалкая»[784].

Сооружение доков в Севастополе было беспрецедентным по замыслу и затратам, потребовало изобретательности и новаторства в процессе строительства, но их разрушение оказалось сравнимой по сложности задачей. Примечательно, что русские больше не пытались отремонтировать или реконструировать доки — настолько сильно их повредили союзники. Более того, когда в 1881 г. был утвержден новый план по развитию судостроения на Черном море, а в 1890 г. в Севастополе снова появилась база русского флота, военные корабли были уже не такими, как в 1830-х гг. Основу флота теперь составляли суда с металлическим корпусом, и в доках Аптона, даже если их восстановить, не поместился бы даже самый маленький из современных военных кораблей.

Закончив работу по разрушению доков, французы переключились на Николаевский форт; Гордон тоже участвовал в спешных работах по его уничтожению. Русские заминировали свой «превосходный порт с 128 пушками и казармами», но у них не хватило времени заложить заряды перед эвакуацией. Французские инженеры закончили начатое русскими, использовав «для взрывных работ 105 тысяч фунтов пороха», или почти 50 метрических тонн, что в два раза больше, чем британцы потратили в доках. По словам Гордона, французы намеревались поместить «заряды по 2500 фунтов в каждый проем и заблокировать все отверстия»[785]. Гордон не описывает сам подрыв форта, но можно не сомневаться, что французские саперы знали свое дело. На северной стороне Севастополя до наших дней сохранились Константиновский порт и Михайловская батарея, выдающиеся образцы береговых оборонительных сооружений XIX в., но Николаевский форт (а вслед за ним Павловский) на южном берегу были стерты с лица земли. Сегодня от этих некогда грозных символов российского могущества не осталось и следа.

Логично предположить, что со своих хорошо защищенных батарей на северном берегу бухты русские могли бы попытаться помешать взрывным работам — на их глазах методично уничтожалось то, что осталось от величественного города после бомбардировки союзников. Письма Гордона являются ценным свидетельством, рассказывающим о действиях русских в первые месяцы 1856 г. В сущности, союзники придерживались принципа «живи сам и давай жить другим, но только попробуй атаковать нас». «Русские теперь нас не беспокоят», — отмечал Гордон. Более того, «мы слышим, как они зовут друг друга и поют, особенно по воскресеньям. Мы видим, как они маршируют, причем ежедневно». И что еще интереснее, «у них хватает хладнокровия рыбачить в бухте». К счастью для русских, «мы никогда не стреляем, и французы тоже». Однако на любую провокацию русские решительно отвечали. Как иллюстрацию такого положения дел Гордон приводит недавний инцидент. Французский морской офицер, вероятно, по собственной инициативе, вместе с небольшой командой ночью подошел на веслах к русскому пароходу, лежавшему на боку в северной части бухты, и попытался поджечь его. Вскоре французов обнаружили. Русские открыли огонь по лодке и продолжали стрелять из всех ружей, ожидая массированной атаки. Их «шквальный огонь», в свою очередь, поднял в ружье союзников на южной стороне, опасавшихся атаки с моря. «После часа стрельбы русские смолкли, и все снова стало тихо»[786]. Однако этот случай был редким исключением из прагматичного, миролюбивого правила.

Гордон описывал минные и противоминные операции французских и русских инженеров. Британцы не участвовали в этом виде наземных боевых действий, поэтому многие историки Крымской войны не уделяют внимания данному аспекту осады Севастополя. Французы и русские относились к подобным операциям очень серьезно и вкладывали в них много сил и средств. Тотлебен считал «подземную войну» настолько важной, что посвятил ей отдельный том своей истории обороны Севастополя. Во многих отношениях эта особая разновидность боевых действий, практиковавшаяся в Севастополе, стала предвестником более известных операций по прокладке минных туннелей на Западном фронте во время Первой мировой войны. Средоточием большей части минных работ как французов, так и русских был Четвертый бастион, который после первой бомбардировки стал главной целью атак французов. «Сегодня мы ужинали с семью французскими инженерами, — рассказывал Гордон. — Они были очень милы, и мы много узнали об их минных работах». Вероятно, французские инженеры слышали, как русские прокладывают минные ходы, и пытались взрывать их. После эвакуации русских из южной части Севастополя французы вошли на Четвертый бастион и выявили «две системы мин, один ярус на глубине около десяти футов от поверхности, а другой — около сорока футов». До этого французские саперы не подозревали о нижнем слое мин и с удивлением обнаружили, что «их собственные минные ходы были заминированы с помощью нижнего яруса»[787]. Только на Четвертом бастионе французы нашли не менее тридцати шести мин, готовых к взрыву — с установленными взрывателями и заблокированных. Сегодня посетители этого бастиона, известного восстановленной четвертой батареей, которой одно время командовал Лев Толстой, могут видеть вход в один из туннелей, проложенных русскими инженерами.

Взорвав доки и береговые форты на южной стороне, союзники стали искать в Севастополе новые объекты для разрушения. К этому времени в Крыму установилось неофициальное перемирие. До мирного договора было еще далеко, но для союзников имело смысл сделать город полностью непригодным для нужд армии и флота, уничтожив все полезное. Поэтому союзники в Севастополе продолжали взрывные работы. Следующим объектом, выбранным для разрушения, был комплекс Белых казарм (их еще называли Белыми домами) в восточной части Южной бухты. Здесь проявился неизбежный риск, связанный с подрывными работами. 9 марта 1856 г. Гордон писал:

«Вчера у нас случилось печальное происшествие. Майор Ранкин поджигал запал для линии мин под стенами Белых казарм, но, вероятно, запал был плохим, и вместо того, чтобы гореть долго и позволить Ранкину уйти, он взорвал заряды пороха почти сразу, и Ранкин был погребен под обломками. Мы с большим трудом откопали его тело»[788].

Гордон пишет об этом несчастном случае с особенной горечью, поскольку его коллега Ранкин «получил повышение и стал командиром роты всего два месяца назад», а также был среди «инженеров, которые ставили лестницы» во время неудачной атаки на Редан 8 сентября 1855 г.[789].

Тем временем союзники продолжали разрушать русские казармы. Лондонская газета Times сообщала 13 марта 1856 г., что «сегодня днем, словно для того, чтобы отпраздновать заключение мира, были взорваны так называемые Белые дома». Другой объект — стоявший в доках бриг — был также «взорван в порядке эксперимента», причем, по утверждению газеты, «во многом благодаря мистеру Дину, „потрясающему ныряльщику“… [Однако его] эксперимент с бригом окончился неудачей, причину которой еще предстоит установить». Далее газета сообщала, что «мистер Дин приписывает свои редкие неудачи состоянию проводов». Как отмечали военные инженеры, в том числе Гордон, электрический способ подрыва зарядов оставался еще несовершенным. Дин, отмечала газета, был «неутомим в попытках преодолеть трудности и усовершенствовать свой аппарат»[790].

После подписания Парижского мирного договора 18 (30) марта 1856 г. взрывные работы в Севастополе наконец прекратились. Между союзниками и русскими уже имели место неофициальные контакты, в которых границей служила Черная речка. Гордон отмечал, что «русские делают хороший бизнес, продавая кресты и другие вещи нашим офицерам»[791]. Дин также упоминал об этой торговле, первом примере военного туризма: «Мы можем ходить вдоль линии разграничения, обмениваться любезностями и говорить с русскими с расстояния 20 футов. Многие из них собираются у реки… и союзники встречаются с ними на берегу, обмениваются кошельками, носовыми платками и монетами»[792].

Чарльз Гордон провел четыре трудных месяца на работах по разрушению армейской и военно-морской инфраструктуры Севастополя, взрывая доки, пристани, форты, казармы и склады. Он покинул Крым в феврале 1856 г. Гордон был грамотным инженером и пользовался уважением коллег. Подполковник Эдвард Ллойд, руководивший инженерными подразделениями в Крыму, в докладе генералу сэру Уильяму Кодрингтону отмечал «чрезвычайно ценную помощь», которую получил от многих людей, в том числе «полковника [Джона Уильяма] Гордона, заместителя командира, майора Николсона… инженера-строителя и лейтенантов инженерной службы Камбеленда, Грэхема и К. Гордона». Он хвалил этих саперов за «неослабное усердие, внимание и преданность делу». Ллойд не забыл поблагодарить Джона Дина, которому он «многим обязан»[793].

Два Гордона, однофамильцы, отличились в Севастополе, и в судьбе обоих этот опыт оставил неизгладимый след. Старший Гордон (1814–1870), которого прозвали «Старая Петарда» за невозмутимость под огнем во время осады, впоследствии получил чин генерал-майора и был удостоен рыцарского звания. Однако к тому времени сэр Уильям Гордон был уже «больным человеком, в первую очередь вследствие ранения правой руки, полученного под Севастополем. Боль никогда не покидала его и с годами только усиливалась». Вполне вероятно, что он страдал и от психологической травмы, которую сегодня называют посттравматическим стрессовым расстройством: после войны его «поведение становилось все более и более иррациональным». Во время совместного путешествия его боевой товарищ, близкий друг и более молодой однофамилец, опасаясь худшего, конфисковал у него бритву, но Уильям Гордон после непродолжительной борьбы отобрал ее и совершил самоубийство[794]. Чарльз Гордон, также дослужившийся до генерал-майора, был известен под Севастополем своей смелостью и бравадой. Его коллега, военный инженер и известный военный историк [впоследствии полковник] К. К. Чесни, писал о нем:

«[Он] впервые увидел войну в тяжелых условиях суровой зимы в Крыму. Будучи инженером в скромном звании младшего офицера, он привлек к себе внимание начальства, и не только потому, что был энергичным и активным. Он выделялся среди других особой предрасположенностью к военному делу. Работу в окопах перед Севастополем он превратил в сбор личных знаний по действиям врага так, как это не смог сделать ни один офицер. „Мы обычно посылали его, чтобы разведать новые передвижения русских“, — много лет спустя свидетельствовал о его таланте один из самых выдающихся офицеров, под началом которых он служил»[795].

Молодой Гордон явно выделялся своей особенной храбростью и профессионализмом. Он был награжден французским орденом Почетного легиона, редким отличием для такого молодого офицера.

Многие путешественники, посещавшие Крым, свидетельствовали о том, что Севастополь был полностью разрушен, и на его восстановление потребовалось несколько десятилетий. Рождение города в 1783 г. явилось результатом решения Екатерины II основать базу российского Черноморского флота на Крымском полуострове. Теперь город был мертв — там никого не осталось, кроме оккупационных войск союзников и немногочисленных собак и кошек. И неясно, способен ли Александр II приступить к возрождению Севастополя: ответ могли дать только условия мирного договора.

ПАРИЖСКИЙ МИРНЫЙ ДОГОВОР ОТ 18 (30) МАРТА 1856 Г.

Во время Крымской войны путь к миру, как это часто бывает в разных конфликтах, оказался таким же трудным, как и путь к войне. В данном случае примирение осложнялось не только количеством государств, участвовавших в конфликте, но и разногласиями между союзниками, особенно между Британией и Францией. В дополнение к пяти непосредственным сторонам конфликта (России, Франции, Великобритании, Османской империи и королевства Пьемонт-Сардиния) в дискуссиях участвовали Австрия и Пруссия. Для России особенно важна была позиция Австрии, поскольку царь не мог позволить себе конфликт еще с одной европейской державой на своих западных границах. Турция жаждала признания как независимое, суверенное государство, огражденное от влияния таких стран, как Россия, равноправный член «европейского согласия». Поэтому представители Османской империи желали избавиться от предыдущих двусторонних договоров с европейскими странами, большинство из которых назывались (а не только считались) «капитуляциями»[796]. Британия и Франция поддерживали требования Турции не только из соображений доброй воли, но и для того, чтобы сдержать могущество и амбиции России.

Ограничения для России, которых могли добиться союзники, как раз и были предметом разногласий между Британией и Францией. Разумеется, русские постарались использовать этот раскол. В общих чертах Британия решительно настаивала на больших уступках со стороны противника, проявляя — по крайней мере, в глазах русских — традиционную воинственность. В то же время Наполеон III хотел вернуть Франции роль ведущей континентальной державы и поэтому вел переговоры независимо от Британии, насколько это было возможным. Более того, он желал, чтобы мирная конференция проводилась в Париже, а не в Вене, чтобы подчеркнуть вес своей страны в мировой политике. В этом его поддерживал Александр II. Россия хотела как можно быстрее восстановить хорошие отношения с Францией.

Поэтому война, а следовательно, и мир не ограничивались решением «восточного вопроса» — речь шла о перераспределении сил в Европе. Таким образом, вдалеке от театра военных действий велись битвы реальной политики: государства боролись за статус и влияние, как военное, так и экономическое, в ходе самого масштабного раунда дипломатических переговоров после Венского конгресса 1814–1815 гг. Главное отличие состояло не только в том, что Россия и Франция поменялись ролями, но и в отсутствии решающего сражения, которое завершало войну и способствовало заключению мира. Несмотря на поражение России, ее армия не была уничтожена в грандиозной битве, подобной поражению Наполеона под Лейпцигом (1813) или при Ватерлоо (1815); страна также избежала унижения, когда вражеская армия оккупирует столицу.

В конечном итоге все договорились, что основы мирного договора будут строиться на развитии «четырех пунктов», основанных на Венской ноте, которую Британия, Франция, Австрия и Пруссия приняли в 1853 г. Боевые действия на суше и на море продолжались в разных уголках земли — в Крыму, на Кавказе, на Балтике и на Дальнем Востоке, а одновременно с ними шли длительные переговоры в Вене; на их скорость и направление влияли превратности войны, и не в последнюю очередь исход сражений. Многочисленные зигзаги и повороты переговоров выходят за пределы нашего повествования — в отличие от конечного результата, закрепленного Парижским мирным договором, который был подписан 18 (30) марта 1856 г. и определял будущее Севастополя и Черноморского флота. Тем не менее стоит кратко описать дипломатический процесс, который привел к окончательному соглашению.

В ноябре 1854 г. российское правительство согласилось с «четырьмя пунктами», предложенными при посредничестве Австрии: (1) замена российского протектората над Дунайскими княжествами общим протекторатом великих держав — Австрии, Великобритании, Пруссии, России и Франции; (2) установление свободы судоходства по Дунаю; 3) пересмотр Лондонской конвенции 1841 г. о Черноморских проливах; (4) передача покровительства над христианским населением Османской империи великим державам[797]. Последнее условие должно было заменить гарантии России, закрепленные в статье VII Кючук-Кайнарджийского мирного договора 1774 г. Но в разгар Крымской войны союзники считали, что время для мирного договора еще не пришло. Они твердо решили уничтожить главную военно-морскую базу России в Севастополе, но смогли добиться своей цели только после сдачи города 8/9 сентября 1855 г. Крымской кампанией союзники стремились ослабить Россию, надолго нейтрализовав ее возможности на Черном море[798]. Однако для Британии это было необходимое, но ни в коем случае не достаточное условие заключения мира. Пальмерстон, верный своим принципам, возражал против любых уступок России. Рассматривая войну в более широком геостратегическом контексте, как и подобало стране с самым сильным военно-морским флотом в мире, британское правительство намеревалось в 1856 г. отправить экспедицию на Балтику (основу эскадры должны были составлять броненосцы — новейшее достижение военного кораблестроения), чтобы получить возможность навязать России более жесткие условия. Главной целью экспедиции было разрушение Кронштадта, то есть уничтожение базы Балтийского флота России. Без Кронштадта и Севастополя у России оставался только Архангельск, что перечеркивало все достижения предыдущих 150 лет.

С учетом этих обстоятельств соглашение о мире было подписано на удивление быстро. Главный импульс исходил из Вены. Выступая от имени Великобритании и Франции, австрийское правительство направило России ультиматум. Меморандум о предварительных условиях мира, принятый в Вене 14 ноября 1855 г., содержал пять ключевых условий. Во-первых, «полный отказ России от протектората над Дунайскими княжествами», во-вторых, «признание свободы судоходства по Дунаю», в-третьих, «объявление Черного моря нейтральным и свободным от военных кораблей», в-четвертых, «закрепление прав христианского населения Порты»; в-пятых, «право в интересах Европы выдвигать особые условия в отношении четырех вышеперечисленных гарантий»[799]. И Британия (которая не участвовала в составлении ультиматума) и Россия посчитали эти условия неприемлемыми, но по разным причинам. Если Британия считала их недостаточно жесткими, то Россия — слишком суровыми: главным камнем преткновения была судьба Черноморского флота. Несмотря на то что с падением Севастополя ситуация, казалось бы, радикально изменилась, союзники придерживались разных взглядов на будущую политику.

Что касается сухопутных войск, то соотношение сил в коалиции было неравным, поскольку Франция выделила в четыре раза больше войск, чем Британия. Вполне естественно, что Наполеон III хотел иметь решающий голос в вопросе прекращения войны и заключения мира. По всей видимости, существовало три варианта действий: во-первых, расширить масштабы войны, чтобы оказать давление на Россию, возможно спровоцировав восстание поляков или задействовав армии Австрии, Пруссии и Швеции (именно этого хотел Пальмерстон); во-вторых, свести войну к морской блокаде Балтийского и Черного морей; и в-третьих, усилиями дипломатов как можно быстрее положить конец конфликту. Наполеон III, убежденный, что он в основном достиг целей войны, в том числе разрушил консервативный Священный союз, в котором доминировала Россия, склонялся к третьему варианту и всячески поддерживал посреднические усилия Австрии. Британия не могла продолжать войну без Франции, и поэтому ей пришлось согласиться с союзником.

Но оставался главный вопрос: согласится ли оказавшаяся в изоляции Россия принять условия австрийского ультиматума. Для его обсуждения Александр II созвал совещание. Оно состоялось вечером 3 (15) января 1856 г. в Зимнем дворце, и результаты его были неоднозначными. Министр иностранных дел граф Нессельроде, давно занимавший этот пост, убеждал принять условия Австрии, утверждая, как точно сформулировал Кёртисс, что «они не чрезмерно суровые и что перспектив на лучшие нет, потому что чем дольше длится война, тем хуже будут условия мира, а ресурсы русских истощаются, а надежды на будущее нет»[800]. Советский историк Евгений Викторович Тарле так изложил позицию Нессельроде: «чем дольше будет длиться война, тем больше будет возрастать число врагов, выступающих против России». Князь Михаил Воронцов считал, что условия мира тяжелы для России, но, если продолжать войну, добиться более благоприятного соглашения нет никакой возможности. Результатом будут не только дополнительные потери и расходы; из-за истощения финансовых ресурсов можно потерять Финляндию и Польшу. Эти жесткие заявления отражали реальность, и другие члены Государственного совета, отвечавшие за военную, дипломатическую и экономическую сферы, могли лишь подтвердить их. Бывший чрезвычайный и полномочный посол России в Вене барон Петр Казимирович Мейендорф, например, утверждал, что «война неизбежно ведет нас к банкротству», и если Россия продолжит войну, то «дойдет до такой слабости, до какой дошла Австрия после Наполеоновских войн или Швеция после истощивших ее войн Карла XII»[801]. При голосовании все высказались за принятие австрийского ультиматума. На следующий день по поручению императора Нессельроде телеграфировал князю Горчакову в Вену, приказывая ему принять ультиматум безо всяких условий. 1 февраля 1856 г. был подписан протокол о согласии России, а также достигнута договоренность о том, что в марте в Париже пройдут переговоры по заключению мирного соглашения, которое закончит войну. Место переговоров свидетельствовало о восстановлении международного престижа Франции, которого жаждал Наполеон III.

Парижская мирная конференция отличалась не только скоростью работы, но и сердечными отношениями, тон которым задавало гостеприимство французских хозяев — и в немалой степени по отношению к русской делегации. Поскольку главную роль в переговорах играл Наполеон III, было совершенно очевидно, что будущее континентальной Европы теперь в руках Франции и России. Пруссия была еще недостаточно сильна, а Австрия, несмотря на все свое дипломатическое искусство, не входила в число самых могущественных военных держав. Британия, обладавшая самым сильным флотом, не могла обойтись без надежных союзников на суше. Ее армия ничем не отличилась в Крыму, а ее дипломатов, которых в Париже возглавлял лорд Кларендон, не поддерживала, как Каслри в Вене в 1814–1815 гг., влиятельная в международных кругах фигура вроде герцога Веллингтона.

18 (30) марта 1856 г. в Париже был подписан мирный договор между Великобританией, Австрией, Францией, Пруссией, Россией, Сардинией и Османской империей. Его первая статья провозглашала «мир и дружество», вторая требовала освобождения «завоеванных и занятых» территорий. Статья III обязывала Россию вернуть Карс туркам, а статья IV — возвратить императору всероссийскому «города и порты: Севастополь, Балаклаву, Камыш, Евпаторию, Керчь-Еникале, Кинбурн, а равно и все прочие места, занимаемые союзными войсками». Обращаясь к причинам войны, статья VII постановляла, что «Блистательная Порта признается участвующею в выгодах общего права и союза держав европейских», и призывала остальных «уважать независимость и целость империи Оттоманской». Учитывая довоенную обеспокоенность Франции и России, статья IX обращалась к султану и подтверждала «великодушные намерения его касательно христианского народонаселения его империи». Кроме того, та же статья гарантировала, что другие государства не имеют права «вмешиваться, совокупно или отдельно, в отношения е. в. султана к его подданным и во внутреннее управление империи его»[802].

Пять статей договора касались Севастополя, поскольку регулировали правила судоходства для военных и торговых кораблей в Черном море и турецких проливах. Статья X, посвященная проливам, пересматривала конвенцию 1841 г., заменяя ее новым документом, который являлся приложением к договору и «будет иметь такую же силу и действие, как если б он составлял неотдельную оного часть». В мирное время Дарданеллы и Босфор закрывались для иностранных военных судов. Эта статья не позволяла России направлять свои военные корабли через турецкие проливы в Средиземное море, но корабли других государств также не имели права входить в Черное море. Четыре следующие статьи (XI–XIV) во многих отношениях были следствием этого соглашения о проливах.

Статья XI объявляла Черное море «нейтральным», гарантируя «открытый для торгового мореплавания всех народов вход в порты и воды оного». В то же время заход в него «формально и навсегда воспрещается военным судам, как прибрежных, так и всех прочих держав». Связанная с ней статья XII объявляла, что «свободная от всяких препятствий торговля в портах и на водах Черного моря будет подчинена одним лишь карантинным, таможенным, полицейским постановлениям». Статья XIII непосредственно касалась Севастополя, поскольку согласно статье X, Черное море становилось нейтральным и России и Османской империи запрещалось «содержание или учреждение военно-морских на берегах оного арсеналов». Таким образом, ни флот, ни необходимая для него инфраструктура и склады больше не могли находиться в Севастополе или любом другом российском порту Черного моря, что разом перечеркивало все великие замыслы российских императоров от Екатерины II до Николая I. В статье XIV содержалась небольшая уступка, позволявшая России и Турции «содержать в Черном море для нужных по прибрежию распоряжений» легкие суда[803]. По соглашению, заключенному в тот же день, двум государствам разрешалось иметь по десять легких пароходов для выполнения патрульных функций.

Многие условия мирного договора касаются Дунайских княжеств. Статьи XV–XIX регулируют судоходство по реке Дунай, в том числе учреждают комиссию, которая будет способствовать развитию навигации и торговли. Статья XX предусматривает «исправление» границы России в Бессарабии в обмен на города и порты, перечисленные в статье IV, в том числе Севастополь. В середине мая 1856 г. Чарльз Гордон покинул Крым и присоединился к международной комиссии по демаркации границы, целью которой, по его словам, было «отодвинуть русских от Дуная, а также озер и протоков в его устье»[804]. Все вместе статьи X–XIV эффективно препятствовали России восстановить флот на Черном море и распространить свое влияние на Босфор и Средиземное море. Таким образом, договор серьезно ограничивал долговременные стратегические стремления России, что соответствовало изначальным целям Британии и Франции. Поощрение торговли никак не компенсировало России потерю Черноморского флота и его базы в Севастополе. Неудивительно, что Россия считала договор, и особенно статьи, касающиеся Черного моря, несправедливым, навязанным победителями, и в последующие годы искала возможности для его отмены.

Российские, а впоследствии и советские историки Крымской войны были обязаны подчеркивать разочарование и раскол в обществе, которые вызвал этот мирный договор. Например, Тарле приводит реакцию на решение Александра II принять австрийский ультиматум: «Историческое заседание в Зимнем дворце стало тотчас же известно в широких кругах общества». Далее он отмечает, что «славянофилы были раздражены до крайности. Они обвиняли уже не только Нессельроде, но и всю придворную аристократию в трусости и предательстве». Главной мишенью критики стал Воронцов с его тесными связями в Британии (его сестра была графиней Пембрук); высказывались предположения, что «продолжение войны угрожало их карману и в России, и в Англии, родственной им по деньгам, духу и крови». Более того, «при дворе раздавались и иные голоса». Например, Тарле пишет, что «очень влиятельная при новом дворе фрейлина Тютчева» сделала такую запись в своем дневнике: «Уже вчера в городе разнесся слух, что мы соглашаемся на мир на унизительных основах австрийских предложений… Мужчины плакали от стыда»[805]. Реакция на подписание договора в России была приглушенной и мрачной. Знаменитый военный историк и реформатор армии, генерал-майор (позднее генерал-фельдмаршал) Д. А. Милютин так выразил общее настроение: «…известие о заключении мира, хотя и было обычным порядком возвещено городу пушечными выстрелами с Петропавловской крепости и сопровождалось благодарственными молебствиями, не могло, конечно, считаться событием радостным». Размышляя о результатах, достигнутых в Париже, он писал: «Бедствиям войны положен был конец, — но мир куплен дорогой ценой. Русское национальное чувство было оскорблено. Молодому императору пришлось расплачиваться за неудачи войны, не им начатой»[806].

Итак, Крымская война закончилась. Нелепый спор относительно доступа к нескольким местам религиозного поклонения на Святой земле, превратившийся в жестокую борьбу за власть и влияние в Европе, дорого обошелся всем участникам, но больше всего пострадала Россия. После ослабления России, главной противницы перемен в период с 1815 по 1850 г. и доминирующей силы на европейской арене, стали возможны объединение Италии и Германии с последующим переходом Австрии в разряд второстепенных государств.

АМЕРИКАНЦЫ В СЕВАСТОПОЛЕ: ПОДЪЕМ ЗАТОНУВШИХ КОРАБЛЕЙ

После подписания Парижского мирного договора и эвакуации армий союзников из Крыма в начале лета 1856 г. российскому правительству пришлось решать следующую проблему: что делать с Севастополем, когда причины его существования, Черноморского флота, больше не существует. Согласно статьям XI и XIII договора, Черное море становилось нейтральным, а содержание на его берегах военно-морских арсеналов запрещалось. Поэтому не было никакого смысла — по крайней мере, в краткосрочной перспективе — пытаться восстановить флот, не говоря уже о портовой инфраструктуре для него. Но флот у России сохранился (в частности, на Балтике), и он очень нуждался в кораблях; в то же время существенная часть военно-морских сил лежала под водой на илистом дне Севастопольского рейда. Всего было затоплено около ста судов — в два раза больше оценки контр-адмирала Лайонса в сентябре 1855 г. Согласно списку, составленному американским военным историком Чаком Вейтом, среди затонувших судов было сорок два военных корабля: шестнадцать парусных линейных кораблей, шесть фрегатов, пять корветов, не менее шести других судов (шхун, яхт и бригов) и девять пароходов. Все остальное — разнообразные транспортные, торговые и другие суда[807].

Затопленные корабли лежали в основном на шести участках, что отражало последовательность действий русского флота по уничтожению кораблей во время обороны Севастополя. У входа на рейд между Александровским и Константиновским фортами находилась первая линия из десяти судов, затопленных в сентябре 1854 г., когда русские опасались атаки союзников сразу после сражения на Альме. Следующей была двойная линия кораблей, затопленных в феврале 1855 г. между Николаевским фортом и Михайловской батареей. За ними на дне лежали другие военные и торговые суда, затопленные в сентябре 1855 г. между Павловским фортом и четвертой батареей (Екатерининский форт). Среди них были очень ценные пароходы, такие как «Владимир», принесенные в жертву 11 сентября после сдачи южной части города. В разное время, но преимущественно в сентябре 1855 г., в Южной бухте затопили другие суда, в том числе транспортные и тюремные. Примерно посередине рейда, между Павловским фортом и Килен-бухтой на дне лежала группа из трех торговых судов. Наконец, на восточном краю рейда, недалеко от Инкермана и устья Черной речки, находились еще десять затопленных кораблей.

Правительство России задумало честолюбивую спасательную операцию в севастопольских водах, которая преследовала две цели: во-первых, восстановить как можно большую часть флота, включая вооружения и механизмы, а во-вторых, открыть бухту для торговых судов. Кроме того, можно было надеяться, что со временем новый Черноморский флот России вернется в родную гавань. Российский флот был не в состоянии спланировать и провести эту уникальную операцию (не говоря уже об отсутствии необходимых технических средств) — даже при условии, что союзники позволят это сделать. Однако в Парижском соглашении не было пункта, запрещающего подъем кораблей. В отсутствие конкретного запрета русские считали себя вправе вернуть собственность, независимо от того, где она находится, на суше или на морском дне. Просьба о помощи к бывшим врагам — французским или британским специалистам — была политически неприемлемой. Более того, несмотря на все усилия, британские команды подрывников и ныряльщиков не добились видимых успехов в перемещении или поднятии затонувших кораблей до эвакуации союзников из Севастополя. Если уж на то пошло, в стратегическом плане союзникам было выгодно, чтобы рейд Севастополя оставался заблокированным. Помочь могло лишь одно государство — Соединенные Штаты Америки, которые во многих отношениях показали себя пассивным союзником во время Крымской войны и традиционно плохо относились к Великобритании. В любом случае у двух стран, России и Соединенных Штатов, присутствовало взаимное желание улучшить экономические отношения. В марте 1857 г. автор статьи в нью-йоркском Herald заявил: «Русское правительство и народ предпочитают торговать с нашей страной, а не с Англией, поскольку их ненависть к англичанам сильна как никогда»[808].

Во время Крымской войны Соединенные Штаты официально сохраняли нейтралитет, однако американцы снабжали Россию оружием и даже поставили один корабль — пароход «Америка». Кроме того, около тридцати американских хирургов и врачей занимали разные должности в медицинской службе русской армии[809]. Но лишь немногие из них работали в госпиталях Крыма. Одним из них был Уильям Риддик Уайтхед из Вирджинии, который служил в Севастополе под началом Пирогова с февраля 1855 г. Эти люди были гражданскими добровольцами, а не кадровыми офицерами американской армии или флота, поэтому их присутствие не означало нарушение нейтралитета. Они приехали по собственной инициативе, движимые гуманными соображениями, но за их профессиональные услуги хорошо платили — примерно в два раза больше, чем они зарабатывали дома. Правда, за тягу к приключениям и хирургическую практику приходилось платить высокую цену: почти половина американцев умерли от инфекционных заболеваний, таких как тиф, холера и оспа. Например, из двух американских коллег, которые должны были встретить Уайтхеда в Севастополе, один уже умер, а второй умирал[810]. Многие из выживших вскоре получили возможность применить полученный опыт во время Гражданской войны в Америке (1861–1865).

Весной 1855 г. правительство Соединенных Штатов учредило военную комиссию, которой было поручено составить доклад «Искусство войны в Европе». Комиссией руководил инженер, майор Ричард Делафилд, а в ее состав входил другой инженер, артиллерист, майор Альфред Мордекай, и восходящая звезда кавалерии капитан Джордж Макклеллан. Как описывал биограф Макклеллана, их путешествие удачно началось в Лондоне, где комиссии обещали «полное сотрудничество в любой инспекции британских сил, осаждающих Севастополь», однако в Париже разрешение посетить французские войска в Крыму обусловили отказом от посещения русских. Делафилд отказался принять это ограничение. Еще одно неприятное бюрократическое препятствие ждало их в Санкт-Петербурге, куда американцы прибыли в середине июня. Несмотря на то что «им с готовностью пообещали устроить аудиенцию у Александра II… но просьба посетить Севастополь исчезла в российском бюрократическом лабиринте»[811]. В остальном русские власти, казалось, были готовы показать гостям некоторые сооружения, в том числе военно-морскую базу Кронштадт и другие военные объекты.

Короткая беседа с императором после смотра войск 26 июня завершилась «выражением с его стороны надежды, что Соединенные Штаты и Россия вечно будут жить в мире и дружбе»[812]. Но воодушевление от разговора с царем быстро прошло: американцы, к своей досаде, не получили ответа на просьбу осмотреть Севастополь или русские форты Свеаборг (в настоящее время финская Суоменлинна) и Ревель (Таллин, Эстония) на Балтике. Наконец, 13 июля генерал-адъютант барон Ливен сообщил американцам, что «хотя его страна не держит секретов и не скрывает информацию о военной науке… командующие этими гарнизонами попросили, чтобы иностранцы и другие персоны, не участвующие в операциях, не получали разрешения посетить их, поскольку такие визиты приводят к значительным затруднениям…». Конечно, император мог снять подобные ограничения, но пока просьба американцев «не может быть удовлетворена»[813]. Так русские изящно сформулировали свой отказ. Делафилд никак не комментирует этот разочаровывающий результат, но нежелание русских показывать Свеаборг могло быть вызвано тем фактом, что флот союзников в августе 1854 г. обстрелял форт. Осторожность относительно Севастополя могла просто отражать страх перед неминуемым падением крепости.

Дважды посетив Кронштадт — в качестве компенсации за отказ познакомиться с тем, как русские обороняют Севастополь, — а затем Москву, Делафилд с коллегами направился в Пруссию, Австрию и Турцию. В начале октября пароход Королевского флота Великобритании доставил их из Константинополя в Балаклаву — наконец, американцы добрались до Крыма, где пробыли почти месяц. Благодаря личной заинтересованности и поддержке генерала Симпсона «было оказано всяческое официальное и личное содействие и любезность… офицерами английской армии»[814]. Французские позиции комиссия Делафилда посетить не смогла — поставленное французским правительством условие сохраняло силу. На южной стороне Севастополя американцы могли наблюдать мощные оборонительные сооружения русских, а также сложную и всеобъемлющую транспортную систему британцев, которая за последние двенадцать месяцев значительно улучшилась. Отчет комиссии впечатлял своей обстоятельностью — результат тщательного изучения австрийской, британской, французской, русской и прусской армий, но в нем отсутствовали два важных аспекта. Во-первых, это необходимость совершенствования высшего командования армии, в котором теперь для планирования и проведения операций требовался Генеральный штаб; во-вторых, это влияние на ход боестолкновений новых нарезных ружей, которые делали традиционную тактику пехоты в стиле Наполеона безнадежно устаревшей[815]. Офицерам и солдатам Макклеллана, которого иронично называли «молодым Наполеоном» и который впоследствии командовал армией северян на Потомаке в 1861–1862 гг., пришлось собственными жизнями заплатить за этот урок во время Гражданской войны в США. Так, например, сражение при Энтитеме 17 сентября 1862 г. стало самым кровопролитным однодневным столкновением в американской истории.

До Крымской войны, во время и после нее многие влиятельные люди в России (в том числе царь, как отмечалось выше), были благожелательно настроены к Америке или видели в ней противовес Франции и особенно Британии. Эти чувства отражены в рассказе Толстого «Севастополь в августе 1855 года»: «Один рассказывал, как скоро должно кончиться осадное положение [в] Севастополе, что ему верный флотский человек рассказывал, как Кистентин, царев брат, с мериканским флотом идет нам на выручку»[816]. Для подобных слухов, распространявшихся на флоте, не было никаких оснований, однако возможность того, что Россия обратится за помощью к Америке, не была такой уж невероятной, как может показаться сегодня. Томас Сеймур, посланник американского правительства Соединенных Штатов в России, вскоре после назначения, в марте 1854 г., докладывал: «Российское правительство выражало твердые намерения к дружбе с Соединенными Штатами и… к еще более прочному политическому и торговому взаимодействию»[817]. Сеймур, организовывавший визит Делафилда в Россию, имел хорошие отношения с великим князем Константином Николаевичем, генерал-адмиралом и братом императора Александра II. В сентябре 1855 г. Сеймур проинформировал правительство Соединенных Штатов, что великий князь в своих планах модернизации российского флота «желает в определенной степени опираться на американские таланты и предприимчивость»[818]. Очистка обширной бухты Севастополя стала серьезной проверкой возможности российско-американского сотрудничества.

Как выяснил Вейт, по всей видимости, в конце 1855 или в начале 1856 г. кто-то из российских чиновников или военных вспомнил, что американец по имени Дон Гоуэн четыре года назад участвовал в поднятии военного корабля Соединенных Штатов, затонувшего в гавани Гибралтара восьмью годами раньше, и во время этих работ любезно помог починить повреждения российского корабля. «Где-то в первой половине 1856 г.» Гоуэну через русского посла в Вашингтоне передали просьбу великого князя Константина: оказать помощь в подъеме затонувших кораблей Черноморского флота в Севастополе. Гоуэну эта идея — и не в меньшей степени финансовые возможности — понравилась, и период с августа по декабрь 1856 г. он провел в России, тщательно исследовав севастопольский рейд. Вскоре стали распространяться слухи о планируемой спасательной операции. Например, Чарльз Гордон в письме из Кишинева от 6 декабря передавал слова корреспондента Times Уильяма Рассела, который по дороге из Севастополя в Лондон ознакомился с работой комиссии по демаркации границы. Гость рассказывал: «В Севастополе пока ничего не сделано, и это положение сохранится еще два года. Американские инженеры на службе у русских надеются, что смогут поднять затопленные суда (всего в количестве семидесяти семи)»[819].

Вернувшись домой, в Линн в штате Массачусетс, Гоуэн первую половину 1857 г. потратил на подготовку спасательной операции; с этой целью он 20 апреля зарегистрировал в Филадельфии новое предприятие — Морскую исследовательскую компанию (Marine Exploring Company). Требовалось привлечь необходимый капитал, нанять людей, закупить оборудование и материалы. Все эти подготовительные работы были выполнены сравнительно быстро[820]. В июне Гоуэн вернулся в Севастополь и «открыл контору». Одним из его первых визитеров был экстравагантный британец Джон Гадсби, читавший лекции по библеистике и востоковедению и приехавший в Крым со своим восемнадцатилетним племянником в рамках большого образовательного и нравоучительного путешествия.

Записки Гадсби о посещении Севастополя и его окрестностей в июле 1857 г. — полезный источник для изучения военной истории города, и тому есть несколько причин, в том числе описание первых этапов работы Гоуэна[821]. Первые впечатления Гадсби от города — точно так же, как у Уильяма Джесси тридцатью годами раньше, — были не слишком благоприятными; причиной тоже послужило отсутствие подходящей гостиницы. Вспоминая прибытие в Севастополь во второй половине дня 17 июля 1857 г., Гадсби пишет: «Что за ужасную картину представляет собой город! Как только я поднялся на верхние ступени лестницы, ведущей от пристани, сердце мое упало». И приводит подробности:

«Я мог бы вообразить, что нахожусь на мертвых руинах Помпей. Не было видно ни одного целого дома, за исключением принадлежащего американцам, да и у того сохранился только первый этаж… Одни остовы из стен, похожие на скопление высоких, разбитых и продырявленных надгробий! Справа, когда мы шли по главной улице, были видны несколько одноэтажных деревянных домиков, совсем новых; слева только разрушенные дома — до самой гостиницы мы больше ничего не видели».

По его мнению, Севастополь «до войны, наверное, был одним из красивейших городов мира»[822]. Чувства британца разделял и американец Делафилд, который двумя годами раньше в докладе об инспекционной поездке отмечал: «На всем пространстве того, что когда-то было красивым городом, не было видно ни одного обитаемого здания… После осады победителям достались окровавленные развалины»[823]. Разрушения в Севастополе были настолько масштабными, что его состояние можно сравнить с городом середины XX в., стертого с лица земли сочетанием бомбардировки с воздуха и артиллерийского обстрела, например Сталинградом в 1942–1943 гг.

К сожалению, гостиницу Гадсби нельзя было назвать первоклассной — скорее наоборот. «Нам порекомендовали гостиницу Шнейдера, — жаловался он, — однако мы обнаружили, что американцы уже некоторое время полностью занимают ее». Не сумев поселиться в том месте, которое некогда былом центром общественной жизни Севастополя, где развлекались русские офицеры, двое британцев были вынуждены довольствоваться единственным сохранившимся в Севастополе пансионом — жалким «Севастополем», который Гадсби описал как «необычайно убогое место, больше похожее на азиатский караван-сарай, чем европейскую гостиницу». Хладнокровие путешественников подверглось суровым испытаниям «изобилием грязи», кроватью «жесткой, почти как доска» и «клопами и мухами, такими же назойливыми, как в Египте»[824]. Печально знаменитые клопы Севастополя привлекли внимание американцев (а скорее наоборот), которые жаловались на «проклятие этой страны — клопы, клопы, о боже, клопы!.. Вы и представить не можете, какие ужасные ночи мы провели в сражениях с ними»[825].

В ходе экскурсии по городу Гадсби увидел «сухие доки, полностью разрушенные». Знакомый с британским аналогом на Мальте, Гадсби отметил, что «похоже, ничто не может сравниться с севастопольскими доками, какими они были». Хотя русские «не предприняли попытки восстановить доки… пекарня, причалы и склады» отстроены заново. Более того, Гадсби видел «большое количество военного снаряжения, которое собрали русские»[826]. Этот рассказ свидетельствует, что союзники не завершили очистку города перед своей эвакуацией в начале лета 1856 г. Кроме того, создается впечатление, что Севастополь — вопреки Парижскому мирному договору — не был полностью демилитаризован Россией.

Описывая посещение северной части города 24 июля 1857 г., Гадсби отметил, что в Константиновском форте солдаты по-прежнему несли службу. Войти внутрь ему не разрешили, однако вместе со своими английскими попутчиками, в том числе неким человеком по имени «мистер С.», говорящим по-русски, они укрылись во внешних воротах форта во время сильного ливня. Полагаясь на удачу, они пробежали через внутренние ворота мимо удивленных часовых и оказались на центральном дворе, на плацу, где их задержали и бесцеремонно препроводили к выходу[827]. Последовавшая (и по всей видимости, неизбежная) перепалка закончилась тем, что «мистер С.» заявил, что хочет поговорить с командиром.

«За ним послали, и он пришел.

— Что вам нужно? — спросил он.

— Мы хотим осмотреть форт, — ответил мистер С.

— Вы иностранцы?

— Да.

— Американцы?

— Нет.

— Кто вы?

— Англичане.

— Тогда я не могу вас пустить без разрешения от генерала.

Нам ничего не оставалось, как откланяться, и нас принудительно, хотя и вежливо, выпроводили».

Соотечественникам бывших врагов здесь были явно не рады. Тем не менее маленькая компания Гадсби увидела то, что военные власти Севастополя и охрана форта пытались от них скрыть: «Русские по-прежнему занимают форт, и у них нет желания его разоружать». Тот факт, что военные объекты в северной части Севастополя не ликвидированы, вскоре подтвердили и другие источники. В ходе своей неофициальной инспекции Гадсби отметил, что пушки на Звездной и Осиной батареях «по-прежнему на месте». Добравшись до Михайловской батареи, превращенной в госпиталь, британцы вежливо попросили разрешения войти. «Но офицер, который мог дать это разрешение, не появлялся так долго, а запах был столь невыносимым, — недовольно вспоминал Гадсби, — что мы ушли, не дождавшись его»[828].

В воспоминаниях британский путешественник отмечал забавный, но характерный эпизод, связанный с работой команды Гоуэна в Севастополе, вероятно, рассказанный одним из американцев, с которыми он познакомился. 4 июля американцы отмечали День независимости, и к ним присоединились несколько русских офицеров, «которые веселились вовсю и присоединялись к здравицам [американцев]». Однако не обошлось без сюрприза: когда «на следующий день им сказали, что они выкрикивали „Да здравствует республика!“, они пришли в ужас и выразили надежду, что это не дойдет до ушей императора»[829]. Американцы подробно описывали это пышное, «богато украшенное» событие, с американскими и российскими флагами, а также портретами Джорджа Вашингтона и Александра II. На празднике присутствовали тридцать российских офицеров в парадных мундирах, в том числе один адмирал; роскошный ужин проходил в сопровождении двух русских оркестров. Вероятно, старшим по званию среди русских офицеров был контр-адмирал Бутаков, отличившийся во время боя пароходофрегата «Владимир» с турецким пароходом «Перваз-Бахри» в 1853 г., а также при обороне Севастополя; в 1856 г. он был назначен губернатором Севастополя и Николаева. Но американцы не только веселились, но и занимались делом; им предстояло преодолеть серьезные трудности. Гоуэн и его команда должны были построить для себя жилье, а также судно, которое могло бы работать в Севастопольской бухте. Но главная работа предстояла на рейде, где корабли «лежали повсюду; у одних из воды торчала только мачта, а у других еще и часть корпуса»[830].

К тому времени. как работники Гоуэна прибыли в Севастополь, русские уже смогли поднять со дна бухты несколько затопленных кораблей, в том числе четыре транспорта и пароход «Херсонес»[831]. По всей видимости, поднять эти суда оказалось легче всего, и они были повреждены не слишком сильно. После ремонта их использовали в спасательной операции. Теперь предстояло поднять со дна или уничтожить большую часть затопленных кораблей: эта задача требовала много времени и сил. Обладая большим опытом, Гоуэн во время ознакомительной поездки уже определил, как проводить операцию. Вернувшись в Соединенные Штаты, он заказал в доках Филадельфии четыре больших кессона для надежных платформ, которые будут использоваться при подъеме кораблей. Каждая из этих полупогружных конструкций (размером приблизительно 15×15×4 метра) была оснащена паровой машиной мощностью 40 лошадиных сил для откачки воды и вытягивания подъемной цепи, прикреплявшейся к затонувшему судну. Как писал Вейт, цепное подъемное устройство «весило приблизительно 500 тонн, а сами кессоны способны поднять 700 тонн груза посредством вытеснения воды». Гоуэн планировал, что после подъема затонувших кораблей на поверхность в них «заткнут отверстия в корпусах, проделанные русскими, протянут шланги в трюмы и откачают воду»[832]. Можно было использовать и другой метод: ныряльщики затыкают пробоины под водой, затем вода выкачивается из трюма, и подъемная сила создается естественной плавучестью судна. Независимо от применяемого метода, американцы — и ныряльщики, и техника — работали на грани возможного в то время. Поэтому им пришлось пройти длинный путь проб и ошибок, прежде чем удалось создать надежную систему.

В ходе работ на рейде Севастополя и в Южной бухте команда Гоуэна столкнулась с многочисленными административными и техническими препятствиями, но в конечном итоге преодолела их. Например, летом 1857 г. бюрократическая волокита задержала прибытие необходимых материалов и механизмов. Уже после начала спасательной операции выяснилось, что одни цепи слишком слабые и рвутся, а другие слишком прочные для сгнивших остовов кораблей. Ныряльщикам приходилось работать в условиях почти нулевой видимости. Самая большая трудность, судя по всему, была связана с воздействием на деревянные корпуса корабельных червей Teredo navalis, которые уменьшали время жизни нескольких поколений кораблей Черноморского флота с тех пор, как в 1783 г. он стал базироваться в Севастопольской бухте. С учетом этой и других проблем Гадсби крайне пессимистично оценивал шансы американцев на успех. «Что касается кораблей, — отмечал он, — то они, должно быть, так погрузились в ил и грязь, что сдвинуть их не в человеческих силах, разве что взорвать». Цитируя статью в одном из номеров лондонской газеты Times, в которой говорилось, что корабельный червь «сожрал тело российского флота, оставив только внешнюю оболочку», Гадсби, закончивший свою книгу 31 марта 1858 г., остался убежден, что «американцы не смогут поднять затонувшие корабли»[833]. Однако и он, и другие скептики серьезно недооценили упорство и технический гений Гоуэна, который потратил столько времени, сил и средств на эту спасательную операцию.

Подробное расследование Вейта показывает, что команда Гоуэна медленно, но неуклонно двигалась к успеху. Тем не менее к концу первого сезона в Севастополе результаты американцев были весьма скромными. Они взорвали несколько судов, что потребовало огромного количества пороха, но ни один корабль поднять не удалось. Попытка подъема 84-пушечного корабля «Чесма» закончилась неудачей. Как объяснял Вейт, «дерево было так изъедено червем, что с какой бы скоростью ни работали насосы, вода так же быстро просачивалась через корпус; то, что выглядело прочным бортом, на самом деле оказывалось раковинами моллюсков»[834]. Несмотря на эти трудности, российские власти не выражали недовольства медленным темпом работ. Гоуэн и его команда не сдавались — в последующие годы они построили более крупные и надежные кессоны, усовершенствовали методы подъема кораблей и взрывали те суда, поднимать которые было экономически невыгодно, — после того, как снимали с них все ценное.

В 1858 г. успехи были весьма скромными. К сентябрю удалось поднять только шесть судов (крупных военных кораблей среди них не было) и один полностью разрушить взрывом. Между тем подготовка к взрывным работам велась еще на десяти кораблях, в том числе на бывшем флагмане Черноморского флота, 120-пушечном «Париже»[835]. Настоящий прорыв наступил в конце 1859 или в начале 1860 г. после того, как Гоуэн стал использовать два более крупных кессона обновленной конструкции и модифицировал технику подъема, применив более прочные цепи[836]. Важным достижением стал подъем 6-пушечного колесного парохода «Крым» 20 декабря 1860 г., до зимнего перерыва в спасательной операции, — за подъем пароходов русские выплачивали премию. Не сумев поднять три судна того же класса к установленному сроку, 1 ноября 1859 г., Гоуэн платил российским властям ежемесячные штрафы[837]. Новые методы Гоуэна начали демонстрировать свои возможности; вероятно, в новом году он надеялся значительно ускорить спасательные операции, поскольку от этого зависела кредитоспособность, а значит, и будущее его компании.

Возможно, именно финансовые трудности побудили Гоуэна возобновить операцию в разгар зимы: в феврале и марте 1860 г. он поднял со дна Севастопольской бухты несколько кораблей, в том числе пароходофрегаты «Бессарабия» и «Громоносец». Это были ценные суда класса «Крым», подъем которых уменьшил размер штрафа российским властям[838]. Что касается парусных судов, которые составляли большинство из первых трех рядов, перегораживавших вход в гавань и ее дальнюю часть, ни один из них не был поднят целым. Все уничтожили с помощью взрывов. Но оставалось поднять еще один ценный приз: знаменитый 11-пушечный пароходофрегат «Владимир», который лежал на глубине десяти футов в самой глубокой части севастопольского рейда. Как указывалось выше, до начала Крымской войны на этом быстроходном маленьком пароходе Николай I прибыл на свою последнюю инспекцию Черноморского флота; в первом морском бою между пароходами «Владимир» под командованием Бутакова вынудил капитулировать турецкий колесный фрегат «Перваз-Бахри»; его дальнобойные пушки вместе с пушками «Херсонеса» прикрывали отход русских войск после Инкерманского сражения 5 ноября 1854 г. До того как перегородить рейд, он успешно участвовал в морской блокаде, охотясь за турецкими торговыми судами у побережья Анатолии. Примечательно, что «Владимир» был последним кораблем, который затопили русские, и последним, который удалось поднять Гоуэну. Это выдающееся достижение датируется 17 августа 1860 г.[839]. Все остальные корабли были уничтожены с помощью взрывов.

К концу 1860 г. оставалось убрать семнадцать военных кораблей и тринадцать торговых судов[840]. Операция по очистке бухты продолжалась до 1862 г., когда уже шла Гражданская война в Америке. Россия показала себя твердым сторонником северян, благодарная за помощь, оказанную Соединенными Штатами во время Крымской войны. И Россия, и Север опасались, что конфликтом в Америке воспользуется Великобритания, однако Соединенное Королевство, несмотря на явные симпатии к конфедератам Юга, осталось нейтральным. Общей у России и Севера была поддержка идеи аболиционизма: соответственно, освобождения рабов и крепостных крестьян. В июне 1861 г., когда Александр II принимал в Петербурге американского посланника Кассиуса Клея из Кентукки, царь заявил, что две страны «объединяет общая симпатия к делу эмансипации»[841]. Таким образом, несмотря на мелкие бюрократические трудности, с которыми сталкивался Джон Гоуэн в Севастополе, политические отношения России и Соединенных Штатов в середине XIX в. были, без сомнения, теплыми — в отличие от большей части XX и первых десятилетий XXI в.

Тем временем подрыв и подъем затопленных в бухте Севастополя кораблей оказался делом долгим; усложняли задачу трудности с установкой пороховых зарядов под водой и протягиванием цепей для подъема под корпусами судов, а также ил на дне бухты и разрушительная деятельность корабельных червей. Когда летом 1862 г. Гоуэн закончил работы, Севастополь удостоился визита Александра II и великого князя Константина, которые осмотрели очищенный рейд и небольшие бухты. Император поблагодарил Гоуэна, но российское правительство так и не заплатило ему, а всю собственность американца в России конфисковали. Это была вопиющая несправедливость, но все попытки Гоуэна получить какую-либо компенсацию от русских закончились неудачей[842]. Описывая эту «крупнейшую морскую спасательную операцию в истории», если судить по количеству поднятых кораблей, Вейт так суммировал достойные восхищения достижения Гоуэна:

«Тот факт, что Гоуэна обманули и лишили вознаграждения за труды, никак не запятнало его репутацию инженера. За пять лет он очистил Севастопольскую бухту от семидесяти четырех кораблей. Из них тринадцать (все торговые) были разобраны и оставлены на дне для корабельных червей, тридцать девять разделены с помощью взрывов на крупные части и подняты, а двадцать два подняты целыми»[843].

ВОССТАНОВЛЕНИЕ И ВОЗРОЖДЕНИЕ СЕВАСТОПОЛЯ

Восстановление и возрождение — задача огромного масштаба, потребовавшая нескольких десятков лет. Поначалу дело продвигалось медленно. Чарльз Гордон ненадолго вернулся в город по пути к новому месту службы в Армению, где он должен был участвовать в демаркации границы между Россией и Турцией. В письме домой от 3 июня 1858 г. он отмечал:

«В городе до сих пор сплошные развалины; для его восстановления почти ничего не делалось… Населения здесь теперь приблизительно 8000 или 9000 человек. Они ужасно бедны, и большинство живут в подвалах домов. На улицах построены несколько деревянных лачуг, но в целом это пустынное и очень мрачное место»[844].

Любопытно, что Гордон не упомянул о спасательной операции Гоуэна, хотя не мог не знать о ней. Другие путешественники, которые побывали в Севастополе позже Гордона, отмечали заброшенность и разруху. Знаменитый русский драматург Александр Островский приехал в город летом 1860 г. Вот что он писал своим друзьям, актерам П. М. Садовскому и С. С. Кошеверову, 19 июля 1860 г.: «Без слез этого города видеть нельзя, в нем положительно не осталось камня на камне. Когда вы подъезжаете с моря, вам представляется большой каменный город в превосходной местности, подъезжаете ближе — и видите труп без всякой жизни»[845]. Все последующие годы в Севастополь непрерывным потоком ехали иностранцы, в числе которых в 1867 г. был Марк Твен. В чрезвычайно популярном повествовании о длительном путешествии в Европу и на Святую землю «Простаки за границей» он вспоминал:

«Разрушенные дома, обвалившиеся стены, груды обломков — полное разорение… Долгих полтора года война бушевала здесь и оставила город в таких развалинах, печальнее которых не видано под солнцем. Ни один дом не остался невредимым, ни в одном нельзя жить. Трудно представить себе более ужасное, более полное разрушение»[846].

Через десять лет после визита Твена восстановление Севастополя шло полным ходом, хотя город еще оставался демилитаризованным. Кроме работ Гоуэна по подъему кораблей, экономическому и социальному развитию города способствовали три фактора: деятельность российской пароходной компании, прокладка железной дороги и открытие порта для международной торговли. Возродилась местная промышленность: кирпичные заводы, мастерские по производству черепицы, мыловарни, свечные заводы и пивоварни. Когда в конечном итоге в Севастополь вернулись кораблестроение и Черноморский флот, развитие города резко ускорилось. Однако все это произошло ближе к концу столетия. А до этого ни русское правительство, ни флот, похоже, не интересовались восстановлением города и портовой инфраструктуры, поскольку не желали открыто нарушать положения Парижского договора. Тем не менее возрождение Севастополя шло тайными, скрытыми путями.

Непосредственно после Крымской войны русское правительство стремилось не только развивать торговлю на Черном море, но и найти способ как можно быстрее обойти ограничения, наложенные Парижским договором на ее южный флот: России позволялось иметь только шесть корветов водоизмещением 800 тонн и четыре легких судна водоизмещением 200 тонн. В попытке достичь этих двух целей одновременно возникла идея создания спонсируемого государством флота из гражданских пароходов, которые во время войны можно переоборудовать в вооруженные торговые, а также транспортные суда. Чтобы избежать возражений союзников, возможное использование новых судов в составе военно-морского флота не афишировалось. 3 (15) августа 1856 г. Александр II одобрил устав акционерной пароходной компании Русского общества пароходства и торговли (РОПиТ), главная контора и база которого находились в Одессе. Компания развивалась очень быстро. Стартовый капитал, выделенный правительством, и ежегодные государственные субсидии позволили профинансировать приобретение новых пароходов, присоединившихся к тем, которые были подняты со дна севастопольского рейда, в том числе «Херсонес», «Дунай», «Прут» и «Рени». К концу 1857 г. компания, у которой уже было семнадцать пароходов, заказала в Британии пять новых судов. Среди них был 3900-тонный «Кронпринц» и 3600-тонный «Корнилов», которые можно было превратить в крейсеры[847].

РОПиТ уделяло много внимания Севастополю и вкладывало в город немалые средства. Компания заняла здания старого адмиралтейства, построенного Лазаревым, избавилась от развалин, оставшихся от недавней войны, и построила судоремонтный завод. Вслед за заводом появились склады, мастерские и литейные цеха, а также новый подъемник для кораблей. В результате в порту значительно увеличилось количество гражданских работников; хотя специалистов в области судостроения не хватало. Поэтому в 1866 г. компания открыла первую ремесленную школу в Севастополе: в нее зачислили сорок мальчиков, детей служащих РОПиТ. Через два года началось строительство торговых судов. РОПиТ также внесло существенный вклад в возрождение торговли и обновление портовой инфраструктуры; город стал более доступным для предпринимателей, правительственных чиновников и путешественников. Корабли РОПиТ не только бороздили Черное море, обслуживая важные для страны коммуникации, например, между Одессой, Николаевом и Севастополем, но и курсировали по международным маршрутам в Констанцу, Константинополь, Александрию и Марсель.

Серьезные военные и дипломатические события начала 1870-х гг. изменили статус Черного моря и его побережья. После окончания Крымской войны в России под руководством Александра II проходили внутренние реформы, самой значительной из которых стала отмена крепостного права в 1861 г. Вновь обретенная уверенность в себе и устойчивое внутреннее положение обусловили требование более решительных действий на международной арене. Князь Горчаков, в апреле 1856 г. сменивший графа Карла Нессельроде на посту министра иностранных дел, давно хотел восстановить статус и влияние России. Например, в августе 1856 г. он разослал по российским иностранным миссиям циркуляр, в котором были такие слова: «Россию упрекают в том, что она изолируется и молчит перед лицом таких фактов, которые не гармонируют ни с правом, ни со справедливостью. Говорят, что Россия сердится. Нет, Россия не сердится, Россия сосредотачивается»[848]. Другими словами, под его руководством Россия была намерена снова стать ведущей державой Европы и мира[849]. Но для этого ей требовались союзники. Примечательно, что Горчаков на протяжении всей своей карьеры поддерживал Отто фон Бисмарка, который в 1858–1862 гг. был послом Пруссии в России, после чего Вильгельм I назначил его министром — председателем правительства.

В значительной степени по инициативе Горчакова Россия 31 октября 1870 г. отказалась соблюдать нейтральный статус Черного моря, воспользовавшись затруднительным положением одного из главных гарантов Парижского мирного договора, Франции, которая оказалась втянутой в войну с Пруссией. Горчаков очень точно выбрал момент: его циркуляр был выпущен через четыре дня после унизительной капитуляции французской армии в Меце. И что еще важнее, он знал, что при возникновении любых споров по этому вопросу можно рассчитывать на поддержку Бисмарка. Кроме того, установление дружественных отношений между Россией и Пруссией помогло обеспечить нейтралитет Австрии. Италия не стремилась помогать Франции, несмотря на тот факт, что появлению единого итальянского государства в значительной мере способствовал Наполеон III, войска которого в 1859 г. сражались против Австрии. Таким образом, французский император не только потерпел поражение на поле боя (в частности, при Седане и Меце), но и оказался в международной изоляции. Его бывшая союзница Великобритания ограничилась тем, что 10 ноября 1879 г. направила России ноту протеста[850].

Аргументы российского заявления были просты: другие статьи договора уже нарушены, а нейтральный статус Черного моря в любом случае «неразумен». Если первое утверждение достаточно спорно, то второе Горчаков изложил с большим искусством, подчеркнув несправедливость ситуации, в которой оказалась его страна:

«…в то время как Россия разоружалась в Черном море и даже… прямодушно воспрещала самой себе принятие действительных мер морской обороны в прилежащих морях и портах, Турция сохраняла право содержать в Архипелаге и в проливах морские силы в неограниченном размере; Франция и Англия могли по-прежнему сосредоточивать свои эскадры в Средиземном море»[851].

Более того, в случае войны Турция может впустить иностранные корабли в неохраняемое Черное море, к южным берегам России, которые «открыты для всякого нападения». В век пара стремительный рейд против российских прибрежных городов и портов может быть организован очень быстро, что только усиливало их уязвимость.

Односторонний отказ от главных статей договора, согласие с которыми было для России столь унизительным, встретил сопротивление Великобритании. Не желая добиваться соблюдения договора военными средствами, британцы считали, что «право освобождения от договорных обязательств принадлежит только правительствам тех стран, которые были сторонами подписанного соглашения» и предложили созвать в Лондоне конференцию, чтобы обсудить нарушение договора, а также прецедент, который оно создавало. Таким образом, 17 января 1871 г. заинтересованные стороны приняли декларацию, признающую «как существенный принцип международного права, что никакая держава не может освободить себя от обязательств по договору, ни изменять отдельные условия договора, иначе как с одобрения договаривающихся сторон, в результате полюбовного соглашения». В новом договоре, подписанном 13 марта 1871 г., были пересмотрены статьи Парижского договора, касающиеся Черного моря, — Россия получила вознаграждение за смелость. В частности, аннулировались статьи XI, XIII и XIV Парижского договора 1856 г., а также конвенция о проливах. Но что еще важнее, в новом договоре ничего не говорилось о нейтральном статусе Черного моря[852]. Честь России удалось восстановить довольно быстро, но для восстановления флота и необходимой портовой инфраструктуры требовалось гораздо больше времени и сил.

Русско-турецкую войну 1877–1878 гг. мы опишем лишь вкратце. Несмотря на временные неудачи в чрезвычайно затратной, но в конечном итоге успешной осаде Плевны (20 июля — 10 декабря 1877 г.), финальными стадиями которой руководил Тотлебен, Россия освободила Болгарию от власти Османской империи. Победа России могла быть достигнута быстрее и иметь более серьезные стратегические последствия при наличии современного Черноморского флота с судами на паровой тяге и соответствующих возможностей для высадки десанта. Тем не менее в марте 1878 г. в Сан-Стефано был подписан выгодный для России договор с Османской империей. Великие державы Европы, обеспокоенные успехами России, существенно пересмотрели условия этого соглашения на Берлинском конгрессе, который состоялся летом того же года под председательством Бисмарка. В результате границы на Балканах в меньшей степени отвечали интересам России[853].

В войне 1877–1878 гг. боевые действия на море были незначительными как по масштабам, так и по результатам, однако они примечательны первым применением торпеды. Появление этого нового оружия иллюстрировало техническое возрождение российского флота, имевшее место в последней четверти века. Впоследствии базирующиеся в Севастополе суда, а также военно-морские объекты города внесли существенный вклад в восстановление военно-морской мощи России на Черном море, чему способствовало постоянно растущее финансирование.

Крымская кампания выявила огромные трудности, с которыми столкнулась Россия из-за отсутствия стратегических железнодорожных коммуникаций. Перемещение живой силы и техники на большие расстояния оказалось очень медленным и сложным делом. До войны в стране была всего одна 600-км двухколейная железнодорожная ветка, связывающая Санкт-Петербург и Москву. После конфликта Севастополь отчаянно нуждался в доступе к железнодорожной сети России, чтобы развивать торговлю, не говоря уже о важных военных коммуникациях — со временем. Концессия по строительству железной дороги между Москвой и Севастополем была основана в 1856 г., но средств для строительства оказалось недостаточно. Сеть российских железных дорог развивалась медленно до бума конца 1860-х и начала 1870-х гг., причиной которого стало вмешательство правительства и от которого выиграл Севастополь. В 1865 г. начались работы на финансируемом государством участке между Москвой и Курском. После его открытия в 1868 г. железная дорога была продолжена до Харькова, Лозовой и Александровска, затем до Мелитополя и Симферополя и в конечном итоге 27 октября 1875 г. пришла в Севастополь. Вскоре вслед за товарными составами по железной дороге пошли пассажирские поезда. В отличие от относительно несложной задачи прокладки путей через украинскую степь на последнем участке до Севастополя пришлось преодолеть серьезные трудности, связанные с Мекензиевыми высотами и северными отрогами гребня Сапун-горы. Для преодоления естественных препятствий пришлось построить два больших моста и проложить шесть туннелей разной длины[854].

Приход железной дороги в Севастополь в 1875 г. раскрыл экономический и промышленный потенциал города, ускорив его восстановление. Предприниматели, государственные служащие и члены царской семьи (они ездили в свою летнюю резиденцию в Ялте) теперь могли относительно быстро и комфортно путешествовать из Петербурга в Севастополь, преодолевая 2200 километров за три дня. В XXI в. до прекращения железнодорожного сообщения между Украиной и Крымом после присоединения полуострова Россией в 2014 г. тот же путь занимал тридцать часов. Знаменитый русский писатель и драматург Антон Чехов, летним утром 1888 г. приехавший в Севастополь на поезде, писал: «Город красив сам по себе, красив и потому, что стоит у чудеснейшего моря»[855]. Десять лет спустя Чехов часто пользовался железной дорогой в Крым, когда приезжал в свой дом в Ялте. Другим известным пассажиром железных дорог был его молодой друг Алексей Максимович Пешков. Приехав в Крым на лечение в 1897 г., он посетил Севастополь и развалины древнего Херсонеса. Плодовитый писатель, взявший себе псевдоним Максим Горький, он впоследствии стал убежденным марксистом, политическим активистом и одним из видных сторонников большевиков.

В 1875 г. открылся международный порт Севастополя. Торговля развивалась сравнительно быстро, несмотря на перерыв, вызванный Русско-турецкой войной 1877–1878 гг. Например, в 1888 г. в гавань зашли 384 иностранных судна, а вышли 380. Однако дальнейшее увеличение трафика, по всей видимости, прервалось после того, как в 1890 г. российское правительство решило снова сделать Севастополь главной базой Черноморского флота и крепостью. Военные корабли, экипажи и учебные центры (в том числе библиотека Черноморского флота) были переведены из Николаева в Севастополь. Поскольку растущий и модернизирующийся флот, а также его снабжение требовали всех имеющихся портовых сооружений, в 1894 г. торговый флот перевели в Феодосию[856].

В начале 1890-х гг. Севастополь превратился в центр военного кораблестроения, хотя и оставался вторым по значению после Николаева. Фред Джейн в своей истории российского флота отмечает, что в 1887 г. на воду были спущены три канонерки, а почти одновременно с ними линейные корабли «второго ранга» «Чесма» и «Синоп», в 1886 и 1887 гг. соответственно; за ними, в 1892 г., последовал линейный корабль «первого ранга» «Георгий Победоносец». Все четыре линкора относились к классу «Екатерина II», судну, построенному на адмиралтейской верфи Николаева. Вскоре в состав флота вошел еще один военный корабль большего водоизмещения (13 тысяч тонн) и с более мощным вооружением «Три святителя», который был заложен в Николаеве в 1893 г., а спущен на воду в Севастополе в 1895 г. Верфями для строительства и ремонта судов по-прежнему владело РОПиТ: канонерки строились «на маленьких стапелях, предназначенных для торговых судов», а военные корабли большего водоизмещения — в двух больших доках приблизительно «четыреста футов длиной и двадцати семи футов глубиной»[857]. К началу XX в. в состав Черноморского флота входили самые разные корабли: броненосцы, броненосные крейсеры, эсминцы и минные заградители. Основную ударную силу флота составляли пять базировавшихся в Севастополе линейных корабля, вооруженных шестью или четырьмя (в случае «Трех святителей») 12-дюймовыми (305-мм) орудиями.

Российский флот стал инициатором прихода новых средств связи в Севастополь. В 1894 г. вступила в строй первая в городе (и в Крыму) телефонная линия. Пять лет спустя появилось еще более удивительное новшество. Советские и российские историки утверждают, что радиосвязь, установленная 25 августа (6 сентября) 1899 г. между кораблями «Георгий Победоносец» и «Три святителя», была первой в истории флота и вообще в мировой истории. Передающее и приемное оборудование изобрел русский «отец радио» физик Александр Степанович Попов. Опыты продолжились в сентябре, и устойчивая радиосвязь между кораблями поддерживалась «на десятки километров»[858]. Примерно в это же время итальянский изобретатель радио Гильермо Маркони проводил похожие эксперименты на суше и на море в Европе и Северной Америке.

В период с 1874 по 1900 г. население города (включая армейские подразделения и флотские экипажи) увеличилось в пять раз, с 11 тысяч до 58 тысяч человек. Из них 8700 были рабочими, трудившимися на верфях или на многочисленных заводах и фабриках, открывавшихся в городе. Восстановление Севастополя было долгим: потребовалось сорок лет, чтобы численность населения достигла довоенной. С открытием паромной переправы между Артиллерийской бухтой и северной частью города в 1897 г. транспортное сообщение значительно улучшилось, а еще через год появилась первая трамвайная линия, от железнодорожной станции до Нахимовского проспекта[859].

9. Революция 1905 г.

Теперь вы нас убиваете и судите, подождите, через несколько дней, ну, через год мы с вами будем делать то же, да еще и похуже.

С. П. Частник, руководитель восстания на «Очакове»[860]

РАЗМЫШЛЕНИЯ О КРЫМСКОЙ ВОЙНЕ И УВЕКОВЕЧИВАНИЕ ЕЕ ПАМЯТИ

России потребовалось много времени, чтобы примириться с поражением в Крымской войне. Будучи в основном доиндустриальной страной, она обнаружила, что не может эффективно противостоять растущей промышленной мощи Великобритании и Франции. Унижение усилили потеря Севастополя и суровые условия Парижского мирного договора, особенно касавшиеся Черного моря. Россия нуждалась в модернизации, если хотела догнать передовые державы, и это побудило Александра II инициировать программу внутренних реформ, кульминацией которых стала отмена крепостного права в 1861 г. Однако дальнейших шагов в сторону демократии сделано не было. Что касается армии, то у правительства имелись серьезные сомнения в ее боеспособности и вооружении, иллюстрацией которых стало устаревшее стрелковое оружие, не способное соперничать с винтовками союзников.

Прошло время, и Александр II начал размышлять о разумности и причинах Крымской войны. Как пишет Тарле, в 1865 г. по дороге из Ниццы в Париж император на несколько часов остановился в Лионе, где встретился с маршалом де Канробером. Слова, сказанные им де Канроберу, командовавшему французскими войсками с октября 1854 по май 1855 г., вызывают удивление: «…незачем было русским так ожесточенно защищать Севастополь, потому что если бы они сразу же его отдали, то сохранили бы в полной неприкосновенности все средства защиты, и обладание Севастополем ничуть не подвинуло бы французов и англичан к победе»[861]. Причины поражения своей страны он тоже объяснял весьма необычно. «Царь приписал русскую неудачу главным образом трудностям, при русском бездорожье, доставлять по ужасной грязи и по снежным сугробам продовольствие и боеприпасы из центра империи в Севастополь». Что касается союзников, то они «напротив, благодаря полному владычеству на море имели постоянный и обильный подвоз»[862]. В его словах была определенная доля истины, несмотря на то что в сентябре 1855 г. русские войска не испытывали особых трудностей со снабжением. Основной причиной поражения стали серьезные ошибки русских, такие как плохое управление войсками в каждом из сражений: на Альме, Балаклавском, Инкерманском и на Черной речке.

Однако российский император не мог признать ошибки и недостатки — ни свои, ни непосредственных подчиненных. Поэтому из исторических рассказов о жертве, принесенной защитниками Севастополя, тщательно вымарывалось любое упоминание о некомпетентности как причине неудачи. Таким образом, с точки зрения русских, знаменитый «дух», о котором писал Толстой, одержал победу над явной бессмысленностью обороны и замаскировал неприглядную роль многих старших офицеров русской армии, за исключением таких, как адмиралы Корнилов и Нахимов. Тут нет никакого парадокса: после того как началась оборона города, его удержание стало предметом национального престижа, даже если это противоречило логике войны. Поэтому русские намеревались сражаться, готовые пожертвовать многими жизнями. Сражения при Вердене и на Сомме в 1916 г. во время Первой мировой войны развивались в том же ключе.

Тем временем в 1860-е гг. Севастополь медленно восстанавливался и оживал. Долгожданным подспорьем для местной экономики стали первые после Крымской войны туристы. Британская путешественница миссис Кейт Гатри, посетившая город в середине этого десятилетия, останавливалась в гостинице Ветцеля на Екатерининской улице[863]. Гостиницу, перестроенную из развалин дома Нахимова, ей порекомендовала миссис Гоуэн, которая какое-то время снимала здесь номер во время спасательной операции, которой руководил ее муж Джон. Рядом с гостиницей миссис Гатри наблюдала здание «в процессе строительства, единственный признак деятельности, который мы видели в этом разрушенном городе». Вероятно, это было преувеличение, поскольку к этому времени РОПиТ уже вело реконструкцию верфей, а также восстановительные работы в других местах. Тем не менее объект, который видела британская дама, имел историческое значение. До нее дошли сведения, что «работы выполнялись за счет барона Тотлебена и здание предназначено, как говорят, для музея; другие утверждают, что это будет частный дом»[864].

В действительности обе версии, сообщенные миссис Гатри, были правдой. На Екатерининской улице строились красивые дома — главная артерия города восстанавливала свое великолепие. 14 сентября 1869 г. на первом этаже дома Тотлебена № 18 по Екатерининской улице открылся первый в Севастополе военный музей. Своим появлением он обязан не только поддержке знаменитого инженера, но и инициативе жителей города и бывших моряков Черноморского флота. Деньги, необходимые для основания музея, организационный комитет собирал по всей России. Популярность музея была столь велика, что в 1895 г. он переехал в более просторное здание, где экспозиция рассказывала обо всем российском флоте, в том числе о его вкладе в оборону Севастополя во время Крымской войны. Восстановленный после Второй мировой войны, музей остается одной из самых популярных достопримечательностей Севастополя. Примечательно, что его внушительный фасад из белого инкерманского камня украшен числом 349, в память о числе дней первой осады Севастополя[865]. У входа в музей выставлены разнообразные пушки и мортиры времен Крымской войны, напоминающие о суровой истории города.

Со временем главным героям обороны Севастополя («великим людям») были установлены отдельные памятники — их так много, что на любом из главных видов города обязательно присутствует тот или иной памятник. Первым адмиралом, удостоившимся такой чести, стал Корнилов, памятник которому воздвигли на Малаховом кургане 5 (17) октября 1895 г., в сорок первую годовщину его смерти. Памятник был разрушен во время второй обороны Севастополя в годы Второй мировой войны, и на его месте в 1983 г. установили новый. 18 (30) ноября 1898 г., в сорок пятую годовщину Синопского сражения, на главной площади Севастополя, рядом с Графской пристанью, открыли памятник Нахимову. Изначально площадь называлась Екатерининской, но в советскую эпоху главное место встречи горожан переименовали в Нахимовскую площадь, а в 1928 г. памятник снесли, и вместо него в 1932 г. поставили памятник Ленину. Такое «иконоборчество» было характерно для Советского Союза, где сносились сотни памятников царям, членам царской семьи, адмиралам, генералам и другим сторонникам царского режима. После того как Нахимова реабилитировали и снова стали считать национальным героем, внушительная фигура адмирала с подзорной трубой в руке снова заняла свое законное место; это произошло в 1959 г. Примечательно, что памятник обращен лицом к величественному военному мемориалу, построенному в память о второй обороне Севастополя и всех павших во время Великой Отечественной войны. Пьедестал украшен тремя горельефами, изображающими Нахимова среди моряков Черноморского флота, на бастионах Севастополя и на палубе линейного корабля «Императрица Мария». Надпись на четвертой грани постамента гласит: «Слава русскому флоту»[866].

Величественный памятник Тотлебену установлен у верхней площадки лестницы, поднимающейся с другой большой площади Севастополя — площади Ушакова. Он был открыт в 1909 г. Бронзовая фигура знаменитого инженера, инспектирующего оборонительные сооружения, строительством и ремонтом которых он энергично руководил во время первой обороны города. Памятник установлен на массивном гранитном пьедестале, украшенном многочисленными фигурами пехотинцев, артиллеристов и инженеров, а также изображением фрагмента бастиона с входом в подземную минную галерею — все участники событий и сооружения описаны в книге Тотлебена. Внизу, в городе, находится собор Св. Владимира, строительство которого началось перед самой войной, 27 июля 1854 г. Работы возобновились в 1858 г., но дело продвигалась медленно. Так, миссис Гатри отмечала, что он «все еще строится… его купола еще не покрыты сверкающим золотом или приятной для глаза зеленью»[867]. Первый кафедральный собор Севастополя открыли для богослужений в октябре 1888 г., и это была знаменательная веха в ходе восстановления города после Крымской войны.

Могила Тотлебена находится не в городе, а на северной стороне, на Братском кладбище, получившем название из-за большого числа братских могил. Раньше это место захоронения называлось «Кладбище 100 тысяч», указывая на приблизительное число защитников Севастополя, похороненных в этом месте. На кладбище находятся 472 братские могилы, в каждой из которых покоятся десятки или сотни безымянных людей, а также 130 отдельных могил офицеров и генералов. В центре кладбища стоит величественный памятник — над рейдом Севастополя возвышается пирамида Свято-Никольского храма, освященного в 1870 г. На внешних гранях пирамиды размещены каменные плиты, на которых выбиты наименования частей, участвовавших в обороне Севастополя, с указанием их численного состава и количества потерь. На внутренних стенах, на мраморных досках можно прочесть имена офицеров, павших во время Крымской кампании. На кладбище находятся могилы князя М. Д. Горчакова, генерала Хрулева и многих других высших офицеров, участников первой обороны Севастополя[868]. Кладбище использовалось и после окончания Крымской войны: там есть памятники не только жертвам Великой Отечественной войны, но и шестистам морякам, которые погибли в результате загадочного взрыва на линкоре «Новороссийск» в Севастопольской бухте в 1955 г., и экипажу подводной лодки «Курск», затонувшей в Баренцевом море в 2000 г.

Вдали от этого печального места, на противоположной стороне рейда, в море напротив Приморского бульвара стоит, вероятно, самый известный памятник Крымской войне — памятник затонувшим кораблям. Он был воздвигнут в 1904 г. в память о российских кораблях, затопленных у входа на рейд в сентябре 1854 г. и в феврале 1855 г. Он не так знаменит, как Русалочка в порту Копенгагена, но заслуживает большего исторического и архитектурного признания: бронзовый орел на верхушке коринфской колонны, держащий в клюве лавровый венок, символизирует жертву, принесенную Черноморским флотом ради защиты Севастополя[869]. Удивительно, но этот памятник практически не пострадал (если не считать нескольких царапин) во время боев Великой Отечественной войны, когда город превратился в руины. Его историческое значение для Российской Федерации настолько велико, что памятник затопленным кораблям появился на 200-рублевой купюре, введенной в обращение в 2016 г.

В XIX в., по мере быстрого роста городов, по всей Европе сносились старые крепостные стены, а также более новые оборонительные сооружения, такие как бастионы и редуты. На их месте часто возникали широкие бульвары или зеленые парки. Севастополь не остался в стороне от этой благотворной тенденции. Еще в 1881 г. на месте бывшего Четвертого бастиона времен Крымской войны была высажена роща. Со временем живописный парк образовался на участке в форме ромба длиной более 800 метров, расположенном над Южной бухтой Севастополя. В 1904–1905 гг. городские власти проложили здесь Исторический бульвар, проходящий по оси север — юг парка. Он предназначался для устройства мемориала и музея в честь обороны города.

У юго-восточной стороны парка, выходящей на Редан (Третий бастион) и Малахов курган, администрация города реконструировала оборонительную артиллерийскую позицию, оставшуюся от осады 1854–1855 гг. Четвертая батарея и сегодня остается одним из самых впечатляющих памятников Крымской войне — не в последнюю очередь из-за ее связи с Львом Толстым. В память об артиллерийском офицере и великом писателе здесь установлен белый барельеф. На восстановленной батарее можно увидеть семь чугунных дульнозарядных орудий, снятых с затопленных кораблей. Амбразуры защищены мешками с землей и набитыми камнями габионами, которые повсеместно использовались военными инженерами той эпохи и вернулись в виде взрывозащитных стен в современных операциях по подавлению беспорядков. Позиции пушек четвертой батареи соединены между собой стеной 80 метров длиной и 2 метра высотой. Это одна из главных обзорных площадок всех экскурсий по Севастополю, связанных с Крымской войной, — здесь эпические рассказы Толстого о защитниках Севастополя производят особенно сильное впечатление. Ниже по Историческому бульвару находятся другие памятники обороны города. Среди них обелиск в память защитников Четвертого бастиона; другой, за центральным фонтаном парка, установлен в честь тех, кто защищал соседний Язоновский редут. В северном конце бульвара стоит памятник Тотлебену, возле которого заканчивается короткая прогулка, охватывающая почти всю богатую событиями историю Севастополя времен Крымской войны.

Главный памятник парка и самая знаменитая достопримечательность города, если не считать памятника затонувшим кораблям, — музей-панорама «Оборона Севастополя 1854–1855 гг.», открывшийся в 1905 г. В этом внушительном здании находится круговое живописное полотно длиной 115 метров и высотой 14 метров с передним планом, на котором точно воспроизведены оборонительные укрепления. Сцена боя выполнена с таким искусством, что зрителю, стоящему на высокой площадке в центре здания, трудно понять, где заканчиваются предметы и фигуры переднего плана и начинается живопись на полотне. Те, кто видел подобную панораму на поле боля под Ватерлоо, могут оценить, что севастопольское сооружение гораздо больше и во много раз внимательнее к деталям и перспективе. Картина боя, так точно и ярко воспроизведенная на панораме, изображает кульминацию первой обороны Севастополя 6 (18) июня 1855 г., когда русские отразили атаки союзников на Малаховскую башню и Большой редан. Посетители как будто смотрят на сражение с вершины Малахова кургана, где теперь стоит памятник Корнилову. Главным художником панорамы был Франц Рубо. Француз, родившийся в Одессе, он большую часть жизни (1856–1928) прожил в Германии. Работа над полотном для панорамы заняла у него три года (1902–1904) — с помощью еще двух живописцев и двадцати студентов Баварской академии искусств в Мюнхене. Одновременно архитектор В. А. Фельдман и военный инженер Ф.-О. Энберг спроектировали и построили здание для огромного полотна.

26 мая 1905 г. в панораме состоялось богослужение в честь окончания строительства здания, на котором присутствовали старшие офицеры армии и флота, представители гражданских властей и ветераны Крымской войны. На следующий день панорама открылась для публики. Музей привлекал огромное количество посетителей, но первоначальная реакция была неоднозначной. Местная газета сообщала о разных точках зрения, особенно среди престарелых ветеранов обороны Севастополя. Кто-то недоумевал, что «солдаты в этом аду спокойно стоят или лезут на батарею, словно ничего не случилось», а у присутствующей дамы вырвалось замечание: «Почему они не испугались?» Один из посетителей (вероятно, гражданский, но не обязательно) жаловался: «Но, быть может, уже лишним является „чучело“ солдатского трупа, прикрытого шинелью с выставленною изуродованною и перевязанною ногою»[870]. Несмотря на неоспоримые художественные и исторические достоинства панорамы, это было не слишком приятное зрелище.

ОБЩЕСТВЕННЫЕ БЕСПОРЯДКИ И БУНТЫ НА ФЛОТЕ

Быстрый экономический рост в последние десятилетия XIX в. сопровождался первыми серьезными общественными беспорядками после холерных бунтов 1830 г. Как ни парадоксально, этот инцидент был связан со строительством железной дороги, которая вскоре внесла существенный вклад в развитие и процветание города. 14 мая 1873 г. приблизительно пятьсот землекопов, занятых на прокладке туннеля в Инкермане, на десять дней прервали работу — это была одна из первых забастовок в насыщенной событиями истории города[871]. Примечательно, что рабочие не просто выступали против низкой заработной платы, но требовали вернуть паспорта, отобранные подрядчиком. Даже после ареста шести вожаков и организаторов стачки забастовщики отказались вернуться к работе; подрядчик и местные власти были вынуждены уступить и удовлетворить требования землекопов. Это была редкая победа в борьбе рабочих России за свои права и достойные условия труда[872].

Стачка в Инкермане была лишь местным проявлением гораздо более широкого политического и социального напряжения, возникшего в России после остановки законодательных и общественных реформ, начатых Александром II. Несмотря на то что «царь-освободитель» отменил крепостное право, в стране не наблюдалось никакого движения в сторону современной демократии европейского или американского типа: пропасть между правящей элитой, состоявшей преимущественно из аристократов, и основной массой населения, будь то растущий класс интеллигенции или промышленных рабочих, нисколько не уменьшилась. Студенты радикальных взглядов, отвергавшие ненасильственный протест, основали организацию «Народная воля», целью которой было ниспровержение правящей системы путем устранения ее главы. Их главной целью стала «охота на царя». После шести неудачных попыток группа заговорщиков сумела убить Александра II, взорвав бомбу в Санкт-Петербурге 1 (13) марта 1881 г. Этот террористический акт не стал окончанием борьбы: возникли другие группы, охотившиеся на представителей власти. Ровно через шесть лет была предпринята неудачная попытка убить нового императора Александра III. Одним из казненных заговорщиков был Александр Ульянов, старший брат Владимира Ильича Ленина[873].

С «Народной волей» тесно связана северная окраина Севастополя. В окрестностях Любимовки находится бывший совхоз Алькадар. Теперь это одно из самых известных винодельческих хозяйств Крыма, названное в честь Софьи Перовской, молодой аристократки, детство которой в 1850-х гг. прошло в этих местах, в поместье ее матери. В начале следующего десятилетия ее семья переехала в Санкт-Петербург, тогдашнюю столицу страны. В юном возрасте Перовская увлеклась революционными идеями, завела «неподходящие знакомства» и в результате поссорилась с родителями. Она стала одним из руководителей «Народной воли» и непосредственно участвовала в организации убийства императора. Вскоре после террористического акта ее арестовали, судили и приговорили к смертной казни через повешение. Ее казнили 15 апреля 1881 г. вместе с четырьмя соратниками; ей было всего 27 лет, и впоследствии она стала иконой советской пропаганды, которая эксплуатировала память о ней как о трагической революционной фигуре. В 1920-х гг. власти открыли музей Софьи Перовской в Любимовке, в доме, где она провела детство. Сегодня музей открыт для публики и служит ярким напоминанием о прошлом России, а также о ее переменчивой политике.

В Севастополе группы «Народной воли» появились в 1870-х гг., но не нашли поддержки среди местного населения и вскоре распались. Однако в следующий неспокойный период городские власти всегда старались следить за деятельностью подпольщиков. Нередко под подозрение попадали иностранные суда. Например, 27 мая 1883 г. севастопольская полиция обыскала пароход «Медуза», прибывший из Марселя. У матроса по имени Маттеи они нашли коробку с запрещенной литературой, в числе которой была биография Перовской. В тот же день к нему пришел житель Севастополя Иван Николаевич Телепнев, и оба были арестованы. При обыске в доме Телепнева полиция нашла «более 70-ти экземпляров преступных брошюр»[874]. Подобные инциденты случались относительно редко, но тем не менее были характерной приметой времени. Распространению запрещенной литературы способствовало железнодорожное сообщение между Санкт-Петербургом, превратившимся в быстрорастущий промышленный центр, и Севастополем. Среди этой литературы были брошюры, распространявшиеся Союзом борьбы за освобождение рабочего класса, основанным Лениным в 1895 г. и способствовавшим появлению социал-демократических и революционных групп.

В Севастополе всплеск политической активности, общественных беспорядков и сомнений в лояльности флота наблюдался в начале 1900-х гг., еще до революции 1905 г. В марте 1902 г. была создана Севастопольская рабочая организация. В июле следующего года забастовку объявили три тысячи работников порта, протестуя против внезапного объявления неоплачиваемого нерабочего дня. К рабочим присоединились толпы горожан, выражавших свою солидарность. Рота вооруженных матросов рассеяла забастовщиков и сочувствующих, но командование флота усомнилось в лояльности экипажей, поскольку многие выражали сочувствие рабочим. Опасения были настолько сильны, что 16 декабря 1903 г. главнокомандующий Черноморским флотом адмирал Н. И. Скрыдлов собрал специальное совещание для обсуждения мер борьбы против революции. В своем рапорте он просил штаб российского флота прислать офицеров для «усиления экипажей кораблей», а для себя — полномочий «политически неблагонадежных нижних чинов выслать на Тихий океан и Каспийскую флотилию»[875]. Он не представлял, каким пророческим окажется его предупреждение: в следующие два года во вверенном ему флоте не только усилилась агитация, но и случились два крупных мятежа.

В 1904 г. политические изменения и сопровождавшие их беспорядки нарастали. В 1898 г. в Минске состоялся 1-й съезд Российской социал-демократической рабочей партии (РСДРП). 2-й съезд в Брюсселе в 1903 г. привел к расколу между сторонниками ленинского, централистского и революционного подхода и теми, кто придерживался более либеральных, демократических взглядов. Единомышленники Ленина получили небольшой перевес и впоследствии стали называться большевиками, а оставшиеся в меньшинстве — меньшевиками[876]. Через год последствия идеологического раскола почувствовали в Севастополе. В июле 1904 г. поддерживавший большевиков местный комитет РСДРП обратился к Центральному комитету партии с просьбой о выходе из Крымского союза, которым руководили меньшевики, на том основании, что он якобы лишал их права напрямую обращаться к центральным органам партии, печатать свои листовки и планировать собственные политические акции[877]. Результат этого обращения неизвестен, но сам случай показателен. Не в первый и не в последний раз севастопольцы стремились получить особый политический статус, независимый от остального Крыма, рассматривая себя как истинных защитников большевистской (а впоследствии коммунистической) идеологии.

Независимо от фракционной борьбы внутри РСДРП, а также противоречий между более мирными социал-демократами и ратующими за насилие социалистами-революционерами (эсерами), протесты на Черноморском флоте усиливались. В начале ноября 1904 г. произошли волнения моряков в Лазаревских казармах. Предположительно, причиной стала попытка недавно назначенного главнокомандующего Черноморским флотом вице-адмирала Г. П. Чухнина пресечь распространение социал-демократической литературы среди моряков. Он издал приказ, который запрещал увольнение в город, то есть никто не должен был покидать казармы, и требовал применения самых жестоких мер к лицам, проявившим недовольство или неповиновение. Возмущенные матросы разгромили казармы, сломали ворота и стали уходить в город. Беспорядки удалось подавить только матросам дежурной роты, которая осталась верной приказам командования. Несколько сотен человек были арестованы, а тридцать пять из них преданы суду и наказаны. Это событие, в свою очередь, усилило политическую активность. Севастопольский комитет РСДРП — вероятно, теперь он действовал независимо — распространил по городу листовки с требованием немедленного освобождения арестованных матросов[878]. Похоже, агитация стала главной частью политики в Севастополе, и поэтому не стоит удивляться, что вскоре город стал центром революции.

РЕВОЛЮЦИЯ 1905 Г.

За исключением восстания Пугачева в 1773–1775 гг., крупнейшего крестьянского восстания в истории России, революция 1905 г. стала самой серьезной угрозой для царской власти со времен воцарения династии Романовых в 1613 г. События 1905 г. породили надежду на ограниченную форму конституционной монархии, но волна политической агитации, общественных беспорядков, стачек и бунтов на флоте основательно подорвала уважение к царю и правительству, а также веру в них. Эти события стали предвестниками революций 1917 г., в период Первой мировой войны, которые в конечном итоге привели к Гражданской войне, гибели Николая II и его семьи, образованию Советского Союза с его коммунистической идеологией. Мятежи матросов и протесты рабочих, приведшие в 1905 г. к вооруженному восстанию в Севастополе, впоследствии стали знаковыми событиями в большевистской версии становления Советского государства. Моряки и жители Севастополя вновь объединились, но не для защиты города, как в 1854–1855 гг., а для того, чтобы вместе выступить в авангарде революции. Это очень необычная история.

Определить непосредственные причины мятежа на приписанном к Черноморскому флоту России броненосце «Князь Потемкин-Таврический» не составляет особого труда. Введенный в строй только в 1904 г., этот боевой корабль водоизмещением 13 500 тонн и с максимальной скоростью 18 узлов был самым новым из семи линкоров додредноутного класса, базировавшихся в Севастополе[879]. Эти корабли не были передислоцированы на Дальний Восток, но беспорядки на Черноморском флоте усилились во время Русско-японской войны 1904–1905 гг. Многие лучшие офицеры и экипажи были переведены на корабли Тихоокеанской и Балтийской эскадр; многие друзья и бывшие коллеги погибли в боях.

Война началась неожиданно, в ночь с 8 на 9 февраля 1904 г., нападением японского флота на российскую военно-морскую базу Порт-Артур в Маньчжурии. После этой операции и последующих столкновений началась блокада и длительная осада базы. В середине августа 1904 г. российский флот на Дальнем Востоке потерпел несколько поражений от искусно действовавшего императорского флота Японии. В ответ российское правительство отправило на Дальний Восток подкрепление в виде эскадры Балтийского флота под командованием адмирала Зиновия Рожественского. Экспедицию с самого начала преследовали неудачи. 22 октября 1904 г., на самом первом этапе своего несчастливого перехода в Тихий океан, русские военные корабли в районе Доггер-банки обстреляли группу рыболовных траулеров из Гулля, ошибочно приняв их за японские торпедные катера; они потопили один и повредили шесть траулеров. Теперь этот инцидент кажется нам трагической случайностью, но тогда он мог привести к войне между Великобританией и Россией. Англо-японский договор 1902 г. не обязывал Британию вступать в войну на стороне Японии, но ее симпатии были явно не на стороне России. К счастью, благодаря дипломатическим усилиям Франции напряженность удалось снять[880]. Однако в результате этого происшествия британское правительство решило воспрепятствовать любым попыткам Черноморского флота пройти через турецкие проливы и присоединиться к Балтийской эскадре (которую на том этапе британская военная и военно-морская пресса называла «флотом безумцев») в Восточном Средиземноморье[881].

Трагическая развязка неудачного развертывания российского флота на Дальнем Востоке наступила семью месяцами позже. Уже в самом конце долгого похода к Владивостоку (эскадра обогнула мыс Доброй Надежды) объединенная русская эскадра была перехвачена Императорским флотом Японии в Цусимском проливе у берегов Кореи; это произошло 27–28 мая 1905 г. Во время морского сражения адмирал Хэйхатиро Того продемонстрировал необыкновенное искусство флотоводца; особой меткостью отличились японские артиллеристы. В решающем бою российская эскадра была почти полностью уничтожена. Это было величайшее морское сражение после Трафальгарской битвы столетием раньше и такое же решающее.

Действия командиров и тактика русского военно-морского флота оказались не только безрассудными, но и абсолютно некомпетентными — никакого сравнения с достойными подражания действиями адмиралов Ушакова, Лазарева, Корнилова и Нахимова. Потеряв только сто человек убитыми, более молодой японский флот, построенный по образцу британского, нанес противнику огромный ущерб: 4830 погибших и 5917 раненых[882]. С точки зрения односторонних потерь ситуация была обратной по отношению к ошеломляющему успеху Нахимова против турецкого флота в Синопе в 1853 г. До Владивостока добрался только один русский корабль, крейсер второго ранга «Алмаз». Цусимская катастрофа привела к унизительному для России окончанию войны. При посредничестве Соединенных Штатов и деятельном участии президента Теодора Рузвельта 5 сентября в Портсмуте (Нью-Гемпшир) был подписан мирный договор с Японией. Россия лишилась своей дальневосточной базы в Порт-Артуре, которая затем была захвачена Японией, и уступила южную часть острова Сахалин, которую Сталин вернул в конце Второй мировой войны. Соответственно пострадал международный престиж России. Поражение в войне подорвало веру в царский режим внутри страны, а также боевой дух флота, не говоря уже о моряках, дислоцированных в Севастополе.

Задолго до катастрофы в Цусимском проливе и окончания войны на Черноморском флоте уже начались революционные брожения — отражение бунтов и беспорядков, прокатившихся по всей России. Катализатором протестного движения стало печально известное Кровавое воскресенье 9 (22) января 1905 г. Когда колонна невооруженных рабочих двинулась к Дворцовой площади Санкт-Петербурга, чтобы вручить петицию Николаю II, солдаты открыли огонь по толпе. Более ста демонстрантов были убиты, несколько сотен ранены[883]. Через несколько дней на улицы Санкт-Петербурга и других городов России вышли миллионы рабочих. На протяжении целого поколения правители России отказывались признавать необходимость в фундаментальной политической реформе. Цари Александр III и Николай II цеплялись за охранительный лозунг Николая I: России нужны «православие, самодержавие и народность», а не демократические идеи Западной Европы. В таких условиях могло возникнуть стремление лишь к умеренным, но никак не революционным переменам. Более того, внутри изначально консервативной иерархии русских вооруженных сил существовала сильная оппозиция любым либеральным, не говоря уже о более гуманных, изменениям условий военной службы.

Жизнь простых матросов была тяжелой: маленькое жалованье, некомпетентные командиры, плохие условия службы, скудное питание. Суровая дисциплина поддерживалась жестокими методами. Не менее унизительным было серьезное ограничение гражданских свобод; свободное от службы время не превышало шести часов в месяц. Как отметил автор одного из исследований восстания на броненосце «Потемкин» Нил Баском, морякам «запрещалось курить в общественных местах, посещать рестораны, театр, ездить на трамвае или в железнодорожных вагонах выше третьего класса»[884]. Типичным проявлением такой социальной изоляции может служить объявление у входа на Приморский бульвар Севастополя: «Собакам и нижним чинам вход воспрещен»[885]. Неудивительно, что на Черноморском флоте усиливалось недовольство, которое вскоре переросло в насильственный протест. В таких обстоятельствах появление в Севастополе революционной группы Центрального флотского комитета военной организации РСДРП, или «Централки», призывавшей ни больше ни меньше как к свержению царизма, представляется неизбежным. Члены комитета планировали начало массового восстания на флоте 4 июля 1905 г., но обстоятельства сложились так, что мятеж на броненосце «Потемкин» начался раньше.

Место последнего перед восстанием собрания «Централки» вряд ли могло быть более символичным: оно проходило на Малаховом кургане, где пятьюдесятью годами раньше сражались и умирали моряки, защищавшие Севастополь. Одним из руководителей «Централки» был Афанасий Николаевич Матюшенко, минно-машинный квартирмейстер с «Потемкина». Во второй половине дня 25 июня «Потемкин» снялся с якорной стоянки на рейде Севастополя и направился к Тендровской косе у побережья Украины для проведения опытных стрельб из 12-дюймовых орудий. На следующий день броненосец прибыл к косе, где был встречен торпедным катером «Измаил», доставившим провиант из Одессы. Рано утром 27 июня экипаж «Потемкина» обнаружил червей в гнилом мясе и отказался есть сваренный из него борщ. Приказ командира корабля не возымел действия. Старший офицер И. И. Гиляровский якобы угрожал расстрелять зачинщиков. Этот инцидент стал последней каплей для мятежников, которых возглавляли Г. Н. Вакуленчук и Матюшенко. В результате вооруженной борьбы за «Потемкин» погибли восемь из восемнадцати офицеров броненосца; Вакуленчук был смертельно ранен. «Потемкин» под командованием Матюшенко взял курс на Одессу, прибыв в порт вечером того же дня (см. карту 11)[886].

В то время в Одессе проходила всеобщая забастовка, и обстоятельства внешне благоприятствовали объединению революционных усилий моряков и рабочих. Однако социал-демократы из городской организации и экипаж «Потемкина» не сумели договориться об эффективных действиях. 29 июня похороны Вакуленчука превратились в стихийный митинг. Вопреки запоминающимся кадрам фильма «Броненосец „Потемкин“», снятого Сергеем Эйзенштейном в 1925 г., никакого расстрела на Потемкинской лестнице не было. Тем не менее число жертв беспорядков в Одессе, вероятно, исчислялось тысячами. В любом случае революционеры не сумели захватить город. Тем временем верные правительству соединения Черноморского флота сосредоточивались у Тендровской косы. «Потемкин», которым по-прежнему командовал Матюшенко, покинул Одессу и демонстративно прошел сквозь строй противостоящей ему эскадры, экипажи которой отказались открыть огонь. Мятежи на других броненосцах «Три святителя», «Двенадцать апостолов» и «Георгий Победоносец» были быстро подавлены. Пятое восстание произошло на учебном судне «Прут», однако судно разминулось с «Потемкиным» в Одессе[887].

В целом восстание оказалось кратким и безуспешным — по крайней мере, в краткосрочном плане. «Потемкин» взял курс на румынский порт Констанца, но там его отказались снабжать углем и провизией. Затем броненосец направился в порт Феодосия на востоке Крыма, откуда вернулся в Констанцу; там 8 июля 1905 г. команда сдалась румынским властям. Матюшенко бежал в Швейцарию, где познакомился с руководителями революционного движения России, находившимися в эмиграции, в том числе с Лениным. В 1907 г. тоска по родине заставила Матюшенко вернуться в Россию, где его арестовали, предали суду и казнили. Броненосец «Потемкин», оставленный экипажем на рейде Констанцы, был осмотрен российским флотом, признан годным к эксплуатации и отбуксирован в Севастополь. 27 июля (9 августа), в день св. Пантелеймона, когда российский флот празднует победу над шведами в Гангутском сражении 27 июля (2 августа) 1714 г., «Потемкин» был переименован в «Пантелеймон»[888].

Восстание на «Потемкине» было подавлено, однако это не означало окончания беспорядков и выступлений на Черноморском флоте. Политические протесты вскоре выплеснулись на улицы Севастополя. Местные газеты были полны репортажей о беспорядках в городе летом и осенью 1905 г. Например, газета «Крымский вестник» сообщала, что в пятницу 14 (27) октября толпа из четырехсот-пятисот человек ходила взад-вперед по Нахимовскому проспекту и раздавала листовки. Порядок удалось восстановить только прибывшим на место казакам и солдатам. Все магазины в городе не работали[889].

В 1905 г. общественные беспорядки охватили многие города и деревни России, а кульминация наступила в октябре, когда стачки привели к остановке железнодорожного сообщения в стране. По совету председателя Совета министров С. Ю. Витте, главного переговорщика при заключении Портсмутского мира и видного реформатора, правительство пошло на уступки. Царский манифест, опубликованный 17 (30) октября 1905 г., «гарантировал гражданские права всем россиянам, объявлял о созыве Государственной думы, без одобрения которой не мог вступать в силу ни один закон, и обещал дальнейшее расширение нового порядка в России»[890]. Этот краткий документ направил Россию на путь конституционной монархии. Неудивительно, что жители Севастополя с радостью встретили этот судьбоносный манифест. Вот что заявляла редакция одной из местных газет: «Сегодняшняя радостная новость о даровании свободы русскому народу изменила настроение. Заветные мечтания людей, истинно любящих Россию и ее народ, по-видимому, сбылись…» Та же газета писала, что «известие о получении манифеста с быстротой молнии разнеслось по городу». Публика, «не доверяя слухам, желала узнать из достовернейшего источника о столь желанном, столь ожидаемом манифесте». Люди «в приливе радостных чувств целовались, обнимая и поздравляя друг друга»[891].

Политические уступки октябрьского манифеста, поначалу приветствовавшиеся в Севастополе, оказались запоздалыми и недостаточными. Его обнародование не помогло положить конец общественным беспорядкам, мятежам и активной агитации по всей России. В Севастополе возобновились стачки: росло недовольство низкой заработной платой и плохими условиями труда. Вдобавок все больше политизировавшиеся моряки и рабочие Севастополя были разочарованы медленным темпом реформ, обещанных манифестом, и требовали немедленного участия в управлении страной. После восстания на «Потемкине» усилились мятежные настроения на кораблях Черноморского флота. Севастополь представлял собой плавильный котел радикальных взглядов, где встречались и делились своими бедами военные моряки, портовые рабочие и работники заводов и фабрик.

В тот момент на исторической сцене, а также в мифологии Севастополя и русской революции 1905 г. появилась выдающаяся личность — Петр Петрович Шмидт. Будучи кадровым офицером Российского императорского флота в звании лейтенанта, Шмидт командовал минным заградителем № 253. Он не состоял в какой-либо политической партии, но активно участвовал в политической деятельности как на флоте, так и на берегу. 31 октября 1905 г. Шмидт призвал граждан защищать свои права и потребовал от властей освободить политических заключенных. В ответ на его пламенные речи разгневанная толпа направилась к городской тюрьме — совсем как при штурме Бастилии в Париже 14 июля 1789 г. Дорогу им перекрыли войска, которые начали расстреливать толпу из пулеметов. Удивительно, что в последовавших беспорядках погибло не так много людей. Шмидт продолжал протестовать в городском совете, а два дня спустя произнес речь на похоронах убитых демонстрантов, где собралось несколько тысяч человек.

Речь Шмидта 2 ноября 1905 г., в форме клятвы погибшим товарищам, стала громким призывом революционного движения не только в Севастополе, но и по всей России. Присутствующие повторяли за ним:

«У гроба подобает творить одни молитвы; но да уподобятся молитве слова любви и святой клятвы, которую я хочу произнести здесь вместе с вами… Клянемся им в том, что мы никогда не уступим ни одной пяди завоеванных нами человеческих прав. Клянусь… Клянемся им в том, что всю работу, всю душу, самую жизнь мы положим за сохранение нашей свободы. Клянусь…»[892]

Прямо на кладбище Шмидта арестовали и переправили на броненосец «Три святителя». В ответ протесты охватили весь город и флот, поколебав уверенность городских властей и командования флота. В попытке разрядить обстановку и положить конец деятельности Шмидта, 20 ноября его уволили от службы капитаном второго ранга в отставке — повышение в звании должно было заставить его замолчать. Но революционные настроения в Севастополе и по всей России не ослабевали. Вскоре в Севастополе произошло серьезное вооруженное столкновение. Заслоненное предшествующим восстанием на «Потемкине», это событие было гораздо масштабнее и во многих отношениях важнее для города, Черноморского флота и вооруженной борьбы революционной России.

24 ноября внезапно началось восстание в Лазаревских казармах. Вскоре в нем участвовало уже две тысячи человек — несмотря на постоянно усиливавшееся недовольство моряков, оно захватило врасплох и командование флота, и город. Акты неповиновения распространились на гарнизон Севастопольской крепости и береговые батареи. Восстание было гораздо лучше организовано, чем мятеж на «Потемкине»: моряки, солдаты и городские жители, в том числе воинственно настроенные портовые рабочие, тесно взаимодействовали во время вооруженных протестов по всему городу[893]. Местные военные и флотские власти, похоже, были не в состоянии контролировать, не говоря уже об эффективном противодействии, события, переросшие в масштабное восстание. На следующий день вице-адмирал Чухнин телеграфировал Николаю II в Санкт-Петербург, что «матросы овладели дивизией и положением дела», а «мастеровые порта присоединяются к социальной партии». Предупреждая о серьезности ситуации в Севастополе, адмирал просил: «для подавления силой указанного движения необходима присылка больших военных сил с артиллерией или подчинение всем требованиям»[894]. События приняли политический оборот: в тот же день, 25 ноября, различные революционные группы Севастополя избрали Совет матросских, солдатских и рабочих депутатов под председательством И. П. Вороницына. Требования Совета не ограничивались городом: депутаты призвали ни много ни мало как к созыву конституционной ассамблеи, учреждению республики, введению восьмичасового рабочего дня, сокращению срока и улучшению условий срочной службы в армии и на флоте. Восстание в городе набирало обороты: Севастопольский совет, в который вошел Шмидт, учредил Матросскую комиссию, поручив ей «организацию охраны порядка в городе и обеспечение продовольствием и топливом»[895]. Теперь непосредственной целью революционеров стало установление полного контроля за городом, крепостью и портом.

У власти практически не было других возможностей, кроме подавления восстания силой оружия. Когда такое решение было принято, последовали быстрые и решительные действия. Командование сомневалось в надежности севастопольского гарнизона российской армии: согласно некоторым сведениям, два пехотных полка, 49-й Брестский и 50-й Белостокский[896], были на грани мятежа. Поэтому эти подразделения были выведены из города; офицеры хотели оградить рядовых от местных агитаторов (моряков и жителей города), которые проносили революционные манифесты в казармы. Тем временем большая часть инженерных войск крепости перешла на сторону бунтующих моряков. 26 ноября большой отряд вооруженных саперов во главе с унтер-офицером Барышевым переправился в казармы 20-го флотского экипажа. Моряки встретили армейских товарищей громкими криками «Ура!»[897]. В тот же день в Севастополе объявили военное положение; в Крыму уже собирались верные правительству войска, чтобы подавить революционную деятельность.

Центр восстания переместился на «Очаков», легкий крейсер водоизмещением 6645 тонн, вооруженный двенадцатью 152-мм (6-дюймовыми) орудиями. Этот современный корабль был построен в Севастополе и спущен на воду в 1902 г., но к началу революционных событий 1905 г. еще не был введен в строй. В ноябре 1905 г. «Очаков» стоял на якоре в Севастопольской бухте и не был полностью годен к эксплуатации. Когда часть офицеров сошли на берег, команда захватила судно. Восставшие избрали капитаном тридцатиоднолетнего старшего баталера Сергея Петровича Частника и подняли на мачте «Очакова» красный революционный флаг. На следующий день, 27 ноября, члены Матросской комиссии посетили Шмидта в его квартире на Соборной улице и предложили возглавить революционное движение. Вместе со своим шестнадцатилетним сыном Евгением Шмидт поднялся на борт «Очакова» и стал руководителем второго восстания на Черноморском флоте. 15 (27) ноября на мачте крейсера был поднят сигнал: «Командую флотом. Шмидт». Корабли военно-морского флота, базировавшиеся в Севастополе, поделились примерно поровну: половина экипажей поддерживала восставших, половина хранила верность царю.

Красные флаги взвились на мачтах эсминцев «Заветный», «Зоркий» и «Свирепый», миноносцев № 265, 268 и 270, а также других кораблей на якорной стоянке в Южной бухте. К ним присоединились броненосец «Пантелеймон», крейсер «Гридень», минный транспорт «Буг», канонерская лодка «Уралец», учебные суда «Днестр» и «Прут». Всего в восстании участвовало около 2200 моряков на судах, а также 6000 человек из береговых подразделений[898]. Согласно газетной статье, основанной на версии обвинения во время суда, Шмидт винил во всех бедах правительство, заявив, что Россия залита кровью, унижена и обесчещена. По его мнению, страну спасет только немедленный созыв конституционного собрания. А до тех пор он призывал своих подчиненных усилить агитацию на берегу и потребовал, чтобы остальные суда в Севастополе присоединились к восставшим. Однако убедить удалось далеко не всех моряков Черноморского флота: на «Синопе» революционерам сочувствовали не более четверти экипажа, а на «Трех святителях» — пятая часть[899]. Когда Шмидт призвал капитана «Меркурия» присоединиться к нему, так как «с ним бог, царь и весь русский народ», последовал быстрый и недвусмысленный ответ: «Мы служим царю и Отечеству, а ты, разбойник, заставляешь себе служить!»[900]

Утром 28 ноября Шмидт произнес необыкновенно дерзкую речь. Он заявил, что с юности занимается революционной деятельностью. «Опираясь на войска, флот и крепость», он решил потребовать от царя немедленного созыва Учредительного собрания. В случае отказа, говорил он, «я отрежу Крым, пошлю своих саперов построить батареи на Перекопском перешейке». Более того, в ожидании того, что рабочие по всей России объявят забастовку в его поддержку, он выдвинул следующие требования: Крым становится республикой, а он сам — «президентом и командующим Черноморским флотом». Затем он перешел к угрозам: «Мне мешают только казаки, поэтому я объявил, что за каждый удар казачьей нагайки я буду вешать по очереди одного из вас, моих заложников, которых у меня до ста человек». В конце своей речи Шмидт предупредил заложников: «Поэтому, если вы дорожите своей жизнью, пишите родным и знакомым, чтобы они хлопотали о выполнении моих условий — удалении войск и снятии осадного положения». «Севастопольская газета» напоминала читателям: действия Шмидта таковы, что «он как бы душил власть за горло». Однако «он должен был знать, что если эта власть существует и представляет собой реальную силу, то она не может иначе поступить, как задушить его самого»[901].

Революционные события заставили правительство перейти к решительным действиям; для подавления мятежа в Севастополь в спешном порядке были направлены войска из Крыма и соседних губерний. Закон и порядок поручили восстановить командиру расквартированного в Севастополе 7-го армейского корпуса генерал-лейтенанту А. Н. Меллер-Закомельскому и главнокомандующему Черноморским флотом вице-адмиралу Г. П. Чухнину. Обоим были даны диктаторские полномочия. Они быстро развернули пехотные и артиллерийские подразделения для борьбы с восставшими. Чухнин рассчитывал на экипажи броненосцев «Ростислав» и «Три святителя», а также других судов, в большинстве своем сохранявшие верность правительству. Подавление мятежа на флоте было решительным и безжалостным. 28 ноября в 15:30, после того как ультиматум о капитуляции восставшие отвергли, Меллер-Закомельский и Чухнин отдали приказ открыть огонь. Пушки береговой обороны крепости и кораблей флота были направлены на «Очаков» и эсминец «Свирепый». Одновременно батареи полевой артиллерии, расположенные на Малаховом кургане и Историческом бульваре, начали обстрел казарм флотской дивизии[902]. В тот день посетители панорамы, вероятно, не могли не задумываться о горькой иронии ситуации: через пятьдесят лет после обороны Севастополя русские моряки и солдаты обстреливали корабли флота и береговые сооружения, убивая своих товарищей по оружию.

В воспоминаниях об отце, озаглавленных «Красный адмирал», Евгений Шмидт описывает, как прямой наводкой расстреливали флагман восставших:

«…целый Мон-Блан обрушился на „Очаков“… Второй страшный удар обрушился с севера. Это крепостная артиллерия слала нам свой привет… Залп следовал за залпом с промежутками в 5–10 секунд. „Ростислав“ бил методически и без промаха (мудрено промахнуться на дистанции в 200 саженей!) всем левым бортом, орудиями различных калибров; крепость садила в нас 11-ти и 10-дюймовками… во время „боя“ „Очаков“ получил 52 пробоины только от одних крупных калибров… с Графской пристани палубу „Очакова“ поливали из пулеметов…»[903]

Восставших тут же охватила паника. После первого же залпа «Ростислава» моряки на «Очакове» покинули свои посты. Юному Шмидту казалось, что это «табун взбесившихся зверей», который тщетно пытается усмирить отец. «Я увидел, — вспоминал он, — среди бегущей и ревущей массы моего отца с распростертыми руками. Он хватал матросов, преграждал им путь, останавливал, стараясь прекратить панику и водворить порядок. Но его слова „С нами Бог, с нами русский народ!“ не производили больше никакого впечатления». Другие моряки прыгали в воду, чтобы спастись от снарядов, обрушившихся на «Очаков», но были беспощадно расстреляны из пулеметов. Тех, «кому чудом удавалось доплыть до берега, того приканчивали солдаты карательного отряда», выстроившиеся длинной цепью вдоль берега. Жители города, наблюдавшие эту картину с Приморского бульвара, спасли нескольких моряков, переодев их в гражданскую одежду и переправив в город[904].

Евгений Шмидт подтверждает, что во время расстрела восставший экипаж «Очакова» не сделал ни одного выстрела. По его оценке, все продолжалось примерно час с четвертью. Результаты были катастрофическими: везде «царствовали хаос и разрушение», на палубе были «одни кровавые пятна; от надстроек и приспособлений в верхних частях корабля остались бесформенные груды обломков». Развязку приблизил пожар, начавшийся на крейсере. Шмидт крикнул сыну: «Давай руку. Умирать, так умирать вместе». Единственный шанс на спасение — прыгнуть в воду и в темноте попытаться незамеченными доплыть до миноносца, поддерживавшего восставших. Петр Шмидт сам спустил красный флаг на «Очакове», а затем отец и сын по канату спустились на соседнюю баржу, разделись и прыгнули в ледяную воду. Плывя к миноносцу № 279, юноша заметил, что море «покрыто сотней плывущих голов… То одна, то другая голова исчезали под водой, и лишь красное расплывающееся пятно отмечало на краткий миг то место, где только что был человек». Многие из тех, кто не был ранен, тонули от холода и усталости. Отец и сын Шмидты были хорошими пловцами и сумели доплыть до миноносца, где их вытащили из воды[905].

Оказавшись на борту миноносца, Петр Шмидт снова принял командование. Как рассказывает его сын, небольшая группа спасшихся с «Очакова» моряков, от тридцати до сорока человек, согласились с его планом — выйти в море и направиться к берегам Румынии или Болгарии, где можно было попросить политическое убежище. Но последняя надежда на свободу оказалась недолговечной. «Полный ход вперед!» — крикнул Шмидт машинному отделению, и вскоре миноносец «летел как птица, со скоростью 30 узлов». Но этой скорости было недостаточно для спасения. Когда миноносец проходил траверс Херсонесского маяка, над ним пролетел первый снаряд с «Ростислава». Второй выстрел тоже был неточным, но третий снаряд угодил в машинное отделение, убив машинистов и выведя из строя двигатель. Только после того, как миноносец замедлил ход и лег в дрейф, Шмид, его сын и остальные мятежники поняли, что «игра проиграна и последняя карта бита»[906]. Дальнейшее сопротивление бесполезно.

Абордажная команда с «Ростислава» арестовала всех выживших мятежников, находившихся на борту миноносца. В Севастополе были арестованы около двух тысяч человек, но количество жертв подсчитать сложно. Согласно газетным сообщениям, в военно-морском госпитале лечились двадцать девять тяжелораненых, тридцать два легкораненых и девятнадцать пациентов с ожогами. С поврежденного «Очакова» сняли пятнадцать обгоревших тел, но пятьдесят членов экипажа числились пропавшими без вести; вероятно, они были мертвы, причем большинство утонули. Учитывая интенсивность обстрела, возникшие в результате его пожары и расстрел восставших из пулеметов с берега, эти потери выглядят подозрительно низкими. Точно так же «божий промысел сохранил каким-то чудом жизнь всех арестованных Шмидтом офицеров»[907].

После восстания до шести тысяч человек были осуждены и отправлены в тюрьму; многие отбывали продолжительные сроки на каторге. По случайному совпадению, а скорее намеренно, военно-полевой суд над руководителями восстания проходил 16 февраля 1906 г. (СС) в крепости Очаков в устье реки Днепр, где содержались мятежники. Процесс широко освещался прессой. Комментарии — вне всякого сомнения, под угрозой цензуры — отражали только позицию властей. Стремясь опорочить мятежников, «Севастопольская газета» вопрошала: «Почему Шмидт берет на себя смелость утверждать, что он действовал тогда как ставленник русского народа, представитель его нужд? Кто его на это уполномочил? Где его верительные грамоты и кем они подписаны?.. Если бы Шмидт в действительности так искренне был предан своему делу… было бы логичным его поступком умереть на „Очакове“ вместе с другими, а не бежать». В той же критической статье цитировался обвинитель, заявивший, что «настоящее дело имеет громадное значение как в общественном, так и в служебном отношениях». «Можно исчислить вред материальный, — сказал он, — потому что можно определить сумму убытков, причиненных мятежом, но вред моральный, нравственный не подлежит оценке, его расценить невозможно. Преступления, совершенные подсудимыми, поражают своею грандиозностью. Эта грандиозность заключается как в дерзости и преступных замыслах, так и в размере самого мятежа»[908].

В вердикте суда, проходившего в Очакове, никто не сомневался: главные руководители мятежа, в том числе Шмидт, Частник и еще двое, были приговорены к расстрелу. Во время заключения в крепости Очакова Шмидт примирился с судьбой, поскольку по существующим законам мятеж наказывался смертной казнью; помилование представлялось маловероятным, поскольку он был руководителем восстания. В конце декабря, задолго до начала судебного процесса, он отправил из тюрьмы письмо, в котором подробно описывал, какими бы хотел видеть свои похороны. Шмидт высказал несколько просьб, предназначенных для того, чтобы увековечить его память и память революционной борьбы, которую он олицетворял. Во-первых, он попросил, чтобы его тело выдали рабочим Севастополя и чтобы они были «полными хозяевами и распорядителями на похоронах»: ведь «я их депутат, званием этим горжусь». Во-вторых, он желал, чтобы на похоронах «были учебные заведения», потому что «дети выказали мне много доверия», а также чтобы играл оркестр реального училища. В-третьих, место для могилы следует выбрать «рядом с братской могилой несчастных жертв, убитых в Севастополе в ночь с 18 на 19 октября у здания тюрьмы», дабы исполнилась данная им клятва. Его четвертое желание — чтобы на похоронах «было все красное, ничего черного, не исключая обивки гроба». И последнее — если Севастополь когда-нибудь в будущем даст деньги на памятник, то этот памятник должен быть выполнен по его проекту. Он попросил, чтобы на камне была вырезана его клятва, сверху лежал настоящий якорь, а венчал все сооружение красный флаг из жести. «Я поднял знамя революции русского флота, оставшегося верным народу, и пусть этот флаг свободы развевается на моей могиле». В заключение он скромно заметил: «Такой памятник не будет стоить дорого»[909].

После оглашения вердикта, который приговорил его к расстрелу, Шмидт выступил с последним словом, обратившись к потомкам с такими словами: «В последнюю минуту я буду думать: да живет русский царь, да здравствует грядущее народное представительство, да здравствует обновленная, могучая, счастливая, свободная Россия!»[910]

Казнь мятежников состоялась в 8:45 утра 19 марта 1906 г. на маленьком черноморском острове Березань, напротив Очаковской крепости; вероятно, это место было выбрано намеренно, чтобы исключить массовые демонстрации протеста. Неудивительно, что власти проигнорировали письмо Шмидта, касающееся церемонии похорон. Он и его товарищи были похоронены тайно, в безымянных могилах на острове. В годы советской власти в этом безлюдном месте установили памятник.

Реакция на казнь была неоднозначной. Естественно, власти боялись протестов, предупреждали, что забастовки, демонстрации и даже поминальные службы по Шмидту должны быть прекращены, и грозили судом всем участникам. Однако газетные репортажи сообщают о демонстрациях, связанных с расстрелом Шмидта, причем они сопровождались призывами к отмене смертной казни. Другие газеты сразу же после казни задавали вопрос, вынесли бы смертный приговор «психически нездоровому человеку» — Шмидт действительно страдал психическим расстройством — в «нормальные времена»[911]. Со временем оценки, похоже, становились все жестче. Примечательно, что в августе 1906 г. «Севастопольская газета» цитировала критическую статью из симферопольской газеты «Труд»: «Революция родит героев… Неужели изменник Шмидт, искалечивший сотни молодых жизней и при первом выстреле по „Очакову“ бежавший с него, предательски оставив увлеченную им массу на произвол судьбы, герой?.. Да, революция рождает героев и тем подготавливает себе гибель»[912].

Впоследствии советские авторы утверждали, что, если бы не солидарность с арестованными мятежниками севастопольских моряков, солдат и рабочих, а также не агитация РСДРП, суды царской России вынесли бы больше смертных приговоров. Современные авторы, симпатизирующие Шмидту, утверждают, что власти «жестоко»[913] подавили восстание. Это спорное утверждение. Революционное правительство обошлось бы со своими врагами гораздо суровее. В качестве примера можно привести безжалостность, с которой большевики подавили Кронштадтский мятеж в марте 1921 г. — по иронии судьбы в восстании против советской власти участвовал экипаж броненосца «Севастополь». Историки расходятся в оценках численности арестованных и казненных моряков после взятия Кронштадта большевиками, но можно с полным основанием считать, что около пятисот мятежников были расстреляны на месте, без суда и следствия, а около двух тысяч человек — позже. Для сравнения: при взятии этой крепости на Балтике погибли более десяти тысяч солдат Красной армии[914].

Революционеры жаждали отомстить за казнь руководителей восстания и попытались убить Чухнина. Первое покушение 9 февраля 1906 г. оказалось неудачным (эсэрку И. А. Измайлович, которая на него покушалась, он приказал застрелить на месте). Однако через полгода, 11 июля 1906 г., матрос А. Я. Акимов при содействии садовника адмиральской дачи Ф. Г. Шатенко смертельно ранил Чухнина. Адмирал той же ночью скончался в военно-морском госпитале на мысе Св. Павла на северной стороне рейда. 14 июля 1906 г. Чухнина, который жестоко подавил восстания на «Потемкине» и «Очакове», похоронили с воинскими почестями в усыпальнице собора Св. Владимира недалеко от его выдающихся предшественников — адмиралов Лазарева, Корнилова, Истомина и Нахимова[915].

В определенном смысле российский флот выступал в авангарде революции 1905 г. В 1905–1907 гг. мятежи возникли как минимум на шестидесяти военных кораблях. Самые известные из них — на «Потемкине» и «Очакове». Меньше знают о восстании на борту броненосного крейсера «Память Азова» на Балтийском флоте, экипаж которого взбунтовался на рейде Ревеля (Таллина) в 1906 г. Мятежи затронули практически все флоты и главные базы военно-морского флота: Кронштадт, Свеаборг и Владивосток. В 1905–1906 гг. «со всех флотов демобилизовали 36 736 преимущественно революционно настроенных моряков», что указывает на масштаб проблемы, с которой столкнулся российский флот[916]. С учетом этой статистики возникает соблазн преувеличить вклад флота в революцию, особенно если доверять советским историческим источникам или тем, кто поддерживает их точку зрения. Многие экипажи кораблей в Севастополе и на других военно-морских базах все это время оставались верными правительству. Например, во время мятежа на «Очакове» большинство солдат местных воинских подразделений не присоединились к восставшим, а сражались за царя. 19 ноября (2 декабря) 1905 г. Николай II признал этот факт в телеграмме командующему 7-м армейским корпусом, в которой выразил благодарность «за энергичное и быстрое подавление мятежа». Более того, он приказал барону А. Н. Меллер-Закомельскому объявить «Брестскому полку, кровью своею запечатлевшему верность долгу», что он возвращает ему свое «доверие и благоволение» и сохраняет ему знамя. Затем он просил передать «частям, оставшимся верными присяге и долгу, и их начальникам мою сердечную благодарность за доблестную службу»[917].

О восстаниях на «Потемкине» и «Очакове» подробно рассказывается в музее Черноморского флота в Севастополе: модели двух знаменитых кораблей занимают там почетное место. В соответствии с большевистской (впоследствии коммунистической) практикой прославлять самых известных революционеров их героические поступки становились инструментом пропаганды. Поэтому во многих городах Советского Союза появились улицы, названные в честь Шмидта. В Севастополе улица Шмидта проходит от северо-западного угла площади Ушакова до одной из главных транспортных магистралей города — Большой Морской улицы. Старый дом семьи Шмидта в приморском украинском городе Бердянске на Азовском море превращен в музей и открыт для публики. Таким образом, несмотря на распад Советского Союза, Шмидта по-прежнему почитают как мученика и героя революции.

Революция 1905 г. во многих отношениях стала генеральной репетицией двух революций 1917 г., которые свергли российскую монархию, положили конец участию страны в Первой мировой войне и привели к образованию Советского государства[918]. Как и следовало ожидать, Ленин прокомментировал восстание на «Очакове». В статье, озаглавленной «Войско и революция» и напечатанной в большевистской газете «Новая жизнь» от 16 (29) ноября 1905 г., он отмечал:

«Восстание в Севастополе все разрастается. Дело близится к развязке. Борющиеся за свободу матросы и солдаты устраняют начальство… Эскадра отказалась уйти в море и грозит городу, если попробуют усмирять восставших… Сегодня, 15, должен был окончиться, по сообщению „Руси“, срок, назначенный для сдачи матросам. Мы стоим, следовательно, накануне решительного момента. Ближайшие дни — может быть, часы — покажут, победят ли вполне восставшие, будут ли они разбиты или будет заключена какая-нибудь сделка»[919].

Затем Ленин подчеркнул значение событий, разворачивающихся в Севастополе, для всей российской армии, в том числе частей, протестующих в Петербурге. Они указывали на «полный крах старого, рабского порядка в войсках, того порядка, который превращал солдат в вооруженные машины, делал их орудиями подавления малейших стремлений к свободе… Севастопольские события не одиноки и не случайны. Не будем говорить о прежних попытках прямого восстания во флоте и в армии. Сопоставим с севастопольским пожаром петербургские искры… Петербургские солдаты хотят добиваться улучшения пищи, одежды, помещений, увеличения жалованья, сокращения срока службы и времени ежедневных занятий».

Ленин обращал внимание на стремление добиться большего уважения для солдат (и, следовательно, для матросов), обеспечить соблюдение основных прав человека. «Еще больше места», подчеркивал он, в Петербурге занимают другие требования, «которые мог предъявить только солдат-гражданин». В их число входили:

«Право посещать в форме все собрания, „наравне со всеми гражданами“, право читать и держать в казарме все газеты, свобода совести, уравнение в правах всех национальностей, полная отмена всякого чинопочитания вне казармы, уничтожение денщиков, уничтожение военных судов и подчинение всех военно-судебных дел общегражданскому суду, право подавать коллективные жалобы, право защищаться при малейшем поползновении со стороны начальника ударить. Таковы главнейшие требования петербургских солдат».

«Эти требования показывают, — заключил он, — что армия уже солидарна в громадной своей части с восставшими за свободу севастопольцами»[920]. Надежды Ленина на 1905 г. не оправдались, однако в полной мере осуществились в 1917 г.

Мятежи и гражданские протесты на кораблях Черноморского флота, в военных казармах Севастополя и на улицах города переросли в вооруженное восстание. Мятежи на «Потемкине» и «Очакове», как и других местах, не увенчались успехом, но послужили вдохновением для второй большевистской революции двенадцать лет спустя. В 1905 г. движение к революционному социализму было остановлено, но курс Российской истории изменился, и пути назад уже не было. Для окончательного разрыва со старым порядком понадобились военные поражения и экономические трудности Первой мировой войны, но экономическая, политическая и общественная жизнь всей страны больше не была прежней.

В Севастополе остались многочисленные напоминания об этом бурном периоде в истории города — памятники, связанные с восстаниями на флоте и революционными событиями 1905 г. Через несколько лет после казни Шмидта рыбаки нашли место его захоронения на острове Березань. В мае 1917 г., после Февральской революции в России, когда дисциплина на Черноморском флоте снова ослабла, матросы потребовали, чтобы останки руководителей восстания на «Очакове» захоронили в крипте собора Св. Владимира вместо знаменитых адмиралов XIX в. Не подчинившись этому требованию, командующий флотом вице-адмирал Колчак тем не менее приказал, чтобы перезахоронение произвели в соборе Покрова Пресвятой Богородицы. По иронии судьбы, собор был освящен в революционном 1905 г. Вскоре Колчак стал одним из руководителей Белого антибольшевистского движения во время Гражданской войны в России.

Второй раз останки Шмидта переместили после победы Октябрьской революции 1917 г. 14 ноября 1923 г. власти наконец позволили Шмидту упокоиться на севастопольском кладбище Коммунаров. На его могиле установлен памятник «руководителям вооруженного восстания в ноябре 1905 г.» — такой, каким его хотел видеть сам Шмидт. Остальные лидеры мятежа похоронены на том же кладбище. Мемориальные таблички в память о Шмидте и о восстании, которое он возглавил, можно увидеть на месте его бывшего дома и на набережной Приморского бульвара напротив памятника затопленным кораблям. Последняя гласит: «Здесь 28 ноября 1905 года царскими войсками были зверски расстреляны революционные матросы крейсера „Очаков“». Гораздо больший по размерам бронзовый барельеф в память о вооруженном восстании ноября 1905 г. установлен на Корабельной стороне Севастополя рядом с Лазаревскими казармами, у главной дороги, спускающейся к Южной бухте и железнодорожному вокзалу. На нем изображены главные участники революционных событий в Севастополе: «солдат, рабочий и три моряка с оружием в руках под развевающимся знаменем»[921].

Хотя мятеж на флоте был подавлен, продолжались беспорядки и бунты среди населения. Престиж царя был подорван, власть правительства ослабла. Несмотря на карательные меры властей, акты неповиновения и террор не утихали по всей России; улицы Севастополя стали свидетелями этих разрушительных последствий революции. Например, 27 мая 1906 г. на военном параде в честь десятой годовщины коронации Николая II двое членов партии эсеров совершили покушение на генерал-лейтенанта В. С. Неплюева, командира севастопольской крепости. Бомба, брошенная к ногам генерала шестнадцатилетним Николаем Макаровым, не взорвалась, а вторая, которую бросил Иван Фролов, убила шестерых прохожих и ранила тридцать семь человек; сам Неплюев не пострадал[922].

НАКАНУНЕ ПЕРВОЙ МИРОВОЙ ВОЙНЫ

Помимо своей исторической роли как главной базы Черноморского флота, Севастополь к 1914 г. превратился в крупный военный центр с сильным гарнизоном. Главными боевыми частями в городе оставались 49-й Брестский и 50-й Белостокский пехотные полки, каждый из которых состоял из четырех батальонов; два полка образовывали 1-ю бригаду 13-й пехотной дивизии. В Севастополе находились штабы дивизии и 13-й артиллерийской бригады, которая обеспечивала дивизии огневую поддержку. 13-я пехотная дивизия была одной из двух в составе 7-го армейского корпуса, который в мирное время подчинялся штабу Одесского военного округа. Вооружение этого корпуса составляло 14 180 винтовок, сорок восемь полевых орудий и тридцать два пулемета (по два на батальон),

В военное время 7-й корпус вместе со своими дивизиями должен был подчиняться оперативным армейским соединениям. Согласно последнему мобилизационному расписанию № 19А от 1914 г. 7-й корпус входил в состав недавно образованной 8-й армии под командованием генерала А. А. Брусилова, которая составляла часть Юго-Западного фронта[923]. После начала Первой мировой войны 7-й корпус сыграл важную роль в наступлении русской армии в австро-венгерской Галиции.

Будучи «крепостью второго ранга», Севастополь имел подразделения крепостного гарнизона. В их число входили два артиллерийских батальона, саперная рота, две роты постановщиков подводных мин, рота военных телеграфистов, голубиная станция и инженерный склад[924]. В городе размещались другие подразделения и армейские учреждения, в том числе военные школы гимнастики и фехтования, батальон морской пехоты и 24-я Крымская пограничная бригада — подразделение Отдельного корпуса пограничной стражи, подчинявшегося Министерству финансов в Санкт-Петербурге[925]. Перед самым началом Первой мировой войны появился новый вид вооруженных сил. Севастополь стал одним из центров развития армейской и военно-морской авиации в России. В Каче, к северу от города, открылась летная школа; там же базировалась 2-я авиационная рота. Российский флот начал экспериментировать с гидросамолетами, в том числе американскими (Куртисс) и российскими конструкции Григоровича, которые вскоре стали верно служить Черноморскому флоту.

Несмотря на ощутимое присутствие армии, Севастополь остался в первую очередь одной из крупнейших военно-морских баз России и главным арсеналом Черноморского флота. После серьезных потрясений 1905 г. российский флот переживал настоящее возрождение. В него вкладывались огромные средства, особенно в течение пяти лет перед началом Первой мировой войны. В период с 1909 по 1914 г. расходы государства на армию увеличились на 25 %, а бюджет флота вырос в два с половиной раза. Существенным было и дополнительное финансирование, которое получал флот в эти годы. Россия возвращала себе статус морской державы. Как отметил историк Норман Стоун, «в 1907–1908 гг. на флот Россия потратила 9 млн фунтов, а Германия 14 млн фунтов; но в 1913–1914 гг. флоту было выделено 24 млн фунтов, тогда как в Германии 23 млн фунтов»[926]. Таким образом, Германия вела гонку вооружений на море не только с Британией, но и с Россией.

Большая часть выделенных для флота средств уходила на Балтику, однако Черноморский флот также извлек огромную пользу из довоенного притока средств. Задача Черноморского флота заключалась в том, «чтобы его сила лишь вдвое уступала силе объединенных флотов соседних государств — Турции, Болгарии и Румынии»[927]. Существовал риск, что турецкий флот поддержат австрийские корабли, если оба государства будут находиться в состоянии войны с Россией. Вопреки этому стратегическому требованию, Стоун в великолепном исследовании Восточного фронта Первой мировой войны явно ошибается, утверждая, что командование российским флотом «металось между Балтийским и Черным морями, получив в результате две половинки флотов»[928]. Географические и политические реалии вынуждали Россию именно так распределять средства и содержать два крупных флота. Более того, как утверждает Стоун, «существовали планы удара военно-морского флота по Константинополю и проливам»[929]. Таким образом, Россия стремилась усилить наступательные возможности Черноморского флота и восстановить свое преобладание на Черном море, поддерживавшееся на протяжении нескольких десятилетий до Крымской войны.

Турция не стала пассивно наблюдать за тем, как Россия постоянно наращивает свое присутствие в Черном море: между двумя странами началась военно-морская гонка вооружений. Пытаясь получить преимущество над русскими, правительство Османской империи в 1911 г. заказало на британской судоверфи дредноут. В то время у российского флота еще не было военных кораблей нового типа, получивших название в честь корабля Королевских ВМС Британии «Дредноут», построенного в 1906 г. Это судно совершенно новой конструкции было первым боевым кораблем с орудиями только крупного калибра, что вместе с паротурбинной силовой установкой обеспечивало значительное преимущество в огневой мощи и скорости над судами предыдущих поколений. Первые русские дредноуты, заложенные в июне 1909 г., предназначались для Балтийского флота. Первый корабль этого класса «Гангут» был спущен на воду в 1911 г., но вступил в строй только в 1915 г. Тем временем у Турции появился «супердредноут» последней британской разработки, вооруженный десятью 13,5-дюймовыми (340-мм) орудиями. Спущенный на воду на верфях «Виккерс» (Vickers) в Барроу-ин-Фернесс в 1913 г., он получил название «Решадие». Таким образом корабли российского Черноморского флота оказались устаревшими. Три самых современных корабля додредноутного класса не только уступали дредноуту в вооружении (каждый имел всего четыре 12-дюймовых орудия); их броня не выдерживала попадания 13,5-дюймовых снарядов[930]. Отставание русских усилилось в 1914 г., когда Турция приобрела у Бразилии второй дредноут, постройка которого заканчивалась на верфи «Армстронг Витворт» (Armstrong Whitworth) в Ньюкасле-на-Тайне. «Султан Осман» был меньше, чем «Решадие», но его четырнадцать 12-дюймовых орудий представляли грозную силу. Оба корабля должны были войти в состав турецкого флота во второй половине 1914 г.[931]

В ответ на вызовы со стороны Германии и Турции российский флот получил новых руководителей и новое вооружение. По свидетельству британского сборника «Военно-морской / Флотский ежегодник» (Navy Annual) за 1913 г., «его прогресс за прошедшие двенадцать месяцев, вероятно, более существенен, чем у любого другого иностранного флота». Накануне Первой мировой войны российский флот начал модернизироваться, но еще не достиг максимальной эффективности. Была запущена честолюбивая программа создания новых кораблей, поддержанная «полной реорганизацией национальных ресурсов для строительства флота». «Не менее разумными» были «изменения в подготовке и организации личного состава»[932]. Балтийский флот России должен был получить первые дредноуты в 1914 г., а следующая серия современных кораблей предназначалась Черноморскому флоту. Однако к началу Первой мировой войны «Императрица Мария», «Император Александр III» и «Екатерина II»[933], каждый с двенадцатью 12-дюймовыми орудиями (для сравнения: у «Потемкина» всего четыре), еще строились на новых верфях, специально сооруженных для них в Николаеве. Заложенные в 1911–1912 гг., эти грозные корабли водоизмещением 22 960 тонн должны были присоединиться к флоту в Севастополе только в 1915 г., а в полную боевую готовность приведены в начале 1916 г.[934]. Как мы вскоре убедимся, отсутствие крупных современных кораблей в Черном море стало решающим недостатком в начале грядущей войны.

Флоту требовались не только линкоры, но и корабли других типов. В 1900-е гг. на верфях Николаева строились крейсеры и эсминцы для Черноморского флота; кроме того, в этот период появились первые подводные лодки, в том числе новый тип подводных минных заградителей — первое судно такого типа, «Краб», было спущено на воду в 1912 г. Летом 1914 г. в состав Черноморского флота входили шесть линкоров («Евстафий», 1911; «Иоанн Златоуст», 1910; «Георгий Победоносец», 1893, «Пантелеймон», 1902; «Ростислав», 1900; «Синоп», 1890), два крейсера («Кагул» — бывший «Очаков», 1905; его близнец «Память Меркурия», 1907), восемнадцать эсминцев и семь подводных лодок[935].

Несмотря на значительные финансовые вложения и реформы, проведенные на флоте после мятежей 1905 г. на «Потемкине» и «Очакове», проблемы с личным составом сохранились. Как отмечалось в Navy Annual за 1913 г., «неприятности вновь возникли на Черном море, где мятежный дух был выявлен, и приняты строгие меры»[936]. В этом комментарии не учитывается размах подрывной работы на флоте в 1912 г., когда планируемое восстание было «предотвращено всего за несколько часов до начала, а несколько зачинщиков преданы суду и расстреляны»[937]. Двумя годами раньше матросы Севастополя объявили забастовку в знак солидарности с рабочими верфей, которые остановили работы по ремонту линкора «Ростислав». Власти удовлетворили требования забастовщиков — повысили заработную плату рабочим и улучшили рацион флотских экипажей. Однако штаб Черноморского флота решил, что на будущие волнения следует давать более жесткий ответ. Весной 1912 г. большевики в составе экипажей судов, базирующихся в Севастополе, приступили к подготовке вооруженного восстания, которое должно было начаться на «Иоанне Златоусте». Однако полиция узнала о планах большевиков и действовала быстро и решительно. Последовали массовые аресты. Только на «Иоанне Златоусте» арестовали тридцать матросов, а на других кораблях около пятисот человек. Шестеро были расстреляны[938]. Как показали последующие события, в преддверии войны Черноморский флот нуждался в максимальной эффективности и не мог себе позволить подобные нарушения дисциплины, сказывавшиеся на его боеготовности.

Грядущей буре в залитом солнцем и мирном Севастополе предшествовал короткий перерыв. После прокладки железной дороги цари часто приезжали в город, и не в последнюю очередь для инспекции войск и военных кораблей, а затем морем направлялись к южному берегу Крыма в свой летний дворец под Ялтой. Городские газеты широко освещали такой четырехдневный визит в середине августа 1913 г., в честь 300-й годовщины дома Романовых. Он остался ярким эпизодом в последнем мирном лете царской семьи — с момента прибытия царского поезда 9 августа до отплытия из Севастопольской бухты на царской яхте «Штандарт» 13-го числа.

Солдаты гарнизона и моряки Черноморского флота приветствовали императора салютом. В небе свое мастерство показывали пилоты на новых машинах. Николай II посетил Братское кладбище на северной стороне и военно-морской госпиталь, осмотрел линкоры и крейсеры флота, проинспектировал подразделения Брестского полка и 13-й артиллерийской бригады. Император воспользовался возможностью полюбоваться красивыми видами в Балаклаве, Инкермане и Херсонесе. Члены царской семьи посетили и другие места: цесаревичу Алексею устроили экскурсию по Малахову кургану, а великая княжна Ольга побывала в музее-панораме[939]. На российского монарха Севастополь произвел самое благоприятное впечатление: император вспоминал, что город утопал в цветах, был украшен флагами, а вечером небо освещали фейерверки[940].

Несмотря на серьезные беспорядки во время революции 1905 г. и после нее, в 1913 г. празднование 300-летия дома Романовых в Севастополе и по всей России продемонстрировало популярность монархии. Наблюдался некоторый прогресс в политике, экономика процветала. Таким образом, следующая революция не выглядела неизбежной. Как это ни трагично, но народное ликование имело место всего за год до начала Первой мировой войны. Глубокое разочарование, связанное с огромными потерями и некомпетентностью управления страной, привело к революциям 1917 г. В результате такого потрясения выяснилось, что основы российской императорской власти недостаточно прочны, чтобы предотвратить падение царского правительства и последующее убийство бывшей царской семьи летом 1918 г. К тому времени разрушительная Гражданская война, продолжавшаяся до 1921 г., была уже в самом разгаре.

10. От мировой войны к войне гражданской

[ «Гёбен»] шел к Дарданеллам и нес на Восток и Ближний Восток кровь, горе и разрушения. Ни один из известных миру кораблей никогда не доставлял людям более тяжкого груза.

Уинстон Черчилль[941]

«ГЁБЕН» И НАЧАЛО ПЕРВОЙ МИРОВОЙ ВОЙНЫ

Слова Уинстона Черчилля о печально известном немецком линейном крейсере хоть и завершаются привычной для политика гиперболой, содержат долю иронии. Обстрел Севастополя 29 октября 1914 г. линкором «Гёбен», шедшим под турецким флагом, запустил цепочку событий, которые повлияли на масштаб и ход Первой мировой войны. Он, как и надеялись в Берлине, заставил Николая II объявить войну Османской империи. В результате России пришлось вести боевые действия на Кавказе против своего давнего врага и направить туда войска, часть которых можно было перебросить на Западный фронт против Германии и Австро-Венгрии[942]. Одновременно турецкое правительство закрыло проливы, что привело к немедленному прекращению экспорта зерна через черноморские порты, такие как Одесса, и нанесло огромный экономический ущерб России.

2 августа 1914 г. Турция подписала тайный оборонительный договор с Германией, но спешила присоединиться к Центральным державам в войне против Тройственного союза в составе Британии, Франции и России[943]. Однако в критический момент неожиданное появление «Гёбена» в Стамбуле 16 августа 1914 г., после его драматического бегства от Королевского флота Великобритании в Средиземном море, стало мощным аргументом воинственного прогерманского лобби в Турции. Это событие, а также последующая бомбардировка Севастополя связаны с действиями первого лорда Адмиралтейства Великобритании Уинстона Черчилля. 28 июля 1914 г. он принял решение конфисковать два турецких линкора, строительство которых заканчивалось на британских верфях, «Решадие» и «Султан Осман», что привело в ярость турецкое правительство и весь народ, поскольку деньги на постройку этих дредноутов собирались по подписке. В результате Королевский флот Великобритании получил еще два линкора (названных «Эрин» и «Эджинкорт» соответственно), но это был серьезный удар по гордости турок, который помог склонить правительство Османской империи к активным действиям вместо выжидательной позиции в начале Первой мировой войны.

Линкор «Гёбен», введенный в строй в 1912 г. и имевший водоизмещение 22 976 тонн, был главной ударной силой Средиземноморской эскадры немецкого флота; поддержку ему оказывал легкий крейсер «Бреслау» (водоизмещение 4759 тонн). Фактически это был единственный крупный боевой корабль флота Германии в этом регионе, хотя и очень грозный. Этот современный линкор класса «Мольтке» был вооружен десятью 280-мм (11-дюймовыми) орудиями, имел очень хорошую броню и эффективное деление на водонепроницаемые отсеки, а также развивал скорость более 25 узлов (на ходовых испытаниях до 28 узлов). Обладая такими характеристиками, «Гёбен» по скорости и живучести превосходил три британских линкора, оснащенные 12-дюймовыми орудиями, которые составляли главную ударную силу Средиземноморской эскадры: «Индефатигебл» (18 800 тонн), «Индомитебл» и «Инфлексибл» (каждый водоизмещением 17 652 тонны)[944].

До начала Первой мировой войны «Гёбен» под немецким флагом заходил в разные средиземноморские флоты, демонстрируя военно-морскую мощь Германии. Однако его роль в войне виделась достаточно ясной. Предполагалось, что после начала военных действий между Францией и Германией «Гёбен» попытается перехватить французские транспорты, которые будут перевозить три дивизии XIX (Колониального) корпуса из Северной Африки во Францию. Поэтому главная задача британского и французского средиземноморских флотов заключалась в защите этих транспортов. Как отметила Барбара Тачмен в классическом исследовании начального этапа Первой мировой войны «Августовские пушки» (The Guns of August), «присутствие или отсутствие целого армейского корпуса в установленном месте могло оказать решающее влияние на французский план сражения, а война, в чем были согласны обе стороны, будет определяться судьбой Франции в начинающемся столкновении с Германией». Однако планы Германии на «Гёбен» впоследствии изменились: Берлин пришел к выводу о «необходимости оказать любое возможное давление на турок, не желающих вступать в войну»[945].

Точные причины бегства «Гёбена» в самом начале Первой мировой войны, которое со временем привело к катастрофическим последствиям для союзников, так до конца и не выяснены. Несмотря на убийство 28 июня 1914 г. в Сараеве австрийского эрцгерцога Фердинанда сербским террористом Гаврилой Принципом и грозовые тучи войны, распространявшиеся с Балкан на всю Европу, в то лето обстановка на Средиземном море оставалась спокойной. Продолжались обычные учения и визиты в порты: австрийский, британский, французский и итальянский флоты не переходили на военное положение — как и средиземноморская эскадра Германии под командованием контр-адмирала Вильгельма Сушона. Во второй половине июля 1914 г. «Гёбен» зашел в австро-венгерский порт Пола (в настоящее время хорватская Пула) у входа в Адриатическое море для профилактического обслуживания своих капризных котлов[946].

Стремительное скатывание к войне началось в последние несколько дней июля и в первые дни августа 1914 г., подталкиваемое чередой мобилизаций и ответных мобилизаций, и остановить этот процесс было уже невозможно. Началось все с того, что 25 июля Австро-Венгрия начала мобилизацию, а 28 июля объявила войну Сербии. В ответ Россия 29 июля объявила о частичной («превентивной») мобилизации против империи Габсбургов в своих юго-западных военных округах. В тот же день мобилизация армии началась в Германии, и 31-го числа Россия объявила о полной мобилизации. Движение к общеевропейской войне ускорилось 1 августа, когда Германия объявила войну России, а всеобщая мобилизация началась во Франции и Бельгии.

3 августа Германия объявила войну Франции, и на следующий день Сушон обстрелял французские порты в Северной Африке — Бон и Филиппвиль. Ожидалось (и таково было желание Черчилля), что после того, как Британия и Германия окажутся в состоянии войны, британский Средиземноморский флот под командованием сэра Арчибальда Беркли («Арки-Барки») Милна вступит в бой с «Гёбеном» и «Бреслау» и потопит их. Но двусмысленные указания Черчилля британскому Средиземноморскому флоту — через голову первого морского лорда и начальника штаба флота принца Луи Баттенбергского — еще больше запутали и без того непростую и деликатную ситуацию. Инструкции Черчилля от 30 июля 1914 г., составленные за пять дней до того, как Британия объявила войну Германии, служат показательным примером его подхода:

«Вашей первой задачей должна быть помощь французам в переброске их Африканского армейского корпуса, блокируя отдельные быстроходные немецкие корабли, которые могут препятствовать транспортировке, особенно „Гёбен“, и по возможности вступая с ними в бой… За исключением объединения с французами для генерального сражения, на этой стадии не следует предпринимать действий против превосходящих сил. Скорость ваших эскадр достаточна, чтобы выбрать удобный момент. Вы должны с самого начала умело управлять своими силами, а в дальнейшем мы надеемся усилить Средиземноморский флот»[947].

Тем временем отвага и хитрость Сушона, помогавшие обмануть противника относительно его курса и намерений, одержали верх над нерешительностью Милна, в распоряжении которого были три линкора класса «Инвинсибл». Общее превосходство в огневой мощи было на его стороне, но британскому адмиралу не представилось возможности навязать немцам решительный бой. Однако исход такого сражения вовсе не был предопределен. В Ютландском сражении 31 мая 1916 г. немецкий линкор «Фон дер Танн» (брат-близнец «Гёбена») за несколько минут отправил на дно британский «Индефатигебл», сам не получив никаких повреждений[948].

Вот краткое описание драматического бегства «Гёбена» и «Бреслау» в пролив Дарданеллы. Покинув Полу 30 июля, Сушон пересек Адриатическое море и 1 августа бросил якорь в Бриндизи, где к линкору присоединился «Бреслау». Отказавшись пополнять здесь запасы угля, немецкие корабли переместились в Мессину, где немецкие торговые суда загрузили на них необходимое топливо. Частично пополнив запасы, Сушон 2 августа покинул сицилийский порт и направился к алжирским портам Франции в Северной Африке. Пока утром 4 августа «Гёбен» обстреливал Филиппвиль, а «Бреслау» — Бон, два линейных крейсера Милна, «Индефатигебл» и «Индомитебл», на полных парах шли на запад, рассчитывая перехватить немецкие корабли. Когда в 10:34 «Индомитебл» заметил «Гёбен», оба немецких корабля уже закончили обстрел и держали курс на восток. Британские и немецкие суда встретились на противоположных курсах, но, поскольку две страны еще не находились в состоянии войны, корабли в этот последний мирный день так и не открыли огонь. Британские корабли поспешно развернулись, и началось преследование[949].

Ни один из линкоров не смог развить максимальную скорость, но «Гёбен» двигался на два-три узла быстрее противников, не щадя свои капризные котлы. Во второй половине дня 4 августа Черчилль отменил разрешение вступать в бой с «Гёбеном», если тот атакует французские транспортные суда. Но французские корабли еще не вышли в море. К 21:00 4 августа корабли Королевского флота потеряли из виду «Гёбен» и «Бреслау», и преследование прекратилось. Британцы вернулись на Мальту, чтобы пополнить запасы топлива. В полночь Британия объявила войну Германии, которая нарушила нейтралитет Бельгии. Теперь все ограничения на действия Милна были сняты. Однако морская авиация в то время еще не вышла из младенческого состояния, и у Средиземноморского флота не было средств ни обнаружить немецкие корабли с воздуха, ни замедлить их продвижение — не говоря уже о возможности провести такую операцию ночью. Поэтому не предпринималось попыток бомбардировать или торпедировать «Гёбен», как это сделали с «Бисмарком» самолеты «Фэри Суордфиш», поднявшиеся с авианосца «Арк Ройял» 26 мая 1941 г. В августе 1914 г. единственным надежным способом остановить «Гёбен» и «Бреслау» была решительная морская операция. Тем временем немецкие корабли, развившие такую скорость, нуждались в пополнении запасов угля. Поэтому 5 августа Сушон вернулся в Мессину.

Немецкому генералу срочно требовалось узнать следующее место назначения, поскольку каждый час задержки был в пользу Королевского флота, который уже направлялся к Сицилии. Однако новости из главного штаба флота в Берлине, пришедшие утром 6 августа, не внушали оптимизма. Во-первых, следующий предполагаемый порт захода, Стамбул, «был пока недоступен по разным причинам», а во-вторых, Австрия, несмотря на то что она объявила войну России, не будет поддерживать Сушона в Средиземном море из-за риска столкновения с флотами Италии, Франции и Великобритании — государств, с которыми она еще не находилась в состоянии войны. Франция и Великобритания объявили войну Австро-Венгрии 12 августа 1914 г. Применив децентрализованный «принцип директивного управления», Берлин разрешил Сушону самому определить пункт назначения. Адмирал выбрал Стамбул, так обосновав свое решение:

«С учетом подавляющего превосходства врага и полного отсутствия способов снабжения, оставаться в Средиземном море было невозможно… Я не хотел идти в Адриатическое море и быть зависимым от австрийцев. Поэтому я твердо решил войти в Дарданеллы, при необходимости против воли турок, чтобы перенести войну в Черное море. Я надеюсь, что турки последуют за мной в войне против их извечного врага, московитов»[950].

Пока корабли Сушона брали на борт уголь, Королевский флот упустил благоприятнейшую возможность запереть «Гёбен» и «Бреслау» в порту Мессины. Линкорам Милна не разрешалось вступать в бой с противником в нейтральных итальянских водах, но они могли попытаться блокировать оба конца Мессинского пролива и не дать немецким кораблям уйти. Но стеречь немцев остался лишь крейсер «Глостер», у южного выхода из пролива. Три линкора Милна бездействовали на Мальте, и решающий момент миновал. В результате утром 6 августа Сушон беспрепятственно повел свои корабли в Восточное Средиземноморье; «Глостер» преследовал их, но держался на почтительном расстоянии вне досягаемости орудий «Гёбена»[951].

7 августа британская эскадра крейсеров под командованием контр-адмирала Эрнеста Траубриджа заметила «Гёбен» у выхода из Адриатического моря, но не сумела вступить с ним в бой; немцы продолжили путь к Дарданеллам. Четыре корабля эскадры (крейсеры «Дефенс», «Герцог Эдинбургский», «Черный принц» и «Уорриор», вооруженные 9,2-дюймовыми пушками) уступали немецкому линкору в калибре и дальности стрельбы. Формально Траубридж следовал указаниям Черчилля «не предпринимать действий против превосходящих сил», однако за решение не атаковать «Гёбен» контр-адмирал был отдан под суд. В похожих обстоятельствах во время Второй мировой войны три британских крейсера в сражении у Ла-Платы 13 декабря 1939 г. атаковали немецкий линкор «Адмирал граф Шпее». Двадцатью пятью годами раньше новость о пассивности Траубриджа в Средиземном море якобы побудила контр-адмирала сэра Кристофера Крэдока пойти на неоправданный риск в сражении при Коронеле 1 ноября 1914 г., когда он вступил в бой с превосходящей по силам немецкой эскадрой, которой командовал не кто иной, как вице-адмирал граф Максимилиан фон Шпее. В какой-то степени честь британского флота была восстановлена, когда 7 августа капитан «Глостера» Говард Келли открыл огонь с дальней дистанции по «Бреслау». Но после того, как в бой вступили более мощные орудия «Гёбена», британский крейсер отошел на безопасное расстояние. К тому времени, как немецкие корабли обогнули мыс Матапан и вошли в Эгейское море, Келли прекратил преследование — у него кончалось топливо, и он получил приказ Милна не идти дальше Матапана[952].

В первые дни войны, в самый критический момент, Королевский флот Великобритании проявил нерешительность. В результате «Гёбен» и «Бреслау» 10 августа 1914 г. беспрепятственно вошли в Дарданеллы, где могли чувствовать себя в безопасности. Их бегство в «дружеские объятия нейтральной Турции» было серьезной неудачей Королевских ВМС и британского правительства, в том числе первого лорда Адмиралтейства Уинстона Черчилля. Результатом стало вступление Турции в Первую мировую войну и неудачная британско-французская экспедиция в Галлиполи в 1915 г.[953]. Смелость (и, следует отметить, удача) Сушона, под командованием которого в 1914 г. в Черном и Средиземном морях были всего два корабля, «Гёбен» и «Бреслау», подтвердила необыкновенное стратегическое значение мощного флота[954].

Вскоре после прибытия в Стамбул Сушон по приказу немецкого правительства передал два своих корабля Османской империи. Церемония передачи состоялась 16 августа 1916 г., однако она была символической: официально «Гёбен» превращался во флагман турецкого флота «Явуз Султан Селим», но на нем оставались немецкий экипаж и капитан. Пропагандистские фотографии, изображавшие немецких моряков, с радостью надевших турецкую форму и фески, никого не могли обмануть — все понимали, кто на самом деле командует «Гёбеном» и «Бреслау». Сушон, теперь назначенный главнокомандующим турецким флотом, под предлогом маневров — в полном соответствии с судьбоносным решением, принятым в Мессине, 27 октября 1914 г., — отправился в дерзкий рейд по Черному морю. Однако на этот раз его решение полностью совпадало с намерениями Берлина. Непосредственно перед отплытием из Стамбула Сушон хвастался турецкому военному министру Энвер-паше, что он «разгромит Черноморский флот»[955]. 29 октября два немецких корабля под командованием Сушона при поддержке нескольких турецких судов обстреляли русские порты Одессу, Севастополь, Ялту, Феодосию и Новороссийск (см. карту 11).

Операции Сушона были хорошо спланированы[956]. Однако их успешное выполнение зависело от того, сможет ли он застать русских врасплох и нанести существенный ущерб, прежде чем противник найдет эффективный ответ. Одновременно существовал риск встретить в море русский флот, но Сушон был уверен, что скорость, вооружение и броня «Гёбена» обеспечат ему преимущество в любом боестолкновении. Вероятно, в отношении береговой обороны русских он был настроен менее оптимистично. Например, Севастополь от атаки с моря был защищен большим количеством береговых батарей и минными заграждениями. Не менее двадцати девяти стационарных батарей с орудиями калибра от 75 до 280 мм, тридцать шесть пулеметных гнезд и тринадцать прожекторных станций располагались от мыса Лукулл на севере до мыса Сарыч на юге. В дополнение к уже существовавшим минным полям план обороны предусматривал установку на подходах к Севастополю значительного количества мин с электрическим взрывателем[957]. Но исход войны зависит как от решений людей в командной цепи, так и от возможностей боевых машин и оружия, которыми они управляют. Противником Сушона был вице-адмирал Андрей Эбергард, который командовал Черноморским флотом с 1911 г. Он не только успешно подавил восстание 1912 г., но и усиленно тренировал экипажи в предвоенный период и ввел новый вид тактических учений по боестолкновению с вражескими кораблями. Несмотря на критику со стороны некоторых штабов, обвинявших его в нерешительности, Эбергард вскоре показал себя как один из самых компетентных русских флотоводцев Первой мировой войны. Защита Севастополя и будущее Черноморского флота были в руках Эбергарда.

Когда немецкие и турецкие боевые корабли направлялись к своей цели, Черноморский флот уже готовился к войне. Вечером 27 октября и весь следующий день Эбергард получал сообщения от торговых судов, что «Гёбен» в сопровождении нескольких менее крупных судов вышел в море. Все корабли Черноморского флота, за исключением нескольких минных заградителей, шедших в Евпаторию, и «Прута» — еще одного минного заградителя, который направлялся в Ялту, стояли на якоре в Севастополе. 28 октября в 17:30 Эбергард получил от главного штаба флота информацию, что, по сообщениям надежных источников, Турция «решила немедленно объявить войну». Полубригада оставшихся миноносцев была приведена в двухчасовую готовность к выходу в море, линкоры и крейсеры — в трехчасовую готовность, все остальные корабли — в десятичасовую готовность. Командующий флотом перешел на старый линкор «Георгий Победоносец». Загрузка угля на корабли, стоявшие в Севастопольской бухте, закончилась к 22:00[958].

Первое боестолкновение в конфликте между Россией и Турцией произошло рано утром 29 октября в Одесской гавани, когда два турецких эсминца, «Муавенет» и «Гайрет», потопили русскую канонерскую лодку «Донец». Другая канонерка «Кубанец» была повреждена артиллерийским огнем, а миноносец «Бештау» загорелся. Эбергард, ждавший сведений о передвижении вражеских кораблей в своем штабе в Севастополе, узнал последние новости в 4:15 от парохода РОПиТ, дежурившего в Одессе. В течение часа штаб предупредил командование всех районов, портов и крепостей Черного моря, что началась война. Тем временем «Бреслау» уже приступил к действиям, заминировав Керченский пролив, а затем вместе с турецкой канонерской лодкой «Берк» обстрелял гавань Новороссийска, потопив четырнадцать пароходов и вызвав пожар на шестнадцати нефтяных танкерах. На Крымском полуострове турецкий легкий крейсер «Хамидие» обстрелял гавани Феодосии и Ялты на восточном побережье, потопив несколько торговых судов и причинив ущерб портам[959].

А что же «Гёбен»? Сушон оставил свой флагман, который сопровождали два турецких минных заградителя, «Ташоз» и «Самсун», для главной атаки на Севастополь. В качестве упреждающей меры турецкий минный заградитель «Нулифер» под покровом темноты установил мины на подходе к главной базе Черноморского флота[960]. Когда в первых лучах солнца главная ударная сила Сушона приблизилась к своей цели, русские уже находились в боевой готовности и были готовы сразиться с появившимися кораблями врага. Несмотря на некоторую неразбериху с приведением в готовность минных заграждений, которые защищали подходы к рейду Севастополя, Сушон уже лишился своего главного преимущества — внезапности. К предупреждению из Одессы прибавились сообщения от наблюдательных постов и пунктов связи на побережье Крыма, которые видели большой корабль с множеством орудийных башен. В 6:12 российские миноносцы идентифицировали судно как «Гёбен», который находился на расстоянии 35 кабельтовых (приблизительно 6,5 километра) от них и направлялся к Севастополю. Через шестнадцать минут (в 6:28) артиллерийские батареи северной стороны Севастополя и одна батарея южной стороны (№ 12) открыли огонь по судну. В общей сложности обстрел немецких кораблей вели сорок четыре орудия калибром от 152 до 280 мм[961].

Двумя минутами позже «Гёбен» ответил на обстрел серией залпов из пяти орудий главного калибра. Первый залп лег недолетом перед батареей № 4, второй — у береговой черты, третий — перелетом за батареей, четвертый — еще большим перелетом, не причинив никакого вреда. Затем «Гёбен» увеличил дальность и обстрелял главную гавань и береговые сооружения. Ни один корабль не был потоплен, хотя один из залпов накрыл линкор «Пантелеймон». Русским повезло еще раз, когда следующий залп лег среди флотилии тральщиков, но ни один снаряд не попал в корабли. Черноморский флот заранее знал об атаке немцев, однако для жителей Севастополя обстрел стал неожиданностью — власти их не предупредили. Очевидцы рассказывали: «Внезапно… раздались орудийные выстрелы, задрожали стекла в окнах. Жители проснулись, никто не предполагал прибытия неприятеля, все в городе думали, что происходит просто-напросто учебная стрельба. Но вот выстрелы стали учащаться, удары из тяжелых орудий делались все сильнее и сильнее». Другой участник событий вспоминает: «Группы портовых рабочих, шедших на работу, испуганно и недоумевающе метались по набережной, женщины истерически взвизгивали и с ужасом в глазах бежали в разные стороны»[962].

Несколько снарядов с «Гёбена» разорвались на берегу. Один попал в угольный склад, другой — в железнодорожную насыпь, повредив несколько вагонов, а третий взорвался на склоне горы над сухим доком, осыпав градом камней минный заградитель «Великий князь Алексей». Еще один снаряд разорвался на набережной Морского госпиталя перед венерической палатой, отчего пострадали пациенты, наблюдавшие за бомбардировкой. Двое беспечных зрителей были убиты, восемь тяжело ранены. Сообщалось, что один снаряд попал в школу, разрушив классную комнату. Дети не пострадали (предположительно потому, что обстрел произошел до начала занятий), но травмы получил учитель, живший при школе[963].

В 6:48 Сушон решил прекратить бомбардировку — из-за тумана, все еще затруднявшего видимость, и не в последнюю очередь из-за интенсивного ответного огня русских береговых батарей. Он громко заявил о себе, атаковав Севастополь и ударив по главной российской базе на Черном море. Всего «Гёбен» сделал сорок семь залпов главным калибром и двенадцать залпов из других орудий, не нанеся ощутимого урона, за исключением того, что испугал жителей Севастополя и дал защитникам города попрактиковаться в стрельбе. Через несколько минут немецкий линкор сменил курс и исчез из виду. Русские береговые батареи выпустили не менее 360 снарядов[964]. Три залпа одной из береговых батарей накрыли «Гёбен», но снаряд, попавший в его дымовую трубу, не разорвался. Поэтому повреждения немецкого линкора были поверхностными. Не пострадали и береговые оборонительные укрепления русских. Исключение составляла батарея № 16 «Генерал Хрулев», расположенная между деревней Учкуевка и устьем реки Бельбек. Во время перестрелки с «Гёбеном» внутренний взрыв разрушил одно из четырех 10-дюймовых орудий образца 1895 г.; погибли шесть и были ранены одиннадцать человек, один из которых позже скончался. Благодаря энергичным действиям штабс-капитана Мироновича и его подчиненных, которые погасили огонь, угрожавший перекинуться на пороховые погреба, удалось избежать еще больших жертв[965]. Ни один из кораблей Черноморского флота, за исключением «Георгия Победоносца», дежурившего в Севастопольской бухте, не открывал огонь в этом бою. Когда «Гёбен» скрылся из виду, экипаж этого линкора-ветерана дал три залпа из 6-дюймовых носовых орудий, но расстояние до противника уже было слишком велико, и залп лег большим недолетом[966].

Эбергард поступил разумно, решив не выводить флот в море и не преследовать «Гёбен»: преимущество немцев в скорости делало погоню безнадежной затеей; при этом следовало учитывать риск, что вышедшие из Севастополя корабли могут попасть на минные поля, установленные противником. Вероятно, именно на это и рассчитывал Сушон. Однако в тот же день все же произошло одно короткое боестолкновение. Совершенно случайно «Гёбен» наткнулся на небольшую группу русских кораблей, состоявшую из минного заградителя «Прут» и трех эсминцев, которую возглавлял «Лейтенант Пущин». Когда «Гёбен» открыл огонь, командир «Прута» решил затопить корабль — разумное решение с учетом груза из 110 мин. К удивлению противника, «Лейтенант Пущин» не обратился в бегство, а, несмотря на плотный огонь противника, предпринял дерзкую торпедную атаку на «Гёбен». Эту казавшуюся самоубийственной атаку остановили только два прямых попадания 150-мм снарядов «Гёбена». Однако скоротечный бой «показал агрессивную тактику Черноморского флота», оперативный подход, который адмирал Эбергард искусно демонстрировал в следующие месяцы войны[967].

Материальный ущерб для российского Черноморского флота и инфраструктуры его базы в Севастополе был незначительным, за исключением ущерба в Новороссийске, но национальная гордость и репутация страны получили определенный удар. В ответ 2 ноября 1914 г. Россия объявила войну Османской империи. 5 ноября ее примеру последовали Франция и Британия. В докладе кайзеру Вильгельму II от 3 ноября Сушон с гордостью рассказывал, как он убедил Энвер-пашу одобрить операцию против российских портов. Он договорился, что, если военный министр Турции будет вынужден объяснить бомбардировку личной инициативой немецкого адмирала, «Гёбену» обеспечат возвращение в Босфор. Описывая операцию, Сушон критически отзывался о действиях турецких кораблей, презрительно отмечая, что их «личный состав проявил себя без исключения полностью неспособным». «Достаточного улучшения» эффективности турецких экипажей добиться не удалось — «слишком велика леность». Успех, докладывал он, «можно отнести на образцовые действия и профессиональную подготовку немецкого личного состава, его профессионализм, железную волю и ожесточение»[968]. Однако экипажам Сушона, еще не сталкивавшимся с русским флотом на море, вскоре предстояла новая проверка боем.

БОЕВЫЕ ДЕЙСТВИЯ И ВИЗИТЫ ИМПЕРАТОРА

Хотя война пришла в Севастополь 29 октября 1914 г. вместе с бомбардировкой города немецкими кораблями, тремя месяцами раньше город уже стал свидетелем вывода почти всех армейских подразделений — после всеобщей мобилизации, объявленной в России в конце июня. Согласно первоначальному плану развертывания войск, утвержденному Генеральным штабом, 13-я дивизия 7-го корпуса присоединялась к 8-й армии Брусилова, которая сосредоточивалась в окрестностях Проскурова (современный Хмельницкий) на западе Украины. Это была самая южная из русских армий, развернутых против Австро-Венгрии. С началом активных боевых действий 7-й корпус, находившийся на правом фланге 8-й армии, участвовал в стремительном русском наступлении через реку Гнилая Липа, в результате которого 2 сентября 1914 г. деморализованная австро-венгерская 3-я армия оставила город Лемберг (впоследствии Львов)[969]. Однако к тому времени уже было очевидно, что многие севастопольцы из Брестского и Белостокского полков не вернутся домой. Потери на Восточном фронте (как и на Западном) в первый период войны оказались чрезвычайно высокими: современная полевая артиллерия и пулеметы уничтожали пехотные соединения, не предназначенные и не обученные иметь дело с такой огневой мощью[970].

После того как Россия объявила войну Турции, Черноморский флот получил разрешение проводить наступательные операции. 4 ноября Эбергард вышел из Севастополя. Он планировал вступить в бой с «Гёбеном», заманив его на новое минное поле, установленное перед Босфором, и разрушив турецкие объекты в Зонгулдаке на северном побережье Анатолии. Этот порт снабжал углем не только турецкий флот, но и город Стамбул — по этой причине он оставался одной из главных целей на протяжении всей войны и впоследствии был блокирован. Тем временем еще до решающего морского сражения русские корабли потопили три турецких транспорта. 7 ноября, когда боевая эскадра Эбергарда вернулась в Севастополь, «Бреслау» обстрелял порт Поти на побережье Кавказа, и это событие привело в ярость Ставку Верховного главнокомандующего, полагавшую, что главным приоритетом Эбергарда должна быть защита российского побережья. Однако главнокомандующий Черноморским флотом настаивал, что эта задача может быть выполнена только путем устранения главной угрозы — «Гёбена»[971]. Возможность для достижения этой цели не заставила себя долго ждать. 15 ноября Эбергард вышел из Севастополя и взял курс на турецкий порт Трапезунд (ныне Трабзон); 16-го числа, после бомбардировки этой важной базы снабжения турок, эскадра повернула назад, к Севастополю. На следующий день Сушон вышел из Стамбула; «Гёбен» и «Бреслау» намеревались перехватить русские корабли к югу от Крыма. Столкновение, к которому стремились обе стороны, произошло вскоре после полудня 18 ноября 1914 г., в плохую погоду, приблизительно в 30 километрах южнее мыса Сарыч.

Морской бой у мыса Сарыч — теперь почти забытый эпизод из истории Первой мировой войны[972]. Эскадра Эбергарда состояла из флагмана — линкора «Евстафий», а также других линкоров додредноутного класса: «Иоанн Златоуст», «Пантелеймон», «Три святителя» и «Ростислав». Очень плохая видимость мешала артиллеристам обеих сторон вести прицельный огонь и не позволила вступить в бой как минимум двум русским кораблям. Тем не менее первый же залп «Евстафия» накрыл «Гёбен». Немецкий линкор сосредоточил огонь на русском флагмане, повредив его четырьмя попаданиями. Результаты этого скоротечного боя, длившегося всего четырнадцать минут, неоднозначны. Меткая стрельба и удача позволили русским нанести серьезный ущерб «Гёбену» (в том числе личному составу — тринадцать убитых и трое раненых), однако из-за плохой погоды и нарушения связи они смогли задействовать лишь небольшую часть огневой мощи своей эскадры. В результате немецкий линкор ускользнул, но с тех пор Сушону приходилось учитывать отвагу и профессионализм русского флота. Более того, когда в 1915 г. в строй вступили новые русские дредноуты класса «Императрица», ситуация кардинально изменилась. Российский флот не только не был «разгромлен», как хвастался адмирал, но на повестке дня стоял совсем другой вопрос: когда будут отправлены на дно «Гёбен» и «Бреслау». Тем временем бой у мыса Сарыч способствовал поднятию духа не только Черноморского флота, но и всего российского флота[973]. Бомбардировка Севастополя была отмщена, но позволяла ли восстановленная профессиональная уверенность флота благополучно забыть о мятежах и революционной деятельности 1905 и 1912 гг.?

Боевые действия на Восточном фронте продолжались, и одновременно русские войска вели тяжелые бои с турками на Кавказе. Военно-морская база в Севастополе оставалась очень активной — адмирал Эбергард продолжал наступательные операции, нападая на османские корабли в Черном море и не оставляя попыток блокировать турецкий порт Зонгулдак; при этом он активно искал встречи с неуловимым «Гёбеном». В то же время немецкий противник Эбергарда Сушон стремился найти новые способы нанести ущерб русским — повторно обстрелял Одессу и пытался обнаружить и потопить небольшие эскадры Черноморского флота. Эта «игра в кошки-мышки» продолжалась в 1915–1916 гг., поскольку ни одной из сторон не хватало сил вытеснить противника из Черного моря. Масштаб действий русского флота расширился в первой половине 1915 г.: несколько бомбардировок Босфора предназначались для того, чтобы оттянуть силы турок, противостоявших союзникам в Дарданеллах, в том числе во время десанта в Галлиполи 25 апреля.

После того как летом был введен в строй линкор «Императрица Мария», а в конце 1915 г. — «Императрица Екатерина Великая», боевая мощь флота значительно возросла, и появилась возможность сформировать две полноценные оперативные группировки, каждая из которых состояла из современного линкора, крейсера и эскадры новых миноносцев, а также гидроавиатранспорта. Этот новый вид судов появился в начале года: «Император Александр I» и «Император Николай I» представляли собой грузовые пароходы, приспособленные для транспортировки авиации. Каждый из них мог взять на борт восемь или девять гидросамолетов. Третья оперативная группировка состояла из новейших линкоров додредноутного класса, которых поддерживали эсминцы и гидроавиатранспорт[974]. Ценность новых дредноутов была продемонстрирована 9 января 1916 г., когда обладавший более мощным вооружением линкор «Императрица Екатерина Великая» вступил в бой с «Гёбеном» и заставил его спасаться бегством: «несколько из 96 залпов 12-дюймовых орудий достигли цели»[975]. Не подлежит сомнению, что успех Черноморского флота и его арсенала в Севастополе стал результатом значительных вложений в предвоенные годы.

В знак признательности весомого вклада флота в войну царь Николай II посетил Севастополь в 1915 и 1916 гг. Оба события нашли отражение в его личном дневнике. Например, утром 30 апреля 1915 г. после доклада адмирала Эбергарда на борту «Георгия Победоносца» царь «посетил новый оканчиваемый док и обошел на катере всю эскадру». Затем он «поехал осмотреть госпитальное судно „Петр Великий“, где видел двух раненых с „Алмаза“». Не остались без внимания и армейские подразделения. Николай II с гордостью описывает, как он представил «свой» 6-й пластунский батальон к боевым наградам. На следующий день царь проинспектировал другие пластунские бригады и перед строем 3-го пластунского батальона объявил, что назначает его шефом (почетным полковником) царевича Алексея[976].

Визит Николая II в Севастополь в 1916 г. оказался последним, когда российский император почтил своим вниманием город — дни царского режима были сочтены. В то же время никто и представить себе не мог, как и когда будет сметена власть императора. Верная традициям местная власть радушно приветствовала Николая II. Городской голова А. Ф. Еранцев произнес напыщенную речь: «В годину беспримерной в истории мира войны Вы, обожаемый великий государь, лично водительствуете на поле брани доблестнейшие войска ваши, вызывая повсюду чувства благоговейного восхищения. От лица всего верноподданного населения города Севастополя, вновь осчастливленного Вашим, государь, посещением, я желаю повергнуть к стопам Вашего императорского величества одушевляющие всех нас чувства безграничной любви и беспредельной готовности жертвовать жизнью и всем своим достоянием для окончательной победы над врагом»[977]. Однако лесть официальных лиц не произвела впечатления на императора; он не упоминает об этой речи в дневнике, вероятно, потому что постоянно слышал подобное славословие. Как и в прошлый визит, главной целью Николая II была проверка состояния Черноморского флота, однако он также проводил много времени с царицей, четырьмя дочерями и сыном[978]. В четверг 25 мая он посетил два новых линейных корабля класса «Императрица», и этот визит, по-видимому, произвел на него большое впечатление. Вечером царь записал в дневнике: «Корабли в большом порядке и производят могучее впечатление»[979].

На следующий день Николай II вместе с царевичем Алексеем инспектировал ни много ни мало, а двадцать пять военных кораблей, начиная с других линкоров и заканчивая крейсерами, эсминцами и минными заградителями. В субботу 27 мая царя ждала такая же насыщенная программа: утренняя служба на «Императрице Марии», а затем доклад Эбергарда в штабе на «Георгии Победоносце». После полудня царь «со всеми детьми» осмотрел место строительства нового здания морского кадетского корпуса у бухты Голландия и посетил стоянку гидросамолетов в Севастопольской бухте. В последний день императорского визита, 28 мая, вся семья присутствовала на службе в соборе Св. Владимира, после которой Николай II повел Алексея в музей-панораму. Затем царь со своей свитой осмотрел новые береговые батареи вблизи развалин древнего Херсонеса[980]. Во время четырехдневного визита члены царской семьи также посетили раненых, находившихся на лечении в госпиталях и медицинских учреждениях Севастополя.

Несмотря на успех императорских визитов в Севастополь и растущую силу и уверенность Черноморского флота, ничто не могло скрыть того факта, что в целом для России Первая мировая война складывается неудачно. В 1915 г. в результате мощного и искусного наступления немцев пришлось оставить Царство Польское, счет потерь за 1914 и 1915 гг. (убитые, раненые, пропавшие без вести и пленные) уже шел на миллионы. Но в 1916 г. два раза блеснул луч надежды. Первым был успех русского наступления на Кавказе, в ходе которого в начале года удалось захватить турецкую базу снабжения Трапезунд, причем решающая роль в этой операции принадлежала Черноморскому флоту. Эбергард предложил захватить порт, проведя широкомасштабную десантную операцию, отрезав части турецкой армии, защищавшие восток провинции Лазистан. Однако недавно назначенный командующий Кавказским фронтом великий князь Николай Николаевич, которого Николай II освободил от должности главнокомандующего всей русской армией, отверг этот оперативный план, отдав предпочтение наступлению вдоль побережья Анатолии. В споре между двумя главнокомандующими в Черноморском регионе Ставка Верховного главнокомандующего приняла компромиссное решение. Наступление русской армии должно быть «дополнено тактическими охватами в ближайшем тылу турецких позиций»; для того чтобы ускорить наступление, многие армейские подразделения следовало по возможности передислоцировать морем, а флоту предписывалось оказывать максимальную поддержку корабельной артиллерией[981]. В результате все три тактических десанта, высаженные в марте, оказались успешными — как и переброска морем сухопутных частей для усиления и поддержки наступающей Кавказской армии в апреле. Успешное взаимодействие между российской армией и военно-морскими силами сыграло важную роль в захвате Трапезунда 1 мая 1916 г.[982].

Во многих отношениях эти совместные операции на побережье Черного моря повторяли успехи 1828–1829 гг., во время предыдущей Русско-турецкой войны. Российский флот не мог помешать двум немецким кораблям — или, если уж на то пошло, разрозненным турецким эскадрам — время от времени предпринимать отдельные вылазки, но в целом он добился подавляющего превосходства на Черном море. Однако недоброжелатели Эбергарда воспользовались тем фактом, что «Гёбен» и «Бреслау» 17 июля обстреляли Туапсе и Сочи, а затем беспрепятственно вернулись в Стамбул. Доклад с критикой главнокомандующего Черноморским флотом привел к отставке Эбергарда, которого сменил сорокадвухлетний Александр Васильевич Колчак[983]. Эбергард уехал, разочарованный и раздраженный. Его нельзя сравнить ни с Лазаревым, ни с Нахимовым, однако он многое успел сделать на должности главнокомандующего — восстановил охваченный мятежными настроениями флот, ограничил турецкую торговлю на Черном море и поддержал российскую армию в ее последней кампании. Время показало, сумел ли его преемник избавиться от «Гёбена».

В конце 1916 г. загадочное событие в Севастопольской бухте бросило тень на возрождающийся Черноморский флот и на Колчака как недавно назначенного главнокомандующего. Ранним вечером 22 ноября в носовой части линкора «Императрица Мария» раздался сильный взрыв. Серьезные повреждения, начавшийся пожар и вторичные взрывы привели к гибели 216 и ранению 236 человек. Удовлетворительного объяснения, почему взорвался один из пороховых складов корабля, так и не было найдено. Одна из версий утверждает, что это был саботаж, другая винит во всем самовозгорание некачественного кордита[984]. К счастью для Черноморского флота, третий дредноут «Император Александр III» должен был вот-вот вступить в строй. Поэтому трагедия на «Императрице Марии» не повлияла на баланс сил в Черном море. Колчак был очень расстроен этим происшествием. В письме к близкому другу — Анне Васильевне Тимиревой — он признавался: «…и только вернувшись, в своей каюте, понял, что такое отчаяние и горе, и пожалел, что своими распоряжениями предотвратил взрыв порохового погреба, когда все было бы кончено… Я любил этот корабль, как живое существо»[985].

Второй луч надежды в 1916 г. блеснул на главном театре военных действий — Восточном фронте. Генерал Брусилов, в то время командовавший Юго-Западным фронтом русской армии, нанес сокрушительное поражение австро-венгерским войскам. Наступление Брусилова, начавшееся 4 июня 1916 г. на территории современной Украины, было результатом выполнения Россией договоренностей, достигнутых в декабре 1915 г. на совещании в Шантильи: летом 1916 г. союзники приняли на себя обязательства начать одновременные операции против войск Центральных держав. В их число входило британско-французское наступление на Сомме, на Западном фронте. Брусиловский прорыв завершился 20 сентября, и к этому времени Россия не только нанесла сокрушительное поражение Австро-Венгрии, но и заставила империю Габсбургов перебросить подкрепления с Итальянского, а немцев — с Западного фронта. Но победа Брусилова оказалась пирровой. Его успех побудил Румынию 26 августа 1916 г. присоединиться к Антанте, но последующее поражение этой страны и ее оккупация немецкими войсками не только увеличили протяженность русской линии фронта, но и ухудшили положение российского флота в Черном море. Кроме того, Германия получала из Румынии большое количество необходимых ей нефти и зерна, что позволило предотвратить крах немецкой экономики в 1917 и 1918 гг. Более того, громадное количество потерь России (до 1,4 миллиона) внесло существенный вклад в усталость от войны, охватившую и армию на фронтах, и население в тылу.

РЕВОЛЮЦИИ 1917 Г.

Подробный анализ причин и описание русских революций можно найти в самых разных источниках. Поддавшись искушению, можно упростить необычайно сложную ситуацию, сказав, что царская Россия не только лишилась уважения народа, но и способности и воли к управлению. Поражения и потери 1914–1916 гг. на Восточном фронте были слишком существенными. Несмотря на ложную надежду Брусиловского прорыва, многие считали, что главной причиной неудач России были глупость или предательство. Царь не приобрел популярности, вступив в должность главнокомандующего российской армией. Дистанцировавшись от Генерального штаба, Ставки, которая находилась в Могилеве, вдали от политики, слухов и интриг Санкт-Петербурга, Николай II не оценил, до какой степени его жена, немка Александра Федоровна, подрывала доверие к российской монархии своими сомнительными отношениями с чрезвычайно противоречивой личностью, Распутиным. После трех лет войны Россия очень устала, и ситуация внутри страны была неустойчивой.

Но главной причиной неустойчивости царской власти были, по всей видимости, не военные, а экономические трудности. Интенсивная мобилизация промышленности привела к перегреву национальной экономики, которая была не в состоянии сбалансировать спрос и предложение. Крестьяне бросали свои наделы и переезжали в города, привлеченные более высокими зарплатами на заводах и фабриках, в результате чего уменьшилось производство сельскохозяйственной продукции. Железные дороги не справлялись с потоком военных и гражданских грузов. В условиях нехватки продовольствия, особенно в таких промышленных центрах, как Петроград (Санкт-Петербург был переименован в 1914 г.), резко возросла инфляция, а вслед за ней недовольство. Когда трудности достигли наивысшей точки, государственные институты почти не оказали сопротивления объединенному удару массовых беспорядков и бунта в армии[986].

В конце февраля 1917 г. на улицы Петрограда вышли протестовать более двухсот тысяч рабочих. Полиция и жандармерия пытались разогнать эти демонстрации, и напряжение нарастало. Когда гарнизон российской столицы присоединился к народу — вместо того, чтобы стрелять в него, повторяя Кровавое воскресенье 1905 г., — разногласия, вызванные экономическими и социальными трудностями, приобрели политический и революционный характер. Когда стало понятно, что правительство империи не имеет власти над улицей и больше не может опираться на армию, Николай II отрекся от престола; это произошло 2 (15) марта 1917 г. Народная революция привела к образованию Временного правительства, в которое входили представители самых разных партий — октябристы, эсеры, меньшевики и кадеты (конституционно-демократическая партия). Хотя большевики не были представлены в правительстве, они с сентября 1917 г. доминировали в Петроградском совете, который состоял из делегатов от моряков, солдат и рабочих. Эта организация обладала подлинной властью, воплощенной в армии, заводах, телеграфах и железных дорогах — средствах принуждения, производства и связи. Такие же Советы возникли по всей России.

В первые месяцы после революции между Временным правительством и Петроградским советом поддерживалось шаткое перемирие. Но с наступлением лета стало совершенно очевидно, что большевики не желают поддерживать правительство и помогать России в движении к либеральной демократии. Владимир Ильич Ленин, вернувшийся в Россию из эмиграции в Швейцарии в апреле 1917 г. в опломбированном вагоне немецкого воинского эшелона, отвергал либерализм и предпочитал классовую войну между буржуазией и пролетариатом. Поддержка большевиков народом, сначала слабая, росла по мере разочарования Временным правительством, бессилие которого становилось все более очевидным; этому помогали искусно сформулированные Лениным лозунги с требованием мира, земли и хлеба. В российской политике не было единства в вопросе продолжения войны, на чем настаивало Временное правительство — эту линию энергично проводил в жизнь военный министр, а впоследствии председатель правительства Александр Керенский. Так называемое наступление Керенского в июне 1917 г. остановилось через два дня: после того как немецкие и австро-венгерские войска перешли в контрнаступление, российские солдаты начали самовольно оставлять позиции. Тем временем экономическое положение в стране ухудшалось, повсеместно нарушались закон и порядок. Дисциплина в уставшей от войны армии ослабла, а многие солдаты и моряки попали под влияние немецкой пропаганды. Все это наблюдалось в Севастополе и на Черноморском флоте. Через несколько месяцев в стране произошла вторая революция — большевистский переворот[987].

В военное время Севастополь был оживленным военно-промышленным городом, большинство в котором составляли мужчины: его главной задачей оставалась поддержка Черноморского флота. На 31 декабря 1914 г. население города составляло 102 572 человека, в том числе 54 858 мужчин, непосредственно связанных с армией и флотом, и 12 664 рабочих, из которых 4196 были заняты в порту. Годом позже в городе насчитывалось тридцать девять фабрик и других предприятий, которые производили товары на сумму 15 611 755 рублей. Примечательно, что доля верфей в этой продукции составляла почти 94 %. Неудивительно, что, как и в 1905 г., моряки и рабочие служили благоприятной питательной средой для беспорядков и политической агитации. Поводом для всплеска революционной активности стала новость от 17 марта 1917 г. об отречении Николая II. Два дня спустя в Севастополе прошли выборы в Совет рабочих депутатов, в котором — что характерно для ранних этапов политических процессов в городе — было всего два большевика. Точно так же на кораблях Черноморского флота были сформированы матросские комитеты, а в Севастополе — Объединенный центральный военно-исполнительный комитет.

В марте, после падения царского правительства, адмирал Колчак в отчаянии писал, что «близится катастрофа… все удерживается от стремительного развала только условным моим авторитетом и влиянием, который может исчезнуть в каждую минуту, и тогда мне придется уже иметь дело с историческим позором бессмысленного бунта на флоте в военное время»[988]. Его смелые предсказания оказались удивительно точными. 22 апреля тысячи людей вышли на демонстрацию на улицы города. Они приветствовали возвращение домой моряков, которые в результате всеобщей амнистии вернулись из тюрем и ссылок, куда попали за участие в мятежах 1905 и 1912 гг. Под давлением протестующих матросов 13 мая Колчак против своего желания приказал переименовать военные корабли, носившие имена императоров. В результате «Император Александр III», «Императрица Екатерина Великая» и «Император Николай I» стали называться соответственно «Воля», «Свободная Россия» и «Демократия». К этому времени в городе наметились серьезные политические перемены: севастопольские большевики создали первую независимую большевистскую организацию в Крыму, которая была связана с подобными группами в Донбассе. 14 июня был образован Севастопольский комитет Российской социал-демократической рабочей партии (РСДРП).

Севастополь стал не только центром политических перемен — бурное развитие получила культурная жизнь города. В июне 1917 г. отдыхавший в Крыму великий русский певец Федор Иванович Шаляпин приехал в Севастополь, чтобы выступить с концертом перед ранеными офицерами и солдатами. Услышав, как матросы поют в церковных хорах, он был поражен их голосами и набрал хор, с которым стал репетировать в сопровождении матросского духового оркестра. На открытой сцене, сооруженной на Приморском бульваре, Шаляпин появился в матросской форме, с красным стягом в руках. Вместе с хором великий певец исполнил написанную им «Революционную песню», а затем русские и украинские народные песни, классические произведения Шуберта и других композиторов[989].

К началу лета становилось все очевиднее, что эффективность и боеготовность Черноморского флота быстро испарялись: снабжение прекратилось, а рабочие верфей и моряки «все больше времени проводили на различных митингах», созываемых большевистскими организаторами[990]. Известный иностранный гость, посетивший Севастополь в это неспокойное время, подтвердил худшие опасения адмирала Колчака, высказанные в начале года. Контр-адмирал Джеймс Г. Гленнон представлял Морское министерство Соединенных Штатов в специальной миссии, отправленной президентом Вудро Вильсоном и возглавляемой сенатором Элиу Рутом. Задачей миссии было выяснить, какая помощь нужна Временному правительству, чтобы продолжать войну против Германии и Австро-Венгрии. Рут остался в Петрограде, а Гленнон со своими помощниками посетил русские военно-морские базы, в том числе в Архангельске и Владивостоке. Их краткое пребывание в Севастополе, вероятно, было первым официальным визитом американской военной или военно-морской делегации в город после комиссии Делафилда в 1855 г. Прибыв в Севастополь 20 июня 1917 г., Гленнон осмотрел несколько кораблей, подводных лодок и береговых батарей. Его помощник, лейтенант Альва Д. Бернхард, вспоминал посещение «Георгия Победоносца», где находился штаб флота. К удивлению американцев, они не увидели ни одного офицера, а «шканцы были довольно плотно заполнены бездельничающими матросами в грязной белой форме, пялившими на нас глаза». Выяснилось, что прошлой ночью почти все офицеры покинули судно. Оставшихся заперли в их каютах, и они каждый раз прощались с жизнью, когда открывалась дверь[991].

Объяснение полного развала дисциплины среди моряков было достаточно простым: днем раньше на борту линкора произошло восстание. Члены матросского комитета на «Георгии Победоносце» потребовали от Колчака, чтобы он сдал личное оружие, в том числе свою позолоченную Георгиевскую саблю, которой его наградили за храбрость, проявленную при обороне Порт-Артура в 1904 г., во время Русско-японской войны. Адмирал отказался. «Это оружие храбрых дало мне море, пусть оно его и получит», — сказал он и бросил награду в воды Севастопольского залива[992]. Как ни удивительно, но после этого происшествия Колчак остался жив. Командовать флотом в таких условиях было невозможно, и Колчака немедленно вызвали в Петербург. Он издал свой последний приказ по Черноморскому флоту, в котором можно увидеть смесь вызова и пораженчества:

«Считаю постановление делегатского собрания об отобрании оружия у офицеров позорящим команду, офицеров, флот и меня… Призываю офицеров, во избежание возможных эксцессов, добровольно подчиниться требованиям команд и отдать им все оружие… Остаться на посту командующего флотом считаю вредным, с полным спокойствием ожидаю решения правительства»[993].

Шокированный тем, что они с Бернхардом увидели на «Георгии Победоносце» и в Севастополе, Гленнон «с риском для жизни» решил выступить перед Севастопольским советом матросских, солдатских и рабочих депутатов. Он убеждал мятежных русских моряков, захвативших военные корабли, которые стояли на якоре в гавани, «вернуть власть» офицерам[994]. Гленнон покинул Севастополь вечером 22 июня и направился в Петроград; тот же поезд увозил адмирала Колчака, который передал свои «полномочия» контр-адмиралу Лукину. Отзыв Колчака обернулся отставкой: Керенский уволил его за «неспособность поддерживать дисциплину»[995].

Тем временем смелое обращение Гленнона к делегатам от мятежного Севастополя имело неожиданный успех — но слишком поздно для спасения Колчака. 24 июня американский посол в России Дэвид Р. Фрэнсис телеграфировал в Вашингтон государственному секретарю Роберту Лансингу:

«Гленнон вернулся из Севастополя, куда прибыл в то время, как восстание, инициированное кронштадтскими моряками, было в самом разгаре. У всех офицеров отобрали сабли и личное оружие. Гленнон произнес две речи, которые произвели превосходный эффект. Впоследствии мятежники отменили спорные постановления и вернули всех офицеров, за исключением адмирала Колчака, который явился сюда для объяснений по вызову военного министра. Дисциплина на Черноморском флоте восстановилась…»[996]

Однако дальнейшие события показали, что восстановление нормального управления Черноморским флотом было временным. В судьбе Колчака случился неожиданный поворот — в сентябре 1917 г. он по поручению Временного правительства отправился с миссией в Соединенные Штаты. Пока Колчак служил за границей, власть в России захватили большевики. Он вернулся на родину и стал одним из руководителей Белого движения во время Гражданской войны, в ходе которой он потерпел поражение, попал в плен и был казнен советской властью.

Несмотря на революционные настроения Черноморского флота, в Севастополе большевики с трудом отстаивали свои интересы. Большевистский агитатор Надежда Островская прибыла в город в августе 1917 г., чтобы разжечь революционное недовольство на Черноморском флоте. Предыдущая попытка в 1907 г. провалилась; едва избежав ареста, Островская бежала в Женеву. Вернувшись в Севастополь десять лет спустя, она обнаружила здесь безразличие к идеям большевиков. В письме Центральному комитету в Петрограде она жаловалась: «Очень тяжело, большевиков не слушают». Через месяц ее растущее отчаяние стало очевидным: «У нас здесь массы политически не воспитаны, литературы нет… Итак, берите на себя всю ответственность: или двух работников и Черное море — большевистское и богатое, или опять ваше равнодушие и молчание — и тогда здесь керенщина или анархизм»[997].

В начале осени 1917 г., вслед за событиями в Петрограде и остальной России, влияние большевиков в Севастополе усилилось. Если 24 июля только одиннадцать из 455 депутатов Севастопольского совета были большевиками, то 2 ноября таких насчитывалось уже пятьдесят восемь — больше, чем меньшевиков, обладавших сорока мандатами. Большинство по-прежнему сохраняли эсеры, но пропагандистские усилия большевиков приносили плоды. Эти перемены отчасти обусловлены деятельностью двух агитаторов, которых по просьбе Островской прислал Центральный комитет партии: Николая Пожарова и Юрия Гавена. Гавен подтвердил, что позиции большевиков на флоте укрепляются, однако нашел портовых рабочих Севастополя «аномально консервативными». Но события в столице быстро развеяли сомнения на местах. 7 ноября в Севастополе получили сообщение о том, что в Петрограде произошла революция, во главе которой стоял Ленин. В тот же день Севастопольский совет военных и рабочих депутатов решил взять власть в свои руки и направил Петроградскому Совету и Всероссийскому Съезду Советов телеграмму: «Приветствуем победную революцию. Власть Советом взята. Ждем распоряжений. Севастополь»[998].

Большевики захватили власть в Петрограде, но в Севастопольском совете они оставались в меньшинстве. Иначе обстояли дела на флоте, где с 19 ноября по 2 декабря проходило собрание Черноморского флотского экипажа. Вдохновляющий лозунг был найден 28 ноября, в двенадцатую годовщину восстания 1905 г. на «Очакове». Сравнивая события 1905 и 1917 гг., газета «Известия» писала:

«Ровно двенадцать лет тому назад… Черноморский флот поднял красное знамя восстания. Во главе со своим красным адмиралом — лейтенантом Петром Петровичем Шмидтом он провозгласил лозунг: Да здравствует свобода… Сейчас мы совершенно согласны с тем, что восстание это было преждевременным, что остальная Россия не была готова поддержать его и… не имея в своих руках связей в виде телеграфа и железной дороги, даже в случае удачи восстания наши товарищи не могли бы использовать его успеха»[999].

В ноябре 1917 г. положение моряков Черноморского флота было несравненно прочнее, поскольку по всей России телеграф и железная дорога постепенно переходили под контроль большевиков. Моряки Севастополя выступили в поддержку революции, угроза которой появилась на юге России. В конце октября казацкий атаман генерал Алексей Максимович Каледин, штаб которого находился в городе Новочеркасске, объявил на Дону военное положение. Когда он начал разгонять Советы, возникавшие на местах, лидеры большевиков в соседнем Ростове-на-Дону обратились за вооруженной поддержкой к морякам Черноморского флота. В Севастополе Пожаров настаивал, чтобы на помощь товарищам немедленно отправили вооруженные отряды. В течение нескольких дней был сформирован «революционный отряд» под командованием Алексея Васильевича Мокроусова, бывшего моряка и давнего члена большевистской партии. 7 декабря отряд Мокроусова вошел в Ростов-на-Дону, где был встречен и разбит объединенными силами казаков и солдат недавно основанной контрреволюционной Добровольческой армии.

В конце месяца матросы Черноморского флота, вернувшиеся в Севастополь, отомстили за свое поражение и потери, расстреляв не менее тридцати офицеров флота; это произошло 28 декабря. Наибольшую известность получил случай, когда отряд из тридцати матросов отвез шестерых высших офицеров, в том числе трех адмиралов, на Малахов курган. Там, согласно постановлению экипажа эсминца «Гаджибей», они были расстреляны за участие «в подавлении революционного движения»[1000]. Убийства на Малаховом кургане, который вскоре стал излюбленным местом казни, отражают волну насилия, захлестнувшую Севастополь. Жажду крови подпитывал матросский комиссар Василий Васильевич Роменец, который получил указание из Центрального комитета партии в Петрограде «действовать со всей решительностью против врагов народа. Не ждать приказа сверху»[1001]. С этих пор большевики уже никогда не отказывались от чрезвычайных мер для достижения своих политических целей.

К 16 (29) декабря моряки установили контроль и над флотом, и над городом. Опираясь на их штыки, был сформирован новый Военно-революционный комитет, в который вошли восемнадцать большевиков и два эсера. Три дня спустя ревком выпустил первый номер собственных «Известий». Как указывают советские источники, описывающие революцию 1917 г. в Севастополе, предыдущий Совет, в котором большинство составляли социалисты-революционеры, был распущен[1002]. К концу 1917 г. флот «перестал существовать как боевая единица», а немецкие и турецкие военные корабли получили свободу действий в Черном море. В результате все усилия Эбергарда по вытеснению немцев и турок из Черного моря оказались тщетными.

В остальных районах Крыма власть большевиков еще предстояло укрепить, и их бастионом на полуострове стал Севастополь. В отличие от Севастополя, Симферополь стал центром антибольшевистских настроений и действий. Свою силу почувствовали крымские татары. Летом 1917 г. была основана Милли Фирка (Национальная партия), а после того, как новость об этом появилась в татарской газете «Голос Крыма», партия быстро завоевывала популярность. В существовавшем в тот период вакууме власти татары брали под контроль свои города и деревни, обретая все большую уверенность. 9 декабря 1917 г. крымско-татарские националисты провели свой первый курултай (учредительное собрание) в символическом месте — ханском дворце в Бахчисарае. Тридцатитрехлетний лидер татар Номан Челебиджихан стал первым главой правительства провозглашенной Крымской народной республики. Как отмечал современный историк Брайан Гленн Уильямс, «лидеры татар стали требовать не просто культурной, а еще территориальной автономии Крыма». Однако матросы Черноморского флота, на котором доминировали большевики, «не желали признавать полномочия татарского курултая» и яростно сопротивлялись созданию независимого мусульманского Крыма. Таким образом, столкновение между двумя соперничающими центрами власти на полуострове — Симферополем и Севастополем — становилось «неизбежным»[1003].

Любой рассказ о политических переменах в этот бурный период истории Севастополя будет неполным, если не упомянуть о насилии и человеческих жертвах. Переход от царского режима к большевистскому в 1917–1920 гг. никак не назовешь мирным: на долю жителей России, всего Крыма и Севастополя выпали тяжелые лишения и потери как от «красного террора», осуществлявшегося большевиками, так и от зверств их противников. Крымские города стали свидетелями жестоких сцен уничтожения тех, кто сопротивлялся большевикам, или просто представителей бывших царских властей. Например, в ночь с 21 на 22 и с 22 на 23 февраля 1918 г. моряки Севастополя расстреляли более ста офицеров и жителей города — это кровопролитие получило название «Варфоломеевских ночей», по аналогии с массовыми убийствами гугенотов во Франции в ночь с 23 на 24 августа 1572 г.[1004].

Генерал Петр Николаевич Врангель, остзейский барон, который отличился на фронтах Первой мировой войны, на себе испытал эту волну террора. После Октябрьской революции 1917 г. и распада русской армии Врангель уехал в поместье своей мачехи в окрестностях Ялты. Поначалу жизнь в сельском Крыму казалась достаточно мирной, но однажды «взрывной характер» генерала дал себя знать. Услышав, как садовник оскорбляет его жену, Врангель «схватил его за шиворот и вышвырнул вон». В ответ садовник объявил его «врагом трудового народа». Печальные последствия описывает сын Врангеля:

«Расплата последовала незамедлительно: этой же ночью в дом вломилась банда красных матросов, и под дулом револьвера Врангеля вытащили прямо из постели… [Его] и его шурина, гусарского капитана, связали и втолкнули в автомобиль… Их привезли в гавань, наводненную жаждущими расправы толпами… Когда они вышли, их глазам предстало ужасное зрелище: вокруг лежали расчлененные тела. Опьяненная видом крови толпа матросов и оборванцев вопила: „Кровопийцы! В воду их!“ Некоторых, как выяснилось, столкнули в воду с волнолома, привязав к ногам груз»[1005].

К удивлению Врангеля, он и его шурин оказались в числе счастливчиков, оставшихся в живых: их отправили в тюрьму. Там им снова повезло — благодаря вмешательству мачехи и жены Врангеля их вскоре отпустили. После этого происшествия Врангель с семьей укрылись среди дружественно настроенных татар, которые в то время противостояли большевикам. Краткий период власти татар в центральных районах Крыма закончился после вмешательства моряков Севастополя. 14 января 1918 г. трехтысячный отряд Мокроусова, вооруженный пулеметами и пушками, вступил в бой с татарскими добровольцами в окрестностях железнодорожной станции Сурень, в 8 километрах от Бахчисарая. Среди пленных был Челебиджихан; его доставили в Севастополь и поместили в тюрьму; он стал одной из жертв Варфоломеевских ночей. Прибытие немецких войск в конце апреля 1918 г. положило конец первому периоду правления большевиков в Крыму; началась оккупация.

НЕМЕЦКАЯ ИНТЕРВЕНЦИЯ И ОККУПАЦИЯ 1918 Г.

После Октябрьской революции 1917 г., когда власть захватили большевики, их лидеры были полны решимости как можно быстрее выйти из Первой мировой войны — от этого зависела судьба их режима. Появление Добровольческой армии свидетельствовало, что им противостоят силы контрреволюции и что гражданская война неизбежна. Соответственно в декабре 1917 г. Ленин направил Льва Троцкого в Брест-Литовск на мирные переговоры с представителями Германии. Переговоры носили односторонний характер, поскольку немцы не обсуждали, а навязывали условия, и в феврале 1918 г. раздраженный Троцкий заявил протест.

Тем временем на позицию Германии в отношении большевистской России влияли события на Украине. Одним из последствий Февральской революции стало возрождение украинского национализма — как и семьдесят лет спустя, когда распался Советский Союз. В марте Центральная рада объявила о национальной автономии, а 20 ноября 1917 г. — о независимости от России. Провозглашение Украинской народной республики вызвало жесткую реакцию большевиков. Украина быстро погрузилась в хаос. Как отметил историк Доминик Ливен, вскоре стало очевидно, что «никакой украинский режим не способен самостоятельно мобилизовать достаточно ресурсов или лояльности, чтобы защитить себя от России»[1006]. Угрозы для украинского национализма были как внешними, так и внутренними; в результате началась Гражданская война.

8 февраля 1918 г. большевики взяли под контроль Киев, распустили Раду и установили режим «красного террора» в городе и на всей территории Украины — многие зверства большевиков ярко описаны в знаменитом романе Михаила Булгакова «Белая гвардия»[1007]. В числе таких эпизодов — расстрел более тысячи бывших офицеров царской армии. Представители Рады бежали в Брест-Литовск и 8/9 февраля подписали мирный договор с Германией, обратившись к немцам за военной помощью для восстановления своей власти. Так были созданы условия для интервенции, которая в конечном итоге привела к тому, что 1 мая 1918 г. немецкие войска вошли в Севастополь. Тогда, как и в 2014 г., ожесточенный спор между Россией и Украиной относительно политической ориентации Киева выплеснулся за пределы Севастополя и Крыма и имел серьезные международные последствия.

Германия преследовала на Украине две стратегические цели: во-первых, принудить Россию принять условия, которые будут включены в Брест-Литовский договор, а во-вторых, установить свою сферу влияния на востоке Европы. Присутствовали и мысли о колонизации, особенно Крыма, где уже было много немецких поселенцев. По существу, Украина превращалась в государство-сателлит, ценные экономические ресурсы которого намеревалась использовать Германия. Действительно, особая статья мирного договора требовала, чтобы Украина в течение шести месяцев предоставила Германии миллион тонн зерна. Однако в более широком контексте Первой мировой войны каждое воинское подразделение на Восточном фронте, в том числе на Украине, не позволяло усилить Западный фронт, где Германия планировала крупные операции против британской и французской армий в попытке выиграть войну, прежде чем прибытие американских войск сместит баланс сил в пользу стран Антанты. Однако установление мира на востоке требовало не только контроля над огромными пространствами Украины, но и над Царством Польским и прибалтийскими провинциями. Для достижения этой цели требовалось не меньше миллиона солдат, хотя большинство из них были уже немолоды, а также дивизии вспомогательных войск, например ландвера.

16 февраля 1918 г., торопясь заключить мир с Россией и восстановить власть украинских националистов в Киеве, высшее командование Германии на Восточном фронте выпустило обоснование новой кампании на востоке — операции «Фаустшлаг» («Удар кулаком»): «Возобновление… боевых действий направлено не на российский народ, а на большевиков, врагов государства и порядка, которые не хотят мира и объявили войну Украине, заключившей мир. Цель операции — свергнуть большевистское правительство и таким образом принести мир в Россию»[1008].

18 февраля 1918 г. немецкие войска начали широким фронтом продвигаться на восток, в направлении Нарвы на севере и Киева на юге. Через десять дней к наступлению присоединились австро-венгерские части, наступавшие на юге Украины в направлении Одессы. Дезорганизованные и недисциплинированные воинские подразделения большевиков почти не оказывали сопротивления. Скорость продвижения иллюстрирует тот факт, что немецкие войска вошли в Киев 2 марта, меньше чем за три недели преодолев 500 километров — в том числе используя железные дороги.

Столкнувшись с необыкновенно сильным внешним давлением от Балтики до Черного моря, руководители большевиков в Петрограде поняли, что Россия потеряет еще больше территории, населения и экономических ресурсов, если не вернется за стол переговоров. Ленин говорил, что нужно подписать этот договор, который обеспечит передышку и позволит подготовиться к решительному отпору буржуазии и империалистам[1009]. 3 марта был подписан Брест-Литовский мирный договор, ставший ужасным унижением России, «не знавшим прецедентов в истории». Страна теряла «территорию, по площади равную Австро-Венгрии и Турции, пятьдесят шесть миллионов человек, или 32 % общего населения страны… 73 % производства железа и 89 % добычи угля»[1010]. Такие жесткие условия не остались незамеченными западными союзниками, которые осознали, что война против Германии должна быть выиграна любой ценой.

На Украине Рада вскоре вернула себе власть, но ее авторитет и возможности были только номинальными. После ухода верных большевикам сил многие активисты остались, а вооруженные группы растворились среди гражданского населения больших городов. Экономически разоренная и политически разделенная Украина погрузилась в хаос и анархию. Вскоре стало ясно, что Рада не в состоянии контролировать ту часть страны, которая еще не была занята немцами. То, что началось как ограниченная «экономная» операция, превратилось в широкомасштабную миссию, требующую больших затрат времени и сил и охватывающую огромные территории. Вместо оккупации только западной части Украины, согласно первоначальному плану, немцы теперь продвинулись гораздо дальше, заняв Краков, Донбасс и Ростов-на-Дону. Как отмечал в замечательной работе Питер Лейб, немецкая кампания на Украине «оказалась ящиком Пандоры», причем очень дорогостоящим[1011].

В конце марта 1918 г. в Киеве разместился штаб армейской группы «Эйхгорн-Киев» — названной по фамилии ее главнокомандующего генерал-фельдмаршала Германа фон Эйхгорна. Среди подкреплений, сразу же переброшенных на Украину, были четыре дивизии LII корпуса (Generalkommando zbV Nr. 52), которым командовал генерал от инфантерии Роберт Кош[1012]. Его группа, поддерживавшая оккупационный порядок в Румынии, состояла из 212-й и 217-й пехотных дивизий, 15-й дивизии ландвера и Баварской кавалерийской дивизии[1013]. Как указывается в официальной немецкой истории Первой мировой войны, в середине апреля немецкие войска под командованием Коша вошли в Крым, чтобы захватить морской порт Севастополь и таким образом «завладеть кораблями Черноморского флота»[1014].

Большевики блокировали Перекоп. Они были готовы померяться силами с Кошем, чрезвычайно опытным прусским солдатом[1015]. Из его личных документов за тот период становится понятным, что он видел себя в роли не только военного, но и политика, что проявилось в способах решения самых разных проблем, с которыми он столкнулся на юге Украины и в Крыму. Кошу приходилось не только сражаться с большевиками, но и иметь дело с противоречивыми требованиями немецких колонистов, татар, украинцев и не поддерживавших революцию русских. В то же время он умудрялся ежедневно писать жене, отправляя ей подробные рассказы, зачастую читающиеся так, словно они написаны для публикации в послевоенном путеводителе.

В письме от 17 апреля 1918 г., после довольно пространного описания местного виноградника и рассказа о дегустации бутылки лучшего вина, которое можно сравнить с самыми качественными рейнскими винами, Кош обращается к военной обстановке. Лаконично отметив, что «по слухам, несколько тысяч человек во главе с командующим Черноморским флотом, матросом, должны были подтянуться к Перекопу», он выражал мнение, что «лучше бы они держали оборону и сражались там, а не в Севастополе»[1016]. Вернувшись к той же теме на следующий день, когда началось наступление на Перекоп Баварской кавалерийской дивизии (усиленной пехотным полком 217-й дивизии), Кош выражал надежду «что все здесь пройдет легко и быстро и сопротивление в Севастополе будет не слишком сильным»[1017]. На следующий день, 19-го числа, стало ясно, что оборона Перекопа прорвана, и баварская кавалерия преследует бегущих большевиков.

21 апреля немецкие войска углубились на территорию Крыма, наступая по двум сходящимся осям на столицу губернии Симферополь. Правительство Советской Таврической Республики днем раньше уже бежало из города, намереваясь морем добраться до Новороссийска. Удача изменила им — отряд татар перехватил большевиков в приморском городе Алушта, где после пыток их расстреляли, отомстив за убийство Челебиджихана. Одновременно антибольшевистское восстание распространилось по всему побережью, от Ялты до Феодосии[1018]. Моряки Севастополя и солдаты Красной гвардии попытались подавить беспорядки, но это отвлекло силы большевиков от противостояния немецким войскам. Баварская кавалерия продолжала наступление от Перекопа на северо-запад, а части 15-й дивизии ландвера продвигались вдоль главной железнодорожной ветки с Украины. Это немецкое соединение наткнулось на отряд численностью до двух тысяч человек, который называл себя «Украинской бригадой»: они тоже стремились как можно быстрее достичь Севастополя по железной дороге. Ситуация и так была достаточно сложной, а тут еще вмешалась третья сторона. Кош сожалел, что его части не остановили украинцев, поскольку скептически относился к их составу и намерениям: «Я считаю, что эта банда — спасающиеся бегством большевики. Если выяснится, что они действительно украинцы, то у них нет никаких причин находиться в Крыму, а их присутствие может привести к серьезным осложнениям. В царящей здесь неразберихе трудно отличить друга от врага»[1019]. Он не знал, что этим отрядом командовал украинец Петр Федорович Болбочан, командующий Крымской группой армии Украинской народной республики.

Тем временем в Севастополе назревал кризис. Когда стало ясно, что помешать немцам войти в город невозможно, еще острее встал вопрос о судьбе Черноморского флота. Флот имел стратегическое значение, и поэтому это была совсем не локальная проблема. Вопрос принадлежности флота уже несколько месяцев волновал Москву, Киев и Берлин. Советское правительство стремилось как можно быстрее эвакуировать корабли в безопасный большевистский порт Новороссийск; Рада настаивала, что флот должен принадлежать Украинской народной республике и что его следует очистить «от преступных большевистских элементов». Высшее командование Германии официально не оспаривало претензии Украины, но приняло решение, что немецкие войска — то есть подразделения Коха — захватят флот для Германской империи. Но какие бы дискуссии ни велись в столицах, последнее слово оставалось за моряками Черноморского флота. На делегатском собрании солдат и матросов, которое состоялось 21 апреля, было решено: с учетом того, что «революционный Черноморский флот был авангардом революции, им и будет, и знамя революции никогда не спустит», корабли должны уйти в Новороссийск[1020].

В ночь с 21 на 22 апреля руководитель большевиков Гавен встретился с командирами местных частей Красной армии, представителями флота и портовых рабочих и проинформировал их, что долго защищать Севастополь невозможно. Однако для организованной эвакуации Черноморского флота времени достаточно. Окончательного решения о начале этой операции не приняли, но в Евпаторию и Севастополь были направлены дополнительные части, чтобы укрепить опасный участок фронта вдоль реки Альма.

Пока продолжались споры относительно судьбы Черноморского флота, на юг продвигались немецкие войска и, независимо от них, украинцы. 23 апреля Кош писал, что «мы уже в центре Симферополя». Размышляя, как будут развиваться события, он отмечал, что «большевики окопались вдоль исторической реки Альма», имея в виду поле сражения Крымской войны. Затем он снова выразил надежду, что противник даст бой на этом рубеже, но не станет отступать в «крепость», то есть в Севастополь[1021]. 24 апреля ситуация в Симферополе совсем запуталась. Теперь Кош признал легитимность украинцев, коль скоро они служат в воинском подразделении, сформированном правительством в Киеве, а также их хорошую организацию. Тем не менее он считал, что «у них нет никаких причин быть в Крыму»[1022]. Очевидно, он еще не понял (или Эйхгорн его не проинформировал), что украинцы имеют те же намерения, что и он, — занять Севастополь и завладеть как можно бо́льшим количеством кораблей Черноморского флота. Пока штаб армейской группы Эйхгорна в Киеве пытался получить у киевских властей ответ относительно их намерений, немцы в Симферополе — в тот момент численностью уступавшие украинцам — не могли ничего предпринять и ждали дальнейших указаний. В этой неопределенной ситуации большевики предприняли контратаку на город. Контратака была отбита, однако, по мнению Коша, она являлась «невероятной дерзостью» и показала, что немцы столкнутся со «значительным сопротивлением как перед Севастополем, так и внутри его»[1023].

В тот же день положение Коша осложнил еще один фактор. Он принял делегацию крымского курултая, с которым большевики жестоко расправились в середине января 1918 г. Представители татар объяснили Кошу свое желание учредить Татарскую Крымскую республику. Понимая значение того, что сообщили ему посетители, Кох немедленно передал содержание состоявшейся беседы генерал-фельдмаршалу Эйхгорну. 25 апреля он присоединился к своим войскам в Севастополе, поселившись в резиденции бывшего командующего 7-м армейским корпусом русской армии, генерала от инфантерии Экка. Кош узнал, что Экк и его жена, оба говорившие «на почти идеальном немецком», были ограблены большевиками — с груди престарелого генерала сорвали медали. Пожилая чета потеряла единственного сына, погибшего в сражении при Танненберге в 1914 г.; теперь они жили в бедности и все время боялись за свою жизнь[1024].

В Севастополе мнения относительно того, как поступить с военными кораблями в гавани, разделились. 25 апреля Центральный комитет Черноморского флота (Центрофлот) телеграфировал в Киев с просьбой заключить перемирие, обещая передать Украине флот. В тот же день в Симферополь выехала делегация, чтобы начать переговоры с немецким командованием о прекращении наступления на Севастополь ввиду передачи флота Украине. Но Севастопольский совет занял прямо противоположную позицию и решил эвакуировать в Новороссийск флот, армию и максимальное число гражданских лиц[1025].

К 27 апреля Кош чуть лучше узнал украинский контингент в Симферополе «с которым он надеялся избежать серьезного конфликта». Вероятно, две-три тысячи человек были «в большинстве своем офицерами, которые служили в качестве солдат». По его мнению, в нарушение всех договоренностей между генерал-фельдмаршалом Эйхгорном и украинским правительством эта группа «пыталась забрать Крым для Украины». Поскольку это намерение не совпадало с целями немцев, Кош приказал, чтобы украинцы перешли в его подчинение и не участвовали в любых операциях за пределами Симферополя. Предвосхищая реакцию украинцев, он дал указание своим войскам в 10:00 окружить их, задействовав тяжелое вооружение, и одновременно вызвал к себе командира украинцев атамана Зураба Натиева из дивизии Бобочана. В то же время войска Коша отражали еще одну атаку большевиков на Симферополь и вели наступление на Феодосию, которая в конечном итоге была взята 30 апреля. Уступив превосходящей силе, раздосадованные украинские части 27 апреля вернулись поездом на север, в район Джанкоя[1026]. Несмотря на то что украинские войска не вошли в Севастополь, они тем не менее сыграли свою роль в давлении на большевиков в Крыму.

На протяжении всего дня 27 апреля сам Кош и штаб его корпуса издавали приказы, связанные с продолжением операции в отношении Севастополя. Его план был достаточно прост. 28-го числа подразделения 15-й дивизии ландвера должны совершить фланговый марш вдоль южного берега Крыма в направлении Балаклавы, окружив большевистские войска, в том числе те, которые попытаются бежать из Севастополя. На следующий день остальные подразделения 15-й дивизии (на левом фланге) и 217-я пехотная дивизия (на правом фланге) должны начать главное наступление на Севастополь вдоль главного шоссе, ведущего в город. Баварская кавалерийская дивизия будет удерживать восточную часть Крыма и проводить разведку в направлении Керчи[1027].

Кош не верил, что большевики легко сдадут Севастополь, и поэтому составил план штурма укрепленного города. Совершенно неожиданно к нему пришло подкрепление, которому он обрадовался. К нему явился офицер русской армии генерал-майор Ремизхан, собравший небольшой отряд татарских добровольцев, и попросил оружие и амуницию. Кош с готовностью предоставил оружие, поскольку нуждался в людях. Ремизхан сообщил, что вдовствующая императрица Мария Федоровна и великий князь Николай Николаевич живут под домашним арестом «в ялтинском дворце» (вероятно, в Дюльбере), охраняемые большевиками. Кош объяснил, что его войска освободят их, но большего он обещать не может, поскольку «к членам императорской семьи теперь следует относиться как к обычным частным лицам». В язвительном замечании жене (вероятно, он не сказал этого русскому генералу — по вполне очевидным причинам) Кош предположил, что «если они немного поголодают, это будет очень скромным наказанием за разжигание войны». Явно не будучи поклонником русской монархии, он меланхолично прибавил: «sic transit gloria mundi» — «так проходит мирская слава»[1028].

Тем временем немецкие войска заняли русскую школу в Каче, к северу от Севастополя, захватив тридцать шесть самолетов, несколько автомобилей и броневиков. Разведка корпуса подтвердила, что большевики намерены защищать Севастополь и что несколько кораблей на рейде стоят под парами. Судя по фотографиям воздушной разведки, на некоторых судах были подняты украинские флаги. Кох расценил это как попытку избежать немецкой атаки, но «это им не сильно поможет»[1029]. Однако немецкое командование не знало, что вопрос о флагах бурно обсуждался в Севастополе, обозначив не только раскол между проукраинскими и просоветскими группами, но и отсутствие решения о том, следует ли Черноморскому флоту уйти или остаться в гавани. Экипажи линкора «Воля» и крейсера «Память Меркурия» предложили поднять украинский флаг и передать свои суда в ведение Украинского государства, но большинство остальных экипажей отказались. Сторонники Украины в самом Севастополе предложили не только поднять желто-голубые флаги на кораблях, но и украсить ими город. Почувствовав, куда дует ветер, многие жители решили принять украинское гражданство и отправились к зданию Украинского комиссариата на Нахимовском проспекте[1030].

Неразбериха на Черноморском флоте продолжалась — экипажи кораблей получали взаимоисключающие приказы. 27-го числа судам приказали подготовиться к эвакуации, а через два дня — поднять украинские флаги. Революционные матросы посчитали это оскорблением. В ответ экипаж эсминца «Керчь» поднял сигнал «Позор и продажа флота» и принял решение уходить в Новороссийск. Но это одностороннее действие стало началом более масштабной операции. В ночь с 29 на 30 апреля четырнадцать эсминцев и несколько транспортов с частями Красной армии на борту отплыли из Севастополя в Новороссийск. Когда большевики покидали военно-морскую базу в Крыму, контр-адмирал Саблин (в начале года благоразумно перешедший на сторону большевиков) приказал спустить как украинские, так и красные флаги на судах флота, поднять вместо них Андреевский флаг и к 22:00 приготовиться к выходу в море[1031].

30 апреля Кош принял украинских представителей из Севастополя, которые сообщили, что национальные флаги подняты не только на кораблях в порту, но и развеваются над самим городом. Посетители убеждали его, что, поскольку Украина и Германия союзники, нет никакого смысла атаковать Севастополь. Почувствовав подвох, Кош решил обратиться за указаниями к своему начальнику генерал-фельдмаршалу Эйхгорну. Он предполагал, что тот подтвердит его намерение не признавать украинские флаги, а главное, продолжать операцию по штурму укрепленного города. Когда немецкие войска заняли высоты вокруг Севастополя, из города прибыла еще одна делегация. Она состояла из представителей городской думы, Советов, рабочих порта и украинцев. Эти люди беспокоились, что бои за Севастополь принесут беды и страдания жителям, и просили Коша убедить большевиков капитулировать. Командир немецкого корпуса заверил, что гарантирует всем жизнь, если крепость сдадут без боя. Кош признавался жене, что сделал это предложение, потому что «для него было невозможно отдать приказ о казни пяти-восьми тысяч большевиков»[1032]. Командиры немецких айнзацкоманд (эскадронов смерти) во время Второй мировой войны в гораздо меньшей степени были склонны к сомнениям. Другими словами, «оккупанты 1941 г. отличаются от предыдущих», которые пришли в 1918 г. и режим которых был относительно мягким[1033]. Кош убедил членов делегации взять с собой письменные копии его предложения и распространить в городе, усилив психологическое давление на большевиков, защищавших Севастополь.

30 апреля Кош, понимая, что противник разделен и не имеет особого желания сражаться, приказал немедленно занять Балаклаву и северную часть Севастополя. Тем временем ситуация на Черноморском флоте становилась все более взрывоопасной. К вечеру передовые части 217-й пехотной дивизии вошли в незащищенную северную часть Севастополя, установили пулеметные гнезда и позиции полевой артиллерии вдоль берега, в том числе в Константиновском форте у входа на рейд. Воспользовавшись последней возможностью — на следующий день Севастополь должен был пасть, — несколько кораблей пытались уйти под покровом ночи; возглавлял этот отряд линкор «Воля», вопреки первоначальному намерению экипажа. Несмотря на полную темноту, русские корабли не могли остаться незамеченными и вскоре оказались под огнем немцев. Отвечать они не имели права, чтобы их не обвинили в нарушении условий Брест-Литовского договора. Четырем судам Черноморского флота удалось покинуть бухту Севастополя и благополучно прибыть в Новороссийск. Это были «Воля», еще один линкор «Свободная Россия» (получивший незначительные повреждения от артиллерийского огня немцев), а также эсминцы «Дерзкий» и «Беспокойный». Оставшиеся на рейде военные корабли планировали затопить, но подрывная команда «разбежалась»[1034]. Линкор «Гёбен», который должен был прибыть в Севастополь во второй половине дня, опоздал и появился только в 2 часа ночи 1 мая, не успев перехватить уходящие русские корабли[1035].

Несмотря на бегство небольшой части Черноморского флота, информационная операция Коша и прямые военные действия позволили получить желаемый результат — беспрепятственный вход в город. 1 мая в 7 утра Кош приехал из Симферополя в Инкерман. Передовые части сообщали, что пока продвигаются почти без помех и не ожидают серьезного сопротивления. Рассудив, что нужно воспользоваться моментом, Кош приказал продолжить наступление силами трех батальонов, кавалерийского полка и подразделения полевой артиллерии — больше в его распоряжении ничего не было. Приблизительно в 14:30 эти части без боя вышли к городским окраинам. Продвигаясь к центру Севастополя, немецкие войска встречали толпы людей, которые молча наблюдали за их маршем. Не все выглядели печальными. Русские источники предполагают, что некоторые жители города могли испытать облегчение при виде оккупантов. «Мы были бы убиты „нашими“, — говорили они, — теми, против кого воюют наши враги немцы. А теперь мы успокоенно вздыхаем оттого, что „наши“ ушли, а пришли враги…» Оккупанты производили благоприятное впечатление: «Чистые, прочно обутые и одетые солдаты… пушки, блестящие на солнце, обозные фуры, запряженные рослыми, сытыми лошадьми». По всей видимости, многие горожане испытали облегчение оттого, что «во всем чувствовалась сила, власть и порядок, которые несли к нам, измученным анархией, наши завоеватели»[1036]. По словам историка Питера Кенза, только что свергнутый большевистский режим «отличился только бессмысленной жестокостью»; никто не мог «положить конец грабежам и садизму матросов»[1037].

На Нахимовской площади Кош порадовал себя и зрителей торжественным маршем в сопровождении военного оркестра; откуда взялся этот оркестр, он не объясняет. Тем не менее «было бы интереснее и почетнее», писал он вечером, «если бы мы с боем прорвались в город», — но тоже не объяснял, почему бескровная победа для Германии была менее ценной, чем дорогостоящая, с многочисленными жертвами. Осматривая центр города и порт, он отмечал, что практически на всех общественных зданиях, военных кораблях и торговых судах развеваются украинские флаги — как ему и докладывали. На Коша это не произвело впечатления — он считал, что на следующий день флаги необходимо заменить немецкими. Однако, понимая политический характер этого шага, он рассудил, что такое решение может принять только Эйхгорн. И действительно, высшее командование Германии сообщило, что окончательное решение будущего Крыма должно решаться на переговорах между Россией и Украиной.

Полюбовавшись видом захваченного Севастополя и убедившись, что все главные объекты города надежно удерживаются его войсками, немецкий командующий вернулся в свой штаб в Симферополе. Остановившись у телефонной станции, чтобы сообщить хорошую новость штабу армейской группы в Киеве, он вместе с сопровождающими отпраздновал успех бутылкой игристого вина. Уставший от «событий важного дня» Кош в письме домой размышлял, означает ли это окончание войны, поскольку «бои здесь маловероятны, если только не будет восстания». Несмотря на эту существенную оговорку, задача оккупации теперь была выполнена, и на первый план вышло «множество политических задач»[1038].

Пока Севастополь занимали немецкие войска, существенные перемены произошли в Киеве. У немецкого военного командования, состоявшего из генерал-фельдмаршала Эйхгорна и начальника его штаба генерал-лейтенанта Вильгельма Гренера, росло недовольство действиями украинского правительства, в котором преобладали социалисты. 29 апреля 1918 г. немцы санкционировали переворот, в результате которого гетманом Украины стал дворянин и генерал Павел Скоропадский, бывший командующий гвардейской кавалерийской дивизией. Он обещал восстановить мир и порядок, вернуть в страну верховенство закона. Диктатура Скоропадского оказалась неоднозначной и недолговечной, однако его вклад в строительство молодого государства не стоит недооценивать. Известный канадский историк украинского происхождения Сергей Плохий отмечает, что этот период «был отмечен плодотворным строительством государственных и общественных институтов»[1039].

Захват Керчи 2 мая завершил немецкую операцию по установлению контроля над всем полуостровом. С приходом в тот же день в Севастополь «Гёбена» и турецкого крейсера «Хамидие» Кош почувствовал себя достаточно уверенно и заявил, что «все теперь в наших руках». Тем не менее он размышлял о том, что делать дальше: будет ли это мирная оккупация, или новые операции распространятся на Кавказ, чтобы захватить последний порт большевиков Новороссийск, и возможно ли соединиться с турками в Батуми[1040]. Но пока внимания требовали события в Симферополе и Севастополе. Военным губернатором Севастополя Кош назначил командира своей кавалерийской дивизии генерал-майора графа Морица Эглофштайна. Баварский аристократ разместил свой штаб в роскошной гостинице Ки́ста на Екатерининской площади (ныне площадь Нахимова), а офицеры штаба поселились в соседних домах. Кох рассматривал возможность в скором времени перевести штаб своего корпуса в Ливадийский дворец в Ялте, бывшую летнюю резиденцию русских царей[1041].

В просторной бухте Севастополя на якоре стояли остатки Черноморского флота, в том числе семь линейных кораблей (все додредноутного класса), три крейсера, двенадцать эсминцев и семь подводных лодок, а также множество вспомогательных судов[1042]. Оккупационным силам требовались профессионалы, чтобы распорядиться этим ценным призом. Тогда в истории Севастополя появился адмирал немецкого флота Альберт Хопман. Адмирал, занимавший должность председателя Навигационно-технической комиссии Черного моря (Натеко) в оккупированной немцами Одессе, в начале мая был назначен главнокомандующим немецкими военно-морскими силами на суше и на море в Черноморском регионе. Еще не прибыв в Севастополь, он узнал о разных флагах на русских кораблях. Теперь, согласно пожеланиям Коша, все они были заменены немецкими. Хопман пришел в ужас. 7 мая он записал в дневнике: «Вместо того чтобы привязывать к себе Украину, а потом и всю Россию экономически и политически, мы все перевернули с ног на голову и поддерживаем турецкую политику грабежей и убийств»[1043].

В Петрограде новые российские власти были возмущены немецкой оккупацией Крыма и захватом в качестве «военного трофея» той части Черноморского флота, которая не ушла в Новороссийск, а осталась в Севастополе. Официальный протест, направленный Лениным германскому правительству 11 мая 1918 г., содержал целый список возражений и жалоб:

«3) Если часть флота причисляла себя к украинскому флоту, то она и осталась в Севастополе.

3 bis) Если наш флот ушел из Севастополя, то это сделано было лишь после наступления германцев и нападения на Севастополь, следовательно, в этом случае явно нарушен был Брестский договор германцами, а не нами.

4) Факты доказывают, следовательно, что мы твердо стоим на почве Брестского договора, германцы же отступили от него, заняв весь Крым…

6) Они заняли Крым после того, как германское правительство… совершенно точно заявило, что считает Крым не входящим в территорию Украины».

Аргументы Ленина не оставляют сомнений, что в глазах русских, будь то сторонники империи или большевики, судьба Крыма была неразрывно связана с судьбой Севастополя, непреходящее значение которого как арсенала Черноморского флота не следовало недооценивать. Что касается военных кораблей, находившихся в Новороссийске, то Ленин протянул немцам оливковую ветвь: «Мы нисколько не отказываемся и от возвращения флота в Севастополь, если этот порт… не аннексируется в той или иной форме и не оккупируется Германией и если точный и полный мир с германцами… будет осуществлен»[1044]. Однако бросить вызов подавляющей военной мощи Германии в тот момент не представлялось возможным. Соответственно немцы проигнорировали яркую фразеологию вождя большевиков и усилили требования капитуляции кораблей в Новороссийске.

Хопман прибыл в Севастополь 9 мая и быстро наладил контакт со своим коллегой вице-адмиралом Хубертом фон Ребейр-Пашвицем, который в июле 1917 г. сменил Сушона на посту командующего немецкой Средиземноморской эскадрой и объединенными болгаро-турецкими военно-морскими силами. Два офицера связи Хопмана при штабе Коша, капитан Георг Водарц и капитан третьего ранга Эрик Шлюбах, познакомили его с ситуацией в городе. «Обстановка в Севастополе остается неспокойной», — подчеркнули они. Рабочие «не выражают энтузиазма», и город «полон моряков». Более того, в распоряжении генерала Эглофштайна имеются только «четыре батальона, три батареи полевой артиллерии и кавалерийский эскадрон» — слишком мало для контроля такого большого города, как Севастополь. Следующим утром два адмирала встретились на «Гёбене», чтобы подробно обсудить ситуацию. Ребейр-Пашвиц сообщил, что турецкое правительство поддержит создание татарской республики в Крыму и намерено включить это новое государственное образование в сферу своего политического влияния[1045]. Хопман понял, что в такой сложной политической обстановке ему придется изъять в пользу немецкого правительства как можно бо́льшую часть Черноморского флота, инфраструктуры и ценного военного снаряжения в Севастополе.

Хопман был не только ведущим техническим специалистом немецкого флота, но и талантливым стратегом, прекрасно разбиравшимся в политических нюансах запутанных и нестабильных взаимоотношений между Германией, Украиной, Россией и Крымом. Например, в подробной записке, отправленной в Берлин 27 мая 1918 г., он предложил глубокий анализ международного положения. Хопман критиковал тех, кто требовал расчленения России и дальнешего господства в ней Германии. Уважая внутреннюю силу русского народа, основанную на «общности языка, религии и культуры», он считал Россию не «умирающим стариком», а «сильным молодым человеком» (ein kräftiger Bursche), который лежал в сильной лихорадке и поэтому был совершенно беззащитен, но который обязательно «выздоровеет». В частности, Хопман писал, что «мы не можем разделить русскую нацию». Однако он определенно ошибался, когда утверждал, что «Украина и Великороссия всегда будут стремиться к объединению под действием стихийных сил»[1046].

Перейдя от политической сферы к практическим задачам, стоявшим перед немецкими оккупационными силами в Севастополе, две недели спустя Хопман писал о том, что рабочие доков «после нашего прибытия немедленно объявили забастовку, официального прекращения которой удалось добиться после долгих переговоров». Часть забастовщиков хотела вернуться к работе, другие, находившиеся «под влиянием большевиков», отказывались. Доки предназначались для ремонтных работ и были гораздо удобнее, чем в Николаеве, где строились корабли. Более того, в Севастополе имелись большие запасы материалов, необходимых для немецкого флота, в том числе «медь, бронза, асбестовая набивка и пеньковые канаты». Если не считать проблем с промышленностью, первый период оккупации был для немцев «медовым месяцем». «Жизнь здесь, — писал Хопман, — полностью мирная. До сих пор не было никаких беспорядков, а улицы заполнены праздношатайками обоего пола». Несмотря на очень высокие цены, «места для развлечений, гостиницы и театры переполнены»[1047]. Какое-то время немцы и русские, не испытывавшие друг к другу особой любви, мирно сосуществовали, как, например, в Морском клубе, где «немецкая армия заняла первый этаж, а второй оставила русскому флоту» и где они «холодно отдавали друг другу честь» у общего входа[1048]. Это было очень необычное время.

Хотя в середине июня 1918 г. обстановка в Севастополе выглядела неизменной, если не считать нескольких забастовок, но общая политическая ситуация запутывалась все больше. По мере того как усиливалось напряжение между Украиной и Крымом, в регионе росло влияние большевиков. В конце апреля, еще до оккупации Крыма, Кош встречался в Симферополе с представителями татарского курултая. Его попытки достичь соглашения с бывшим главой татарского народного собрания Джафером Сейдаметом и сформировать устраивающее немцев крымское правительство ни к чему не привели: требования Сейдамета об образовании независимого ханства представлялись Кошу чрезмерными. Поэтому формирование новой администрации было поручено более покладистому человеку, литовскому татарину и генерал-лейтенанту царской армии Матвею Сулькевичу. Но тут поспешил вмешаться Киев, и 12 июня правительство Скоропадского вручило германскому послу барону Альфонсу фон Шварценштайну ноту о необходимости присоединения Крыма к Украине. Сулькевич не мог на это пойти, и 25 июня новое крымское правительство объявило о независимости полуострова от России и Украины и ввело крымское гражданство[1049].

Затем возникли странные споры о таможне между Украиной и Крымом, хотя обе территории находились под немецкой оккупацией. В сентябре Скоропадский обострил ситуацию, блокировав полуостров, что вынудило крымское правительство присоединиться к Украине на правах автономии[1050]. Отчасти по этой причине (хотя были и другие факторы, в частности неминуемое окончание немецкой оккупации после поражения Германии на Западном фронте и подписания Компьенского перемирия 11 ноября 1918 г.) 16 ноября администрацию Сулькевича сменило новое антисоветское и антисепаратистское правительство во главе с Соломоном Крымом, либеральным политиком и караимом по происхождению[1051].

Весь этот период татарские националисты не отказывались от стремления к полной независимости. 21 июля они направили немецкому верховному командованию письмо, в котором заявляли: «Крымский татарский народ, который благодаря падению Крымского ханства 135 лет тому назад подпал под русское иго, счастлив иметь возможность довести о своих политических надеждах до сведения германского правительства»[1052]. Утверждая, что представляют большинство населения (намеренное преувеличение, поскольку на самом деле их было 30 %), они выдвигали следующие требования: «Преобразование Крыма в независимое нейтральное ханство, опираясь на германскую и турецкую политику; достижение признания независимости Крымского ханства у Германии, ее союзников… образование татарского правительства в Крыму с целью совершенного освобождения Крыма от господства и политического влияния русских»[1053]. Почти сто лет спустя, в марте 2014 г. часть татар и украинцев объединилась в противостоянии повторному присоединению Крыма Россией.

Пока в 1918 г. решалась судьба Крыма, 11–12 июня большевики предприняли дерзкую десантную операцию на побережье Азовского моря к западу от Таганрога. Отряд численностью около десяти тысяч человек разгромил город; это была часть более масштабной операции, предназначенной для ослабления и в конечном счете уничтожения Украинского государства. Германия проявляла все большее недовольство, поскольку большевики не позволяли ей завладеть кораблями Черноморского флота, стоявшими в гавани Новороссийска. 14 июня Германия потребовала, чтобы корабли вернулись в Севастополь не позднее 19 июня, гарантировав, что после окончания войны флот будет возвращен России. Если Россия не выполнит этого требования, начнется наступление на всех фронтах. В ответ на этот ультиматум Ленин издал тайное указание затопить корабли. Однако в экипажах мнения разделились. 19 июля восемь кораблей, включая «Волю», направились в Севастополь, а дредноут «Свободная Россия» и пять эсминцев были затоплены в Новороссийске.

Брожение усиливалось и на немецком флоте. 28 июля состоялось тайное матросское собрание на борту «Гёбена», который стоял на ремонте в севастопольских доках. Собрание обнаружили, и шестьдесят немецких моряков были арестованы по подозрению в симпатии к большевикам. Впоследствии советские источники утверждали, что нескольких человек расстреляли за подстрекательство к мятежу[1054].

Крым и Севастополь оставались под немецкой оккупацией все лето и начало осени, когда положение Центральных держав серьезно осложнилось, вместе с чем ослаб боевой дух и уверенность Хопмана. Серия крупных наступлений Людендорфа на Западном фронте остановилась после второго сражения на Марне в середине июля. 8 августа начались наступательные операции союзников, и в результате так называемой стодневной кампании немецкие войска оттеснялись все дальше на восток, к Рейну. Перемирие, заключенное 11 ноября, в значительной степени было обусловлено выходом из войны союзников Германии, а также усиливавшимися беспорядками внутри страны, в результате которых 9 ноября кайзер Вильгельм II отрекся от власти. В России Добровольческая армия сражалась с Красной армией на Кубани, и боевые действия вскоре распространились на Крым. Плохие новости для немцев приходили со всех фронтов.

Уже в середине октября Хопман столкнулся с двумя проблемами: как устранить вновь возникшую угрозу со стороны большевиков и как защитить Севастополь от возможной атаки сил Антанты. Для решения первой проблемы Хопман обсуждал с местной властью возможность формирования местной гвардии (Schutzwache), которая «в случае неожиданного ухода немецких войск обеспечит защиту жизни и собственности». Международные новости, в том числе предложение Турции от 18 октября 1918 г. о заключении сепаратного мира, почти ежедневно «вызывали слухи о появлении флота Антанты у Севастополя». По мере того как «конец» становился «все ближе», Хопман все больше беспокоился о том, что у него слишком мало сил для защиты Севастополя, а береговые батареи находятся в неудовлетворительном состоянии — многие из них были разграблены и испорчены. Хопман надеялся на возвращение в состав флота «Воли» и радовался, что «Кагул» приведен в частичную боеготовность, наивно полагая, что экипажи этих кораблей будут с кем-нибудь сражаться, не говоря уже о флоте союзников[1055].

Перемирие 11 ноября Хопман называл «самым черным днем во всей немецкой истории». Через две недели британские, французские и итальянские корабли были радостно встречены в Севастополе. На следующий день (12 ноября) Хопман получил приказ эвакуировать немецкие силы из Крыма. Эта сложная задача, сразу понял Хопман, требовала переговоров с представителями военно-морского флота Антанты, а также их согласия. Как это ни странно, свои услуги в качестве посредника предложил бывший командующий Черноморским флотом адмирал Колчак. Его предложение было отвергнуто. Вскоре он уже командовал силами Белой армии в Сибири.

11. Интервенция союзников и Гражданская война в России

Русские люди! Ведя неравную борьбу с угнетателями, Русская Армия защищала последний клочок России, на котором сохранились закон и справедливость.

Воззвание генерала Врангеля, 1920[1056]

ГОСУДАРСТВА АНТАНТЫ И ГРАЖДАНСКАЯ ВОЙНА В РОССИИ

Многие самые кровавые и жестокие конфликты в мире были гражданскими войнами, и горький опыт России, Украины, Крыма и Севастополя в период 1918–1920 гг. не стал исключением. Как отмечал один из ведущих историков Гражданской войны в России Брюс Линкольн, «трагедии, формирующие истории государств… оставляют незаживающие шрамы, поскольку поражение в гражданской войне уничтожает принципы, за которые сражались проигравшие, а победа поднимает убеждения победителей до уровня новой самоочевидной истины, которая меняет судьбу страны»[1057]. Война стала причиной огромных разрушений и гибели десятков тысяч человек — матросов, солдат и гражданского населения — в Крыму и Севастополе. Борьба между большевиками и контрреволюционной Белой армией за полуостров и главную военно-морскую базу на юге России стала эпилогом этого ужасного конфликта.

Обычно в трудах о Гражданской войне в России судьбе Крыма и Севастополя уделяется не слишком много внимания, однако происходившие там события во многом характерны и для других частей Российской империи. Конфликт был обусловлен не только внутренними столкновениями разных идеологических и политических платформ. Интервенция союзников — Антанты — в Россию, изначально предназначенная для того, чтобы помешать захвату немцами значительного количества вооружений и боевой техники, вылилась в попытки ограничить распространение власти большевиков посредством активной поддержки Белого движения[1058]. Это обстоятельство существенно повлияло на интенсивность и продолжительность конфликта.

Победителю, Советской России, было выгодно преувеличивать влияние иностранной интервенции — иначе чем еще объяснить, что необученная и разлагающаяся Белая армия сопротивлялась так долго? В то же время советские историки, наоборот, иногда приуменьшали значение интервенции союзников, желая показать, что большевики были достаточно сильны, а их победа в Гражданской войне — неизбежна. Страны, решившиеся на интервенцию, не только недооценили сложность ситуации в революционной России, но и проявили непоследовательность в своем подходе, а зачастую не координировали свои действия[1059]. Но что еще хуже, их несогласованные усилия в конечном итоге оказались тщетными, поскольку негодная политика (результат непонимания ситуации) усугублялась плохой стратегией с неопределенными конечными целями и недооценкой доступных средств[1060].

Поддержка белогвардейских армий Антантой на русской земле оставила по себе горькую память в Советском Союзе — на целое поколение. Интервенция подтвердила верность марксистско-ленинского положения, что «капиталисты-империалисты» не могут позволить и не позволят социалистической революции одержать победу. Ощущение неизбежности такой борьбы определяло внутреннюю и внешнюю политику советской власти на протяжении многих десятилетий.

Присутствие иностранных войск не повлияло на исход Гражданской войны, а лишь продлило страдания обеих сторон. По мнению историка Джонатана Смила, «ничто не могло предотвратить поражение белых», но вмешательство союзников, возможно, стало «ключевым фактором в предотвращении победы красных во всей Европе, которую предсказывал Ленин»[1061]. Эта интересная гипотеза остается предметом научных споров, но не подлежит сомнению, что в самих странах Антанты интервенция не пользовалась популярностью. Британскому и французскому правительствам было сложно обосновать дорогостоящие операции за границей, в то время как перед ними стояли другие важные задачи в условиях окончания мировой войны и последовавшей за ней экономической разрухи. Из-за быстрой демобилизации военные ресурсы обоих государств также были ограничены. Многие высшие офицеры французской армии скептически относились к идее интервенции: солдаты устали от войны, и существовала опасность влияния на них большевистских идей[1062]. Похожие настроения наблюдались в Британии, где политические дебаты, проявившиеся, например, в кампании «Руки прочь от России!» в конечном итоге привели к прекращению интервенции[1063].

После Октябрьской революции в России Британия и Франция 23 декабря 1917 г. договорились о распределении зон ответственности в операциях против большевиков на юге России и турецкой армии на Кавказе. По этому соглашению Франции доставалась зона вдоль западного и южного побережья Черного моря, включающая Бессарабию (Румынию), Украину и Крым. Британия должна была сосредоточить усилия на юго-восточном регионе Черного моря, включая «казацкие территории Кавказа, Армению, Грузию и Курдистан»[1064]. Севастополь, расположенный в центре Причерноморья, на пересечении двух зон ответственности, был в равной степени важен для Британии и Франции. Без контроля над российским Черноморским флотом безопасность в регионе не могла быть гарантирована.

В любой сухопутной или военно-морской операции, в которой участвуют союзники или партнеры по коалиции, для максимальной эффективности совместных действий необходимо объединенное командование. Несмотря на создание в ноябре 1917 г. Высшего военного совета, вопрос об объединенном командовании союзных сил, в том числе при проведении военно-морских операций, оставался предметом дискуссий. Например, в октябре 1918 г. британский премьер-министр Ллойд Джордж и его французский коллега Клемансо обменялись гневными письмами по поводу командования военно-морскими силами, действовавшими против Турции. Каждая страна стремилась обеспечить себе общее руководство, а профессиональное соперничество и личная неприязнь между адмиралами еще больше подрывали единство союзников. Капитан Джордж Четвуд, командовавший кораблем Королевских ВМС «Бленхейм», докладывал с военно-морской базы Мудрос в Эгейском море: «Наш главком [вице-адмирал сэр Сомерсет Гоф-Колтроп] здесь, но не входит в командование силами союзников». В то время эта обязанность была возложена на французского вице-адмирала Жана Франсуа Амета. Четвуд отметил, что подчиненный Гоф-Колтропа контр-адмирал Майкл Калм-Сеймур, командующий британской эгейской эскадрой, похоже, «пытается всем заправлять и совсем не ладит с Аметом». Более того, Гоф-Колтроп «обратился к Адмиралтейству с просьбой назначить командующим его, но я полагаю, что французы возражают, что делает ситуацию довольно странной, поскольку в настоящее время Колтроп здесь только в качестве советника»[1065]. По неизвестной причине британцы затем исключили Амета из договоров о перемирии с Турцией, соглашение о котором было подписано в Мудросе 30 октября; такие действия вряд ли можно считать примером сотрудничества союзников.

Тем временем на юге России белогвардейская Добровольческая армия обретала силу и уверенность в себе. Когда Кош входил в Крым, другие немецкие соединения начали наступление на Ростов-на-Дону и в первую неделю 1918 г. заняли город. Их поддержали донские казаки, которые уже выбили силы красных из своей столицы Новочеркасска. Поэтому белые с помощью казаков получили надежную базу для своих операций. В период с июня по август 1918 г. Белая армия под командованием генерала Антона Ивановича Деникина (бывшего генерал-лейтенанта Российской императорской армии) провела успешную кампанию и заняла Кубань[1066]. Самое главное, что 26 августа белым удалось занять порт Новороссийск, чему способствовали подкрепления из Крыма; среди прибывших был и Врангель, который вышел из своего убежища. 8 октября 1918 г. умер командующий Добровольческой армией Михаил Васильевич Алексеев, и руководство Белым движением перешло к Деникину[1067]. С тех пор судьба Крыма и Севастополя во время Гражданской войны в России была неразрывно связана с судьбами Деникина и его самого талантливого подчиненного и преемника Врангеля.

ИНТЕРВЕНЦИЯ СОЮЗНИКОВ И СРАЖЕНИЕ ЗА СЕВАСТОПОЛЬ, НОЯБРЬ 1918 — АПРЕЛЬ 1919 Г.

В конце ноября 1918 г. население Севастополя с нетерпением ждало прибытия флота Антанты: это событие обещало стать праздником дружбы России с союзниками. Естественно, люди радовались неизбежному уходу немецких оккупантов. Но что важнее, многие верили, что союзные войска принесут мир и порядок в эти нелегкие времена. Последующие события показали, что ни британцы, ни французы до конца не осознавали риски и не воспользовались возможностями для поддержки антибольшевистских, предположительно либеральных властей в Крыму, а также на юге России и на Украине. Неспособность разобраться в обстановке и вложить достаточное количество ресурсов в задачу интервенции с самого начала значительно уменьшила шансы на успех. Урок здесь достаточно прост: плохо продуманные и нерешительные действия зачастую ведут к полной неудаче. Однако наша недавняя история полна невыученных уроков.

«В чудесную солнечную погоду» в 10:30 утра в воскресенье 24 ноября 1918 г. британский крейсер «Кентербери» с эсминцем сопровождения вошли в гавань Севастополя. Прибытие двух военных кораблей Королевского флота наконец убедило жителей Севастополя и немецких оккупантов, что Великая война закончилась. Для Хопмана это был «горький момент», но население собралось на набережной, чтобы наблюдать за радостным событием. Корабли Черноморского флота во главе с «Волей» в знак приветствия подняли Андреевские флаги. В полдень капитан «Кентербери» Перси Ройдс в сопровождении переводчика, лейтенанта Уильяма Хозьера, сошел на берег для переговоров с Хопманом. Их цель состояла в том, чтобы подготовиться к прибытию главной боевой эскадры союзников. Хопман записал несколько технических деталей, которые они обсуждали, но больше всего, похоже, его поразила доброжелательная манера, в которой проходил весь разговор (преимущественно на английском): «очень гладко и без резкостей, благодаря дружелюбию и юмору Ройдса»[1068].

Примечательно, что у капитана королевского флота было особое задание от самого британского монарха Георга V. Он должен был незамедлительно связаться с вдовствующей императрицей, теткой короля. Ройдс отправил ей письмо с нарочным на мотоцикле в первый же день пребывания в Севастополе[1069]. В последующие дни капитан «Кентербери» несколько раз посетил Марию Федоровну[1070]. Она сопротивлялась всем попыткам спасти ее, хотя обстановка в Крыму, и в частности в Ялте, становилась все опаснее, но в конечном счете 7 апреля 1919 г. она с большой неохотой поднялась на борт корабля Королевских ВМС «Мальборо». Так началась эмиграция оставшихся в живых членов российской царской семьи.

Утром во вторник 26 ноября 1918 г. эскадра союзников вошла в гавань Севастополя. Погода снова была не по сезону хорошей. Ликующие толпы встречали вереницу кораблей, бросавших якорь на рейде. Первым шел итальянский линкор «Рома», за ним французские «Жюстис» и «Демократи», а замыкали строй британские дредноуты «Темерари» и «Суперб»; на последнем был поднят флаг вице-адмирала сэра Сомерсета Гоф-Колтропа, главнокомандующего Средиземноморским флотом. Эти линкоры сопровождал маленький «разведывательный» крейсер «Скирмишер» и двенадцать эсминцев. Хопман назвал это зрелище «ужасным». К британцам он мог испытывать уважение и примирился бы с их присутствием, но итальянцы и французы, на его взгляд, просто наслаждались «дешевым триумфом». Он презрительно отозвался об их кораблях, назвав их «неприглядными и грязными». Размышляя над своими переговорами с британскими и французскими старшими офицерами флота, Хопман снова хвалит поведение британцев — в противоположность союзникам с континента. Он описывает старшего по званию француза, контр-адмирала Густава Леже, как «старого, очень толстого… и лысого», привносящего «яд и злобу» в дискуссии. «Жаль, что мы в ссоре с британским миром, — отмечал он, — поскольку британцы остаются нашими лучшими и единственными в мире товарищами»[1071]. Как бы то ни было, эти сантименты не могли заслонить от него горькой реальности; лишенный иллюзий Хопман вскоре покинул Севастополь и направился в побежденную и поверженную в прах Германию.

15 ноября уже началась эвакуация немецкого гарнизона и подразделений военно-морских сил из Севастополя: недовольные моряки и солдаты требовали, чтобы их отправили домой как можно скорее. По словам очевидцев, «немцы утрачивали свою железную дисциплину». О каком-либо порядке уже не могло быть и речи: «митинги и собрания проходили в бывшем клубе армии и флота, в Морском собрании, в частях и на кораблях». Немецкие войска, «вступив весной в Крым чуть ли не церемониальным маршем, уходили из него осенью, лузгая семечки»[1072]. Эвакуацией оставшихся немецких войск руководили союзники, а в это время жители Севастополя поспешили заявить об ущербе, нанесенном немецкой оккупацией. «Гостиницы, гимназии, магазины и т. д. и частные лица» подали заявления о компенсации ущерба, который составил «астрономическую сумму — 2 563 235 505 рублей». Севастопольцев, многие из которых подали ложные или преувеличенные сведения об ущербе, ждало разочарование: союзники не считали себя обязанными каким-либо способом компенсировать ущерб от действий врага[1073].

В первом докладе из Севастополя от 12 декабря 1918 г. вице-адмирал Гоф-Колтроп сообщал британскому Адмиралтейству, что принял несколько высокопоставленных посетителей, каждый из которых претендовал на внимание и помощь. Среди них были контр-адмирал Вячеслав Клочковский «из российского флота» и генерал-лейтенант барон Николай де Боде, «главный военный представитель генерала Деникина в Крыму», а также вице-адмирал Хопман и генерал-лейтенант Георг фон Вальдерзее, с сентября занимавший должность губернатора Севастополя[1074]. Приходили делегации от украинского и крымского правительств, мэра и городского совета Севастополя, от польской общины города. Из бесед со всеми этими людьми Гоф-Колтроп узнал, что после эвакуации немецкого гарнизона «все предполагали», что «большевистский элемент… вновь заявит о себе, со всеми сопутствующими ужасами, если немцев не сменят силы союзников». Утверждалось, что большевики «спрятали большое количество оружия и только ждут подходящей возможности». Добровольческая армия, наоборот, «существовала лишь номинально». Во всем Крыму она насчитывала «менее тысячи человек», которые «плохо вооружены», у них отсутствовало «снаряжение и припасы». Отмечая суровую действительность, с которой столкнулся он сам и эскадра союзников, Гоф-Колтроп пишет:

«Крымское правительство, похоже, состоит из людей, не пользующихся влиянием, не имеет в своем распоряжении ни вооруженных сил, ни полиции. Его главное желание — получить помощь того, кто в состоянии обеспечить защиту Крыма, и поэтому оно ищет спасения от большевиков у армии Деникина и у союзников. По тем же причинам оно до настоящего времени мирилось с присутствием немцев».

Британский адмирал предвидел грядущее столкновение между большевиками и их противниками в Крыму и Севастополе, но отмечал, что «общая ситуация в сфере политики и безопасности на Украине настолько сложна и меняется так быстро», что «невозможно предсказать, что может произойти»[1075]. Согласно другим источникам, Гоф-Колтроп оскорбил гостей, поднявшихся на борт его флагмана, «заставив ждать в помещении, где не было ни стульев, ни скамеек», а также отказавшись сойти на берег, чтобы «откушать хлеба-соли». В свете бесед, которые он провел с Хопманом и Вальдерзее, а также его докладов о политической ситуации в Крыму могло произойти все что угодно[1076]. Тем не менее если подобные происшествия действительно имели место, это дает основание предполагать, что Гоф-Колтроп плохо представлял обидчивость русских: некоторые из его последующих действий лишь ухудшили ситуацию.

Тем временем, предвидя, что эвакуация немцев создаст вакуум власти, Гоф-Колтроп посчитал необходимым «обеспечить минимальные силы» для их замены до прибытия французской дивизии, которая получила приказ о дислокации на Украине. Поэтому британский адмирал перевел «пятьсот британских морских пехотинцев из фортов Дарданелл и Босфора» в Севастополь с целью «должной защиты складов и доков от грабежей и поджогов»[1077]. Прибытие контингента Королевской морской пехоты 1 декабря 1918 г. стало первым появлением британских вооруженных сил в городе после эвакуации союзников в начале лета 1856 г., по окончании Крымской войны.

Неудивительно, что Гоф-Колтропа заботила судьба военных кораблей в гавани Севастополя. В том же докладе он отмечал, что «Воля» и два эсминца находятся под управлением экипажей Королевского флота и проходят испытания. Адмирал настаивал, чтобы эти корабли были направлены в Измит на Мраморном море для ремонта и обслуживания — намерение, признавал он, вызвавшее «серьезное недовольство офицеров русского флота и местного населения»[1078]. Свое решение он оправдывал, что это будет «полезный и желательный урок относительно последствий того, что их корабли были переданы в руки немцев и управлялись с явным намерением использовать их против союзников»[1079]. В этих рассуждениях, продиктованных скорее желанием наказать, чем необходимостью, Гоф-Колтроп совершил ошибку — он смотрел в прошлое, а не в будущее. Ему следовало заняться быстро развивающимся конфликтом в России, а не обращаться к прошедшей войне с Германией. Ситуацию осложняло и отсутствие четких указаний из Лондона относительно его возможной роли или того, чью сторону конфликта ему следует принять. Например, два месяца спустя, 18 февраля 1919 г., он отмечал в докладе, что теперь английские силы «действуют совместно с антибольшевистской армией Колчака в Омске» и что «антибольшевистские операции, похоже, проходят на севере России». Главнокомандующий средиземноморской эскадрой затем выразил желание, чтобы «при необходимости корабли Королевских ВМС оказывали активное содействие Добровольческой армии на юге России, поскольку наша нынешняя политика невмешательства производит неблагоприятное впечатление на Добровольческую армию»[1080]. В ответной телеграмме из Лондона содержались достаточно четкие разъяснения: «Военный кабинет согласился, что Добровольческой армии может оказываться активное содействие при условии, что военно-морские силы не будут высаживаться на берег без уведомления и разрешения из Англии»[1081].

К концу года, по мере того как усиливались бои между большевиками и их противниками, ситуация с безопасностью на Украине, на юге России и в Крыму быстро ухудшалась. В конце декабря ушла британская морская пехота, и ее сменил французский 176-й пехотный полк, который стал главной военной силой союзников в Крыму; в январе 1919 г. в помощь ему был направлен греческий пехотный полк. Эти подразделения общей численностью четыре тысячи человек с трудом могли контролировать только Севастополь. Не могло быть и речи, чтобы защитить Крым и его либеральное правительство от большевистского вторжения или от мятежа.

В самом городе французские и греческие войска все чаще оказывались в положении осажденных и некомпетентных наблюдателей за борьбой красных и белых за власть. Поначалу эта борьба была мирной, но со временем приобрела насильственный характер. 20 февраля появились листовки большевиков, призывавшие сопротивляться призыву в Добровольческую армию, а также к свержению крымского правительства. Через месяц доверие к властям было утрачено. Рабочие, принадлежавшие к профсоюзу металлистов, собрали митинг протеста, на котором потребовали ухода Добровольческой армии, освобождения политических заключенных и передачи власти Совету рабочих и крестьянских депутатов. Ситуация быстро ухудшилась после того, как были арестованы и убиты некоторые организаторы митинга, что не только вызвало враждебность жителей города, но и стало причиной забастовки, охватившей большую часть промышленных предприятий Севастополя. Более того, меньшевики и эсеры угрожали покинуть правительство, дни которого теперь были сочтены — его авторитет подрывали действия как белых, так и красных[1082].

Французские и греческие войска уже участвовали в боевых действиях на юге Украины, и становилось все более очевидным, что без серьезных подкреплений Белая армия не способна помешать наступлению большевиков. Сохранение Крыма (и вместе с ним Севастополя) как либеральной, контрреволюционной провинции будет зависеть от способности союзников выделить силы для его защиты. Тем не менее когда 25 марта 1919 г. французский главнокомандующий Луи Франше д’Эспере (бывший командующий союзными войсками в Салониках, которого британцы презрительно называли «безнадежным Фрэнки») посетил Севастополь, он привез с собой поучения, а не подкрепления. Критикуя крымское правительство и военно-морское командование Добровольческой армии, он «назвал постыдным поведение русских офицеров, интеллигенции и буржуазии, которые пытались спрятаться за спины союзников и ждали, что сражаться будут другие»[1083]. Французский главнокомандующий прекрасно понимал, что союзники вряд ли выделят достаточно сил, чтобы склонить чашу весов в пользу белых.

В конце марта 1919 г. Гоф-Колтроп отправил свой самый пессимистичный доклад. Он сообщал о том, что 11-го числа после атаки «превосходящих сил большевиков и тяжелых боев» был потерян город Херсон. Несмотря на то что греки «хорошо поработали штыками», из города пришлось эвакуировать его французских и греческих защитников. Эта неудача привела к эвакуации французов из Николаева. Британский адмирал резко критиковал своего ненадежного союзника, в частности командующего местным контингентом генерала Филиппа Анри д’Ансельма, который «потерял голову». Сложность ситуации может проиллюстрировать тот факт, что пяти тысячам немцев, все еще ждавшим отправки домой, «приказали прикрывать эвакуацию союзников, предупредив, что от этого зависит их собственная эвакуация»[1084]. Гоф-Колтроп пренебрежительно отозвался о договоренности между большевиками и высшим командованием французов о временном прекращении огня, которое должно было способствовать эвакуации. Однако английский адмирал, вероятно, не до конца осознавал слабость французской армии, пребывавшей на грани развала. Войска союзников были недоукомплектованы — возвращавшихся домой солдат не заменяли новыми — и подвержены «разлагающему воздействию большевистской пропаганды». В середине марта д’Ансельм предупредил Франше д’Эспере, что «французские войска стали небоеспособными. Целые роты отказываются выступать даже под огнем и даже для того, чтобы поддержать товарищей»[1085]. Не оставалось сомнений, что политическая воля и боевой дух французов быстро сходят на нет.

По всей видимости, следующим городом, захваченным большевиками, должна была стать Одесса, но ситуация в Крыму оставалась «крайне неудовлетворительной». Слабый гарнизон Добровольческой армии на Перекопе был укреплен подразделениями из Симферополя, которые сменили греки из Севастополя, однако Гоф-Колтроп оценивал состояние Добровольческой армии как «хуже быть не может». По его мнению, неопытные войска, «голодные, плохо одетые, с низким боевым духом», не в состоянии «долго сопротивляться любой решительной атаке либо с Перекопа, либо с Симферопольской железной дороги», которая проходила по Чонгарскому полуострову. Возможно, Гоф-Колтроп не был гениальным политиком, но последующие события продемонстрировали удивительную точность его профессиональной оценки:

«[Белогвардейцев] ненавидели и большевики, и буржуазия, и первые же известия об успехе большевиков на севере непременно спровоцируют общее большевистское восстание в Крыму, которое будет сопровождаться бо́льшим, чем обычно, числом зверств и убийств, поскольку большевики с особенной яростью набросятся на русских дворян, многие из которых нашли убежище в Крыму».

Он тщетно призывал развернуть достаточное количество войск в Крыму. «Месяц назад», по его мнению, «даже относительно немногочисленные силы союзников, вероятно, предотвратили бы любую атаку на Крым». Более того, их присутствие «восстановило бы уверенность Добровольческой армии, вселило в нее мужество». Теперь «для полумер уже слишком поздно». Критикуя правительство в Уайтхолле и выражая разочарование, Гоф-Колтроп отмечал, что «когда произойдет резня, вина, вне всякого сомнения, будет возложена на союзников, и, возможно, в большей степени на британцев, на которых первоначально возлагалось столько надежд, — за отсутствие определенной политики и общую нерешительность»[1086]. Это описание неудачи вполне подходит для событий, произошедших семьдесят лет спустя, когда европейские силы (британцы, французы и голландцы), действовавшие по мандату ООН, оказались в такой же сложной ситуации, во время жестокой гражданской войны, бушевавшей в Боснии и Герцеговине.

Для краха Белого движения в Крыму не потребовалось много времени: большевики безжалостно восстановили свою власть на всем полуострове и угрожали Севастополю. Несмотря на предупреждения Гоф-Колтропа, войска союзников не блокировали Перекоп и другие пути в Крым. 3 апреля 1919 г. 14-я армия красных отбросила немногочисленные слабые подразделения Добровольческой армии, которые защищали Турецкий вал. Это древнее укрепление планировалось усилить перед неминуемой атакой, но белые были настолько дезорганизованы, что ничего существенного предпринять не удалось. Через неделю большевики заняли Симферополь, обратив в бегство неэффективное правительство Соломона Крыма и остатки белогвардейцев. Последние отступили к Керченскому полуострову и окопались там. Вскоре красные начали наступление на свою главную цель — Севастополь, и 15 апреля заняли окраины города на Малаховом кургане.

К этому времени гарнизон Севастополя был усилен французскими колониальными войсками — батальонами сенегальской и алжирской пехоты, 12 и 14 апреля соответственно. Общая численность сухопутных сил союзников достигла семи тысяч человек. Теоретически, с учетом огневой мощи эскадры, у недавно назначенного французского командующего полковника Эжена Жерве Труссона было достаточно сил для организации надежной обороны города. Однако он не смог наладить тесное сотрудничество с русскими властями и подразделениями. Не будучи дипломатом, Труссон проигнорировал пожелания крымских чиновников, своим приказом объявил военное положение и практически низвел генерала Субботина, командующего силами Добровольческой армии в Севастополе, до положения своего помощника. Воинственно настроенный Труссон был готов сражаться — в отличие от моряков французского Черноморского флота. Вскоре стало очевидно, что французы, как в Николаеве и совсем недавно в Одессе, которую 7 апреля 1920 г. сдали большевикам без боя, не собираются проливать кровь за Севастополь.

В этой неразберихе Красная армия не смогла с марша войти в город, как это сделали немецкие войска Коша годом раньше. В серьезном исследовании Кене, посвященном Гражданской войне на юге России, говорится лишь о «краткой перестрелке» между союзниками и Красной армией, но архивы Королевского флота говорят от другом[1087]. Первое после Крымской войны сражение за Севастополь произошло 15–17 апреля 1919 г. Конечно, оно выглядит незначительным по сравнению с масштабными осадами 1854–1855 и 1941–1942 гг., но заслуживает большего, чем просто упоминание в военной истории Севастополя.

Нам повезло, что Калм-Сеймур, в то время командовавший британской Черноморской и Каспийской эскадрой, оставил подробные записки о событиях в Севастополе и связанном с ними восстанием французов. Его первый доклад о положении в крымской военно-морской базе был составлен 18 апреля в 18:00. Калм-Сеймур прибыл в Севастополь на линкоре Королевских ВМС «Император Индии» вечером 17 апреля. Калм-Сеймур пропустил главную фазу сражения, но выслушал доклад капитана легкого крейсера «Калипсо» Бертрама Тезингера, а затем побеседовал с командующим французскими военно-морскими силами на Черном море вице-адмиралом Аметом на борту его флагмана «Жан Бар». Оба они принимали непосредственное участие в сражении и в переговорах с большевиками.

15 апреля события развивались очень быстро. В 13:30 по местному времени британский наблюдатель M.17, расположенный у входа в бухту, сообщил о стрельбе с юго-востока. Выдвинувшись для разведки, Тезингер увидел группу красных кавалеристов, которые «спустились к берегу с белым флагом». Трем представителям большевиков разрешили подняться на борт линкора «Жан Бар», чтобы встретиться с адмиралом Аметом и обсудить условия возможного перемирия. Тезингера держали в заложниках. Удивительный факт: несмотря на то что Амет был старшим по званию офицером союзников в Севастополе, он «решил, что условия перемирия должны согласовывать сухопутные силы, и направил делегацию к полковнику Труссону». Большевики потребовали от союзников в течение семи дней покинуть Севастополь, а до того Красная армия «немедленно назначит Революционный комитет и Совет рабочих». Французы были готовы разрешить формирование большевистских городских властей, но потребовали, чтобы войска Красной армии не входили в город. Этот ответ не удовлетворил большевиков, и «в 16:00 боевые действия возобновились». Предположительно Тезингера отпустили раньше, поскольку он остался жив и рассказал об этих событиях своему британскому начальнику[1088].

Все корабли Королевского флота, включая «Калипсо», были выведены за пределы бухты, в которой они уже попали под огонь артиллерии большевиков. В 16:00 орудия союзников, преимущественно французов, «начали массированный обстрел позиций и штабов большевиков». В рапорте Калм-Сеймур отмечал, что «враг, к величайшему сожалению, устроил свой штаб на английском кладбище, и французы были вынуждены обстреливать его». Это было не единственное напоминание о прошлой войне: главная линия обороны союзников в 1919 г. проходила «от западной стороны Килен-бухты» и повторяла «линию бастионов до Карантинной бухты». Другими словами, сложилась практически зеркальная ситуация по сравнению с осадой Севастополя в 1854–1855 гг., когда британцы и французы атаковали, а русские защищали те же самые позиции.

В ночь с 15 на 16 апреля большевики предприняли массированное наступление, застав врасплох французский аванпост на Мамелоне и «выбив защитников» с этих позиций. На следующее утро «подразделения сенегальцев вернули его на остриях штыков» — как и в предыдущем конфликте. Но аналогии с Крымской войной могут увести нас слишком далеко. В 1919 г. не было такого скопления сил, старые оборонительные сооружения разрушились, а на их месте не были построены новые, чтобы противостоять атаке с суши. Французские и греческие солдаты поспешно перегородили улицы заграждениями из колючей проволоки, чтобы остановить наступление Красной армии, а для их прикрытия установили пулеметные гнезда. Французы удерживали восточный сектор севастопольского периметра до входа в Южную бухту, а греки отвечали за южную часть. Британские солдаты и морские пехотинцы остались на кораблях, но 16 и 17 апреля авиация Королевского флота «хорошо поработала бомбами и пулеметами», атакуя «вражеские батареи и войска на Балаклавской дороге». Вероятно, сочетание артиллерийского огня с кораблей и поддержки артиллерии оказало «огромное психологическое воздействие», и в конце дня 17 апреля большевики снова попросили о встрече, чтобы обсудить условия перемирия. В конечном итоге к полуночи 25-го числа боевые действия прекратились.

Опасаясь, что большевики, «еще не обладающие большими силами вне города», могут «использовать перемирие, чтобы перебросить в Крым существенные подкрепления», Калм-Сеймур сомневался в разумности такого шага. Однако он мог лишь давать советы французским союзникам, но не приказать им сражаться и защищать Севастополь. Несмотря на то что Труссон был в звании полковника, его назначили «главным командующим союзными войсками в Крыму» с «полномочиями генерал-майора». Таким образом, по рангу он был равен контр-адмиралу Королевского флота. Особенно сильные разногласия между союзниками возникли из-за желания британцев затопить в бухте как можно больше русских кораблей, а также уничтожить значительные запасы снарядов и мин в арсеналах Севастополя. Французы беспокоились, что взрыв «разрушит город», но британцы настаивали, что нужно уничтожить как можно большее количество боеприпасов[1089].

Гоф-Колтроп, недовольный соглашением, достигнутым между французами и большевиками, направил своему военно-морскому коллеге письмо с жесткими, бескомпромиссными возражениями:

«…мы твердо намерены оказывать помощь генералу Деникину и Русской Добровольческой армии. В этих обстоятельствах любой компромисс с их врагами, если он не диктуется абсолютной военной необходимостью, по моему мнению, будет разрушительным для их интересов и поэтому ошибочным. Несмотря на то что союзники не смогли предотвратить вторжение в Крым армии большевиков, в высшей степени важно не позволить им захватить ценные ресурсы Севастополя. Если они получат базу, это создаст постоянную угрозу нашим морским коммуникациям на Черном море, и нам придется возобновить противолодочную войну и защищать торговые суда от нападений».

Гоф-Колтроп ясно дал понять Амету, что «если эвакуация Севастополя превратится в военную необходимость», то делом «первостепенной важности будет разрушение без возможности восстановления всех кораблей и военного имущества… которое может тем или иным способом использоваться против союзников». Более того, он предупреждал, что «предыдущий опыт взаимодействия с большевиками не дает оснований предполагать, что мы можем рассчитывать на строгое соблюдение обязательств, которые они взяли на себя, подписав соглашение с нами»[1090].

Обязанности Калм-Сеймура не позволяли ему сосредоточить все свое внимание на Севастополе. Он должен был поддерживать войска Добровольческой армии и помогавшие им британские подразделения. В то время как Красная армия окружала Севастополь, остатки Добровольческой армии в Крыму защищали Керченский полуостров, построив линию обороны поперек перешейка к востоку от Парпача. Корабли союзников (британские, французские и греческие) заняли позиции к северу (в Арбатском заливе) и к югу (в Феодосийском заливе) от полуострова, чтобы оказывать обороняющимся огневую поддержку[1091]. 19 апреля Калм-Сеймур отбыл из Севастополя в Новороссийск, где планировал встретиться с генералом сэром Джорджем Милном, главнокомандующим сухопутными силами Черноморского региона, а затем вместе с Милном встретиться с Деникиным в Екатеринодаре (современный Краснодар) на Кубани. Но британский адмирал так и не добрался до пункта назначения. По пути он получил тревожное сообщение от корабля Королевских ВМС «Калипсо», что французский флот взбунтовался и что было принято решение об эвакуации из Севастополя. Калм-Сеймур немедленно повернул назад; это произошло в ночь с 20 на 21 апреля. По прибытии в Севастополь, в 11:00, капитан Тезингер доложил, что случилось в его отсутствие.

Вечером 19 апреля волнения начались на линкоре «Жан Бар», а затем распространились на «Франс». 20 апреля к протестам присоединились экипажи линкоров «Жюстис», «Мирабо» и «Верньо». На кораблях «Жан Бар» и «Франс», центрах мятежа, были подняты красные флаги, а матросы громко пели «Интернационал». В попытках погасить бунт на двух линкорах начальство сначала поспешно запретило, а затем разрешило увольнительные на берег[1092]. Около пятисот человек с этих кораблей сошли на берег, чтобы устроить «демонстрацию вместе с местными большевиками», которые расхаживали по улицам Севастополя с красными флагами. Патруль с «Жана Бара» попытался остановить их и дал несколько залпов поверх голов демонстрантов, а затем греческие солдаты стали стрелять прямо в толпу. Обстановка еще больше обострилась, когда полковник Труссон объявил общую тревогу и приказал дать три залпа шрапнелью по демонстрантам. В результате «погибли около сорока французов и русских». Демонстрация была рассеяна, и моряки вернулись на корабли, но мятеж распространился на другие французские суда, стоявшие на якоре в Севастопольской бухте. Мятежники потребовали, чтобы французская эскадра немедленно возвращалась во Францию, и заявили, что экипажи отказываются выполнять свои обязанности до тех пор, «пока не будет названа дата отплытия». Они потребовали, чтобы их делегатам предоставили право связываться друг с другом на разных кораблях. И самое главное, французские матросы «отказались стрелять в большевиков»[1093].

Познакомившись с основными фактами, касающимися мятежа, Калм-Сеймур нанес визит адмиралу Амету. Неудивительно, что французский коллега «был очень расстроен». Французский адмирал предлагал разумные шаги по восстановлению дисциплины среди его подчиненных, но принял решение об эвакуации из Севастополя, поскольку «невозможно удерживать его в условиях мятежа на кораблях». Затем Калм-Сеймур поговорил с греческим адмиралом Коколудисом на борту его флагмана «Килкис» и с полковником Смитоа, старшим офицером связи, поддерживавшим контакты с французами. Оба офицера возражали против эвакуации. Смит сообщал, что «во французских и греческих подразделениях решительно возражают против эвакуации» и что «их боевой дух значительно укрепился после обстрела большевиков с кораблей и возвращения Мамелона». Более того, солдаты союзников «желали удержать» Севастополь и «были чрезвычайно недовольны тем, что французы их подводят»[1094].

21 апреля адмирал Амет доложил в Париж о «серьезности ситуации» в Севастополе, предупредив о возможности более серьезного мятежа. «Нарушители порядка» во французской эскадре наладили связь с большевиками в городе. Центром мятежа стал линкор «Франс», команда которого потребовала положить конец войне. Но изолировать этот корабль было трудно, поскольку экипажи других судов настаивали, чтобы вся эскадра возвращалась домой[1095].

От британского офицера связи, который служил на одном из французских судов, Калм-Сеймур узнал подробности о недовольстве в рядах французской эскадры. Как оказалось, большинство претензий были связаны с продолжительностью и условиями службы. Точно так же, как при восстании на русском «Потемкине» в 1905 г., французы жаловались на плохую еду и усталость[1096]. Но с учетом широкого распространения протестов, а также гнева, вызванного кровопролитием на улицах Севастополя, французский мятеж 1919 г. становился серьезным инцидентом. Калм-Сеймур не сумел оценить важности этого мятежа, но большевистская пропаганда, эксплуатировавшая усталость французских моряков от войны, внесла большой вклад в развитие восстания. Пропагандисты красных, активно действовавшие в Одессе и в Севастополе, подчеркивали тот факт, что «война закончена», и убеждали слушателей, что капитализм и буржуазия являются общими врагами народов Франции и России[1097].

Калм-Сеймур отмечал, что «дисциплина во французской эскадре никогда не была очень хорошей, а теперь практически отсутствовала». Поэтому он все больше опасался, что русские корабли попадут в руки большевиков, если французы спешно и неорганизованно покинут город. Поэтому 21 апреля он предложил адмиралу Амету «удерживать город с помощью британских и греческих кораблей, чтобы вы могли увести эскадру» — при условии, что на берегу останутся французские и греческие войска. На следующий день французский адмирал проинформировал Калм-Сеймура, что правительство в Париже отдало приказ об эвакуации из Севастополя. Поскольку приказ касался и наземных войск, британское предложение оказалось бесполезным. Считая «эвакуацию ненужной и прискорбной», Камл-Сеймур отправил телеграмму главнокомандующему Средиземноморским флотом с просьбой прибыть в Севастополь. 24 апреля линкор Королевских ВМС «Железный герцог» с адмиралом Гоф-Колтропом вошел в гавань[1098].

Тем временем команды подрывников не покладая рук трудились в бухте и на верфях, готовя к уничтожению русские корабли и боеприпасы. Например, 23-го числа «были затоплены три большие подводные лодки». В тот же день Калм-Сеймур отказался присоединяться к адмиралу Амету на переговорах с делегацией большевиков, на том основании, что это «противоречит интересам генерала Деникина», а также что «большевики — не те люди, с которыми можно договариваться». Утром 25 апреля после подтверждения приказа британским главнокомандующим «остальные подводные лодки были отбуксированы… и затоплены, машины оставшихся эсминцев, крейсеров и линкоров уничтожены с помощью взрывов»[1099]. Таким образом, российский Черноморский флот был не разбит врагом в сражении, а приведен в негодность бывшим союзником, который не желал передавать его большевистским властям. Во второй половине дня перемирие продлили до 29-го числа, и британцы получили время для завершения своих разрушительных работ. К вечеру 28 апреля союзники закончили эвакуацию из Севастополя. В данном случае большевики сдержали слово и не атаковали город после приостановки боевых действий 17-го числа. Тем временем 25 апреля в городе начал работу большевистский Революционный комитет. Утром 29 апреля 4-й полк Заднепровской дивизии Красной армии вступил в Севастополь, население которого — по версии советских источников — «с радостью встретило советские войска»[1100].

Калм-Сеймур не сомневался в том, кто повинен в потере города. «Последствия прискорбной эвакуации, — отмечал он, — будут серьезными и воодушевят большевиков. Она была совершенно ненужной и вызванной неумелостью и некомпетентностью французов». Оценивая те события, следует признать это суждение слишком резким. Британские войска, за исключением Королевского флота, не участвовали в боевых действиях и не подвергались риску в Севастополе; главной военной силой в городе были французы. Учитывая более широкий политический контекст, обязательства союзников на юге России были довольно ограниченными, а о желательности и возможности продолжительной интервенции не могло быть и речи. Тем не менее Гоф-Колтроп в докладе британскому Адмиралтейству от 1 мая 1919 г. сообщал: «После эвакуации французов из Севастополя враг получает первоклассную военно-морскую базу в центре Черного моря»[1101].

Часть французских кораблей задержались в Севастополе еще на несколько дней. По просьбе французов до ночи со 2 на 3 мая в гавани оставался корабль Королевских ВМС «Калипсо». Калм-Сеймур объяснял это тем, что, во-первых, французы хотели, чтобы это выглядело как эвакуация «союзников», а не только французская, а во-вторых, их офицеры «не могли доверять своим людям и предпочитали, чтобы рядом на случай осложнений оставался британский корабль». Если учесть, что в послевоенный период на Королевском флоте тоже возникали беспорядки, замечания Калм-Сеймура выглядят не совсем справедливыми. Например, 25 мая 1919 г. Гоф-Колтроп докладывал в Адмиралтейство, что 57 кочегаров и 76 матросов крейсера Королевских ВМС «Европа», стоявшего на рейде у острова Мудрос, «отказались нести службу и были помещены под арест». Все они «подлежали демобилизации или отслужили установленный срок»[1102]. Таким образом, от войны устал не только французский флот.

Большевики заняли Севастополь в конце апреля 1919 г., но продержались недолго. Когда в июне армия Колчака приблизилась к Москве на расстояние 650 километров, Красной армии на главном фронте потребовались подкрепления, и Троцкий перебросил войска из самого спокойного сектора на юге России. В результате Деникин сумел вырваться с Керченского полуострова. Вскоре Белая армия уже отвоевывала Крым. 13 июня город и крепость Севастополь были объявлены на осадном положении. 25 июня большевистские части оставили город. Союзники, помня о вынужденной эвакуации в апреле, возвращаться не спешили. 29-го числа Гоф-Колтроп информировал британское Адмиралтейство о нежелании отправлять в Севастополь судно крупнее эсминца по четырем причинам: это будет прецедент, потребующий от Королевского флота держать там корабль на более или менее постоянной основе; возникнет неприятная ситуация, если «Добровольческая армия начнет репрессии против подозреваемых»; он не уверен, следует ли признавать Крым «французской зоной»; поддержка Добровольческой армии «должна быть строго ограничена активными операциями»[1103].

По указанию Гоф-Колтропа, первым кораблем, вошедшим в Севастопольскую бухту 26 июня, стал белогвардейский эсминец «Живой». Согласно докладам, которые получал Калм-Сеймур, красные флаги «были спущены и заменены флагами Добровольческой армии, а на кораблях подняли старый военно-морской флаг». Неназванный командир «Живого» «полностью взял под контроль город и назначил своих офицеров на разные должности». На следующий день к русским присоединился эсминец Королевских ВМС «Спортив»: с него пришло подтверждение, что в Севастополе «все совершенно спокойно». 6 июля 1919 г. Калм-Сеймур доложил Гоф-Колтропу, что Добровольческая армия пока не проводила никаких репрессий. Тем не менее, предупреждал он, «бывшие офицеры, которые оставались под большевистской оккупацией и о которых известно, что они помогали большевикам, будут допрошены военной контрразведкой». Это было большим достижением в условиях Гражданской войны в России. В том же докладе Калм-Сеймур отмечал, что перед уходом большевиков из Ялты произошли «серьезные эксцессы»: «в понедельник, 23 июня, на волноломе были расстреляны около 40 человек»[1104].

В июле Королевский флот планировал поддержать белых при захвате Херсона, открыв реку Днепр. Так же как и во время Крымской войны, это операция требовала подавления крепостей в устье реки, в том числе Очакова. Необходимые военно-морские силы, собранные в Севастополе и у Тендровской косы, имели в составе крейсеры, эсминцы, корабли наблюдения, авианесущее судно и минный тральщик. Объединенные военно-морские и наземные операции у Очакова, докладывал Калм-Сеймур 19 августа 1919 г., «успешно продолжились», способствуя взятию Херсона 14 августа[1105]. С учетом сомнений Гоф-Колтропа, никто не мог сказать, станет ли Севастополь снова оперативной базой для британского флота; кроме того, у него не хватало кораблей.

КРЫМСКИЙ ФИНАЛ: ФРУНЗЕ ПРОТИВ ВРАНГЕЛЯ

Соединенное Королевство наряду с Францией, Соединенными Штатами и Японией было одной из крупных стран, которые тщетно пытались поддержать Белое движение, боровшееся против власти большевиков в России[1106]. Участие британской армии и флота в Гражданской войне достаточно хорошо документировано, однако факт использования вооруженных сил Британии в Крыму и Севастополе часто ускользает из поля зрения историков. Уинстон Черчилль, занимавший посты военного министра и министра авиации, сыграл существенную роль в обосновании и направлении действий Британии во время этого конфликта. В речи, произнесенной во дворце лорд-мэра 19 февраля 1919 г., он назвал большевиков «свирепыми обезьянами-бабуинами»[1107]. 11 апреля 1919 г. на обеде в «Олдвич-Клаб» Черчилль вновь проявил явную враждебность к революции в России, заявив: «Из всех тираний большевистская тирания — наихудшая, самая разрушительная и губительная в истории человечества… При советской власти русский народ страдает гораздо больше, чем при царе». Он напомнил слушателям, что «русские войска под командованием адмирала Колчака и генерала Деникина, как мы знаем, всегда оставались верны делу союзников, а сейчас они отважно и отнюдь не безуспешно борются против большевистского режима, открыто использующего преступные наклонности и животные потребности безликой людской массы». Поэтому «мы делаем все возможное, в границах наших полномочий, чтобы помочь этим людям»[1108].

Помощь Британии оружием, боеприпасами и советниками была существенной, однако она становилась все более непопулярной. Критически настроенная пресса называла интервенцию «личной войной Черчилля», и против нее протестовали не только члены Лейбористской партии и профсоюзов, симпатизировавшие большевикам, но и широкие слои Либеральной и Консервативной партий. Премьер-министр либерального правительства Дэвид Ллойд Джордж стремился ограничить энтузиазм Черчилля. Выступая в палате общин 16 апреля 1919 г., он заявил, что «попытка [дальнейшей] военной интервенции в Россию будет величайшей глупостью, которую только может совершить правительство»[1109].

К тому времени, как 28 июня 1919 г. был заключен Версальский мирный договор, положивший конец войне с Германией (и который не подписывала Россия), британские вооруженные силы были развернуты как минимум на пяти театрах военных действий в разных концах бывшей царской России. На севере страны со своих баз в Архангельске и Мурманске британские войска и вооруженные группы, которых Британия помогала формировать, тренировать, экипировать и снабжать, продвинулись на юг на несколько сотен километров. На Дальнем Востоке гораздо меньший по численности британский контингент поддерживал Белую армию, которая шла на запад вдоль Транссибирской железнодорожной магистрали. Войска также были размещены в Прибалтийских государствах, чтобы поддержать наступление белых на Петроград. На юге, в Прикаспийском регионе, к востоку от Каспийского моря, небольшой контингент из Индии поддерживал местные антибольшевистские силы. К лету миссии на севере и в районе Каспийского моря были свернуты.

Пятая и, вероятно, самая эффективная британская военная миссия поддерживала Вооруженные силы юга России, которыми командовал Деникин. На вершине своих успехов, в конце июня 1919 г., войска Деникина при поддержке британских танков и авиации захватили такие города, как Царицын (впоследствии Сталинград, в настоящее время Волгоград) и Харьков, главный промышленный центр Украины[1110]. Кульминацией наступления белогвардейцев, в октябре 1919 г., стало взятие Орла, всего в 400 километрах к югу от Москвы. Несмотря на такие успехи, армия Деникина страдала от плохого руководства, недостатков инфраструктуры и ненадежного тыла. Исключение составляли войска Врангеля, что продемонстрировала успешная операция по захвату Царицына. Ни политики, ни плохо дисциплинированные войска Белого движения не ждали особой поддержки от местного населения. Большевики проводили политику «красного террора», но многие жители России стали жертвами зверств белогвардейцев. Поэтому контроль над захваченными Белой армией территориями был только номинальным. Свидетельством тому может служить партизанская активность большевиков в Крыму.

Осенью 1919 г. армия Деникина потерпела поражение под Орлом в результате мощного, умело скоординированного контрнаступления Красной армии, которая сумела использовать внутренние коммуникации для доставки личного состава и боеприпасов. К счастью для белых, Крымский корпус Добровольческой армии, которым командовал Яков Александрович Слащев, в декабре 1919 г. удержал Перекоп и не позволил большевикам прорваться в Крым. Полуостров стал последним убежищем белых на юге России. Тем временем основные силы Деникина отступали на юг от реки Дон на Кубань. В конечном счете остатки его армии в марте 1920 г. были эвакуированы из Новороссийска в Крым — с помощью военно-морских сил Великобритании. Вскоре после этого Деникин был вынужден подать в отставку, и пост командующего занял генерал Врангель, которого он отправил в Стамбул за несогласие с его стратегией.

Судьба Севастополя теперь была неразрывно связана со способностью белых сохранить за собой Крым. Политического урегулирования Гражданской войны ожидать не стоило, и перед лицом значительно превосходящих сил Красной армии, которые смогли в конечном счете собрать большевики, вариантов действий у Врангеля оставалось немного — или не оставалось вообще. В Стамбуле Врангеля познакомили с секретным сообщением, отправленным из британского представительства Деникину 2 апреля 1920 г., и он уже знал, что правительство Соединенного Королевства не поддерживает продолжение Гражданской войны. В послании было прямо сказано: «Английское правительство убеждено, что интересы России требуют прекращения неравной борьбы». Если «генерал Деникин решит продолжать безнадежную борьбу, английское правительство снимает с себя всякую ответственность за его действия и с этого момента прекращает оказание какой-либо помощи и предоставление субсидий». Чтобы подсластить пилюлю, Деникину и «его ближайшим соратникам» предлагалось «убежище в Великобритании»[1111].

Из Стамбула в Севастополь Врангель прибыл утром 24 апреля 1920 г. на борту британского линкора «Император Индии». Чудесная весенняя погода, казалось, обещала хорошее начало его новой миссии. «В неподвижном море отражалось голубое небо, — писал он в мемуарах, — и, залитый лучами солнца, белел и сверкал раскинувшийся по высоким берегам бухты Севастополь». Далее он описывает идиллическую картину: «На набережной виднелись снующие по всем направлениям люди, бухту бороздили многочисленные ялики и челны… Жизнь, казалось, шла своей обычной чередой, и дикой представлялась мысль, что этот прекрасный город переживает последние дни». Белая армия была настолько слаба, размышлял он, что «может быть, через несколько дней его зальет кровавая волна, и здесь будет справляться красная тризна»[1112]. Эти массовые зверства произошли в последние недели года. Врангель понимал, что, вероятно, может отсрочить решающее наступление красных, стремящихся вернуть Крым, но не в состоянии защитить полуостров. Поэтому сохранение Севастополя за белыми было лишь вопросом времени.

Приказав перенести его вещи на крейсер «Генерал Корнилов» (бывший «Кагул»), где ему предложили каюту, Врангель сошел на берег, чтобы присутствовать на заседании военного совета, которое проходило в Большом дворце. Реализм Врангеля стал очевиден после того, как ему предложили должность «главнокомандующего Вооруженными силами Юга России». Прежде чем принять предложение, он объяснил присутствующим высшим офицерам Белой армии, что наиболее вероятным результатом его пребывания на этом посту станет не победа в войне, а эвакуация остатков армии. Он заявил совету: «…в настоящих условиях я не вижу возможности рассчитывать на успешное продолжение борьбы». «Ультиматум англичан, — пояснил он, — отнимает последние надежды». Поэтому не остается ничего, кроме как «испить горькую чашу до дна». Размышляя об ответственности, которой его собирались наделить, Врангель вышел побродить по городу; ему хотелось разобраться со своими мыслями. Он зашел в собор и поговорил с епископом Вениамином. Священник благословил его. Обретя душевное равновесие, Врангель решил принять должность главнокомандующего и вернулся во дворец. Во время его отсутствия военный совет единогласно избрал его преемником Деникина. Врангель подписал акт о назначении, прибавив: «Я делил с армией славу побед и не могу отказаться испить с нею чашу унижения. Черпая силы в поддержке моих старых соратников, я соглашаюсь принять должность главнокомандующего»[1113].

Врангель был неординарным человеком и по характеру, и по внешности. Во время последнего периода борьбы с революцией в России он сохранял железное самообладание, что производило впечатление как на друзей, так и на врагов. Красная пропаганда изображала его страшным, безумным и злобным «черным бароном», невольно отдавая дань его репутации. Один из членов британской военной миссии в Крыму, капитан Эштон Уэйд, вспоминал:

«Его высокая стройная фигура, в неизменной безупречной казачьей черкеске… всегда вызывала уважение. Он был не только военным руководителем, но, в отличие от других командиров Белой армии, обладал политическим чутьем, чтобы понять, что без надежной базы для операций и без восстановления порядка, как гражданского, так и военного, его усилия будут тщетными»[1114].

Несмотря на передышку весной и в начале лета 1920 г., позволившую укрепить позиции — Красная армия временно приостановила операции на юге России и начала наступление на запад, в Польшу, — у Врангеля было мало времени, чтобы вновь заручиться серьезной политической и военной поддержкой Белого движения. Простой, но очень запоздалый шаг переименования Добровольческой армии в Русскую армию вряд ли увеличивал шансы на победу на поле боя. Армия, прибывшая в свой последний крымский бастион в плачевном состоянии, имела «низкий боевой дух». Войскам «пришлось бросить все снаряжение, пулеметы и артиллерию». Расквартированные преимущественно в Симферополе части «перестали подчиняться дисциплине. Кавалерия была без лошадей». На военных кораблях белых «не было угля и нефти, ни один из них не мог покинуть порт»[1115]. К чести Врангеля, он вопреки всему сумел не только восстановить армию и обеспечить средства для ее эвакуации, но и учитывал политические требования. Он сформировал новое правительство Юга России, главой которого стал бывший министр сельского хозяйства царского правительства Столыпина, Александр Васильевич Кривошеин. Врангель пытался установить хорошие отношения с татарами и ратовал за «примирительный подход к украинцам, грузинам и другим народам, которых обидел Деникин»[1116].

Несмотря на все усилия Врангеля и Кривошеина, исполненные благих намерений обещания земельной реформы оказались слишком запоздалыми и недостаточными, чтобы повлиять на политическую ситуацию. Экономическое положение полуострова оставалось тяжелым, но в краткий период власти белых отмечались и слабые признаки улучшения. Сын Врангеля рисовал благостную картину жизни в Севастополе весной и летом 1920 г. «Неузнаваемо изменился Севастополь», — писал он.

«После высадки остатков измотанной, отчаявшейся и близкой к бунту деникинской армии он почти вернул себе вид мирного и процветающего города. Снова открылись кинематографы и театры (в магазинах были даже импортные товары). Военные в служебное и внеслужебное время были дисциплинированны и одеты по форме. Нормально работали школы, больницы и государственные учреждения»[1117].

У очевидцев из числа британских моряков создавалось такое же впечатление. 7 июня 1920 г. командир линкора Королевских ВМС «Аякс» капитан В. Г. С. Хаггард докладывал о ситуации в Севастополе вице-адмиралу сэру Джону де Робеку, который с июля 1919 г. командовал Средиземноморским флотом. «Поддерживается хороший порядок», — писал Хаггард. Несмотря на то что «цены высоки, а продовольствия не хватает… население выглядит сытым и хорошо одетым». Он отмечал, что «отношение людей и официальных лиц к британцам не враждебное, но холодное и даже презрительное». Более того, Хаггард жаловался, что жители Севастополя «не могут понять вялую поддержку того, что они считают борьбой против опасности для всего мира, и Великобритании в частности».

Хаггарду не стоило удивляться неприязни, с которой он столкнулся в крымском городе. В том же докладе он сообщал, что 30 мая «генерал Перси передал барону Врангелю письмо, информирующее, что ему не следует ожидать помощи в наступательных операциях, и рекомендующее вступить в переговоры с большевиками»[1118]. Не согласившись с воинственными предупреждениями Черчилля относительно большевистской России, правительство Ллойд Джорджа твердо придерживалось политики ограниченных обязательств в российской Гражданской войне. В одном из памятных выступлений Черчилль, все больше оказывавшийся в изоляции, спрашивал своих слушателей, собравшихся в Сандерленде 3 января 1920 г.: «Был ли в мировой истории более ужасный спектакль, чем тот, который развернулся при агонии России?» В другой речи, произнесенной в Данди 14 февраля, он заявил: «Мне жаль, что мы не получили Россию, с которой могли бы заключить настоящий мир. Я не верю, что деспотизм Ленина и Троцкого… подходит демократическому правительству, такому, как наше»[1119].

Какова бы ни была политическая деятельность Врангеля в Крыму, основные его усилия были направлены на возрождение русской армии в качестве дисциплинированного и эффективного боевого соединения. Он так описывал ее плачевное состояние:

«На довольствии в армии состояло более 150 000 ртов, но из этого числа лишь около одной шестой могли почитаться боевым элементом, остальную часть составляли раненые, больные, инвалиды разных категорий, воспитанники кадетских корпусов и военных училищ, громадное число чинов резерва, в большинстве случаев престарелых, чинов многочисленных тыловых учреждений».

Армии не хватало обмундирования и снаряжения; огромные запасы и того и другого (преимущественно британского) были брошены на Кубани. «Почти все танки, броневые машины и аэропланы были оставлены в руках противника»[1120]. Все это можно было компенсировать, но Врангель страдал от чрезмерно раздутых штабов и слишком большого количества офицеров при недостатке солдат для формирования батальонов, полков и дивизий, необходимых для защиты Крыма.

Летом 1920 г. Эштон Уэйд служил в Джанкое, главном железнодорожном узле в 93 километрах к северу от Симферополя, где располагалось отделение британской военной миссии, базировавшейся в Феодосии. С момента прибытия на юг России осенью 1919 г. Уэйд «ежедневно видел человеческие несчастья и страдания». Теперь он наблюдал за провинциальной жизнью, подтверждая, что она постепенно возвращается к обычной жизни:

«…груды тел беженцев — мужчин, женщин и детей, — умирающих или уже умерших от тифа, стали привычным зрелищем на железнодорожных станциях и других транспортных узлах. В Крыму не так. Несмотря на то что города переполнены беженцами, появилось некое подобие закона и порядка, причем постепенно укреплявшихся; поезда начали приходить вовремя, лавки и рынки работали более или менее нормально, как и почтовые и другие услуги».

Вместе с тем Уэйд видел и менее приятную сторону Крыма. «Но однажды я увидел тело человека, повешенного на фонаре, — писал он, — и это послужило мне напоминанием о революции, несравненно более жестокой и кровавой, чем Французская»[1121].

Русская революция и последовавшая за ней Гражданская война требовали крови. Своего последнего успеха белые добились 7 июня 1920 г., когда войска Врангеля штурмом взяли оборонительные укрепления красных на Перекопе. Прорвавшись из Крыма в Северную Таврию, Русская армия за неделю дошла до низовьев Днепра. Эта последняя наступательная операция белых не только породила ложную надежду, но и привела к прекращению британской помощи. Кабинет министров пришел к выводу, что наступление, предпринятое Врангелем, освобождает Великобританию от любых обязательств по отношению к нему. Поэтому 11 июня Адмиралтейство направило адмиралу де Робеку следующие указания: «Таким образом, британские военно-морские силы должны сохранять строгий нейтралитет и больше не поддерживать Врангеля в наступлении или обороне»[1122]. В докладе британскому Адмиралтейству от 19 июня адмирал де Робек выразил симпатию к Белому движению. «Врангель приобрел новую территорию, с которой он может кормить Крым. На ее сохранение, а также поддержание боевого духа в тылу серьезно повлияет прекращение нашей поддержки и отзыв представительства». Далее он критически отмечал: «Насколько я понимаю, наш уход объясняется наступлением Врангеля. Его наступление опередило наступление красных на 48 часов»[1123].

Не слишком умелая контратака красных была отбита, но большевикам удалось удержать ценный плацдарм на Днепре у Каховки, приблизительно в 80 километрах от Перекопа. Упорные попытки ликвидировать этот плацдарм с помощью танков и авиации окончились неудачей, что привело к отставке Слащева. Врангель приобрел ценную территорию, время и провиант на юге Украины, но не имел возможностей для оперативного, не говоря уже о стратегическом использовании ситуации. У него не было серьезных перспектив соединиться с польской армией, наступавшей с запада, чтобы совместными действиями нанести решающее поражение Красной армии.

Недолгий успех белых в Северной Таврии, совпавший с русско-польской войной лета 1920 г., был иллюзорным. После прекращения боевых действий между Польшей и большевистской Россией 12 октября 1920 г. высшее командование большевиков могло снова переключить внимание на Крым и сосредоточить усилия для ликвидации последнего крупного плацдарма белых. Троцкий уже поручил своему самому талантливому военачальнику Михаилу Васильевичу Фрунзе координировать операцию Красной армии по окончательному уничтожению белогвардейского Крыма. «Крымская язва», заноза в боку у большевиков, должна быть удалена одним решительным ударом.

Фрунзе, родившийся в 1885 г., блестяще учился в школе и стал большевистским пропагандистом-агитатором в 1904–1905 гг. после поступления в Санкт-Петербургский политехнический институт. Он пропускал занятия по экономике ради революционной деятельности. Приглашенный на 4-й съезд РСДРП, который состоялся в Стокгольме в 1906 г. после революции 1905 г., молодой двадцатиоднолетний Фрунзе познакомился со многими делегатами, в том числе Лениным, Сталиным, Троцким и Ворошиловым, — все они впоследствии стали лидерами большевиков. Говорят, что Фрунзе, не имевший никакого военного опыта, заявил Ленину, что большевики «должны знать военное дело и иметь собственных офицеров, превосходящих тех, кто служит царю». Но лишь через десять лет Фрунзе получил возможность наблюдать за боевыми действиями. В 1910 г. его приговорили к каторжным работам за участие в убийстве полицейского. После освобождения в 1916 г. он «много раз посещал линию фронта». Во время Октябрьской революции Фрунзе участвовал в штурме Кремля в Москве. Затем он сделал быструю карьеру в Красной армии, оттачивая свое полководческое искусство в сражениях Гражданской войны[1124].

Будучи главнокомандующим Южной группой войск Восточного фронта РСФСР, Фрунзе в начале лета 1919 г. одержал блестящую победу над армией адмирала Колчака под Уфой (в 100 километрах к западу от Южного Урала). На острие атаки шла 25-я стрелковая дивизия Чапаева, и 9 июня город был взят. За эту успешную операцию Фрунзе был награжден орденом Красного Знамени[1125]. Не будучи профессиональным военным, он показал себя энергичным и инициативным командиром, блестящим самоучкой. Его репутация подверглась серьезному испытанию в столкновениях с Русской армией Врангеля, которая была более умелым и сильным противником, чем войско Колчака, с лучше обученными и оснащенными подразделениями. В середине сентября, прежде чем принять командование Южным фронтом Красной армии, Фрунзе докладывал об обстановке Ленину в Москву. Руководитель Советской России беспокоился, что предстоит еще одна военная зима, и спрашивал его, когда будет разбит Врангель. Фрунзе уверенно, но довольно неосмотрительно ответил: «К декабрю»[1126]. Он вступил в должность командующего Южным фронтом 27 сентября 1920 г., и у него оставалось всего два месяца.

Краткий анализ последней кампании на юге России и в Крыму во время Гражданской войны обнаруживает интересное сходство с проблемами, с которыми столкнулись немецкие войска при захвате Крыма осенью 1941 г., а также при его последующем освобождении советской армией в апреле — мае 1944 г. Все четыре операции, включая немецкую интервенцию 1918 г., показывают, что оккупация Крыма и судьба Севастополя определяются успехом у северных ворот полуострова.

Если не учитывать десантную операцию с Черного моря, на которую Красная армия в то время была неспособна, то в северную часть Крыма можно было попасть четырьмя путями: форсировать перешеек у Перекопа, переправиться через мелководный залив Сиваш, прорваться через Чонгарский полуостров и проливы, наступать по узкой Арабатской стрелке. Оперативная проблема, стоявшая перед Фрунзе, была ясна, но решить ее на практике непросто. В идеале следовало разгромить Врангеля севернее Крыма и лишить его возможности отступления к воротам на полуостров, не говоря уже о внутренних районах. Поэтому перед Красной армией была поставлена задача стремительным броском занять позиции у Перекопа и Чонгара раньше Врангеля и не дать ему укрыться за перешейком. Если этот бросок не удастся, битва за Крым все равно продолжится, но потребует больше времени, войск и усилий. Как и во всех войнах, важными факторами для обеих сторон стали «трение войны» Клаузевица и воля случая. Фрунзе, помнивший о своем поспешном обещании Ленину, торопился. На него также давил главнокомандующий Красной армией Сергей Сергеевич Каменев, требовавший «как можно скорее» ликвидировать Врангеля[1127].

К октябрю 1920 г. Южный фронт под командованием Фрунзе насчитывал 133 тысячи человек, тогда как Русская армия Врангеля могла выставить против него только 37 тысяч человек. На этом этапе Гражданской войны Британия покинула белых; в августе 1920 г. из некогда многочисленной миссии осталось всего два офицера, говорившие по-русски. Больше не предполагалось никакой тактической поддержки танками и авиацией. Врангель получил недвусмысленное предупреждение, что продолжение операций за пределами Крыма приведет к прекращению военной помощи, но проигнорировал его. Эштон Уэйд отметил: «Уайтхолл мудро рассудил, что хватит транжирить государственные деньги на поддержку проигравшей стороны»[1128]. Однако все было гораздо сложнее. Это пример «реальной политики» британского кабинета, желавшего заключить торговое соглашение с советским правительством и признать его дипломатически — несмотря на неприятное происхождение и политику. Как и в прошлом — и, вне всякого сомнения, в будущем, — военные советники и инструкторы направлялись и отзывались в качестве политического жеста и исходя из политической целесообразности. Французы продолжали поддерживать Врангеля, но были не в состоянии эффективно усилить его армию, чтобы противостоять готовящемуся наступлению Фрунзе. В отличие от своего бывшего союзника по интервенции они были готовы направить свой флот для поддержки эвакуации, когда придет время. Существенный вклад в операцию внес флот Соединенных Штатов.

В начале октября 1920 г. в состав Южного фронта, которым командовал Фрунзе, входила 2-я конная, а также 4, 6 и 13-я пехотные армии. Перемирие с Польшей, подписанное 12 октября, освободило 1-ю конную армию Семена Михайловича Буденного, которая вскоре присоединилась к основным силам. Фрунзе получил подкрепление в виде «Повстанческой армии» численностью до шести тысяч человек под командованием Нестора Ивановича Махно[1129]. План Фрунзе от 19 октября состоял в том, чтобы окружить белых к северу от Крыма, однако реализовать его не удалось: Врангель выполнил искусный маневр и к началу ноября с боями отошел за Перекоп и Чонгар. Кавалеристы Буденного не смогли первыми достичь полуострова. Они в последний момент упустили возможность захватить Сальково, северный проход на Чонгарский полуостров (см. карту 12). Этот жизненно важный клочок земли был плохо защищен: его захват открывал дорогу на Крым. Как вспоминал Врангель, 30 октября «все, что только можно было собрать из способного носить оружие, направлялось к Салькову: юнкерское училище из Симферополя, артиллерийская школа, мой конвой»[1130]. Если бы Фрунзе и Буденный сумели быстро воспользоваться этой слабостью противника, то Русская армия попала бы в окружение севернее Крыма[1131]. Немногочисленные подкрепления Врангеля прибыли вовремя и помогли удержать Сальково до подхода главных сил, которые отступали, преследуемые конницей противника.

2 ноября закончилось сражение за Северную Таврию. Врангель не только потерял всю территорию, захваченную в ходе летнего наступления; в плен попали 20 тысяч солдат и офицеров Русской армии. Фрунзе докладывал Каменеву, что враг сражается с большей яростью и упорством, чем любая другая армия[1132]. Несмотря на поражение белых, Фрунзе пришлось проводить чреватые большими потерями операции по преодолению обороны Перекопа и Чонгара. Победителю досталась большая военная добыча. Красная армия захватила ценные трофеи, в том числе «5 бронепоездов, 18 орудий, около 100 вагонов со снарядами, 10 миллионов патронов, 25 паровозов… и около 2 миллионов пудов хлеба». Грозным предостережением стал тот факт, что Русская армия не только понесла тяжелые потери, но и «были отдельные случаи и массовых сдач в плен. Так, сдался целиком один из батальонов Дроздовской дивизии». Вероятно, на боевой дух и эффективность в бою повлияли и жестокие холода — 29 октября «мороз с утра достиг 14 градусов». Нехватка теплого обмундирования и укрытий ослабила войска. «Армия осталась цела», но Врангель был вынужден признать, что «боеспособность ее не была уже прежней»[1133]. Теперь перед ним и его противником Фрунзе встал вопрос, смогут ли белые отразить неизбежное наступление на Крым.

В предыдущих конфликтах наиболее удобным, а следовательно, наиболее вероятным путем на полуостров был Перекопский перешеек. Основу главной линии обороны Русской армии на перешейке составлял старый Турецкий вал со рвом глубиной 10 метров и шириной 20 метров, а также земляным валом высотой до 5 метров. В дополнение к этим позициям белые (1-й корпус под командованием генерал-лейтенанта Александра Павловича Кутепова) возвели линию укреплений приблизительно в двух километрах севернее рва, а еще дальше — передовые посты обороны. Главные силы оборонявшихся состояли из 1-го и 4-го полков Дроздовской дивизии, а также сводного гвардейского пехотного полка — общей численностью равной дивизии. В резерве остались 2-й и 3-й полки Дроздовской дивизии, дислоцированные в селе Армянский Базар недалеко от города Армянск, в 4 километрах к югу от главной линии обороны. В тылу, в 20 километрах южнее Турецкого вала, находилась Ишуньская позиция, использовавшая такое естественное препятствие, как цепочка внутриматериковых озер. Здесь окопались ветераны врангелевской армии — дивизии Корнилова и Маркова. В данном случае термин «дивизия» может ввести в заблуждение, потому что численность этих соединений не превышала полка; весь корпус, оборонявший позиции Перекоп — Ишунь, насчитывал всего 10 тысяч человек.

На карте позиции в Перекопе и Ишуне выглядели внушительно, однако особенности местности делали их уязвимыми. Приблизительно посередине между Перекопом и Ишунем, на восточном побережье перешейка, находится маленький полуостров, выдающийся в залив Сиваш. С древних времен эта полоска земли (впоследствии она получила название Литовского полуострова) служила южной точкой короткого, протяженностью четыре-пять километров, маршрута до материка по морю. При определенной погоде часть этого пути можно было преодолеть вброд, что еще больше усиливало риск. Эти важные позиции удерживала Кубанская бригада белых под командованием генерал-лейтенанта Михаила Архиповича Фостикова.

В 50 километрах к востоку другой выступ суши, протянувшийся с материка Чонгарский полуостров, почти касался Крыма. Мосты, по которым проходили железнодорожная ветка Мелитополь — Чонгар — Таганаш — Джанкой — Симферополь и главная автомобильная дорога, были разрушены армией Врангеля. 7-я и 34-я пехотные «дивизии» занимали позиции, обращенные к Чонгару; их поддерживал 42-й Донской полк и вооруженные формирования немецких колонистов. Еще один путь на Крымский полуостров для армии Фрунзе лежал по Арабатской стрелке — узкой полоске земли, протянувшейся на юг почти до Керченского полуострова. Восточный берег, омываемый Азовским морем, патрулировали хорошо вооруженные военные корабли белых. Если бы Красная армия смогла организовать наступление по Арабатской стрелке, то разрушила бы всю схему обороны Русской армии.

5 ноября Фрунзе издал подробный приказ по Южному фронту с целью нанесения решительного удара по врагу и овладения Крымом. Он намеревался предпринять энергичное наступление на юг, чтобы уничтожить последний оплот контрреволюции[1134]. Изначально планировалось, что главным направлением удара станет Чонгарский полуостров, а вспомогательной удар будет нанесен на Арабатской стрелке. Вторым направлением был выбран Перекопский перешеек. С опозданием осознав невозможность эффективной поддержки с моря действий на Арабатской стрелке, Фрунзе в последнюю минуту начал наступление на Перекопском перешейке и Литовском полуострове. На практике ему не пришлось перегруппировывать силы, собранные для атаки, назначенной на 7 ноября.

6-я армия, 2-я конная армия Филиппа Кузьмича Миронова и Повстанческая армия Махно должны были преодолеть сопротивление на Перекопе и в Ишуне, а 4-я армия и 1-я конная армия — прорвать оборону на Чонгарском полуострове. Главный резерв фронта состоял из 13-й армии и подразделений 3-го кавалерийского корпуса. Всего у Фрунзе было более 100 тысяч пехоты и около 40 тысяч кавалерии. Численность Русской армии составляла всего 25–28 тысяч человек; таким образом, большевики обладали пятикратным численным превосходством, которое, впрочем, не было реализовано в сражении. Несмотря на почти трехкратное превосходство Красной армии в артиллерии, этот род войск не сыграл значительной роли в грядущем сражении.

Перекопско-Чонгарская наступательная операция началась около 22:00 7 ноября 1920 г., когда подразделения 6-й армии, в том числе 15-я и 52-я стрелковые дивизии и 53-я смешанная бригада, форсировали Сиваш и начали наступление на Литовском полуострове. Они использовали броды, которые под покровом темноты и дневного тумана усовершенствовали инженеры. Кроме того, пронизывающий западный ветер отогнал воды Сиваша на восток, что дало возможность вброд пересечь мелководье[1135]. Передовые посты Фостикова, заметившие врага приблизительно в 2:00, на расстоянии около километра, открыли огонь из пушек и пулеметов. Тем не менее 6-й армии удалось использовать фактор внезапности и потеснить белых. К 9:00 атакующая группировка красных уже удерживала относительно надежный плацдарм.

По непонятным причинам 6-я армия не смогла организовать одновременное наступление на главные оборонительные позиции на Перекопе. Отсутствие боев на этом участке позволило белым предпринять несколько контратак на плацдарм на Литовском полуострове. Поэтому Фрунзе пришлось посылать подкрепления — 7-ю кавалерийскую дивизию. На Перекопе наступление началось только около 13:00. Атака 51-й стрелковой дивизии Блюхера и другие попытки штурма позиций белых 8 ноября были без труда отбиты. Нехватка тяжелой артиллерии и недостаточная координация действий между артиллерией и пехотой привели к плохому планированию и проведению атак. В результате красные понесли тяжелые потери — в некоторых полках до 60 %. Для Фрунзе это был критический момент — наступление захлебывалось. Не утратив присутствия духа, он ввел в бой резервы и рано утром 9 ноября прорвал оборону на Перекопе. На рассвете белые отступили на Ишуньские позиции.

Красная армия была готова начать наступление на Чонгарском полуострове. Но их авангардные части, двигавшиеся по Арабатской стрелке, уже были остановлены флотилией белых. Несмотря на плохую работу штаба и связи, удивительно, что Фрунзе не сумел синхронизировать наступление на Чонгарском полуострове со штурмом Перекопа — такая операция распылила бы резервы Русской армии. Фактически атака 4-й армии началась только в полночь 10–11 ноября. Задержка на Чонгаре позволила белым сосредоточить усилия на защите Ишуньских позиций.

Когда началось наступление Красной армии, Врангель находился далеко от фронта. Он был не только главнокомандующим армией, но и политическим лидером, носившим титул «правителя Юга России», и его штаб-квартира располагалась в Севастополе. На последнем этапе Гражданской войны он передал оперативное командование Русской армией генерал-лейтенанту Кутепову. Вечером 8 ноября, через сутки поле начала сражения, Врангель созвал заседание правительства Крыма. Начальник штаба его армии генерал-лейтенант Павел Николаевич Шатилов передал тревожные новости от Кутепова: позиции на Перекопе прорваны, войскам грозит окружение, и Кутепову пришлось отдать приказ отходить на вторую линию обороны, к Ишуню. Эти известия стали для всех полной неожиданностью. Похоже, присутствие духа покинуло даже неизменно спокойного Врангеля. В воспоминаниях он признавался, что у него не осталось сомнений: «мы накануне несчастья» и «рассчитывать на дальнейшее сопротивление войск уже нельзя». Находясь на расстоянии 200 километров от линии фронта, Врангель понял, что «предел сопротивляемости армии уже превзойден и что никакие укрепления врага уже не остановят». Он был хорошим солдатом и быстро взял себя руки. Врангель решил «ехать на фронт, дабы на месте отдать себе отчет в обстановке»[1136]. Он выехал из Севастополя 9 ноября в 3 часа утра.

Пока бронепоезд Врангеля медленно двигался на север по изношенной железнодорожной ветке, события на фронте продолжали развиваться. Непосредственной причины для паники у Русской армии не было: главные оборонительные позиции на Перекопе пришлось оставить, но еще не все было потеряно. 9 ноября Фрунзе продвигал свои войска к Ишуньским озерам, а затем остановился. Врангель добрался не до самого фронта, а до узловой железнодорожной станции Джанкой. Там, во второй половине дня 9 ноября, Кутепов доложил ему о сложившейся ситуации. Он объяснил, что «дух войск был значительно подорван. Лучшие старшие начальники выбыли из строя, и рассчитывать на удачу было трудно». Атака на Ишуньские позиции еще не начиналась, но Врангель понимал, что их прорыв — лишь вопрос времени. Двое командующих согласились, что необходимо удерживать позиции «по крайней мере пять-шесть дней», чтобы выиграть время и завершить подготовку к эвакуации из Крыма. Врангель в воспоминаниях так описывает положение: «Гроза надвигалась, наша участь висела на волоске, необходимо было напряжение всех душевных и умственных сил»[1137].

Одно из самых важных решений, принимаемых командиром в бою, связано с определением наилучшей позиции для самого себя, с учетом своей задачи и роли. Врангель не поддался искушению присоединиться к Кутепову и вместе с ним на следующий день выехать на Ишуньские позиции, где его присутствие могло поднять боевой дух войск. Он мудро решил действовать по велению разума, а не сердца, понимая, что в его руках судьба всей армии. Врангель осознавал, что главное теперь — поддерживать порядок в Севастополе. В противном случае с надеждами на эвакуацию можно распрощаться. К сожалению, «войск там почти не было». Его конвой несколько дней назад был направлен в окрестности Ялты для окончательного разгрома «зеленых партизан» (анархистов) в горах южного побережья. Врангель вновь доказал свою способность действовать в условиях неудач. В этот раз он «приказал по телеграфу вызвать на вокзал в Симферополь к приходу моего поезда роту юнкеров», которые должны были тем же поездом проследовать в Севастополь. Этим простым маневром он создал в городе новые тыловые силы безопасности, которые затем усилились.

В 9 утра 10 ноября Врангель вернулся в Севастополь, и одновременно 51-я дивизия Блюхера, получившая пополнение, прорвала западный сектор оборонительных укреплений белых на Ишуне. На восточном фланге (со стороны Сиваша) 15-я и 52-я дивизии были отброшены с помощью решительных контратак — как и планировал Кутепов. Но Красная армия стойко сражалась и могла позволить себе потери, которых не выдержали бы войска Врангеля. Фрунзе бросил в бой свежие силы 2-й конной армии, чтобы отбить атаки казаков Кутепова. Чем больше сил Кутепов сосредоточивал на этом участке, тем меньше у него оставалось возможностей для маневра. Его тактические резервы быстро истощались, и в его распоряжении отсутствовала оперативная группа, готовая отразить еще один мощный удар. Более того, новый мощный удар Фрунзе был лишь вопросом времени.

Теперь перешла в наступление 4-я армия красных. На острие атаки была 30-я стрелковая дивизия. Командующий фронтом, понимая, что все решает время, 10 ноября сам приехал на командный пункт дивизии, чтобы наступление в этом секторе развивалось как можно стремительнее. Первый эшелон 30-й стрелковой дивизии состоял из 266-го стрелкового полка, наступавшего на село Тюп-Джанкой (современное Предмостное), и 268-го полка справа от него, целью которого был Таганаш (в настоящее время Соленое Озеро). 266-й полк наступал от Чонгарского полуострова вдоль главной автомобильной дороги в Крым, а 268-й — вдоль железной дороги. В конце сражения за Северную Таврию белые успели разрушить и автомобильный, и железнодорожный мосты через Сиваш. К утру 11 ноября 268-й полк Красной армии прорвался в Крым, но ему удалось лишь с трудом зацепиться там. В отличие от него 266-й полк добился значительных успехов и захватил Тюп-Джанкой, отбросив 42-ю Донскую пехотную дивизию и немецких колонистов. Таким образом, создавались предпосылки для полного прорыва обороны белых и наступления на юг, на важный железнодорожный и транспортный узел — станцию Джанкой[1138]. День 11 ноября стал поворотным пунктом сражения. Фрунзе, предчувствуя успех, в приказе войскам призывал к еще одному, последнему усилию. «Солдаты Красной Армии! — писал он. — Наши доблестные части, прорвав укрепленные позиции врага, ворвались в Крым. Еще один удар, и от крымской белогвардейщины останутся только скверные воспоминания»[1139].

Тем временем в Севастополе Врангель при поддержке штаба и гражданской администрации весь день 10 ноября энергично готовился к неминуемой эвакуации. Необходимые приказы были изданы заранее. Теперь началось их исполнение — в том числе пополнение запасов угля и погрузка войск. Первоначальный план предполагал, что в Керчи на суда погрузятся 20 тысяч человек, в Феодосии — 13 тысяч, в Ялте — 10 тысяч, в Севастополе — 20 тысяч, в Евпатории — 4 тысячи; всего 67 тысяч. В действительности из пяти крымских портов было перемещено вдвое большее число людей. Несмотря на занятость масштабной операцией, Врангель находил время для политики, разъясняя необходимость эвакуации. Он «просил» у французского верховного комиссара графа Дамьена де Мартеля и представителей других иностранных миссий «оказания возможного содействия иностранными судами на случай необходимости для нас оставить Крым». Уже приняв решение об эвакуации, Врангель обратился к иностранной прессе. Яркими красками он описал, в каком тяжелом положении оказалась Русская армия: «…сражавшаяся не только за честь и свободу своей родины, но и за общее дело мировой культуры и цивилизации армия, только что остановившая занесенную над Европой кровавую руку московских палачей, оставленная всем миром, истекла кровью»[1140].

Вне всякого сомнения, гнев Врангеля был направлен в основном на британское правительство, которое твердо придерживалось строгого нейтралитета. 11 ноября Адмиралтейство напомнило де Робеку, что «корабли Королевских ВМС не должны предпринимать действий по эвакуации беженцев, за исключением британцев». Главнокомандующий Средиземноморским флотом ответил: «…если завоевание красными Крыма неизбежно… мы не будем отправлять в Крым корабли Королевских ВМС, особенно для эвакуации беженцев»[1141]. Но Врангелю повезло — его поддержал французский и американский флот[1142].

11 ноября оборона Русской армии на севере Крыма быстро рассыпалась. Красная армия теперь прорывалась по всему фронту: Латвийская дивизия наступала на Ишунь, 30-я стрелковая дивизия двигалась на Джанкой (от железнодорожной станции Таганаш и Тюп-Джанкоя), а 9-я стрелковая дивизия пересекла Генический пролив и спускалась по Арабатской стрелке. Пора было отдавать приказ об эвакуации из Крыма. Во второй половине дня Врангель принял де Мартеля и временного командующего французским Средиземноморским флотом вице-адмирала Шарля Анри Деменсиля, который только что прибыл в Севастополь из Стамбула на броненосном крейсере «Вальдек-Руссо». Их беседа продолжалась более двух часов — Врангелю требовались конкретные заверения французского правительства и флота об активной помощи в эвакуации.

Врангель не видел «иного исхода, как эвакуацию всего гражданского населения, желающего избежать расправы большевиков, вместе с остатками Белой армии, как ранеными, так и здоровыми». Не дожидаясь официального подтверждения помощи от французов, Врангель приказал войскам оторваться от противника и идти к портам для погрузки: 1-му и 2-му армейским корпусам — в Евпаторию, Севастополь, конному корпусу генерала Барбовича — в Ялту, кубанцам генерала Фостикова — в Феодосию, донцам и Терско-Астраханской бригаде — в Керчь. «Тяжести оставить. Пехоту посадить на повозки, коннице прикрывать отход»[1143].

11 ноября Врангель принял еще одного посетителя. Этот эпизод многое говорит о его самообладании и дипломатических талантах, если учесть национальность гостя. Это был контр-адмирал Джордж Хоуп, командир 3-й эскадры легких крейсеров, прибывший на корабле Королевских ВМС «Кентавр». После того как его познакомил с обстановкой глава немногочисленной британской военной миссии полковник Уолш, он отправился к Врангелю. Командующий Русской армией выглядел «спокойным и решительным, но несколько усталым и измученным». Врангель заявил, что «удержать фронт может только чудо». Он объяснил, что все командиры дивизий и старшие офицеры убиты или ранены. Войска «хорошо сражаются», но «понесли тяжелые потери и изнурены». В результате Врангель был вынужден «приказать кавалерии спешиться и отправил их в траншеи». Он проинформировал Хоупа, что эвакуация раненых уже завершена, а женщины и дети будут отправлены 12-го числа. Затем посоветовал «не медлить» с эвакуацией британских граждан. Хоуп выразил сочувствие и ушел. В тот же день Королевские ВМС эвакуировали 102 британцев и русских — мужчин, женщин и детей[1144].

Врангель сообщил Хоупу, что намерен издать приказ по войскам. Но его вызывающий тон и вдохновенная речь не могли скрыть того факта, что надеяться белым больше не на что:

«Русские люди! Оставшаяся одна в борьбе с насильниками, Русская армия ведет неравный бой, защищая последний клочок русской земли, где существует право и правда… По моему приказанию уже приступлено к эвакуации и посадке на суда в портах Крыма всех, кто разделял с армией ее крестный путь, семей военнослужащих, чинов гражданского ведомства, с их семьями, и отдельных лиц, которым могла бы грозить опасность в случае прихода врага… Да ниспошлет Господь всем силы и разума одолеть и пережить русское лихолетье».

Одновременно правительственное заявление предупреждало жителей о «тех тяжких испытаниях, какие ожидают приезжающих из пределов России» и объясняло, что «совершенно неизвестна дальнейшая судьба отъезжающих», поскольку ни одно иностранное государство пока не пообещало их принять. Это заявление, ставившее целью уменьшить потребность в кораблях, советовало «всем тем, кому не угрожает непосредственной опасности от насилия врага, — остаться в Крыму»[1145]. Однако правительство не объясняло, как узнать заранее, на кого обрушатся репрессии большевиков. Десятки тысяч людей решили эвакуироваться в самый последний момент — те, кто не захотел полагаться на жестокую судьбу.

В ночь с 11 на 12 ноября Фрунзе направил Врангелю радиограмму, в которой потребовал капитуляции Русской армии в Крыму. Существует несколько версий этой радиограммы, но не подлежит сомнению, что Фрунзе гарантировал сложившим оружие «полное прощение в отношении всех проступков, связанных с гражданской борьбой», что явно превышало полномочия, данные ему Лениным. Действительно, руководитель большевиков критиковал командующего Южным фронтом за мягкие условия, подчеркивая, что, по его мнению, если противник не примет этих условий, его следует безжалостно уничтожить[1146]. Врангель не ответил на радиограмму; он не только «приказал закрыть все радиостанции за исключением одной, обслуживаемой офицерами», но и приложил все силы, чтобы эвакуировать из Крыма как можно больше людей[1147].

Красная армия преследовала войска Врангеля, отступавшие к портам погрузки. 6-я армия двигалась на Евпаторию и Симферополь, 1-я конная армия нанесла удар на юг, в направлении Севастополя, 4-я армия направлялась к Феодосии, а 2-я конная армия — к Керчи. Несмотря на требования Фрунзе, Красная армия продвигалась медленно, и ей удавалось отрезать лишь небольшие группы отступавшего противника. Арьергарды Русской армии почти не вступали в столкновение с противником — на переполненных дорогах, ведущих к портам, серьезных боев не было. Воздушных атак на колонны тоже не предпринималось. Как вспоминал Врангель, отступление «шло почти без соприкосновения с противником». Белым снова сопутствовала удача.

Описывая положение в Севастополе в последние два дня, Врангель подчеркивает, что эвакуация проходила в «полном порядке». «Несколько лиц, пытавшихся самоуправными действиями внести беспорядок, были тут же схвачены, и один из них, солдат автомобильной команды, по приговору военно-полевого суда через два часа расстрелян». Вне всякого сомнения, такое показательное правосудие помогало поддерживать дисциплину в это неспокойное время. Желающих уехать оказалось очень много, так что первоначальные расчеты штаба были «значительно превзойдены»[1148].

Картину дополняют рассказы очевидцев о последних днях власти белых в Севастополе. «Город бурлил. Около пристаней толпы народу, груды вещей. Грузятся военные учреждения и гражданское население». Тем временем в центре города «торгуют магазины, распродавая товар по баснословным ценам». Денежные знаки Главного командования еще принимали, однако они быстро обесценивались. Предвидя перебои со снабжением, население делало запасы. «У булочных стоят огромные очереди, ожидая выпечки». На пристанях нарастало напряжение. «Памятуя Одессу и Новороссийск, гражданские лица чуть ли не штурмуют пароходы». Во второй половине дня в городе появились телеги с беженцами из центральных районов Крыма. К утру следующего дня Вокзальный спуск и вся Екатерининская до Графской пристани были запружены колясками, телегами и людьми; непрерывный поток тянулся мимо железнодорожного вокзала до Воронцовской дороги на окраине города. В ночь с 12 на 13 ноября Врангель перенес свой штаб в гостиницу Киста на Нахимовской площади. В Большом дворце дежурные сжигали армейские документы и карты[1149]. С наступлением ночи в городе наступила зловещая тишина.

Утром 13 ноября 1920 г. авангардные части Красной армии дошли только до села Сарабуз (в настоящее время Гвардейское), приблизительно в 24 километрах к северу от Симферополя. Впервые за много дней Врангель мог позволить себе немного расслабиться. Вместе с адъютантом он прогулялся по центру города. «Улицы были почти пусты, — вспоминал он, — большинство магазинов закрыто». У последнего главнокомандующего Белой армией «крепла уверенность, что погрузка пройдет благополучно, что всех удастся погрузить». Кутепов вместе со своим штабом прибыл в Севастополь в сумерки. Он проинформировал главнокомандующего, что планирует закончить погрузку «к десяти часам утра». Врангель приказал арьергарду своей армии занять линию укреплений, оставшихся от Крымской войны. Но штурма города, как в 1855 г., он не ждал и поэтому приказал завершить эвакуацию из города к полудню 14 ноября[1150].

Весь день 13-го числа погрузка на корабли, несмотря на огромное количество народа, проходила гладко. «Поток беженцев иссяк на второй день к вечеру». Екатерининская улица, одна из лучших в городе, стала «неузнаваемой». По словам очевидцев, везде «валялись рваная бумага, какие-то лохмотья, навоз, стояли брошенные телеги, и голодные лошади грызли кору сломанных деревьев». В центре магазины закрылись. По свидетельству другого очевидца, «главная сутолока на этот раз не у пристаней, туда не торопились, а у ресторанов и кафе». Причина достаточно проста: опытные солдаты никогда не упускают возможность поесть и выпить перед новым походом. «Добровольцы, народ обстрелянный, знали, что неприятель еще далеко, и можно несколько часов повременить с погрузкой»[1151].

Четырнадцатилетний подросток Алексей Сапожников оставил яркое описание одного эпизода, произошедшего в предпоследний день власти белых в Севастополе. «В середине дня на Нахимовскую площадь вдруг въехал большой отряд донских казаков, — вспоминал он. — Они выстроились у памятника Нахимову большим каре и спешились». В середину вышел казачий генерал и обратился к ним с речью: «Мы покидаем Родину, быть может, навсегда, кто хочет, может остаться». Подавляющее большинство казаков стали снимать вьюки и строиться колонной, чтобы идти на пристань. «Человек пятнадцать, наоборот, сели верхом… и медленно поехали прочь». «Мы подошли ближе, — продолжает Сапожников, — казаки прощались с конями, и один старый вахмистр, обнимая свою лошадь, со слезами просил нас взять ее и передать в хорошие руки»[1152]. Затем казаки погрузились на катеры и баркасы, которые повезли их на рейд, где стояли транспорты и военные корабли.

Утром 14 ноября Врангель объехал рейд на катере и осмотрел перегруженные суда, прежде чем они покинули Севастополь. Затем он вернулся на Графскую пристань и обратился к небольшой группе юнкеров, стоявших на Нахимовской площади. В своей последней речи на русской земле Врангель заявил: «Оставленная всем миром обескровленная армия, боровшаяся не только за наше Русское дело, но и за дело всего мира, оставляет родную землю. Мы идем на чужбину, идем не как нищие с протянутой рукой, а с высоко поднятой головой»[1153]. В 13:40 он вернулся на катер и направился к крейсеру «Генерал Корнилов». «С нагруженных судов неслось „ура!“», — с гордостью вспоминал Врангель.

Покинув рейд, «Генерал Корнилов» пошел вдоль берега и стал на якорь у Стрелецкой бухты, где заканчивалась погрузка на корабли. Приблизительно в 2:30, когда все корабли вышли в море, Врангель приказал флагману держать курс на Ялту. По прибытии, в 9:00, погрузка там уже закончилась. Врангель последний раз сошел на крымский берег. «В городе было полное спокойствие». Затем он «обошел суда, беседуя с офицерами и солдатами». Они подтвердили, что белая кавалерия прикрывала их отход, и они усиленными переходами сумели оторваться от преследовавших их частей Красной армии. Ожидать противника в Ялте можно было «не ранее следующего дня». Вернувшись на «Генерала Корнилова», Врангель наблюдал, как транспорты выходят в море. Отовсюду гремело «ура». «Велик русский дух, — размышлял он, — и необъятна русская душа…»

В сопровождении «Вальдек-Руссо» и эсминца «Генерал Корнилов» направился в Феодосию, куда прибыл в 14:00. В море они встретили транспорт «Дон», на борту которого находился генерал Фостиков. Врангель приказал спустить шлюпку и направился к «Дону», чтобы побеседовать со своим подчиненным. Места на кораблях не хватало, и погрузка в Феодосии шла не так гладко, как в Севастополе и Ялте. Кубанская дивизия, не успев погрузиться, пошла на Керчь. Врангель послал радиотелеграмму генералу Абрамову в Керчь с требованием «во что бы то ни стало» дождаться и погрузить кубанцев. Эвакуация еще не закончилась. В 9 утра 16 ноября на рейде Феодосии Врангель получил известие из Керчи: «Кубанцы и терцы прибыли в Керчь, погрузка идет успешно». В последний день главнокомандующего у берегов Крыма погода выдалась такой же, как в день его прибытия на полуостров в начале апреля: «После недавних жестоких морозов вновь наступило тепло, на солнце было жарко. Море, как зеркало, отражало прозрачное голубое небо».

В 14:00 16 ноября вице-адмирал Дюмениль и французский флот 21 выстрелом отсалютовали Врангелю — это был «последний салют русскому флагу в русских водах». «Генерал Корнилов» произвел ответный салют. Вскоре после этого Врангель получил радиограмму от начальника штаба флота: «Посадка закончена, взяты все до последнего солдата»[1154]. В Керчи эвакуация закончилась в самый последний момент. 16 ноября Фрунзе телеграфировал Ленину из Джанкоя: «Сегодня нашей конницей занята Керчь. Южный фронт ликвидирован»[1155]. Разумеется, он имел в виду армию Врангеля, а не свой фронт.

Кампания в Крыму завершилась, и Белая армия была изгнана из России, но эвакуацию можно признать успешной. Свыше 145 тысяч мужчин, женщин и детей, не считая экипажей судов, были погружены на 126 кораблей — использовалось все, «что только мало-мальски держалось на воде». Затем Врангель вместе со своей разношерстной армадой из русских и французских судов направился в Стамбул. Все — кроме эсминца «Живой», затонувшего во время шторма, — благополучно прибыли в порт назначения[1156].

Фрунзе опоздал. С берега Крыма он в бинокль видел, как исчезают вдали суда с Вооруженными силами Юга России на борту. Он пожалел, что у него нет флота, чтобы раз и навсегда покончить с белыми[1157]. Но ни Врангелю, ни его армии не суждено было вернуться в Крым. 16 ноября Дюмениль с борта «Вальдек-Руссо» направил телеграмму Врангелю со словами поддержки: «Ваше дело не будет бесплодным: население Юга России быстро сумеет сравнить Вашу справедливую и благожелательную власть с мерзким режимом Советов… Адмиралы, офицеры и матросы французского флота низко склоняются перед генералом Врангелем, отдавая дань его доблести»[1158]. Так завершилась последняя крупная кампания Гражданской войны в России.

Спустилась ночь. «Генерал Корнилов» шел вдоль восточного и южного берега Крыма, направляясь из Феодосии в Константинополь. Врангель с грустью смотрел на землю, которую покидал. Его последние слова подчеркивают драматизм этого момента: «В темном небе ярко блистали звезды, искрилось море. Тускнели и умирали одиночные огни родного берега. Вот потух последний… Прощай, Родина!»[1159]

Часть IV. Современная война

12. От красного террора к Отечественной войне

Принципы коммунизма заключаются в установлении диктатуры пролетариата и в применении государственного принуждения в переходный период.

В. И. Ленин[1160]

КРАСНЫЙ ТЕРРОР

Власть на Крымском полуострове сменилась через двадцать четыре часа. Флот Врангеля покинул Севастопольскую бухту 14 ноября 1920 г., а на следующий день Красная армия заняла никем не защищаемый город. Честь войти в последнюю крупную цитадель белых досталась передовым отрядам 1-й конной армии Буденного и 51-й стрелковой дивизии Блюхера. Очевидцы вспоминали, что первым в городе появился огромный бронеавтомобиль, ощетинившийся пулеметами. Он был украшен не только пятиконечными красными звездами, но и надписью «Антихрист». По словам современного историка Крыма Дмитрия Соколова, многие посчитали это «предзнаменованием грядущих несчастий» для тех, кто остался в Севастополе. «Никто не мог даже представить, — писал он, — что реальность окажется во сто крат страшнее и ужаснее всяких предчувствий»[1161]. Большевики уже приходили в город, а затем уходили из него, но в этот раз Красная армия и революционное правительство, которое она представляла, останутся. От их мести уже было не скрыться.

Падение врангелевского режима, хоть и ожидаемое, все равно застало население города врасплох. После отплытия судов с Русской армией жителей Севастополя охватила растерянность. Многие не без оснований опасались будущего. Тем не менее в городе поддерживалось подобие нормальной жизни. Поскольку Севастополь был сдан без боя, в нем не было перебоев с водой и электричеством. Однако магазины и рестораны закрылись. Улицы и площади в центре города были запружены брошенными повозками, домашней утварью и разнообразным войсковым имуществом проигравшей армии. Белогвардейцы бросили все тяжелое вооружение, в том числе артиллерию. На рейде и в многочисленных бухтах остались только ржавеющие корпуса полузатопленных кораблей и непригодные к выходу в море суда.

Фрунзе сообщил Ленину о занятии Керчи 16 ноября, но о своей главной победе он объявил 15-го числа. «Сегодня наши части вступили в Севастополь, — писал он. — Мощными ударами красных полков раздавлена окончательно южнорусская контрреволюция». Затем он оптимистично прибавил: «Измученной стране открывается возможность приступить к залечиванию ран, нанесенных империалистической и гражданской войной»[1162]. На самом деле мучения еще не начинались. Казни оставшихся в городе белых и всех, кто подозревался в их поддержке и симпатиях к ним, достигли невиданных масштабов. Волна «ликвидаций» захлестнула город. Соколов описывал убийства как «месть победителей» в Гражданской войне в России, которая проявилась в беспрецедентном «разгуле красного террора» в Крыму[1163].

Убийства пришли в явное противоречие с намерениями Фрунзе, высказанными пятью днями раньше. В приказе по фронту от 11 ноября 1920 г. он приказывал «всем бойцам Красной Армии щадить сдающихся и пленных». Более того, командующий заявлял, что «красноармеец… рыцарь по отношению к побежденным». В свете последующих действий большевиков и устроенной ими кровавой резни еще циничнее звучат слова Фрунзе, что «Красная армия не стремится к мести. Мы проливали кровь лишь потому, что нас к этому вынуждали наши враги». Однако в приказе имелась одна очень серьезная оговорка: Революционный военный совет Южного фронта гарантировал жизнь только тем, кто сложит оружие. «В случае же отказа вся вина за пролитую кровь возлагается на офицеров белой армии»[1164]. Похоже, радиограмма Фрунзе Врангелю от 11 ноября, в которой он излагал условия капитуляции белых, была лишь циничной уловкой.

Независимо от того, в какие формы вылилась месть большевиков, высшее командование Красной армии задумывалось о том, как поступить с оставшимися в Крыму белогвардейцами. Позже, когда красные взяли под контроль весь полуостров, обещание прощения было забыто, и о милосердии к побежденным речи уже не шло.

Победа Красной армии в Крыму имела решающие стратегические и политические последствия, но не была блестящим военным успехом, как утверждал Фрунзе, а вслед за ним и советские пропагандисты. Несмотря на подавляющее преимущество в численности (приблизительно 4,5 к 1), Фрунзе провалил важные этапы операции[1165]. Несмотря на успешный десант на Литовском полуострове, штурм Перекопа и Ишуньских позиций сопровождался большими потерями (в одной только 51-й стрелковой дивизии Блюхера потери составили три тысячи человек), был плохо скоординирован и не обеспечен должной поддержкой. Победу Красной армии над противником принесла грубая сила, а не тактическое мастерство.

Русская армия Врангеля до самого конца оставалась организованной и управляемой структурой. Способность выполнить своевременно отступление к пяти назначенным портам погрузки служит доказательством ее сплоченности и управляемости. Здесь следует отдать должное Врангелю и его подчиненным, которые поддерживали дисциплину в войсках во время самой трудной военной операции — отступления. Кавалерийские армии Фрунзе не смогли должным образом развернуться на оперативных просторах Крыма, чтобы отрезать основные силы пехоты противника. Иногда Врангель и его подчиненные просто не могли поверить в удачу, которая позволяла им практически без помех в течение трех дней избегать контакта с врагом и проводить эвакуацию. Для Русской армии это была неизбежная, но вполне достойная кода Гражданской войны.

В отличие от эвакуации британских и французских войск из Дюнкерка в 1940 г., за которой четыре года спустя последовала успешная высадка в Нормандии, уход Белой армии из Крыма в 1920 г. стал окончательным. Если бы Врангель сумел выиграть больше времени и мобилизовать больше судов, возможно, уехало бы большее количество противников большевистской власти. Кроме того, британское правительство могло бы приказать флоту помочь белым, как это было при эвакуации из Новороссийска. Такая операция по гуманитарным мотивам могла бы спасти еще несколько тысяч солдат Белой армии и их родственников. Это было бы благороднее, чем придерживаться политики «строгого нейтралитета». Но в любом случае конечный результат в Крыму остался бы тем же — победа красных, месть и террор.

Когда Красная армия заняла Севастополь, в городе не было ни вакуума власти, ни гражданских беспорядков. Переход власти от белых к красным прошел гладко. 13 ноября, еще до того, как остатки войск Русской армии покинули город, был сформирован Революционный комитет, состоявший из эсеров и анархистов. Три дня спустя, через сутки после занятия города частями Красной армии, состоялось совместное заседание революционных военных советов 1-й конной, 2-й конной и 6-й армий. На нем присутствовали видные военачальники Красной армии, в том числе Буденный, Блюхер и Климент Ворошилов. Они поблагодарили членов Севастопольского революционного комитета «за проделанную работу» и тут же «заменили их представителями армии». Новый, состоящий преимущественно из гражданских, комитет был избран 23 ноября. Его члены пообещали, что «железной рукой наведут строгий революционный порядок во вверенном им городе»[1166]. Повиновение обеспечат пушки Красной армии. Для поддержания порядка и проведения казней были сформированы специальные подразделения.

17 ноября 1920 г. Фрунзе издал очередной приказ. В этом пространном документе перечисляются подвиги Южного фронта Красной армии и подчеркиваются достижения за пятьдесят дней после его создания. Отдельно подчеркивается, что уничтожен «последний оплот и надежда русских буржуа и их пособников — заграничных капиталистов». Командующий фронтом провозглашает «вечную славу творцам революции и освободителям трудового народа». Фрунзе отмечает «исключительную доблесть 51-й и 15-й стрелковых дивизий в упорных боях под Юшунем, героическую атаку 30-й стрелковой дивизией Чонгарских переправ, лихую работу 1-й и 2-й конармий», которые принесли великую победу Советской республике. Они выполнили свои задачи в два раза быстрее, чем планировалось. Не забывая о пропаганде, Фрунзе обрушивается на противника, заявляя, что «авантюрист-барон бежал в Константинополь, бросив свои войска и предоставив каждому устраиваться, кто как может». По его мнению, армии Врангеля действовали «в чужих интересах» и «распались так же, как подобные ей полчища Колчака, Юденича и Деникина». Намекая на возможное кровопролитие в будущем, Фрунзе подчеркивает роль «Красного знамени». Этот символ «борьбы и победы» теперь «грозным призраком преследует остатки врагов, ищущих спасения на кораблях». Заканчивается приказ обязательными большевистскими призывами: «Да здравствует доблестная Красная армия! Да здравствует конечная мировая победа коммунизма!»[1167] Несмотря на то что глобальная стратегическая цель никогда не была достигнута, месть победителей побежденным в Крыму только начиналась.

Ленин в речи перед активистами РКП(б) в Москве 6 декабря 1920 г. задним числом одобрил ужасы красного террора в Крыму[1168]. Отметив, что «сейчас в Крыму 300 тысяч буржуазии», он заявил, что эти люди — «источник будущей спекуляции, шпионства, всякой помощи капиталистам. Но мы их не боимся. Мы говорим, что возьмем их, распределим, подчиним, переварим»[1169]. У большевиков уже был инструмент, подходящий для этой цели. Одним из самых кровавых и страшных проявлений Октябрьской революции стала Всероссийская чрезвычайная комиссия по борьбе с контрреволюцией и саботажем, известная как ЧК. Она была образована 20 декабря 1917 г. декретом Ленина, и вскоре ее руководителем был назначен Феликс Эдмундович Дзержинский, прозванный Железным Феликсом. Это был первый из печально известных советских органов государственной безопасности, наследниками которого стали НКВД (Народный комиссариат внутренних дел) и КГБ (Комитет государственной безопасности).

После того как белые покинули Крым, последовала месть ЧК — быстрая, жестокая и беспощадная. Несмотря на эвакуацию около ста тысяч гражданских лиц, в Крыму оставались 2009 офицеров и 52 687 солдат бывшей Русской армии. Кроме того, «в госпиталях полуострова находилось около 15 тысяч раненых и больных». Несмотря на все усилия Врангеля, эвакуировать удалось не всех, кто хотел уехать. Некоторые решили испытать судьбу и остаться — возможно, под влиянием целиком ошибочных и безответственных обращений белого правительства, уверявшего, что они будут в безопасности. По разным причинам около двухсот тысяч бывших гражданских и военных чиновников, журналистов, актеров, врачей и других представителей интеллигенции остались в городе, и им предстояло пережить безжалостное и кровавое время. Таким образом, названная Лениным цифра в триста тысяч человек выглядит некоторым преувеличением, даже если всех бывших офицеров и солдат Белой армии назвать «буржуазией», «контрреволюционерами» или «врагами власти трудящихся»[1170]. Не все белогвардейцы были невинными жертвами: Гражданская война вызвала к жизни не только «красный», но и «белый» террор. Многие красные комиссары и коммунисты были расстреляны на месте — эту политику продолжила немецкая полиция во время Второй мировой войны, что нашло отражение в печально известном Приказе о комиссарах от 6 июня 1941 г.[1171].

Однако масштабы красного террора 1920–1921 гг. в Крыму были беспрецедентными. Например, в Феодосии в ночь с 16 на 17 ноября 1920 г. на железнодорожной станции были без суда расстреляны около сотни раненых офицеров Виленского полка. Если рассматривать всю Россию, то наибольшее число убийств в период красного террора приходится на Крым, где погибли не менее пятнадцати тысяч, а по другим оценкам, до ста тысяч человек. Число жертв остается предметом дискуссии, но большинство специалистов сходятся на пятидесяти тысячах убитых[1172]. Чекистские методы расправы были самыми разными, в зависимости от пристрастий местных активистов, у многих из которых наблюдались явные признаки психопатии. В Ялте белогвардейцам, членам их семей и подозреваемым в сочувствии привязывали к ногам камни, затем их убивали выстрелом в затылок, а тела сбрасывали в море. В Симферополе были казнены более двадцати тысяч человек; их тела сбросили в лесистые овраги в районе города, который называется Марьино, — на этом месте теперь водохранилище[1173]. Точно так же поступали немцы при массовых убийствах евреев в Киеве и Симферополе во время Великой Отечественной войны. Независимо от времени этих расстрелов, в 1920–1921 или в 1941–1942 гг., а также от национальности или мотивов убийц это гнусные преступления против человечности.

По оценкам историков, в Севастополе (включая Балаклаву) были убиты «около тридцати тысяч человек». Один из очевидцев тех событий рассказывал, что ЧК начала вешать подозреваемых, и главные улицы Севастополя были «обильно украшены раскачивавшимися на ветру трупами»[1174]. Особенной жестокостью во время массовых расправ в Севастополе и во всем Крыму отличалась член ЧК Розалия Залкинд, известная также под псевдонимом Землячка. Она была комиссаром 8-й и 13-й армий. В номере большевистской газеты «Красный Крым», вышедшем после падения Симферополя 13 ноября 1920 г., она писала о необходимости безжалостной борьбы против затаившейся змеи, о том, что нужно вымести белых «железной метлой»[1175]. И она была не одна. Безжалостная Залкинд стала одним из трех членов Крымского революционного комитета (Крымревкома). В эту чрезвычайную тройку входили ее любовник, венгерский революционер Бела Кун, и Георгий Леонидович Пятаков, член революционного военного совета 6-й армии и близкий соратник Троцкого[1176]. По поручению советского правительства эти убежденные коммунисты руководили кампанией против «контрреволюционеров» и «классовых врагов». Побуждаемые жестокой смесью честолюбия, ненависти и идеологии — а возможно, и садизма, — они слишком буквально восприняли слова Троцкого, что он «не приедет в Крым, пока там останется хоть один белогвардеец».

Задача уничтожения «врагов народа» привела к массовым арестам и казням по всему Крымскому полуострову. Неизбежная большевистская бюрократия помогала организовывать этот процесс. Еще 17 ноября 1920 г. был издан указ об обязательной регистрации всех жителей Крыма. От населения требовалось заполнить подробные анкеты, которые помогали выявлять подозреваемых в принадлежности к Белой армии или в симпатии к ней. Большевики, выполнявшие работу по подавлению призрака контрреволюции — поскольку надежного источника белой оппозиции просто не существовало, не говоря уже о возможности восстания, — были кровожадными, бескомпромиссными и искренними. Один из них говорил, что карающий меч красного террора должен пройтись по всему Крыму и очистить его от всех вешателей, поработителей и мучителей рабочего класса. В начале 1921 г. Землячка была награждена орденом Красного Знамени — за неустанную, беззаветную и энергичную организационную и политическую работу, которая помогла приблизить окончательную победу Красной армии[1177]. Таковы были реалии молодого, но жестокого Советского государства, мотивируемого идеологией, которая оправдывала его действия в защиту пролетариата.

Однако весной 1921 г. стало очевидно, что разруха, вызванная красным террором, зашла слишком далеко. Страх перед солдатами Красной армии и правительственными чиновниками достиг таких масштабов, что подрывал все попытки возрождения местной экономики. В конечном итоге советское руководство остановило террор и распустило чрезвычайную тройку. Пользовавшаяся всеобщим уважением Землячка дожила до почтенного семидесятилетнего возраста и умерла естественной смертью в 1947 г. Бела Кун и Георгий Пятаков понесли заслуженное наказание. Оба были арестованы, осуждены и казнены во время сталинских чисток в конце 1930-х гг. по обвинению в предполагаемом заговоре против государства. Вопрос о том, стали ли негуманные методы красного террора одним из факторов успеха Красной армии во время Гражданской войны, остается предметом дискуссий. Но нет сомнений, что по окончании конфликта месть большевиков в таких областях, как Крым, была неоправданно жестокой, что характерно для гражданских войн.

КРЫМ И СЕВАСТОПОЛЬ В ПЕРИОД МЕЖДУ ВОЙНАМИ

После окончания Гражданской войны в России и кровавого послевоенного периода в экономической и общественной жизни Крыма и Севастополя царила полная разруха. Вскоре последовала природная катастрофа, усугубившая последствия конфликта и красного террора. Согласно переписи 1921 г., население Крыма составляло 719 531 человек — мужчин, женщин и детей[1178]. Жесточайшая засуха 1921–1923 гг. привела к гибели ста тысяч жителей полуострова; еще пятьдесят тысяч уехали или пропали без вести. Таким образом, в 1923 г. население Крыма составляло 569 500 человек, уменьшившись на 21 %[1179]. От голода и нужды страдали как горожане, так и жители сельской местности всех национальностей. В 1923 г. в Севастополе проживали 53 461 человек, причем диспропорция мужчин (29 325) и женщин (34 136), вне всякого сомнения, отражала недавние потери в двух войнах, Первой мировой и Гражданской[1180].

В то время, как и теперь, Крым отличался демографическим разнообразием, хотя за последние сто лет соотношение этнических групп существенно изменилось. Две главные этнические и лингвистические общины Крыма — русские (включая украинцев и белорусов) и татары, составлявшие приблизительно 51 и 26 % населения, — всегда недолюбливали друг друга. Во время революции и Гражданской войны и красные и белые попеременно то преследовали татар, то заигрывали с ними на беспринципной основе. Врангель не поддерживал идею татарской автономии, но одобрил созыв съезда татар 16 мая 1916 г. в Симферополе. В речи перед делегатами он пообещал позаботиться об «удовлетворении культурно-просветительных и некоторых экономических нужд татарского населения», если татары поддержат Русскую армию[1181]. Подход Врангеля отличался от позиции Деникина, который был ярым противником стремлений татар, толкая не только левых, но и центристов из Милли Фирка в руки большевиков. Но предложение Врангеля не удовлетворило татар, стремившихся к самоуправлению, и не помогло улучшить отношения между белыми и татарами. В любом случае период правления Врангеля был слишком коротким, чтобы изменить отношение татарского населения; Милли Фирка надеялась установить хорошие отношения с красными на долговременной основе, подчеркивая свои левые взгляды.

Через шесть месяцев после эвакуации белых красный террор ударил не только по «белогвардейцам», но и по «татарским националистам», хотя часть татар сражалась против войск Врангеля. Свежи были и воспоминания о репрессиях большевиков в отношении Милли Фирка, которую запретили как «контрреволюционную партию». Проблему голода усугубляли неудачи земельной реформы. Коллективизация — создание больших государственных хозяйств (совхозов) — лишила многих татар собственности и обрекла на бедность. Многие безземельные крестьяне так и не получили земли. В ответ на новую волну арестов и убийств, а также экономические неурядицы татары уходили в Крымские горы и начинали партизанскую борьбу против новой коммунистической власти в Симферополе.

Реакция Ленина на обострившийся в 1921 г. кризис в Крыму была сдержанной, а не репрессивной. Он направил на полуостров верного большевика волжского татарина Мирсаида Султан-Галиева. Ему поручили выявить причины неприятия крымскими татарами нового советского правительства и предложить решение проблемы. Галиев посоветовал не только остановить ненавидимые земельные реформы, но и создать у татар ощущение этнической идентичности и определенной автономии, в чем им до сих пор отказывали. В таком случае можно было надеяться, что они потянутся к коммунистической партии и вместе с большинством населения России будут строить новую социалистическую республику. Ленин последовал совету Галиева[1182].

18 октября 1921 г. Всероссийский центральный исполнительный комитет и Совет народных комиссаров, председателем которого был Ленин, постановили учредить Крымскую автономную социалистическую советскую республику. Это политическое образование стало «территориальной многонациональной единицей в составе Российской Советской Федеративной Социалистической Республики», и ее конституция была принята 10 ноября 1921 г. 1-м Всекрымским Учредительным Съездом Советов. Примечательно, что первая статья документа провозглашала, что республика утверждает «равенство и право на свободное развитие всех национальностей Крыма, отменяет все существовавшие ранее национальные и национально-религиозные привилегии и ограничения». С самого начала Крымская АССР была задумана как объединяющая разные культуры. На новом гербе республики призыв «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» был написан и по-русски, и по-татарски — в последнем случае арабским шрифтом[1183].

Усилия по предоставлению татарам административной, образовательной и социальной автономии в Крыму — процесс «татаризации» — получили новый импульс в 1923 г., после принятия новой государственной политики коренизации вслед за образованием Советского Союза в декабре 1922 г. Этот инструмент политического управления, название которого происходит от слова «корень», предполагал позитивную дискриминацию в пользу «коренной» национальности данной местности или региона[1184]. В Крыму результатом стало назначение татар на высшие политические и административные посты. Например, примкнувший к большевикам лидер Милли Фирка Вели Ибраимов стал председателем Крымского ЦК партии и Крымского Совета народных комиссаров. По всей автономной республике татары назначались главами городских администраций, директорами заводов, совхозов и председателями колхозов[1185].

Историки расходятся в оценке мотивов коренизации. Это могло быть циничное правило «разделяй и властвуй», нацеленное на подкуп противников нового Советского государства. Или эту политику можно рассматривать как искреннюю, прогрессивную попытку распространить завоевания революции на все народы, населявшие Советский Союз. Но независимо от тайных или декларируемых целей, не подлежит сомнению, что политика коренизации принесла значительные улучшения в жизнь татар в 1920-х гг. На это десятилетие пришелся расцвет татарской культуры, языка и литературы. В начальных и средних школах, а также в Таврическом университете в столице республики поощрялось изучение татарской истории и культурного наследия. Это не касалось религии татар — Советский Союз официально был атеистической страной. В 1930-х гг., когда Сталин начал ограничивать национальную автономию, в том числе татар, крымские мечети были закрыты. Возрождение татарской культуры оказалось недолговечным, а многие ее видные представители погибли во время «чисток».

С момента основания в 1783 г. в Севастополе не было многочисленной татарской общины. В XIX в. среди населения города преобладали русские; второй по численности национальной группой были украинцы. Советское правительство в Москве, как до него царское правительство в Санкт-Петербурге, рассматривало Севастополь как важную оперативную базу и арсенал флота. После Гражданской войны город находился в плачевном состоянии: промышленное производство практически прекратилось, Черноморского флота, который нуждался в обслуживании, тоже не было. Поэтому первейшую задачу, как и после Крымской войны, составляла очистка рейда от затонувших кораблей, скорейшее открытие гавани и доков для торговых и военных судов, а также судоремонтных верфей.

Производство в военно-морских доках Севастополя и жизнь города в целом существенно оживились благодаря значительным улучшениям инфраструктуры в 1920-х гг. Одна из главных инициатив Ленина во внутренней политике состояла в масштабной электрификации России (а затем и Советского Союза)[1186]. Местом реализации одного из первых крупных проектов был выбран Севастополь: в 1923 г. в городе открылась новая электростанция. Транспортное сообщение улучшилось после открытия в 1924 г. маршрута электрического трамвая в Балаклаву длиной около 15 километров. Прогресс был настолько очевиден, что для демонстрации достижений города при советской власти в Севастополь приглашали иностранных гостей. Например, 8 мая 1926 г. в Севастополь приехала делегация британских железнодорожных рабочих, которую познакомили с историей и современной жизнью города, в том числе показали панораму и Военно-морской музей, верфи и флот. Какие выводы сделали из своего визита гости, пропустившие всеобщую забастовку в Великобритании (4–13 мая), осталось неизвестным[1187]. 11 и 12 сентября 1927 г. на Крым обрушилось сильнейшее землетрясение (8 баллов по шкале Рихтера), за которым последовали более слабые толчки. Сильнее всего пострадала Ялта, где было повреждено около 70 % зданий, но сильный удар пришелся и по Севастополю. Пострадали не менее 1140 зданий, в том числе обсерватория[1188]. Задача восстановления стала еще одним вызовом для городских властей, но гораздо менее масштабным, чем полная реконструкция города после бедствий Великой Отечественной войны.

В 1930-е гг. в Советском Союзе под руководством Сталина, который становился все более подозрительным и никому не доверял, ужесточился контроль правительства и местных властей над населением и рабочей силой. В отсутствие явной внешней угрозы можно было без труда придумать внутреннюю и принять меры по ее отражению. Так институализировалась паранойя. Например, 22 февраля 1933 г. городской совет Севастополя принял специальную резолюцию, которая требовала от всех общественных организаций «усилить шефскую работу над частями армии и флота, оборонную работу на всех предприятиях и в совхозах», а также «обеспечить своевременный и высококачественный ремонт боевых кораблей флота»[1189]. В то время депутаты и представить не могли, что через девять лет в Севастополь вернется война. Однако угроза со стороны нацистской Германии, канцлером которой 30 января 1933 г. был назначен Гитлер, вскоре стала реальной. Статьи в жестко контролируемой прессе не только восхваляли достижения Советского Союза, но и опасались угроз стране. 12 июня 1935 г. между Москвой и Севастополем открылось регулярное воздушное сообщение. Одной из главных задач нового маршрута была доставка в Севастополь многих тысяч экземпляров ежедневной газеты «Правда». Благодаря своему стратегическому значению город привлекал высокопоставленных гостей. В том же году, 16 ноября, в Севастополь с инспекцией верфей приехал С. М. Буденный, в числе первых пяти военачальников недавно получивший звание Маршала Советского Союза[1190]. Интересно, что это произошло ровно через шестнадцать лет после того, как он присутствовал на заседании Военно-революционного комитета Красной армии в Севастополе после успешного завершения Крымской кампании.

В 1936 г. по приглашению Союза писателей СССР посетил французский писатель Андре Жид (лауреат Нобелевской премии по литературе за 1947 г.). Симпатизировавший коммунизму, он все больше разочаровывался в идеологии и политической системе, воплощением которых был Советский Союз. В книге «Назад в Советский Союз» (Retour de l’U.R.S.S.) Жид изложил свои противоречивые впечатления от Севастополя, «последнего пункта нашего путешествия». Признавая, что это один из самых интересных и красивых городов страны, он в то же время отмечал: «Я нашел в Севастополе общество не столь избранное, не столь благополучное, как в Сочи или Сухуми, увидел жизнь русских во всей ее полноте, с ее лишениями, недостатками, страданиями — увы! — наряду с ее достижениями и успехами, со всем тем, что вселяет в человека надежду на счастье»[1191]. Ожидания Жида, который думал, что увидит нечто вроде социалистической утопии, разбились при встрече с реальностью. Поездка омрачилась смертью в Севастополе его товарища Эжена Даби, которому он посвятил свою книгу.

К 1941 г. население Севастополя увеличилось до 114 тысяч человек. Кроме службы на Черноморском флоте и в военном гарнизоне город предлагал много рабочих мест на верфях, а также на военных заводах и объектах. Севастополь мог похвастаться двумя всемирно известными научно-исследовательскими институтами, медицинским и биологическим, 3 техникумами и 28 школами. Культурную жизнь обогащали театр, три кинотеатра, два музея и картинная галерея. Советская статистика скрупулезно подсчитала, что в городе насчитывалось 76 предприятий общественного питания и 274 магазина[1192]. Накануне войны Севастополь был процветающим, оживленным городом, много и упорно трудившимся. Будучи главной базой Черноморского флота, он стал первоочередной целью при нападении Германии на Советский Союз — как и для Британии с Францией во время Крымской войны.

РАЗВИТИЕ ЧЕРНОМОРСКОГО ФЛОТА И БЕРЕГОВЫХ ОБОРОНИТЕЛЬНЫХ СООРУЖЕНИЙ СЕВАСТОПОЛЯ

Первая мировая война, Гражданская война и последовавшая за ними иностранная интервенция стали настоящей катастрофой для русского (теперь Красного) флота[1193]. В результате этих конфликтов флот потерял не менее 416 кораблей, в том числе 174 боевых и 242 вспомогательных[1194]. Белые забрали все пригодные для плавания корабли Черноморского флота, старые и новые, и использовали их для эвакуации в ноябре 1920 г. Среди них был и современный линкор «Генерал Алексеев» (бывшая «Воля», которую в октябре 1919 г. Королевские ВМС вернули в Севастополь и передали командованию Белой армии), и устаревший линейный корабль додредноутного класса «Георгий Победоносец», который весь путь до Стамбула прошел на буксире. Какое-то время эти линкоры вместе с остальными судами белых стояли на якоре в Босфоре, а затем взяли курс на Средиземное море, где они были интернированы в принадлежавшем Франции алжирском порту Бизерта[1195]. Это была довольно внушительная эскадра: вместе с двумя линкорами в ее состав входили два крейсера («Генерал Корнилов» и «Алмаз»), десять эсминцев, четыре подводные лодки и десять транспортных и других судов[1196]. Несмотря на длительные переговоры между Францией и Советским Союзом, Черноморскому флоту не вернули ни один корабль.

Суда, выведенные из строя британцами в апреле 1919 г., не были отремонтированы. У причалов ржавела целая эскадра из линкоров, в число которых входили «Иоанн Златоуст», «Евстафий», «Синоп» и «Три святителя», крейсер «Память Меркурия» и др. Корабельные орудия, рулевые механизмы, электротехническое оборудование частью были демонтированы, частью выведены из строя[1197]. На дне лежали затопленные эсминцы и подводные лодки. «Сильно поврежденный» линкор «Императрица Мария», который был поднят в мае 1918 г., по-прежнему лежал перевернутым в северном сухом доке Севастополя[1198]. Таким образом, победоносной Красной армии захватывать было нечего — боеспособного Черноморского флота просто не существовало.

Советское правительство считало своей первоочередной задачей создание нового военно-морского флота, в том числе восстановление Черноморского флота. Постройка новых кораблей требовала значительного времени и средств, поэтому наиболее экономичным способом возрождения военно-морских сил был ремонт и модернизация поврежденных судов, а также достройка неоконченных. 28 июня 1922 г. Севастополь принимал важного гостя М. И. Калинина, что свидетельствовало о том, какое значение советское правительство придавало возрождению военно-морского флота и его главной базы на Черном море. Председатель Всесоюзного центрального исполнительного комитета, а значит, номинальный глава государства, был вторым лицом в иерархии советской власти после Ленина. Калинин посетил Морской завод, встретился с молодыми моряками, произвел осмотр южной группы батарей, присутствовал на учениях и практических стрельбах[1199].

Одним из первых кораблей первого класса, вернувшихся в строй, стал крейсер «Память Меркурия» (бывший «Кагул», который в 1922 г. снова переименовали в «Коминтерн»). 19 ноября 1923 г. Севастопольский морской завод за «исключительную энергию, проявленную в работах по приведению в боеспособное состояние крейсера» был награжден орденом Трудового Красного Знамени РСФСР[1200][1201]. В 1924 г. в составе Черноморского флота, кроме «Коминтерна», уже были два эсминца и две подводные лодки; за ними последовали другие военные корабли, в том числе два легких крейсера, «Адмирал Нахимов» и «Адмирал Лазарев», оба заложенные в 1913 г. в Николаеве. Они были спущены на воду в 1915 и в 1916 г. соответственно, но в 1917 г. работы на них прекратились. Белые попытались закончить «Адмирала Нахимова» и ввести его в строй, но у них ничего не вышло. Работы на обоих судах возобновились в 1920-х гг. «Адмирал Нахимов», переименованный в «Червона Украина», вошел в состав Черноморского флота в 1927 г., а второй легкий крейсер, ставший «Красным Кавказом», был модернизирован и присоединился к нему несколькими годами позже. В 1925 г. «Коминтерн» использовался как съемочная площадка при создании фильма о восстании на броненосце «Потемкин». В том же году был разрезан на лом дредноут «Императрица Мария», восстановление которого было экономически нецелесообразным. Возможности советского флота не позволяли поднять затопленный в бухте Новороссийска дредноут «Свободная Россия» (бывший «Екатерина Великая»)[1202]. Первый линкор советский Черноморский флот получил в начале 1930 г., когда с Балтики были переведены «Парижская коммуна» (бывший «Севастополь») и легкий крейсер «Профинтерн» (бывший «Светлана», в 1939 г. переименованный в «Красный Крым»). Оба судна получили серьезные повреждения во время шторма в Бискайском заливе в декабре 1929 г., но затем были отремонтированы и модернизированы в Севастополе[1203]. Впоследствии эти корабли сыграли важную роль в обороне города в 1941–1942 гг.

В советских пятилетних планах развития экономики приоритет отдавался модернизации Рабоче-Крестьянской Красной армии и ее военно-воздушных сил (ВВС), но была принята и программа строительства военно-морских сил, которая касалась в первую очередь Черноморского флота. В конце первой пятилетки, начавшейся в 1928 г., в Николаеве в 1932 г. были заложены два современных эсминца — «Харьков» и «Москва». Эти корабли итальянской конструкции класса «Ленинград» были быстроходными (40 узлов) и обладали мощным вооружением (пять 130-мм пушек). Работы продолжились во второй (1933–1937) и в третьей сокращенной (1938–1941) пятилетках, что позволило постепенно усилить Черноморский флот. Севастополь сохранил свою роль штаба, главной базы и арсенала, но военные корабли стояли также в Одессе, Очакове, Новороссийске и двух грузинских портах Поти и Батуми. Главным центром строительства и ремонта судов оставался Николаев.

В конце 1930-х быстро росли амбиции Сталина, связанные с советским флотом. За третью и четвертую пятилетки Советский Союз планировал построить не менее шестнадцати супердредноутов. В рамках «Проекта 23» в 1938 г. были заложены четыре линкора класса «Советский Союз» водоизмещением 60 тысяч тонн, вооруженных девятью 405-мм орудиями. Однако строительство второго корабля этого класса, «Советская Украина», на судостроительном заводе № 198 им. Андре Марти в Николаеве было далеко от завершения, когда в августе 1941 г. порт заняли немцы. Таким образом, во время Второй мировой войны в составе Черноморского флота не было современного линкора. Строительство «Советской Украины» так и не возобновили[1204].

К 22 июня 1941 г., когда началась война с Германией, в Севастополе базировались следующие военные корабли: устаревший линкор «Парижская коммуна», старые крейсеры «Красный Кавказ», «Червона Украина» и «Красный Крым», недавно построенные современные крейсеры класса «Киров» — «Ворошилов» и «Молотов»; современные эскадренные миноносцы «Москва» и «Харьков», а также девять других эсминцев. Кроме того, в состав флота входили две бригады подводных лодок (всего двадцать одна лодка в строю и десять в ремонте), бригада торпедных катеров и бригада минных тральщиков, которые охраняли акваторию главной базы. За период чуть больше двадцати лет после окончания Гражданской войны советский Черноморский флот практически с нуля превратился в грозное, сбалансированное соединение в составе одного линкора, пяти крейсеров, семнадцати эсминцев (включая третьего лидера, «Ташкент»), двух сторожевых кораблей, сорока четырех подводных лодок, четырех канонерок, двух минных заградителей, двенадцати тральщиков, семидесяти восьми торпедных катеров и двадцати четырех миноискателей[1205].

В состав Черноморского флота входило соединение морской авиации. На вооружении военно-воздушных сил Черноморского флота стояли: летающие лодки КБ Бериева, МБР-2, выполнявшие задачи по патрулированию, в целом устаревшие истребители (бипланы И-135 и монопланы И-16 КБ Поликарпова) для защиты от ударов с воздуха, а также средние бомбардировщики. Дальность полета бомбардировщиков (ДБ-3 Илюшина и СБ Туполева) позволяла атаковать объекты на побережье Румынии. На восьми аэродромах Крыма (Севастополь, Карагоз (в настоящее время Первомайское), Сарабуз (в настоящее время Гвардейское), Евпатория, Кача, Бельбек, Джанкой и Керчь) 22 июня 1941 г. базировались 129 бомбардировщиков, 175 истребителей (из которых только шестнадцать были современными МиГ-3) и шестьдесят морских самолетов-разведчиков[1206]. Размещенные на полуострове средние бомбардировщики дополняли надводные и подводные возможности Черноморского флота, что превращало полуостров в гигантский авианосец.

В период между войнами в Севастополе большое внимание уделялось береговым оборонительным сооружениям и судостроительному заводу. Береговые укрепления города устарели еще до того, как 29 октября 1914 г. на Севастополь обрушились снаряды немецкого линкора «Гёбен». Дальность стрельбы корабельных орудий существенно увеличилась, как и толщина брони военных кораблей. Старые открытые батареи с незащищенными пушками, имевшими небольшую дальность стрельбы и низкую скорострельность, больше не могли противостоять угрозе бомбардировки с моря. Опыт Русско-японской войны, в том числе осада Порт-Артура, усилили эти опасения. Еще до начала Первой мировой войны царское правительство решило защитить Севастополь новыми береговыми оборонительными сооружениями. Однако к началу войны в 1914 г. эта программа была далека от завершения.

Основными элементами плана были две бронебашенные батареи с четырьмя 12-дюймовыми (305 мм) орудиями — главная защита от атаки с моря. Место для первой батареи — мы уже встречались с ней в прологе — было выбрано вблизи деревни Любимовка, южнее реки Бельбек, приблизительно в 5 километрах к северу от Севастополя и в километре от береговой линии (см. карту 13). Их спроектировали два знаменитых русских военных инженера: инженер-генерал Цезарь Антонович Кюи (среди его предков были французы и литовцы) и генерал-майор Нестор Алоизиевич Буйницкий. Кюи был не только признанным авторитетом в области фортификации, но и выдающимся композитором и музыкальным критиком. Оба имели профессорское звание и преподавали фортификацию в престижной Николаевской инженерной академии в Санкт-Петербурге.

В 1913 г. в Любимовке началось строительство подземных сооружений размером 130×50 метров, в которых предполагалось разместить артиллерийский склад, электростанцию, жилые помещения и командный пост — все под защитой 4-метрового слоя армированного бетона. Над поверхностью земли выступали только две орудийные башни, способные поворачиваться на 360 градусов и оснащенные двумя корабельными орудиями 52-го калибра (305 мм), которые стреляли 471-килограммовыми снарядами на дальность до 30 километров (впоследствии более 40)[1207]. 29 декабря 1914 г. во время бомбардировки Севастополя эскадрой Сушона батарея в Любимовке еще строилась; башни находились на заводе в Санкт-Петербурге. Если бы к моменту появления «Гёбена» батарея была готова, то неизвестно, в чью пользу закончилась бы артиллерийская дуэль. Главная задача артиллеристов береговой батареи — своевременное обнаружение цели, а также регистрация места падения снаряда для корректировки стрельбы. Необходимую информацию для командного пункта батареи поставляла сеть наблюдательных пунктов, один из которых находился на Инкерманских высотах. Сооружение батареи в Любимовке прекратилось в 1915 г., когда предназначенные для нее башни были переданы береговым батареям на Балтике. Революции 1917 г. и Гражданская война помешали возобновлению работ. К строительству батареи, которая теперь получила номер 30, вернулись только в 1928 г.; закончились работы лишь в 1934 г., через двадцать лет после начала.

Таблица 12.1. Береговые батареи Севастополя (середина ноября 1941 г.). Источник: Моргунов П. А. Героический Севастополь (1979)[1208]

Вторая современная батарея этого типа № 35 была сооружена на южном берегу мыса Херсонес, причем гораздо быстрее. Строительство батареи, прикрывавшей западные и южные подходы к Севастополю, возобновилось в 1924 г. Основные работы закончились за три года, но аппаратуру дальнометрии и систему управления огнем установили только в середине 1930-х гг. В июле 1929 г. батарею № 35 осматривал сам Сталин, которого сопровождал важный гость, генерал-майор Вернер фон Бломберг, начальник войскового управления Truppenamt — под этим названием скрывался немецкий Генеральный штаб, запрещенный Версальским мирным договором 1919 г. Сегодня экскурсоводы рассказывают невероятную историю, что Сталин хотел устроить демонстрационные стрельбы, но, когда узнал, что один снаряд стоит «как два трактора», отказался от этой идеи[1209]. Батареи 30 и 35 могли защищать подходы к Севастополю не только с моря, но и с суши.

Кроме этих двух бронебашенных батарей Севастополь защищали еще восемь основных батарей береговой обороны (см. табл. 12.1 и карту 13). Четыре из них располагались к северу от города: № 54 в 40 километрах севернее, в Николаевке; № 10, южнее реки Кача, у села Мамашай; № 12 и № 2 на Константиновском мысу у входа на рейд Севастополя. На противоположном берегу бухты батареи № 8 и № 14 (дальше к западу) охраняли устье Севастопольской бухты. Южный берег Херсонесского полуострова прикрывали батареи № 18 и № 19 на мысу Фиолент и на Балаклавском мысу соответственно.

Стационарные батареи были усилены двумя мобильными. Одновременно вывели из эксплуатации несколько батарей времен Первой мировой войны. Среди них бывшая батарея № 16 с четырьмя 12-мм орудиями в 4 километрах от Севастопольской бухты, приблизительно в километре южнее Любимовки, к юго-западу от батареи № 30. Во время Великой Отечественной войны она превратилась в опорный пункт обороны, оснащенный полевой артиллерией, — немцы называли его фортом Шишкова. К югу от Севастополя, в районе Стрелецкой бухты, находились старые казематы батареи № 15, на которой первоначально были установлены 254-мм орудия. В 1930-е гг. подземные помещения батареи использовались в качестве мастерских и складов. Во время второй обороны города в 1941–1942 гг. она вновь превратилась в опорный пункт[1210].

В ПРЕДДВЕРИИ ВОЙНЫ

Советский Союз не участвовал во Второй мировой войне первые два года, когда Гитлер напал на большинство европейских стран и завоевал их — от Норвегии на севере до Югославии на юге и от Польши на востоке до Франции на западе. Сталин верил, что обеспечил мир с нацистской Германией, заключив 23 августа 1939 г. пакт Молотова — Риббентропа, но по мере того, как армия Гитлера захватывала Европу, он относился к Германии с нарастающим подозрением.

Раздел Польши в сентябре 1939 г. (согласно одному из секретных протоколов к пакту) не уменьшил воинственных настроений ни Германии, ни СССР. В последующий период шаткого мира между двумя странами (больше похожего на вооруженное перемирие) Сталин делал все возможное, чтобы не спровоцировать немцев, и поставлял нефть и минеральное сырье в Германию до самого начала войны. Несмотря на то что за пятилетки 1930-х гг. Советский Союз добился значительного роста промышленного производства, и особенно вооружений, и перевел экономику на военные рельсы, страна еще не была готова к полномасштабной войне с Германией. Это может показаться удивительным, поскольку с 1939 по 1941 г. численность Красной армии удвоилась, и 22 июня 1941 г., в день нападения Германии, она была уже частично мобилизована. Однако в Вооруженных силах Советского Союза ощущалась нехватка военной техники (например, современных истребителей, радиоаппаратуры и транспортных средств для логистической поддержки). Но самым главным можно считать серьезный недостаток опыта в ведении современной войны. Военная теория была на высоте, во многих отношениях опережая немецкую, однако Красная армия переживала вторую за три года реструктуризацию. Новая доктрина, детище репрессированных военачальников, таких как Тухачевский, была отменена. А вот опытный и оптимистично настроенный и беспринципный противник — немецкий вермахт — переживал период расцвета.

Чистка офицерского корпуса, устроенная Сталиным в 1937–1939 гг., произвела опустошение в рядах руководящего состава вооруженных сил страны[1211]. Среди тех, против кого выдвинули самые разные, но неизменно ложные обвинения, были Маршалы Советского Союза В. К. Блюхер (герой Гражданской войны), М. Н. Тухачевский (военный теоретик) и А. И. Егоров (начальник Генерального штаба Советской армии). В результате во время Второй мировой войны на руководящие должности выдвинулись менее масштабные личности. Репрессии затронули не только сухопутные войска, но и военно-морской флот — из девяти адмиралов в живых остался только один. Этим человеком был Филипп Сергеевич Иванов, в 1924 г. сменивший фамилию на Октябрьский[1212]. Он принял командование Черноморским флотом в марте 1939 г., будучи в звании вице-адмирала. Он происходил из крестьян Тверской губернии, расположенной к северо-западу от Москвы, и во время Гражданской войны служил на Красном Балтийском флоте. В 1922 г. Октябрьский окончил курсы при Петроградском коммунистическом университете, а в 1928 г. — Военно-морское училище имени Фрунзе в Ленинграде. В 1930-х гг. он поднимался по карьерной лестнице, занимая различные должности на Балтийском, Черноморском и Тихоокеанском флотах. Большая часть его службы была связана с торпедными катерами. Он не отличался никакими особенными талантами, что делало бы его подходящей кандидатурой для командования флотом или, когда в Крым пришла война, для ответственности за весь Севастопольский оборонительный район, в сложной обстановке, требовавшей координации всех видов вооруженных сил.

Октябрьский впервые почувствовал дыхание войны в середине июня 1940 г., когда его срочно вызвали в Москву. В этот период Германия нанесла сокрушительное поражение Франции, которая 22 июня была вынуждена подписать перемирие. Внимание всего мира сосредоточилось на Западной Европе, и Сталин решил воспользоваться моментом для продвижения интересов Советского Союза на юго-востоке Европы. Цель тайного совещания в Кремле вскоре раскрылась — советский руководитель вызывал своих главных военных советников, чтобы обсудить планируемую оккупацию румынской Бессарабии (в настоящее время Молдова). Среди этих военачальников были народный комиссар обороны Маршал Советского Союза Семен Константинович Тимошенко, народный комиссар военно-морского флота адмирал Николай Герасимович Кузнецов, начальник Генерального штаба Маршал Советского Союза Борис Михайлович Шапошников и восходящая звезда Красной армии генерал армии Георгий Константинович Жуков. Из высших морских офицеров на совещании присутствовали только Кузнецов и Октябрьский. Все эти люди сыграли важную роль в грядущей войне. Когда Тимошенко отверг рекомендации Октябрьского, связанные с силами румынского флота на Дунае, Сталин поддержал командующего Черноморским флотом. Затем он приказал Октябрьскому приготовить корабли к действиям против Румынии, если начнутся боевые действия[1213]. Так Октябрьский привлек к себе внимание Сталина, который уважал людей, умевших отстаивать свою точку зрения. Другим таким человеком был Жуков, который стал самым известным советским военачальником времен Второй мировой войны.

Тем временем 26 июня 1940 г. советское правительство предъявило ультиматум Румынии, потребовав от нее оставить Бессарабию и Северную Буковину (в настоящее время часть Черновицкой области Украины). Под угрозой вооруженного нападения гораздо более сильного противника Румыния уступила Советскому Союзу эти территории в период с 28 июня по 3 июля. Поскольку этот район лежал в советской зоне влияния, определенной секретными протоколами к пакту Молотова — Риббентропа, Гитлер отказался помогать Румынии. Но желание вернуть оккупированные земли было так велико, что после захвата власти симпатизировавшим Германии маршалом Ионом Антонеску Румыния присоединилась к Германии в войне против Советского Союза, которая началась 22 июня 1942 г. Этот альянс был неравным и несчастливым браком по расчету: Германия нуждалась в румынской нефти (румынская армия — бонус сомнительного качества), а Румыния искала союзника, под защитой которого она могла бы расширить свою территорию. Тем не менее румынская армия, получившая боевой опыт во Франции, хотя и уступала немецкой в оснащении и тактическом искусстве, во время Великой Отечественной войны показала себя серьезным противником Красной армии. Румыны участвовали в наступлении на Одессу, Крым и Севастополь в 1941–1942 гг. Разгромленные во время Сталинградской битвы, румынские части затем несли гарнизонную службу в Крыму в 1943–1944 гг. Когда в августе 1944 г. Красная армия вторглась в Румынию, Антонеску был смещен в результате государственного переворота, а его страна переметнулась на другую сторону и стала сражаться против Германии[1214].

Краткое описание военных приготовлений Советского Союза против Германии и планов вторжения Германии в СССР помогают понять, как в конце лета 1941 г. война пришла в Крым и Севастополь. Несмотря на появление в XX в. новых технологий, таких как авиация, танки и радио, планирование и проведение наземных операций по-прежнему в значительной степени определялись местностью и соответствующей инфраструктурой населенных пунктов, железных и автомобильных дорог. Война между Германией и Советским Союзом в 1941–1945 гг. не стала исключением. Географически западная часть СССР была разделена поросшими лесом Припятскими болотами на общей границе современных Белоруссии и Украины. Советский Генеральный штаб предполагал (как выяснилось, справедливо), что основной удар немцев будет нанесен к северу от этого серьезного препятствия по двум стратегическим направлениям — на Ленинград и, главное, на Москву. Но Сталина убедить не удалось. Он считал, что приоритетным направлением для немцев будет юг — с целью захвата плодородных земель Украины, а также промышленных районов вокруг Киева и Харькова и в особенности Донбасса, который превратился в «советский Рур». По указанию Сталина главные силы Красной армии, в частности механизированные и бронетанковые части, были дислоцированы на Украине.

Советский мобилизационный план 1941 г. предусматривал развертывание трех последовательных стратегических эшелонов. Первый эшелон состоял из войск приграничных военных округов, которые становились фронтами (группами армий). Эти фронты, в свою очередь, были организованы в два оперативных эшелона: силы прикрытия для охраны границы и остановки противника и главные оборонительные силы, включая механизированные корпуса, предназначенные для разгрома врага. Позади первого, на линии рек Двина — Днепр, располагался второй стратегический эшелон. Третий стратегический эшелон составляли войска, перебрасываемые с Дальнего Востока, — при этом существовал риск возобновления военных действий с Японией — и формирования, мобилизованные из внутренних военных округов. Роль второго и третьего эшелонов состояла в том, чтобы завершить разгром агрессора, отбросить его назад к границе и восстановить суверенитет страны.

Немецкая разведка серьезно ошиблась, недооценив мобилизационный потенциал Советского Союза, который к 1 декабря смог сформировать (исключая отдельные бригады, в общей сложности эквивалентные 133 дивизиям) не менее 483 стрелковых, 73 танковые, 31 моторизованную и 101 кавалерийскую дивизию. Как однажды заметил Ленин, количество само по себе является качеством, но эту банальность игнорировали европейские политики после окончания холодной войны, стремившиеся сохранить средства, высвободившиеся в результате сокращения гонки вооружений, не обращая внимания на стратегический риск. На первом этапе войны Германии с Советским Союзом немецкая армия добилась ряда оперативных успехов, в результате чего в период с 22 июня 1941 г. по 18 ноября 1942 г. потери СССР превысили 11 миллионов человек. Однако у немцев раз за разом не получалось использовать эти победы для достижения решающего стратегического эффекта. В конечном итоге Красная армия (при поддержке авиации и флота) победила противника, причем благодаря не только численному превосходству, но и растущему боевому опыту и совершенствованию вооружений. Немецкие военачальники не сразу осознали эти изменения.

Высшее командование Германии, воодушевленное триумфами в Польше, Норвегии, Нидерландах и Франции, сделало неверные выводы из трудностей, с которыми столкнулись советские войска во время «Зимней войны» с Финляндией. В результате при разработке операции «Барбаросса» (плана вторжения в Советский Союз) немецкие стратеги переоценили возможности своей армии и недооценили потребность в людях в вооружении для кампании на Востоке. Директива № 21 от 18 декабря 1940 г., подписанная Гитлером, требовала: «Германские Вооруженные силы должны быть готовыми разбить Советскую Россию в ходе кратковременной кампании еще до того, как будет закончена война против Англии». Согласно общему замыслу, «основные силы советских сухопутных войск, находящиеся на западе СССР, должны быть уничтожены в смелых операциях посредством глубокого, быстрого выдвижения танковых клиньев», а «отступление боеспособных войск противника на широкие просторы русской территории должно быть предотвращено». Конечной, и, как впоследствии оказалось, слишком амбициозной целью наступления было «создание заградительного барьера против Азиатской России по общей линии Волга — Архангельск»[1215].

Немецкие мобильные дивизии — девятнадцать танковых и пятнадцать моторизированных — были равномерно распределены по четырем танковым группам (впоследствии их называли танковыми армиями) среди 152 дивизий, которые служили главной ударной силой наступления. Одна танковая группа должна была поддерживать группу армий «Север» на северо-восточном стратегическом направлении через Прибалтику к Ленинграду. Две предназначались для поддержки группы армий «Центр» (предположительно главный удар) на восточном стратегическом направлении через Минск и Смоленск к Москве. И только одна оставалась для группы армий «Юг», которая должна была наступать по двум направлениям на гораздо более широком фронте, чем две другие группы армий. План предполагал, что главный удар будет нанесен из района Люблина (на территории Польши) «в общем направлении на Киев», а южнее румынской армии была поставлена задача «сковать русские силы, находящиеся внутри образуемых клещей». Планировалось быстро захватить ценный для военной промышленности Донбасс и двигаться к Ростову-на-Дону[1216].

ПОДГОТОВКА К ВОЙНЕ В КРЫМУ И СЕВАСТОПОЛЕ

В Крыму, далеко от западных границ Советского Союза и первых сражений, базировался 9-й армейский корпус, а также значительные силы ополчения и самообороны. Этот корпус, первоначально состоявший из 106-й и 156-й стрелковых дивизий и 32-й кавалерийской дивизии, являлся главной боевой единицей (30 тысяч человек) 51-й армии, которая была мобилизована в августе 1941 г. Ее задача состояла в защите Крыма.

Наряду с Октябрьским главную роль в защите Севастополя сыграл еще один офицер — генерал-майор Петр Алексеевич Моргунов. Он был специалистом по береговой артиллерии, и бо́льшая часть его службы прошла в Севастополе. В 1920-х гг. Моргунов служил на береговых батареях города на младших офицерских должностях. Закончив специальные артиллерийские и военно-морские курсы, он в начале 1930-х гг. командовал батареей № 35. В 1939 г. Моргунова назначили комендантом береговой обороны Крыма и главной базы Черноморского флота в Севастополе.

До начала Второй мировой войны в сентябре 1939 г. советское военное и военно-морское командование не уделяло внимания защите Севастополя с суши. Позаботились только о том, чтобы новые батареи № 30 и № 35 могли стрелять фугасными снарядами по целям на суше. Таким образом, они избежали ошибки, которую совершили британцы при защите Сингапура от нападения японцев в феврале 1942 г., которые не обеспечили такими снарядами мощные 15-дюймовые орудия береговой обороны. Однако накануне войны, в 1940–1941 гг., считалось, что главная угроза Черноморскому флоту в Севастополе — воздушные налеты и десант. Немецкие десантные операции в Нидерландах в мае 1940 г. и атака британских самолетов, базировавшихся на авианосце, на итальянскую военно-морскую базу Таранто в 1940 г. стали своевременным напоминанием о необходимости укрепить противовоздушную оборону. Успешная, хотя и сопровождавшаяся большими потерями воздушно-десантная операция немецкой армии на Крите (операция «Меркурий», 20 мая — 1 июня 1941 г.), в ходе которой были разбиты численно превосходящие силы Британского Содружества и Греции, подчеркнула необходимость подготовить наземные силы для отражения любого вражеского десанта, воздушного или морского.

16 декабря 1940 г. народный комиссар военно-морского флота Кузнецов приказал провести тщательную проверку готовности обороны Севастополя к воздушному и морскому десанту, чтобы по ее результатам начать срочную модернизацию. Эту задачу поручили Моргунову. С конца февраля до начала апреля 1941 г. он вместе с подчиненными проверял существующие и планировал новые оборонительные сооружения, в число которых входили не только противовоздушные батареи, но и минные поля, линии окопов, железобетонные бункеры с артиллерией (в том числе корабельной), противотанковые орудия, охранявшие железную дорогу из Бахчисарая, и главные автомобильные дороги, которые вели к Севастополю[1217]. Когда 22 июня 1941 г. началась война, подготовительные работы уже велись. Неожиданный воздушный налет на город ускорил работы: уже в первые дни июля к строительству оборонительных сооружений были привлечены полторы-две тысячи солдат гарнизона и две тысячи местных жителей[1218].

В ходе строительства планы менялись. Первоначально предполагалось создать кольцо из отдельных опорных пунктов, а не непрерывную линию обороны, приблизительно в 20 километрах от центра города. По мере того как возрастала опасность воздушного или морского десанта немцев ближе к городу, приоритет отдавался сооружению внутреннего кольца обороны. Когда в сентябре 1941 г. немецкие войска начали штурм Перекопского перешейка, угроза массированного наземного наступления стала очевидной, и основные усилия снова сосредоточились на внешнем кольце. К 1 ноября 1941 г. были построены три непрерывных рубежа обороны, включавшие в себя передовые наблюдательные и командные посты с противотанковыми рвами, полевые укрепления из земли и бревен, а также заграждения из колючей проволоки, минные поля и бетонированные пулеметные гнезда. Внешние и тыловые рубежи обороны показаны на карте 13, а подробные сведения приведены в табл. 12.2.

Особую роль на внешнем рубеже обороны играли четыре укрепленные зоны, или опорных пункта, сооруженные вокруг деревень Камара и Чоргун, Шули, Черкез-Кермен, Дуванкой и Аранчи. Овраги и балки вдоль внешнего рубежа были оборудованы семнадцатью так называемыми огневыми завесами — трубами или резервуарами, снабженными отверстиями и заполненными горючей смесью под давлением, которая поджигается в случае атаки противника[1219]. Похожие импровизированные огненные ловушки были разработаны Отделом нефтяной войны для защиты Британии в 1940 г.

В тот период береговые батареи Севастополя были усилены пулеметными гнездами и дотами. Разные источники называют разное общее количество бункеров и дотов. Однако, несмотря на огромные усилия по защите города от атаки с суши, особенно в период с июля по октябрь 1941 г., ни один из оборонительных рубежей не мог выдержать решительного удара немецких войск. Главной надеждой защитников Севастополя были восемьдесят два корабельных орудия (калибра от 45 до 130 мм), установленные на тыловом, главном и внешнем рубежах, и тридцать девять орудий береговых батарей Севастополя.

Таблица 12.2. Оборонительные рубежи Севастополя (на 1 ноября 1941 г.). Источник: Моргунов П. А. Героический Севастополь (1979)[1220]

Огневую поддержку также должны были обеспечивать бронепоезд и корабли Черноморского флота. Бронепоезд, названный в честь Анатолия Железнякова, героя революции, который командовал бронепоездом во время Гражданской войны, был вооружен тремя 76-мм корабельными орудиями[1221]. Это невидимое оружие, прятавшееся в железнодорожных туннелях около Севастополя и неожиданно появлявшееся, чтобы открыть огонь, немцы прозвали «зеленым призраком». Сегодня отреставрированный бронепоезд «Железняков» служит памятником прошедшей войне; его установили недалеко от железнодорожного вокзала и автовокзала Севастополя. На тендере его локомотива надпись «Смерть фашизму». Мощную артиллерийскую поддержку защитникам города оказывал линкор «Парижская коммуна» и крейсеры «Красный Кавказ» и «Красный Крым», залпы которых много раз останавливали немецкие атаки.

Противовоздушная оборона Севастополя была довольно мощной. На вооружении стояли «160 зенитных орудий среднего калибра, сгруппированных в 40 батарей, 34 пушки малого калибра в семи батареях, две сотни зенитных пулеметов и множество прожекторов»[1222]. Многие из этих батарей служили дополнительным элементом оборонительных рубежей на суше. Подземные командные пункты из железобетона, склады боеприпасов и сооружения из колючей проволоки превращали их в идеальные укрепленные пункты — настолько надежные, что когда немцы начали наступление на Севастополь, то приняли несколько батарей ПВО за «форты», в частности, батарею № 365 они называли «форт Сталин». В ее окрестностях шли ожесточенные бои в декабре 1941 и в июне 1942 г. Авиация Севастополя была не столь сильна, однако немецкий Генштаб, планировавший операции, не мог ее игнорировать. Авиационной группой, в состав которой входили 41 истребитель, 31 гидросамолет и десять штурмовиков, базировавшихся на аэродромах в окрестностях Севастополя, командовал генерал-майор Николай Алексеевич Остряков[1223]. Он проявил себя необыкновенно изобретательным командиром.

НАЧАЛО ВЕЛИКОЙ ОТЕЧЕСТВЕННОЙ ВОЙНЫ В СЕВАСТОПОЛЕ

Для Советского Союза Вторая мировая война началась 22 июня 1941 г. В советской и российской историографии этот конфликт называется Великой Отечественной войной, что отсылает к термину, использованному в 1812 г. с целью добиться сплочения народа в противостоянии Наполеону. Защита Родины в 1941 г. почти сразу же стала рассматриваться как «священная война», что дало название одной из самых популярных песен того времени. Она была впервые исполнена 26 июня 1941 г. в Москве и звучала всю войну. Автором берущей за душу музыки был Александр Васильевич Александров, а патетического текста — Василий Иванович Лебедев-Кумач. Заключительные слова припева, «Идет война народная, священная война», сделали песню одной из самых часто исполняемых во время празднования Дня Победы 9 мая.

Севастополь был в числе целей, атакованных немецкой авиацией в самом начале войны. Корабли Черноморского флота только что вернулись в порт. Оперативная обстановка оставалась спокойной вплоть до вечера 21 июня. Улицы и площади города были заполнены веселящимися молодыми людьми и свободными от службы моряками. Если 13 сентября 1854 г., накануне высадки союзников, А. С. Меншиков посещал театр, то командующий Черноморским флотом вместе с женой присутствовал на концерте в Доме Красной армии и Флота. Затем Октябрьский вместе с друзьями, приехавшими из Ленинграда, отправился домой, поужинал и лег спать. Его разбудил звонок из штаба: подчиненные сообщали, что получили сигнал тревоги из Москвы. В 0:55 нарком ВМФ адмирал Кузнецов приказал объявить готовность № 1 — неизбежное начало боевых действий. Штаб Черноморского флота получил это сообщение в 01:03 и через двенадцать минут передал приказ всем кораблям Черноморского флота, береговым батареям и авиационным соединениям[1224].

В 01:15 в спящем городе раздались сирены, и небо осветили сигнальные ракеты. Жуков в мемуарах вспоминает, как ему доложили о приближающейся атаке на Севастополь:

«В 3 часа 07 минут мне позвонил по ВЧ командующий Черноморским флотом адмирал Ф. С. Октябрьский и сообщил: „Система ВНОС флота докладывает о подходе со стороны моря большого количества неизвестных самолетов; флот находится в полной боевой готовности. Прошу указаний“.

Я спросил адмирала:

— Ваше решение?

— Решение одно: встретить самолеты огнем противовоздушной обороны флота.

Переговорив с С. К. Тимошенко, я ответил адмиралу Ф. С. Октябрьскому:

— Действуйте и доложите своему наркому»[1225].

Первые бомбы упали на Приморский бульвар и соседние улицы в 03:48. Местный житель Георгий Задорожников, которому тогда было восемь лет, жил на улице Подгорная, всего в шести домах от того места, куда на парашюте приземлилась мина. Он так вспоминает этот момент: «Крепкий детский ночной сон прервал взрыв. Стекла веранды брызнули на наши постели… Негодующий крик мамы: „Зачем только заставляли обклеивать окна, вот все разбилось!“» Отряхнув осколки, вся семья вышла на улицу. «Воздух, земля, домики — все было серо от пыли… Но часть фасада дома вместе с буквами „ДОМ ДИКО“ стояла… В стороне стояли пожарная машина, „скорая помощь“, носилки. На развалинах трудились люди. Были слышны крики, стоны, надрывный плач»[1226]. Так началась война.

Севастополь был предупрежден о немецком налете чуть более чем за полтора часа. Прожекторы находили в небе немецкие самолеты, направляя на них огонь корабельной и береговой зенитной артиллерии. Три самолета были сбиты: два над городом и один над морем. Военный историк Севастополя В. Б. Иванов так описывает цель и результаты немецкой бомбардировки:

«Как оказалось, фашистские самолеты, совершив внезапный налет, сбросили морские мины. Немецкое командование решило в первые же часы войны заминировать севастопольские бухты и фарватеры новыми, неизвестными нам неконтактными магнитными и магнито-акустическими минами и таким образом „закупорить“ корабли флота в бухте, а затем ударами авиации уничтожить их. Так был задуман план ликвидации основных сил Черноморского флота»[1227].

Немецкий налет не удался по нескольким причинам. Во-первых, количество немецких самолетов (Heinkel He-111), вылетевших со своей базы в Румынии, было слишком мало, и они сбросили только восемь мин. Во-вторых, противовоздушная оборона города и военно-морской базы находилась в состоянии полной боевой готовности и встретила врага точным и интенсивным огнем. Тем не менее несмотря на минимальный ущерб кораблям Черноморского флота и его инфраструктуре на берегу, тридцать жителей города были убиты и двести ранены. Приложив недостаточно усилий, немцы не смогли повторить успех британских ВВС в Таранто и упустили возможность нанести противнику сокрушительный удар. Японцы не повторили эту ошибку при атаке на Перл-Харбор 6 декабря 1941 г. Советский Союз вступил в войну; через полгода за ним последовали Соединенные Штаты Америки.

Рано утром 22 июня 1941 г. Жуков получил свежую информацию об обстановке в Севастополе. «В 4 часа, — вспоминал он, — я вновь разговаривал с Ф. С. Октябрьским. Он спокойным тоном доложил: „Вражеский налет отбит. Попытка удара по нашим кораблям сорвана. Но в городе есть разрушения“». В мемуарах Жуков подчеркивал, что «Черноморский флот во главе с адмиралом Ф. С. Октябрьским был одним из первых наших объединений, организованно встретивших вражеское нападение»[1228]. Однако нападение на крымский город было примечательным и в других отношениях. Для Советского Союза война началась именно здесь: жители Севастополя стали первыми — из 27 миллионов советских людей — жертвами этого конфликта. Памятник на бывшей улице Подгорной увековечивает имена двадцати одной жертвы войны — людей, погибших в то трагическое утро.

Днем 22 июня жизнь большинства жителей города почти не изменилась. Детей и женщин из пострадавших от бомбежки семей, в том числе Задорожниковых, эвакуировали в Симферополь, который не считался вероятной целью для немецких налетов. Главные бои шли еще далеко, но по мере того, как город переходил на военные рельсы, реалии войны постепенно начали брать верх. Флот, армия и военно-воздушные силы получили пополнение из резервистов и пребывали в состоянии боевой готовности. Вскоре корабли Черноморского флота начали операции у берегов Румынии, но первые результаты оказались неутешительными. Когда 26 июня 1941 г. лидеры «Харьков» и «Москва» начали обстрел порта Констанца, случилась катастрофа. Румынский эсминец «Регина Мария» перехватил «Москву» и после короткого боя потопил советский корабль[1229]. Поврежденный в результате воздушной атаки «Харьков» сумел уйти и вскоре встал на ремонт в Севастополе.

Остаток июня и весь июль Октябрьский жонглировал ограниченными ресурсами флота, чтобы удовлетворить разнообразные требования по сохранению контроля над прибрежными водами и поддержке наземных сил в Черноморском регионе. Адмирал столкнулся с многочисленными проблемами. Среди них: слабая противолодочная защита (например, примитивная аппаратура эхолокации), нехватка судов сопровождения для защиты конвоев (в штабе также не было структуры для управления конвоями), слабая противовоздушная оборона и не в последнюю очередь неразвитая поисково-спасательная служба — экипажи сбитых самолетов терялись в море. Многие корабли находились в ремонте. Еще не было найдено способа борьбы с немецкими магнитными минами. На главной базе в Севастополе требовалось больше укрытий для защиты морской пехоты от воздушных атак[1230]. Для устранения недостатков, накопившихся за предвоенный период, требовалось много времени, сил и средств, но Октябрьский и его штаб придерживались прагматичного подхода. При необходимости он приказывал разбирать корабли, чтобы получить запасные части и вооружение. Фраза «необходимость — мать изобретения» стала его лозунгом. Он находил время отмечать в своем дневнике и события, не связанные с военно-морским флотом. Так, 13 июля 1941 г. он писал: «Сегодня объявлено по радио, что нашим правительством подписано соглашение между СССР и Великобританией о совместной войне против фашизма. Медведь и лев против коричневой чумы! Это гениально, это победа!»[1231]. К несчастью для Севастополя и для всего Советского Союза, до победы было еще очень далеко.

А пока война подходила все ближе. 12 июля 1941 г. Моргунов издал приказ об организации защиты главной базы и отражении непосредственной угрозы вражеского нападения с суши и с воздуха. Тот, кто знаком с тактикой ведения оборонительного боя, поймет, что этот приказ был проработан во всех подробностях. Среди прочих задач он требовал от ответственных за выделенные секторы:

«С получением настоящего приказа в своих секторах и участках произвести рекогносцировку местности. Распределить секторы для ведения огня в дневных и ночных условиях, составить стрелковые карточки, измерить расстояния до основных рубежей и ориентиров, произвести выбор КП, основных и запасных ОП, КП и НП для артиллерии, мест расположения артиллерийских парков, БПП и РПП. Наметить места и систему боевого охранения, пути движения, связь с ними и систему сигналов в дневное и ночное время»[1232].

Какими бы дальновидными и разумными ни были планируемые меры по защите города, для завершения необходимых работ требовалось много сил и средств. 17 июля Октябрьский жаловался, что «в Крыму очень мало войск, боеспособных, устойчивых… Это еще более ослабляет Крым. Обстановка на юге все более сгущается. Штаб фронта сообщил, что нами 16.07 вечером оставлен Кишинев». В тот же день он отмечал, что получил приказ «Дунайскую флотилию вывести в Одессу»[1233]. Оборона этого города (его осада румынскими войсками началась 14 августа) стала его главной заботой; затем, в первые две недели октября 1941 г., ему пришлось заниматься организацией эвакуации города[1234].

Пока продолжались бои за Одессу, в Севастополе круглосуточно шли работы по укреплению обороны против атак с воздуха, моря и суши. 31 июля Октябрьский записал в дневнике, что крымский город «почти полностью превратился в военно-морской бастион»[1235]. Правда, в этом заявлении есть определенная доля самообмана, поскольку необходимые работы были далеки от завершения. Меньше чем через месяц, 23 августа, Моргунов издал приказ «О форсировании строительства оборонительных сооружений Главной базы Военно-Морского Флота». Военный совет Черноморского флота признал противотанковую оборону главной базы «недостаточно эффективной» и требовал усилить ее «созданием всевозможных противотанковых препятствий и строительством артиллерийских казематов закрытого типа». Более того, командирам секторов предписывалось «продолжать подготовку личного состава секторов усиленными темпами, имея целью: изучение материальной части, местности, приемов борьбы по уничтожению танков, умению пользоваться бутылками с горючей жидкостью, бросать под гусеницы танков связки гранат, укрываться в окопах от танков»[1236].

БИТВА ЗА КРЫМ В СЕНТЯБРЕ — ОКТЯБРЕ 1941 Г.

Немецкий план вторжения в Советский Союз имел несколько серьезных недостатков. Решающим стало игнорирование географических ограничений, накладываемых на стратегию. По мере того как три группы армий наступали по заранее определенным направлениям, ширина их фронтов увеличивалась. Соответственно увеличивалось и расстояние, покрываемое передовыми танковыми частями и следовавшей за ними пехотой. Линии снабжения удлинялись, нагрузка на логистическую систему постоянно росла. Все это привело к рассредоточению и ослаблению боевой мощи, в том числе на просторах Украины. Более того, Красная армия яростно сопротивлялась, и потери немцев в живой силе и технике угрожающе росли. У немецкой армии не было второго оперативного эшелона наступления, не говоря уже о стратегическом. Невозможность своевременного восполнения потерь ослабляла войска. Эти просчеты и трудности с самого начала если и не обрекали всю кампанию на неудачу, то значительно осложняли ее. В результате после начала операции «Барбаросса» высшее командование Германии было вынуждено латать тришкин кафтан.

Когда Гитлер приказал танковым группам из группы армий «Центр» усилить группу армий «Юг» (директива № 33 от 19 июля 1941 г.), чтобы завершить окружение советских войск в районе Киева, это задержало главное наступление на политический центр Советского Союза Москву и, таким образом, предопределило его результат. Задолго до начала операции «Тайфун» против столицы страны, 2 октября 1941 г., Гитлер изменил главную военную цель кампании, которая ранее заключалась в разгроме Красной армии. В директиве фюрера от 21 августа 1941 г. отмечалось: «Главнейшей задачей до наступления зимы является не взятие Москвы, а захват Крыма, промышленных и угольных районов на Донце и лишение русских возможности получения нефти с Кавказа; на севере — окружение Ленинграда и соединение с финнами»[1237].

Это был не первый случай упоминания Крыма в военных планах Гитлера. 12 августа он приказал группе армий «Юг» «овладеть Крымом, который, будучи авиабазой противника, представляет особенно большую угрозу румынским нефтяным районам»[1238]. Серия советских воздушных рейдов, выполненных бомбардировщиками ВВС, в большинстве своем неэффективных, спровоцировали мощный ответ. В результате захват Севастополя, который в директиве Гитлера не значился конкретной целью, стал важным и чрезвычайно дорогостоящим отвлечением сил, которых и так не хватало.

Крым занимал еще одно, довольно любопытное место в планах Гитлера. Полуостров виделся ему как южная провинция Третьего рейха, связанная с Берлином 3000-километровой автотрассой и железной дорогой с широкой колеей. Ливадийский дворец в Ялте стал бы, по его мнению, подходящей летней резиденцией и местом отдыха фюрера, а Крым, который в прошлом привлекал немецких колонистов, был бы очищен от этнических русских, украинцев и татар и заселен «чистокровными» арийцами[1239]. Предполагались существенные топонимические изменения: новый немецкий Крым станет Готенландом — в память о германском племени остготов, которые первыми принесли цивилизацию на эти земли. Таким образом, Севастополь будет переименован в Теодорихшафен, а Симферополь — в Готенбург[1240]. Все эти мечты остались нереализованными, но народы Крыма вскоре столкнулись с еще более мрачной действительностью.

За передовыми частями наступающей немецкой армии шли печально известные эскадроны смерти СС, так называемые айнзацгруппы полиции безопасности. В Крыму действовала айнзацгруппа D под командованием Ганса Ольдендорфа, в задачу которой входило выявление и уничтожение евреев. Эти действия подтверждают, что неотъемлемой частью тотальной войны Гитлера против Советского Союза было разрушение «еврейско-большевистской системы». Геноцид отражал расистскую идеологию, антисемитскую и антиславянскую. Она предполагала ликвидацию евреев, партизан и политически активных коммунистов, в том числе комиссаров Красной армии и гражданских чиновников, работавших в администрации города.

Группа армий «Юг» под командованием фельдмаршала Герда Рунштедта состояла из Первой танковой группы, а также шестой, одиннадцатой и семнадцатой армий, усиленных румынскими третьей и четвертой армиями (их боеспособность была ниже, чем у немецких) и венгерским корпусом. На бумаге это выглядело внушительно, однако по сравнению с двумя другими группами армий соединение Рунштедта поначалу продвигалось медленнее, поскольку упорные бои на границе позволили Красной армии выиграть время и сосредоточить силы для защиты Украины. Затем наступление армий группы «Центр», на острие которого находилась Первая танковая группа, ускорилось — им удалось окружить три армии противника под Уманью к западу от Днепра и 30 августа достичь окрестностей Киева и западного берега реки.

Тем временем упорная оборона Одессы от атак румынской четвертой армии, поддерживаемой подразделениями немецкой одиннадцатой армии, продолжалась семьдесят три дня, с 5 августа по 16 октября 1941 г. Эта осада стала горьким предвестником того, что произошло во время долгих сражений за Ленинград, Севастополь и Сталинград. Впоследствии всем этим городам было присвоено звание города-героя.

Третьим человеком, сыгравшим важную роль в обороне Севастополя в 1941–1942 гг., был Иван Ефимович Петров, имя которого стало известно после боев за Одессу. Он вступил в Красную армию в 1918 г., служил в кавалерии, участвовал в войне с Польшей в 1920 г. В первые месяцы Великой Отечественной войны Петров командовал 27-м механизированным корпусом, затем 1-й кавалерийской дивизией, а с 20 августа 1941 г. — 25-й Чапаевской стрелковой дивизией, защищавшей Одессу. В этом качестве он проявил себя как смелый и грамотный боевой командир, войска которого отбили многочисленные атаки румын. 5 октября 1941 г. Петров принял командование Отдельной Приморской армией. Его никогда не рассматривали как претендента на высшие командные посты в Красной армии, и он не учился в Военной академии имени Фрунзе или в Военной академии Генерального штаба имени Ворошилова, но судьба бросила его на один из самых трудных участков в начальный период войны. Опыт, полученный при обороне Одессы, оказался бесценным для Севастополя. Петров, Октябрьский, Моргунов и Остряков обеспечили эффективное сотрудничество родов войск в Севастополе.

Одновременно с осадой Одессы немецкие и румынские войска продолжали наступление по прибрежным районам Украины, параллельно берегу Черного моря. На самом юге действовала немецкая одиннадцатая армия, поддерживаемая румынской третьей армией. На этом этапе в истории Севастополя появился самый талантливый и в то же время самый противоречивый из военачальников вермахта[1241]. Как часто бывает, все произошло по воле случая. 12 сентября 1941 г. погиб командующий одиннадцатой армией генерал-полковник Ойген Риттер фон Шоберт — самолет связи Физелер «Шторх», в котором он находился, сел на минное поле. Шоберта сменил генерал от инфантерии Эрих фон Манштейн, чрезвычайно талантливый и честолюбивый офицер, восходящая звезда немецкой армии в период между двумя войнами. На оперативном уровне в немецкой армии он не знал себе равных, и именно он предложил идею дерзкого плана «Гельб», нападения Германии на Францию и Нидерланды в мае 1940 г. Результатом блицкрига стала блестящая победа Германии над армиями союзников и последующая эвакуация французских и британских войск из Дюнкерка. Затем Манштейн впал в немилость у начальника Генерального штаба, генерала артиллерии Франца Гальдера, и в феврале был назначен командующим вторым эшелоном пехоты. Во время второго этапа битвы за Францию в июне 1940 г., операции «Рот», Манштейн совершил лихой маневр, внезапно перебросив свой корпус с реки Сомма на реку Луара, словно это было моторизованное соединение. В первые месяцы операции «Барбаросса» он командовал моторизованным корпусом в группе армий «Север», где продемонстрировал завидную решительность и тактическое мастерство. Тем не менее он получил несколько чувствительных ударов от Красной армии, которая совсем не была разгромлена. Несомненный профессионализм Манштейна маскировал один существенный недостаток — явную недооценку стойкости противника и его способности восстанавливаться после неудач, учиться и меняться[1242].

Манштейн, принявший командование армией 17 сентября 1941 г. в Николаеве, столкнулся с оперативной дилеммой. Штабу его армии была поставлена «двойная задача», что отражало чрезмерную самоуверенность немецкой армии и сильную растянутость ее фронта в 1941 г. Манштейну приказали захватить Крым и в то же время — продолжать наступление на восток параллельно северному берегу Азовского моря в направлении Ростова-на-Дону. Это противоречило немецкой доктрине главного удара, и результатом было бы неизбежное распыление сил и риск задержки и даже поражения, по частям, от численно превосходящих сил противника. Рассудив, что невозможно выполнить обе задачи одновременно, Манштейн решил, что захват Крыма важнее. Основания для такого вывода были следующими. Во-первых, угроза со стороны советской авиации румынским нефтяным полям требовала уничтожения советских аэродромов. Во-вторых, если не захватить полуостров, то противник получит возможность беспрепятственно атаковать южный фланг и линии снабжения группы армий. Еще одно преимущество кампании в Крыму заключалось в возможности перебросить войска через Керченский пролив на Кубань, а затем на Кавказ — главные стратегические цели Гитлера[1243].

На востоке отступали 9-я и 18-я советские армии, а на юге Крым защищала 51-я отдельная армия, которая вскоре была усилена частями Приморской армии Петрова. Им противостояла одиннадцатая армия Манштейна и подчиненная ему румынская третья армия (эквивалентная всего лишь двум-трем немецким пехотным дивизиям). Одиннадцатая армия состояла из XXX корпуса под командованием генерала от инфантерии Ганса фон Зальмута, XLIX горного корпуса под командованием генерала от инфантерии Людвига Кюблера и LIV корпуса под командованием генерала кавалерии Эрика Ганзена.

51-й армией командовал генерал-полковник Федор Исидорович Кузнецов. Для защиты Севастополя он развернул свои силы следующим образом: 276-я стрелковая дивизия защищала Чонгарский полуостров и Арабатскую стрелку, 106-я дивизия прикрывала южный берег Сиваша, а 156-я защищала Перекоп. Три кавалерийские дивизии (40, 42 и 48-я) были готовы к отражению воздушного десанта. Армейский резерв, состоявший из 271-й стрелковой дивизии, был сосредоточен в районе Симферополя[1244]. Протяженную береговую линию Крыма охраняли четыре более слабые дивизии народного ополчения, что было в целом пустой тратой сил и времени, поскольку у немцев не было средств для высадки крупного десанта с моря[1245]. Численность советских войск, защищавших полуостров, в конечном итоге достигла двенадцати стрелковых и четырех кавалерийских дивизий разной боеспособности.

Решающая битва за Крым вновь произошла на Перекопском перешейке, исторических воротах на полуостров, укрепленных Турецким валом, который в немецких источниках называется «Татарский ров» (см. карту 14). Манштейн в 1941 г. избрал тот же путь, что и Миних в 1736 г., Кош в 1918 г. и Фрунзе в 1920 г. Точно так же, как во время Гражданской войны, перед Турецким валом располагалась линия оборонительных сооружений, в том числе противотанковые рвы; в тылу, вокруг Ишуньских озер, был построен второй рубеж обороны. Задача прорыва в Крым была возложена на LIV корпус в составе 46-й и 73-й пехотных дивизий, усиленных двумя полками 50-й пехотной дивизии и моторизованной бригадой СС (вскоре она превратится в дивизию) «Лейбштандарт СС Адольф Гитлер». Поддержку им оказывали все имевшиеся части артиллерии, противовоздушной обороны и инженерных войск. В прорыв должен был войти XLIX горный корпус, чтобы завершить захват Крыма. XXX корпус и румынская третья армия временно перебрасывались для обороны Азовского фронта.

Перекоп защищала советская 156-я стрелковая дивизия под командованием генерал-майора Черняева. Его силы были развернуты следующим образом: 530-й полк оборонял Литовский полуостров на Сиваше; 417-й полк — восточный участок до середины перешейка, а 316-й полк отвечал за западный сектор до Каркишитского залива на Черном море. 2-й батальон этого полка был выдвинут вперед, к совхозу «Червоный чабан», рядом с железной дорогой Херсон — Армянск — Джанкой, приблизительно в 7,5 километра к северо-западу от Турецкого вала[1246].

LIV корпус начал наступление 24 сентября 1941 г. силами двух дивизий, 46-й на левом фланге и 73-й на правом, под командованием соответственно генерал-лейтенантов Курта Химера и Бруно Билера. 73-я дивизия получила большую часть артиллерии, в том числе батареи осадных орудий, которая поддерживала наступающую пехоту. Несмотря на тяжелые потери, LIV корпус выбил советские войска из укреплений в районе совхоза «Червоный чабан» и продвинулся до Турецкого вала. Утром 26 сентября 73-я дивизия пошла на штурм главного укрепления противника. Ей удалось прорвать оборону и выйти к Армянску, но советские войска смогли удержать Старую Крепость, опорный пункт в центре Турецкого вала, который обороняла 46-я дивизия. Таким образом, левый фланг 73-й дивизии немцев оказался открытым, и утром 27 сентября последовала контратака советских войск. К этому времени командир 9-го корпуса генерал-лейтенант Павел Иванович Батов успел сформировать оперативную группу, состоявшую из частей 172-й и 271-й стрелковых дивизий, а также 42-й кавалерийской дивизии. В этой критической для обеих сторон ситуации в бой вступила немецкая 50-я дивизия, стабилизировавшая ситуацию для LIV корпуса[1247].

Тем временем оперативная обстановка на Азовском фронте для войск оси существенно ухудшилась. 26 сентября 9-я и 18-я армии одновременно атаковали румынскую третью армию, и к утру 27-го числа опасно продвинулись вглубь восточного сектора оборонительных позиций Манштейна. Контрнаступление советских войск, в котором участвовали до двенадцати дивизий с поддержкой танковых частей, теперь угрожало окружением XXX корпуса. Манштейн столкнулся с первым кризисом в своей новой должности. Верный себе, командующий одиннадцатой армией решил, что лучшая оборона — это контрнаступление, в которое он бросил XLIX горный корпус, усиленный «Лейбштандартом», а также частями и подразделениями 50-й и 22-й пехотных дивизий.

Тем временем 27 сентября продолжалась Перекопская операция. LIV корпус, преодолевая упорное сопротивление, продвигался вперед и отражал контратаки противника. К этому времени три дивизии Батова были усилены 442-м полком 106-й стрелковой дивизии и 5-м танковым полком[1248]. 28 сентября после ожесточенных боев пал Армянск. На следующий день, несмотря на превосходство противника в воздухе, немецкое наступление продолжило успешно развиваться, особенно в зоне ответственности 73-й дивизии. LIV корпус отбросил советские войска к Ишуньским позициям, но большего ему достичь не удалось. В любом случае, для того чтобы усилить группу для контрнаступления на Азовском фронте, корпус получил приказ вернуть одиннадцатой армии осадные орудия, артиллерию и подразделения пехоты, выделенные ему ранее. В ночь с 29 на 30 сентября LIV корпус перешел к обороне. За шесть дней наступления, 24–29 сентября, он продвинулся на 20 километров, захватил 10 тысяч пленных, но потерял около трех тысяч человек. Такие потери указывали на ожесточенность сражения. Перерыва в боях не было. Контратаки советских войск, артиллерийские обстрелы и удары с воздуха стали причиной еще больших потерь — к 17 октября LIV корпус, занимавший оборонительные позиции, потерял еще около 800 человек[1249].

У Манштейна не хватало собственных сил, чтобы отразить наступление группировки советских войск к северу от Азовского моря. Для того чтобы нанести поражение советским 9-й и 18-й армиям, потребовалось привлечь Первую танковую группу. 11 октября 1941 г. успех сражения у Азовского моря удостоился упоминания в ежедневном докладе верховного командования вермахта. Неделю спустя Манштейн издал первый приказ по одиннадцатой армии и румынской третьей армии, в котором отдавал долг товарищам, проливавшим кровь и отдавшим свои жизни ради приближения окончательной победы[1250]. Завоевание Крыма и взятие Севастополя потребовали бо́льших жертв.

Пока Манштейн занимался устранением угрозы своему восточному флангу, советское командование в Крыму все больше беспокоила ситуация в Одессе и на Перекопе. На второй день немецкого наступления на Турецкий вал (25 сентября) генерал Кузнецов обратился за помощью к Черноморскому флоту. В ответ на его просьбу Октябрьский приказал «всю бомбардировочную авиацию нацелить на Перекоп»[1251]. 26 сентября, когда потери на Перекопе продолжали расти, он запросил подкреплений у Москвы. В тот же день, встревоженный возможностью прорыва немцев в Крым, Октябрьский пригласил к себе Моргунова и полковника Е. И. Жидилова, командира 7-й бригады морской пехоты. Он приказал им «развернуть все части на линии обороны к 18:00 27 сентября» и ускорить окончание строительства сухопутных рубежей «по планам»[1252].

28-го числа Октябрьский попросил совета высшего руководства страны. Ответ Сталина ему и Кузнецову был прост: «Держитесь, надеюсь, что скоро будет взят обратно Турецкий вал». Октябрьский в своем дневнике отмечал: «Телеграмма одно, а дело — другое» — и отправил Сталину телеграмму с подробным описанием ситуации, в которой были следующие ключевые пункты:

«1. Положение в Крыму тяжелое, наши части, во многом уступающие противнику, отходят на Ишуньские позиции, где оборонительных сооружений почти нет. Ваш призыв о взятии Турецкого вала выполнить не могут. Флот может отдать последнюю бригаду МП [морской пехоты], но тогда некому будет защищать ГБ [Главную базу] в случае высадки противником воздушного десанта.

2. Угроза прорыва противника в Крым реальная. При взятии Крыма мы не сможем держать Одессу. Противник, посадив свою авиацию на побережье, прервет наши коммуникации с Одессой… Решение в сложившейся обстановке может быть одно: надо эвакуировать ООР [Одесский оборонительный район], все перебросить в Крым.

3. Дал приказание в Феодосию и Керчь, чтобы они усилили подготовку к обороне этих пунктов в случае прорыва противника в эти районы».

В 21:3 °Cталин согласился с рекомендацией Октябрьского эвакуировать Одессу и укрепить Крым. Для защиты Ишуньских позиций были переброшены дополнительные силы, в том числе 2000 человек, «1-й Перекопский и 2-й Перекопский отряды морской пехоты Черноморского флота»[1253].

Вероятно, Октябрьский чувствовал, что с управлением 51-й армией не все в порядке, и поэтому 30 сентября приехал в ее штаб в Симферополе. Подчиненные Кузнецова подтвердили слабость обороны на Ишуне, что стало для него неожиданностью, но больше всего Октябрьского поразило отсутствие радиосвязи с фронтом. Командующий Черноморским флотом приказал немедленно отправить мобильные подразделения радиосвязи в Перекоп, Чонгар и в штаб в Симферополе[1254]. Эти необходимые меры должен был принять штаб армии, и поэтому неудивительно, что дни Кузнецова на посту командующего были сочтены.

На следующий день (1 октября) Сталин телеграммой подтвердил, что войска из Одессы должны быть эвакуированы в Крым, подчеркнув, что храбрые солдаты и командиры выполнили свою задачу[1255]. Октябрьский сразу приступил к выполнению приказа: эвакуация началась 2 октября. Однако 5-го числа Сталин как будто передумал. Он спросил Октябрьского, нельзя ли оставить в Одессе пару дивизий, с учетом необходимости оборонять Крым. Командующий Черноморским флотом остался непоколебим[1256]. Сталин, доверяя суждению адмирала, не настаивал. Октябрьский понимал, что сдача города — лишь вопрос времени и что Манштейн возобновит наступление на Крым. Если в результате промедления с эвакуацией войск из Одессы немцы первыми достигнут Севастополя, то случится двойная катастрофа — будут потеряны оба города. 11 октября Октябрьский издал приказ о завершении эвакуации в ночь с 15 на 16 октября[1257]. 18 октября он докладывал Сталину, что операция проведена превосходно, и сообщал об эвакуации «300 000 человек» (военных и гражданских), а также ценного снаряжения[1258]. Это число — явное преувеличение (приблизительно в три раза), однако операцию Черноморского флота следует признать вполне удачной.

Надежные советские источники сообщали, что из Одессы были эвакуированы: 16 тысяч гражданских лиц, 462 орудия, 1158 автомобилей, 163 трактора, 24 танка, 23 самолета, 19 103 тонны боеприпасов и 86 тысяч военнослужащих[1259]. Среди воинских подразделений, вывезенных из Одессы, были 25, 91 и 421-я стрелковые дивизии, а также 2-я кавалерийская дивизия, которые, несмотря на неполный состав, вскоре снова были брошены в бой. Успех этой операции стал кратким лучом надежды для Советского Союза и его войск в Крыму. На первый взгляд защитники Одессы выполнили свою задачу — связали как можно больше сил врага, которые в противном случае были бы использованы в операции группы армий «Юг» по захвату Украины, и в первую очередь Донбасса. Румынская четвертая армия, отвечавшая за осаду Одессы, не продвинулась дальше Бессарабии. Ее действия во время сражения за Одессу никак нельзя было назвать блестящими, что усилило скептицизм немцев относительно боеспособности союзника.

Теперь у немцев все было готово для атаки на Ишуньские позиции, а в случае успеха — продвижения вглубь Крымского полуострова. 15 октября Манштейн направил в штаб группы армий «Юг» доклад с подробным анализом ситуации, где указал необходимые силы и время для полного завоевания Крыма. Во-первых, он полагал, что «русские будут всеми силами сражаться за Крым, учитывая его значение как базы флота и авиации, и что Севастополь как символ сопротивления будет обороняться до последнего». Последующие события подтвердили верность этих предположений. Во-вторых, по его оценке, одиннадцатой армии будут противостоять шесть с половиной пехотных дивизий разной боеспособности, а также две кавалерийские дивизии, каждая из которых эквивалентна полку. Манштейн предупреждал о том, что противник может получить подкрепления, особенно из Одессы, поскольку русские скорее сдадут Одессу, чем Севастополь.

При расчете времени и сил Манштейн предполагал, что одиннадцатой армии потребуется пять дней, чтобы прорвать оборону на Ишуне и отразить контратаки русских, прежде чем она перейдет к преследованию противника; через восемь дней после начала наступления он рассчитывал достичь окрестностей Симферополя. Если армия начнет наступление 18 октября, то подойдет к Севастополю «в начале ноября». Далее Манштейн разумно заметил, что время, требуемое для захвата любого города, нельзя определить заранее[1260]. Манштейн недооценил время, необходимое для преодоления обороны советских войск в Ишуне (десять дней, а не пять), но передовые части его армии действительно подошли к Севастополю в начале ноября. Было предпринято несколько атак на город с марша, но лишь к середине месяца удалось подтянуть к городу достаточно сил, чтобы полностью его заблокировать. Прошел еще месяц, прежде чем Манштейн решил, что может предпринять штурм Севастополя; атака началась 17 декабря 1941 г. Пересеченная местность, усиливающиеся трудности со снабжением и не в последнюю очередь стойкость советских войск замедлили все операции и разрушили любые надежды на быстрый успех. Таково «трение войны».

Манштейн начал запланированное наступление на Ишунь 18 октября. В отличие от предыдущей операции на Перекопе, он имел возможность сосредоточить свои силы. Высшее командование Германии и штаб группы армий «Юг» понимали важность этого наступления и поэтому для его поддержки выделили достаточное количество авиации. Тем не менее люфтваффе вновь оказалось распределенным по всему Восточному фронту: первая танковая группа, наступавшая на Ростов-на-Дону, также требовала первоочередной защиты с воздуха и огневой поддержки. Этот недостаток позволил советским ВВС «господствовать в небе» — выражение самого Манштейна — над Ишунем, несмотря на техническое превосходство немецких истребителей. Такая ситуация сохранялась до прибытия подкреплений к люфтваффе[1261]. Манштейна беспокоила нехватка наземных сил. Ему не удалось получить назад ни XLIX горный корпус, ни «Лейбштандарт». Максимум, что мог предложить Манштейну штаб группы армий «Центр», был штаб корпуса и 132-я пехотная дивизия — на определенном этапе. Главной слабостью в составе сил Манштейна стала невозможность придать одиннадцатой армии какие-либо мобильные части — танковые или моторизованные. Это замедляло продвижение внутрь Крыма и делало маловероятным, например, что Симферополь, Керчь или Севастополь могут быть захвачены с марша. Импровизированное ударное соединение Манштейна (Vorausabteilung) — бригадная группа Циглера, составленная из немецких и румынских моторизованных частей, — не обладало ударной мощью «Лейбштандарта», не говоря уже о полноценной общевойсковой танковой дивизии[1262]. Прежде чем бросить в бой группу Циглера и румынское моторизованное подразделение под командованием полковника Раду Корне, следовало прорвать позиции противника на Ишуне. Сражение обещало быть более упорным, чем на Перекопе.

И снова на острие атаки был LIV корпус, штабу которого предстояло разработать план штурма. Для Ишуньской операции корпус был усилен 22-й и 50-й дивизиями, а также несколькими подразделениями тяжелой артиллерии, имевшими на вооружении 30,5- и 35,5-см мортиры и 24-см гаубицы. XXX корпус и две оставшиеся дивизии (72-я и 170-я) должны были поддержать наступление после того, как ширина фронта значительно увеличится. Однако эти группы не были постоянными. Во время наступления XXX корпус вместе с 2, 46 и 72-й дивизиями действовал на левом (восточном) фланге, тогда как LIV корпус — на правом, вместе с 50, 73 и 170-й дивизиями. Когда из резерва одиннадцатой армии была подтянута 132-я дивизия, ее придали LIV корпусу. На этапе преследования, после прибытия XLII корпуса под командованием генерал-лейтенанта Ганса фон Шпонека, снова произошла перегруппировка сил.

Тем временем надвигался штурм Ишуня. Поскольку одиннадцатая армия не имела возможности высадить морской десант, ей не оставалось иного выхода, кроме лобовой атаки на советские укрепления. Более того, чем дольше длилась операция, тем выше была вероятность того, что в бой вступят части Приморской армии Петрова — первые такие подразделения прибыли 22 октября, на пятый день немецкого наступления[1263]. Таким образом, условия для начала операции одиннадцатой армии были далеко не идеальными, и исход наступления был далеко не предрешен. Манштейн понимал, с какими трудностями ему предстоит столкнуться: «Солончаковая степь не предоставляла наступавшим ни малейшего укрытия. Господство же в воздухе принадлежало советской авиации. Советские бомбардировщики и истребители непрерывно атаковали всякую обнаруженную цель»[1264]. Чтобы справиться с крайне неблагоприятной ситуацией, ставивший под сомнение успех наступления Манштейн попросил усилить поддержку авиацией. 26 октября три эскадрильи самолетов «Мессершмитт» Bf 109F, переброшенные из трех истребительных эскадр (Jagdgeschwader (JG) 3, 52 и 77), добились превосходства в небе над полем боя у Ишуня. После этого пикирующие бомбардировщики «Юнкерс» Ju 87 из бомбардировочной эскадрильи (Sturzkampfgeschwader, StG) 77 получили возможность оказывать поддержку атакующим немецким подразделениям.

Сложная местность в районе Ишуньских позиций обеспечивала ряд преимуществ их советским защитникам. Движение войск было ограничено двумя озерами, Старым и Красным, что позволяло LIV корпусу атаковать только в южном направлении на трех узких участках (с запада на восток): 73-я дивизия между Черным морем (Каркинитский залив) и Старым озером, 46-я дивизия между Старым и Красным озерами, 22-я пехотная дивизия между Красным озером и Сивашем. Другими словами, 156, 271 и 106-я пехотные дивизии блокировали все эти узкие коридоры, хотя фронт последней продолжался на восток вдоль южного берега Сиваша. Наземное сражение сопровождалось огромными потерями, особенно в наступавших немецких подразделениях. Доклады немецких командиров свидетельствуют о необычайно сильном сопротивлении противника. Особенно ожесточенными стали бои за Красноперекопский бромный завод и деревню Ишунь.

Возможно, впервые за всю кампанию появились признаки того, что боевая мощь одиннадцатой армии быстро уменьшается, а боевой дух вот-вот упадет. Манштейн в воспоминаниях писал, что командир 73-й дивизии, участвовавшей в боях за Перекоп и Ишунь, дважды докладывал, что «силы его полков на исходе»[1265]. Недавно прибывшее пополнение не было готово к таким ожесточенным боям. Командир 16-го пехотного полка 22-й дивизии полковник Дитрих фон Хольтиц вспоминал, что прибывшие на фронт солдаты, «не имевшие боевого опыта и подготовки», не «атаковали позиции врага под огнем»[1266]. Обе стороны привлекали свежие силы. У немцев 50-я дивизия вступила в бой 21 октября, 72-я дивизия — 23 октября, а 170-я — 25 октября. 22 октября предприняла контратаку 2-я кавалерийская дивизия Приморской армии, а 23 октября к ней присоединились 95-я стрелковая дивизия и полк 25-й дивизии. Кульминация сражения наступила 27 и 28 октября, когда под сильным давлением немцев советские войска начали отходить на юг и юго-восток. 29 октября немцы прорвали Ишуньские оборонительные позиции и начали преследование Красной армии в Крыму.

В самом начале сражения сменилось командование советских войск, что отражало неудовлетворенность Ставки оборонительными действиями в Крыму. 21 октября Октябрьский записал в дневнике, что вице-адмирал Г. И. Левченко назначен «командующим войсками Крыма», а его заместителем стал генерал-лейтенант П. И. Батов, новый командующий 51-армией, сменивший неудачливого и некомпетентного Кузнецова. Заместителем Октябрьского назначили контр-адмирала Г. Б. Жукова, который стал также начальником Главной базы Севастополя и отвечал за ее оборону. После того как дивизии Петрова приняли участие в Ишуньском сражении, краткий период его независимости подошел к концу. В тот же день Октябрьский понял, что немцев вряд ли удастся остановить у Ишуня, и отметил в дневнике, что теперь будет трудно задержать их появление у Севастополя[1267]. Такой прагматизм был характерен для его стиля управления.

По мере роста угрозы штурма Севастополя немцами, которой давно опасались и на что указывали бои на Перекопском перешейке, усилилась мобилизация жителей Севастополя. 7 октября 1941 г. севастопольский городской комитет ВКП(б) выпустил доклад «О ходе всеобщего обязательного военного обучения трудящихся города». В нем перечислялись уже принятые меры: занятия проходят ежедневно по 3 часа и в выходной день — по 4[1268]. В тот период 450 человек из отрядов местной самообороны проходили основной курс из 110 часов. Вскоре еще несколько сотен жителей города — с разным уровнем военного опыта и подготовки — стали основой пехотных батальонов, сформированных для обороны города. 28 октября приказом командующего «по всей территории Крыма» было введено «осадное положение». Запрещалось «всякое уличное движение как отдельных лиц, так и транспорта с 10 часов вечера до 5 часов утра, за исключением транспорта и лиц, имеющих специальные пропуска от начальников гарнизонов». Нарушителей порядка предписывалось «немедленно привлекать к ответственности с передачей суду военного трибунала». Приказ предупреждал: «провокаторов, шпионов и прочих врагов, призывающих к нарушению порядка, расстреливать на месте»[1269].

Планы немецкой одиннадцатой армии по развитию успеха в Крыму предусматривали преследование противника по трем расходящимся направлениям. LIV корпус должен был идти прямо на Севастополь, XXX корпусу предписывалось занять Симферополь и продвигаться к Крымским горам и Южному берегу. LXII корпус должен был наступать на юго-восток в направлении Феодосии и Керченского полуострова. 1 ноября Манштейн принял принципиальное решение, что наступление на Севастополь поведут LIV и XXX корпусы, но в то время у него еще не было конкретного плана штурма города. После Ишуньского сражения советские войска отступали в таком беспорядке, что его главной заботой, по всей видимости, было отрезать подразделения Приморской армии, прежде чем они успеют укрыться в Севастополе. Поэтому ему важно было сохранить темп наступления.

Первые результаты преследования противника одиннадцатой армией выглядели многообещающими. Моторизованная бригада Циглера, приданная LIV корпусу, нанесла удар в южном направлении и 30 октября в 13:00 перерезала дорогу Евпатория — Симферополь, а к вечеру вышла к реке Булганак. За один день это подразделение преодолело 90 километров. Однако даже если собрать весь имеющийся транспорт, пехотные подразделения 50-й и 132-й дивизий было невозможно перебросить по дороге, и они сильно отстали. 31 октября в 15:20 Циглер доложил по радио, что блокировал железную и главную автомобильную дороги между Симферополем и Севастополем в районе реки Альма и что его войска расстреляли несколько советских колонн грузовиков. К полудню того же дня, хотя это может показаться невероятным, самое быстрое подразделение 132-й дивизии, мотоциклетное, достигло Евпатории.

1 ноября Циглер планировал «отскочить» к Бахчисараю и захватить плацдармы на реке Альма, и даже еще южнее, на реке Кача. Севастополь казался соблазнительно близким, но у Циглера не хватало сил для успешного штурма. Тем временем пехота 50-й и 132-й дивизий форсированными маршами пыталась догнать моторизированные части[1270]. Последствия нехватки у Манштейна мобильных частей становились все более очевидными: при невозможности немедленной атаки Севастополя с каждым днем увеличивался риск продолжительной осады — с соответствующими потерями в живой силе и технике, неизбежными для подобных операций. Однако с учетом мощных укреплений города представлялось сомнительным, что привлечение «Лейбштандарта», как и любой другой немецкой танковой или моторизованной дивизии, позволит атаковать с марша и быстро захватить Севастополь. Тем не менее такое мобильное общевойсковое соединение могло бы склонить чашу весов в пользу Манштейна.

Вскоре началась вторая оборона Севастополя. Она превратилась в грандиозную битву между войсками оси под командованием Манштейна и советскими моряками, солдатами и летчиками во главе с Октябрьским и его коллегами, которые были полны решимости стоять до конца. 250 дней защитники Севастополя вместе с жителями города стойко сопротивлялись врагу — сражались «с фашистской силой темною, с проклятою ордой», как пелось в песне «Священная война».

13. Город мужества — вторая оборона Севастополя

Во всем мире повторяют бессмертное имя — «Севастополь». Оно стало паролем непримиримости, крепости, человеческого достоинства, гордого мужества.

Илья Эренбург[1271]

Если не считать незначительных повреждений от обстрела немецким линкором «Гёбен» 29 октября 1914 г., во время Первой мировой войны Севастополь практически не пострадал. Немецкая оккупация, интервенция союзников и Гражданская война в России также почти не оставили шрамов на лице города. Но население понесло тяжелые потери — как на полях далеких сражений, так и гораздо ближе к дому. Беды и несчастья предыдущих лет усугубили террор и голод первых лет советской власти. Тем не менее историческая главная база и арсенал Черноморского флота, с таким трудом восстановленный и расширенный в период между Крымской и Первой мировой войнами, а затем модернизированный в 1920-е и 1930-е гг., являл собой гордый памятник мощи и достижениям Советского государства.

Когда в октябре 1941 г. одиннадцатая армия Манштейна ворвалась в Крым, Севастополь впервые с 1854–1855 гг. столкнулся с угрозой своему существованию. После начала осады город приобрел важное стратегическое и психологическое значение для всего Советского Союза. Блокада Ленинграда была более продолжительной, но оборона Севастополя, пока ее не затмила Сталинградская битва, поражала воображение и советских людей, и их союзников, о чем писал Илья Эренбург. Это было столкновение сильных характеров, немецкого и советского командующих — Манштейна и Октябрьского. А их подчиненные сражались друг с другом день и ночь, проявляя невиданную стойкость и напрягая все силы.

В отличие от первой обороны Севастополя в 1854–1855 гг., в 1941–1942 гг. город был полностью блокирован. Оставались только ненадежные линии снабжения по морю и по воздуху, уязвимые для немецкой авиации. Советские солдаты и морские пехотинцы занимали оборонительные рубежи, а жители города с тревогой ждали атаки. Советские военные корреспонденты того времени рисовали театральные картины «города мужества»:

«Севастопольцы навсегда запомнили ясные ночи ноября 1941 года, когда осенние звезды высоко в небе сияли над городом, погруженным во тьму, а здания сотрясались тревожным гулом. Этот гул, казалось, шел из-под самой земли, и, отзываясь ему, окна жалобно дребезжали и выли. Гул войны! В нем сливались мерный топот пехоты, цокот подков, лязг танковых гусениц, грохот кованых колес двуколок и пушек, рычание перегруженных грузовиков».

Но затем «вой сирены вдруг перекрывал все звуки, и через две минуты начинался сердитый разговор зениток и пулеметов». Ночное небо над головой освещалось «лучами прожекторов, красными, желтыми и зелеными трассами пуль и снарядов». Над городом «прижимая людей к земле, нависал рокот чужих моторов. Навстречу им неслись наши истребители»[1272]. За восемь месяцев осады Севастополь испытал на себе самые сильные авианалеты среди всех городов Советского Союза.

ПЕРВОЕ НАСТУПЛЕНИЕ ВОЙСК ОСИ НА СЕВАСТОПОЛЬ 30 ОКТЯБРЯ — 21 НОЯБРЯ 1941 Г.

Согласно советской и российской историографии, вторая оборона Севастополя началась 20 октября 1941 г. Именно в этот день, а если точнее, то в 16:35 артиллеристы 54-й береговой батареи в Николаевке, приблизительно в 40 километрах к северу от города, открыли огонь по наступающим подразделениям бригады Циглера. В течение трех дней лейтенант Иван Заика и его подчиненные отбивали атаки немецкой 132-й пехотной дивизии. Несмотря на эти бои, 30-го числа большая часть одиннадцатой армии Манштейна находилась вдали Севастополя: в тот день моторизованная бригада Циглера только достигла дороги Евпатория — Севастополь и перерезала ее. В период «первого наступления» советские историки различают «неудачу немецких атак с марша» (30 октября — 9 ноября) и «отражение атаки врага» (10–21 ноября 1941 г.)[1273].

Немецкое описание операций, на которое сильно повлиял автобиографический рассказ Манштейна, склонно недооценивать серьезность попыток одиннадцатой армии захватить Севастополь в начале ноября 1941 г. Точно так же почти не упоминаются тщательно спланированные наступления, предпринятые в середине месяца[1274]. Манштейн пишет только о двух немецких наступлениях на город — в декабре 1941 г. и в июне 1942 г., но советские (а теперь и российские) источники описывают три наступления, в том числе в ноябре 1941 г. Такая интерпретация объясняет изображение тех событий в Мемориале в честь героев второй обороны Севастополя на площади Нахимова, где советский защитник города отражает два из трех ударов врага. Несмотря на то что немецкая и советская версии сражения за город различаются в этом важном аспекте, обе они признают ожесточенность сражения и упорство как наступавших, так и оборонявшихся.

Имеются и другие значительные различия в версиях осады города. Если немецкие авторы, в том числе Манштейн, игнорируют воздействие боев на местное население, то советские историки, что неудивительно, уделяют этому аспекту большое внимание. Рисуя картину героического сопротивления, они не только регистрируют разрушения Севастополя от артиллерийских обстрелов и бомбардировок, но и описывают огромные страдания, а также принесенные ради обороны города жертвы мужчин, женщин и детей, которые все больше времени проводили в укрытиях и подземных заводах. Осада Севастополя была менее масштабной и продолжительной, чем блокада Ленинграда, но храбрость и стойкость, проявленные защитниками города, были беспрецедентными на этом этапе Великой Отечественной войны.

Октябрьский в дневнике не уделяет внимания таким вопросам, как дата начала сражения за Севастополь. Он датировал записи 29–31 октября и 1–3 ноября 1941 г., что отражает скорость развития событий и соответствующую загруженность работой. Но 4 ноября он заполняет пробелы. Осознавая суровые реалии, Октябрьский писал, что вся тяжесть защиты главной базы ляжет на плечи Черноморского флота: «Сухопутных войск мы имеем маловато, а резерва почти нет никакого». Основой обороны Севастополя станут «8-я бригада МП [морской пехоты], 3-й полк МП, 2-й Перекопский полк. Брошены части из учебного отряда высшего военно-морского училища, сформирован ряд батальонов МП из других частей флота. Наша мощная береговая артиллерия ГБ [Главной базы], вся авиация флота». Подразделения Приморской армии Петрова еще не прибыли. Примечательно, что после 31 октября Октябрьский писал: бои идут «в районе Качи, Дуванкоя, противник пытается прорваться к ГБ с этих направлений»[1275]. Но преследование Манштейном противника в Крыму внезапно остановилось — его передовые войска натолкнулись на сильно укрепленный периметр Севастополя. Оборонительные сооружения первого рубежа обороны, мощь береговой артиллерии и стойкость советских войск — все это стало неприятным сюрпризом, исключив любую возможность быстрого прорыва в город[1276]. План оборонительных рубежей Моргунова принес первые плоды: известные таланты русских в артиллерии, фортификационном деле, а также способность к импровизации со всей очевидностью проявились при обороне Севастополя от немцев.

В одном из самых первых боев за город участвовал юный Александр Романович Глушаков. В то время он был курсантом военно-морского училища — Севастопольского училища береговой обороны, которому впоследствии было присвоено имя ЛКСМУ[1277]. В конце октября Глушаков вместе с другими курсантами присоединился к наспех сформированным батальонам. Его подразделение, состоявшее из пяти пехотных рот и небольшого количества артиллерии, насчитывало 1117 преподавателей и курсантов. Обстановка была настолько серьезной, что их часть бросили в бой в ночь с 29 на 30 октября, приказав занять оборону на реке Кача к юго-западу от Бахчисарая. 31 октября немецкая артиллерия обстреляла город, после чего начался штурм. Вскоре подразделение Глушакова атаковали «немецкие моторизованные части, которых поддерживали танки и артиллерия». Против курсантов была брошена бригада Циглера. Глушаков вспоминал:

«Мы держались стойко и мужественно, а сражение было таким ожесточенным, что за четыре дня, с 31 октября по 3 ноября, мы потеряли 70 % состава. Нам приказали отойти к Мекензиевым высотам, но немцы не смогли прорваться к Севастополю. Их наступление было остановлено. Из-за очень больших потерь командование Черноморского флота приказало вывести наше подразделение с передовой. Вместе с преподавателями мы вернулись в училища и снова приступили к учебе. Мы также патрулировали Севастополь, следя за соблюдением светомаскировки и помогая поддерживать порядок в городе. В живых осталось только 300 человек»[1278].

Во время этого боя погиб курсант того же училища Александр Иванович Мальцев. Когда у него закончились патроны, он отказался сдаться в плен и с криком «Моряки не сдаются!» бросил последнюю гранату в приближающихся немцев. За проявленное мужество Мальцев был посмертно награжден орденом Отечественной войны I степени. Памятник погибшим курсантам военно-морского училища береговой обороны можно увидеть над Инкерманом, рядом с дорогой на Симферополь[1279].

Бои, подобные тому, в котором участвовал юный Глушаков и его боевые товарищи, был типичен по своей ожесточенности и потерям среди защитников Севастополя; многие бойцы этих наспех собранных частей не имели должной подготовки и оружия, а в самих подразделениях отсутствовала необходимая командная структура. Отступающие части Приморской армии еще не могли помочь в обороне города. 31 октября Петров и члены военного совета его армии собрались на совещание в маленькой деревне Сарабуз, к северу от Симферополя — как раз в это время Глушаков сражался к юго-западу от Бахчисарая, что характеризует переменчивость ситуации, когда не было конкретной линии фронта. На совещании присутствовали генерал-майоры Василий Воробьев и Трофим Коломиец, а также полковник Иван Ласкин, командующие соответственно 95, 25 и 172-й пехотными дивизиями; к ним присоединились командующие 2-й и 40-й кавалерийскими дивизиями полковники Петр Новиков и Филипп Кудюров[1280].

По свидетельству очевидцев, Петров был беспощадно честен в оценке ситуации: «Противник захватил Джанкой и преследует части 51-й армии, которые отходят к Керченскому полуострову». Затем он отметил: «Сегодня утром немецкие танки появились в нескольких километрах южнее Симферополя. Дорога на Севастополь, идущая через Бахчисарай, по-видимому, уже перерезана». Таким образом, Приморская армия может попасть в окружение: «противник обошел нас уже с трех сторон». Однако «путь на Керчь еще не закрыт». Петров подчеркнул, что «Севастополь — главная база Черноморского флота. Удержать ее необходимо ради сохранения нашего господства на Черном море. Не секрет, что с суши город не прикрыт: полевых войск там нет». В заключение он предупредил военный совет: «Если к нему не пробьется Приморская армия, если значительные силы противника ее опередят, Севастополь может пасть»[1281]. Затем Петров выслушал мнения подчиненных. Большинством всего в один голос военный совет решил идти к Севастополю, а не на соединение с остатками 51-й армии на Керченском полуострове.

Биограф Петрова отдает должное своему герою за это решение, хваля его за проявленное «широкое стратегическое мышление». Командующий Приморской армией понимал, что «с потерей Севастополя противник сможет силами флота выйти прямо к побережью Кавказа». Более того, «удерживая черноморскую базу, наши войска оставались в тылу врага и тем самым сохраняли за собой часть Крымского полуострова». Однако главным аргументом для обороны Севастополя, как и в случае Одессы, была попытка как можно дольше отвлекать максимальное количество сил врага. Все немецкие или румынские дивизии, «увязшие» в боях за Севастополь, «не смогут участвовать в наступательных операциях в направлении Кавказа»[1282]. Петров оказался прав: оборона Севастополя продолжалась 250 дней. Сопротивление советских войск отвлекло от пяти до десяти дивизий противника, а вся Крымская кампания потребовала дополнительных ресурсов.

К концу октября у Петрова почти не осталось транспорта. Поэтому его части были вынуждены пешком пробиваться к Севастополю через горы, укрываясь от немецких самолетов и разведывательных групп, которые уже действовали на окраинах города. Но штаб Петрова и несколько моторизованных артиллерийских частей сумели избежать встречи с противником, двигаясь по окружной дороге через Алушту и Ялту. Пересеченная местность, разбитые дороги и начавшиеся проливные дожди замедляли продвижение немцев — а также арьергарда советских войск. Немецкие подразделения 72-й пехотной дивизии взяли Симферополь 1 ноября, а Ялту — только утром 8-го числа. 2 ноября Петров остановился в Алуште, чтобы встретиться с адмиралом Левченко, главнокомандующим войсками Крыма. Оба понимали, как важно удержать Севастополь. Приказ Левченко был прост: как можно быстрее «вместе с командованием флота создавать надежную оборону» города[1283].

Октябрьский довольно желчно (милосердие явно не входило в число его достоинств) описывает прибытие Петрова в Севастополь 3 ноября — «еще один командующий войсками без войск». «Вошел ко мне в кабинет (так называемый кабинет) и сообщил: „Товарищ командующий флотом, разрешите доложить, я ничего не имею, войск нет, куда мне прикажете отбыть?“ Сел и натурально заплакал. Ну что тут делать?»[1284]. По свидетельству Карпова, который опускает эмоциональную сцену с Октябрьским, Петров по прибытии (вероятно, его сопровождал Моргунов) сразу же оценил обстановку и «отметил мужество, смелость, высокий моральный дух и стойкость моряков, проявленные уже в первых боях». Он «выразил уверенность, что по мере прибытия частей Приморской армии прочность обороны будет наращиваться». Вскоре его назначили руководителем сухопутной обороны Севастополя[1285]. Его отступавшая с боями армия пробилась к городу в течение следующих нескольких дней, 6–10 ноября. Немцы опоздали и не сумели предотвратить подход этого существенного подкрепления. Наибольшую боеспособность сохранила 25-я Чапаевская дивизия, которой раньше командовал Петров; к ней присоединились 95, 157 и 172-я стрелковые дивизии. Вскоре измотанные советские пехотинцы были отосланы в окопы, где на некоторых направлениях уже начались бои, в частности в северном и северо-восточном секторах обороны. Многие подразделения советских войск, сражавшиеся под Одессой и на Ишуне, не получили передышки. Для них начинались самые тяжелые испытания.

4 ноября, еще до подхода армии Петрова, Октябрьский направил телеграмму Сталину и адмиралу Кузнецову, без прикрас описав сложившееся положение:

«Немцы ведут мощное наступление с северо-востока по Бельбекской долине от Дуванкоя. Во многих местах противнику удалось занять первую линию обороны. Севастополь продолжает оборонять только Черноморский флот… После прорыва противником Ишуньских позиций войска Крыма беспорядочно отступили на восток, в направлении Феодосия — Керчь. Есть данные, что часть дивизий Приморской армии пробивается через горы на Ялту, Байдары, к Севастополю пока не подошли. Противник занял Феодосию, Евпаторию, Алушту. Я вынужден бросить на оборону ГБ весь л/с [личный состав] учебного отряда флота, курсантов военно-морского училища БО [береговой обороны], краснофлотцев из отдельных частей, в том числе аэродромные команды»[1286].

В тот же день был образован Севастопольский оборонительный район, что означало признание серьезной угрозы главной базе Черноморского флота. В результате объединялись все военно-морские, сухопутные и воздушные силы, включая части береговой обороны и ПВО, а городские власти подчинялись единому командованию.

Как отмечал Октябрьский в телеграмме Сталину, три немецкие дивизии из одиннадцатой армии Манштейна подходили к Севастополю, пытаясь успеть раньше, чем оборону города усилят части Приморской армии Петрова. К северной окраине медленно продвигались LIV корпус, а на его правом фланге 132-я дивизия. Слева 50-я дивизия пробивалась через поросшие лесом Мекензиевы высоты к востоку от города и пыталась развить наступление дальше на юг, к Черной речке. Манштейн планировал атаковать Севастополь с востока. В горах по-прежнему оставались широкие промежутки между 50-й дивизией и ближайшими подразделениями XXX корпуса, 72-й дивизией. Эта дивизия после взятия Симферополя направлялась к Алуште и Ялте на северо-восточном берегу Крыма, а затем должна была наступать по приморской дороге на Балаклаву и Севастополь. Именно от этих трех дивизий, составлявших менее половины сил под командованием Манштейна, зависели шансы на быстрый захват Севастополя.

Остальные четыре пехотные дивизии одиннадцатой армии еще не могли присоединиться к наступлению на Севастополь. Ближайшая, 22-я дивизия XXX корпуса, начала наступать в направлении Куру-Узень (современное Солнечногорское) на побережье Черного моря к северу от Алушты. Но вскоре это соединение было перенаправлено на Бахчисарай и заняло место на северном фланге 132-й дивизии, войдя в подчинение LIV корпуса. Эта передислокация привела к потере драгоценного времени и наступательного порыва. Тем временем три дивизии XLII корпуса, 46, 73 и 170-я, преследовали 51-ю армию противника на оси Джанкой — Феодосия в направлении Керченского полуострова. 3 ноября наступление 46-й и 73-й дивизий остановилось перед оборонительными рубежами, спешно возведенными 51-й армией у села Парпач, на 18-километровом перешейке полуострова. На северном краю перешейка находилось село Ак-Монай (в настоящее время Каменское), а в центре — Парпач (в настоящее время Ячменное). Во время боевых действий в Крыму этот перешеек несколько раз переходил из рук в руки.

На следующий день, 4 ноября, 170-я дивизия немцев заняла Феодосию. 6 ноября под мощными ударами всех трех немецких дивизий XLII корпуса советские войска оставили позиции у села Парпач. Потрепанные и дезорганизованные части 51-й армии устремились к Керчи; несколько подразделений остановились на тыловом рубеже обороны у Татарского рва, приблизительно в 30 километрах к западу от города. Это древнее фортификационное сооружение было похоже на Турецкий вал Перекопа — широкий и глубокий ров, а за ним земляной вал. Стойкие защитники и корректируемый огонь сделали бы это укрепление серьезным препятствием для наступающих немецких войск. Но 51-я армия была уже неспособна организовать эффективную оборону. Соответственно 10 ноября XXX корпус преодолел Татарский ров и стал быстро развивать наступление. Большая часть советских войск отошла на восток, но некоторые оказали упорное сопротивление врагу. Тем не менее исход сражения был предрешен: Керчь пала 16 ноября, по случайному совпадению ровно через двадцать один год после того, как город заняли силы Красной армии под командованием Фрунзе.

Несмотря на то что немцы успешно очистили от противника Керченский полуостров, им пришлось заплатить за это высокую цену, даже при дезорганизованном состоянии Красной армии. Показателем ожесточенности боев могут служить потери 213-го полка 73-й пехотной дивизии — 659 человек всех званий, практически численность батальона[1287]. В отличие от молниеносных кампаний в Польше, Норвегии, Нидерландах, Франции и на Балканах в войне против Советского Союза не будет легких побед. Другие подразделения Манштейна понесли сравнимые потери. Даже до первого серьезного наступления на Севастополь Крымский полуостров стал для Германии очень затратным театром военных действий.

Бомбардировщикам IV авиационного корпуса люфтваффе было трудно преследовать советские войска, отступавшие к Севастополю по лесистой местности и горным дорогам. Однако над Севастополем и Черным морем их действия были чрезвычайно эффективными. Вот два показательных примера. У побережья Крыма в Ялте средь бела дня, на глазах потрясенных очевидцев, немецкий средний бомбардировщик «Хейнкель» He 111 торпедировал пассажирский лайнер «Армения», направлявшийся в порт Туапсе на восточном побережье Черного моря. В результате затопления этого несчастливого госпитального судна, 7 ноября 1941 г., погибли не менее пяти тысяч человек, в том числе много раненых солдат, гражданских лиц и их семей. Выжили только восемь человек. Другой успех пикирующих бомбардировщиков, в большей степени достойный похвалы, — удар по крейсеру «Червона Украина» в Южной бухте Севастополя 12 ноября 1941 г. Крейсер затонул на следующий день, но изобретательный Черноморский флот сумел поднять все корабельные 130-мм орудия и использовать их для обороны города.

Одной жительнице Ялты повезло — она не погибла вместе с «Арменией». Восемнадцатилетняя Евдокия Сикорская, студентка фармацевтического факультета, должна была подняться на борт корабля в Ялте. Она пришла на пристань рано утром 7 ноября, но не успела к отплытию. Наблюдая, как «Армения» поднимает якорь, девушка решила присоединиться к солдатам, которые пешком направлялись в Севастополь. Во время обороны города она служила санитаркой и вынесла с поля боя не менее шестидесяти четырех человек. Семьдесят лет спустя ей по-прежнему слышались голоса раненых солдат: «Девочка, не бросай меня». Несколько лет назад Сикорская пела в хоре ветеранов Великой Отечественной войны в Ялте. Среди зрителей сидел пожилой человек, весь в орденах и медалях, который не мог оторвать от нее взгляда. «Мы знакомы?» — спросила она его после концерта. «Я помню ваши глаза», — ответил ветеран. Юная девушка пожертвовала солдату свою кровь и тем самым спасла ему жизнь[1288].

В день трагедии с «Арменией» Октябрьский записал в дневнике, что сегодня у него «двойной праздник» — двадцать четвертая годовщина советской власти и телеграмма от Сталина и Шапошникова, назначавшая его «руководителем обороны Севастополя». В телеграмме указывалось: «Севастополь ни при каких условиях не сдавать». Что касается госпитального судна, то он «сам лично передал приказание ни в коем случае не выходить из Ялты до 19:00, то есть до темноты… командир приказание получил и, несмотря на это, вышел из Ялты в 8:00»[1289]. Октябрьский не упомянул о том, что «Армения» не должна была заходить в Ялту по пути из Севастополя. Цель отклонения от маршрута и последующего отплытия в светлое время суток так и осталась невыясненной. Некоторые исследователи утверждают, что руководители НКВД хотели эвакуировать сотрудников, их семьи, важные документы, а также ценные произведения искусства из дворцов Ялты, которые не должны были попасть в руки немцев[1290]. Манштейн, посетивший Бахчисарай 7 ноября, не упоминает о гибели судна в своем военном дневнике. Он подробно описывает трудности, с которыми столкнулись войска на подходах к Севастополю, и прибавляет: «Осмотрел старый татарский дворец. Очень живописно. Музей»[1291]. Совершенно очевидно, что немецкий главнокомандующий не утратил интерес к военному туризму, проявившийся в июне 1940 г. во время гораздо более легкого похода от Соммы к Луаре во Франции[1292].

Наступление одиннадцатой армии в Крыму поддерживали румынские соединения. Кроме моторизованного подразделения Корне, приданного бригаде Циглера в составе LIV корпуса, Манштейн имел в своем распоряжении румынский горный корпус, состоявший из 1-й горной и 8-й кавалерийской бригад, а также 19-го артиллерийского полка. Первоначально этому корпусу была поставлена задача связать советские войска на восточных подступах к Крыму, пока основные силы одиннадцатой армии будут штурмовать Ишуньские позиции. После того как 28 октября немецкие войска преодолели оборону противника, Манштейн приказал румынам на следующий день перейти в наступление, поставив им задачу сформировать второе направление атаки на Крым.

На разных участках фронта операция румынских частей развивалась по-разному. 8-я кавалерийская бригада была остановлена у Геническа, тогда как 1-я горная бригада действовала успешнее и продвинулась до Сальковского перешейка, пока отступающие советские войска не взорвали мосты на Крымский полуостров. 31 октября 1-я горная бригада переправилась в Крым по понтонному мосту, наведенному немецкими инженерами. 8-я кавалерийская бригада румынской армии проследовала тем же маршрутом и присоединилась к XLII корпусу в операциях по очистке Керченского полуострова.

Тем временем 1-я горная бригада продвигалась на юг, 5 ноября вышла к берегу Черного моря в районе Судака, преодолев 180 километров за четыре дня (несомненное достижение), и приняла участие в очистке Крымских гор от остатков Приморской армии Петрова. 10 ноября румынскому горному корпусу была поставлена задача защищать береговую линию между Судаком и Алуштой и преследовать появившиеся в горах партизанские группы, которые начали угрожать немецким коммуникациям. К концу ноября корпус был усилен 4-й горной бригадой, что позволило Манштейну использовать эти специальные войска в наступлении на Севастополь[1293]. По всей видимости, Манштейн скептически относился к своим румынским союзникам. Например, в середине октября 1941 г. в официальном докладе о ситуации на фронте он отмечал, что румынский корпус «способен только выполнять охранные задачи, но не годен к наступлению или сложным оборонительным задачам»[1294]. Вероятно, на его мнение повлияла резкая критика румын, которую он слышал от своего штаба, когда принимал командование одиннадцатой армией, а также действия румынской третьей армии во время оборонительной и контратакующей фаз сражения у побережья Азовского моря[1295].

7 ноября, в условиях нараставшего давления войск оси под Севастополем и угрозы Керчи, Ставка выпустила новую оперативную директиву. Адресованные «тов. Левченко, Октябрьскому, Батову» приказ ставил задачу «сковывание сил противника Крыму и недопуск его на Кавказ через Таманский полуостров». Директива Ставки Верховного главнокомандования № 1882 предписывала:

«1. Главной задачей ЧФ считать активную оборону Севастополя и Керченского полуострова всеми силами.

2. Севастополь не сдавать ни в коем случае и оборонять его всеми силами.

3. Все три старых крейсера и старые миноносцы держать в Севастополе. Из этого состава сформировать маневренный отряд для действий в Феодосийском заливе по поддержке войск, занимающих Ак-Монайские позиции.

4. Отряду Азовской флотилии поддерживать войска Ак-Монайской позиции с севера.

5. Линкор, новые крейсера базировать в Новороссийск, используя для операций против берега, занятого противником, и усиления отрядов старых кораблей. Базирование эсминцев — по вашему усмотрению. […]

7. Организовать и обеспечить перевозку в Севастополь и Керчь войск, отходящих в Ялту, Алушту и Судак.

8. Истребители, штурмовики и часть самолетов МБР оставить в Севастополе и Керчи, остальную авиацию использовать с аэродромов СКВО для ночных ударов по аэродромам, базам и войскам противника в Крыму.

9. Эвакуировать из Севастополя и Керчи на Кавказ все ценное, но не нужное для обороны.

10. Руководство обороной Севастополя возложить на командующего ЧФ т. Октябрьского подчинением Вам [Левченко]»[1296].

Последующие приказы по Севастопольскому оборонительному району от 9 ноября 1941 г. (в который к тому времени вошли еще не все подразделения Приморской армии) подтвердили структуру и состав сил четырех секторов обороны города (см. табл. 13.1). Многие полки и даже батальоны были сформированы в спешке, в том числе из курсантов и частей береговой обороны. Четыре командующих секторами (все они были командирами дивизий Приморской армии Петрова) показали себя гибкими и находчивыми руководителями.

В тот же день, когда была утверждена организационная структура обороны Севастополя, Манштейн подписал доклад с детальной оценкой ситуации, в котором признавал, что попытки атаковать город с марша кончились неудачей[1297]. Интересно, что содержание этого важного документа не приводится в его мемуарах. Хотя не все подразделения Приморской армии Петрова вступили в бой, главнокомандующий одиннадцатой армией отмечал «упорное сопротивление» противника, отдавая должное боевым качествам бригад советской морской пехоты и «взаимодействующим друг с другом» войскам осажденной крепости. Манштейн признал, что защитники Севастополя эффективно использовали внешние оборонительные сооружения города, а также крепостную и корабельную артиллерию. Кроме того, каждый маневр атакующих войск замедляет «сложный ландшафт».

Манштейн признал, что его первоначальный план быстрой атаки на город с юго-востока силами 50-й и 132-й дивизий (позже к ним присоединилась 72-я дивизия) не принес успеха. Объясняя эту неудачу, он перечислял проблемы, такие как «пропажа» дорог (они были изображены на карте, но не найдены на местности), трудности с логистикой (повторяющаяся тема) и дождь. Но самая главная причина остановки операции заключалась в состоянии его войск, способность которых к наступлению была почти «исчерпана». Чтобы подчеркнуть этот аспект, Манштейн привел таблицу потерь и пополнений своих семи пехотных дивизий по состоянию на 7 ноября. Эта статистика указывает на нехватку около 26 тысяч человек — четверти боевой мощи его армии. В целом, отмечает он, одиннадцатая армия «столкнулась с фактом, который невозможно игнорировать… эти дивизии будут полностью готовы к тяжелым наступательным операциям после отдыха и прибытия пополнений»[1298]. Примечательно, что он не указывает ни количество, ни боеспособность румынского горного корпуса, который был рассредоточен по всему Крыму для решения разнообразных вспомогательных задач.

Таблица 13.1. Организация обороны и состав сил Севастопольского оборонительного района (9 ноября 1941 г.)[1299]

Разрозненные атаки на Севастополь продолжались еще неделю, но попытка Манштейна взять город с марша окончилась неудачей. Он, по крайней мере, попытался — в отличие от союзников в сентябре 1854 г., после сражения на Альме во время Крымской войны. Эти бои, а также потери во время сражений на Перекопе и Ишуне и в ходе последующих операций преследования обескровили его армию. Положение советских защитников Севастополя тоже было тяжелым, а потери значительными. Только мужество и самопожертвование позволили им удержать Севастополь. Предвосхищая речи советских военных корреспондентов, Манштейн высказывал мнение, что город будет обороняться не только по соображениям разумной стратегии, но также из-за его символического значения.

Почему Манштейн не сосредоточил достаточно сил против Севастополя, а направил половину своих войск к Керчи? Василий Федорович Елисеев, ветеран Великой Отечественной войны и военный историк, родившийся в 1922 г., критически оценивает действия немецкого военачальника: по его мнению, Манштейн ударил по Севастополю «ладонью, а не кулаком»[1300]. Справедливое замечание, однако следует учитывать, что от Одиннадцатой армии также требовалось поддерживать действия группы армий «Юг», пытавшейся проложить дорогу на Северный Кавказ. Поэтому очистить Керченский полуостров от противника было не менее важно, чем овладеть Севастополем. Например, в середине ноября штаб Одиннадцатой армии не только управлял наступлением на город-крепость, но и планировал операцию «Винтерспорт», форсирование Керченского пролива XLII корпусом, чтобы далее развить наступление в Краснодарском крае. Но распыление сил в попытке одновременно решить слишком много задач снова не позволило достичь решающего успеха на полях сражений. 16 ноября Манштейн выражал свое разочарование: «Русские утверждают, что у нас двенадцать дивизий под Керчью и Севастополем. Если бы их было хотя бы девять! Всегда не хватает одной или двух дивизий, которые обеспечили бы быстрый успех, — давняя напасть»[1301]. Возможно, если бы полностью моторизованный «Лейбштандарт» остался с одиннадцатой армией, Манштейн смог бы взять штурмом Севастополь с марша в ноябре 1941 г. Но подобные предположения не учитывают многочисленные трудности, с которыми столкнулись его войска при попытке наступления на город.

Следует отдать должное огромной работе, проделанной защитниками Севастополя — как в плане привлечения материальных ресурсов, так и укрепления боевого духа — для обороны своего города-крепости. Ни 51-я, ни Приморская армия не проявили особого тактического мастерства в сражениях на Перекопе и Ишуне, однако оборона города объединенными силами Черноморского флота, Приморской армии и прибывших подкреплений оказалась более грамотной и организованной. В результате, несмотря на потерю остального Крыма, Севастополь отбивал атаки одиннадцатой армии вплоть до начала июня 1942 г. Решимость советских войск не ослабевала. Об этом, например, свидетельствуют чувства девятнадцатилетнего пулеметчика Елисеева из 7-й бригады морской пехоты. 1 ноября 1941 г. он вместе со своим подразделением вступил в бой на передовых позициях второго сектора в районе горы Гасфорта. В 2012 г. он так рассказывал о психологическом состоянии тех, кто защищал Севастополь в 1941–1942 гг.: «Мы не сомневались, что Советский Союз победит в войне. Поражение казалось немыслимым. Но ситуация в Севастополе стала тяжелой. Немцам в конечном итоге удалось блокировать его с земли, моря и воздуха. Мы поняли, что Севастополь придется оставить, — иллюзий на этот счет не было»[1302].

Подразделения, подобные тому, в котором служил Елисеев, состояли не только из молодых людей; их ядро составляли ветераны Первой мировой и Гражданской войн. Отважные и стойкие морские пехотинцы наводили страх на противника и вызывали у него уважение. Из-за черных бушлатов немцы прозвали их «черной смертью»[1303]. Севастополь действительно пал, но немецким и румынским войскам захват города обошелся очень дорого.

Стойкость и казавшиеся неисчерпаемыми ресурсы Советского Союза нашли свое отражение в том, как Севастополь получал подкрепления в ноябре и декабре 1941 г. Среди прибывших войск были две бригады морской пехоты (9-я и 79-я) и две стрелковые дивизии (388-я и 345-я), не считая других «маршевых» (наскоро сформированных) частей, которые должны были пополнить участвовавшие в боях соединения. Например, 25 ноября Октябрьский писал о прибытии четырнадцати стрелковых рот из Северокавказского военного округа[1304]. Не менее впечатляющим был поток в обратном направлении. В первые десять дней ноября из Севастополя в другие порты Черного моря были эвакуированы 5732 раненых и 14 930 гражданских лиц, а также 26 тысяч тонн ценных военных грузов[1305].

После эйфории успеха в сражении за Ишунь и последующего преследования противника, которые хотя и сопровождались большими потерями, но первоначально проходили в хорошую погоду, боевой дух немецких войск начал снижаться. Многие солдаты, неделями ждавшие первого наступления на Севастополь, начатого Манштейном 17 декабря 1941 г., чувствовали разочарование и апатию. Первые бои в ноябре месяце со всей очевидностью продемонстрировали, что Севастополь — твердый орешек, расколоть который будет непросто. Вдобавок ко всему, знаменитая русская зима в этом году пришла рано. 9 ноября в Крыму выпал первый снег, сменившийся проливными дождями. Фридрих Август фон Мецш, служивший в 22-й пехотной дивизии, вспоминал:

«Было не очень холодно, но штормовой ветер с моря и мокрый снег превращал жизнь на передовых позициях в мучение. Одежды катастрофически не хватало: у многих солдат не было шинели, а перчатки или головные уборы были редкостью. Ко всему этому прибавлялось общее физическое истощение, которое иногда приводило к смерти даже от легких ранений»[1306].

22-я пехотная дивизия из Нижней Саксонии, вероятно, была одним из самых стойких, закаленных в боях соединений, которыми командовал Манштейн. Ее командиры были отмечены многочисленными наградами и пользовались уважением (Манштейн характеризовал командира дивизии Людвига Вольфа как «превосходного» и высоко ценил командира 16-го пехотного полка Дитриха фон Хольтица), но боевые потери дивизии оказались непропорционально большими. К началу 1942 г. 22-я пехотная дивизия понесла самые тяжелые потери из всех дивизий, участвовавших в боях с начала войны[1307].

Мецш утверждает, что в то время еще сохранялась «вера в победу», несмотря на то что 6 декабря 1941 г. в войну вступили Соединенные Штаты. Однако солдаты 22-й дивизии «все чаще выражали обеспокоенность безответственной и катастрофической недооценкой врага»[1308]. Закончившееся успехом сражение за Севастополь в июне — июле 1942 г., задолго до катастроф под Сталинградом (ноябрь 1942 — февраль 1943) и Курском (июль 1943) показало, как немецкие вооруженные силы на Восточном фронте переоценивали свои силы в попытке победить непримиримого и приобретавшего все больший опыт врага. Героическая оборона Севастополя стала символом сопротивления Советского Союза нападению фашистской Германии.

Записи в дневнике Октябрьского свидетельствуют об ожесточенности боев под Севастополем, а также о том, насколько тяжелой представлялась ситуация в тот период. Штаб Манштейна преодолевал бесчисленные транспортные трудности в подготовке к штурму города, а советские войска продолжали укреплять оборону, предпринимая все возможное в данных обстоятельствах, чтобы сформировать и экипировать дополнительные воинские подразделения. Немцы не предпринимали массированного наступления, однако бои не прекращались. Например, 15 ноября ожесточенный бой разгорелся под Балаклавой. Там немецкая 72-я пехотная дивизия попыталась занять важные высоты, окружающие порт, — это была подготовка к главному наступлению. 105-му полку удалось захватить Генуэзскую крепость, но порт остался в руках противника. Петров, осознавая критичность ситуации под Балаклавой, 15 ноября настаивал: «Нам надо отбить высоты… мы укрепим оборону на всем южном участке»[1309].

Коллеги Октябрьского, руководившие Севастопольским оборонительным районом, торопились укрепить оборону города, в том числе организовать подземные оружейные заводы, но заботы командующего Черноморским флотом не ограничивались Севастополем. Немного облегчало задачу упрощение системы управления. 20 ноября Сталин снял Левченко и упразднил неэффективное Командование войсками Крыма. Ставку все больше беспокоила угроза Кавказу — 23 ноября немцы прорвались к Ростову-на-Дону. Поэтому Октябрьский получил не слишком логичное указание направить часть сил на Кавказ, хотя в обратном направлении к нему самому шел поток подкреплений. Считая, что город нужно «держать, держать до последней возможности», он понимал, что все, не связанное с работой главной базы флота, должно быть эвакуировано[1310].

В самом городе в ответ на интенсивные воздушные атаки и непрекращающийся огонь артиллерии врага вся деятельность, как военная, так и гражданская, все больше переводилась под землю. Рассказы военного времени рисуют яркую картину того, как оборонялся город, какой была повседневная жизнь и работа в нем и как люди, несмотря на все опасности и трудности, нуждались в досуге и отдыхе. В подземных мастерских «изготавливали и ремонтировали оружие, минометы, мины и снаряды»[1311]. В других просторных галереях, которые в мирное время использовались для хранения молодого шампанского, раздавался стук сапожных молотков и гудение швейных машинок. Большие цеха швейных и обувных фабрик, которые снабжали фронт обувью, бельем и форменной одеждой, размещались под землей.

Этот подземный город не только производил боеприпасы и снаряжение, но и кормил людей, оказывал медицинскую помощь, развлекал и информировал. Корреспондент одной из газет описывал разветвленную сеть помещений с общей кухней, пунктом первой помощи, яслями, детским садом, школой, кинотеатром, лекционным залом и комнатами для игр. Лестничные пролеты вели вниз, в глубокие гроты в огромной скале. Каждый день моряки, солдаты и жители города собирались внизу, чтобы посмотреть новые фильмы и выпуски новостей. После сеанса люди останавливались у входа в такой «кинотеатр», чтобы взглянуть на листок новостей. Школьники учились посменно в подземных классах. Домохозяйки стирали одежду для солдат на фронте, вязали для них носки и перчатки[1312]. К 2 декабря жители города «собрали и отправили защитникам Севастополя: теплых вещей более 35 200, ваты 600 кг, подарков — более 25 000»[1313].

Постепенно жизнь в городе становилась все труднее. Как вспоминал один из очевидцев, исчезало самое необходимое:

«Спички исчезли очень скоро. Несмотря на то что вокруг не иссякал огонь войны, в быту даже прикурить или зажечь примус составляло проблему. Выручило старинное средство, называвшееся когда-то огнивом… Электрический свет появлялся все реже. Кажется, последний раз он был на Новый, 1942 год… Но в 00:30 начался минометный обстрел нашего района, и электрический свет исчез из нашей жизни на несколько лет»[1314].

Сражение за Севастополь все больше превращалось в «народную войну».

Тем временем в конце 1941 г. атаки немецких войск и контратаки защитников города не утихали. Например, 20–22 ноября разгорелся ожесточенный бой рядом с дорогой на Ялту, в окрестностях укрепленного пункта Камара, который несколько раз переходил из рук в руки. 22-го числа в журнале боевых действий одиннадцатой армии появилась запись, в которой признавалось, что советские войска «яростными контратаками» смогли отбросить передовые части 132-й и 50-й дивизий, а также 72-й дивизии под Балаклавой[1315]. Таким образом, желаемые исходные рубежи для планируемого наступления нужно было отвоевывать снова, а Камара осталась у противника. Оборона Севастополя советскими войсками была очень активной и изматывала немецкие подразделения на передовой. Например, в 72-й дивизии численность стрелковой роты колебалась от двенадцати до шестидесяти одного человека[1316].

Советские вооруженные силы дорого заплатили за отражение атак Манштейна. Общие потери Приморской и 51-й армий, а также Черноморского флота во время Крымской оборонительной операции с 18 октября по 16 ноября 1941 г. составили 63 860 человек, из которых не менее 48 438 были отнесены к категории «невосполнимых» — убитые и пропавшие без вести[1317].

ВТОРОЕ НАСТУПЛЕНИЕ НА СЕВАСТОПОЛЬ 17 ДЕКАБРЯ 1941 — 1 ЯНВАРЯ 1942 Г.

В последнюю неделю ноября 1941 г. советские защитники Севастополя все яснее осознавали угрозу массированного немецкого наступления на город. Наземная и воздушная разведка и допросы пленных выявили логистическую подготовку и забитые личным составом и техникой дороги. Предвидя неминуемое наступление, Октябрьский приказал линкору «Парижская коммуна» к 27 ноября прибыть в Севастополь, несмотря на риск воздушных атак немцев. Ему была поставлена задача обстреливать скопления немецких войск. 29 ноября советская разведка подтвердила присутствие двух полков недавно прибывшей 24-й пехотной дивизии, и это означало, что теперь под Севастополем были сконцентрированы почти шесть немецких дивизий. Советское высшее командование и в Москве, и в Севастополе не оставалось пассивным. 3 декабря Октябрьский приказал готовиться к атакам с моря на Ялту и Евпаторию; два дня спустя Ставка потребовала спланировать гораздо более рискованный десант на Керченском полуострове[1318]. Такие операции ставили целью не только предупредить и предотвратить немецкое наступление на Севастополь, но и снять блокаду города и освободить весь Крымский полуостров. Это был оперативный уровень противостояния.

Пока советская Ставка планировала перехватить инициативу, подготовка Манштейна к решающему наступлению на город снова затягивалась, столкнувшись с новыми техническими проблемами. Плохое состояние железнодорожных путей и автомобильных дорог и нехватка работоспособных локомотивов и грузовиков замедляли доставку личного состава и снаряжения к Севастополю[1319]. Дополнительные трудности были связаны с плохой погодой — сильными морозами и туманами. Без необходимого количества горючего, пушек и артиллерийских снарядов успешная атака на Севастополь оставалась невозможной. 18 ноября Манштейн считал маловероятным начало операции раньше 27–28-го числа, а 22 ноября уже признавал, что наступление неосуществимо до «декабря», не называя точных сроков. В конечном счете 13 декабря он объявил, что давно ожидавшееся наступление на Севастополь начнется 15 декабря, но его еще раз отложили, теперь на сорок восемь часов[1320]. Эти задержки позволили Октябрьскому, Петрову и Моргунову подготовить город к немецкой атаке, а Ставке — спланировать собственные наступательные операции на побережье Крыма.

15 декабря 1941 г. Манштейн, исполненный уверенности, в ожидании быстрого успеха, издал приказ по одиннадцатой армии:

«Солдаты одиннадцатой армии!

Время ожидания прошло! Чтобы обеспечить последнее в этом году большое наступление, необходимо было все тщательно подготовить. Это свершилось.

Мы наступаем на Севастополь! Я знаю, что могу положиться на свою пехоту, саперов и штурмовую артиллерию. Вы часто это доказывали, и в этот раз в первом наступлении разобьете врага, сомнете и глубоко пронзите его. Это зависит от вас. Я знаю и то, что все остальные войска всегда сделают все возможное, чтобы проложить путь пехоте. Наша артиллерия сильнейшая и лучшая. Наша авиация снова в строю. В последней кампании этого военного года нас должна сопровождать непоколебимая уверенность.

Севастополь падет!»[1321]

Этот пламенный призыв не мог скрыть того факта, что командующий одиннадцатой армией не сумел собрать достаточно сил, чтобы преодолеть очень сильную оборону Севастополя. Штаб группы армий «Юг» потребовал, чтобы одиннадцатая армия передала 73-ю и 170-ю пехотные дивизии. Манштейн считал эти соединения необходимыми для запланированного наступления на Севастополь, и в конечном счете ему удалось оставить у себя 170-ю дивизию, но 73-я была передислоцирована. Слабость пехоты выступала не единственным препятствием для успеха — у Манштейна не хватало тяжелой артиллерии (осадных орудий). Короткие зимние дни и плохая погода затрудняли авиационную поддержку. Пытаясь компенсировать эти недостатки, штаб одиннадцатой армии приготовил тактический сюрприз. Отказавшись от продолжительной артиллерийской подготовки, он планировал лишь трехминутный обстрел, предназначенный для нейтрализации передовых позиций противника и артиллерийских батарей поддержки.

Согласно плану Манштейна, нашедшему отражение в приказах штаба одиннадцатой армии о наступлении 9 декабря 1941 г., основной удар следовало нанести на северо-востоке Севастополя. Первоначально Манштейн предполагал начать штурм Сапун-горы, но это оказалось невозможно из-за недостатка пехоты и особенно тяжелой артиллерии в южном секторе. Поэтому окончательный план предусматривал фронтальную атаку LIV корпуса, предназначенную для прорыва с востока на запад в советскую зону обороны к северу от Севастопольской бухты. В случае успеха операции будет уничтожен четвертый сектор советской обороны и большая часть третьего. По завершении этого этапа планировалось наступление с юго-востока на южную окраину города, после прорыва обороны на Сапун-горе.

Основная нагрузка снова приходилась на LIV корпус Хансена; его четыре пехотные дивизии (22, 132, 24 и 50-я) должны были наступать одним эшелоном. Дивизию, которую планировалось сделать резервной (73-ю), пришлось передислоцировать — к великому неудовольствию Манштейна и Хансена. Кроме того, XXX корпус наносил вспомогательный удар силами всего одной дивизии (72-й), хотя в ходе сражения ему на помощь пришла другая, 170-я. Румынским частям снова отводилась вспомогательная роль; горная пехотная бригада поддерживала 72-ю дивизию.

Возможно, простой и не обеспеченный ресурсами тактический план наступления в декабре 1941 г., разработанный Манштейном, был просто рискованной и необоснованной затеей. По степени разработки он не шел ни в какое сравнение с тщательно продуманным и детальным планом операции «Гельб» по захвату Франции и Нидерландов, который был с блеском реализован в мае 1940 г. Однако при таком сравнении следует учитывать стратегический контекст. В конце 1941 г. на других участках немецкого Восточного фронта дивизии Восточной армии либо отступали в результате своевременного контрнаступления советских войск под Москвой, начавшегося 5 декабря, либо занимали оборонительные позиции, сражаясь не только с врагом, но и с холодом. Директива Гитлера № 39 от 8 декабря 1941 г. прямо предписывала захватить Севастополь «как можно быстрее», тогда как наступательные операции на других участках должны быть приостановлены из-за «суровой зимней погоды»[1322].

Неоднозначный приказ Гитлера от 25 ноября 1941 г. запрещал сдаваться в плен и отступать, что, по мнению военного историка Дэвида Гланца, возможно, «предотвратило разгром немцев»[1323]. В конце 1941 г. армия Манштейна оставалась единственным крупным немецким соединением, способным на какие-либо наступательные операции. Армия Германии переживала серьезный кризис управления. Среди смещенных с должности высших офицеров были командующий армией фельдмаршал Вальтер фор Браухич, командующий группой армий «Юг» фельдмаршал Герд фон Рундштедт и командир второй танковой группы генерал-полковник Гудериан. Эти увольнения потрясли немецкий генералитет. Примечательно, что Манштейн описывал отъезд своего командира Рундштедта как «ошеломляющий или убийственный»[1324]. Не подлежит сомнению, что Манштейн, подвергавшийся давлению с разных сторон, чувствовал себя обязанным достичь заметного успеха до конца года — об этом свидетельствует приведенный выше приказ. Вместе с тем, если бы одиннадцатая армия осталась пассивной, возникала опасность, что советские войска начнут операцию по прорыву блокады Севастополя. Декабрьское наступление дорого обошлось немцам — огромные потери без ощутимого результата, — но Манштейн заранее знал, что у него нет выбора, кроме как начать активные действия. Осуждать его действия задним числом — значит не осознавать реалий управления войсками в целом и непростой ситуации, в которой оказался немецкий вермахт в конце 1941 г., в частности.

В гонке, кто раньше начнет наступательные операции на Крымском полуострове, 17 декабря 1941 г. в 6:10 первый удар нанесла одиннадцатая армия. Защитники города были ошеломлены. Над Севастополем впервые появилось зимнее солнце. Немцы воспрянули духом. Но обещанная поддержка с воздуха так и не пришла — из-за густого тумана пикирующие бомбардировщики не смогли покинуть аэродромы в окрестностях Мариуполя на северо-востоке Украины[1325]. Это невезение определило неудачное начало операции. Три полка 22-й дивизии LIV корпуса наступали от Джанкоя в западном направлении вдоль долины реки Бельбек, а все остальные войска, в том числе моторизованный полк Корне, нанесли удар в южном направлении через реку Кача, по сходящимся осям. 132-я дивизия наступала к югу от Бельбека на запад по пересеченной местности в направлении оврага Камышлы. Еще южнее действовала недавно прибывшая, а значит, самая свежая дивизия под командованием генерал-майора Ганса фон Теттау — ей отводилась роль главной ударной силы корпуса. Она наступала по столь же сложной местности, лесистым холмам и оврагам с крутыми склонами, от окрестностей села Черкез-Кермен в направлении восточной оконечности Севастопольской бухты[1326]. Цель этого рассекающего удара заключалась в том, чтобы воспрепятствовать перемещению советских войск между двумя сторонами бухты. На левом, южном фланге LIV корпуса 50-я дивизия снова наступала из района Чоргуна. 72-я дивизия XXX корпуса, усиленная румынской горной бригадой, наступала между горой Гасфорта (немцы называли ее Kapellenberg — Часовенной, или Церковной, горой) и Балаклавой.

Результаты первого дня немецкого наступления разочаровывали и указывали на вероятный результат сражения. Пока наибольшего успеха добилась 22-я дивизия; 2-й батальон 16-пехотного полка продвинулся на 4 километра вдоль долины реки Бельбек, тогда как другие полки (47-й и 65-й) прошли лишь половину этого расстояния. Передовые подразделения 132-й дивизии достигли оврага Камышлы, но остальные были остановлены в густом кустарнике на склонах холмов. Более того, 24-я дивизия не смогла прорвать советскую оборону. 50-я дивизия в районе Чоргуна на первом этапе продвинулась внутрь второго советского сектора обороны, но энергичные контратаки противника отбросили ее на исходные позиции. Об эффективности обороны советских войск свидетельствуют потери LIV корпуса — не менее 306 убитых, 1342 раненых и 50 пропавших без вести, что эквивалентно двум полным батальонам. Непропорционально большими были потери 24-й дивизии — 592 человека. Неудивительно, что генерал Хансен перепоручил нанесение главного удара 22-й дивизии вместо 24-й, чтобы закрепить успех в долине реки Бельбек[1327].

Однако советским войскам относительный успех обороны достался дорогой ценой. Во время немецкого наступления Октябрьский в Севастополе отсутствовал, и руководил обороной генерал Петров и командующие секторами. Особенно упорными были бои в третьем и четвертом секторах (северо-восток и север соответственно), на которые пришелся основной удар немцев. 17 декабря тяжелые бои вели 8-я морская бригада, 25-я стрелковая дивизия, 40-я кавалерийская дивизия (она сражалась в пешем строю!), 172-я и 95-я стрелковые дивизии, 7-я бригада морской пехоты. Накал сражения не ослабевал и в последующие дни. Как писал советский историк Иванов, «огромному превосходству врага в численности и боевой технике защитники Севастополя противопоставили мужество и стойкость. Каждая сотня метров продвижения вперед доставалась противнику ценою огромных потерь, но быстро таяли и ряды защитников черноморской крепости». Потери восполнялись «из личного состава береговых батарей, саперных и тыловых частей, рабочих с предприятий города»[1328]. Больше резервов не было. С самого первого часа тщеславное наступление Манштейна на Севастополь превратилось в «бои на истощение». Главным фактором стала стойкость войск, а не тактическое искусство, что и предопределило исход операции. У обеих сторон ресурсы быстро иссякали.

Некоторые советские историки утверждали, что Манштейн планировал наступление так, чтобы овладеть Севастополем за четыре дня, то есть к 21 декабря, ровно через шесть месяцев после начала операции «Барбаросса». Другие предполагали, что он обещал Гитлеру взять Севастополь к Рождеству — 24-го числа[1329]. Все это лишь догадки. Однако совершенно очевидно, что 21–22 декабря 1941 г. обе стороны переживали серьезный кризис. Немецкая 22-я дивизия продолжала продвигаться вперед по долине реки Бельбек, а 132-я дивизия добилась некоторых успехов в южном направлении в окрестностях Камышлы, но ни 24-я, ни 50-я дивизия не сумели потеснить противника. Манштейн хотел изменить направление атаки 24-й дивизии, чтобы она наступала севернее, но Хансен отговорил его. На юге 72-я дивизия в конце концов овладела горой Гасфорта, но не сумела развить успех. В то время немцы не осознавали, насколько быстро редеют линии обороны противника и насколько критичной представляется сложившаяся ситуация командованию советских войск. В такие моменты неустойчивого равновесия излюбленным оружием издавна была пропаганда. 21 декабря 1941 г. Военный совет Черноморского флота выпустил обращение к защитникам Севастополя: «…Ни шагу назад в борьбе за Севастополь!.. помните, что к Севастополю приковано внимание народов не только нашей Родины, но и всего мира. Родина ждет от нас победы над врагом. Ни шагу назад! Победа будет за нами!»[1330] Несмотря на сильнейшее давление, защитники города не отступали.

В последний момент 79-я бригада морской пехоты, готовившаяся к наступлению на Феодосию, была переброшена к Севастополю; моряки высадились на берег 21 декабря и сразу вступили в бой. Октябрьский также вернулся в город, хотя и с задержкой из-за тумана. В тот же день советское командование рассматривало идею начала крупного контрнаступления из города. Однако, посовещавшись, Октябрьский и его коллеги решили, что такую попытку лучше предпринять после крупных десантных операций на побережье Крыма у Керчи и Феодосии. Октябрьский предполагал, что наступление Манштейна «захлебнется»[1331]. Его прогноз оказался точным. И все же наступление немцев на северную часть Севастополя продолжалось. 79-я бригада морской пехоты под командованием энергичного полковника А. С. Потапова сумела перейти в наступление на своем участке, но 22 декабря дрогнула 388-я стрелковая дивизия, оставив незащищенным фланг 8-й бригады морской пехоты. Такое развитие событий вынудило Октябрьского отдать приказ об отступлении всех частей к северу от Бельбекской долины[1332]. По мере того как сжимался периметр советской обороны, особенно в четвертом и третьем секторах, а потери угрожающе росли, в обороне появились и другие трещины.

Какова бы ни была роль случая (или удачи) во всех его проявлениях, боевые действия проходят преимущественно в условиях жестоких столкновений и неопределенности. Пессимизму — перед лицом предполагаемого поражения или разочарования от отсутствия прогресса — подвержены даже самые талантливые и уверенные в себе командиры. Военачальники противника видят те же самые факты, но их восприятие успеха или неудачи может существенно отличаться. За несколько часов до приказа Октябрьского об отступлении перспективы представлялись неутешительными и командующему немецким LIV корпусом. Утром 22 декабря он по телефону докладывал Манштейну:

«Ситуация на чрезмерно растянутом фронте с постоянно уменьшающимся боевым составом стала очень опасной. Попытки выпрямить фронт к северу от Бельбека потерпели неудачу. 24-я пехотная дивизия понесла очень большие потери в ожесточенном бою на труднопроходимой лесистой местности. Я должен констатировать, что выбить противника с позиций к северу от Бельбека силами, имеющимися в моем распоряжении, невозможно»[1333].

Но в течение этого и следующего дня 22-я дивизия, поддержанная наступлением 132-й дивизии на юге, смогла совершить невозможное. Советские войска отступили к югу от реки Бельбек, оставив важный участок внешнего периметра обороны.

Несмотря на отступление и растущие потери (22 декабря на Кавказ были эвакуированы более 2500 раненых, а 23-го — еще 2000), Октябрьский не утратил решимости к сопротивлению. Подкрепление продолжало поступать. 24 декабря в Севастополе высадилась вторая половина 345-й стрелковой дивизии вместе с батальоном из двадцати восьми танков Т-26. «Слабовато…» — так адмирал характеризовал это подкрепление, поскольку половина танков были оснащены 45-мм пушками, а половина — только пулеметами. Тем не менее прибывшие войска были очень нужны. Историк немецкой 22-й пехотной дивизии вспоминал, что в тот день было «относительно тихо», войска на передовой «мерзли в траншеях и русских бункерах… и впервые усомнились в успехе из-за недавних потерь»[1334].

25 декабря защитники Севастополя отбили немецкие атаки от Чоргуна и Мекензиевой фермы в восточной части второго сектора. На севере четвертого сектора немецкая 22-я пехотная дивизия подверглась массированному артиллерийскому обстрелу и бомбардировке с воздуха. Большой урон противнику нанесли 305-мм пушки береговой батареи «Максим Горький I» (№ 30)[1335]. По мере ослабления боевого духа немцев рос оптимизм советского командования. В тот день Октябрьский отмечал: «Мы более уверенно сейчас себя чувствуем, приводим в порядок части… Противник же зализывает раны». В частности, в советского адмирала вселяло уверенность планируемое контрнаступление советских войск, которое откроет «новый этап в борьбе за Крым». Высадка десанта 26 декабря к югу от Керчи породила большие надежды, в том числе на снятие осады Севастополя. Несмотря на весь оптимизм командующего, оборона города дорого обходилась его защитникам. 27 декабря Октябрьский сообщает, что через десять дней после начала немецкого наступления потери составили «12 000 раненых. Более 1000 убитых и 3000 пропавших без вести» — всего шестнадцать тысяч человек[1336]. Наступление немцев продолжилось и на следующий день.

28 декабря LIV корпус возобновил наступление на район крепости к северу от Севастопольской бухты. И снова на острие атаки была 22-я пехотная дивизия, поддерживаемая артиллерией и реактивными минометами «Небельверфер» — немецкие солдаты называли их «наземными бомбардировщиками»[1337]. 16-й пехотный полк на левом фланге дивизии и 65-й на правом наступали на узком участке в направлении соответственно форта «Сталин» и Бастиона. Вторая цель представляла собой укрепление на гребне холма к востоку от батареи № 30. 28-го числа 65-й полк захватил Бастион, но на следующий день советские войска массированной контратакой, поддержанной танками, отбросили немцев назад. Этот успех противника поставил под угрозу открытый фланг 16-го полка, который продвинулся вглубь советской обороны до станции Мекензиевы горы, всего в 2 километрах от берега Севастопольской бухты. Тем не менее 29 декабря солдаты полковника Хольтица отбили атаку советских танков и весь день 30 декабря удерживали свои позиции. В ночь с 30 на 31 декабря передовые части 16-го пехотного полка, собрав все силы для решающего удара, с четвертой попытки преодолели проволочные заграждения форта «Сталин». Однако «необыкновенно плотный» огонь советской артиллерии и большие потери (в некоторых ротах в строю оставалось по двадцать человек) не позволили немцам развить успех[1338]. Неудачная атака на форт «Сталин» стала кульминацией второй попытки Манштейна взять Севастополь штурмом. Дальше продвинуться не удалось: возможности обескровленных дивизий одиннадцатой армии были исчерпаны.

СОВЕТСКАЯ КЕРЧЕНСКО-ФЕОДОСИЙСКАЯ ДЕСАНТНАЯ ОПЕРАЦИЯ

26 декабря 1941 г., в самый разгар наступления Манштейна на Севастополь, советские войска перешли в контрнаступление. По приказу Ставки 44-я и 51-я армии Кавказского фронта под командованием соответственно генерал-майора А. Н. Первушина и генерал-лейтенанта В. Н. Львова, поддерживаемые Черноморским флотом и Азовской флотилией, начали десантную операцию с целью захвата Керченского полуострова и снятия блокады с Севастополя. 51-я армия высадила пятнадцать тысяч человек к северу и югу от Керчи; 44-я армия нанесла вспомогательный удар на мысе Опук на севере полуострова, сохранив основные силы для последующей операции у Феодосии 29 октября.

Высадка подразделений 224-й стрелковой дивизии, 2-й стрелковой бригады и 83-й бригады морской пехоты в окрестностях Керчи 26 декабря проходила в сложных условиях. Шторм мешал переброске войск с судов на берег, а недостаточная поддержка авиации и тактические ошибки дали возможность немецким ВВС и 46-й пехотной дивизии ликвидировать несколько плацдармов противника. Тем не менее командующий XLII корпусом генерал-лейтенант Ханс фон Шпонек попросил разрешения оставить Керченский полуостров. Манштейн приказал ему «сбросить его [врага] в море»[1339]. Он направил в район Керчи румынские 8-ю кавалерийскую и 4-ю горную бригаду и немецкий 213-й пехотный полк (последний из полков отведенной из Крыма 73-й дивизии). Туда же перебрасывался моторизованный полк Корне. 28 декабря у немецкого командования создалось впечатление, что десант у Керчи можно если не уничтожить, то остановить силами 46-й дивизии еще до прибытия этих подкреплений.

Рано утром 29 декабря 1941 г. — это оказался один из самых важных дней в военной карьере Манштейна — подразделения советской 44-й армии высадились к северу от Феодосии. Опасаясь, что его подразделения будут отрезаны от основных сил, Шпонек приказал оставить Керченский полуостров. Он доложил о ситуации и своем решении в штаб одиннадцатой армии в 10:25, а в 11:02 подтвердил начало эвакуации. Шпонек не получил переданный в 11:12 приказ Манштейна, категорически запрещавший отступление, поскольку штаб XLII корпуса уже отключил свою радиостанцию и двигался на запад. Связи не было до 15:00. Затем Шпонек сообщил штабу одиннадцатой армии, что отход 46-й дивизии проходит по плану. Теперь, с учетом ухудшающегося положения под Феодосией по мере продолжения высадки советского десанта, который теснил слабый немецкий гарнизон, поворачивать дивизию назад не было смысла. Раздраженный произошедшим, и не в последнюю очередь потому, что все случилось вопреки его намерениям, Манштейн осознал, что должен принять свершившийся факт. Вечером того же дня он отстранил Шпонека от командования дивизией и заменил его генерал-лейтенантом Фридрихом Маттенклоттом, недавно назначенным командиром XXX корпуса[1340].

На пике кризиса, 29 декабря 1941 г., штаб армейской группы «Юг» передал Манштейну последние указания Гитлера. Ничего утешительного — не учитывая реальной обстановки, фюрер приказывал продолжать наступление на Севастополь, независимо от того, что происходит под Керчью. Однако развитие ситуации под Феодосией угрожало всей группировке под командованием Манштейна. К утру 30 декабря советская 44-я армия сумела закрепиться на плацдарме, перебросив на берег почти 23 тысячи человек и тридцать четыре танка. Эти силы были способны отрезать отступающую немецкую 46-ю дивизию. Получив подкрепления и соединившись с 51-й армией, советские войска могли нанести удар в центр Крыма. Если удастся захватить жизненно важные транспортные и железнодорожные узлы в Симферополе (где в госпиталях находились десять тысяч раненых немецких солдат) и Джанкое или перерезать «дорогу жизни» между ними, то судьба одиннадцатой армии будет предрешена[1341]. 29 декабря Хансен сообщил неутешительные новости с севастопольского фронта: в этот день его атаки не принесли существенного успеха. Более того, густой туман не позволил авиации осуществить необходимую поддержку с воздуха как над Севастополем, так и над Феодосией. Все это, признавался Манштейн в военном дневнике, складывалось в «очень плохую ситуацию»[1342]. Такая недосказанность в разгар кризиса, почти британская по тону, не могла замаскировать настоящее положение дел. Если Манштейн не сможет очень быстро перебросить войска от Севастополя в восточную часть Крыма, он столкнется с возможностью поражения. Существенно улучшить положение одиннадцатой армии могли бы своевременно прибывшие подкрепления.

Советское командование — несмотря на трудности и разочарования десанта в районе Керчи — смогло добиться успеха под Феодосией. Это открывало возможности нанести серьезный удар по армии Манштейна и даже разгромить ее. В этих непростых обстоятельствах на стороне войск оси в Крыму сыграли удача, а также точное исполнение приказов. Несколько раз Манштейна спасали серьезные ошибки советского командования. Ни 44-я, ни 51-я армия, похоже, не сумели проявить инициативу и воспользоваться слабостью противника. В Севастополе Октябрьский, несмотря на усиливающееся давление Манштейна, все сильнее раздражался при виде того, как упускается эта бесценная возможность снять блокаду города. Но и в Севастополе обстановка оставалась сложной.

28 декабря главнокомандующий Черноморским флотом писал не только о тяжелых потерях в Керчи, но и о неудачах в Севастополе. Октябрьский сетовал, что командующие секторами «переоценивают силы врага»: на отражение атаки двух немецких рот с 5–7 танками они бросили все имеющиеся в их распоряжении силы. И при этом генералы жаловались: «Очень тяжело». Недооценивать врага нельзя, но «надо верить в свои силы», заключил он. 29 декабря наступление немцев продолжилось, и Октябрьский отметил, что «несмотря на большие потери, которые несет враг, он продолжает лезть. Становится непонятной его слепота, бессмысленные большие потери людей». Войска Кавказского фронта пытались расширить захваченные плацдармы; «противник оказывает сильное сопротивление, но отступает». Несмотря на оптимистичное заявление, что «после этого, безусловно, должно измениться положение и у нас в Севастополе», советские войска утрачивали оперативную инициативу, а Манштейн накапливал силы, чтобы остановить продвижение противника на запад, а затем начать контрнаступление на Феодосию и вернуть себе город[1343]. Зная о желании Гитлера, чтобы Севастополь был захвачен как можно скорее, Манштейн решил продолжать операции и на этом направлении.

Несмотря на атаки LIV корпуса на Севастополь 30 декабря и на локальный успех 16-го пехотного полка, штаб одиннадцатой армии был вынужден смириться с действительностью. Манштейн и его подчиненные поняли, что единственный способ устранить растущую угрозу жизненно важным коммуникациям в Крыму — остановить наступление на Севастополь, чтобы высвободить необходимые силы для устранения новой угрозы. Требовалось срочно стабилизировать положение на востоке полуострова. Следует отдать должное дару убеждения Манштейна, который сумел доказать Гитлеру, что необходимо не только приостановить наступательные операции под Севастополем, но и отойти на позиции, которые можно защищать меньшими силами, чем открытые аванпосты посреди советской обороны. Несмотря на то что любое отступление противоречило приказу фюрера сражаться до победы, Гитлер согласился с доводами командующего. 31 декабря Манштейн отдал приказ, разрешающий истощенным и уставшим дивизиям LIV корпуса отступить к северу от реки Бельбек.

Таким образом, год закончился не триумфальным взятием немцами Севастополя, а укреплением позиций, окружавших город. При отступлении пришлось оставить большую часть территории, которая была отвоевана дорогой ценой, — например, позиции 22-й дивизии. Комментируя отход, Манштейн в мемуарах отметил:

«То, что Гитлер был недоволен этим решением (хотя и не мог изменить его), так как оно противоречило только что отданному им строгому приказу, запрещавшему добровольно оставлять что-либо, ничего не значило в сравнении с ответственностью, которую я испытывал перед войсками, понесшими такие большие потери. Но, именно думая о своих войсках и о том, как сохранить людей, мне пришлось принять это решение»[1344].

Второй немецкий штурм Севастополя (Манштейн упорно продолжал считать его «первым»), на который возлагали такие надежды, не был «утерянной победой», но привел если не к унизительному, то к обидному поражению. Вопреки заявлению Манштейна и других немецких генералов, представляется неправдоподобным, что еще одна пехотная дивизия, не говоря уже о полке, могла склонить чашу весов в пользу атакующих[1345]. Но храбрые защитники города во главе с Октябрьским не могли позволить себе почивать на лаврах. Они стойко отражали атаки противника и не отступили, но их потери были очень велики. Немецкие и румынские войска теперь лучше знали местность и могли извлечь уроки из недавних операций, использовать полученный опыт при следующем штурме. Тем временем советское командование возлагало большие надежды на то, что разворачивающаяся Керченско-Феодосийская десантная операция превратится в полномасштабную кампанию по изгнанию врага из Крыма. Планы Кавказского фронта были многообещающими, но результат оказался далек от ожидаемого.

УДАР И КОНТРУДАР: ЯНВАРЬ — АПРЕЛЬ 1942 Г.

После приостановки немецкого наступления на Севастополь судьба города зависела от исхода боев на востоке Крыма. Октябрьский полностью сосредоточился на поддержке флотом войск Кавказского фронта, а Петрову и его коллегам в Севастополе на следующие пять месяцев предназначалась роль сторонних наблюдателей. Бои вокруг города продолжались: общее затишье время от времени прерывалось атаками советских войск на позиции немцев, с поддержкой с воздуха. Обычно эти атаки совпадали с операциями на других участках и предназначались для того, чтобы противник не мог перебросить силы с севастопольского фронта. Вокруг города шла окопная война, во многих отношениях напоминавшая осаду 1854–1855 гг.

С точки зрения советского командования освобождение Крымского полуострова и снятие блокады Севастополя зависело от быстрого развития успеха, достигнутого под Керчью и Феодосией. Манштейн в мемуарах критикует противника, не сумевшего развить успех, и преподает читателю урок по планированию военной кампании. По его мнению, советская 51-я армия преследовала немецкую 46-ю дивизию «очень нерешительно». Советская 41-я армия «к нашему удивлению» направила основные силы не на запад, а «на восток, навстречу 51-й армии». Таким образом, «противник явно видел перед собой только тактическую цель — уничтожение наших сил на Керченском полуострове — и совершенно упустил из виду оперативную цель — пересечение основной жизненной артерии 11-й армии»[1346]. Но изучение советских документов показывает, что ситуация была не такой простой, а также дает несколько примеров несогласованности действий. В первые дни 1942 г. шла активная переписка между нетерпеливой Ставкой и неповоротливым штабом Кавказского фронта, старавшимся преодолеть сомнения и задержки, связанные с плохой погодой и недостатками логистики. Это яркий пример огромной пропасти между теоретическими требованиями военной стратегии и оперативным искусством, а также между планированием и проведением тактических операций.

1 января 1942 г. командующий Кавказским фронтом генерал-лейтенант Козлов отправил в Москву план освобождения Крымского полуострова. Он предлагал «добиться полного окружения и уничтожения группировки противника… наступлением моторизованной группы в направлении Перекопа, с одновременным наступлением на Симферополь и вдоль побережья Черного моря». Козлов предполагал, что наступление начнется в период между 8 и 12 января. В конце следующего дня (2 января) из Ставки пришло распоряжение, не только одобрявшее план Козлова, но и требовавшее «всемерно ускорить сроки окончания сосредоточения войск и начала перехода в общее наступление». Для этой цели высшее командование «предлагало» (в сущности, требовало) «использовать все возможные средства для переброски войск в Крым как по линии Черноморского военного, так и гражданского флотов». Директива Ставки заканчивалась оптимистически: «В случае установления отхода противника из Крыма немедленно перейти в общее наступление всеми имеющимися в Крыму силами и средствами, независимо от окончания сосредоточения, с целью выхода на Перекоп и Чонгар — отрезать пути отхода противнику»[1347].

Манштейн, несмотря на серьезное давление противника, не имел никакого желания оставлять Севастополь или Крым. В советской Ставке прекрасно понимали, что каждый день промедления Козлова увеличивает шансы немцев отразить угрозу со стороны Кавказского флота. В начале января одиннадцатая армия сумела накопить достаточно сил для организации линии обороны от перешейка Керченского полуострова до Феодосии. Следующий шаг — сосредоточить силы для возврата этого города. Для этой цели к Феодосии из Севастополя были направлены 132-я и 170-я дивизии.

Все внимание немцев сосредоточилось на восточной части Крыма, и тут советские войска преподнесли еще один сюрприз — 5 января 1942 г. началась высадка десанта у Евпатории, на западном побережье полуострова. Манштейну снова пришлось с трудом собирать силы для отражения новой угрозы. Для этого в район Евпатории пришлось отправить не только разведывательный батальон 22-й пехотной дивизии, 70-й инженерный (моторизованный) батальон и несколько артиллерийских батарей, но развернуть 105-й пехотный полк 72-й дивизии, который на автотранспорте уже перебрасывался к Феодосии. Возможно, такая крупная группировка была чрезмерной реакцией на высадку десанта численностью до батальона (приблизительно 700 человек) из 2-й бригады морской пехоты, переброшенного морем из Севастополя, к которому присоединились местные партизаны и вооруженные жители города. Но Манштейн не мог рисковать и позволить противнику высадить на берег дополнительные силы, которые станут угрожать его коммуникациям. Таким образом, атака, предназначенная для отвлечения немецкого командования и ослабления группировки под Феодосией, превратилась в жесточайшее сражение за Евпаторию.

После двух дней интенсивных боев немецкая сводная группа под командованием полковника Фридриха Вильгельма Мюллера из 105-го пехотного полка установила контроль над Евпаторией. Особенно отличились саперы под командованием подполковника Губертуса Марии Риттера фон Хейгла. По свидетельству одного из младших офицеров, его командир «в критические моменты без промедления разворачивал команды огнеметчиков и подрывников», а также вел за собой людей в атаку «против самого сильного гнезда сопротивления в городе — здания гостиницы»[1348]. В боях за город погиб командир 22-го разведывательного батальона подполковник Оскар фон Боддин, пользовавшийся любовью и уважением солдат. Немецкая армия жестоко отомстила. Манштейн писал, что «было убито около 1200 вооруженных партизан», но согласно советским источникам немцы расстреляли не менее трех тысяч человек, в том числе гражданских лиц и морских пехотинцев, которые были захвачены в плен[1349]. В войне между Германией и Советским Союзом противники не знали пощады. За умелое командование и храбрость в боях за Евпаторию Риттер фон Хейгл 13 января 1942 г. был награжден Рыцарским крестом, а вскоре получил повышение.

Тем временем Сталин, возлагавший большие надежды на евпаторийский десант, выражал все большее недовольство отсутствием прогресса у Козлова. Во время переговоров по прямому проводу он приказывал командующему фронтом:

«Общая стратегическая обстановка требует, чтобы наступление было начато не позже 12-го числа. В противном случае будет поздно, так как обстановка в Крыму будет ухудшаться для наших армий. Накапливайте побольше сил в Феодосии и на Керченском полуострове, подвозите тылы, усильте авиационную группу и действуйте со всей решительностью, без колебаний и без постоянных оглядываний назад».

Козлов планировал, что наступление начнется с подготовительных диверсионных операций в ночь с 11 на 12 января, но не смог подготовить ни эти операции, ни главное наступление. Немцы нанесли удар первыми. Высадка советских войск под Судаком 15–16 января была отменена из-за боев, развернувшихся севернее этого места.

15 января 1942 г. началось наступление одиннадцатой армии с целью возвращения Феодосии. Условия были далеки от идеальных: подобные плацдармы следует атаковать как можно раньше, пока высадившиеся войска не успели развернуться и приготовиться к защите своих позиций. В данном случае момент наибольшей уязвимости противника был упущен: 44-я армия (состоявшая как минимум из шести дивизий) имела в своем распоряжении более двух недель, чтобы подготовиться к контрудару противника. Начало наступления одиннадцатой армии задержали несколько факторов, в том числе время, необходимое для концентрации скудных сил (три ослабленные немецкие дивизии и две румынские бригады), а также неожиданная оттепель 9 января, сделавшая все дороги непроезжими. Более того, плохая погода ограничила действия авиации перед началом наступления[1350]. Плюсом было своевременное прибытие румынской 18-й пехотной дивизии, первого из подкреплений, которые просил Манштейн. У главнокомандующего одиннадцатой армией все же оставались серьезные сомнения относительно успеха операции. 14 января он записал в дневнике, что это было «очень трудное решение, атаковать всего тремя слабыми дивизиями, со слабой артиллерией, без танков и с проблематичной поддержкой авиации». Но это был «последний шанс… которым следовало воспользоваться. Да поможет нам Бог!»[1351]. Несмотря на то что немцы не обладали трехкратным превосходством в численности, которое в теории требовалось атакующим, слабая и плохо управляемая оборона советских войск рассыпалась быстрее, чем они предполагали.

Простой план Манштейна оказался эффективным. Пока XLII корпус вместе с румынами удерживал перешеек Керченского полуострова, немецкая 46-я пехотная дивизия и отдельный 213-й пехотный полк поддерживали XXX корпус (в составе 132-й и 170-й дивизий), который нанес главный удар в направлении Феодосии. Восстанавливая репутацию после самовольного отступления из Керчи, 46-я дивизия прорвала оборону советских войск на высотах к югу от Петровки, к северо-востоку от города. В результате удара немецкой авиации по командному пункту 44-й армии был тяжело ранен ее командующий Первушин, что нарушило управление войсками. Тем временем XXX корпус упорно продвигался к Феодосии, и 18 февраля город был очищен от советских войск. 44-я армия была разбита, но многие ее части сумели отойти на Керченский полуостров, удерживаемый 51-й армией. Оборона и отступление советских войск были хаотичными. 21 января был отстранен от должности генерал-майор Иван Федорович Дашичев, временно сменивший Первушина. Его отдали под трибунал, признали виновным в небрежности и нерешительности и отправили в лагеря, где он провел десять лет.

Желая как можно быстрее развить успех, достигнутый под Феодосией, Манштейн планировал продолжить наступление на Керченский полуостров. Но этого сделать не удалось: войска устали, а (самое главное) обещанная дополнительная поддержка с воздуха и подкрепление в виде танкового батальона были направлены штабом группы армий «Юг» на другие участки фронта. Благоприятный момент был упущен, и противники в течение следующих четырех месяцев занимали позиции на перешейке Керченского полуострова (немцы называли его Парпачским перешейком, а советское командование — Ак-Монай). Однако Сталин был недоволен сложившимся положением. Он рассматривал потерю Феодосии лишь как временную неудачу и полностью «сосредоточился на своей цели — очистить Крым от немецких войск и снять осаду Севастополя»[1352]. Возвращение Феодосии не стало решающей победой одиннадцатой армии, поскольку на Керченском полуострове оставалась сильная группировка врага, но успех этой операции явно стабилизировал обстановку в Крыму. Манштейн мог с облегчением вздохнуть: операция не только укрепила боевой дух немецких войск, но и восстановила его уверенность в себе и репутацию после недавних неудач под Севастополем и Керчью.

После ожесточенных боев под Феодосией обе противоборствующие стороны были истощены и не способны на крупные операции. Таким образом, надежд на быстрое освобождение Севастополя уже не осталось. Козлов под сильным нажимом Сталина готовился начать новое наступление 31 января (к которому его войска совсем не были готовы), а в это время Ставка воспользовалась возможностью для реорганизации командования. Кавказский фронт был разделен на два: Крымский фронт и Закавказский военный округ. Бывшая группировка теперь включала 44, 47 и 51-ю армии, силы Севастопольского оборонительного района, Черноморский флот, Азовскую флотилию и военно-морскую базу в Керчи. Как это ни удивительно, командующим новым Крымским фронтом, несмотря на все прошлые неудачи, был назначен генерал-лейтенант Козлов. Но в этом назначении был и неприятный аспект: Ставка направила двух своих представителей с задачей контролировать и направлять его действия и действия его штаба. Это были близкие подручные Сталина, начальник Главного политического управления Красной армии комиссар первого ранга Л. З. Мехлис и его помощник генерал-майор П. П. Вечный из Генерального штаба. По словам Гланца, «обоих в равной степени ненавидели и боялись многие офицеры Красной армии»[1353]. Такое грубое вмешательство сверху в систему управления войсками редко приводит к слаженной работе, но Козлов находился не в том положении, чтобы протестовать. Авторитет Ставки был непререкаем. Несмотря на все старания Козлова и «помощь» со стороны Мехлиса и Вечного, давно намечавшаяся керченская операция по «ликвидации феодосийской группировки врага» началась только 27 февраля 1942 г.

Пока все внимание сосредоточилось на Керчи и Феодосии, LIV корпус (22, 24 и 50-я пехотные дивизии), два полка 72-й пехотной дивизии и румынская 1-я горная бригада продолжали пополнять личный состав на позициях вокруг Севастополя. Советские защитники города (по оценкам немцев, семь стрелковых дивизий, спешенная кавалерийская дивизия и три бригады морской пехоты) «окружили город железной стеной»[1354]. Подчиненные Петрова старались изо всех сил, чтобы сделать жизнь противника тяжелой и опасной. Перед немецким наступлением в декабре 1941 г. оборонительные сооружения Севастополя были усилены новыми батареями береговой артиллерии, в основном оснащенными 130-мм корабельными орудиями, которые могли поражать наземные цели (см. табл. 13.2). Стволы многих орудий были изношены в результате интенсивной стрельбы, особенно в декабре 1941 г., но советские артиллеристы сумели их заменить. Поэтому в 1942 г. мощь артиллерийского огня, обрушивавшегося на немцев и румын, практически не уменьшилась.

Таблица 13.2. Дополнительные батареи береговой обороны Севастополя[1355]

Кроме ежедневных опустошительных обстрелов, серьезную угрозу представляли подразделения советских снайперов. Эти искусные наблюдатели, разведчики и стрелки уничтожили сотни солдат и офицеров противника, занимавшихся рутинными делами. Одним из самых известных снайперов, проявивших себя под Одессой и Севастополем, была женщина. 6 апреля 1942 г. старший сержант Людмила Михайловна Павличенко была награждена дипломом Военного совета Красной армии, подтверждавшим, что она «уничтожила 257 фашистов»[1356]. Всего на ее счету было 309 вражеских солдат и офицеров. После ранения, полученного в июне 1942 г. в ходе минометного обстрела, она больше не участвовала в боях; впоследствии ее удостоили звания Героя Советского Союза. Неудивительно, что подвиг Павличенко постарались максимально использовать — ее отправили в пропагандистскую поездку по Великобритании и Соединенным Штатам Америки[1357]. Людмила Михайловна демобилизовалась в звании майора и после войны вернулась к прерванной учебе.

С февраля по май 1942 г. основным местом многочисленных атак советских войск и немецких контратак оставался Керченский полуостров. До середины апреля инициатива принадлежала Крымскому фронту. Но командиры не смогли должным образом использовать свое численное преимущество, растратив его в череде плохо спланированных и нескоординированных атак. Одиннадцатая армия, получившая необходимые подкрепления, отразила их без особого труда. 8 мая 1942 г. войска Манштейна перешли в наступление и в ходе блестящей операции разгромили Крымский фронт и вновь заняли Керчь. Этот успех немцев подготовил условия для решающего штурма Севастополя, который начался в июне. Но несколько раз, когда сказывалось численное превосходство советских войск, особенно на Керченском полуострове, перспективы победы войск оси в Крыму выглядели сомнительными.

Первоначальный план февральской операции Крымского фронта предполагал наступление в первом оперативном эшелоне двух армий (51-й и 44-й) соответственно в направлении реки Биюк-Карасу и Старого Крыма. Второй эшелон состоял из 47-й армии под командованием генерал-майора К. С. Колганова, переправленной с Северного Кавказа; ей отводилась роль мобильной группы фронта. В ожидании полного разгрома армии Манштейна перед 47-й армией было поставлено несколько задач, самая масштабная из которых формулировалась следующим образом: «наступлением на Джанкой перерезать пути отступления крымской группировки врага». Однако к завершению планирования цель операции сократилась до «окружить и уничтожить феодосийскую группировку врага», с более ограниченными по времени и охвату целями для отдельных армий. К концу февраля в составе Крымского фронта насчитывалось одиннадцать стрелковых и кавалерийских дивизий, три стрелковые бригады, танковая бригада, мотоциклетный и моторизованный полк, а также резервные танковый и артиллерийский полки. Советские источники сообщают о «двукратном превосходстве над противником в личном составе и артиллерии, и в подавляющем превосходстве в танках»: Манштейн располагал «пятью пехотными дивизиями» и «тремя румынскими бригадами»[1358]. В реальности одиннадцатая армия сумела сосредоточить три немецкие дивизии (46, 132 и 170-ю), румынскую 18-ю пехотную дивизию, румынскую бригаду и немецкий отдельный 213-й пехотный полк.

Несмотря на длительную подготовку к наступлению, Крымский фронт не смог первым ударом прорвать оборону одиннадцатой армии, хотя румынская 18-я дивизия понесла тяжелые потери. С целью поддержки наступления советских войск Приморская армия в Севастополе в период с 27 февраля по 2 марта предприняла серию из тридцати пяти атак, из которых «одиннадцать осуществлялись силами как минимум полка». Немецким 22-й и 24-й дивизиям пришлось нелегко, но они удержали свои позиции. На Керченском полуострове ненастная погода (почему-то считается, что она обеспечивала преимущество советским войскам) и плохое управление сорвали планы Козлова. 2 марта 1942 г. в 23:40 он пессимистично докладывал в Ставку: «В результате непроезжих дорог и невозможности действий танков и пехоты на бездорожье, я решил временно приостановить наступление на достигнутых рубежах, в готовности возобновить решительное наступление, как только местность станет пригодной для движения»[1359].

Отсутствие успехов и пессимизм не понравились Сталину. Козлова обвинили в «неумелом использовании в армиях средств усиления, а именно: РСов[1360], минометов, артиллерии, танков и авиации». Тем не менее рекомендации Козлова были приняты, и 3 марта наступление «приостановили». Удивительно, но Козлов сохранил свой пост, а в указанных недостатках обвинили начальника штаба фронта генерал-майора Федора Ивановича Толбухина[1361]. Его снятие с должности было делом рук Мехлиса. Козлов — для него это была настоящая катастрофа — лишился начальника штаба, которому доверял, а вместо него получил подозрительного Вечного. С этого момента коварный Мехлис приобрел чрезмерное влияние на штаб фронта. Его ошибочные рекомендации внесли существенный вклад в разразившуюся катастрофу.

6 марта Приморская армия атаковала позиции немецкой 24-й дивизии под Севастополем, а наступление Крымского фронта на позиции одиннадцатой армии на Парпачском перешейке возобновилось только 13 марта. Такая несогласованность была характерна для советского планирования операций в тот период. Тем не менее советские войска медленно, но неуклонно наступали на северный сектор, удерживаемый XLII корпусом. Какое-то время казалось, что в конечном итоге Козлова ждет долгожданный успех. Войска Манштейна были измотаны, а румыны (на которых пришелся основной удар) держались из последних сил. Манштейн настоятельно требовал подкреплений — две танковые дивизии и дополнительную поддержку с воздуха — у группы армий «Юг», чтобы удержать позиции, а затем перейти в наступление. Тем временем помощь была на подходе. Немецкое высшее командование уже направило в Крым только что сформированные 22-ю танковую дивизию и 28-ю дивизию легкой пехоты. Манштейн получил эти подкрепления в середине марта, но с условием задействовать их только в случае крайней необходимости. Это произошло раньше, чем предполагалось. Хотя первая атака 22-й танковой дивизии под командованием генерал-майора Вильгельма фон Апеля оказалась неудачной (Манштейн приписал это недостаточной подготовке), она сорвала готовящееся наступление советских войск. К тому времени ударная сила Крымского фронта постепенно ослабевала. Манштейн с удовлетворением отмечал, что 26 марта в следующей атаке участвовали только четыре дивизии Красной армии[1362].

Последнее наступление Крымского фронта началось 9 апреля 1942 г. Но вскоре оно закончилось, не достигнув успеха. К 11 апреля стало ясно, что усиленная немецко-румынская оборона выстоит, и наступление было остановлено. К 15 апреля советские войска вернулись на исходные позиции. Потери Козлова были огромными. По оценке Гланца, они составили «более 40 % личного состава, 52 % танков и 25 % артиллерии». За четырехмесячный период с 1 января по 30 апреля общие потери фронта превысили 352 тысячи человек. Что же привело к такой катастрофе? Критики командования фронта называют несколько факторов, в том числе слабую разведку, недостаточную подготовку личного состава, очень плохую координацию родов войск (требовавшую тесного взаимодействия пехоты, бронетанковых частей и артиллерии) и не в последнюю очередь неспособность использовать мощную огневую поддержку Черноморского флота и Азовской флотилии[1363]. Даже если не учитывать ошибки советского командования, конечным результатом наступательных операций Крымского фронта стали тяжелые потери, дезорганизация и деморализация частей и подразделений, которые были уже не способны отразить атаки противника. Крымский фронт не смог продвинуться вперед и в ходе наступления истощил свои силы. Оперативная инициатива перешла к Манштейну и его одиннадцатой армии.

ОПЕРАЦИЯ «ОХОТА НА ДРОФ» 8–19 МАЯ 1942 Г.

Операция Манштейна по возвращению контроля над Керченским полуостровом должна рассматриваться в более широком контексте. Планы Гитлера на 1942 г., изложенные в директиве № 41 от 5 апреля 1942 г., предусматривали взятие Ленинграда на севере, удержание позиций в центре и концентрацию всех имеющихся сил на юге, чтобы захватить важные в экономическом отношении нефтяные месторождения Кавказа[1364]. Решение этой последней задачи было главной стратегической целью операции «Блау». Важным условием летнего наступления немецкой армии выступал окончательный захват Крыма, в том числе разгром советских войск на Керченском полуострове и долгожданное взятие Севастополя. Размышляя над последовательностью решения стоявших перед ним задач, Манштейн пришел к выводу, что на Керченском полуострове «противнику нельзя было давать времени оправиться от своих потерь, понесенных в неудавшихся наступлениях»[1365]. Таким образом, приоритет отдавался задаче разгрома вражеской группировки на полуострове, после чего планировалось начать штурм Севастополя.

При разработке и проведении операции, получившей название «Охота на дроф», Манштейн столкнулся с трудностями, которые, как всегда, были связаны с недостатком ресурсов. Серьезно ослабленный Крымский фронт Козлова все еще представлял грозную силу и, по данным разведки, укреплял свою оборону. По оценке Манштейна, группировка противника включала не менее семнадцати стрелковых дивизий, три стрелковые бригады, две кавалерийские дивизии и четыре танковые бригады. Поэтому Манштейну требовалось сконцентрировать максимум доступных наземных и воздушных средств, чтобы нанести достаточно сильный удар и как можно быстрее завершить операцию. Для этого ему требовалось перегруппировать свои силы. В его распоряжении имелись семь немецких пехотных дивизий и отдельный пехотный полк, а также 22-я танковая дивизия, хотя использование последней было ограничено. Удержание полукольца вокруг Севастополя требовало не менее четырех пехотных дивизий. Кроме немецких 22, 24 и 72-й пехотных дивизий, здесь были развернуты румынские 1-я и 4-я горные бригады, которые тоже переименовали в «дивизии». Этим «новым» формированиям была придана артиллерия, однако численность их личного состава не изменилась. Манштейн перебросил румынскую 18-ю пехотную дивизию под Севастополь, чтобы освободить 50-ю пехотную дивизию для операции «Охота на дроф». В его распоряжении также имелся 105-й пехотный полк, оставшийся от 72-й дивизии.

Подкрепления снова предоставили румыны. VII корпус под командованием генерал-майора Флоря Митранеску состоял из 10-й и 17-й пехотных дивизий и 8-й кавалерийской бригады (впоследствии переименованной в дивизию). Тем не менее Одиннадцатая армия все еще более чем в два раза уступала противнику по численности — обратная пропорция по сравнению с той, которая обычно предполагается при планировании такой операции. Для компенсации численного превосходства врага использовались три важных фактора усиления боевых возможностей. Во-первых, внезапность в том, что касается времени, направления, скорости и силы атаки; во-вторых, ударная сила VIII авиационного корпуса под командованием генерал-полковника Вольфрама фон Рихтгофена, и особенно эскадрилий бомбардировщиков; в-третьих, ударное действие танковых и механизированных частей. В дополнение к 22-й танковой дивизии, после неудачных действий 20 марта уже получившей необходимый опыт взаимодействия с другими родами войск, у Манштейна имелась еще одна мобильная часть — моторизованная бригада под командованием полковника Карла Альбрехта Гроддека. Это спешно сформированное соединение состояло из двух групп, «Корну» и «Мюллер». Первая из них представляла собой бывший румынский 3-й кавалерийский полк, усиленный немецкой разведкой, пехотой, артиллерией, самоходными орудиями, противотанковыми, противовоздушными и инженерными подразделениями. Основу второй составлял 401-й автомобильный пехотный полк, также усиленный и превращенный в общевойсковую ударную группу.

Приказ по одиннадцатой армии от 30 апреля 1942 г. о начале Керченской операции представляет собой образец краткости и четкости. Намерения Манштейна оформились в практическую оперативную идею, использовавшую неспособность Козлова предвидеть такое наступление и неравномерное распределение советских войск.

«Армия начинает наступление в день Х и час Y с целью повторного занятия Керченского полуострова. После прорыва Парпачских позиций на участке Черное море — Парпач первоочередной целью является окружение и уничтожение сильной группировки врага, противостоящей XLII армейскому корпусу посредством охвата с юга, а затем с востока. В то же время эта операция должна активными наступательными действиями защищаться от [атаки] резервов противника с востока, что станет началом удара в направлении главной цели, Керчи»[1366].

План вспомогательного маневра содержал важный элемент, вводящий противника в заблуждение. Его основой было удержание «выступа» передовых позиций советских войск — единственный осязаемый результат наступления Крымского фронта с конца февраля — на севере Парпачского перешейка, тогда как главный удар наносился на юге силами XXX корпуса, действовавшего против трех дивизий 44-й армии. После того как корпус преодолеет оборонительные укрепления противника, на его усиление будет направлена 22-я танковая дивизия. Это формирование повернет на северо-восток с целью охвата северной группировки врага (51-я армия и отдельные части 44-й и 47-й армий) внутри «выступа». После завершения этого маневра все остальные соединения одиннадцатой армии, включая немецкие и румынские формирования на центральном и северном участках, присоединятся к наступлению для завершения разгрома передовых частей врага. Одновременно на правом (южном) фланге бригада Гроддека нанесет удар в восточном направлении, отрезая советские войска, отступающие к Керчи.

Козлов — сказывалось разрушительное влияние Мехлиса — невольно помогал Манштейну, не организовав надежную, глубоко эшелонированную оборону (эту ошибку советское командование не повторило в ходе Курской битвы в июле 1943 г.). Формирования Крымского фронта были выдвинуты далеко вперед, готовые скорее перейти в наступление, чем отразить атаку врага. Вопреки здравому смыслу, не говоря уже о тактической доктрине, командование не сформировало бронетанковый резерв или мобильную группу, готовую преградить путь прорвавшим оборону немецким войскам или перейти в контратаку. 47-я армия, сосредоточенная непосредственно в тылу 44-й армии, не подходила и не была готова к выполнению таких задач.

Манштейн развернул свои силы следующим образом. Румынский VII корпус и 19-я пехотная дивизия при поддержке 10-й дивизии удерживали самый северный сектор. В центре передовые позиции занимали две дивизии XLII корпуса Маттенклотта, 170-я на левом фланге и 46-я на правом. 170-я пехотная дивизия и 132-й пехотный полк были готовы к развертыванию, чтобы с началом наступления присоединиться к XXX корпусу под командованием генерал-лейтенанта Максимилиана Фреттер-Пико. Этот корпус, занимавший позиции на правом фланге, состоял из 5-й, 28-й легкой и 132-й пехотных дивизий. Данные формирования предназначались для прорыва обороны советской 44-й армии, чтобы обеспечить выдвижение и маневр 22-й танковой дивизии, когда она получит приказ штаба одиннадцатой армии.

Наступление Манштейна 8 мая 1942 г. застало советское командование врасплох, и, получив сообщение о его начале, Октябрьский в дневнике отмечал: «Сегодня утром противник перешел в наступление на Керченском направлении. Странно, но факт». Его смятение очевидно в записи, сделанной на следующий день: «Наши на Керченском направлении вроде бегут. Противник наступает, а силы 1/5 в нашу пользу»[1367]. В первый же день наступления одиннадцатой армии удалось продвинуться вглубь позиций 44-й армии. Самого большого успеха добилась 28-я легкая дивизия под командованием генерал-лейтенанта Йохана Зиннхубера, атаковавшая на узком участке фронта в северо-восточном направлении, к селу Арма-Эли (ныне Батальное). Справа от нее 132-я дивизия также сумела преодолеть слабую оборону советских войск. В 10 часов утра 9 мая Феттер-Пико, понимая, что нужно как можно быстрее развить этот успех, предложил ввести в бой 22-ю танковую дивизию. Соответствующий приказ штаба одиннадцатой армии поступил в 14:00. Во второй половине формирование Апеля прошло зону наступления 132-й дивизии, обогнуло справа (с востока) 28-ю легкую дивизию и с марша атаковало позиции противника. В тесном взаимодействии две дивизии заняли высоты к северу от Арма-Эли, отразив контратаки советских танков. Теперь если обе они будут продвигаться на север в том же темпе, то у них появится шанс окружить главную группировку врага. Однако во второй половине дня неожиданно начался дождь. До самого вечера сильные ливни исключили какие-либо действия почти во всей линии фронта. Исключение составляла бригада Гроддека, которая имела возможность начать движение на восток.

Утром 10 мая погода улучшилась, и немецкое наступление возобновилось. Слева (с востока) подтянулись 22-я танковая и 28-я легкая дивизии, а за ними 50-я пехотная. Теперь в северном направлении наступали три немецкие дивизии. Этот маневр оказался решающим для всей операции. Перерезав железнодорожную ветку Джанкой — Керчь и отбросив советские танковые части, сосредоточенные у Огуз-Тобе (к северо-востоку от деревни Семисотка), 22-я танковая дивизия к вечеру 11 мая вышла на берег Азовского моря. В тот же день XLII корпус продвинулся на восток, и основная группировка советских войск оказалась в окружении. 12 мая одиннадцатая армия выполнила поставленные перед ней задачи, отразив многочисленные попытки противника вырваться из котла.

В Севастополе разгневанный Октябрьский — в отличие от Козлова, находившегося гораздо ближе к событиям на фронте, — осознал весь масштаб разворачивающейся катастрофы. 12 мая он отмечал в дневнике: «Утренние сведения по Крымскому фронту неутешительные. Противник продвигается, наши, видимо, отходят на Турецкий вал. Если это так, то это может стать большой аварией, если не хуже»[1368]. Он оказался прав. Командование фронта не сумело должным образом отреагировать на маневр Манштейна. Наступление застало их врасплох, и они не были к нему готовы ни организационно, ни психологически. Подтверждалась старая военная истина, что ошибку в первоначальном развертывании трудно исправить после начала сражения — фронт был обречен на развал[1369]. Солдаты храбро сражались и десятками тысяч гибли в тактических боях, но их мужество не могло компенсировать ошибки, сделанные на уровне командования фронтом некомпетентной троицей — Козловым, Мехлисом и Вечным.

Фаза преследования операции «Охота на дроф» началась 13 мая. Для выполнения этой задачи оба немецких корпуса были реорганизованы. На севере XLII корпус наступал в восточном направлении вместе с румынской 19-й пехотной дивизией, двигаясь вдоль северного берега моря, а 46-я и 28-я дивизии нанесли удары по обе стороны от железнодорожной ветки в Керчь, в направлении Татарского рва. Ни одно из этих формирований не встретило серьезного сопротивления. На юге такого же успеха добились XXX корпус, 170-я и 132-я дивизии, а 22-я танковая дивизия сменила направление удара и двигалась на юго-восток, пытаясь отрезать отступающие советские части. На крайнем юге продолжала наступление бригада Гроддека. К утру 14 мая наступавшие румынские и немецкие части преодолели Татарский ров, который, как и в ноябре 1941 г., защищен был слабо. Одиннадцатая армия получила возможность для решающего броска на Керчь и очистки полуострова от противника. 14 мая Манштейн, рассудив, что у него достаточно сил для успешного завершения операции «Охота на дроф», отвел 50-ю дивизию с фронта и маршем направил назад в Севастополь. Эти закаленные в боях пехотинцы не получили ни отдыха, ни передышки.

Взятие Керчи 16 мая силами 170-й дивизии и 213-го пехотного полка не завершило операцию «Охота на дроф». Войска Манштейна продолжали очищать от противника восточную часть полуострова вплоть до 19 мая, подавляя многочисленные очаги сопротивления упорно сражавшихся советских частей. Несколько сотен человек, спрятавшиеся в подземных Аджимушкайских каменоломнях в окрестностях Керчи, продержались до конца октября 1942 г.

Октябрьский пребывал в недоумении. «Я отказываюсь понимать, что делается», — записал он в дневнике 14 мая, когда бои еще продолжались. Неужели «противник применил какое-то новое оружие, которое могло — одна немецко-румынская армия в 7–8 дивизий — уничтожить три армии в 18–20 дивизий»?[1370]Ответ на этот вопрос прост — поразительная некомпетентность командиров и разница в боевой мощи войск оси и советских войск. К 17 мая Октябрьский пришел к выводу, что главными причинами «ужасного» поражения Крымского фронта были: «1 — паника, растерянность, потеря управления; 2 — беспечность и, как следствие, отсутствие глубины обороны; 3 — решение эвакуировать вместо того, чтобы организовать оборону [в Керчи]»[1371]. Его оценка несомненно верна.

После Второй мировой войны советские историки старались не вспоминать этот катастрофический, крайне неприятный эпизод боев на Керченском полуострове между успешной битвой под Москвой и полностью обреченной, но «героической» обороной Севастополя. Но были и исключения. Например, Карпов не побоялся отдать должное творческому подходу Манштейна и искусному планированию операций. По его мнению, основой успеха были:

«Во-первых, внезапность. Имея превосходство в силах, командование Крымского фронта не верило в возможность наступления немцев, обладавших здесь гораздо меньшими силами. Во-вторых, Манштейн нанес отвлекающий удар на юге перешейка, вдоль берега Черного моря, а главным ударом под выступающие позиции одной из армий в центре, по сути дела вдоль фронта, силами танковой дивизии пробил и пропорол насквозь всю оборону до Азовского моря. И в-третьих, Манштейн использовал не только неожиданность, но и маневренность своих войск, их хорошую управляемость»[1372][1373].

Кроме того, следует подчеркнуть, что Манштейну удалось обмануть Козлова относительно направления главного удара и, более того, нанести его на самом слабом участке обороны Крымского фронта — против соединений 44-й армии, развернутых между Черным морем и Парпачем.

Война полна странных парадоксов. Манштейн называл операцию «Охота на дроф» «настоящей битвой на уничтожение», которая «была окончена». Относительная легкость победы (170 тысяч пленных, 1133 захваченных орудия и 258 танков) не имела никакого отношения к тому, как развивалась битва за Севастополь[1374]. Третий, и последний, штурм города продемонстрировал гораздо более эффективную и искусную оборону советских войск. Тем временем многих старших офицеров разгромленного Крымского фронта ждало наказание. Несмотря на близость к Сталину, не избежал его и Мехлис: его понизили в звании и сняли с должности заместителя наркома обороны. Козлов и Вечный были сняты с должности и понижены в звании. Генерал-лейтенант Черняк, генерал-майор Колганов и командующий ВВС фронта генерал-майор авиации Николаенко были понижены в звании до полковников[1375]. Командующий 51-й армией генерал-лейтенант Львов избежал позора, поскольку погиб 11 мая 1942 г. в результате налета немецкой авиации.

7 марта 1942 г. Манштейну уже присвоили звание генерал-полковника. Теперь ему предстояло одно из главных испытаний в его военной карьере: штурм и взятие Севастополя — города, отразившего две предыдущие атаки. Успех означал фельдмаршальский жезл.

14. Окончание второй обороны и оккупация Севастополя странами оси

Вдохновленные героическим примером жителей Севастополя, наша Красная Армия и флот нанесут еще более сокрушительные удары фашистским захватчикам.

Вице-адмирал Ф. С. Октябрьский[1376]

ОПЕРАЦИЯ «ЛОВ ОСЕТРА» 2 ИЮНЯ — 4 ИЮЛЯ 1942 Г. ПЛАНИРОВАНИЕ И ПОДГОТОВКА

После блестящего успеха на Керченском полуострове, который Гитлер считал просто зачисткой, Манштейн теперь мог сосредоточиться на захвате крепости Севастополь. На первый план выходила быстрота действий, поскольку начало главного летнего наступления немцев, операции «Блау», зависело от своевременного завершения операций в Крыму. Согласно директиве фюрера № 41 от 5 апреля 1942 г., только после этого можно будет сосредоточить все имеющиеся в наличии силы на южном участке Восточного фронта «с целью уничтожить противника западнее р. Дон и в последующем захватить нефтяные районы Кавказа и перевалы через Кавказский хребет»[1377]. Более того, высшее командование Германии рассчитывало, что после взятия Севастополя одиннадцатая армия Манштейна переправится через Керченский пролив на Кубань, чтобы «отрезать путь к отступлению силам противника, отходившим перед группой армий „А“ с нижнего Дона к Кавказу»[1378]. Таким образом, от Манштейна требовались не только стремительность, но и относительно небольшие потери — с учетом предстоящей задачи. Советские защитники Севастополя, наоборот, делали все возможное, чтобы разрушить грандиозный план немцев, максимально затянув осаду города и нанеся врагу как можно больший урон.

С учетом того, что два предыдущих штурма города окончились неудачей, Манштейн понимал важность тщательной разработки плана атаки. Он знал, что защитники города использовали первую половину 1942 г. для укрепления оборонительных сооружений. Использовать фактор внезапности можно было только локально. После того как были собраны необходимые для штурма силы (одна румынская и семь немецких пехотных дивизий, а также румынская горная дивизия), главными вопросами стали время и место: когда и где начинать атаку на город?

Приказ по одиннадцатой армии о подготовке операции «Лов осетра», третьего немецкого штурма Севастополя, выпущенный 14 мая 1942 г., предполагал, что первый удар по укрепленному району будет снова нанесен на севере (см. карту 15). Как и в декабре 1941 г., Манштейн хотел уничтожить оборонительные сооружения на северной стороне Севастопольской бухты, прежде чем начинать наступление на город. В мемуарах Манштейн оправдывает этот лишенный воображения подход чисто практическими причинами:

«Если позиции в северной части укрепленного района, севернее бухты Северной, и были явно мощнее и многочисленнее, чем на Юге, то местность здесь, наоборот, была гораздо доступнее. И главное, эффективные действия артиллерии и авиации на севере были возможны в гораздо больших масштабах, чем на юге»[1379].

Решение о том, когда и где начинать последующее наступление на внутреннее кольцо обороны и город Севастополь, следовало принимать позже, в зависимости от развития обстановки. Для успешного выполнения операции, подчеркивалось в приказе, требовалась концентрация по времени и месту действий артиллерии и авиации. Вместо краткой внезапной бомбардировки, продолжавшейся всего три минуты, которая оказалась неэффективной в декабре 1941 г., Манштейн планировал не менее пяти дней интенсивной артиллерийской подготовки и воздушных налетов, прежде чем начать наступление.

Пока Манштейн и его штаб планировали наступление, Петров и подчиненные ему войска готовились к отражению штурма. С точки зрения советского командования, у Севастополя было много проблем. Несмотря на усиление оборонительных сооружений города, Ставка и Кавказский фронт направили все ресурсы на Керченско-Феодосийскую операцию и последующие попытки выйти за пределы Керченского полуострова, а затем удержать его. В результате Севастополь получил лишь малую часть необходимых подкреплений, оружия и боеприпасов. По оценке Карпова, советские части были укомплектованы «не больше чем на 50 %»; не хватало винтовок для солдат и снарядов для артиллерии. Ситуацию усугубляло господство немецкой авиации над Черным морем, что мешало снабжению войск. Тем не менее Октябрьский и Петров старались рационально использовать все имеющиеся возможности. До начала немецкого наступления Петров перебросил 172-ю стрелковую дивизию Ласкина со второго в четвертый сектор на северный берег Севастопольской бухты — он правильно предположил, что именно там немцы нанесут главный удар[1380]. Дислокация советских войск вдоль линии обороны протяженностью 34 километра приведена в табл. 14.1.

Кроме того, в период с 13 по 17 июня в Севастополь для усиления гарнизона прибыла 138-я отдельная стрелковая бригада, получившая пополнение более шести тысяч человек взамен выбывших из строя.

По плану Манштейна, LIV корпусу Хансена (в составе 22, 24, 50 и 132-й пехотных дивизий под командованием генералов Людвига Вольфа, Ханса фон Теттау, Фридриха Шмидта и Фрица Линдемана соответственно) вместе с усиленным 213-м пехотным полком поручалось нанести главный удар на севере. Его задачей было уничтожить оборонительные позиции противника до самой Севастопольской бухты и захватить Инкерманские высоты у восточной оконечности рейда. Восточнее и южнее должен был действовать румынский горный корпус генерал-майора Георге Аврамеску, а также 18-я пехотная и 1-я горная дивизии. Румынам была поставлена ограниченная задача сковать силы противника и поддержать наступление немецких дивизий на обоих флангах. XXX корпус Фреттера-Пико (72-я и 170-я пехотные и 28-я легкая дивизия под командованием генералов Филиппа Мюллер-Гебхарда, Эрвина Зандера и Йохана Зиннхубера соответственно) должен был захватить передовые оборонительные позиции противника, в том числе опорные пункты в селе Камары и на горе Гасфорта, подготовив позиции для последующего штурма Сапун-горы. Вдобавок следовало устранить угрозу с Балаклавских высот левому флангу корпуса.

Таблица 14.1. Дислокация советских войск под Севастополем, 1 июня 1942[1381]

Вопреки утверждениям советских историков, что у войск оси было не менее 450 танков, включая 300 машин 22-й танковой дивизии, после захвата Керченского полуострова Манштейн был вынужден вернуть группе армий «Юг» большую часть этого подразделения. Единственный оставшийся танковый батальон (204-й) на первом этапе не участвовал в штурме Севастополя. Таким образом, если не считать захваченных советских танков, то для поддержки наступления у Манштейна имелись только три дивизиона (эквивалент батальона) самоходных артиллерийских орудий. LIV корпусу были приданы два дивизиона, а XXX корпусу — только один[1382]. Кроме того, 300-й танковый батальон имел на вооружении тяжелые радиоуправляемые носители зарядов «Голиаф», предназначенные для уничтожения бункеров[1383].

АРТИЛЛЕРИЙСКАЯ ПОДГОТОВКА И ВОЗДУШНЫЕ НАЛЕТЫ ПЕРЕД НАЧАЛОМ НАСТУПЛЕНИЯ, 2–6 ИЮНЯ 1942 Г.

Манштейн сумел обеспечить такую концентрацию артиллерии, какой немцам не удавалось достичь на протяжении всей Второй мировой войны (см. табл. 14.2).

Таблица 14.2. Артиллерия войск оси на Севастопольском фронте 6 июня 1942 г.[1384],[1385]

Кроме «обычной» артиллерии и минометов, одиннадцатая армия использовала и специальную артиллерию. К ней относились сверхтяжелые 600-мм гаубицы «Карл» и огромные 800-мм пушки «Дора». Последние стреляли гигантскими 7-тонными снарядами, изначально предназначенными для разрушения линии Мажино и впервые примененными в Севастополе. Манштейн называл это оружие «чудом артиллерийской техники», но считал, что расходы на него «несомненно, не соответствовали достигаемому эффекту»[1386].

Несмотря на впечатляющее количество пушек, минометов и реактивных минометов, артиллерия была самым слабым звеном немецкой армии, уступавшим артиллерии противника, будь то американцы, англичане или русские. Манштейн сам признавался, что количество артиллерии, задействованной под Севастополем, кажется «незначительным… по сравнению с тем, которое Советы считали необходимым для осуществления своих прорывов на открытой местности»[1387]. Под Севастополем на один километр фронта приходилось семнадцать орудий войск оси, тогда как в конце войны у советских войск это число было в десять раз выше. Германия дорого заплатила за неоправданную веру в мобильность своих бронетанковых частей в маневренном сражении и за недостаток внимания к артиллерии.

Очевидным было подавляющее превосходство немцев в небе над Севастополем. Беспрецедентную поддержку одиннадцатой армии оказывал VIII авиационный корпус Рихтгофена. Военно-воздушные силы также выделили дивизион артиллерии ПВО для выполнения наземных задач. Приказ ставил перед авиационным корпусом задачу «подорвать боевой дух защитников Севастополя, уничтожить резервы, артиллерийские позиции, оборонительные сооружения и командные пункты на всей территории врага». Для беспрепятственного нанесения бомбовых ударов активные батареи ПВО и самолеты врага должны быть «полностью уничтожены». Город Севастополь планировалось разрушать непрерывными ежедневными налетами с 7:00 до 19:00[1388]. Главными целями был порт, склады и аэродромы. Всего в операции участвовали шестьсот самолетов 77-й эскадры пикирующих бомбардировщиков, а также 51, 76 и 100-й бомбардировочных эскадр[1389]. По сведениям советских источников, защитники Севастополя могли противопоставить этой армаде только 116 самолетов[1390]. Поэтому воздушное сражение над Севастополем с самого начала было неравным.

Вечером 1 июня 1942 г. Октябрьский записал в дневнике о сообщении по радио, что британская авиация бомбила немецкий город Кельн — это был первый подобный рейд с начала войны, и в нем участвовало более тысячи самолетов[1391]. На протяжении всей осады Севастополь подвергался регулярным бомбардировкам, в том числе в последние дни, но никто не мог представить, что ждет город утром следующего дня. Полковник Иван Ласкин, который вскоре принял командование четвертым сектором обороны, вспоминает начало воздушного налета и артиллерийского обстрела 2 июня:

«На всех наших позициях забушевал огненный вихрь. От разрывов многих тысяч бомб и снарядов потускнело небо. А самолеты все летели и летели волна за волной. И бомбы сыпались на нас почти непрерывно. В воздух взлетали громадные глыбы земли, деревья с корнями. Особенно сильно подвергались бомбежке и артиллерийскому огню боевые порядки 172-й дивизии и левофланговый батальон 79-й бригады. По узкому участку в четыре-пять километров одновременно вели огонь свыше тысячи орудий и минометов, его бомбили около 100 бомбардировщиков. Огромное облако темно-серого дыма и пыли поднималось все выше и скоро заслонило солнце. Светлый солнечный день сделался сумрачным, как при затмении»[1392].

Тем не менее потери среди советских защитников города были относительно невелики. Карпов в своей книге передает разговор о потерях между Петровым и генерал-майором Т. К. Коломийцем, командиром 25-й (Чапаевской) стрелковой дивизии, занимавшей позиции в третьем секторе обороны. Коломиец докладывал: «У Матусевича убито трое, ранено двое, у Антипенко трое раненых». Петров засомневался — уж очень сильным был артогонь и бомбежки врага, неужели так мало жертв? Он спросил: «Так ли? Точно ли вы докладываете? Верны ли ваши сведения?» Командир дивизии помолчал и коротко ответил: «Я бы не посмел вас обманывать, товарищ командующий». Как правило, командиры Красной армии стремились придерживаться принципа: «Доверяй, но проверяй»[1393]. Поэтому Петров позвонил начальнику санитарной службы, уточнив количество раненых, поступивших в госпиталь в течение дня. Карпов отмечает: «Оказалось, в течение 4 июня в этом сплошном вихре огня госпиталь принял всего 178 раненых. Это полностью подтверждало доклады командиров секторов. Так оправдала себя многомесячная работа защитников Севастополя. Была создана надежная траншейная система, она теперь оберегала от потерь даже при таком невиданном огневом шквале».

В отличие от защитников Севастополя, потери среди которых в первые дни бомбардировки были сравнительно невелики, город пострадал гораздо сильнее. Красивые улицы, которые вели к морю, быстро превратились в руины[1394].

4 июня Октябрьский записал в дневник долгожданную новость. В 2:00 в порт Севастополя вошли крейсер «Красный Крым» и эсминец «Сообразительный»; корабли доставили 2600 человек пополнения, а также большое количество оружия и боеприпасов. «Самое замечательное, — писал адмирал, — что мы получили оружие. Теперь вооружим полки, бригады морской пехоты». После разгрузки два военных корабля взяли на борт «2000 женщин, детей, эвакуированных и много раненых» и взяли курс на главную базу флота. Только за один этот день немцы сбросили на город «более 2000 бомб. Много зажигательных»[1395]. Рано утром 6 июня в порт прибыли лидер «Ташкент» и эсминец «Бдительный»; после разгрузки они взяли на борт раненых и эвакуированных (в основном женщин и детей) и ушли. Короткую летнюю ночь советские войска старались использовать для атаки. Октябрьский отмечал: «Наша авиация бомбит противника всю ночь, главным образом его передний край, тылы, резервы»[1396].

Противовоздушная оборона Севастополя не справлялась с таким количеством самолетов врага, в результате чего жестоко страдали и город, и его жители. Борис Войтехов, советский драматург и военный корреспондент из Москвы, который был свидетелем последних недель осады, рассказывал о разрушительных последствиях вражеских бомбардировок. «Немецкая авиация, — писал он, — разделила город на сектора для бомбометания и систематически уничтожала их по очереди, сровняв с землей квартал за кварталом». В результате «не осталось ни одного места, где можно было укрыться от смерти. Повсюду падали бомбы, мины и снаряды осадных орудий врага… Театральная площадь, Приморский бульвар и Графская пристань были усеяны осколками снарядов и бомб». Войтехов предположил, что идет охота на беззащитных жителей города. В частности, вражеские эскадрильи обнаружили женщин и детей, которые прятались среди камней, ожидая своей очереди на эвакуацию. Десять мощных взрывов сотрясли землю и погребли людей под обломками скал у самого моря. Нацистские самолеты преследовали и атаковали все, что движется, — катера, машины и мотоциклы[1397]. Неизвестно, справедливо ли это конкретное утверждение, но во время Великой Отечественной войны такое случалось.

По свидетельству Карпова, направление немецких авианалетов и артиллерийских обстрелов позволило Петрову вычислить, что главный удар врага придется на позиции, которые защищают 172-я стрелковая дивизия Ласкина и 79-я бригада морской пехоты Потапова. Петров также ждал последующего наступления вдоль шоссе Ялта — Севастополь. Учитывая это обстоятельство, он 6 июня прибыл на наблюдательный пункт, с которого были видны оборонительные позиции четвертого сектора, и вызвал командиров соединений этого сектора, а также соседнего, третьего. Ласкин вспоминал его рассуждения:

«[Петров] посмотрел внимательно на каждого из нас и спросил: „Заметили ли вы, что часов с десяти сегодня противник ослабил свой огонь? Это Манштейн дает артиллеристам время на тщательную подготовку к ведению еще более мощного огня завтра. Имеющиеся в штабе армии разведывательные данные дают основание считать, что завтра противник начнет наступление“».

Затем командующий Приморской армией информировал подчиненных, что принято решение «провести артиллерийскую контрподготовку по основным группировкам войск противника, сосредоточившихся в исходных районах для наступления на северном и ялтинском направлениях». Соответственно 7 июня в 2:50 ночи артиллеристы Севастополя начали обстрел предполагаемых исходных рубежей немецких и румынских войск за десять минут до начала их наступления, намеченного на 3:00. Снарядов хватило только на двадцать минут, но советская артиллерия нанесла противнику значительный урон. По словам военнопленного, этот обстрел не только задержал атаку на три часа, но и вынудил немцев перегруппировать свои соединения, чтобы компенсировать понесенные потери[1398].

ПЕРВОЕ НАСТУПЛЕНИЕ НЕМЕЦКИХ И РУМЫНСКИХ ВОЙСК 7–9 ИЮНЯ 1942 Г.

После пяти дней интенсивных бомбардировок и артиллерийской подготовки наконец пришло время начать наземное наступление на Севастополь. Манштейн не хотел пропускать этот решающий момент, красочно описанный в его мемуарах. Вечером 6 июня вместе с начальником штаба генерал-майором Фридрихом Шульцем, начальником оперативного отдела полковником Теодором Буссе, начальником разведки майором Хансом Георгом Эйсманном и своим адъютантом лейтенантом «Пепо» Шпехтом Манштейн поднялся на специально оборудованный наблюдательный пункт. С этой позиции на скалистой вершине южного гребня поросшей лесом горы Эль-Бурун, неподалеку от передового штаба у татарского села Юхары-Каралез (ныне Залесное) он мог наблюдать «незабываемое зрелище» начала наступления. Когда утром 7 июня «заря начала окрашивать небо в золотистые тона и долины стали освобождаться от ночных теней», Манштейн смотрел, как кулак его артиллерии «всей своей силой ударил по противнику, возвещая начало наступления пехоты». Одновременно «эскадры самолетов обрушились на указанные им цели»[1399].

Манштейн утверждал, что это был «единственный в своем роде случай в современной войне, когда командующий армией видел перед собой все поле сражения». Возможно, он, сам того не сознавая, сравнивал себя с Мольтке-старшим во время сражения при Седане 1–2 сентября 1870 г., который со своего «холма полководца» управлял прусскими войсками, нанесшими сокрушительное поражение французской армии под командованием Наполеона III. Но теперь другим было не только стратегическое положение: за прошедшие семьдесят лет изменился характер войны и методы ее ведения. Как показали следующие несколько недель ожесточенных боев, Манштейн под Севастополем не мог надеяться на повторение искусного маневра Мольтке под Седаном, который привел к успеху. Как бы то ни было, наблюдательный пункт обеспечивал Манштейну беспрецедентную возможность наблюдать за сражением. Он вспоминал:

«На северо-западе взору открывалась лесистая местность, скрывавшая от нас тяжелые бои на левом фланге 54 ак [LIV армейского корпуса], и дальше высоты южнее долины Бельбека, за которые велись такие упорные бои. На западе виднелись Гайтанские высоты, за которыми вдалеке сверкала водная поверхность бухты Северной у ее соединения с Черным морем. В хорошую погоду была видна даже оконечность полуострова Херсонес, на котором мы впоследствии обнаружили остатки эллинской культуры. На юго-западе угрожающе поднимались высоты Сапун-горы и возвышались скалы прибрежных гор».

Примечательно, что Манштейн не только описывал мощь оборонительных укреплений Севастополя, прикрытых «сталью, бетоном и камнем». Он отмечал «отчаянное сопротивление» защитников города, сила которых «заключалась в благоприятной для него местности, в выносливости и невероятной стойкости русского солдата, усиленной железной системой принуждения советского режима». Неизвестно, смогут ли «дух немецкого солдата, его храбрость, инициатива, самоотверженность», как выразился немецкий военачальник, одержать верх над мужеством солдат Приморской армии и моряков Черноморского флота, защищавших родную землю[1400].

Журнал боевых действий штаба одиннадцатой армии фиксирует разочаровывающие результаты первого дня сражения, в течение которого защитники Севастополя, упорно сопротивляясь, отбили несколько атак:

«[У нас сложилось] впечатление, что для врага это не стало сюрпризом… Враг упорно сражался по всей линии фронта. Его поддерживал точный огонь тяжелой артиллерии береговых батарей, которые не могли подавить наши артиллерия и авиация… Враг сопротивляется сильнее, чем предполагалось. Намеченные на день цели нигде не были достигнуты. Позиции врага на трудной местности настолько выгодны, что, несмотря на активные действия артиллерии, реактивных минометов и авиации, их невозможно разрушить».

С типичной для немецких военных прямотой автор записей в журнале затем подчеркнул недостатки в действиях союзника. «Неудача в секторе румынской 1-й горной дивизии объясняется плохим качеством войск и их неспособностью немедленно использовать мощную артиллерийскую подготовку». Критики не избежала и немецкая 28-я легкая дивизия. Отсутствие успеха обусловлено несколькими причинами, в числе которых «слишком поспешная подготовка, недостаточно тщательная рекогносцировка и усталость войск». Более того, даже после первого дня наступления многие дивизии одиннадцатой армии испытывали недостаток боеприпасов. Такое неудачное начало указывало на огромные трудности, с которым сталкивались наступающие подразделения немецких и румынских войск. Севастополь снова показал себя очень крепким орешком, расколоть который будет непросто.

Кроме трудностей на поле боя, Манштейну пришлось испытать давление фюрера. Гитлер пока не вмешивался в тактический ход сражения, но заявил, что штурм Севастополя должен быть завершен достаточно быстро, чтобы освободить авиацию для других задач, как и планировалось ранее. Если штурм не удастся, «наступление следует остановить и перейти к осаде крепости». Такие указания поступили в штаб одиннадцатой армии к вечеру 7 июня. Таким образом, Манштейну следовало как можно быстрее продемонстрировать успех наступления — массированная поддержка VIII авиационного корпуса под командованием Рихтгофена скоро закончится[1401]. Через несколько дней Гитлер потребовал, чтобы штаб ежедневно докладывал ему о ходе наступления, отображая тактические детали на крупномасштабной карте 1:250 000.

Примечательна сдержанная реакция Октябрьского на первый день немецкого наступления. «В 10 ч. совершенно ясно, что противник по всему фронту перешел в общее наступление, началась жестокая битва за Севастополь. В третий раз. Решающий!» Весь день «шли жестокие бои на всем фронте от Балаклавы до Любимовки…»[1402]

На следующий день наступающие немецкие войска встретили такой же отпор. Однако к вечеру сопротивление защитников города на северном участке фронта стало ослабевать. Соответственно LIV корпусу удалось продвинуться вперед, особенно на участке 22-й дивизии, целью которой была станция Мекензиевы горы. Похоже, повторялся сценарий предыдущего штурма в декабре 1941 г. — брешь в советской обороне пробивало это элитное пехотное соединение. Тем временем Манштейн остро ощущал недостаток резервов, необходимых для развития успеха. В начале наступления штаб одиннадцатой армии ошибочно записал разведывательный батальон 22-й пехотной дивизии в качестве резерва, хотя перед ним уже поставили задачу охраны берега в окрестностях Евпатории. Теперь это подразделение перебрасывалось под Севастополь для участия в штурме, забиравшем все ресурсы.

Манштейн отчаянно нуждался в подкреплениях. Его просьба перебросить с Керченского полуострова 46-ю дивизию была отклонена Верховным командованием сухопутных войск, но ему разрешили задействовать румынскую 4-ю горную дивизию. Кроме того, на южный участок (XXX корпус) был переброшен немецкий танковый батальон (III батальон 204-го танкового полка) с 38 танками чешского производства, который охранял Керченский полуостров. Это были первые части из непрерывного потока подкреплений, брошенных в севастопольскую топку.

Несмотря на неудачи на севере, Октябрьский был удовлетворен исходом боевых действий 8 июня. «Несмотря на жестокие налеты, жизнь идет», — записал он в дневнике. В целом «весь день прошел в исключительно жестоких боях». Позиции советских войск подверглись мощному давлению: «Противник жмет, рвет и мечет». Тем не менее «бойцы дерутся, везде удерживают все, за исключением 79, 172 СД [стрелковых дивизий]». Вечером того же дня Октябрьский приказал своим войскам в северном секторе отойти на третий рубеж обороны[1403].

Георгий Задорожников вспоминал типичный день в Севастополе того периода: «Приходит жаркий и душный июнь. Город весь в руинах, людей нигде не видно, но немцы продолжают обстрелы и бомбежки». В последние недели сражения за город жизнь гражданского населения становилась все тяжелее. «Электричества давно нет. Исчезла вода… за водой ходят к морю. Пытаются ее кипятить, фильтровать, чтобы использовать для питья. Из этого ничего не выходит. У воды остается мерзкий тошнотворный привкус»[1404].

9 июня бои по-прежнему шли на внешнем рубеже обороны Севастополя. Ударами авиации и артиллерии немцы продолжали разрушать позиции советских войск и пытались если не уничтожить, то нейтрализовать береговую артиллерию противника, доставлявшую им много неприятностей. Еще до начала наземной атаки был достигнут значительный успех. 9 июня Октябрьский отмечал, что прямым попаданием снаряда гигантской 600-мм мортиры «Тор» выведена из строя одна башня береговой батареи № 30. Эффективность тяжелой береговой артиллерии в отражении немецких атак была столь велика, что советские ремонтные команды спешно пытались ввести в строй вторую башню батареи[1405].

Атаки румынских и немецких войск следовали одна за другой, и давление на защитников Севастополя постепенно усиливалось. «Весь день шли ожесточенные бои, — записывал Октябрьский 9 июня. — 79 бригада в основном осталась на том же рубеже. 345 СД [стрелковая дивизия] весь день дралась героически». И все же четыре дивизии LIV корпуса Хансена неуклонно продвигались к северному берегу Севастопольской бухты. Командующий Черноморским флотом кратко отмечал: «Станция Мекензиевы горы три раза переходила из рук в руки. Вечером станция Мекензиевы горы — наши части на южной окраине, противник на северной». Вечером Октябрьский получил важную моральную поддержку: «…привет от всех флотов: тт. балтийцы, северяне, амурцы, тихоокеанцы шлют привет героям Севастополя, надеются на нашу победу»[1406]. Но пожелания успеха не могли заменить подкреплений и оружия, необходимых для сохранения главной базы Черноморского флота.

По другую сторону линии фронта Манштейна все больше беспокоила неспособность одиннадцатой армии нанести серьезный урон обороне Севастополя. Осознав, что применяемая до сих пор тактика неэффективна, он 8 июня издал приказ, требующий лучшего взаимодействия родов войск на поле боя. Манштейн отмечал, что «результат интенсивного артиллерийского огня и ударов авиации» не используется «немедленно и в полной мере». Признав, что фланговый огонь противника и пересеченная местность затрудняют продвижение пехотных полков, Манштейн принял ряд мер для исправления ситуации. В их число входили более концентрированный огонь артиллерии, чтобы нейтрализовать или уничтожить вражеские цели, более эффективный контрбатарейный огонь и не в последнюю очередь усиленная разведка минных полей[1407]. Особое беспокойство вызывала проблема мин на северном участке фронта (LIV корпус). Согласно рапорту, составленному начальником инженерной службы одиннадцатой армии генерал-майором Густавом Берингером, русские мины были «рассредоточены по всей территории», но минных полей было относительно немного. В первые четыре дня наземного наступления жертвами мин стали 153 человека — в целом не слишком большое число, но для устранения этой угрозы потребовалось две трети инженерных ресурсов армии. Только за четыре дня, 7–10 июля, немецкие саперы обезвредили 15 600 мин, но это была лишь небольшая часть мин, установленных советскими защитниками города[1408].

Манштейн понял, что кроме усиления взаимодействия подчиненных ему войск единственный способ развить успех — бросить в прорыв свежие пехотные части. В письме начальнику Генерального штаба немецкой армии генерал-полковнику Францу Гальдеру от 9 июня 1942 г. он повторил просьбу выделить «хотя бы один полк» из дислоцированной в Керчи 46-й дивизии, подчеркивая тот факт, что каждая из четырех пехотных дивизий, участвующих в наступлении на северном участке, понесла потери не менее тысячи человек[1409].

НАСТУПЛЕНИЕ ПРОДОЛЖАЕТСЯ: 10–16 ИЮНЯ 1942 Г.

Несмотря на ожесточенные бои первых трех дней и сопровождавшие их потери, боевой дух обеих противоборствующих сторон не ослабевал — все понимали, что приближается решающий этап. На северном и северо-восточном участках обороны города советские войска пытались стабилизировать положение, а немецкие усиливали давление. 132-я дивизия Линдемана и 50-я дивизия Шмидта сумели лишь немного продвинуться вперед, тогда как 22-я пехотная дивизия Вольфа успешно развивала наступление, вклинившись в северный участок оборонительных линий противника. В центре 65-й полк этой дивизии после захвата станции Мекензиевы горы временно перешел к обороне и отражал многочисленные контратаки советских войск. К востоку от него 47-й полк 11 июня достиг нефтебазы Черноморского флота на северной оконечности Севастопольской бухты — это было лучшее достижение LIV корпуса с начала сражения.

Два дня спустя, 13 июня, 16-й пехотный полк на правом фланге 22-й дивизии штурмом взял форт «Сталин» (батарея ПВО № 365). Командир батареи старший лейтенант Иван Семенович Пьянзин отправил последнюю радиограмму: «Отбиваться нечем. Личный состав весь вышел из строя. Открывайте огонь по нашей позиции и командному пункту»[1410]. За проявленное мужество Пьянзину было посмертно присвоено звание Героя Советского Союза. Сегодня на месте батареи установлен монумент, увековечивающий память командира и его подчиненных, сражавшихся до самого конца. Этот локальный эпизод не повлиял на общий ход сражения, однако взятие данного укрепленного пункта имело для одиннадцатой армии символическое значение. Солдаты Дитриха фон Хольтица, не добившиеся успеха в ледяном декабре, радовались победе в разгар жаркого крымского лета. Их жертвы были не напрасны. Один тяжелораненый немецкий солдат шутил: «Все не так плохо — Сталин у нас» (имеется в виду одноименный форт)[1411].

Тем временем остальные три дивизии LIV корпуса (132, 50 и 24-я) не смогли продвинуться так же далеко. Только после того, как Хансен перегруппировал силы, перебросив 24-ю дивизию между 132-й и 22-й, а румынскую 4-ю горную дивизию на левый фланг, LIV корпус смог начать более концентрированную и эффективную атаку на северном участке фронта. Эта операция продолжилась 17 июня. Учитывая его выбор во время второго штурма в декабре 1941 г., вызывает удивление, что Хансен не изменил схему маневра для последнего наступления, начавшегося 7 июня 1942 г.

Защитников Севастополя по-прежнему поддерживал Черноморский флот, корабли которого постоянно становились целями для немецкой авиации. Как и британцы во время обороны Мальты, отважные советские экипажи крейсеров, эсминцев и подводных лодок доставляли на главную базу Крыма жизненно важные подкрепления, топливо и боеприпасы. Советский военный корреспондент Евгений Петров писал, что вся сила обороны города летом 1942 г. заключена в «сочетании мужества с умением». Например, он подчеркивал:

«Какой знаток военно-морского дела поверил бы до войны, что боевой корабль в состоянии подвезти к берегу груз, людей и снаряды, разгрузиться, погрузить раненых бойцов и эвакуированных женщин и детей, сделав все это в течение двух часов, и вести еще интенсивный огонь из всех орудий, поддерживая действия пехоты!»[1412]

Экипаж крейсера «Молотов» совершил такой подвиг в ночь с 12 на 13 июня. Корабль доставил 2998 бойцов 138-й отдельной пехотной бригады, двадцать восемь пушек, шесть минометов, свыше 1000 автоматов и более 100 тонн боеприпасов, продовольствия и медикаментов. Во время разгрузки крейсер выпустил пятьдесят один снаряд главного калибра (180-мм) и восемьдесят четыре снаряда калибра 100 мм по нескольким наземным целям, указанным командованием Севастопольского оборонительного района. В порт Туапсе на восточном побережье Черного моря были эвакуированы 1065 раненых, а также 350 женщин и детей[1413].

Войтехов подробно описывает лихорадочную ночную активность в порту Севастополя: дебаркадеры освещались парашютными ракетами и прожекторами, и, как только немецкие артиллеристы пристреляли дальность, начался интенсивный обстрел. Вскоре после точного попадания в воздух взвился яркий столб пламени; звук был невыносимым, словно крики умирающего. Рядом «горели резервуары, в которые подводные лодки сливали топливо, на причале взрывались ящики со снарядами. Водители грузовиков лавировали в дыму и пламени…».

Репортер, рисующий эту яркую картину, тем не менее напоминает читателям, что главной задачей была поддержка невероятного темпа погрузки и разгрузки. Соответственно, от уклонявшихся от работы безжалостно избавлялись. Среди тех, кто работал в порту, были заключенные, вспоминал Войтехов. Один из них, вероятно ждавший победы немцев, организовал группу недовольных, и работа продвигалась медленно. Начальник, руководивший разгрузкой, приказал заключенному открыть рот и сказать: «А-а». Когда тот не послушался, начальник выстрелил ему прямо в зубы, которые полетели во все стороны вместе с брызгами крови и мозгами. Потом повернулся к остальным и потребовал: «Быстрее»[1414]. В военное время в сталинском Советском Союзе расправа была скорой и жестокой.

10 июня 1942 г. немецкая авиация потопила транспорт «Абхазия»; 13 июня такая же судьба постигла транспорт «Грузия». Оба судна везли боеприпасы, жизненно необходимые Севастополю. В результате, несмотря на приход и разгрузку «Молотова», защитники осажденного города остались почти без снарядов. Невзирая на риск, Октябрьский приказал «Молотову» как можно быстрее вернуться в Севастополь, взяв на борт пополнения и боеприпасы. В ночь с 15 на 16 июня крейсер вошел в гавань. Он доставил в город 3175 бойцов и командиров, 373 тонны боеприпасов и 45 тонн продовольствия. И снова орудия «Молотова» обстреливали немецкие позиции. Противник отвечал, и снаряды рвались на причале и среди складов. Крейсер не получил повреждений и взял на борт 1625 раненых и 382 эвакуируемых. 17 июня, счастливо избежав атак немецкой авиации, он благополучно прибыл в Новороссийск[1415].

На восточном и юго-восточном участках обороны Севастополя, соответствовавших второму и первому секторам советских войск, румынские и немецкие части продолжали с тяжелыми боями постепенно продвигаться вперед. На южном, прибрежном, фланге XXX корпуса 28-я легкая дивизия медленно наступала на Балаклаву по пересеченной местности, изобиловавшей крутыми скалами и глубокими оврагами. Вдоль шоссе Ялта — Севастополь, бывшей Воронцовской дороги, части немецкого корпуса пытались вклиниться в передовые позиции Красной армии. Как описывал Манштейн, в конечном итоге «72 дивизия овладевает укрепленными опорными пунктами первой оборонительной зоны: „Северный нос“, „Гора Капелла“, „Руина“; в это время 170 дивизия занимает Камары»[1416]. На северном фланге XXX корпуса румынская 1-я горная дивизия овладела «Сахарной головой».

В небе над Севастополем давало себя знать превосходство немцев. 14 июня Октябрьский в дневнике отметил: «Было более 700 самолетоналетов. Сброшено около 2000 бомб». Кроме того, противник «сильно обстреливает крупнокалиберной артиллерией аэродромы, по аэродромам выпустил около 700 снарядов». 17 июня Октябрьский жаловался, что «день действительно тяжелый». По его свидетельству, авиация противника сделала более 1000 самолето-вылетов и сбросила более 3500 только крупных бомб[1417].

Тем временем Манштейн наконец получил согласие Верховного командования сухопутных войск на замену обескровленной 132-й дивизии более свежей 46-й дивизией. Оба штаба остались на месте, чтобы не терять контроль над ситуацией. Во время этой передислокации боевая мощь войск Манштейна уменьшилась на одну дивизию. Кроме того, все его пехотные дивизии быстро слабели. Численность некоторых полков сократилась до размера батальона. Без серьезных подкреплений попытка штурма Севастополя была обречена на неудачу. Командование сухопутных войск признало этот факт и направило в Крым дополнительные пехотные части — Манштейн упоминает «три пехотных полка», которые «должны были подоспеть по крайней мере к последней фазе схватки»[1418]. 22 июня советская разведка уже обнаружила вновь прибывшие пехотные полки из 97, 125 и 213 пехотных дивизий, а также еще один полк из неустановленной дивизии[1419]. Действительно, немецкие документы подтверждают, что во время решающего штурма Севастополя одиннадцатая армия получила не менее пяти пехотных полков, что почти равно двум дополнительным дивизиям[1420]. Одновременно командование сухопутных войск — вероятно, по приказу Гитлера — снова потребовало от Манштейна как можно быстрее передать VIII авиационный корпус, который был необходим для главного летнего наступления, операции «Блау».

ПРОРЫВ СОВЕТСКОЙ ОБОРОНЫ 17–27 ИЮНЯ 1942 Г.

Через десять дней после начала наземного наступления румынских и немецких войск и возобновления воздушных налетов и артиллерийских обстрелов советская оборона еще держалась, но уже с трудом. В полукольце укрепленных пунктов и окопов под Севастополем истощенные войска Петрова пытались сохранить целостность своих позиций.

Таблица 14.3. Соотношение сил под Севастополем 17–18 июня 1942

Чувствуя, что боевая мощь противника ослабевает, одиннадцатая армия удвоила усилия, пытаясь прорваться во внутреннюю зону крепости с помощью мощных ударов каждого из корпусов. 17 июня в 2:45 LIV корпус начал решительную атаку на своем участке, чтобы захватить северный берег Севастопольской бухты. Преодолев ожесточенное сопротивление, несмотря на тяжелые потери, LIV корпус сумел захватить несколько опорных пунктов второй линии обороны советских войск, в частности форты «ЧК», «ГПУ», «Сибирь» и «Волга» (немецкие названия). На западном фланге корпуса 132-я дивизия, передислоцированная 24-я дивизия и 213-й пехотный полк вели наступление параллельно берегу. 213-й полк, которым командовал полковник Отто Хитцфельд, прорвал советскую оборону и захватил 30-ю батарею береговой обороны в Любимовке, или, по крайней мере, верхнюю ее часть. Бойцы батареи под командованием капитана Георгия Александера продолжали сражаться еще несколько дней, пока немецкие инженеры не взорвали систему подземных туннелей. Тем временем 132-я дивизия развивала наступление на старую батарею Шишкова, которая господствовала над крымским побережьем ближе к Севастополю.

Октябрьский признавал, что день 17 июня был «тяжелым». В бесплодной попытке остановить наступление LIV корпуса он ввел в бой свой последний резерв — недавно прибывшую 138-ю стрелковую бригаду[1421]. Немецкая 24-я дивизия продолжала наступать в южном направлении и 21 июня подошла к Северному и Константиновскому фортам, прославившимся во время Крымской войны. Эти устаревшие оборонительные позиции защищали малочисленные подразделения советских войск, не имевшие никаких шансов на успех. Но их мужество вошло в анналы Севастополя. Семьдесят четыре морских пехотинца под командованием капитана Евсеева три дня и три ночи отражали все атаки на Константиновский форт. «Лишь на рассвете четвертого дня, — писал Леонид Соболев, — приказ отозвал их на последний корабль». Оставшиеся в живых несли раненых и оружие: «Они шли к воде молча, неторопливо, изодранные, засыпанные каменной пылью, израненные, шли торжественной процессией героев, грозным и прекрасным видением черноморской славы, правнуки севастопольских матросов, строивших когда-то этот старый форт»[1422].

Слева от 24-й дивизии ее конкурент, 22-я дивизия из Нижней Саксонии, продвигалась еще быстрее. Ее передовые части в ночь с 18 на 19 июня достигли Голландской бухты, то есть берега Севастопольской гавани. Солдат Вольфа отделяла от центра города только полоса воды. Запись в дневнике Октябрьского указывает, что обычно невозмутимый адмирал был встревожен — впервые с начала второй обороны Севастополя. «Противник рвется к городу, занял Бартеневку, Братское кладбище, — сообщал он 18 июня. — 95 СД [стрелковая дивизия] начисто разбита, остатки сражаются на северных укреплениях». В результате защищать Северную часть Севастополя было практически некому. К этому времени снабжение города и его защитников все больше зависело от подводных лодок. Например, 18 июня шесть подводных лодок разгрузились в порту и взяли курс назад, на Кавказ. «Ожидаем еще 4, — оптимистично отметил Октябрьский, прибавив: — Только они спасение сейчас»[1423].

В следующие два дня немецкие 24-я и 22-я пехотные дивизии захватили вершины скал вдоль северного берега Севастопольской бухты. На восточном фланге LIV корпуса 50-я дивизия сумела выйти к нефтехранилищу и Старому форту под Инкерманом. Южнее румынская 1-я горная дивизия также сумела продвинуться достаточно далеко. На участке XXX корпуса переломным днем стало не 17, а 16 июня, когда были прорваны советские линии обороны, прикрывавшие Сапун-гору. Но за каждый шаг приходилось платить высокую цену.

Немцев все больше раздражали трудности наступления на Севастополь, и они пытались подорвать боевой дух советских войск с помощью пропагандистских радиопередач. Эти пропагандистские операции были направлены в основном против флота и его морской пехоты. Как рассказывал Войтехов, их радиопередачи, как правило, начинались с обращения к морским пехотинцам, которых немцы боялись больше всего и называли «черной смертью». Обычно в них содержался призыв — как правило, от имени немецких моряков — очнуться от опиумного сна большевистской пропаганды и перейти на сторону противника. Взамен они получат возможность не расставаться с Черным морем, а фюрер подарит каждому моторный баркас.

В ответ на такую несусветную чушь защитники города хохотали во все горло. Советские командиры умело использовали эту реакцию в своих целях. Смех записывался и передавался по радио, а иногда с помощью громкоговорителей. Такая издевка бесила немцев, которые открывали артиллерийский огонь и включали сирены, тщетно пытаясь заглушить смех[1424].

Несмотря на все успехи борьбы с немецкой пропагандой, в последнюю неделю июня 1942 г. положение войск под командованием Октябрьского и Петрова было очень тяжелым. Например, 25 июня в 22:30 Октябрьский записал в дневнике: «Доложили, что 25 СД [стрелковая дивизия], 3 ПМП [полк морской пехоты], 8 бр[игада] МП якобы окружены». Поэтому он отдал приказ этим частям отойти на новый рубеж. Чувствуя приближающуюся катастрофу, Октябрьский отмечал: «Обстановка все сложнее. Резервов нет, сил мало, драться еще будем… Вновь было более 500 самолетоналетов. Бьет главным образом наши войска, гавани». На следующий день Октябрьский позволил себе более дерзкое замечание: «Двадцатые сутки отбиваемся от бешеных атак. Да, г. Манштейн, не так просто покорить морской героизм славных черноморцев. Еще поборемся…» Тем не менее в этот день Севастополь пережил более 450 самолетоналетов, во время которых было сброшено 2500 бомб. Бомбардировочная авиация «продолжает решать все вопросы: топит, бьет». «Замучили, сволочи!» — восклицает адмирал[1425].

К утру 26 июня одиннадцатая армия захватила внешний рубеж обороны Севастополя. Теперь ее задачей было прорваться внутрь крепости, северный фронт которой образовывала Севастопольская бухта, а ее восточный фронт проходил от высот Инкермана до Балаклавы. Согласно принятому порядку боевых действий, 20 июня штаб одиннадцатой армии издал распоряжение о подготовке операции, вслед за которым 24 июня последовали главные приказы. Возможности Манштейна для решающей стадии штурма Севастополя, как обычно, ограничивались имевшимися в его распоряжении силами, временем и местностью.

Несмотря на достигнутые успехи, за продвижение к центру Севастополя немецкие и румынские войска заплатили высокую цену — потери личного состава и вооружений были очень велики. Поэтому основная трудность Манштейна состояла в уменьшающейся боевой мощи его пехоты, несмотря на подкрепления, которые уже прибыли или были на подходе. В течение нескольких недель он регулярно посещал свои подразделения и прекрасно знал, что их ударная сила практически «на исходе». Манштейн вспоминал: «Полки насчитывали по нескольку сот человек. Мне припоминается донесение одной снятой с переднего края роты, боевой состав которой исчислялся 1 офицером и 8 рядовыми»[1426]. По мере приближения завершающего этапа битвы защитники Севастополя наносили противнику тяжелый урон.

Принимая решение, на каком участке начинать решающий штурм, Манштейн рассматривал возможность нанести главный удар с юго-востока, поручив его XXX корпусу. Но как он объяснял в мемуарах, это «самое удачное» решение было неосуществимо с практической точи зрения. На то имелось несколько причин:

«Переброска пехотных дивизий с северного участка фронта на южный должна была занять много дней, что давало противнику возможность отдохнуть и прийти в себя. Ведь имелась только одна узкая дорога, связывавшая в прифронтовой полосе оба участка и построенная нами зимой в горах ценой неимоверных усилий. Однако по этой дороге нельзя было перебрасывать артиллерию большой мощности. Переброска главных сил артиллерии с северного участка на южный через Ялту и обеспечение ее боеприпасами — это заняло бы несколько недель»[1427].

Таким образом, время не было аргументом в пользу этого варианта. В любом случае «верховное командование» рано или поздно передислоцирует VIII авиационный корпус, чтобы обеспечить поддержку главного немецкого наступления 1942 г. на Кавказ.

В условиях ограниченных ресурсов, нехватки времени и сложной местности Манштейн искал менее затратный вариант штурма Севастополя. Он нашел решение при посещении позиций 22-й пехотной дивизии у Севастопольской бухты. Глядя на полосу воды шириной от 800 до 1000 метров, он понял, что атака с этого направления позволит преодолеть советские оборонительные укрепления на Инкерманских высотах и у Сапун-горы. Но как переправиться на другую сторону? Манштейн обсудил свою мысль с командирами LIV корпуса, которые выдвинули ряд разумных возражений — непонятно, как доставить на берег лодки, погрузить на них штурмовые подразделения и добраться до южного берега на виду и под огнем врага. Но Манштейн развеял сомнения подчиненных, указывая, что, поскольку «атака через бухту Северная казалась почти невозможной, она будет для противника неожиданной»[1428]. Настаивая на своем плане, Манштейн проявил изрядную уверенность в себе и решительность. Многие командиры выступали за менее рискованный, но в долговременном плане более затратный план действий.

Начало штурма назначили на 27 июня. Но к этому дню подготовку к наступлению LIV корпуса закончить не удалось. Поэтому наступление отложили на утро 29 июня. 28-го числа в ходе подготовительных операций 50-я дивизия после ожесточенного боя, когда противник сражался за каждый дом, захватила деревню Инкерман. Был занят древний монастырь, где располагался штаб 25-й стрелковой дивизии, а также восточный берег Черной речки и железнодорожный мост через нее.

Рассказ Октябрьского об этом периоде отмечен растущими сомнениями в надежности обороны города. Например, 27 июня он подсчитал, что городу ежедневно требуется 500 тонн боеприпасов, 200 тонн продовольствия, 75 тонн горючего. Но Севастополь получал всего около 100 тонн боеприпасов и 40 тонн продовольствия. Адмирала очень тревожила убыль личного состава. 28 июня он отмечал, что за двадцать дней жестокой осады потери защитников города составили 24 тысячи ранеными и 9 тысяч убитыми. От трех до пяти тысяч человек считались пропавшими без вести. Таким образом, общее число потерь достигало 40 тысяч. Тем не менее командующий Черноморским флотом находил утешение в том, что потери врага были в три или в четыре раза больше[1429]. Октябрьский преувеличивал масштаб потерь противника; тем не менее потери немецких и румынских войск были велики, о чем свидетельствует Манштейн.

ЗАКЛЮЧИТЕЛЬНЫЙ АКТ: 28 ИЮНЯ — 4 ИЮЛЯ 1942 Г.

В последние дни перед немецкой оккупацией, когда рушилась советская оборона, в городе нарастали хаос и растерянность. Советские источники рисуют картину героического сопротивления, а немецкие имеют тенденцию приуменьшать трудности, с которыми сталкивался Манштейн при подавлении последних опорных пунктов защитников Севастополя. 29 июня атака Манштейна на внутренний рубеж обороны (операция «Факельное шествие») нанесла смертельный удар по советскому городу, развеяв все надежды его защитников на целесообразность дальнейшего сопротивления. После того как 22-я и 24-я дивизии закрепились на южном берегу Севастопольской бухты, а подразделения 50-й и 132-й дивизий начали наступление от Инкермана и соединились с ними, судьба советских войск, защищавших Севастополь, и оставшихся в городе жителей была решена. Штурм XXX корпусом Сапун-горы, в результате чего Севастополь был отрезан с юго-востока, и последующий бросок на запад, в направлении Херсонесского полуострова, стали смертельным ударом для Приморской армии Петрова.

Как и предполагалось, ночная переправа через бухту 22-й и 24-й пехотных дивизий оказалась полной неожиданностью для советских войск, охранявших южный берег бухты. В первом эшелоне атаки, начавшейся в 1:00, мощные суда 902-го и 905-го отрядов штурмовых десантных катеров переправили через Севастопольскую бухту первые роты 16-го (на левом фланге) и 31-го пехотных полков. Им удалось быстро захватить плацдармы. В течение следующих нескольких часов надежные моторные лодки перебросили на противоположный берег две дивизии. Одновременно с этим 50-я и 132-я дивизии, наступавшие от Инкермана, прорвали слабую оборону 386-й стрелковой дивизии. 29 июня, в еще один солнечный и жаркий день, немецкие войска продвинулись от Суздальской горки на Инкерманских высотах на запад в направлении Малахова кургана на восточной окраине Севастополя. Значительных успехов добился LIV корпус, и его поддержал XXX корпус, наступавший на Сапун-гору вдоль шоссе Ялта — Севастополь.

На острие атаки XXX корпуса находилась 170-я дивизия. 29 июня в 2:30 утра она начала наступление на узком участке шириной всего 800 метров к северу от шоссе Ялта — Севастополь. Первый атакующий эшелон включал по одному батальону каждого из трех полков дивизии. Остальные подразделения шли во втором эшелоне, сразу же вслед за ними. 105-му пехотному полку из 72-й дивизии отведилась роль дивизионного резерва, и он был готов приступить к штурму позиций на Сапун-горе. Несмотря на советские мины, полевые укрепления и плотный огонь, 170-я дивизия при поддержке самоходных артиллерийских орудий и управляемых носителей зарядов «Голиаф» прорвала оборону противника. Через восемьдесят минут немецкая пехота захватила вершину крутого склона. Одновременно с этим существенно продвинулись вперед румынская 1-я горная дивизия и 170-я дивизия на севере, а также 72-я и 28-я легкая дивизии на юге. Уже в 7:15, на волне достигнутого на всех участках фронта успеха, штаб одиннадцатой армии оптимистично объявил, что XXX корпус очистил от противника Херсонесский полуостров. Последнюю в этот день атаку предприняла 28-я легкая дивизия — на английское кладбище времен Крымской войны. Эта атака была отбита, но XXX корпус тем не менее глубоко вклинился в советскую оборону, на 5 километров по фронту и 3 километра в глубину. В результате, а также благодаря наступлению LIV корпуса немецкие и румынские войска теперь напрямую угрожали центру Севастополя с востока и юго-востока.

К концу дня Октябрьский был вынужден признать поражение. 29 июня он в дневнике отмечал, что завтра противник прорвется в город, поскольку резервов больше не осталось. Ситуацию уже невозможно было изменить. В тот вечер, приблизительно в 22:00, Октябрьский покинул свой штаб и переместился на резервный командный пункт на береговой батарее № 35. Он прибыл туда более или менее благополучно, несмотря на свист бомб и снарядов на дороге, что подтверждало серьезность ситуации. К нему присоединились непосредственные подчиненные — Петров, Моргунов и Фадеев. Затем Петров собрал командиров дивизий и бригад и отдал приказ об отходе на Херсонесский полуостров. Продолжать сопротивление не имело смысла: подразделения армии и морской пехоты устали, не осталось ни резервов, ни достаточного количества боеприпасов. Неудивительно, что боевой дух советских войск упал на всех уровнях; в самый разгар сражения были совершены несколько трагических ошибок.

На западном берегу Черной речки тянется череда скал из белого известняка, где издавна добывали камень для строительства. Перед Великой Отечественной войной в каменоломнях были проложены подземные галереи для хранения знаменитого игристого вина. Эти погреба, принадлежавшие Спецкомбинату № 2 (их называли Шампаны), были превращены в подземные склады боеприпасов, заводы и убежища для раненых и эвакуированных из города жителей. Валентина Павловна Кузнецова, которая в то время была юной девушкой, вспоминает жизнь под землей:

«Именно шампанское, которое там хранилось, спасало людей в те тяжелые дни. Сначала шампанское хотели вылить, а пустые бутылки использовать для наполнения горючей смесью. Но когда из-за обстрелов стало невозможно ходить за водой, на шампанском готовили пищу и чай… В конце обороны Севастополя в этом госпитале (ВМГ-41 [Военно-медицинский госпиталь]), рассчитанном всего на 500 коек, скопилось более 2000 раненых. Тех, кому не хватило кроватей, клали на цементный пол, имеющий наклон, и в образовавшуюся канавку стекала кровь. Не каждый мог вынести вид большого количества крови: часто приходившие помочь в уходе за ранеными теряли сознание».

Когда к подземному комплексу подошли передовые части немецкой 50-й дивизии, советское командование решило не отдавать его врагу, что привело к гибели большинства людей, которые находились внутри. Валентина Павловна, чудом избежавшая смерти, рассказывает о той трагедии:

«Знакомые краснофлотцы-взрывники предупреждали о готовящемся взрыве, но никто не верил в это, т. к. в штольнях было очень большое количество раненых. Тем не менее взрыв прогремел неожиданно, в соседних штольнях воздушной волной все снесло, перевернуло, сорвало перегородки, помещение наполнилось ядовитым запахом угарного газа. Те, кто не мог двигаться, остались на кроватях; горящие люди вскакивали и тут же падали…»[1430]

«Когда наши войска ворвались в населенный пункт Инкерман, — писал Манштейн, — вся скала за населенным пунктом задрожала от чудовищной силы взрыва. Стена высотой примерно 30 м обрушилась на протяжении около 300 м»[1431]. Никто не знает, сколько людей оказались погребенными в каменоломнях. Разрушение подземного комплекса остается одним из самых неоднозначных эпизодов в обороне Севастополя — почему их обитателей вовремя не эвакуировали?

30 июня немецкие и румынские войска не ослабляли атаку. В 9:00 солдаты полковника Курта Версока из 31-го пехотного полка 24-й дивизии сумели преодолеть оборонительные укрепления на Малаховом кургане, которые, как и в Крымскую войну, были главным бастионом обороны Севастополя. Через полчаса они пали. Тем временем остальные дивизии LIV корпуса (22, 50 и 132-я) вместе с румынской 4-й горной дивизией наступали на восточные и юго-восточные пригороды. 28-я дивизия в составе XXX корпуса, получившего мощную авиационную и артиллерийскую поддержку, возобновила атаку на английское кладбище, и рано утром оно было занято недавно прибывшим 420-м пехотным полком. В результате боев кладбище сильно пострадало. Как отмечал Манштейн, «Советы оборудовали „английское кладбище“ как основной опорный пункт своего внешнего оборонительного обвода. Мраморные памятники, которые в свое время были поставлены погибшим английским солдатам, были разрушены»[1432].

В середине дня штаб одиннадцатой армии приказал XXX корпусу повернуть одну из дивизий на северо-запад, чтобы окружить Севастополь. Соответственно 28-я дивизия начала наступление в направлении берега между бухтами Карантинная и Стрелецкая. К югу от нее 72-я и 170-я дивизии атаковали позиции противника на Херсонесском полуострове, чтобы выбить оттуда остатки Приморской армии, которая отступала на запад. К концу дня 30 июня в журнале боевых действий XXX корпуса появилась следующая запись: «Создается впечатление, что единой [советской] обороны больше не существует. Совершенно очевидно, что вчерашний прорыв позиций на Сапун-горе стал ключом к [взятию] крепости и что обороноспособность русских подорвана. [Наши] дивизии быстро продвигаются на запад»[1433].

Борис Войтехов, прикомандированный к штабу Октябрьского, стал свидетелем ухода советских войск из Севастополя. «Мы оставляли город и его руины», — писал он. «По разрушенным улицам шли моряки Черноморского флота; многие из них были ранены. Фронт разваливался, и защитники города пробирались среди мусора, груд разбитых кирпичей и цемента, искореженных балок и гирлянд порванных проводов к Херсонесскому полуострову. Рассказывали, что во всем Севастополе осталось только одиннадцать неповрежденных зданий»[1434].

В тот же день, 30 июня, Октябрьский отправил телеграмму Сталину, в которой описал быстро ухудшающуюся ситуацию. Он утверждал, что сможет продержаться «не больше двух-трех дней», но его прогноз, как оказалось, был слишком пессимистичен. Его словам противоречила просьба разрешить эвакуировать «в ночь на 1.07 хотя бы часть ответственных командиров и граждан». В 18:00 командующий Черноморским флотом получил телеграмму наркома Кузнецова — Ставка разрешила эвакуацию[1435]. Октябрьский уже выделил самолеты и подводные лодки для этой цели и выбрал счастливчиков, которых вывезут из Севастополя.

Советских людей информировали о сражении за Севастополь, но официальные сводки ничего не сообщали о его неминуемом падении. Тем не менее в последние дни осады такие выражения, как «тяжелые бои» и «бессмертный город», содержали намеки на исход штурма. Илья Эренбург написал несколько очерков, в том числе опубликованный в газете «Красная звезда» 30 июня 1942 г., в котором автор прославлял героизм Севастополя, сравнивая его оборону с унизительной сдачей Тобрука британскими войсками 21 июня:

«Силы были неравными, и военные обозреватели предсказывали: „Вопрос трех дней, может быть одной недели…“ Немцы тогда хвастали: „Пятнадцатого июня мы будем пить шампанское на Графской набережной“. Они знали, сколько у них самолетов, они знали, как трудно защищать город, отрезанный от всех дорог. Они забывали об одном: Севастополь не просто город, Севастополь — это слава России и это гордость Советского Союза… Мы видали капитуляции городов, прославленных крепостей, государств. Но Севастополь не сдается. Наши бойцы не играют в войну — они дерутся насмерть. Они не говорят „я сдаюсь“, когда на шахматном поле у противника вдвое, втрое больше фигур»[1436].

Однако факты говорили об обратном. На береговой батарее № 35 Октябрьский собрал военный совет. И новости, и настроение были мрачными. Усталый командующий Черноморским флотом отдал свой последний приказ на крымской земле. Остатки Приморской армии — 25, 209 и 386-я стрелковые дивизии — будут защищать последний рубеж. Им предписывалось «оборонять еще один день» участок от Стрелецкой бухты до Турецкого вала и дальше до морского берега на юге. «Старшим начальником» арьергарда Октябрьский назначил генерал-майора Новикова, командира 109-й дивизии. 1 июля с 1:00 до 1:30 все остальные должны были эвакуироваться на Большую землю на подводных лодках и самолетах. В последней записи дневника Октябрьский признается: «Положение сложное… На ББ-35 [бронебашенной батарее № 35] много людей, все хотят скорее вылететь, выйти в море… Самый тяжелый вопрос — вывоз раненых. Раненых очень много, вывезти нечем»[1437].

На этом дневник Октябрьского внезапно обрывается. Ничто не указывает, что он чувствовал вину за случившееся. Семнадцать лет спустя, в декабре 1958 г., на собрании в честь восстановления севастопольского музея-панорамы, Октябрьский скорее описывал, чем оправдывал свои действия в ту трагическую ночь на Херсонесском полуострове:

«Часть людей, очень небольшая, ушла на мелких средствах: буксирах, катерах. Часть пробилась и ушла к партизанам в горы, часть попала в плен к немцам и румынам. Меня лично с несколькими моими товарищами… вывезли особисты на единственном самолете с Херсонесского аэродрома. Обстановка была не просто сложная: ночью, под огнем врага, в сплошных взрывах, без всякого освещения летного поля нас посадили в самолет»[1438].

Самолет ПС-84 (иначе Ли-2; лицензионная советская версия DC-3 Dakota) благополучно доставил Октябрьского и членов его военного совета в Краснодар. Таким образом, он бросил в беде большую часть своих подчиненных, которые погибли в боях в последние дни обороны города или попали в плен. Десятки тысяч пленных были расстреляны немцами, умерли от голода или болезней.

По свидетельству Карпова, после совещания на береговой батарее 35 Петров, потрясенный исходом сражения, хотел совершить самоубийство. Его отговорил член военного совета Приморской армии полковник Иван Филиппович Чухнов: «Фашистам решили помочь? Они вас не убили, так вы им помогаете? Не дело вы задумали, Иван Ефимович. Нехорошо. Насовсем, значит, из Севастополя хотели уйти? А кто же его освобождать будет?»[1439]. Вскоре после того, как улетел самолет с Октябрьским, Петров в сопровождении своего заместителя Моргунова и начальника штаба Крылова спустился по подземной галерее на причал. Здесь они поднялись на борт буксира, который преодолел 200 метров покрытого зыбью моря до подводной лодки класса «Щука» Щ-209. В 2:59 подводная лодка взяла курс на Новороссийск. В то же утро были эвакуированы остальные — самолетом ПС-84 и подводной лодкой, которая также взяла на борт членов Коммунистической партии и городского совета Севастополя. Несмотря на преследование врага, и самолеты, и подводные лодки достигли пункта назначения. Так были спасены более двухсот человек. Все высшее военное командование, за исключением Новикова, покинуло Крым[1440].

Рано утром 1 июля Севастополь пережил последний за эту войну авианалет. Со стороны немцев это была демонстрация силы с целью вынудить противника сдаться. В мемуарах Манштейн оправдывает налет тем, что следовало «показать противнику, что он не может рассчитывать на то, чтобы заставить нас в уличных боях приносить новые кровавые жертвы»[1441]. Задорожников вспоминал, что «с вечера началась массированная артподготовка», продолжавшаяся до самого утра. Но «город был пуст»[1442]. Как оказалось, в разрушении города не было никакой необходимости. Даже Манштейн признавался: «Вероятно, противник в ночь на 1 июля вывел свои главные силы из крепости на запад»[1443]. Таким образом, в центре города не было никакого последнего рубежа советских войск.

В 12:30, по окончании артиллерийской подготовки, четыре немецкие дивизии LIV корпуса и румынская 4-я горная дивизия, не теряя времени, вошли в практически беззащитный Севастополь. 24-я дивизия заняла Корабельную сторону к востоку от Южной бухты, а 132-я дивизия, наступавшая с юго-востока, вошла в исторический центр города. В 13:15 солдаты 72-го пехотного полка, которым командовал подполковник Людвиг Киршнер, водрузили немецкий флаг над разбитым куполом здания панорамы; рядом развевался румынский флаг. Второй раз в истории Севастополя немцы подняли свой флаг над городом. Задорожников увидел красный флаг, «…только в центре полотнища, в белом круге, кривляясь, праздновал свою победу черный паук свастики». Мальчик побежал сообщить матери, «что у них тоже красный флаг. Наверное, безотчетно думая о том, что раз флаги одинакового цвета, то и все будет как прежде, все будет в порядке»[1444]. Вскоре его детская наивность развеялась без следа.

Во второй половине дня 42-я пехотная дивизия полковника Эрнста Майзеля заняла площадь Ленина (ныне Нахимова). Манштейн не устоял перед искушением посмотреть на разрушенный город и лично поздравить свои победоносные войска. Ранним вечером он прибыл на площадь Ленина, выслушал рапорт Майзеля, огляделся и вернулся на командный пункт в селе Юхары-Каралез. Никакого сравнения с бескровным занятием города Кошем 1 мая 1918 г.

Размышления Манштейна, который вместе со своим штабом обсуждал бои последних месяцев и вспоминал погибших товарищей, были прерваны специальным радиосообщением о падении Севастополя:

«Над городом развеваются немецкие и румынские флаги. Германские и румынские войска под командованием генерал-полковника фон Манштейна при постоянной поддержке закаленного в боях воздушного корпуса генерал-полковника фон Рихтгофена после двадцати пяти дней ожесточенных боев сегодня в середине дня заняли самую мощную сухопутную и морскую крепость из всех, что когда-либо существовали в мире».

Вслед за радиосообщением пришла телеграмма от фюрера:

«Командующему Крымской армией генерал-полковнику фон Манштейну

С благодарностью отмечая Ваши особые заслуги в победоносно проведенных боях в Крыму, увенчавшихся разгромом противника в Керченском сражении и захватом мощной Севастопольской крепости, славящейся своими естественными препятствиями и искусственными укреплениями, я присваиваю Вам чин генерал-фельдмаршала. Присвоением Вам этого чина и учреждением специального знака для всех участников крымских боев я перед всем немецким народом отдаю дань героическим подвигам сражающихся под Вашим командованием войск.

Адольф Гитлер»[1445].

Поздний вечер 1 июля 1942 г. стал часом триумфа Манштейна, во многих отношениях вершиной его карьеры. Как оказалось, это был и главный в текущем году военный успех немецкой армии, которая вскоре была разбита на заснеженных вершинах Северного Кавказа и, главное, разрушенных улицах Сталинграда.

Разумеется, победа под Севастополем — заслуга не только немецкой армии. Активное участие в битве за город принимали румынские войска, в том числе в последние дни обороны. Например, 1 июля, когда солдаты 1-й горной дивизии вошли в город, их товарищи из 18-й пехотной дивизии очистили от противника Балаклаву, взяв 10 тысяч пленных и уничтожив почти всю 109-ю стрелковую дивизию[1446]. Затем 1-я горная дивизия продолжила движение вдоль южного берега бухты, подавляя сопротивление остатков 388-й стрелковой дивизии и батарей на мысе Фиолент[1447].

Теперь Севастополь находился в руках немецких и румынских войск, но бои в Крыму еще не прекратились. На западной оконечности Херсонесского полуострова советские войска продолжали сражаться; центром сопротивления стала батарея береговой обороны № 35. 1 июля в 18:00 немецкие войска находились в одном километре от этого укрепленного пункта. Защитники под массированным огнем тщетно ждали эвакуации по воздуху или морем. Они продолжали сопротивляться. Сражение длилось еще три дня — по ночам советские части предпринимали попытки прорваться на восток. Атаки сменялись контратаками, в которых участвовали самоотверженные комсомольцы. В подробном рассказе о сражении за Севастополь Б. А. Борисов, председатель комитета обороны города, описывает трагическую судьбу двух таких добровольцев, Нади Краевой и Саши Багрия:

«Багрий и Надя… примкнули к одному из воинских подразделений… Они взяли у убитых краснофлотцев винтовки и патроны и вместе с другими… решили пробиться в горы, к партизанам… На них обрушился смерч огня… На поле боя осталась половина смельчаков… Вскоре была сделана вторая попытка, но и она не увенчалась успехом. А на рассвете… гитлеровские войска перешли в наступление. Ответные выстрелы советских бойцов были слышны реже и реже… Краснофлотцы и красноармейцы нередко отражали атаки в рукопашной схватке… Нади не стало… А через несколько дней, еле-еле передвигая ноги, в колонне пленных брел Саша… Его видели еле живым, харкающим кровью и тяжело раненным в Бахчисарае, потом в Симферополе…»[1448]

Только 4 июля немцам удалось сокрушить оборону советских войск на Херсонесском полуострове; 57-й пехотный полк 9-й дивизии занял береговую батарею № 35, последний оплот советской власти в Крыму. К окончанию основного этапа сражения на пропитанной кровью полоске земли Херсонесского полуострова немцы захватили в плен не менее тридцати тысяч мужчин, женщин и детей. Провести эвакуацию не позволяло превосходство немцев в небе над Севастополем. Поэтому советскому командованию не удалось повторить в высшей степени успешную операцию в Одессе в октябре 1941 г.: за период с 1 по 10 июля 1942 г. из Севастополя всеми видами транспорта вывезли только 1726 человек[1449]. Всего, по утверждению немецкого и румынского командования, во время третьего штурма Севастополя в июне — июле 1942 г. было захвачено 97 тысяч пленных, в том числе 26 тысяч раненых. По любым меркам исход битвы стал серьезным ударом по Советскому Союзу.

Последние дни боев были не менее интенсивными и ожесточенными, чем начало наступления в июне. Вот одна из записей в журнале боевых действий штаба одиннадцатой армии от 4 июля:

«[В форте „Максим Горький“] нашли убежище остатки Приморской армии… и сражались, чтобы выиграть время для ожидаемой эвакуации. До сегодняшнего утра враг предпринял многочисленные контратаки, в которых участвовали вооруженные женщины, сражавшиеся с исключительным фанатизмом. Потери, которые враг понес в результате этих атак… а также наших атак на последнем этапе сражения, очень велики… Бой затих ближе к вечеру… Таким образом, битва за Севастополь была закончена».

В журнале боевых действий перечислены богатые трофеи, захваченные армией Манштейна, в том числе: 467 пушек, 824 пулемета, 758 минометов, 86 противотанковых пушек и 69 зенитных пушек. Более того, были захвачены 3597 бункеров самой разной конструкции, в том числе самые современные «Максим Горький» I и II[1450]. Немецкие и румынские саперы извлекли из земли и обезвредили 137 тысяч мин. VIII авиационный корпус нанес огромный ущерб Севастополю, его морской инфраструктуре и оборонительным сооружениям, людям и зданиям. За период с 2 июня по 3 июля немецкая авиация совершила 23 751 самолето-вылет и сбросила 20 529 тонн бомб. Потери составили тридцать один самолет — против 123 советских. На море были потоплены четыре эсминца, подводная лодка, девять малых судов, четыре транспорта и повреждено множество других судов[1451].

Оборона Севастополя обошлась Советскому Союзу очень дорого как в человеческих жизнях, так и в материальных ресурсах. Полуофициальные цифры, обнародованные только после окончания холодной войны, свидетельствуют, что в период с 30 октября 1941 г. по 4 июля 1942 г. общее число потерь Приморской армии и Черноморского флота составило 200 481 человек, в том числе 156 880 человек невосполнимых потерь. Таким образом, средние ежедневные потери составляли 808 человек[1452]. Но и войскам оси победа досталась дорогой ценой. К сожалению, подобная статистика для Крымской кампании одиннадцатой армии отсутствует. Официальные немецкие данные, опубликованные 7 июля 1942 г., указывают «общие потери», предположительно только в боях июня и июля: 872 офицера и 23 239 унтер-офицеров и рядовых, из которых соответственно 190 и 4147 убитых, 11 и 1580 пропавших без вести[1453]. Потери румынской армии составили 8454 человека[1454]. Всего во время решающего штурма Севастополя немцы и их румынские союзники потеряли более 32 тысяч человек, из которых от четверти до трети составляли убитые и пропавшие без вести[1455].

ОККУПАЦИЯ 1 ИЮЛЯ 1942 — 9 МАЯ 1944 Г.

Теперь в Севастополе установился новый порядок, поддерживаемый силой оружия. Стойкое сопротивление сменилось жестокой оккупацией, место коммунизма занял фашизм. 2 июля Манштейн поручил немецкой 50-й пехотной дивизии обеспечивать безопасность в городе и назначил ее командира генерал-майора Фридриха Шмидта первым комендантом города. Два дня спустя на площади Ленина непосредственный начальник Шмидта, командующий LIV корпусом генерал от кавалерии Эрик Хансен принимал парад победы. В рассказе о своем детстве Задорожников не описывает это событие, но вспоминает свое первое впечатление о немецкой армии:

«В первый день начала оккупации мы не видели ни одного немца. На второй день примерно в 10 утра на нашей улице появились два немецких офицера… Впервые я видел немцев, да еще так близко. Они были подчеркнуто чисты и опрятны: блестящие сапоги, выглаженная форма, белоснежные подворотнички… Обычные румяные молодые лица гладко выбриты».

Прошло совсем немного времени, и юный житель Севастополя увидел совсем других оккупантов: «Вскоре у нас на улице в разное время стали появляться отдельными группами немецкие солдаты. Эти были не ухожены, грязноваты, какие-то низкорослые, корявые. Молча они забирали подушки, кастрюли, всякую ерунду, бесцеремонно рылись среди вещей». Затем, как и в ноябре 1920 г., новые власти объявили, что «все мужчины от 16 лет и старше (кажется, до 50 лет) должны явиться в комендатуру для регистрации». Более того, оставшееся в городе население должно было платить дань. Как вспоминал Задорожников, «независимо от того, есть ли у семьи подсобное хозяйство или нет, необходимо было сдавать, с определенной периодичностью, два десятка яиц и сметану или молоко»[1456].

Всеобщая регистрация жителей города 9 июля 1942 г. была организована с целью «выявления коммунистов, комсомольцев, установления людских резервов трудоспособного населения». Этот процесс помог немцам выявить «лиц, согласных сотрудничать с новыми властями»[1457]. Выяснилось, что население большого Севастополя составляет 36 тысяч человек, что гораздо меньше довоенного (114 252 в 1939 г.). 7000 из них были украинцами, 1800 — крымскими татарами. После недавних боев большинство населения города «относилось к немцам настороженно или даже враждебно»[1458].

Первоочередной целью войны против Советского Союза Гитлер объявил уничтожение большевизма, главным символом которого был Ленин. Почти в каждом городе и поселке страны имелась улица, названная в честь руководителя коммунистического государства, или памятник ему. В Севастополе, центре революций и 1905, и 1917 гг. имелось и то и другое. Еще один ребенок войны, Евгения Петровна Бараненко, вспоминала:

«В июле 1942 года немцы под дулами автоматов согнали оставшихся жителей Севастополя на Центральную площадь (ныне площадь Нахимова), где стоял чудом уцелевший памятник В. И. Ленину. Думали эффектно сбросить бронзовую фигуру вождя и таким образом показать торжество нового порядка. Однако, когда танк, к которому был прикреплен трос, обвязывавший статую, резко рванул с места, трос натянулся и лопнул. А Ленин остался на своем месте. Конфуз! По площади прокатился шумок со смехом. Людей тут же разогнали, и памятник ломали ночью уже без свидетелей»[1459].

Оккупанты установили жесткий контроль над городом с помощью таких мер, как обыски, психологическое давление и суровые наказания. Например, если во время проверки документов в доме оказывался человек без прописки, то расстреливали всю семью. В городе был введен комендантский час: летом и весной с 20:00 до 6:00, зимой с 17:00 до 6:00. Жители, не имевшие ночных пропусков, задерживались полицейским патрулем и после проверки в полиции направлялись на принудительные работы сроком до 10 дней. Вслед за победоносной армией Манштейна в город пришла СД (Sicherheitsdienst), служба безопасности СС. Кроме уничтожения евреев, ее главной задачей было «выявление коммунистов, сотрудников органов госбезопасности и милиции, работников госаппарата, партизан и подпольщиков»[1460].

10 июля 1942 г. симферопольская газета «Голос Крыма», теперь печатавшаяся под строгим надзором немцев, рисовала достаточно противоречивую картину разрушенного города: «Развертывающаяся перед нами картина представляет собой хаос и разрушение. С трудом пробираемся мы через загромождающие улицы обломки… Густой дым окутывает город. Из погребов начинают выходить первые жители, главным образом женщины и старики. Видно по ним, насколько они рады, что наконец окончился этот ужас…»[1461]

Немецкие войска приступили к расчистке завалов. Саперы взрывали дома, грозившие обрушиться, обезвреживали мины, открывали для движения севастопольские улицы, с помощью местных жителей восстановили подачу воды и электричества. Но при таком масштабе разрушений быстро восстановить нормальную жизнь было невозможно. Например, трамвайные линии пострадали так сильно, что их не удалось ввести в строй ни во время оккупации, ни позднее, при восстановлении города. После войны по бывшим трамвайным маршрутам пустили троллейбус.

В оккупированном Севастополе жителям угрожали голод и болезни. Немецкие источники утверждают, что оккупанты прилагали серьезные усилия для поддержания здоровья жителей города. Ответственным за медицинскую помощь населению Севастополя и военнопленным, среди которых насчитывалось около пяти тысяч раненых и больных, был назначен начальник 1-й (150-й) медицинской роты 50-й дивизии майор доктор Доме. В условиях летней жары, антисанитарии и недостатка чистой воды опасность распространения инфекций была велика. Но «благодаря профилактическим мерам и активной поддержке русских врачей немецкая медицинская служба смогла быстро локализовать вспышку дизентерии в лагере военнопленных и предотвратить ее распространение»[1462]. Такие утверждения противоречат свидетельствам, что немцы жестоко обращались с пленными и не оказывали им никакой помощи.

У победителей были и другие заботы. Через несколько дней после взятия города 1 июля 1942 г. Манштейн планировал провести в одиннадцатой армии пышное празднование победы и поминальную службу. Он решил, что для этого мероприятия больше подходит не Севастополь, а бывший царский дворец в Ливадии под Ялтой. Были приглашены все офицеры в должности командира батальона и выше, а также офицеры, унтер-офицеры и рядовые, награжденные Рыцарским или Золотым немецким крестом[1463]. В своей речи Манштейн поблагодарил солдат одиннадцатой армии и VIII воздушного корпуса «за их преданность, храбрость и стойкость, нередко проявлявшиеся почти в критическом положении, за все совершенное ими». Однако вскоре начались неприятности. Торжества пришлось прервать из-за появления нескольких советских бомбардировщиков, совершивших неожиданный налет на Ливадию, во время которого были убиты или ранены несколько шоферов — неудачное и даже зловещее завершение праздника[1464].

После падения Севастополя Манштейн издал приказ по одиннадцатой армии, в котором заявил:

«В ходе 25-дневного наступления ваша храбрость сокрушила самую сильную крепость врага и разбила его армию. Даже самое упорное сопротивление противника не устояло против вашей воли к победе. Ваши пушки уничтожали танки и скалы. Наша авиация и артиллерия пробивали бреши, но наибольшую славу заслужили пехотные полки и инженерные батальоны»[1465].

После того как бои в Севастополе утихли, и одиннадцатая армия выполнила свою задачу, Манштейн покинул Крым, чтобы вместе с женой провести отпуск в Румынии. Будучи личными гостями маршала Антонеску, они прекрасно провели время на роскошном курорте Предеаль в Карпатских горах, а также посетили немецкие общины в Трансильвании[1466].

Манштейну было за что благодарить румынских хозяев. Как отмечает историк Марк Эксворти, Антонеску проявил себя «безупречным союзником». Приняв командование одиннадцатой армией в сентябре 1941 г., Манштейн постоянно просил у руководителя Румынии подкреплений — и получал их. Несмотря на то что их боеспособность была ниже, чем у немецких войск, румынские части внесли существенный вклад в победу. Им отводилась роль поддержки, но это позволяло высвободить «немецкие подразделения для решающих атак, которые они поддерживали своими вспомогательными ударами»[1467]. Немецкие офицеры критиковали действия союзников, но румыны вовсе не уклонялись от боя, как думали многие. Однако храбрость не могла заменить отсутствие тяжелого вооружения и тактического умения во многих аспектах боевых действий.

Эвакуированным советским командирам было нечего праздновать, за исключением собственного спасения. Закончившаяся поражением оборона Севастополя подтолкнула многих из них к серьезным размышлениям. Однако вскоре государственная пропаганда превратила поражение в героический подвиг. В газете «Правда» была напечатана довольно резкая статья Октябрьского, восхвалявшая доблесть его солдат и очернявшая противника:

«По приказу Верховного командования Красной армии 3 июля советские войска оставили гор. Севастополь. Более 8 месяцев наши героические моряки, славные пехотинцы, отважные летчики, артиллеристы, минометчики, танкисты с беспримерным в истории всех войн мира мужеством и стойкостью обороняли морскую крепость. Враг вошел в город через горы своих трупов, вошел, захлебнувшись своей собственной черной, подлой кровью. Слишком дорого далась немцам так называемая „победа“. Это — пиррова победа. Факт этот немцам не удастся скрыть от мирового общественного мнения, как бы они этого ни хотели»[1468].

Петров по возвращении в Москву в конце 1942 г. пытался переосмыслить исход сражения за Севастополь. Бывшему командующему Приморской армией предложили написать вступление к книге военного корреспондента А. М. Хамадана «Севастопольцы». «Героизм и доблесть севастопольцев в отечественной войне 1941–1942 гг., — заявил Петров, — служат путеводной звездой, образцом мужества и примером для всех, кто честно и искренне ненавидит фашистское варварство, кто хочет счастья людям и лютой смерти насильникам, поджигателям и убийцам из гитлеровского лагеря»[1469].

Октябрьский завершил свой рассказ об обороне города такими словами: «Недалек тот час, когда эти бандиты с большой дороги все до одного найдут свой бесславный конец на широких полях Отечественной войны, как нашли его сотни тысяч немцев под стенами легендарного Севастополя»[1470]. Октябрьский оставался командующим Черноморским флотом до конца войны, несмотря на потерю его главной базы[1471]. Будущее Петрова было менее определенным. Он командовал армиями и фронтами, но ни разу долго не задерживался на одном посту. В ноябре 1943 г. во время Керченского десанта Петров вернулся в Крым в должности командующего Северо-Кавказским фронтом.

В то время когда Петров и Октябрьский размышляли над недавними событиями, в Севастополе уже начались репрессии против представителей советских властей. Месть победителей обрушилась на побежденных. Количество военнопленных было так велико, что немцы организовали «более двадцати» лагерей в самом городе и вокруг него. Согласно советским источникам, в июле 1942 г. «в Инкерманском лагере было уничтожено более 450 военнопленных», а в августе «массовые расстрелы были произведены во всех лагерях». Немцы придумали новый способ уничтожения врагов: «С ноября 1942 года они стали ежедневно выгонять по 20–30 человек из лагеря военнопленных в Лазаревских казармах и заживо закапывать их в воронках от авиабомб. После освобождения Севастополя было обнаружено 190 таких воронок, в которых было 2020 трупов». Использовались и другие жестокие способы убийства. Например, «на баржу погружено около 2 тыс. военнопленных, баржа также ушла в море, откуда больше не вернулась»[1472]. Эти убийства продолжали череду военных преступлений, совершенных одиннадцатой армией в ходе боевых действий. Примечательно, что из семнадцати пунктов обвинения, предъявленного Манштейну на судебном процессе в Гамбурге в 1949 г., девять имели отношение к жестокому обращению с военнопленными в Крыму. По одному пункту он был признан виновным, а еще по четырем обвинение было переквалифицировано — возможно, необоснованно — таким образом, что его осудили не за совершение преступлений, а за преступное бездействие[1473].

Манштейн одержал победу, но немецкая армия отчаянно нуждалась в подчиненных ему войсках на других участках Восточного фронта. Первыми подлежали передислокации подразделения тяжелой артиллерии и отдельные пехотные полки, приданные одиннадцатой армии во время решающего штурма Севастополя. В Крыму остались только две немецкие пехотные дивизии: 46-я и 50-я. 22-ю дивизию перебросили на Крит, 72-ю вернули группе армий «Центр». Остальные формирования XXX и LIV корпусов (24, 132 и 170-ю пехотные дивизии, а также переименованную 28-ю егерскую дивизию) вместе со штабом одиннадцатой армии перебросили под Ленинград в распоряжение группы армий «Север».

В начале сентября 1942 г. только штаб XLII корпуса и 46-я дивизия, а не вся одиннадцатая армия, как предполагалось ранее, переправились через Керченский пролив (операция «Блюхер») и присоединились к наступлению семнадцатой армии на Северный Кавказ. 50-я дивизия последовала за ними в конце октября, пополнив первую танковую армию, которая уже отправила свой инженерный батальон для участия в Сталинградской битве. Тот факт, что через год дивизия вернулась в Крым, можно объяснить сверхамбициозными планами на лето и осень 1942 г. Большую часть 1943 г. гарнизон полуострова состоял из различных румынских формирований (в основном дивизий I горного корпуса), а также различных немецких частей пополнения или учебных подразделений[1474].

Расформирование одиннадцатой армии и переброска оставшихся ресурсов с юга на север в разгар операции «Восточная армия» было одной из вопиющих ошибок во время Второй мировой войны. Как отмечал Манштейн в мемуарах, «такое расчленение армии, в которой под руководством штаба армии длительное время совместно действовали одни и те же корпусные штабы и дивизии, при любых обстоятельствах было достойно сожаления». Подчеркивая важность понимания и сплоченности, он заявлял: «Знание друг друга, доверие друг к другу, добытое в трудных боях, — это моменты, которые имеют большой вес в войне и которыми никогда не следовало бы пренебрегать». Более того, Германия искала «решения своей судьбы» на юге Восточного фронта, и «для этого никакое количество сил не было лишним»[1475]. Последующие события подтвердили правоту его рассуждений, которую он тщетно пытался объяснить Гитлеру. Тем не менее фюрер был убежден, что главнокомандующий одиннадцатой армией, вдохновленный блестящим успехом под Севастополем, именно тот человек, который способен повторить свой успех под Ленинградом. Эти надежды оказались полностью необоснованными.

После переброски на север, завершенной 27 августа 1942 г., все силы одиннадцатой армии были немедленно брошены на отражение советского контрнаступления на Ладожском озере в сентябре 1942 г., а не на штурм второго по величине города Советского Союза. Такое распыление, а не укрепление боевой мощи одиннадцатой армии лишило Гитлера важного оперативного резерва на Восточном фронте, который мог бы помочь избежать разгрома под Сталинградом. Но у немецкой армии, растянутой по огромному 2000-километровому фронту от Ленинграда до Северного Кавказа и имевшей разные, зачастую противоречащие друг другу приоритеты, просто не хватало ресурсов. Когда в начале ноября 1942 г. под Сталинградом разразилась катастрофа, на спасение окруженной 6-й армии Гитлер направил Манштейна[1476]. Штаб одиннадцатой армии был спешно преобразован в штаб группы армий «Дон» (впоследствии «Юг»), но у него не было необходимых сил и средств для эффективной операции по вызволению 6-й армии из котла. Без них немецкий дух был бессилен.

В Севастополе комендант города передал гражданскую власть в руки городской управы, которую весь период оккупации возглавлял П. Супрягин. Нельзя сказать, что оккупационный режим стал менее жестоким, но осенью 1942 г. и в начале 1943 г. жизнь в городе возвращалась к подобию нормальной. Как и в 1918 г., одной из главных задач была очистка бухты и восстановление судоремонтных заводов. Тогда молодой капитан третьего ранга Ханс фон Рихтгофен был назначен начальником порта, и ему поручили операцию по разминированию бухты и восстановлению инфраструктуры порта[1477]. В феврале 1943 г. снова стал курсировать пассажирский паром через Севастопольскую бухту от Графской пристани до северного берега. Уже в сентябре 1942 г. возобновилось железнодорожное сообщение между Севастополем и Бахчисараем, а затем и Симферополем[1478].

В начале декабря «Голос Крыма» оптимистично рассказывал о достижениях последних нескольких месяцев:

«Севастополь не узнать: улицы очищены от мусора, по чистым тротуарам с книжками и тетрадями утром торопится детвора; в городе открыто 2 средних и одна начальная школы… по воскресеньям горожане с удовольствием слушают музыку и пение в театре, организованном отделом просвещения. Питание улучшается с каждым днем: открыто 5 столовых и 3 пекарни… Рыбаки снабжают город рыбой»[1479].

Через несколько недель та же самая газета сообщила об открытии городской больницы, двух поликлиник, двух амбулаторий. Кроме того, «из развалин и пепла» возрождались промышленные предприятия. Комендант города издал указ об обязательном обучении всех детей от восьми до шестнадцати лет. В январе 1943 г. в Севастополе работали четыре школы, в которых учились около двух тысяч детей и работали сорок учителей. Несмотря на большие разрушения, в декабре 1942 г. в здании на улице Ленина рядом с музеем Черноморского флота открылся театр. В то же время в городе работали Покровский собор, Кладбищенская церковь и Севастопольская мечеть[1480].

Любые рассказы об улучшении условий жизни в Севастополе во время оккупации не могли заслонить тот факт, что в результате политики убийств и депортаций население города постоянно уменьшалось и составляло лишь малую часть от довоенного уровня. Продуктов не хватало, и Севастополю угрожал массовый голод. По оценкам специалистов, предыдущей зимой в южной части Крыма от голода умерли приблизительно сто тысяч гражданских лиц. Теперь оккупационные власти попытались решить проблему недостатка продовольствия с помощью депортации населения[1481]. Например, с сентября 1942 г. по январь 1943 г. из Севастополя насильно вывезли более 30 тысяч человек. На самом деле широкомасштабная «очистка» Крыма должна была затронуть все славянское население (численность которого оценивалась в 700 тысяч человек) — до начала колонизации полуострова немцами. Остаться позволялось лишь крымским татарам (150–200 тысяч человек) и уже жившим в Крыму немцам (около 300 человек).

Манштейн возражал против этого плана, но из чисто практических, а не гуманистических соображений. 3 июля он написал Верховному командованию сухопутных войск, указав, что массовая депортация большей части населения приведет к «остановке торговли, промышленности и транспорта, к обветшанию или уничтожению жилищного фонда в городе и деревне». Более того, Манштейн предупреждал, что население будет пытаться бежать, чтобы присоединиться к партизанам. Он отмечал, что «немецкая пропаганда об „освобождении от большевизма“ будет сведена на нет»[1482]. Месяц спустя, непосредственно после падения Севастополя, штаб одиннадцатой армии обсуждал экономические последствия планируемой акции, в том числе косвенное влияние на оккупационные силы — в частности, на поставки продовольствия. На деле в 1941–1942 гг. было уничтожено только еврейское население полуострова. Несмотря на регулярные депортации и убийства, широкомасштабная высылка населения из Крыма не проводилась — до депортации крымских татар Сталиным в мае 1944 г.

На протяжении двадцати двух месяцев оккупации все население Севастополя в возрасте от шестнадцати до шестидесяти лет было обязано работать «на строительстве оборонительных сооружений, шоссейных и железных дорог, на расчистке улиц, домов, собирать металлолом». Полиция «насильно сгоняла на работу жителей, устраивала облавы в местах скопления людей. Уклонявшихся от трудовой повинности подвергали репрессиям». В соответствии с печально известной директивой Гитлера от 7 декабря 1941 г. «Ночь и туман», жителей без всякой причины выводили из домов и угоняли в Германию, где они были на положении рабов[1483].

ДВИЖЕНИЕ СОПРОТИВЛЕНИЯ В СЕВАСТОПОЛЕ

Вопреки страху, который стремились вызвать оккупанты, в Севастополе вскоре возникло движение Сопротивления. В городе стали появляться группы подпольщиков. В отличие от своих вооруженных товарищей, которые вели открытую борьбу в практически непроходимых лесах Крымских гор, подпольщики города Севастополя подвергали себя большей опасности. Тем не менее они сумели проявить себя. Согласно опубликованной в 2007 г. истории местного сопротивления, в июле 1942 г. планировалось оставить в городе до сорока человек — преимущественно партийных и комсомольских работников — для организации сопротивления оккупантам. Но в неразберихе последних дней многие из них приняли участие в боях и погибли, попали в плен или были эвакуированы[1484]. Поэтому движение Сопротивления возникло спонтанно.

В конце лета и в начале осени 1942 г. в Севастополе начали действовать несколько разрозненных групп, противодействовавших немецким властям. Один из их первых успехов — помощь советским военнопленным в организации побегов из тюрем и лагерей. Одних беглецов направляли в леса к партизанам, других снабжали новыми документами, жильем и работой, чтобы они могли оставаться в городе как гражданские лица. К началу 1943 г. группы сопротивления появились на военных судоремонтных заводах и в главном лагере для военнопленных в Лазаревских бараках. Третья группа назвала себя Коммунистической подпольной организацией в тылу немцев (КПОВТН), и к концу лета она стала главной силой сопротивления в Севастополе и его окрестностях. В нее вливались другие группы, и ее численность выросла с 50 человек в начале 1943 г. до почти 200 к концу года[1485]. Это составляло около 5 % общего числа партизан в Крыму — таков был масштаб движения Сопротивления[1486].

Руководителем объединенной КПОВТН был Василий Дмитриевич Ревякин, бывший солдат, который взял псевдоним Орловский. В феврале 1943 г. он сумел убедить чиновников севастопольской биржи труда, что он учитель химии и биологии и никогда не служил в армии по причине туберкулеза. Поскольку его документы «сгорели при пожаре», он мог без опасений выдумать себе новую личность. Получив законную регистрацию в оккупированном городе, Ревякин был направлен учителем в школу № 4 на северной стороне. Эта работа стала идеальным прикрытием для подпольной деятельности[1487].

Ревякин специализировался на пропаганде. В марте 1943 г. он вместе со своим помощником Г. П. Гузовым начал распространять среди жителей города написанные от руки листовки. Они призывали жителей Севастополя, «стонущих под ярмом гитлеровских поработителей», подняться на борьбу «с кровавыми поработителями»[1488]. Со временем подпольщики начали использовать пишущую машинку (собранную из двух неисправных), а затем достали печатный станок для листовок, позволявший изготавливать по 100–150 штук за один раз — их они распространяли в апреле и мае. 10 июля 1943 г. был опубликован первый номер подпольной газеты «За Родину», которая стала выходить два или три раза в месяц тиражом до 600 экземпляров. База Ревякина находилась в доме его жены, № 46 по Лабораторному шоссе. В погребе под кухней Ревякин оборудовал тайную типографию. В соседних домах квартировали немецкие офицеры, что обеспечивало не только надежное прикрытие для подпольной деятельности, но и электроснабжение[1489].

Другим направлением деятельности групп сопротивления были «диверсии», то есть акции прямого действия. Диверсионную группу подпольщиков возглавил Н. И. Терещенко, и впоследствии она присоединилась к КПОВТН. В нее входило до шестидесяти человек, которые стремились нанести урон транспортной системе оккупантов. Они лили воду или сыпали песок в осевые буксы товарных вагонов, в результате чего подшипники выходили из строя, и вагоны сходили с рельсов. Например, в ночь на 23 января 1944 г. группа сопротивления на железной дороге сумела пустить под откос поезд с боеприпасами, состоявший из шестидесяти трех вагонов. А в декабре 1943 г. они провели очень необычную акцию, отравив 150 свиней, которые были конфискованы у местного населения и предназначены для отправки в Германию в качестве рождественских подарков[1490].

Это может показаться странным, но самые большие потери движение Сопротивления понесло в последние недели немецкой оккупации. На первом этапе пропаганда подпольщиков была направлена на местное население, но в начале января 1944 г. появились листовки, призывающие немецких и румынских солдат и офицеров переходить на сторону Красной армии и сражаться вместе с ней, чтобы «уничтожить фашистский режим». Возможно, именно эта агитация послужила поводом для массовых арестов, последовавших в марте и апреле. Все силы, в том числе немецкая и румынская жандармерии, «русская» полиция и агенты секретных служб, были брошены на поиски подпольной типографии. За информацию о ней власти обещали награду в размере 50 тысяч рублей. Кольцо вокруг Ревякина и его товарищей медленно, но неуклонно сжималось. Последний номер газеты «За Родину» вышел 8 марта 1944 г.[1491].

14 апреля в 2 часа ночи в дом номер 46 по Лабораторному шоссе пришли с обыском — Ревякина и его товарищей предали. Среди арестованных была машинистка Ревякина Женя Захарова. 17 апреля арестовали беременную жену руководителя группы Лидию Нефедову. За три дня, с 14 по 16 апреля, более сорока активных членов сопротивления, в том числе Ревякин, его жена и Захарова, были расстреляны в Юхариной балке в 5 километрах от города по дороге на Балаклаву. В записке матери, переданной за несколько часов до казни, Женя писала:

«Мамочка моя родная! По ночам слышим, как гудит земля. Это идут наши. А вчера на решетку присел серый пушистый воробушек. Он долго рассказывал нам о весне, цветущих подснежниках, о скором освобождении. Жаль, нас уже не будет! Как хочется жить! Мне ведь только двадцать. Но я не жалею, что выбрала этот путь! Лучше умереть стоя, чем жить на коленях!»[1492]

В целом подпольное Сопротивление в Севастополе, как и во многих других местах оккупированной Европы, причиняло оккупационным войскам больше беспокойства, чем вреда. Тем не менее деятельность отважных подпольщиков — пропаганда, саботаж и диверсии — играла важную роль в истории города в период войны. Отрезанным от информации жителям Сопротивление давало надежду — ведь кто-то сражался за них. Оккупантам Сопротивление напоминало, что они тут временно, и в конечном итоге советские войска освободят Севастополь. Когда были расстреляны многие руководители Сопротивления, 4-й Украинский фронт уже готовился к наступлению на Севастополь. После освобождения Лабораторное шоссе переименовали в улицу Ревякина, а в доме № 46, где жил подпольщик, теперь расположен дом-музей севастопольского подполья.

15. Освобождение и восстановление

Здравствуй, родной Севастополь, любимый город советского народа, город-герой и город-богатырь! Радостно приветствует тебя вся Советская страна!

Газета «Правда», 10 мая 1944 г.

ИЗОЛЯЦИЯ КРЫМА В 1943–1944 ГГ.

Будущее Крыма под властью немецких и румынских оккупантов было неразрывно связано с событиями на фронтах. Немецкое летнее наступление 1942 г. остановилось на склонах гор Северного Кавказа и в центре Сталинграда на Волге. В ноябре 1942 г. произошел второй из трех главных переломных моментов войны на Восточном фронте, когда в процессе операции «Уран» превосходящие советские войска окружили под Сталинградом немецкую шестую и часть четвертой танковой армии[1493]. В декабре потерпела неудачу спасательная операция Манштейна. После капитуляции шестой армии в феврале 1943 г. немецкие войска вместе со своими союзниками венграми, итальянцами и румынами были отброшены за реку Дон. Затем их оттеснили еще дальше на запад, в промышленный район Донбасс на Украине. 15 февраля немцы оставили Харьков, четвертый по величине город Советского Союза. Однако на Кубани, напротив Керчи, немецкая семнадцатая армия под командованием генерала инженерных войск Эрвина Йенеке продолжала удерживать плацдарм.

Манштейн ответил на временные неудачи немцев сокрушительным контрударом между реками Днепр и Донец, в результате чего 14 марта был снова захвачен Харьков. Однако к середине лета удача снова изменила немецкой армии. Гитлер возлагал надежды, не слишком обоснованные, на удар по позициям Красной армии под Курском. За катастрофическим поражением немцев последовала череда советских наступлений. Группа армий «Юг», которой командовал Манштейн, была вытеснена с Левобережной (Восточной) Украины за Днепр. Затем южный участок Восточного фронта стабилизировался.

Одновременно наступление советских войск вдоль берега Азовского моря угрожало изолировать немецкие и румынские войска на Крымском полуострове, а также плацдарм семнадцатой армии на Кубани. Одна из малоизвестных немецких операций на Восточном фронте («Кримхильда») была предназначена для эвакуации этой армии в Крым. За период с 7 сентября по 9 октября 1943 г. через Керченский пролив были переправлены 177 355 немецких солдат, 50 139 румынских, а также 55 942 «русских» добровольцев (Hilfswillige) и гражданских лиц[1494]. Всего было эвакуировано шестнадцать немецких и румынских дивизий. По масштабу эта операция превосходила эвакуацию войск оси с Сицилии на материковую Италию, проведенную месяцем раньше. Успеху «Кримхильды» способствовали хорошая организация и надежное авиационное прикрытие.

В это время из всех немецких соединений на Восточном фронте больше всего нуждались в пополнениях группы армий «Юг» и «А», под командованием Манштейна и фельдмаршала Эвальда фон Клейста соответственно, — они находились под постоянным давлением наступающих советских фронтов. Лишь небольшая часть немецких войск, эвакуированных с Кубани, 50-я и 98-я пехотные дивизии, остались в Крыму для усиления обороны полуострова. Это компромиссное решение нарушало принцип концентрации сил. Если бы вся одиннадцатая армия (и немецкие, и румынские дивизии) была направлена на север, это могло бы изменить исход битвы за Украину. В долговременном плане оставлять войска в Крыму не имело смысла, поскольку после потери Украины полуостров удержать не представлялось возможным.

Йенеке разместил свой штаб в Симферополе. Подчиненные ему формирования были дислоцированы следующим образом (см. карту 16): XLIX горный корпус, включавший румынский кавалерийский корпус, был распределен вдоль западного побережья и северных подходов к Крыму и Феодосии на востоке; V корпус защищал Керченский полуостров; румынский I корпус охранял юг и юго-восток полуострова, сдерживая партизан в Крымских горах. У войск Йенеке не было времени на отдых или переподготовку. Вскоре он столкнулся с мощной ударной силой советских войск, 4-м Украинским фронтом под командованием генерала Федора Ивановича Толбухина, который отличился в Сталинградской битве в качестве командующего 57-й армией. 23 октября 1943 г. войска Толбухина преодолели линию «Вотан», которую защищала немецкая шестая армия под командованием генерал-полковника Карла Адольфа Холлидта (после разгрома под Сталинградом она была заново сформирована из свежих частей). 24 октября пал Мелитополь, город на юго-востоке Украины; затем две армии Толбухина (2-я гвардейская и 51-я) начали наступление через Ногайскую степь к низовьям Днепра и рассекли надвое самый южный корпус (XLIV) немецкой шестой армии.

Через неделю, 30 октября, первые танковые колонны Красной армии достигли Перекопа и блокировали его. В результате Крым оказался отрезанным, а одиннадцатая армия попала в окружение. Ирония этой ситуации состояла в том, что Йенеке точно предсказал такой результат. Под Сталинградом он командовал корпусом и был ранен. Последний немецкий генерал, вырвавшийся из котла в июне 1943 г., Йенеке не хотел снова попасть в окружение и поэтому разработал план «Михаэль», согласно которому его армия отводилась через Перекоп на Украину. Ему удалось убедить своего непосредственного начальника Клейста, а также начальника штаба сухопутных войск генерал-полковника Курта Цейтцлера, однако он не смог преодолеть решительного сопротивления Гитлера. Йенеке также не учел мнения командующих военно-морским флотом и авиацией Германии.

Гросс-адмирал Дениц считал Крым важной базой операций флота на Черном море, а рейхсмаршал Геринг рассматривал полуостров как «авианосец» для поддержки Восточного фронта. Оба этих аргумента перекликались с аргументами Гитлера, который именно по этим причинам хотел как можно дольше защищать Крым от советских войск. Как и в 1941 г., фюрер стремился не допустить, чтобы советские самолеты, базирующиеся на полуострове, бомбили нефтяные месторождения в Румынии, которые были очень важны для военной экономики Германии. К этим аргументам прибавлялись и общие политические соображения, и не в последнюю очередь желание не позволить Турции присоединиться к союзникам и выступить против держав оси. Поэтому Гитлер отверг профессиональные рекомендации своих военачальников (не в первый раз) и приказал не выводить войска из Крыма, а перебросить туда подкрепления.

Йенеке назначил начало операции «Михаэль» в ночь с 29 на 30 октября. Но вечером 28-го числа Гитлер издал недвусмысленный приказ: «Крым должен удерживаться при любых обстоятельствах и любыми средствами, даже если наземные коммуникации будут перерезаны»[1495]. Учитывая, что 30 октября советские войска блокировали Перекоп, неизвестно, смогла бы одиннадцатая армия вовремя покинуть полуостров этим путем. Тем не менее высшее командование Восточного фронта, в том числе Манштейн, просили немедленно эвакуировать войска из Крыма, чтобы перебросить высвободившиеся силы на другие участки — «для меня и моих товарищей, которые вместе со мной в свое время участвовали в тяжелых боях 11 армии за Крым, мысль о том, что он снова неизбежно будет сдан… была очень тяжелой»[1496]. Всю зиму 1943/44 г. сохранялась возможность эвакуации Одессы (аналогичная советской операции в октябре 1941 г.), которую советские войска взяли только 14 апреля 1944 г.

БОИ ЗА КЕРЧЕНСКИЙ ПОЛУОСТРОВ И ПЕРЕКОП — СИВАШ ЗИМОЙ 1943/44 Г.

Для одиннадцатой армии ситуация значительно ухудшилась после того, как рано утром 1 ноября 1943 г. у села Эльтиген (ныне Героевское) на Керченском полуострове высадился советский десант. Части 18-й армии, которой командовал генерал-полковник Константин Николаевич Леселидзе, — в основном 318-я стрелковая дивизия и отдельный 386-й батальон морской пехоты — захватили маленький плацдарм на берегу в отвесных скалах в 15 километрах южнее города Керчь. Два дня спустя формирования 56-й армии под командованием генерал-лейтенанта Андрея Антоновича Гречко (впоследствии он долгое время занимал пост министра обороны Советского Союза) высадились на берег у мыса Еникале к востоку от Керчи. Немецкие и румынские войска, оборонявшие одноименный полуостров, были обеспокоены этими двумя десантами. На их ликвидацию сразу бросили 98-я пехотную дивизию из V корпуса генерала от инфантерии Карла Альмендингера, а затем румынские 6-я кавалерийскую дивизию и 3-ю горную дивизию.

Немецкие и румынские войска сумели остановить расширение плацдарма у села Эльтиген, а затем и ликвидировать его 7 декабря 1943 г., у Еникале Красной армии удалось сконцентрировать гораздо большие силы. К вечеру 3 ноября подразделения 2-й и 55-й гвардейских стрелковых дивизий, а также 32-й стрелковой дивизии отвоевали плацдарм шириной 8 километров и глубиной 5 километров, куда входила деревня Баксы (ныне Глазовка). Для этой операции была характерна массированная артиллерийская поддержка. К 11 ноября советским войскам удалось высадить на берег 27 тысяч человек. Через месяц численность десанта достигла 75 тысяч бойцов. При таком соотношении сил никакое мужество или упорство немецких и румынских войск уже не могло ликвидировать этот укрепленный плацдарм на крымской земле. Оставалось лишь ждать, когда 56-я армия попытается вырваться за пределы своих укреплений — скорее всего, одновременно с мощным наступлением на Перекоп.

Общее руководство Керченско-Эльтигенской операцией было поручено генералу армии Ивану Петрову, главнокомандующему Северо-Кавказским фронтом. 15 ноября 1943 г. приказом Ставки была вновь сформирована Приморская армия — из штаба фронта и войск, ранее входивших в состав 18-й и 56-й армий. В результате этой реорганизации Петров снова стал во главе своей «старой» армии, которой командовал под Одессой и Севастополем. В его распоряжении имелись девять стрелковых дивизий, по численности в три раза превосходившие румынские и немецкие войска на Керченском полуострове.

Пока на восточной оконечности Керченского полуострова шли ожесточенные бои, Йенеке возобновил попытки добиться согласия на эвакуацию одиннадцатой армии. И снова в этом его поддержал Цейтцлер. В начале декабря численность личного состава, стоящего на довольствии в Крыму, достигла 270 тысяч человек, из которых только 32 293 немца и 30 218 румын — четверть общего числа — относились к боевым частям, защищавшим Керчь или Перекоп — Сиваш[1497]. Большая часть приходилась на авиацию, флот, различные вспомогательные службы армии и корпусов, тыловые войска, батареи береговой обороны, «русских добровольцев». Поэтому необходимо было «прореживать» эту массу, эвакуируя подразделения, без которых можно обойтись, а затем постепенно отводить с фронта передовые части. Однако Гитлер придерживался противоположного мнения и подтвердил переброску в Крым подкрепления в составе двух пехотных дивизий, 73-й и 111-й, которые прибыли соответственно в феврале и марте 1944 г. Оба формирования были укомплектованы меньше чем наполовину[1498].

В зимние месяцы активность на Керченском направлении поддерживалась частыми атаками советских войск под командованием Петрова, ослаблявшими 98-ю пехотную дивизию немцев, на которую приходился основной удар. Например, за три месяца, с 1 ноября 1943 г. по 31 января 1944 г., это немецкое формирование потеряло 12 тысяч человек, а получило в виде пополнения только 6000. Командир 98-й дивизии генерал-лейтенант Мартин Гарейс, успешно отражавший советские десанты в ноябре 1943 г., поссорился со своим командиром корпуса Альмендингером, возражая против чрезмерных требований к его дивизии. В феврале 1944 г. он отбыл из Крыма в длительный отпуск по болезни и больше не вернулся[1499]. В немецкой армии допускались подобные разногласия среди командования.

Что касается советских войск, то в том же месяце Петров был освобожден от должности, понижен в звании до генерал-полковника и зачислен в резерв Ставки. Причина — «за самоустранение от проведения боевой операции, в результате операция не выполнена» — по всей видимости, заключалась в том, что он предпочитал не вдаваться в детали операций[1500]. Его биограф Карпов возражает против такого объяснения, подчеркивая, что Петров поступал ровно наоборот. Настоящая причина, вероятно, состояла в неудачной десантной операции под Эльтигеном, а также в растущем недовольстве Сталина медленным расширением Керченского плацдарма и неспособностью Петрова разгромить более слабого противника.

В конце октября и начале ноября 1943 г. части 4-го Украинского фронта едва не прорвали оборону на линии Перекоп — Сиваш. Немецкой одиннадцатой армии повезло — она сумела вовремя перекрыть северный проход в Крым, хотя и отрезала себе путь отступления к Днепру. 30 и 31 октября советские танки почти форсировали проход к Перекопскому перешейку, прорываясь в незащищенные «тыловые» области Северного Крыма. Если бы не спешная перегруппировка пехотных и инженерных соединений под командованием генерал-майора Отто Вебера, поддержанных мощными 88-мм орудиями 9-й дивизии ПВО и бронепоезда, результат боя мог бы быть совсем другим[1501]. Это импровизированное формирование иллюстрировало бесценную способность немецкой армии периода Второй мировой войны своевременно и эффективно создавать боевые формирования под единым командованием из самых разных подразделений, которые раньше никак не были связаны друг с другом. Вечером 31 октября генерал-лейтенант Фридрих Зикст, командующий 50-й пехотной дивизией, разместил свой штаб в городе Армянске, в 4 километрах к югу от Турецкого вала, и принял общее командование.

1 ноября «группа Зикста» усилилась несколькими подразделениями самоходных пушек и противотанковыми частями. К этому времени самоходные пушки, изначально предназначенные для поддержки наступления пехоты (это была довоенная инициатива Манштейна), превратились в одно из самых надежных немецких средств борьбы с танками, чему способствовало их длинноствольное 75-мм орудие. Попытки советских войск прорвать позиции противника на Перекопе были отбиты усиленной немецкой обороной, однако атакующим удалось немного продвинуться вперед у Турецкого вала. Несмотря на несколько контратак, ликвидировать этот выступ не удалось — немцы лишь остановили продвижение противника. Кроме того, на восточном фланге советские войска форсировали мелкий залив Сиваш и захватили плацдарм на крымской земле у мыса Джангара́, отбросив части румынской 10-й пехотной дивизии. Этот опасный плацдарм, угрожавший поселкам Воинка и Ишунь, на важной линии коммуникаций между Джанкоем и Перекопом, также не удалось ликвидировать.

Бои на линии Перекоп — Сиваш то усиливались, то затихали до середины декабря. К этому времени усиленная 50-я пехотная дивизия, поменявшись ролями с противником по сравнению с 1941 г., обороняла Перекоп семнадцатью батальонами, что вдвое превышало ее обычную структуру. В отличие от Керчи на северном пути в Крым обстановка оставалась относительно спокойной до конца декабря 1943 г. и весь январь 1944 г. Обе стороны окапывались, готовясь к следующему этапу борьбы за полуостров.

Положение в Крыму по-прежнему беспокоило Гитлера и его главных военных советников, и это беспокойство усиливалось разногласиями в командовании Восточного фронта, вызванными в основном действиями самого фюрера. Например, 27 декабря 1943 г. разговоре с Цейтцлером Гитлер заявил: «Нам просто придется защищать второй Сталинград, если это вообще реально. Мы просто не можем хладнокровно повернуться спиной, потому что это не имеет отношения к армии фельдмаршала фон Манштейна [группе „Юг“]. Мы не можем этого сделать; мы должны помнить, что здесь мы потеряем солдат». Проблема была в том, что оперативное управление немецкими и румынскими войсками на южном участке фронта было разделено между Манштейном и фон Клейстом, который командовал группой «А», куда входила немецко-румынская семнадцатая армия в Крыму. Но озабоченность Гитлера имела и более широкий, стратегический аспект. «В Румынии все зависит от главы государства, — говорил он. — Если он потеряет здесь свою армию — надо вам почитать письма, которые он мне пишет»[1502].

Цейтцлер ответил: «Я думаю единственно о том, как бы не случилось еще большей катастрофы». После обсуждения возможного усиления войск либо на севере (чтобы помочь финнам), либо на юге (для обороны Крыма), Гитлер заключил: «Я считаю, потеря Крыма — самое худшее, что может случиться. Это наихудшим образом подействует на Турцию. Финны не сдадутся; в конечном счете им приходится защищать себя». Разговор возобновился позже и продолжался на следующий день. Угроза южному участку Восточного фронта (который Манштейн и Клейст пытались удержать, несмотря на превосходящие силы противника) была так велика, что даже Гитлер признал: «…если произойдет худшее, мы можем потерять Крым, железорудный район Кривого Рога и Никополя. Вот что получится, если не удастся исправить положение!»[1503]. Все это время советская Ставка пыталась выиграть время для подготовки операции по освобождению Крыма. Таким образом, вопрос был не в том, падет ли Крым, а когда это случится.

КРЫМСКАЯ СТРАТЕГИЧЕСКАЯ НАСТУПАТЕЛЬНАЯ ОПЕРАЦИЯ И ОТСТУПЛЕНИЕ НЕМЕЦКИХ ВОЙСК К СЕВАСТОПОЛЮ

Крымская стратегическая наступательная операция советских войск 8 апреля — 12 мая стала продолжением наступления на Одессу и входила в число знаменитых сталинских «десяти ударов» — этот термин появился в конце ноября 1944 г. и описывал изгнание иноземных захватчиков с территории Советского Союза[1504]. Ставка не торопилась с освобождением Крыма, потому что наивысшим приоритетом считалась битва за Украину. Но весной 1944 г. пришло время завершить начатое и восстановить Севастополь как главную базу Черноморского флота.

Немецкая одиннадцатая армия с беспокойством ждала неминуемого наступления советских войск. XLIX горный корпус под командованием генерала горных войск Рудольфа Конрада оборонял северные ворота в Крым. Его позиции выглядели надежными только на первый взгляд. Немецкие 50-я и 336-я дивизии защищали Перекоп и Восточный Сиваш, а румынские 10-я и 19-я пехотные дивизии — остальные участки линии Сиваш — Чонгар. 9-я кавалерийская дивизия отвечала за восточное побережье. Две из трех батарей 279-й бригады самоходных пушек поддерживали немецкие формирования. Были предприняты серьезные усилия по ремонту советских оборонительных сооружений, прорванных одиннадцатой армией Манштейна в сентябре и октябре 1941 г., и созданию глубоко эшелонированной оборонительной системы, включавшей линии окопов в Ишуне. Однако при достаточном давлении преграда на Перекопе будет сметена. Прорыв советских войск от плацдарма у мыса Джангар к Ишуню разрушит основы этой системы.

Керченский полуостров обороняли V корпус, в состав которого входили 98-я пехотная дивизия, недавно прибывшая 73-я дивизия, румынские 3-я горная и 6-я кавалерийская дивизии. Еще одна бригада самоходных пушек в Крыму (191-я) действовала как мобильный резерв корпуса. Румынский I горный корпус по-прежнему защищал южное и восточное побережье, а также Крымские горы. До передислокации в Ишунь 111-я пехотная дивизия находилась в резерве одиннадцатой армии, после чего эта роль перешла к спешно сформированному Крымскому горному пехотному полку. Как показывает табл. 15.1, Йенеке мог рассчитывать на пять слабых немецких и семь румынских дивизий, а также две бригады самоходных пушек, единственную бронетанковую поддержку войск. Противовоздушная и противотанковая оборона была усилена 9-й зенитной (моторизованной) дивизией люфтваффе под командованием генерал-майора Вольфганга Пикерта.

Таблица 15.1. Боевые порядки немецкой одиннадцатой армии в апреле 1944 г.[1505]

13 марта 1944 г. немецкие войска оставили Херсон в низовьях Днепра, и 4-й Украинский фронт получил возможность сосредоточиться на подготовке прорыва в Северный Крым. Для решения этой задачи были собраны восемнадцать стрелковых дивизий из 2-й гвардейской и 51-й армий под командованием генерал-лейтенантов Г. Ф. Захарова и Я. Г. Крейцера соответственно. Значительно усиливали ударную мощь фронта 19-й танковый корпус, две отдельные танковые бригады, а также другие механизированные подразделения (всего более 500 танков). Как и во всех наступательных операциях советских войск в заключительный период войны, им была обеспечена массированная артиллерийская поддержка.

Под Керчью Приморская армия, которой теперь командовал генерал армии Андрей Иванович Еременко, включала три стрелковых корпуса с двенадцатью стрелковыми дивизиями и двумя бригадами морской пехоты, которых поддерживали более ста танков. Приморскую армию и 4-й Украинский фронт прикрывали с воздуха около двух тысяч самолетов соответственно 4-й и 8-й воздушных армий. Задача обеих советских группировок состояла в освобождении Крыма. Их сходящиеся удары должны были быть направлены на Севастополь — главную, общую цель. Сталин придавал такое значение этому наступлению, что в начале апреля 1944 г. направил в качестве представителя Ставки для координации наступательных операций самого начальника Генерального штаба Маршала Советского Союза Александра Михайловича Василевского.

Тем временем под руководством Йенеке штаб немецкой одиннадцатой армии с помощью представителей авиации и флота подготовил подробный план «Орел», предполагавший отступление к Севастополю всех немецких и румынских войск в Крыму и их последующую эвакуацию. Предполагаемая операция была разбита на пять этапов:

1. Вывод морским или железнодорожным транспортом всех логистических подразделений и частей, не участвующих в боях, в Севастополь, а затем [морем] на материк.

2. Внезапный отвод моторизированных боевых частей на заранее подготовленные промежуточные позиции — V корпус на Парпачскую позицию, XLIX корпус на позицию «Гнейзенау» [из Евпатории на восток, к северу от Симферополя].

3. Маршевый бросок пехоты через промежуточные позиции в Севастополь.

4. Оставление промежуточных позиций.

5. Удержание крепости Севастополь до эвакуации всех войск[1506].

Что касается времени и расстояния, то предполагалось, что марш на Севастополь (215 километров от Перекопа и 280 от Керчи) потребует от шести до семи дней, тогда как на эвакуацию морем отводилось около трех недель. Однако все зависело от следующих факторов: способности немецких и румынских войск остановить и задержать наступление противника достаточно долго, чтобы обеспечить отход от Перекопа и Керчи, оборонять Севастополь в течение требуемого времени и, не в последнюю очередь, защищать военно-морские силы, необходимые для эвакуации. Задачу еще больше усложняла потеря Одессы 10 апреля 1944 г. Это означало необходимость перехода морем в румынские порты, такие как Констанца (212 морских миль вместо 158), что, в свою очередь, снижало скорость эвакуации[1507].

План Йенеке основывался на том, что ему будут своевременно даны полномочия начать отход с передовых позиций, а затем и эвакуацию войск. Однако в оперативных указаниях Восточному фронту от 2 апреля 1944 г. Гитлер уже подтвердил требование «удерживать Севастополь». То есть полуостров следовало оборонять до дальнейших распоряжений. В том же приказе фюрер выражал мнение, что «русское наступление на юге Восточного фронта прошло наивысшую точку. Русские истощены и разделили свои силы»[1508]. Этот слепой оптимизм был совершенно необоснованным: штурм Перекопа начался всего через шесть дней.

Крымская стратегическая наступательная операция советских войск началась в 9:00 8 апреля 1944 г., после массированной артиллерийской подготовки, продолжавшейся один час. Как и в предыдущих Крымских кампаниях — во время Гражданской войны и на первом этапе Великой Отечественной войны, решающее сражение развернулось на линии Перекоп — Сиваш. 2-я гвардейская армия атаковала немецкие позиции на Перекопе, 51-я армия ударила с плацдарма у мыса Джангара́ и атаковала румынские войска, защищавшие позиции у Сиваша. На протяжении двух дней немецкие 50-я и 336-я дивизии, усиленные 111-й, сдерживали наступающие советские войска. Румыны на первом этапе тоже успешно оборонялись, но 9 апреля их 10-я дивизия была отброшена[1509]. Для закрытия бреши у немецкого командования не было ни тактических, ни оперативных резервов, и 10 апреля в 10:00 штаб одиннадцатой армии ввел в действие план «Орел», приказав XLIX горному корпусу отойти к Севастополю. Отступление в ночь с 10 на 11 апреля включало форсированный марш длиной 160 километров по открытой степи.

Авангард 19-го танкового корпуса Красной армии преследовал отступавшие к Симферополю немецкие войска. Немецкая штурмовая авиация (в период с 2 по 22 апреля люфтваффе выполнило 3796 самолето-вылетов), 88-мм пушки 9-й зенитной дивизии и немногочисленные самоходные пушки делали все возможное, чтобы задержать преследователей. Но советское наступление было уже не остановить. В стремительном броске на юг участвовал сержант Владимир Антонович Колесников, в то время минер саперного батальона. Нередко его подразделение шло впереди танков, разминируя проходы и устраняя другие препятствия на пути бронированных машин. «Мы подошли к Джанкою 11-го и к Симферополю 13-го, — вспоминал он. — Немцы сопротивлялись слабо, но перед Севастополем мы не смогли с ходу прорвать их оборонительные линии»[1510].

Преследуемые передовыми частями 19-го танкового корпуса, оснащенными быстрыми Т-34 и более медленными британскими танками «Валентайн Mk IX», полученными по лендлизу, отступающие колонны XLIX корпуса совершили марш до Севастополя за три дня. Советские танковые соединения вошли в Симферополь вечером 13 апреля, через двенадцать часов после того, как Йенеке и его штаб спешно покинули бывшую штаб-квартиру. На юге главная дорога на Севастополь была запружена отступающими частями XLIX корпуса. Теперь возникала опасность, что эти войска опоздают, и Севастополь будет атакован с марша. В отличие от местности к северу от Симферополя поросшие лесом холмы между Бахчисараем и Севастополем давали возможность более эффективно задерживать наступающие танковые соединения советской армии. История повторилась при входе в Бельбекскую долину, к югу от Бахчисарая. В конце октября 1941 г. попытка прорваться к Севастополю бригады Циглера была отбита морской пехотой Черноморского флота и курсантами училищ. Теперь горстка немцев под командованием полковника Пауля Беца, недавно назначенного коменданта крепости Севастополь, остановила советское наступление. 14 апреля его боевое формирование, состоявшее из двух пехотных батальонов, шести зенитных батарей, нескольких самоходных пушек и бронепоезда, в течение двенадцати очень важных часов отражало бесчисленные атаки советских танков и пехоты. Эта задержка спасла многие подразделения XLIX корпуса, последние из которых вошли в Севастополь только вечером. Немецкие войска едва успели укрыться в городе и понесли тяжелые потери — 50, 336 и 111-я дивизии уменьшились до размеров полка.

На Керченском полуострове V корпус получил приказ начать отход согласно плану «Орел» в понедельник 10 апреля. В 19:00 73-я и 98-я пехотные дивизии и румынские 3-я горная и 6-я кавалерийская дивизии начали движение к Парпачу. Приморская армия сразу приступила к преследованию отступающего противника. Историк Пауль Карель рассказывает: «Ужасная гонка произошла между моторизованными советскими частями и войсками V корпуса, которые после долгой позиционной войны утеряли навык быстрого передвижения, к тому же у них был в основном гужевой транспорт»[1511]. Несмотря на эти препятствия, большей части немецких и румынских дивизий удалось оторваться от преследователей и первыми достичь Парпачских позиций, хотя и со значительными потерями. Кратчайший путь в Севастополь проходил через Симферополь, но стремительное наступление 19-го танкового корпуса теперь угрожало перерезать эту дорогу. Поэтому штаб семнадцатой армии направил V корпус по более длинной и предположительно более безопасной приморской дороге через Судак, Алушту и Ялту.

13 апреля после нескольких тяжелых форсированных маршей и ожесточенных арьергардных боев быстро тающий V корпус достиг Судака, а на следующее утро — Алушты. 10 тысячам человек повезло — немецкий флот эвакуировал их в Балаклаву 12 апреля из Феодосии и 13 апреля из Судака. Небольшие группы были подобраны в Алуште и Ялте соответственно 14-го и 15-го числа. У остальных не было выбора, кроме продолжения марша в условиях преодоления устраиваемых партизанами засад. Историк 98-й дивизии описывает это тяжелое отступление, приводя пример боя в районе Судака.

«Стемнело. Началась перестрелка. Сначала стреляла только противотанковая пушка. Снаряд за снарядом падали в деревне… [Затем] полетели ручные гранаты. Из окон и с крыш застрочили автоматы… Несколько машин уехали, но заблудились в темноте и застряли. Колонны были близки к панике. Но среди них нашлось несколько „старых солдат“, и они спасли положение, открыв прицельный огонь по вспышкам выстрелов… Около полуночи колонны возобновили движение. До восхода солнца этот танец повторился еще несколько раз»[1512].

15 апреля поредевшие дивизии V корпуса достигли Ялты и сумели выгадать несколько часов отдыха, прежде чем вновь двинуться по приморской дороге к Алупке и дальше, чтобы найти безопасное убежище в Севастополе, который теперь защищали немногочисленные румынские горные стрелки. На следующий день последние подразделения V корпуса вошли в крепость. Части 19-го танкового корпуса русских уже рвались к городу, но были остановлены румынами.

Те, кто пережил тяжелый марш в Севастополь, чувствовали себя счастливчиками. Вместе со своими товарищами из XLIX корпуса и остатками румынских формирований они теперь мечтали о своевременной эвакуации из Севастополя в Румынию. Однако для многих эти мечты так и остались мечтами. Русское население Крыма радостно приветствовало советские войска, освобождавшие город за городом — с 13 по 16 апреля от врага были очищены Феодосия, Судак, Алушта и Ялта на западном побережье полуострова. Для них закончились ненавистная оккупация и угнетение, длившиеся больше двух с половиной лет.

За время оккупации Ялта пострадала не слишком сильно. Алла Васильевна Ханило, которой во время войны было четырнадцать лет, вспоминала «искреннюю радость освобождения». Она говорила, что город в основном «спас себя сам». Немцы — как и коммунисты до них — организовали лечение раненых и выздоравливающих в многочисленных санаториях Ялты. Советские бомбардировщики, «причинившие больше разрушений, чем немецкие», не атаковали эти здания, сосредоточившись на доках и складах лесоматериалов[1513]. В 1946 г. Алла Васильевна поступила на работу в музей Чехова. Она обнаружила, что оккупанты с уважением отнеслись к дому великого русского писателя — его библиотека осталась в целости и сохранности. «Возможно, — высказывала предположение она, — ее помогло сохранить множество немецких книг и переводов Чехова». Но в равной мере могло повлиять и присутствие сестры Чехова Марии Павловны (директора музея), а также тот факт, что в доме квартировали немецкие офицеры, в том числе некий майор Бааке[1514].

РЕШАЮЩЕЕ СРАЖЕНИЕ ЗА СЕВАСТОПОЛЬ В АПРЕЛЕ — МАЕ 1944 Г.

Йенеке вызвал недовольство Гитлера, приказав без разрешения командования отвести семнадцатую армию в Севастополь. Фюрер обвинил его в неподчинении и панике. Тем не менее ситуация, созданная наступлением советских войск в Крыму, вынудила Гитлера признать необходимость передислокации, но при непременном условии, что Севастополь будет удерживаться до дальнейшего распоряжения, и поэтому фюрер дал указание «боевые соединения не эвакуировать». Воспользовавшись относительной самостоятельностью, Йенеке 12 апреля приказал начать эвакуацию в Констанцу. Таким образом в Румынию были благополучно переправлены служащие вермахта, чиновники гражданской и военной администрации, тыловые службы и прочий вспомогательный персонал. К началу мая удалось эвакуировать приблизительно 100 тысяч человек. Остатки семнадцатой армии, около 124 тысяч человек (78 тысяч немцев и 46 тысяч румын), остались оборонять Севастополь. Примечательно, что в официальной немецкой истории утверждается, что «численность боевых войск» составляла только «около 20 000»[1515]. На первый взгляд это очень мало — всего две дивизии. Однако большинство дивизий, с боями пробившихся с севера и востока Крыма, понесли тяжелые потери. Например, в 73-й пехотной дивизии не хватало 79 % личного состава[1516]. Большинство тяжелого вооружения было утрачено на марше. По официальным данным, потери немцев за девять дней боев составили 13 131 человек, а румын — 17 652 человека, и еще не менее 13 тысяч считались пропавшими без вести[1517].

Название «крепость Севастополь» — такая же метафора, как «крепость Крым». После взятие города Манштейном в июле 1942 г. работы по ремонту и восстановлению бывших линий обороны советских войск почти не проводились. Разрушения были велики, и это потребовало бы много времени, рабочих рук и материалов, однако вызывает удивление, что Йенеке, военный инженер по образованию, не уделял должного внимания оборонительным сооружениям. Немецкая береговая артиллерия охраняла море, а не сушу; мощные береговые батареи № 30 и № 35 были так сильно разрушены, что их восстановление требовало сил и средств, которыми Йенеке не располагал. Лихорадочные попытки наверстать упущенное в последние несколько недель не могли превратить Севастополь в ту крепость, какой город был в июне 1942 г. Утверждения советских и российских историков о том, что перед решающим сражением за город оборонительные сооружения были значительно усилены, можно отнести к пропаганде, призванной подчеркнуть подвиг освободителей Севастополя[1518].

Немецкая авиация, потерявшая все свои главные базы в Крыму, действовала только с небольшого аэродрома на Херсонесском полуострове. 25 апреля в строю оставались всего сорок шесть боевых самолетов, в том числе шестнадцать истребителей и двадцать один штурмовик. Единственным спасением была 9-я зенитная дивизия, сохранившая 73 % своего тяжелого вооружения и 68 % легкого. Но пехотные дивизии во время отступления к Севастополю лишились более двух третей полевой артиллерии[1519]. Более того, соотношение сил между атакующими и обороняющимися в апреле 1944 г. в пользу 4-го Украинского фронта было гораздо выше, чем в пользу одиннадцатой армии двадцатью двумя месяцами раньше. Теперь фронт под командованием Толбухина включал Приморскую армию, во главе которой поставили генерал-лейтенанта Кондрата Семеновича Мельника. Всего для решающей битвы за Севастополь советское командование сосредоточило двадцать девять стрелковых дивизий, усиленных танковым корпусом, с общей численностью до 470 тысяч человек.

Собрав всех, кто мог держать в руках оружие, семнадцатая армия довела численность своих боевых частей до 64 тысяч человек. Как показано в табл. 15.2, сюда входили не только немецкие и румынские войска, но и подразделения флота и авиации. Основу обороны Севастополя составляли пятнадцать гренадерских полков пяти немецких «дивизий», усиленных общевойсковыми румынскими и немецкими батальонами, в том числе спешно сформированными «дежурными частями». Йенеке и его подчиненные решили сосредоточить большую часть своих сил на главной линии обороны, которая совпадала со старым советским периметром обороны на севере и северо-востоке, а затем шла на юг к Балаклаве параллельно восточному склону Сапун-горы. У них не хватало сил для формирования резервов на уровне армии или корпуса, не говоря уже о слабой второй линии обороны. Тем не менее немецкое командование поступило разумно, укрепив позиции на Херсонесском полуострове, предназначенные для обеспечения эвакуации. 16 апреля Йенеке издал приказ по армии под номером 3, в котором говорилось: «В защите крепости нет места отступлению. За нами только… крепость и Черное море»[1520].

18 апреля немецкие войска заняли намеченные позиции (см. карту 17). После марш-броска от Перекопа или Керчи у них было мало времени для отдыха и восстановления, не говоря уже о сооружении новых полевых укреплений или усилении старых. На следующий день и Приморская, и 51-я армия предприняли разведку боем, но их атаки были успешно отбиты. Утром 23 апреля 51-я и 2-я гвардейская армии начали решительное наступление на северо-восточный сектор фронта, который защищал XLIX горный корпус. Атаки советских войск продолжались несколько дней, но были отражены — с тяжелыми потерями как у обороняющихся, так и атакующих. 27 апреля Приморская армия атаковала позиции V корпуса. Активно использовав оставшиеся самоходные пушки, немцы сумели удержать позиции на Сапун-горе. Но эта череда предварительных атак предназначалась лишь для ослабления противника и определения наилучшего направления следующего удара. К концу апреля стало очевидно, что в течение нескольких дней советские войска начнут полномасштабное, скоординированное и решительное наступление, чтобы разгромить семнадцатую армию и освободить Севастополь.

Таблица 15.2. Состав немецких и румынских войск, оборонявших Севастополь 18 апреля 1944 г.[1521]

По мере того как приближалось решающее сражение за город, Йенеке не оставлял попыток получить разрешение на эвакуацию боевых частей. Его непосредственный начальник генерал-полковник Фердинанд Шернер, недавно назначенный командующим группой армий «Южная Украина», и генерал Альмендингер попытались убедить Гитлера согласиться на эвакуацию при личной встрече 21 апреля. Антонеску тоже просил о немедленной эвакуации. Но фюрер упорно отклонял их просьбы, требуя — что довольно странно, — чтобы Севастополь удерживали еще не менее восьми недель, когда, как он считал, будет успешно отражено ожидаемое вторжение западных союзников во Францию[1522]. Йенеке не сдавался и 29 апреля прибыл в Бергхоф, альпийскую резиденцию Гитлера в долине Берхтесгадена на юге Германии. Его попытка убедить фюрера отдать приказ о немедленной эвакуации Севастополя была решительно пресечена: «Нет! Севастополь следует оборонять до последнего человека, способного держать оружие». Гитлер обещал прислать одиннадцатой армии солдат и вооружение, тем самым увеличивая масштаб неизбежного поражения.

Йенеке не вернулся в Крым. На обратном пути, когда он был в штабе Шернера в Галаце (Румыния), ему сообщили о снятии с должности командующего армией. Его сменил не кто иной, как Альмендингер, а на его место в качестве командующего корпусом 4 мая был назначен генерал-лейтенант Фридрих Мюллер, ветеран Крымской кампании Манштейна, во время которой он командовал полком в составе 72-й пехотной дивизии. Другой жертвой недовольства Гитлера стал Конрад, командир XLIX горного корпуса, которому не простили неспособность удержать позиции Перекоп — Ишунь. Его сменил генерал от артиллерии Вальтер Хартманн, который уже потерял на войне руку и ногу, но не утратил боевого духа[1523].

Йенеке был смещен, но начальник его штаба генерал-майор Вольфдитрих Рихард фон Ксиландер, а также командующий военно-морскими силами в Крыму адмирал Отто Шульц и представители ВВС продолжали разрабатывать подробный план эвакуации. Черновик этого совместного (армии, флота и авиации) плана под названием «Леопольд» был закончен 22 апреля 1944 г. Предполагалось сначала эвакуировать оставшийся персонал, в котором не было острой необходимости, затем XLIX корпус из Севастополя, а затем V корпус с Херсонесского полуострова. Последние два этапа требовали четырнадцати дней подряд. Однако никто не знал, когда начнется главное наступление советских войск на Севастополь и сколько оно продлится. Тем временем за две последние недели апреля семнадцатая армия получила пополнение в количестве 2647 человек, а эвакуированы были 4836 раненых немецких солдат. Из обещанного Гитлером пополнения в период с 1 по 12 мая прибыли только 1300 человек с небольшим количеством вооружения, в том числе пятнадцатью тяжелыми противотанковыми орудиями[1524].

Оперативная инициатива была на стороне Толбухина. Именно он определял время, направление и последовательность ударов своих трех армий по Севастополю, точно так же, как в 1941–1942 гг. Манштейн определял действия трех своих корпусов. Учитывая особенности местности, советский командующий в 1944 г. выбрал такую же схему маневра, как Манштейн (см. карту 17). Он решил, что первой должна атаковать 2-я гвардейская армия на северном участке фронта, а через два дня 51-я армия и Приморская армия начнут наступление на восточном участке, в том числе на позиции на Сапун-горе. Вслед за Манштейном Толбухин стремился связать противника на севере, заставив ввести в бой резервы, а затем бросить все силы на атаку с востока, направленную на Севастополь и Херсонесский полуостров[1525].

5 мая в 9:00 2-я гвардейская армия нанесла вспомогательный, но мощный удар на севере. После двухчасовой артиллерийской подготовки, в которой участвовали около 400 орудий и 400 реактивных установок, пять стрелковых дивизий из 13-го гвардейского и 55-го стрелкового корпуса начали наступление на позиции 336-й пехотной дивизии в северо-восточном секторе немецкой обороны. Формирование генерал-майора Вольфа Хагемана, защищавшее восточную часть Бельбекской долины и Мекензиевы высоты, на протяжении двух дней отбивало непрерывные атаки противника. Сам генерал был тяжело ранен и эвакуирован, а его войска измотаны ожесточенными боями.

2-я гвардейская армия продолжала активно действовать на севере, и 7 мая 51-я и Приморская армии начали главное наступление 4-го Украинского фронта. На этом главном направлении удара советские войска сосредоточили до 200 пушек, реактивных установок и минометов на километр фронта. В тех секторах, где планировался прорыв, это количество почти удваивалось. Небо над полем боя кишело истребителями и штурмовиками 8-й воздушной армии, которые в тот день сделали 1460 самолето-вылетов.

Первый эшелон наступления 51-я армии состоял из двух стрелковых корпусов, 63-го слева (главный удар), наступавшего в центр укрепленной позиции на Сапун-горе, и 1-го гвардейского (справа), наступавшего в направлении Инкермана. Этими формированиями командовали генерал-майоры П. К. Кошевой и И. И. Миссан. Второму эшелону армии, то есть 10-му стрелковому корпусу под командованием генерал-майора К. П. Неверова, была поставлена задача поддерживать 63-й стрелковый корпус и, развивая его успех, занять восточные окраины Севастополя. На юге Приморская армия вела наступление силами трех стрелковых корпусов (16-го, 3-го горного и 11-го) под командованием генерал-майоров К. И. Привалова, А. А. Лучинского и С. Е. Рождественского соответственно. Во втором эшелоне 19-й танковый корпус был готов к стремительному броску на Херсонесский полуостров после того, как будут прорваны основные позиции немцев. Таким образом, в этих двух армиях в первом оперативном эшелоне наступали не менее пяти корпусов, а во втором — два корпуса. Такая концентрация сил выглядит внушительной, но на этом этапе войны советский корпус обычно был меньше немецкого или западного: в среднем численность стрелковой дивизии не превышала 5 тысяч пехотинцев. Однако в Севастополе немецкие и румынские войска были еще в худшем состоянии.

За то ограниченное время, которое прошло после прибытия из Керчи, немецкий V корпус, усиленный румынскими подразделениями, укрепил грозные оборонительные рубежи на Сапун-горе. «Ее крутые склоны были сплошь нарезаны траншеями, усеяны дотами, дзотами, артиллерийскими пулеметными точками, переплетены противопехотными и противотанковыми заграждениями, а подножие начинено минами»[1526]. Тем не менее шансы оценивались как шесть к одному в пользу атакующих, а в некоторых секторах как девять к одному.

В 9:00 советские войска начали артиллерийскую подготовку, Мощный вихрь огня — более 80 тысяч снарядов — продолжался полтора часа. От Змейки, дороги Ялта — Севастополь на севере, до Балаклавской бухты на юге немецкая 111-я и 73-я пехотные дивизии под командованием Эриха Грунера и Германа Боме приняли на себя сначала удар артиллерии, а затем массированное наступление советских танков и пехоты. Предположения о главных направлениях советских ударов вскоре подтвердились — вдоль двух главных дорог на Севастополь через гребень Сапун-горы.

186-й гренадерский полк 72-й дивизии оборонял критически важный сектор, включавший Седловину на южной оконечности гребня. Здесь проходила дорога из Балаклавы и Кадыкоя на Севастополь, и именно в этом месте планировала прорвать оборону Приморская армия. Немецкий полк, принявший на себя главный удар Приморской армии, на острие которого находились 83-я бригада морской пехоты и 11-й гвардейский стрелковый корпус, был рассеян и отброшен. Несмотря на то что контратака батальонов дивизионного, корпусного и армейского резерва под командованием подполковника Пфлюградта, командира 70-го гренадерского полка, позволила временно вернуть утраченные позиции, непрерывное давление советских войск привело к прорыву линии обороны на Седловине; это произошло в 21:45. И этот успех атакующих был не единственным.

111-я дивизия, на которую также пришелся мощный удар, отчаянно сопротивлялась, особенно на Змейке. Здесь ее 50-й гренадерский полк отражал волны советских войск, штурмующих крутые склоны Сапун-горы, через которую проходила главная дорога на Севастополь. Именно этот штурм был увековечен в построенном после войны музее-диораме и мемориале освобождения Севастополя, который торжественно открылся в 1959 г. Самое активное участие в штурме, начавшемся 7 мая 1944 г., принимали две стрелковые дивизии, сражавшиеся бок о бок: 33-я гвардейская стрелковая дивизия (полковник Н. К. Закуренков) из 11-го стрелкового корпуса и 77-я стрелковая дивизия (полковник А. П. Родионов) из 63-го стрелкового корпуса.

После девятичасового боя, в 19:30, солдаты обеих дивизий почти одновременно достигли вершины горы. Путеводитель по музею-диораме рассказывает, что на вершине один за другим появлялись красные флаги. Одним из первых поднялся на вершину лейтенант В. Ф. Громаков, который подхватил красное знамя, выпавшее из рук убитого бойца, высоко поднял его и повел своих людей в атаку. За подвиг он был удостоен звания Героя Советского Союза[1527]. В тот день многие бойцы получили награды за проявленные беспримерную храбрость и самоотверженность. К ночи Сапун-гора была взята: 10-й стрелковый корпус уже перебросили для поддержки 63-го стрелкового корпуса, а 19-й танковый корпус был готов 8 мая присоединиться к Приморской армии.

Продвижение советских войск 7 мая в районе Седловины и Змейки и потеря немцами большей части позиций на Сапун-горе между ними угрожали разгромом семнадцатой армии и, следовательно, сдачей Севастополя. Сообщения о вражеских танках, наступающих по главной дороге от Змейки к Английскому кладбищу, усиливали предчувствия неминуемого развала немецкой обороны. Но надежда сохранялась. У штаба одиннадцатой армии в запасе имелся еще один ход, чтобы стабилизировать положение — хотя и слабыми картами. В ту ночь был разработан план контратаки с целью сформировать линию обороны вдоль Сапун-горы. Но откуда возьмутся необходимые для этого силы? К счастью, уже началась операция «Дикий кот» по отводу XLIX корпуса с северного берега Севастопольской бухты. Поэтому появилась возможность передислоцировать подразделения 50-й пехотной дивизии и усилить их подразделениями 98-й и 111-й дивизий. Рано утром 8 мая к юго-востоку от Севастополя, в районе Английского кладбища и виноградника в Николаевке, были сосредоточены тактические группы «Фаульхабер» (четыре батальона) и «Мариенфельд» (два батальона). Той же ночью тыловые позиции на Херсонесском полуострове заняли остатки румынской 2-й горной дивизии. Вскоре к ним присоединились подразделения немецких 50-й и 336-й дивизий. В 8:00 штаб семнадцатой армии переместился в развалины береговой батареи № 35.

Жители Севастополя тоже страдали от боев. Многие были убиты или ранены во время налетов советской авиации на инфраструктуру порта и немецкие корабли в многочисленных заливах и бухтах. Вскоре к авиации присоединилась артиллерия. Немецкое командование отреагировало на угрозу плану эвакуации с характерной безжалостностью. Оно собрало местное население и использовало его в качестве живого щита. Валентина Кутузова вспоминала об ужасах тех дней:

«1 мая 1944 года гитлеровцы, погрузив гражданское население на грузовые машины, вывезли нас в Стрелецкую бухту и загнали на транспортное судно, в трюме которого сидели немцы и румыны. Началась бомбежка. Женщины стояли на палубе и, подняв детей над головами, плакали и кричали. Наше судно было повреждено. Волной смыло за борт несколько человек, молодой женщине с грудным ребенком оторвало обе ноги. Корабль стал тонуть, многие стояли на коленях и молились, мы с мамой попрощались и стали ждать смерти. Вода в бухте была красной от крови, раненые громко кричали. Командование транспорта приняло решение вернуться в город. Пришвартовались около госпиталя. Люди в панике бежали с корабля, но гитлеровцы пытались препятствовать нам. С трудом удалось прорваться и прибежать к своему дому (ул. Комсомольская, 12). Спрятавшись в развалках, стали ждать освобождения»[1528].

Неделю спустя долгожданное освобождение, о котором все так мечтали, было уже близко. На рассвете 8 мая три советские армии возобновили наступление. Войска 2-й гвардейской армии наконец взяли Мекензиевы горы и вошли в северную часть Севастополя. На левом, южном фланге 1-й гвардейский стрелковый корпус 51-й армии овладел Инкерманом. Уже 8 мая, когда и Приморская, и 51-я армии развивали достигнутый накануне успех, первые советские танки подошли к городу. Передовой взвод 22-го гвардейского танкового полка в составе 51-й армии приблизился к Зеленой горке (где в 1786 г. был похоронен Томас Маккензи) на восточной окраине Севастополя. В завязавшемся бою командир взвода лейтенант И. И. Ревков «лично уничтожил 3 танка, 4 пушки, 6 огневых точек и 150 солдат и офицеров противника». Его танк одним из первых ворвался в Севастополь. Ревкову и механику-водителю этого танка, гвардии старшему сержанту Н. С. Водолазкину, было присвоено звание Героя Советского Союза[1529]. Сегодня танк Т-34 стоит в Пионерском парке Севастополя, увековечивая этот первый этап освобождения города.

Утром 8 мая контратаки немецких тактических групп «Фаульхабер» и «Мариенфельд», в задачу которых входило соответственно соединиться с 186-м гренадерским полком на Седловине и уничтожить клин советских войск, наступавших на Английское кладбище, поначалу развивались успешно. Один из батальонов даже сумел приблизиться к Змейке на расстояние 800 метров, но затем был отброшен и разбит. Другие немецкие подразделения были либо отрезаны наступающими советскими войсками, либо рассеяны ударами штурмовой авиации и артиллерии. К полудню контратаки были отбиты. Они оказались лишь маленькой каплей против океана наступающих советских войск. В результате позиции на Сапун-горе были безвозвратно потеряны, и судьба одиннадцатой армии окончательно решена. В течение дня советские 3-й горнострелковый корпус и 16-й стрелковый корпус прорвались ко второй линии немецкой обороны и заняли деревню Каран (в настоящее время Флотское) на южном берегу бухты к западу от Балаклавы.

Одиннадцатая армия, не имевшая резервов для отражения набирающего силу советского наступления с севера на юг, сопротивлялась из последних сил. Альмендингер доложил Шернеру, что Севастополь продержится всего один день. В 21:15 Шернер отправил телеграмму в ставку фюрера: «Прошу приказа на эвакуацию, дальнейшая оборона Севастополя невозможна»[1530]. 9 мая в 2:15 Альмендингер получил от Гитлера долгожданное разрешение. Приказав остаткам армии занять позиции на Херсонесском полуострове, он потребовал как можно быстрее начать погрузку на суда — и не позже, чем в ночь с 10 на 11 мая. Но оставались сомнения, сможет ли вовремя прибыть нужное количество транспорта и продержится ли одиннадцатая армия достаточно долго. Прогноз был неблагоприятным.

8 мая численность немецких и румынских войск, остававшихся в Крыму, составляла около 50 тысяч человек. Во второй половине дня 9 мая советские войска с боями прорвались в Севастополь. Подразделения 2-й гвардейской армии и 1-го гвардейского стрелкового корпуса освободили Корабельную сторону в восточной части города. В 19:00 к ним присоединились 216-я и 257-я дивизии 10-го стрелкового корпуса, наступавшие с юго-востока. Одновременно 11-й гвардейский стрелковый корпус Приморской армии занял юго-западные окраины города. Таким образом, в освобождении Севастополя участвовали все три армии 4-го Украинского фронта. К 16:00 большая часть немецких и румынских войск покинула город. Несмотря на спорадические уличные бои, ожесточенного сражения за центр города не произошло.

Известие об успехе штурма дошло до Москвы. Сталин и другие члены Ставки были очень довольны. В телеграмме советского руководителя 4-му Украинскому фронту говорилось: «В ознаменование одержанной победы соединения и части, наиболее отличившиеся в боях за освобождение Севастополя, представить к присвоению наименования „Севастопольских“ и награждению орденами»[1531]. Стремясь как можно быстрее пополнить и передислоцировать 2-ю гвардейскую и 51-ю армии, Ставка (по указанию Сталина) потребовала в течение двадцати четырех часов уничтожить остатки немецких войск. На Восточном фронте планировались новые стратегические наступательные операции против немецкой армии[1532].

Тем временем бои на юго-восточной оконечности Крыма продолжались. Немецкие и румынские войска в беспорядке отступали к последнему рубежу семнадцатой армии на западной оконечности Херсонесского полуострова, преследуемые 19-м танковым корпусом и передовыми частями 16-го и 10-го стрелковых корпусов. История повторялась. Теперь роли поменялись, но события развивались точно так же, как в июле 1942 г. Защитники упорно оборонялись, ожидая эвакуации. Затем произошла трагедия. Рано утром 10 мая к берегу подошли два транспорта, «Тотила» и «Тея», и встали на якорь в двух милях к северу от мыса Херсонес — вне пределов досягаемости советской артиллерии. «Тея» приняла на борт около 5000 человек, а «Тотила» — 4000. Оба судна были атакованы с воздуха, торпедированы и затонули в течение дня. Спаслись только 400 человек. Теперь оставалось рассчитывать лишь на эвакуацию, назначенную на ночь с 10 на 11 мая. Темнота значительно уменьшала вероятность воздушной атаки, но вся территория, удерживаемая немецкими и румынскими войсками, простреливалась советской артиллерией. Последний аэродром на полуострове был разбомблен и практически непригоден к использованию. Тем не менее в ночь с 9 на 10 мая отважные пилоты пятидесяти транспортных самолетов Ju-52, как и их коллеги в Сталинграде, сумели приземлиться и, перегруженные, взлететь, забрав тысячу раненых. Этим раненым повезло — улететь смогли не все.

Вечером 10 мая на Херсонесском полуострове оставалось приблизительно 30 тысяч немецких и румынских солдат. В попытке спасти их в море вышли около 190 немецких и румынских судов. Но тут вмешалась жестокая судьба. Сильнейший шторм задержал прибытие конвоя, и эвакуацию пришлось отложить на следующую ночь. Семнадцатой армии предстояло продержаться еще один день. Большая часть штаба армии была эвакуирована из форта «Максим Горький II» рано утром 11 мая. Здесь можно усмотреть параллели со спасением Петрова 1 июля 1942 г. Однако на этот раз средством спасения стала не подводная лодка, а торпедный катер. Вот как описывает эвакуацию очевидец, капитан Хенсель:

«Форт постоянно обстреливают артиллерия и минометы. Но по подземным проходам можно выйти к обрыву на берегу. В темноте мы спустились по веревочным лестницам и с 01 часу ночи ждали среди скал. Два часа прошло без всяких признаков жизни. Только русские снаряды пролетали над головой в сторону моря. Мы находились в нейтральной полосе. Почти расстались с надеждой… Но вдруг они появились. Командир по громкоговорителю позвал нас подниматься на борт. В море ждали два торпедных катера, они не могли подойти прямо к берегу, потому что кругом были скалы. К счастью, море не штормило, и мы поплыли на небольших лодках, по восемь человек в каждой. Дело шло медленно, а уже начинало светать. Но наконец мы были готовы выйти в открытое море. Каждый катер принял на борт около 50 человек. На полной скорости мы пошли в юго-западном направлении… Через восемь часов катера вошли в спокойные воды порта Констанца. Мы были спасены»[1533].

11 мая остатки немецких и румынских войск отбили не менее семи атак противника, но понесли тяжелые потери. Подземные туннели и казематы форта «Максим Горький II» вскоре заполнились ранеными. Последняя ночь эвакуации была успешной лишь отчасти — тысячи удалось спасти, но многие остались на берегу. Всем подразделениям было приказано к 23:00 прибыть к местам погрузки в различных заливах и бухтах, занять оборону и ждать прибытия своих судов. В чрезвычайных обстоятельствах разрешалась погрузка на любое судно.

Из всех немецких дивизий почти полностью удалось вывезти только 98-ю. Из 50-й дивизии был эвакуирован всего один полк (121-й); на берегу осталась и большая часть 111-й дивизии. У подразделений 73-й и 336-й дивизий судьба сложилась по-разному. По приказу штаба группы армий «Южная Украина» торпедный катер вывез генералов Альмендингера и Пикерта, а также остатки штаба семнадцатой армии. Оба генерала сумели вырваться из осажденного Сталинграда, и теперь снова спаслись.

На рассвете 12 мая советские войска под прикрытием авиации и артиллерии начали наступление на скалы и места погрузки. Последние суда отошли от берега двумя часами раньше. К полудню бои практически закончились: почти все оставшиеся немецкие и румынские солдаты — более 15 тысяч — капитулировали. Длинными колоннами их отправляли в плен, где им было суждено либо погибнуть, либо провести долгие годы в тюрьмах и лагерях. Среди них был генерал-майор Герман Беме, командир 73-й дивизии, не покинувший свой командный пункт. Он вернулся в Германию только в 1955 г., в составе последней группы из 16 тысяч военнопленных. Его коллега командир 11-й дивизии Эрих Грунер погиб. Он хотел сдаться, но был застрелен. Отдельные румынские и немецкие подразделения продолжали сражаться до самого конца, пока у них не закончились боеприпасы. Последние счастливчики (семь офицеров и семьдесят пять солдат) были эвакуированы торпедным катером в ночь с 12 на 13 мая.

Несмотря на катастрофы последних нескольких дней, большая часть семнадцатой армии — и немцы, и румыны — была успешно эвакуирована из Крыма. 12 апреля численность армии составляла приблизительно 230 тысяч человек. Из них 130 тысяч были вывезены морем, а еще 21 457 по воздуху — преимущественно раненые. В период последнего сражения за Крым и Севастополь с 8 апреля по 13 мая количество убитых, раненых и пропавших без вести составило 57 500 человек (31 700 немцев и 25 800 румын)[1534]. В их число входили 26 тысяч пленных (по данным Красной армии). Сравнение данных показывает, что неизвестной осталась судьба более 21 тысячи человек.

Несмотря на большое количество спасенных в ходе эвакуации, среди немцев и румын царило уныние. Поражение не могло породить «эффект Дюнкерка», превратившись в легенду и еще больше сплотив нацию. В отличие от обороны Севастополя советскими войсками, которая продолжалась 250 дней, город был сдан через пять дней после начала решающего сражения 5 мая 1944 г. Поэтому ни о какой триумфальной легенде не могло быть и речи. Тем не менее в последние дни командование вермахта выпускало бодрые коммюнике о разворачивающейся катастрофе. Например, 10 мая сообщалось, что «на Севастопольском плацдарме немецкие и румынские войска ведут тяжелые бои с наступающим противником. При отходе были оставлены развалины города Севастополя». Три дня спустя, накануне окончательного поражения, немцы объявили, что «вчера наш арьергард в окрестностях Севастополя по-прежнему вел ожесточенные бои с численно превосходящим противником, с беспримерной храбростью прикрывая эвакуацию немецких и румынских соединений»[1535].

Тем не менее никакие рассказы о героизме не могли скрыть масштаб поражения на Крымском полуострове и потерю Севастополя, за взятие которого заплатили жизнями столько немецких и румынских солдат. Конечно, это поражение несравнимо с катастрофами под Сталинградом и в Тунисе (в феврале и мае 1943 г. соответственно) или с разгромом группы армий «Центр» в июне — июле 1944 г., но семнадцатая армия как боевая единица перестала существовать. Были уничтожены четыре корпуса: немецкие V и XLIX горный, румынские I горный и кавалерийский.

Гитлер снова пошел ва-банк, а расплачиваться пришлось народам Германии и Румынии. Потеря Крыма не стала «вторым Сталинградом», как опасался Гитлер в конце декабря 1943 г., но это была серьезная неудача Германии и ее союзников. Тем не менее была сформирована новая семнадцатая армия — точно так же, как шестая армия после разгрома под Сталинградом. Она сражалась в Галиции, в восточной части Карпат, а в самом конце войны, в мае 1945 г., в Силезии — и проиграла все сражения на долгом пути к окончательному разгрому Германии.

ПЕРВЫЕ ДНИ ПОСЛЕ ОСВОБОЖДЕНИЯ

В середине мая освобожденный Севастополь принимал первого важного гостя — маршала Василевского. Инспекция победоносных войск 4-го Украинского флота завершилась досрочно, когда машина маршала подорвалась на мине и перевернулась. Василевский был ранен в голову осколками разбившегося ветрового стекла и эвакуирован в Москву для лечения.

Мины были везде: в городе, в полях и на лесных дорогах. Саперы, в том числе Владимир Колесников и его подчиненные, работали круглые сутки, очищая территорию от мин и неразорвавшихся снарядов. Вскоре после освобождения города американский военный корреспондент Эдди Гилмор описывал свои поездки по узким дорогам в окрестностях Севастополя. Поначалу он удивлялся, почему советские водители едут так осторожно. Объяснения долго ждать не пришлось. «На другой стороне дороги мы увидели, в чем дело, — писал он. — Каждые пятьдесят ярдов там лежали стопки плоских мин, похожих на оладьи». Сидя в машине, он «как никогда раньше, надеялся на искусство саперных подразделений Красной армии»[1536]. Гилмор остался жив, и мы можем читать его удивительный рассказ о первых днях жизни освобожденного города.

Саперный взвод Колесникова не участвовал в штурме Сапун-горы 7 мая, но вскоре его перевели в этот разрушенный сектор боев за Севастополь. Бывший сержант вспоминал:

«Мы разминировали Сапун-гору и окраины города. Мы также извлекли мощную немецкую мину, тонну тротила, из колодца рядом с позициями на Сапун-горе. В конце дня 11 мая мы попали под огонь артиллерии. Я пришел проверить, как идет разминирование. Немецкая батарея все еще вела огонь. Один снаряд разорвался совсем близко. Мой водитель был ранен, а колеса машины пробиты. Мне повезло, и я практически не пострадал — только два или три дня практически ничего не слышал».

Колесников, как и большинство солдат и офицеров 4-го Украинского фронта, до войны не жил в Крыму или Севастополе — его призвали в армию из Ростова-на-Дону. Тем не менее он считал битву за город главной в своей жизни. Узнав об освобождении Севастополя, они с товарищами «разразились радостными криками», но затем вспомнили о погибших товарищах. «Огромные жертвы, — говорил ветеран семьдесят лет спустя, — не были напрасными»[1537]. В последние годы Колесников жил в Ялте, но подчеркивал, что испытывает особые чувства к Севастополю. Вне всякого сомнения, эти чувства разделяли тысячи его товарищей.

Статистика советских потерь во время Крымской стратегической наступательной операции за период с 8 апреля по 12 мая 1944 г. поражает. Из общей численности 462 400 человек (4-й Украинский фронт, Приморская армия, 4-я воздушная армия, Черноморский флот и Азовская флотилия) потери составили 84 819 человек. Из них 17 754 «невосполнимых», 67 065 «больных и раненых». То есть ежедневные потери составляли 2423 человека[1538]. Всего с обеих сторон на полях сражений погибло 80 000–100 000 солдат и офицеров, не считая многих тысяч гражданских лиц. Но ради чего? Решение Гитлера как можно дольше удерживать Крым, возможно, было выгодно в стратегическом плане, но тактически, по официальной версии немецкой исторической науки, «запертые на полуострове на протяжении нескольких месяцев личный состав и материальные ресурсы могли быть использованы для стабилизации южного участка Восточного фронта»[1539]. Поэтому неудивительно, что высшее немецкое командование, включая Клейста, Манштейна и Цейтцлера, было недовольно решением Гитлера.

С точки зрения советского руководства Крымская операция уничтожила «последний плацдарм врага», угрожавший тылам фронтов, действовавших в Правобережной Украине[1540]. Несмотря на большие потери, освобождение войсками Толбухина Крыма и Севастополя стало одной из самых эффективных советских стратегических операций во время Великой Отечественной войны. Что еще важнее, успешная наступательная операция позволила Черноморскому флоту вернуться в свою базу. Более того, Севастополь стал одним из главных символов победы в Великой Отечественной войне, возможно уступая лишь Сталинграду и Берлину. 10 мая 1944 г. в 10 часов утра яркие вспышки и гром выстрелов 342 орудий, давший 24 залпа в честь освобождения Севастополя, нарушил тишину и относительное спокойствие военной московской ночи.

Советские власти желали показать место недавней победы иностранным военным корреспондентам, находившимся в Москве. Для них спешно организовали перелет в Крым. Александр Верт вспоминал: «Моя поездка в Крым 14–18 мая явилась, пожалуй, самым странным „отпуском в Крыму“, какой только приходилось провести там кому бы то ни было». Он красочно описывал мрачную картину разрушений:

«Издали казалось, что Севастополь, с его длинной, узкой бухтой, живет, но и он тоже был мертв. Даже в пригородах его, на дальнем конце Инкерманской долины, не уцелело почти ни одного дома. Железнодорожный вокзал представлял собой гору щебня и искореженного металла. В последний день своего пребывания в Севастополе немцы пустили под откос огромный товарный состав, который свалился в овраг и лежал здесь вдребезги разбитый, вверх колесами».

Корреспондент отмечал, что «сам Севастополь, до войны такой яркий и оживленный, имел сейчас невыразимо грустный вид»[1541].

Среди иностранных гостей был также Гилмор, московский корреспондент агентства Associated Press. Как и Верт, он записывал свои впечатления от последствий боев за Севастополь. В Бельбекской долине Гилмор видел «свидетельства тяжелых боев», в том числе «отпечатки танковых гусениц на земле». Около морского берега к северу от Севастополя «в наши ноздри ударил тяжелый запах смерти». Сопровождавшие журналистов офицеры Красной армии объяснили, в чем дело. Вероятно, здесь была разгромлена румынская кавалерийская часть; на земле остались лежать «мертвые лошади и несколько солдат». С северного берега Севастопольской бухты открывался вид на порт и центр города. Гилмор оказался не готов к открывшемуся его глазам зрелищу:

«Передо мной, отделенная четвертью мили воды, развернулась картина еще более шокирующая, чем трупы солдат или туши лошадей, — настоящий мертвый город. Ни одной струйки дыма не поднималось из места, где раньше жили больше 100 тысяч человек. День был тихий, но мы не слышали привычных звуков города — свистков, грохота трамваев, автомобильных сигналов, гудков маневровых паровозов на сортировочных станциях».

Было страшно «смотреть на труп некогда прекрасного и веселого города». Сопровождавшие корреспондентов офицеры затем рассказали, как советские войска, в основном части 2-й гвардейской армии, переправлялись через бухту, используя все доступные средства. Среди них были не только «суда, захваченные у врага, наши собственные плавсредства, наспех сколоченные баржи», но и «гробы, которые немцы складировали здесь, чтобы хоронить своих убитых».

В глубокой бухте севастопольского рейда еще оставались мрачные следы недавних боев, а также немецкой осады 1941–1942 гг. Гилмор писал, что вода «казалась черной от многочисленных объектов, устилавших дно». В некоторых можно было узнать мачты или «трубы кораблей». Обогнув восточную оконечность бухты, журналисты увидели «сотни расстрелянных, разбитых и взорванных локомотивов и грузовых вагонов». По свидетельству Гилмора, на них можно было прочесть названия многих немецких городов: Берлина, Франкфурта, Ганновера, Гамбурга, Дрездена. На некоторых даже была надпись: «Париж»[1542].

Вернувшись в город, корреспонденты бродили по пустынным, разрушенным улицам. Причиной отсутствия людей были эвакуация тысяч жителей Севастополя во время обороны 1941–1942 гг. и военные преступления оккупантов. 24 600 человек угнали в Германию на принудительные работы, и — еще более шокирующие данные — не менее 27 306 местных жителей были расстреляны или повешены в период немецкой оккупации. Большинство погибших составляли евреи или коммунисты. До освобождения дожили только три тысячи севастопольцев.

Военные корреспонденты поговорили с только что назначенным главой города Василием Петровичем Ефремовым. Он был председателем горсовета и во время обороны Севастополя в 1941–1942 гг. «оставил город одним из последних, раненный, а вернулся одним из первых». Ефремов объяснил, почему центр города пуст — «живущие в предместьях люди никак не могут еще отвыкнуть смотреть на сам город как на запретную зону»[1543]. Эту травму залечит только время. Гости посетили музей-панораму. Гилмор отметил, что здание «практически разрушено, крыша и стены сложились внутрь, полы сгорели». Потрясенный этим зрелищем, он так описывал «самый мертвый город России»:

«Некогда прекрасная севастопольская сирень, красивые бульвары, густые деревья, классическая архитектура, доброжелательные люди и вечерние концерты на открытом воздухе летом — все это теперь похоже на старого, разбитого, израненного человека, не ожесточившегося, но уставшего от рева снарядов и свиста авиабомб»[1544].

И Гилмор, и Верт посетили Херсонесский полуостров и мыс на его западной оконечности. Гилмор писал, что никогда не забудет эту картину, даже если всю оставшуюся жизнь будет вести репортажи с войны: «…кладбище немецких самолетов. Здесь были представлены все типы и модели, сгоревшие, разбомбленные, расстрелянные советскими штурмовиками и разорванные артиллерийскими снарядами. На самом мысу ни одного дерева. Земля красна, почти как на кирпичном заводе. Твердая и плотная, за исключением тех мест, где ее взрыхлили русские снаряды». Глядя с вершины скалы на пляжи, на которых всего неделю назад хозяйничала смерть, Гилмор отмечал:

«…немцы. Их было много у кромки воды, футах в 35 подо мной. Их тела в серо-зеленых мундирах были разбросаны вокруг импровизированных лодок и плотов, на которых они пытались спастись. Я внимательно пригляделся к плотам. Они были сколочены из досок, к которым отчаявшиеся люди привязали пустые канистры из-под бензина и ящики от снарядов. На них невозможно пересечь даже Потомак, Гудзон или реку Огайо»[1545].

В маяке на мысе Херсонес, где недавно шли последние бои, Верт заметил скелет, на котором «не было уже ничего, кроме нескольких рваных лоскутьев». Присмотревшись, Верт увидел, что «на одном из этих лоскутьев сохранились следы белых и синих полос — тельняшки моряка-черноморца». «Кто был этот моряк? — размышлял британский корреспондент. — Не был ли он одним из тех, кто почти два года назад сражался до последнего патрона — подобно погибшим здесь немцам — на этом же самом мысе Херсонес?» Верт смотрел на спокойное синее море и представлял:

«…не очень далеко отсюда по морю все еще плыли плоты с дошедшими до отчаяния людьми — плыли там, где всего лишь три года назад прогулочные пароходы совершали рейсы между Одессой, Севастополем и Новороссийском. Из этих трех портов одна только Одесса была еще похожа на город. Новороссийск, как и Севастополь, представлял собой груду развалин»[1546].

Через восемнадцать месяцев (1 ноября 1945 г.) Севастополь был включен в число пятнадцати городов Российской Советской Федеративной Социалистической Республики (РСФСР), подлежащих первоочередному восстановлению[1547]. В этом же списке был Новороссийск[1548]. В книге «Россия в войне 1941–1945» Верт размышлял о быстром успехе операции 4-го Украинского фронта по освобождению Севастополя и разгрому немецких и румынских войск:

«Можно задать себе вопрос, почему, несмотря на подавляющее превосходство немецко-румынских войск в танках и авиации, а также на значительное превосходство в живой силе, Севастополь смог продержаться в 1941–1942 гг. 250 дней, а в 1944 г. Красная армия овладела им за четыре дня. Немецкие авторы объясняют сейчас этот факт просто огромным превосходством советских войск в живой силе, авиации и другой боевой технике. Но разве немецко-румынские войска не имели такого же превосходства в 1941–1942 гг.? Дело в том, что в 1941–1942 гг. русские действительно были готовы защищать город русской славы Севастополь до последней капли крови, а в апреле 1944 г. боевой дух немцев — по крайней мере, в таком отдаленном месте от Германии, как Крым, — не мог уже находиться на должной высоте. Ибо мы знаем, что потом, когда война пришла на территорию Германии, немецкие солдаты все еще могли там оказывать противнику самое отчаянное сопротивление»[1549].

В сущности, Верт сам ответил на свой вопрос: вне всякого сомнения, несмотря на количественное превосходство советских войск в 1944 г., их боевой дух (поддерживаемый убежденностью в правоте своего дела и уверенностью в успехе) был сильнее, чем у противника. Боевая мощь войска зависит не только от теоретического (как сражаться) и материального (чем сражаться) факторов, но и от нравственного — сочетания лидерства и мотивации. Этот фактор эфемерен — то, что годится для одной оперативной обстановки, не всегда применимо в другой. Не подлежит сомнению, что Крымская стратегическая наступательная операция, которой руководил Толбухин, была одной из самых организованных и хорошо управляемых крупных операций Красной армии во время Второй мировой войны.

ДЕПОРТАЦИЯ ТАТАР И ДРУГИХ НАРОДОВ

В последний вечер, проведенный в Крыму, Верт получил возможность познакомиться с местными жителями. Его поселили в доме у татар. Вот что он вспоминал:

«…там жили старик, старуха, их сын, мальчик лет пятнадцати или шестнадцати. За домом у них был большой собственный огород… а за огородом обширные поля зеленой пшеницы. Но татарская семья выглядела угрюмой и испуганной; они почти все время молчали, а женщина сказалась больной… Я помню выражение страха на лице старика, когда советский офицер постучал в дверь — как выяснилось, просто для того, чтобы определить меня на постой»[1550].

В тот самый день 18 мая 1944 г. было объявлено о принудительном выселении всего татарского населения Крыма в республики Средней Азии, в частности в Узбекскую ССР[1551]. В татарских общинах и диаспоре это судьбоносное событие до сих пор вспоминают как Кара Гун (Черный День). Вне всякого сомнения, семья, в доме которой ночевал Верт, тоже была выселена безжалостными бойцами НКВД. Под дулами автоматов население целых деревень и населенных татарами районов городов, таких как Симферополь, Бахчисарай и Старый Крым, увозили, почти не дав времени на сборы, сначала грузовиками, а затем поездами. Александр Солженицын описывал, как все происходило, в знаменитой книге «Архипелаг ГУЛАГ»:

«Автоколонны не подходили к самым селениям, они были на узлах дорог, аулы же оцеплялись спецотрядами. Было велено давать на сборы полтора часа, но инструктора сокращали и до 40 минут — чтобы справиться пободрей, не опоздать к пункту сбора и чтоб в самом ауле богаче было разбросано для остающейся от спецотряда зондеркоманды. Заядлые аулы, вроде Озенбаша близ Биюк-озера, приходилось начисто сжигать. Автоколонны везли татар на станции, а уже там, в эшелонах, ждали еще и сутками, стонали, пели жалостные песни прощания»[1552].

Таким образом, отмечает Солженицын, Сталин в конечном счете добился того, о чем мечтали русские чиновники и землевладельцы Таврической губернии в 1860-х гг. и что отказался одобрить Александр II[1553].

К середине 1944 г. татары стали «народом в изгнании». Их обвинили в сотрудничестве с нацистским агрессором. Советское руководство предполагало, что такое сотрудничество с врагом было повсеместным: тысячи жителей деревень или советских военнопленных поступили на службу в полицию или непосредственно в немецкие пехотные части. Однако тысячи других крымских татар сражались против немецких и румынских оккупантов в рядах Красной армии или в партизанских отрядах. Поэтому коллективное наказание затронуло многие тысячи лояльных татар, которые рисковали собственной жизнью и жизнями близких ради Советского Союза.

Татары были не единственным народом, лишившимся дома. В июне 1944 г. из Крыма были депортированы армяне (9620), болгары (12 420) и греки (15 040); немцев (2300) выселили еще в августе 1941 г. Согласно советским документам, из Крыма депортировали не менее 228 543 мужчин, женщин и детей, в том числе 191 014 крымских татар (более 47 тысяч семей). Не пощадили и смешанные семьи. Например, если муж был крымским татарином, а жена русской, обоих записывали татарами и высылали[1554].

Рассказ татар о перевозке по железной дороге свидетельствует о системной жестокости сталинского режима:

«Это был не расстрел. Это была медленная смерть в вагонах для скота, набитых людьми, словно передвижные газовые камеры. Дорога занимала от трех до четырех недель и приводила их в знойные летние степи Казахстана. Забирали красных партизан Крыма, бойцов большевистского подполья, советских и партийных руководителей. Инвалидов и стариков. Остальные мужчины сражались с фашистами на фронте, но после войны их тоже ждала депортация. А пока запихивали в вагоны женщин и детей — их было подавляющее большинство. Смерть косила стариков, маленьких детей и слабых. Они умирали от жажды, нехватки воздуха и невыносимого зловония… На длинных перегонах трупы грудой складывали в вагонах, и на коротких остановках, где раздавали еду и воду, людям не разрешали хоронить мертвых — тела просто оставляли рядом с железнодорожными путями»[1555].

По оценке историков, во время депортации в последующие годы голода, болезней и лишений погиб каждый десятый татарин. Некоторые татарские источники утверждают, что общие потери были еще больше, до 50 %. Советское правительство так оправдывало свои действия:

«В период Отечественной войны многие крымские татары изменили Родине, дезертировали из частей Красной армии, обороняющих Крым, и переходили на сторону противника, вступали в сформированные немцами добровольческие татарские воинские части, боровшиеся против Красной армии; в период оккупации Крыма немецко-фашистскими войсками, участвуя в немецких карательных отрядах, крымские татары особенно отличались своими зверскими расправами по отношению к советским партизанам, а также помогали немецким оккупантам в деле организации насильственного угона советских граждан в германское рабство и массового истребления советских людей»[1556].

Ни советская верхушка, ни русское большинство населения Крыма не выражали сочувствия татарам. Например, в Севастополе Верт стал свидетелем вспышки гнева руководителя города Ефремова. Татары, утверждал он, «отличались особой жестокостью, выслеживая переодетых в штатское советских солдат». Не усомнившись в достоверности этих обвинений, Верт сделал вывод: «В общем татары показали себя как нельзя хуже. Они сформировали полицейские отряды, подчинявшиеся немцам, и принимали самое активное участие в деятельности гестапо…»[1557]

В XIX и начале XX в. в Севастополе татары всегда были меньшинством. Жили они в основном на восточном берегу Южной бухты между железнодорожным вокзалом и флотскими казармами, в районе, который получил название «Татарское». Предлогом для депортации крымских татар стало их сотрудничество с врагом, но обстановка в стране была не такой спокойной, как казалось на первый взгляд. Власти выслали не только татар, но и других мусульман — чеченцев, ингушей, балкар, — чьи земли граничили или находились в непосредственной близости от давнего врага, Турции. Как выразился один из историков, специализирующихся на этом вопросе, Отто Поль, советское правительство испытывало параноидальный страх:

«…что эти народы будут не совсем лояльными к СССР в случае конфликта с Турцией. По мнению Сталина и Берии, эти этнические группы представляли собой потенциальную протурецкую пятую колонну, живущую в непосредственной близости от уязвимых советских военных объектов. Таким образом, одной из главных причин депортации этих групп было предотвращение с их стороны шпионажа, саботажа, диверсий или других видов помощи Анкаре».

То есть советские руководители верили, что контроль над Черноморским регионом «зависел от безусловной лояльности населения Крыма»[1558]. Этот императив не удивил бы Потемкина и Екатерину Великую и нашел новый отклик в 2014 г., когда Россия вернула себе полуостров.

Депортация крымских татар в мае 1944 г. привела к изменению статуса Крыма. Поскольку татарского населения там не осталось, 20 июня 1945 г. автономная республика в составе РСФСР стала обычной областью[1559]. Но в 1948 г. Севастополь получил особый статус, означавший, что он стал городом федерального подчинения, то есть напрямую подчинявшимся Москве. Неудивительно, что депортированные крымские татары затаили обиду на советскую власть, которая так обошлась с ними. Важным пунктом перестройки, начатой Горбачевым, было разрешение татарам вернуться на свои земли из Узбекской и других среднеазиатских республик. После постановления Верховного Совета СССР от 14 ноября 1989 г. о признании «незаконными и преступными репрессивных актов против народов, подвергшихся насильственному переселению» началось массовое возвращение татар[1560]. В тот момент численность крымских татар на полуострове составляла около 20 тысяч человек, но «только за семь месяцев правом на возвращение воспользовались не менее 135 000 крымских татар»[1561]. Разумеется, эта политика не прибавила Горбачеву популярности среди русского населения Крыма. В 2001 г. татары составляли 12 % населения полуострова. Добрососедским отношениям между общинами не способствовали и споры относительно собственности на землю. Депортация крымских татар, воспоминания о страданиях по пути в ссылку и на новых местах в качестве «спецпереселенцев» продолжают отбрасывать мрачные тени, в том числе и после 2014 г.

В 1944 г. советское руководство предпринимало и другие меры по уничтожению наследия крымских татар. После депортации более 80 % названий татарского происхождения заменили русскими. Исключение сделали для крупных городов, таких как Бахчисарай, Джанкой, Ишунь, Саки и Судак[1562].

ТРУДНОСТИ ПОСЛЕВОЕННОГО ВОССТАНОВЛЕНИЯ СЕВАСТОПОЛЯ

Человеку для жизни нужны вода, еда, кров и топливо; в мае 1944 г. на развалинах Севастополя всего этого не хватало. По свидетельству Гилмора, в разоренном войной городе — первый воздушный налет он пережил почти три года назад — не было «воды, электричества, трамваев, автобусов, телефонов, кинотеатров, театров, промтоварных и продовольственных магазинов»[1563]. Журналист забыл упомянуть, что во многих районах не действовала канализация. Таким образом, сразу после освобождения условия жизни в Севастополе, видевшем столько смертей и разрушений, были очень трудными, даже ужасными. Однако уже через несколько дней Красная армия восстановила подачу воды, хотя и в ограниченных количествах, открыла пекарни и магазины с товарами первой необходимости. После удовлетворения основных потребностей жителей города пришла пора заняться остальными проблемами, в том числе жильем. К счастью, до зимы было еще далеко. Залогом быстрого восстановления стало открытие движения по железной дороге в начале июня 1944 г.; затем приступили к расчистке бухты и ремонту доков. После этого продукты и товары для населения, а также оборудование и материалы для восстановления города можно было бы более эффективно доставлять по железной дороге или морем, а не автомобильным транспортом. Более того, в бухту мог вернуться Черноморский флот, что и произошло 5 ноября 1944 г. В городе моряков ждал восторженный прием.

В мае 1944 г. Ефремов рассказал иностранным корреспондентам, что из «15 тысяч домов, которые были в городе до войны, пригодны для жилья меньше пятисот»[1564]. Возможно, глава города несколько преувеличивал масштаб разрушений: согласно официальной статистике, в Севастополе уцелели 16 % жилых домов, но огромный ущерб был очевиден[1565]. Гилмор сравнивал разрушения в Севастополе с тем, что он видел в подвергшихся бомбардировке городах Англии. «Старый Плимут, — писал он, — единственный из городов, который был разрушен так сильно, хотя это больше всего похоже на центр Ковентри». Но эти два английских города подвергались только атакам с воздуха: они не испытали на себе артиллерийских обстрелов и наземных боев, как Севастополь в 1941–1942 и в 1944 гг.

Население Севастополя (и всего Крыма) восстановилось на удивление быстро. Например, 1 января 1945 г. в городе были зарегистрированы 38 753 человека, в том числе тысячи рабочих, занятых на восстановительных работах. В январе 1950 г. население города превысило 120 тысяч — больше, чем до войны[1566]. Росту населения способствовали не только работы по восстановлению города, но и развитие промышленности и вложения в Черноморский флот. Кроме того, в город приезжали многие демобилизованные из Вооруженных сил СССР, желавшие связать с ним свое будущее.

Главной рабочей силой в Севастополе были бригады советских рабочих и колонны военнопленных. Им предстояло работать согласно утвержденным архитектурным планам и градостроительным проектам: новый город не планировалось сделать реинкарнацией старого. Советский Союз был в высшей степени централизованным государством как в военное, так и в мирное время. После победы под Сталинградом и быстрого возвращения утраченных территорий до реки Донец на Украине, когда стало очевидно, что Великая Отечественная война будет выиграна, советское правительство в сентябре 1943 г. учредило Комитет по делам архитектуры. Эта организация — по существу, всесоюзное архитектурное бюро — разрабатывала и утверждала планы реконструкции разрушенных немцами малых и больших городов по всей стране. Таким образом, первоначальные планы восстановления Севастополя, появившиеся в 1945 г., были разработаны в Москве, а не в самом крымском городе. Главный вопрос — общий для всех разрушенных городов Европы — заключался в том, следует ли восстанавливать старые здания и планировку улиц или построить все с нуля. К счастью, Севастополь избежал судьбы Плимута, разбомбленные средневековые здания которого заменили неоднозначными модернистскими сооружениями из бетона, а улицы проложили по-новому.

Американский ученый Карл Д. Куоллс приводит в своей книге планы восстановления Севастополя. Он объясняет, что на рассмотрение были представлены два совершенно разных проекта. Один, исходивший от Комитета по делам архитектуры и ведущих московских архитекторов Бархина и Гинзбурга, предполагал превращение города в величественный музей на отрытом воздухе, прославляющий победу в Великой Отечественной войне. Второй, местный, продвигался усилиями севастопольского архитектора Григория Ломагина, а впоследствии Юрия Траутмана. В нем выбор делался в пользу более консервативного подхода к восстановлению города, с сохранением прежних пропорций и воссозданием памятников Крымской войне, и этот подход получил поддержку видных военных моряков, например Октябрьского, а также городского совета Севастополя[1567].

В конечном итоге севастопольцы настояли на своем, и планы Москвы были отвергнуты. Таким образом, при восстановлении Севастополя предполагалось в основном сохранить планировку и пропорции довоенного города, а также ансамбль музея-панорамы и другие памятники, в том числе памятник Тотлебену на Историческом бульваре (см. карту 2). Планы воздвигнуть музей Второй мировой войны на месте панорамы и перестроить главный памятник Крымской войне на Малаховом кургане были отклонены. Не увенчались успехом и попытки переименования знаменитых улиц и площадей. Улица Ленина (бывшая Екатерининская), конечно, осталась (вплоть до сегодняшнего времени), но две другие главные улицы городского центра сохранили довоенные названия Большая Морская и проспект Нахимова. В 1959 г. площадь Ленина (бывшая Екатерининская) была переименована в площадь Нахимова, и на ней установили новый памятник знаменитому адмиралу — взамен того, который был взорван большевиками[1568].

Примечательно, что в послевоенном Севастополе почетное место занимал Ленин. Его громадная 7,5-метровая статуя на вершине 13-метрового обелиска расположена на центральном холме города, чуть ниже собора Св. Владимира. Пьедестал украшают четыре статуи поменьше — моряк, солдат, рабочий и крестьянин, символизирующие четыре главные движущие силы революции. С этого примечательного с географической и исторической точки зрения места Ленин смотрит на другую сторону Севастопольской бухты, на здание штаба Черноморского флота Российской Федерации, где гордо развевается российский флаг. После смерти Сталина центральный район, носивший его имя, был переименован в Ленинский.

В топонимике Севастополя появились имена военачальников Великой Отечественной войны. Улицы Херсонесская и Карантинная стали улицами соответственно Адмирала Октябрьского и Генерала Петрова. Кроме того, увековечили память и их предшественников, выдающихся деятелей армии и флота. В 1983 г. площадь Пушкина переименовали в площадь Суворова. Десять лет спустя бывшая площадь Коммуны стала площадью Ушакова. Это беспрерывное переименование знакомых мест, должно быть, сбивало с толку жителей города. Например, площадь Лазарева в советский период сменила не менее четырех названий[1569].

ВЫСОКИЕ ИНОСТРАННЫЕ ГОСТИ

В начале 1945 г., меньше чем через год после освобождения от немецкой оккупации, Севастополь оставался разрушенным и пустынным городом. Но пережившее оккупацию население вместе с военными изо всех сил старалось восстановить нормальную жизнь. В этот период городские власти с гордостью принимали важных иностранных гостей. Первым был начальник Имперского Генерального штаба фельдмаршал виконт Аланбрук (Алан Брук), который сопровождал британского премьер-министра Уинстона Черчилля на Ялтинской конференции 4–11 февраля 1945 г. Программа конференции предполагала ежедневные переговоры между высшими американскими, британскими и советскими военачальниками, за которыми следовали политические дискуссии Рузвельта, Черчилля и Сталина в присутствии их министров иностранных дел. Через какое-то время Аланбрук изъявил желание на время покинуть Ялту, чтобы осмотреть места сражений Крымской войны. Фельдмаршал получил разрешение Черчилля отлучиться при условии, что он «подготовит кого-то из офицеров, чтобы тот показал ему боле боя под Балаклавой». На эту роль был выбран бригадир Роджер Пик, заместитель начальника военной разведки в Военном министерстве.

В дневнике Аланбрук оставил подробное описание поездки, совершенной 7 февраля 1945 г. Группа британских офицеров отправилась по Воронцовской дороге из Ялты, с «превосходным русским гидом, на хороших машинах с превосходными водителями» и прибыла на места боев под Балаклавой. «Вдалеке слева от нас был порт, — писал Аланбрук, — непосредственно слева — место атаки Тяжелой кавалерийской бригады, а справа — место знаменитой атаки Легкой кавалерийской бригады!» Но и он, и его спутники не могли не заметить «многочисленные следы тяжелых боев с целью захватить Севастополь, а затем освободить его!». Фельдмаршал видел «могилу рядом с разбитым самолетом, подбитый танк, ряды воронок от бомб и снарядов, погнутые железные рогатки, спутанную колючую проволоку, странные могилы и обычный мусор поля боя». Как отметил Аланбрук, было «очень странно смотреть, как повторяется история, но в другом обличье».

Покинув поля сражений 1854, 1941–1942 и 1944 гг. под Балаклавой, Аланбрук и его спутники направились в Севастополь. Вскоре «перед нами появился» «призрак» города. Эта картина произвела на фельдмаршала сильное впечатление:

«Настоящий призрак! Почти ни одного целого дома, а все оставшиеся без крыш, но весь порт окутан той необъяснимой атмосферой гордости, которая встречается очень редко. Это чувство у меня всегда возникает в Вердене. Сегодня оно было особенно сильным. Если русские сумели 11 месяцев продержаться против вдвое превосходящих по численности немцев, обладавших подавляющим превосходством в воздухе и в танках, в условиях больших трудностей со снабжением, то я нисколько не сомневаюсь, что русский — великий боец»[1570].

Экскурсия британских офицеров продолжилась завтраком в «штабе русского адмирала», где им оказали «великолепный прием», рассказали об освобождении Севастополя, а затем показали памятные места Крымской войны — Флагшток, Малахов курган и, разумеется, Английское военное кладбище. Аланбрук отмечал, что кладбище, которое служило опорным пунктом советской и немецкой обороны соответственно в 1942 и 1944 гг., было «в плохом состоянии», поскольку подвергалось массированному обстрелу. «Почти все памятные часовни и надгробия разбиты. Печальное зрелище»[1571]. После войны кладбище полностью так и не восстановили.

Ялтинская конференция закрылась вскоре после полудня 11 февраля 1945 г. После прощального обеда в Ливадийском дворце, устроенного для советского и британского руководителей и их главных советников, президент Франклин Д. Рузвельт уехал в Севастополь. Там он поднялся на борт командного десантного корабля «Катоктин», где провел совещание. Официальный отчет содержит нелестный намек на кулинарное искусство недавних хозяев в Ялте, отмечая, что «на ужин подали вкусный стейк… настоящее наслаждение… после восьми дней русской диеты». Президент, по всей видимости, устал и в тот вечер не присутствовал на концерте, который давал в Севастополе оркестр Черноморского флота. Но судя по отчету о поездке, у Рузвельта было достаточно возможностей увидеть:

«…картины ужасных разрушений [в Севастополе], причиненных немцами. Город буквально сровняли с землей; остались лишь немногочисленные стены домов и других зданий, которые после мин, бомб и снарядов, обрушившихся на них в недавних боях, напоминали рекламные щиты — безмолвное свидетельство ужасающей и бессмысленной мести нацистов»[1572].

На следующий день, 12 февраля, рано утром американская делегация направилась на аэродром в Саки, откуда вылетела в Египет. Севастополь явно произвел сильное впечатление на Рузвельта. Ему приписывают такие слова: «Если бы я мог ходить, то тогда бы дошел до святых мест России: Ленинграда, Сталинграда, Севастополя, встал бы на колени и поцеловал эту святую землю»[1573].

Британский премьер-министр задержался в Крыму еще на пару дней, чтобы отдохнуть и набраться сил. 12 февраля Черчилль покинул роскошный Воронцовский дворец в Алупке, где он жил во время конференции, и на автомобиле направился в Севастополь. Там он поднялся на борт трансатлантического лайнера «Франкония», который стоял на рейде и должен был служить штабом британской делегации, если бы размещение в Ялте не устроило англичан. Черчилль вспоминал: «С палубы мы смотрели на порт, который немцы почти полностью разрушили, хотя теперь в нем снова кипела жизнь; в ночное время развалины сверкали огнями».

13 февраля 1945 г. Черчилль воспользовался возможностью осмотреть поле боя под Балаклавой, где сопровождавшие его советские офицеры с большей охотой рассказывали о недавних боях, чем помогали почетному гостю познакомиться с местом знаменитой атаки 25 октября 1854 г. Премьер-министр вспоминал:

«…я побывал там вместе с начальниками штабов и русским адмиралом, командующим Черноморским флотом, который получил указания из Москвы сопровождать меня на берегу… Когда Пик указал на линию, где стояла Легкая бригада, русский адмирал махнул рукой почти в том же направлении и воскликнул, что „оттуда на нас шли немецкие танки“».

Когда Пик описал расположение русских войск в Балаклавском сражении, адмирал «перебил его и с явной гордостью» отметил, что «здесь русская батарея сражалась до последнего человека». Черчилль объяснил, что британская делегация «изучает другую войну» — между «династиями, а не народами». Русские, похоже, не поняли, о чем он хотел сказать, однако британский премьер-министр решил, что адмирал «был очень доволен» и все «прошло очень хорошо»[1574].

По непонятным причинам Сталин не посетил Севастополь в феврале 1945 г., хотя вполне мог бы сопровождать своих гостей, Черчилля и Рузвельта, или дождаться их отъезда из Крыма. Можно предположить, что советский руководитель не хотел, чтобы его ассоциировали с Севастополем, пока не закончится война и не начнется восстановление города. Прошло еще три года, прежде чем Сталин нанес краткий визит в Севастополь — в сентябре 1948 г., впервые после 1929 г.

Весной 1945 г. в Советский Союз по приглашению советского правительства приехала супруга Уинстона Черчилля Клементина, которая была председателям фонда «Помощь России» британского Красного Креста. Эта благотворительная организация с 1941 г. поставляла теплую одежду, а также медицинское оборудование (в том числе рентгеновские аппараты) и материалы. Визит в Севастополь 24 апреля 1945 г. стал одним из главных пунктов ее поездки по СССР. Ольга Дмитриевна Лазарчук (р. 1930) вспоминала, как в тот день миссис Черчилль приходила «в нашу полуразрушенную» школу № 14 на улице Матюшенко, одну из трех школ, открывшихся в Севастополе в сентябре 1944 г.:

«Мы были одеты в зимние пальто. Вошла [британская] делегация. Пожилая женщина и другая, помоложе, — у меня сложилось впечатление, что миссис Черчилль была пожилой женщиной в костюме, похожем на военную форму… с беретом на голове… С ними были двое мужчин в черной морской форме. Нам сказали, что если нам будут давать шоколад, нужно брать угощение, но сразу же не есть его… Они открыли коробки с шоколадом и раздали нам… Мы положили шоколад рядом с чернильницами и сказали „спасибо“… [а потом] отнесли домой, чтобы поделиться с семьей»[1575].

Программа визита Клементины включала посещение исторических мест Севастополя, в том числе древнего города Херсонес и Исторического бульвара. На бульваре фотограф запечатлел яркий исторический контраст, когда миссис Черчилль стоит перед поврежденным (без головы) памятником Тотлебену: посол дружественного союзника рядом с бывшим врагом. Севастополь произвел тяжелое впечатление на Клементину, которая писала: «Такая печальная картина… До того как нацисты в слепой ярости разрушили его, он был прекрасной мечтой, милой поэмой, с множеством домов, украшенных колоннами и фресками»[1576].

Визит Клементины Черчилль в Севастополь вскоре дал материальные результаты. Всего через два месяца после ее поездки по СССР в Крым была отправлена большая партия медицинского оборудования и материалов для больницы на 500 коек. Почти половина (200 коек) предназначались Севастополю. Такой подарок из медицинских инструментов, одежды и лекарств (а также многих других медицинских материалов) был настоящим спасением для местной системы здравоохранения. За помощь, оказанную Советскому Союзу во время войны, 7 мая 1945 г. в Москве Клементине Черчилль вручили орден Трудового Красного Знамени. Сравнивая визиты двух Черчиллей в Севастополь, современный архивист отмечает, что «ее маршрут коренным образом отличался от маршрута Уинстона Черчилля». Британский премьер-министр, посетивший поля сражений Крымской войны, «действовал как патриот, а госпожа Черчилль — прежде всего как гуманист»[1577].

О визите Клементины Черчилль долгие годы тепло вспоминали в Севастополе. Ольга Лазарчук в 1954 г. проходила практику в 1-й городской больнице, где видела «пациентов в модных красивых халатах — толстых хлопковых и темно-красных вельветовых», которые прислал фонд Красного Креста. Но в 1960-х гг. «халатов для пациентов уже не осталось, только для врачей». Ольга с гордостью рассказывала людям, что «это подарки миссис Черчилль» — вероятно, последние свидетельства временной боевой дружбы между Британией и Советским Союзом. Однако об Уинстоне Черчилле она отзывалась как о человеке, который затягивал открытие «второго фронта»: «Люди, не сражавшиеся на войне, для нас мало значат!»[1578]

ВМЕШАТЕЛЬСТВО СТАЛИНА И ВОССТАНОВЛЕНИЕ ГОРОДА

Несмотря на присвоение Севастополю особого статуса и включение в число пятнадцати городов, подлежащих первоочередному восстановлению, в первые послевоенные годы работы шли очень медленно. 1 мая 1945 г. Сталин присвоил Севастополю звание города-героя (в числе первых четырех городов), но никаких преимуществ это не дало[1579]. Единственное, что удалось сделать, — очистить улицы, восстановить основные системы коммунального хозяйства, открыть школы и обеспечить жителей временным жильем. В городе не хватало буквально всего. Понадобилось личное вмешательство Сталина, после чего в 1948 г. началось первоочередное снабжение города необходимыми материалами.

На посту руководителя страны Сталин редко приезжал в Крым, а в Севастополь еще реже. До войны он в 1929 г. инспектировал Черноморский флот и новые батареи береговой обороны в Севастополе. По окончании Ялтинской конференции в феврале 1945 г. Сталин решил не приезжать в город. Не приехал он и летом 1947 г., когда снова останавливался в Ливадийском дворце, а затем на крейсере «Молотов» совершил путешествие по Черному морю в Сочи. Севастополь Сталин посетил в сентябре 1948 г. По всем меркам это было очень скромное событие — говорят даже, что он путешествовал инкогнито[1580]. Однако для будущего города этот визит имел огромное значение.

Убедившись, что, вопреки хвастливым рапортам местной администрации, до восстановления Севастополя еще очень далеко, Сталин выдвинул новые предложения. Совет министров СССР обсудил потребности города. 29 октября 1948 г. Президиум Верховного Совета РСФСР присвоил городу особый статус. Был сформирован специальный орган, Управление по восстановлению Севастополя, в задачу которого входило планирование и управление восстановлением города «в течение трех-четырех лет и выделение необходимых для этой цели денежных средств и строительных материалов»[1581].

Особый приоритет города был не просто символичным. Эта мера должна была повысить как военное значение Севастополя, так и сплотить общество. В условиях нарастающей напряженности холодной войны Сталин видел стратегическую необходимость не только развития Севастополя как главной базы Черноморского флота, но и превращения его в удобный для жизни и достойный гордости город как для моряков военно-морского флота, так и гражданского населения. Такой подход практиковался еще Российской империей. Но Севастополь, как и во время Второй мировой войны, служил не только базой Черноморского флота. Не менее важными стали его аэродромы, и не в последнюю очередь большой аэродром военно-морской авиации в Каче. С быстрым совершенствованием радаров положение Севастополя на Черном море и на южной оконечности Советского Союза оказалось чрезвычайно выгодным. Особое стратегическое значение имела радиолокационная станция с фазированной антенной решеткой «Днепр» на мысе Херсонес: построенная и усовершенствованная в 1960-е и 1970-е гг., она служила станцией раннего предупреждения о ракетном нападении.

Быстрое восстановление Севастополя в период 1949–1954 гг. служит свидетельством умелой организации и координации работ, а также самоотверженного труда тысяч людей, работавших на восстановлении города и его инфраструктуры. Чтобы восполнить нехватку рабочей силы, были сформированы специальные бригады из опытных специалистов, а также тех, кто имел опыт работы в строительстве. Одним из тех, кого в 1949 г. в возрасте двадцати одного года призвали на трудовой фронт, был Михаил Георгиевич Моленов, родом с Поволжья, из Пензенской области. «Нас было около 30 тысяч, — вспоминал он в 2011 г., — кого привезли в Севастополь работать на его восстановлении». Считаясь гражданским лицом в военизированной организации, он проработал в городе четыре года: его бригада трудилась в основном на Приморском бульваре. На вопрос об участии немецких военнопленных он ответил, что «их было по-прежнему много, но они работали по большей части на очистке города от развалин и к моменту нашего прибытия восстановили не очень много — это была наша задача». Михаил Георгиевич особенно гордился тем, что «будучи каменщиком, помогал восстанавливать памятные белые колонны на площади Нахимова, „которые мы высекали из инкерманского камня“»[1582]. «Каждый раз, когда я приезжаю в город-герой и снова вижу колонны, — тихим задумчивым голосом рассказывал он, — я вспоминаю те времена, больше шестидесяти лет назад. Они были трудными, порой очень трудными, когда еды было мало, а работать приходилось очень много, но мы все гордились, что вносили вклад в восстановление Севастополя»[1583].

6 ноября 1950 г. в городе вышел на маршрут первый троллейбус, и к концу года открылся новый железнодорожный вокзал. Но будущее Севастополя было неразрывно связано с памятью о прошлом. Так, например, в июне 1952 г. на Павловском мысу был открыт памятник экипажу эсминца «Свободный», затонувшему в 1942 г., — 5,5-метровый обелиск, увенчанный красной звездой[1584].

Неудивительно, что для советского правительства и городских властей первоочередной задачей стало восстановление знаменитой панорамы. Здание, один из главных символов города, было тщательно и бережно реконструировано в начале 1950-х гг. Решили, однако, полностью заменить художественное полотно. В суровых условиях послевоенных лет группа из восемнадцати московских художников под руководством В. Н. Яковлева и П. П. Соколова-Скали создала новое полотно, ориентируясь на старые фотографии, а также сохранившиеся фрагменты, которые были вывезены из Севастополя в конце июня 1942 г. на транспорте «Ташкент».

Торжественное открытие восстановленной панорамы состоялось 16 ноября 1954 г., в столетнюю годовщину первой обороны города. Сегодня музей не только входит во все туристические маршруты, но и является центром научных исследований по истории Севастополя и учебным классом для многих поколений местных школьников. Панорама — один из главных объектов города: она передает патриотический и гордый «дух Севастополя», который сформировался драматичной и жестокой историей как «неизменно русского города». Панорама — это лишь одно отделение Музея героической обороны и освобождения Севастополя. В состав музея также входят мемориальный комплекс диорама, увековечивающий штурм Сапун-горы 7 мая 1944 г., Малахов курган, собор Св. Владимира и Музей сопротивления.

Окончание восстановления Севастополя в 1953–1954 гг. совпало со столетней годовщиной Крымской войны. Город, который в 1954 г. был награжден орденом Красного Знамени, оставался в высшей степени военизированным. Но к тому времени шрамы Великой Отечественной сменились тревожными признаками холодной войны. Значение и секретность многочисленных оборонных заводов и баз Севастополя были настолько велики, что он превратился в «закрытый город». Население города неуклонно росло, и в 1989 г. составляло 393 015 человек. В конечном счете судьба Севастополя была неразрывно связана с судьбой Крыма и его статуса в составе Советского Союза. Географически соединенный с Украиной посредством Перекопского перешейка, город оставался преимущественно русским (74,5 % населения) как в отношении языка, так и внешнего вида; второй по численности национальностью в городе были украинцы (20,6 %)[1585]. Решение передать Крым в состав Украины, принятое в 1954 г., никак не повлияло на повседневную жизнь людей в советский период, но его последствия после распада Советского Союза и окончания холодной войны были очень серьезными. Возвращение Крыма Российской Федераций в марте 2014 г. может быть объяснено только в контексте исторического значения Севастополя как базы Черноморского флота.

16. Братский конфликт

В Крыму буквально всё пронизано нашей общей историей и гордостью… В Крыму — могилы русских солдат, мужеством которых Крым в 1783 году был взят под Российскую державу. Крым — это Севастополь, город-легенда, город великой судьбы, город-крепость и родина русского Черноморского военного флота. Крым — это Балаклава и Керчь, Малахов курган и Сапун-гора. Каждое из этих мест свято для нас, это символы русской воинской славы и невиданной доблести.

Владимир Путин, 18 мая 2014 г.[1586]

КРЫМ — «ПОДАРОК» ХРУЩЕВА УКРАИНЕ

Советского руководителя Никиту Хрущева, вероятно, лучше всего помнят по балансированию на грани войны в период Кубинского ракетного кризиса в октябре 1962 г. и по его выступлению на Генеральной Ассамблее ООН двумя годами раньше, где он якобы грозил ботинком. Но представление, что в 1954 г. Хрущев в пьяном порыве щедрости незаконно «подарил» Крым Украине, — это миф[1587]. Тем не менее из всех решений, с которым сегодня связывают его имя, решение советского правительства о передаче Крыма от России к Украине, вероятно, имело самые серьезные стратегические последствия. Но планы относительно Крыма у Хрущева созрели задолго до передачи полуострова. Его биограф Уильям Таубман пишет о том, что в 1944 г., будучи руководителем Коммунистической партии Украины, Хрущев после депортации татар Сталиным предложил заселить Крымский полуостров украинскими крестьянами. Хрущев якобы говорил одному из украинских коллег: «Украина в развалинах, но все от нее что-то хотят. А что, если взамен она получит Крым?»[1588]

Во время войны эту идею реализовать не удалось, но такая возможность представилась десять лет спустя. После смерти Сталина 5 марта 1953 г. вероятный наследник советского руководителя Георгий Маленков занял должность председателя Совета министров. После того как 14 марта 1953 г. он оставил пост первого секретаря Коммунистической партии Советского Союза (КПСС), на его место был назначен Хрущев. Но к концу года Хрущев (теперь уже утвержденный в ранге первого секретаря) добился того, чтобы без него не принималось ни одно важное решение. Его соперник Маленков официально обладал большими полномочиями, но в течение 1954 г. баланс сил постепенно смещался в пользу Хрущева[1589].

Анализ протоколов заседаний советских, российских и украинских органов власти показывает, что передача Крымской области от РСФСР Украинской Советской Социалистической Республике (УССР) была коллективным решением, а не волюнтаристским актом Хрущева. На первый взгляд может показаться, что эти материалы соответствуют — в узком, формальном смысле — статье 18 Конституции СССР 1936 г., согласно которой «территория союзных республик не может быть изменяема без их согласия»[1590]. Верховный Совет РСФСР одобрил передачу области, но ни с жителями двух республик, ни с жителями Крыма по этому вопросу не советовались. Этот недостаток демократии стал одним из источников давнего спора о принадлежности Крыма, приведшего к событиям 2014 г.

Будущее Крыма формально обсуждалось в начале 1954 г. на нескольких заседаниях руководящих органов страны, последним из которых было заседание Президиума Верховного Совета СССР, состоявшееся 19 февраля. На нем, помимо всего прочего, было принято следующее решение:

«Передача Крымской области в состав Украинской республики отвечает интересам укрепления дружбы народов Великого Советского Союза, будет способствовать дальнейшему укреплению братской связи между украинским и русским народами, еще большему расцвету советской Украины, развитию которой наши партия и правительство уделяли всегда большое внимание»[1591].

Официальное сообщение (от 9 марта 1954 г.), подписанное председателем Президиума Верховного Совета Климентом Ворошиловым, приводило два аргумента в пользу такого шага. Первый, исторический, указывал на благородный жест со стороны русского народа в честь 300-летия «воссоединения Украины с Россией». Речь шла о Переяславском договоре 1654 г., подписанном представителями украинского войска Запорожского и русского царя Алексея Михайловича. Второй аргумент имел географический и экономический характер: «общность экономики, территориальная близость и тесные хозяйственные и культурные связи между Крымской областью и Украинской ССР»[1592].

Американский ученый Марк Крамер считает, что «ни одно из этих мнимых оправданий не выдерживает критики»[1593]. Его исследование указывает на более сложные мотивы и последствия крымской инициативы Хрущева. Крамер утверждает, что Хрущевым двигало желание усилить контроль над Украиной с помощью демографических средств. Однако такой довод сомнителен. По данным первой послевоенной переписи в 1951 г., из 1,2-миллионного населения Крыма чуть меньше трех четвертей (71 %) были этническими русскими, а большинство остальных (22 %) — украинцами. Татары, высланные в 1944 г., в данных переписи вообще не представлены. Поэтому прибавление приблизительно 800 тысяч русских к населению Украины в 1954 г. не могло существенно изменить национальный баланс на Украине, население которой в 1959 г. составляло 42 миллиона человек, в том числе 32 миллиона украинцев и 7 миллионов русских.

Крамер убежден, что важную роль в принятом решении сыграла внутренняя политическая борьба. По его мнению, Хрущев надеялся привлечь на свою сторону Алексея Кириченко, первого секретаря Коммунистической партии Украины и члена Президиума ЦК КПСС, в попытке обойти — или даже сместить — Маленкова. Нил Кент считает, что передача Крыма отчасти была предпринята как «рекламная кампания, предназначенная для создания Хрущеву образа украинского патриота». Он полагает, что этот акт был «способом снять с Москвы непосредственную ответственность за Крым и превратить полуостров в полигон для новой инициативы по индустриализации»[1594]. Это предположение поддерживает историк Джереми Смит, который считает, что передача Крыма «сигнализировала об окончании усиливающегося русскоцентризма в области политики, культуры и демографии в 1930-х и 1940-х гг.»[1595].

Таким образом, для решения Хрущева в 1954 г. могли быть самые разные мотивы, и не в последнюю очередь желание расширить границы и увеличить производственные мощности Украинской Советской Социалистической Республики. Тогда никто не мог предвидеть долговременных последствий включения большой группы русского населения в состав Украины. Возможность распада Советского Союза, не говоря уже о братском конфликте между Россией и Украиной, просто не могли прийти в голову ни Хрущеву, ни миллионам его соотечественников.

В послевоенные годы интеграция СССР была настолько сильна, что не имело никакого значения, в состав какой республики, Украины или России, формально входит Крым. Большинство жителей полуострова считали себя в первую очередь крымчанами, а только потом русскими или украинцами, в зависимости от национальности. Более того, на полуострове было много смешанных семей, в которых люди говорили на двух языках. В самом Крыму культура и язык оставались преимущественно русскими, особенно в Севастополе, который до сих пор может считаться самым советским из бывших советских городов. Наследие крымских татар ограничивалось несколькими историческими достопримечательностями, такими как бывший ханский дворец в Бахчисарае.

В любом случае для присоединения Крыма к Украине имелись разумные и практичные экономические основания, которые выдержали проверку шестью десятилетиями. До недавнего времени (2016) большая часть воды и электроэнергии поступала на полуостров с материковой Украины. Главная железная дорога, связывающая Крым с Россией, проходит через Украину, а не по менее удобной паромной переправе через Керченский пролив в Краснодарский край. Только строительство 19-километрового моста, законченного в 2019 г., обеспечило надежную и бесперебойную связь с Россией. Сельское хозяйство и промышленность Крыма стали бурно развиваться после прокладки Северо-Крымского канала, по которому вода для орошения и питья подавалась из низовьев Днепра до самой Керчи; многочисленные ответвления канала питали другие области Крыма, в том числе столицу Симферополь[1596].

Тем не менее несмотря на передачу Крыма Украине в 1954 г., Севастополь был признан отдельным территориальным образованием. На протяжении всего послевоенного периода город оставался «объектом всесоюзного значения»[1597]. Его стратегическая роль как главной базы Черноморского флота означала, что он управлялся напрямую из Москвы. Город привлекал большое количество научно-технических институтов и оборонных предприятий, которые играли важную роль в развитии советской электроники, военно-морских систем, авиационных и космических технологий. Примечательно, что в 1961 г. звание почетного гражданина Севастополя было присвоено Юрию Гагарину, первому советскому космонавту, который занял место в ряду почетных граждан города рядом с Тотлебеном и Толстым[1598]. Эта связь сохранилась и после безвременной гибели Гагарина в 1968 г.: в 1975 г. в его честь назвали один из городских районов.

В качестве главной базы подводных лодок Черноморского флота была выбрана Балаклава. В 1960-х гг. в западном склоне холма, спускающегося к порту, было построено подземное, способное выдержать атомный взрыв убежище для подводных лодок, где они пополняли припасы и проходили ремонт. В его протяженных туннелях были устроены причалы для лодок класса «Кило» (в советской номенклатуре лодки проектов «Варшавянка» и «Палтус»). Подводный вход в комплекс маскировала обширная каменоломня, используемая и сегодня. После окончания холодной войны комплекс был выведен из эксплуатации, и теперь в нем размещается музей военно-морского флота. Это сооружение, размерами гораздо больше, чем в фильме о Джеймсе Бонде, было сверхсекретным объектом в запретной зоне закрытого города. Местным жителям, рабочим и служащим выдавались специальные пропуска.

В 1980-е гг. городские власти снова занялись увековечиванием истории Севастополя. В честь двухсотлетия со дня основания города на площади Нахимова установили памятник, а на одной из главных улиц — Генерала Мельника, — связывающей Сапун-гору с центром, появилась огромная триумфальная арка[1599]. Прошло всего двадцать пять лет, и арке потребовалась серьезная реставрация. Однако этот проект вызвал меньше споров, чем массивный 41-метровый «Памятник Солдату и Матросу» в честь тех, кто сражался за Севастополь во время Великой Отечественной войны. Проект появился в 1972 г., но работы на мысе Хрустальный над Севастопольской бухтой начались только в 1981 г. Некомпетентное руководство и недостаток средств замедлили, а потом и остановили строительство монумента. В 1989 г. работы заморозили — поговаривали даже о сносе незавершенного сооружения. Строительство возобновилось в 2006 г., и памятник торжественно открыли 8 мая 2007 г., но планируемый мемориальный комплекс на мысе Хрустальный так и остался недостроенным[1600].

РАСПАД СОВЕТСКОГО СОЮЗА

В период холодной войны в Севастополе поселились многие бывшие военные моряки. Мягкий климат, хорошая инфраструктура и богатая история города — все это привлекало демобилизованных, многие из которых были ветеранами Великой Отечественной войны. Со временем к ним присоединялись следующие поколения отставников. Эта группа населения была и остается чрезвычайно патриотичным сообществом. Однако к концу советского периода появлялось все больше признаков крушения прежней определенности и порядка. На встрече в севастопольском Доме ветеранов в декабре 2012 г. отставной полковник Геннадий Николаевич Рыжонок, бывший начальник 299-го учебного центра морской пехоты, вспоминал:

«Севастополь [во времена холодной войны] был полон жизни; в нем была стабильность; люди верили в будущее и доверяли властям. Не было никаких признаков надвигающейся катастрофы. В 1985 г. власти сменились. Как командир я заметил первые признаки тревожных перемен в 1986 г. В дни 27-го съезда Коммунистической партии Советского Союза офицеры, гражданский персонал и моряки обычно все вместе смотрели новостную телевизионную программу „Время“ в 9 часов вечера. Мы услышали Горбачева, который говорил о перестройке и пробуждении национального самосознания. Моряки спросили меня: „О чем это говорит Горбачев?“ Это был первый сигнал приближающихся несчастий»[1601].

Рыжонок объяснил: он почувствовал, что «страна распадется, и люди не смогут свободно путешествовать». Он не сомневался, что Горбачев «был катастрофой для СССР. Развал страны был преступлением»[1602]. Двое его бывших коллег, служивших в период холодной войны на Черноморском флоте, горячо поддержали его, как и их старший товарищ, ветеран Великой Отечественной войны контр-адмирал Глушаков.

Возможно, жители Севастополя повторяли — осознанно или неосознанно — хорошо известные слова Владимира Путина о распаде Советского Союза, который в 2005 г. сказал, что это была «крупнейшая геополитическая катастрофа века». Но здесь следует сделать важную оговорку. Как отмечал Эндрю Монахэн, было бы ошибкой предполагать, что Путин намерен «возродить СССР» и что его заявление «служит первым признаком того, что произошло в 2014-м»[1603].

Распад Советского Союза не только создал новые возможности для бывших социалистических республик, таких как страны Прибалтики, но и вызвал неразбериху и кризис управления в других частях страны, в том числе в Крыму и Севастополе. В отличие от падения Берлинской стены и последующего воссоединения Германии, разложение, как до сих пор считают приверженцы Советского Союза, началось с декларации о независимости Литвы, принятой 11 марта 1990 г. За Литвой последовала Россия под руководством Бориса Ельцина, объявившая о независимости 12 июня (сегодня это праздник День России), и это была мина, взорвавшая всю конструкцию СССР. 24 августа 1990 г. о независимости объявила Украина, а в феврале 1991 г. было заявлено, что Крым станет автономной республикой в составе Украины. «Более чем 300-летний союз, — утверждает специалист по России Бобо Ло, — означал, что Украина занимала очень важное место в российском имперском синдроме и российской идентичности»[1604]. Но и в 1991 г., и двадцать лет спустя ситуацию определяли не только исторические сантименты, но и политические и экономические факторы и соображения безопасности. Вместе с Украиной Россия теряла не только значительную часть населения, 50 миллионов человек, но и стратегически важный бастион — или даже буферную зону — в Восточной Европе.

В августе 1991 г., после неудавшегося путча, направленного против президента Советского Союза Горбачева, позиции Ельцина значительно укрепились, а власть Горбачева была серьезно подорвана. В России будущее Крыма стало предметом жаркой дискуссии. 8 декабря 1991 г. на встрече в Беловежской Пуще, в Белоруссии, руководители России, Украины (Леонид Кравчук) и Белоруссии (Станислав Шушкевич) договорились о создании Содружества Независимых Государств (СНГ). Разные источники по-разному передают слова и намерения Ельцина относительно Крыма и Севастополя. Британский политолог Ричард Саква считает, что руководителя России подталкивали к возвращению Крыма, однако он отказался. С точки зрения Ельцина, «СНГ в сущности означало продолжение союза советских республик, прежде всего в области безопасности и обороны, и поэтому не имело особого значения, какой республике принадлежит полуостров»[1605]. Другие источники высказывают предположение, что Ельцин был не готов обсуждать Крым, поскольку его главной целью было соглашение об СНГ. В увлекательном рассказе о распаде Советского Союза Сергей Плохий пишет:

«Яков Алексейчик, один из немногих находившихся в Пуще журналистов, заметил, что Ельцин „не совсем в форме“. „Советское шампанское“, которым президент России отмечал каждую согласованную статью, вероятно, сказалось не только на бракоразводном процессе советских республик. Журналистам посоветовали не задавать Борису Николаевичу вопросов»[1606].

Если это изложение событий верно, то Россия не потеряла Крым в 1954 г. из-за пьяного Хрущева, а упустила возможность вернуть его в 1991 г. из-за нетрезвого Ельцина. Примечательно, что Кравчук в мемуарах отмечает, что Ельцину в тот день было нелегко — он переживал из-за возможной реакции Горбачева и «заметно нервничал»; возможно, это описание не только физического, но и психологического состояния российского руководителя[1607].

Крым остался в составе Украины, но сохранялся аргумент, что особый стратегический статус Севастополя в Советском Союзе, закрепленный в 1948 г., означал, что город следует вернуть России — как признанному международным сообществом «правопреемнику» или «наследнику» СССР. При наличии доброй воли со стороны Украины и России можно было надеяться на создание «суверенной базы» Российской Федерации в Крыму, аналогичной британской базе, созданной в 1960 г. на Кипре в Акротири и Декелии[1608]. В отсутствие какого-либо официального соглашения статус Севастополя и размещенных на территории Крымского полуострова вооруженных сил, в особенности Черноморского флота в Севастополе, оставался предметом споров между Украиной и Россией.

«ВОЙНА ЗАКОНОВ»

В 1990-е гг. статус Крыма внутри Украины (а также по отношению к России) был предметом споров, отражая разногласия между правительством в Киеве и крымскими политиками в Симферополе. Главным предметом дискуссии было желание крымчан получить автономию или даже независимость от Украины. 20 января 1991 г. в Крыму состоялся референдум об образовании Крымской Автономной Советской Социалистической Республики (АССР) в составе СССР. Из 1 441 019 человек, проголосовавших на референдуме, подавляющее большинство (93,26 %) высказались за восстановление АССР. Почти год спустя, 1 декабря 1991 г., Крым с небольшим перевесом (54 %) проголосовал за независимость Украины — на всей Украине сторонники независимости составили 91 %[1609].

26 февраля 1992 г. Верховный Совет Крыма объявил о создании Республики Крым, а 5 мая 1992 г. объявил о независимости и принял конституцию, согласно которой республика не входила в состав Украины. Спор между Киевом и Симферополем обострился после того, как 4 февраля 1994 г. председатель крымского правительства Юрий Мешков был избран президентом Крыма. Он объявил, что Крым будет жить по московскому, а не по киевскому времени, и потребовал вывести все украинские войска с полуострова. Сергей Цеков, спикер парламента и лидер Крымской республиканской партии, заявил: «Мы не игнорируем Киев и не угрожаем территориальной целостности Украины, а всего лишь реализуем программу воссоединения Крыма с Россией». Во многих отношениях Мешков и Цеков на двадцать лет опередили свое время, но они воплощали глубоко укоренившиеся юнионистские настроения, разделяемые большинством населения Крыма и Севастополя[1610]. И эти настроения никуда не исчезли.

В начале 1990-х гг. Киев и Симферополь вели «войну законов», обмениваясь обвинениями и провокациями. По данным Центра Разумкова, киевского исследовательского центра и социологического института, в период с 1992 по 1995 г. «центральные власти Украины приняли десятки законодательных актов, которые отменяли более 40 законодательных актов Республики Крым». В этот период Киев «не контролировал… события на полуострове; указания слабого центрального правительства игнорировались»[1611]. Тем не менее 17 марта 1995 г. украинский парламент, Верховная рада, сделал решительный шаг, аннулировав крымскую конституцию 1992 г. и упразднив пост президента Крыма.

Какое-то время жесткое противостояние Крыма и Украины казалось неизбежным. Перед лицом быстро ухудшавшейся ситуации международное сообщество попыталось выступить посредником в достижении соглашения между Киевом и Симферополем. Например, 11–14 июля 1995 г. в Локарно Организация по безопасности и сотрудничеству в Европе провела конференцию по проблемам Крыма. С помощью дипломатических средств удалось избежать конфликта и найти основу для компромисса — к большому разочарованию пророссийски настроенных лидеров Крыма. Референдум, запланированный на 25 июня 1995 г., был отменен. Переговоры продолжились. Киев отказался от планов ввести прямое управление и сохранил крымский парламент[1612]. В июне 1996 г. украинское правительство подтвердило статус Крыма как автономной республики и гарантировало расширенные права полуострова в новой конституции страны. Крым не отделялся от Украины: несмотря на все различия, армия, внутренние войска и полиция оставались верными Киеву. Президент Кучма поддерживал близкие отношения с руководителями этих силовых ведомств. Кроме того, Россия предпочитала не вмешиваться — важное обстоятельство, отсутствовавшее в 2014 г.

28 июня 1996 г. Верховная рада одобрила новую конституцию Украины[1613]. В основном законе страны несколько глав (разделов) и статей были посвящены Крыму и Севастополю. Некоторые положения, в том числе государственное устройство и статус языка, оказали серьезное влияние на отношения между Украиной и Россией, а также на статус Крыма и Севастополя. В разделе «Общие принципы», в статье 2, Украина объявляется «унитарным государством», а ее территория «в пределах существующей границы целостна и неприкосновенна». Несмотря на большие размеры (второе по площади европейское государство после России), Украина не является федерацией.

Официальный язык только один: статья 10 устанавливает, что «государственным языком в Украине является украинский язык». Далее следуют два уточняющих положения: «Государство обеспечивает всестороннее развитие и функционирование украинского языка во всех сферах общественной жизни на всей территории Украины» и «В Украине гарантируется свободное развитие, использование и защита русского, других языков национальных меньшинств Украины». Статус русского языка как языка национального меньшинства, а не второго государственного языка страны вызвал недовольство жителей центральных, восточных и южных областей Украины, включая Киев. Тем не менее статья 11 гарантировала защиту меньшинств, в том числе населения Крыма и Севастополя. Она требовала, чтобы государство не только содействовало «консолидации и развитию украинской нации», но и «развитию этнической, культурной, языковой и религиозной самобытности всех коренных народов и национальных меньшинств Украины». Но подобные заверения не убедили русскоговорящее население востока и юга страны.

Целая глава (под номером X) украинской конституции посвящена бывшей Автономной Республике Крым (АРК). Статья 134 устанавливает, что АРК «является неотъемлемой частью Украины» и «решает вопросы, отнесенные к ее ведению» (другими словами, действует в пределах своей компетенции), однако следующая статья требует, чтобы конституция АРК была одобрена Верховной радой. В статье 137 перечисляются вопросы, которые находятся в ведении автономной республики: общественные работы, туризм, культура, транспорт, охота, рыболовство, санитарные и лечебные службы. В то же время в статье 138 к «ведению Автономной Республики Крым» относится «обеспечение функционирования и развития государственного и национального языков и культур». Крымско-татарское меньшинство в Крыму напрямую не упоминается, но от АРК требуется «участие в разработке и реализации государственных программ возвращения депортированных народов».

Примечательно, что в разделе, посвященном АРК, не упоминается Севастополь. Статья 133 (раздел IX) просто устанавливает, что «города Киев и Севастополь имеют специальный статус, который определяется законами Украины». Таким образом, Севастополь, как и во времена Советского Союза, оставался отделенным от Крыма.

После принятия конституции Украины потребовалось почти два с половиной года обсуждений и переговоров, прежде чем украинская Рада утвердила конституцию Автономной Республики Крым; это произошло 23 декабря 1998 г. Примечательно, что статья 10 включала положение о защите языков национальных меньшинств: «наряду с государственным языком обеспечивается функционирование и развитие, использование и защита русского, крымско-татарского, а также языков других национальностей». Более того, в той же статье подчеркивалось, что «русский язык как язык большинства населения и приемлемый для межнационального общения используется во всех сферах общественной жизни». Статьи 11–13 разрешали использование русского языка в официальных документах, судопроизводстве, при предоставлении почтовых и телеграфных услуг, в сфере обслуживания, здравоохранении и на транспорте[1614].

Несмотря на кажущееся согласие между Киевом и Симферополем по поводу конституции, один важный вопрос остался нерешенным — статус, права и положение общин вернувшихся в Крым народов, которые были депортированы советскими властями в 1940-х гг. Среди этих «депортированных народов» были армяне, болгары, немцы и греки. Самую большую группу составляли крымские татары и другие «коренные» народы, такие как оставшиеся в Крыму крымчаки и караимы, исповедовавшие иудаизм. По данным последней советской переписи 1989 г., на полуострове жили 38 356 татар; к середине 1990-х гг. их численность оценивалась в 240 тысяч человек. Множество препятствий мешало татарам снова играть заметную роль в политической, экономической и общественной жизни Крыма. Среди этих препятствий были больные вопросы официального статуса, земли, жилья и собственности, участия в политической жизни, социально-экономические проблемы, язык, культура, религия и образование[1615].

Как бы то ни было, татары активно самоорганизовывались, стремясь улучшить свое положение. 29 июня 1992 г. в Симферополе собрался первый современный конгресс татар курултай, в составе 250 делегатов, избранных местными общинами. Делегаты, в свою очередь, избрали 33 членов меджлиса, неофициального парламента. Его председателем и лидером крымских татар стал Мустафа Джемилев[1616], бывший советский диссидент. Родившийся в Крыму в 1943 г. и выросший в Узбекистане, он боролся за право своего народа вернуться в Крым. В Советском Союзе его несколько раз сажали в тюрьму.

Татары являлись национальным меньшинством, и их представительство в симферопольском парламенте зависело от действующей электоральной системы. Изначально условия их участия в политической жизни были благоприятными, даже щедрыми. 14 октября 1993 г. утвердили специальную квоту для татар — четырнадцать из девяноста шести мест. Но это соглашение перестало действовать 17 марта 1995 г. после принятия конституции Крыма. При переходе на мажоритарную систему голосования со ста напрямую избираемыми членами парламента квота не сохранилась. На выборах 2010 г. в списках других партий было только шесть татар. Таким образом, влияние татарской общины на политический дискурс уменьшалось, а недовольство, усиливавшееся экономическим и социальным бесправием, росло. Русское население Крыма, с одной стороны, боялось требований создания отдельного татарского государства, а с другой — того факта, что большинство татар предпочитали Украину России. Таким образом, татар рассматривали как препятствие к воссоединению с Российской Федерацией.

СЕВАСТОПОЛЬ И ЧЕРНОМОРСКИЙ ФЛОТ

Кажущееся урегулирование «крымского вопроса» с помощью конституционной реформы 1996 г. и окончание «войны законов» помогло улучшить отношения между Россией и Украиной. Это проявилось в Договоре о дружбе, сотрудничестве и партнерстве, подписанном президентами Ельциным и Кучмой в Киеве 31 мая 1997 г. Однако до подписания этого договора требовалось договориться о разделе Черноморского флота и его базы в Севастополе. Многие российские политики и их военные советники считали сохранение главной базы флота в Севастополе стратегически важным для будущего России. Этим объясняются попытки «изъять» Севастополь из Крыма и Украины. Признавая ценность военно-морской базы, украинцы тоже претендовали на флот.

Вскоре после обретения Украиной независимости, 3 января 1992 г. президент Кравчук потребовал, чтобы моряки Черноморского флота принесли присягу Украине. Командующий флотом адмирал Игорь Владимирович Касатонов ответил «Нет!», и над Севастополем и военными кораблями продолжали реять влаги Российской Федерации. Очевидец тех событий, полковник в отставке Виктор Алексеевич Потапов, с которым я беседовал в 2012 г., с гордостью рассказывал:

«Ельцин сказал: „Мне не нужен революционный Севастополь“. Поэтому город был отдан Украине. Только Черноморский флот не принес присягу новой Украине. Он остался верен Российской Федерации. Например, из 5000 человек личного состава полка морской пехоты только четверо присягнули Украине»[1617].

Последующие события показали, как постсоветская Россия сознательно оказывала давление на новое государство Украину, а будущее Черноморского флота стало постоянным источником глубоких разногласий и споров. Анализ кризиса в российско-украинских отношениях из-за Севастополя в 1990-е гг. позволяет понять предпосылки событий, произошедших двумя десятилетиями позже[1618].

9 июля 1993 г. Верховный Совет Российской Федерации принял постановление, которое подтверждало «федеральный статус города Севастополя в административно-территориальных границах городского округа по состоянию на декабрь 1991 года» и поручало российскому правительству разработать программу по сохранению статуса Севастополя. В ответ украинское правительство обратилось с официальным протестом в Совет Безопасности ООН. Украина жаловалась на «грубое попрание основополагающих принципов и норм международного права, в частности пункта 4 статьи 2 Устава Организации Объединенных Наций». Но как свидетельствует протокол заседания Совета Безопасности, представитель Российской Федерации подчеркнул, что постановление «расходится с линией Президента и Правительства Российской Федерации». Более того, он заявил, что Россия остается приверженной принципу неприкосновенности границ и «намерена строго придерживаться основополагающих норм цивилизованного поведения государств на международной арене, основанной на прочной почве международного права»[1619]. Тем не менее 20 июля 1993 г. Совет Безопасности выпустил официальное заявление, в котором говорилось:

«Совет Безопасности подтверждает в этой связи территориальную целостность Украины в соответствии с Уставом Организации Объединенных Наций. Совет Безопасности напоминает, что в Договоре между Российской Федерацией и Украиной, подписанном в Киеве 19 ноября 1990 года, Высокие Договаривающиеся Стороны взяли на себя обязательство уважать территориальную целостность друг друга в рамках существующих между ними в настоящее время границ. Постановление Верховного Совета Российской Федерации несовместимо с этим обязательством, равно как и с целями и принципами Устава Организации Объединенных Наций, и не имеет силы».

В конце заявления указывалось, что Совет Безопасности ООН «приветствует усилия, прилагаемые президентами и правительствами Российской Федерации и Украины с целью улаживать любые разногласия мирными средствами» и призывает «принять все меры, чтобы не допустить возникновения напряженности»[1620].

К сожалению — и для России, и для Украины, — обсуждение в Совете Безопасности ООН не помогло урегулировать спор. Он омрачал двусторонние отношения еще четыре года. 9 июня 1995 г. президенты Борис Ельцин и Леонид Кучма встретились в Сочи, чтобы обсудить возможный раздел Черноморского флота, но соглашения достичь не удалось. Переговоры между Москвой и Киевом зашли в тупик. Вероятно, Кучма не соглашался, чтобы штаб российского флота оставался в Севастополе, тогда как русские настаивали на своем исключительном праве[1621]. Заявления военачальников и резолюции, принятые политиками в Москве в течение следующего года, еще больше осложнили ситуацию.

14 августа 1996 г. контр-адмирал Александр Гринько, начальник оперативного управления Черноморского флота, подробно рассказывал о непреходящем значении Севастополя и значительных вложениях в его военно-морскую инфраструктуру:

«Во всем Черном море нет более удобных, глубоких, закрытых и просторных бухт, чем бухты Севастополя. Их преимущества очевидны со всех точек зрения: геополитической, геостратегической, оперативной и тактической. В годы существования Советского Союза в Севастополе был построен причальный фронт протяженностью более 10 километров; была создана разветвленная система базирования, управления и контроля, обороны, оперативной и боевой поддержки и ремонта судов, а также отработана организация базы. Главная база флота, Севастополь был окружен системой обороны и защиты от ударов как с воздуха, так и под водой, с моря и суши. Были развернуты система опознавания и целеуказания, стабильная и надежная система навигации, системы гидрометеорологической поддержки и логистики».

Подчеркнув преимущества Севастополя, Гринько указал на стратегическую выгоду сохранения Севастополя как военно-морской базы Российской Федерации, и его слова перекликались с аргументацией Потемкина двумя столетиями раньше. «Силы Черноморского флота, — заявил адмирал, — способны контролировать все главные направления развертывания сил предполагаемого противника, а главное, выходы из пролива Босфор и западную и центральную часть Черного моря, таким образом обеспечивая защиту южных границ России»[1622]. Нельзя не признать, что географическое положение Севастополя и его мощные оборонительные сооружения придавали городу стратегическое значение. Неудивительно, что спор за обладание им длился так долго.

Несмотря на то что холодная война закончилась пять лет назад, Гринько по-прежнему ссылался на «силы вероятного противника» — по всей видимости, он имел в виду Организацию Североатлантического договора (НАТО). С главной базой в Севастополе российский Черноморский флот мог доминировать во всем регионе, включая южную и восточную часть Черного моря. Среди государственных кругов России, поддерживавших «севастопольскую» кампанию, самыми влиятельными фигурами были Александр Лебедь, глава российского Совета безопасности, и мэр Москвы Юрий Лужков. Московский мэр проявлял особую активность в Севастополе, где он открыл отделение Московского государственного университета. Во время визита в город 23 декабря 1994 г. он заявил: «Мы относимся к Севастополю как к 11-му округу Москвы, невзирая на пограничные и таможенные барьеры. Желание большинства его жителей быть и чувствовать себя русскими не должно здесь подавляться»[1623].

Под давлением патриотических настроений 16 октября 1996 г. российская Государственная дума единогласно одобрила проект закона, запрещающий раздел Черноморского флота, условия которого по-прежнему обсуждались на правительственном уровне. Несмотря на то что 22 октября в переговорах произошел прорыв, который мог бы разрешить проблему флота, что, в свою очередь, открыло бы путь к подписанию долгожданного договора о дружбе, российская Дума снова принялась вставлять палки в колеса переговорного процесса. 24 октября она приняла новое постановление, потребовав от Верховного Совета Украины «отказаться от одностороннего подхода к вопросам о произвольной передаче Крымской области из состава Российской Советской Федеративной Социалистической Республики в состав Украинской Советской Социалистической Республики в 1954 году, о статусе города-героя Севастополя». Неудивительно, что украинские власти возмутило это требование, и 6 декабря Рада одобрила резолюцию, в которой заявляла, что Севастополь был и останется украинской территорией, и обращалась за поддержкой к международным организациям по поводу нарушения своего суверенитета. Затем был подготовлен проект закона, требовавшего к 2000 г. вывести все иностранные войска с территории Украины[1624].

Несмотря на многие годы гневной риторики и растущего напряжения между Россией и Украиной из-за Севастополя, решение проблемы удалось найти 28 мая 1997 г., когда премьер-министры России и Украины Виктор Черномырдин и Павел Лазаренко подписали соглашение по Черноморскому флоту. Это была прагматичная сделка. Украина гарантировала право на использование Севастопольской военно-морской базы в течение 20 лет в обмен на сокращение задолженности и арендную плату. Всего в состав Черноморского флота на тот момент входили не менее 525 боевых и вспомогательных судов. Президенты Ельцин и Кучма в 1995 г. уже договорились разделить эти средства поровну. Теперь Россия согласилась выкупить 117 украинских кораблей в счет погашения государственного долга (на сумму 526 миллионов долларов). Таким образом, Украине досталось около 20 % флота, а России — 80 %. Что касается акватории (см. карту 2), то Россия получала в единоличное пользование Казачью и Карантинную бухты, а Севастопольская бухта (включая Южную) и Стрелецкая бухта переходили в совместное пользование.

Кроме того, были поделены казармы и вспомогательные сооружения на берегу — львиная доля отошла Российской Федерации. В их число вошли здание штаба флота, военно-морской госпиталь им. Пирогова в центре Севастополя, база 810-й бригады морской пехоты в Казачьей бухте и база 41-й бригады ракетных катеров в Карантинной бухте, а также главные склады боеприпасов и нефтехранилища флота. Российская Федерация сохранила за собой аэродромы морской авиации в Каче и Гвардейском (в 4 километрах севернее международного аэропорта Симферополя). Договор ограничивал численность российского военного контингента в Крыму 25 тысячами человек личного состава. Арендная плата составляла 98 миллионов долларов в год и должна была выплачиваться Россией в течение двадцати лет[1625].

После подписания договора 1997 г. российский Черноморский флот сохранял контроль над гаванью Севастополя, обслуживал большую часть инфраструктуры и все гидрографические и навигационные системы, включая маяки. Украинский военно-морской флот, штаб которого также разместился в Севастополе, превратился в не слишком желанного «гостя» в собственной стране. Разногласия по поводу контроля над гаванью и подходами к ней преодолеть так и не удалось.

Договор о дружбе, сотрудничестве и партнерстве между Российской Федерацией и Украиной, подписанный президентами Кучмой и Ельциным в Киеве 31 мая 1997 г., должен был увенчать установление дружественных отношений между странами. Действия Украины и России в 2014 г. следует рассматривать с учетом положений этого договора. Основываясь на предыдущих договорах, от 19 ноября 1990 г. и 23 июня 1992 г., «Высокие Договаривающиеся Стороны» подтвердили необходимость укрепления братских отношений и приверженность нормам международного права. В частности, в статье 1 заявлялось, что «равноправные и суверенные государства основывают свои отношения на взаимном уважении и доверии, стратегическом партнерстве и сотрудничестве». Вторая статья подтверждала, что обе стороны «уважают территориальную целостность друг друга и подтверждают нерушимость существующих между ними границ» — в соответствии с положениями Устава ООН и обязательствами по Заключительному акту Совещания по безопасности и сотрудничеству в Европе (1975). Развивая положения двух первых статей, третья статья устанавливала, что Российская Федерация и Украина:

«…строят отношения друг с другом на основе принципов взаимного уважения, суверенного равенства, территориальной целостности, нерушимости границ, мирного урегулирования споров, неприменения силы или угрозы силой, включая экономические и иные способы давления, права народов свободно распоряжаться своей судьбой, невмешательства во внутренние дела, соблюдения прав человека и основных свобод, сотрудничества между государствами, добросовестного выполнения взятых международных обязательств, а также других общепризнанных норм международного права»[1626].

Несмотря на примирительный и дружеский тон договора, для его ратификации потребовалось много времени. В Киеве украинская Рада ратифицировала договор 14 января 1998 г.[1627], но в Москве процесс затянулся. Принимая во внимание предыдущие споры о разделе Черноморского флота, не стоит удивляться, что процесс ратификации вызвал острые политические разногласия. Противники договора, в том числе Лебедь, Лужков и Сергей Бабурин (лидер Российского общенародного союза), заявляли, что договор подтверждает принадлежность Крыма и Севастополя Украине. Сторонники соглашения во главе с премьер-министром Евгением Примаковым возражали, что гораздо важнее установить добрые, стабильные отношения с Украиной[1628]. 25 декабря российская Государственная дума по настоянию Примакова наконец ратифицировала договор. 17 февраля Совет Федерации утвердил это решение. Примечательно, что в соответствующем постановлении Совет Федерации выразил свои опасения и пожелания относительно Крыма и Севастополя:

«Члены Совета Федерации выражают надежду на понимание Украинской Стороной того факта, что в силу исторических, экономических, этносоциальных и иных факторов объективен и правомерен особый интерес России к Крыму, большинство населения которого составляют русские. Россиянам дорог легендарный город-герой Севастополь. Будем же стремиться к тому, чтобы он оставался символом дружбы российского и украинского народов, служил обеспечению безопасности южных рубежей России и Украины. Для этого правительствам обоих государств необходимо ускорить принятие согласованной программы действий по экономическому и социальному развитию города-героя»[1629].

Спор из-за Крыма и Севастополя, не утихавший с момента распада Советского Союза, был причиной серьезной напряженности между Украиной и Россией. Теперь и в Киеве, и в Москве появилась надежда, что спор наконец разрешен, однако последующие политические события привели к тому, что проблема вернулась и стала преследовать обе страны.

УХУДШЕНИЕ ОТНОШЕНИЙ МЕЖДУ РОССИЕЙ И ЗАПАДОМ

Многие на Западе восприняли окончание холодной войны как победу. Однако Саква напоминает нам, что «Россия ни в коей мере не считала себя побежденной страной»[1630]. В 1991 г. никуда не исчезла и привычка России оказывать сильное давление на соседей — теперь это были республики распавшегося Советского Союза. Бывшие советские республики, такие как государства Прибалтики и особенно Украина, вскоре стали рассматриваться Москвой как «ближнее зарубежье». Еще в 1995 г. Дэвид Прайс-Джонс, автор книги «Война, которой не было: Падение советской империи 1985–1991» (The War that Never Was: The Fall of the Soviet Empire 1985–1991), предупреждал, что таких «освободившихся сателлитов» зачастую «уговорами или угрозами вовлекают в восстановленную сферу влияния или даже империю»[1631]. Год спустя политический комментатор Анатоль Калецкий отметил, что «российское общественное мнение никогда не позволит правительству полностью отказаться от претензий на влияние на русскоязычное население в ближнем зарубежье». Калецкий пояснил свои слова, указав, что «суровая действительность экономической и военной слабости России… вероятно, исключает возвращение к агрессии сталинской эпохи»[1632]. Но прошло чуть больше десяти лет, и экономическое положение России значительно улучшилось. При Владимире Путине — и в должности президента, и премьер-министра — Российская Федерация снова стала государством, к которому следует относиться серьезно и которое готово применить силу для отстаивания своих национальных интересов.

По причинам стратегического и исторического характера Россия никак не могла смириться с тем, что многие республики Советского Союза, и особенно Украина, получили полную независимость и национальный суверенитет, как их понимают на Западе. А Крым никогда не относился к «ближнему зарубежью». Полуостров считали «своей» территорией, как психологически, так и физически — последний аспект обеспечивал Черноморский флот, базировавшийся в Севастополе. Таким образом, несмотря на соглашение о Черноморском флоте и договор о дружбе и сотрудничестве, заключенные в 1997 г., у нас есть все основания полагать, что многие в России (и не в последнюю очередь члены правящей элиты) так и не примирились с потерей Крыма и Севастополя после распада СССР. Если бы политические системы и политическая ориентация России и Украины развивались в одинаковом направлении, то достигнутое согласие могло продержаться долго. Но народы, принятые решения и события в обеих странах — а также в остальном мире — вольно или невольно подрывали его. Более того, шансы на поддержание хороших отношений между Россией и Украиной, не говоря уже о долговременном согласии относительно Крыма и Севастополя, уменьшались по мере того, как в начале 3-го тысячелетия стало неуклонно таять доверие и сворачиваться сотрудничество между Россией и Западом.

Подписание 27 мая 1997 г. в Париже Основополагающего акта о взаимных отношениях, сотрудничестве и безопасности между Российской Федерацией и Организацией Североатлантического договора стало наивысшей точкой в отношениях Восток — Запад с 1991 г. Цель соглашения заключалась в том, чтобы «совместно строить прочный и всеобъемлющий мир в евроатлантическом регионе на принципах демократии и безопасности, основывающейся на сотрудничестве» ради создания «стабильной, мирной и неразделенной Европы, единой и свободной, на благо всех ее народов». Обе стороны заявляли о приверженности таким принципам, как «отказ от применения силы или угрозы силой друг против друга или против любого другого государства, его суверенитета, территориальной целостности или политической независимости» и «нерушимости границ и права народов на самоопределение»[1633].

Этот акт никак не повлиял на «замороженные конфликты» в Молдове/Приднестровье, Нагорном Карабахе и Абхазии/Осетии. Оглядываясь назад, нетрудно заметить, что ухудшение отношений между Россией и НАТО после 2007 г. демонстрирует, как самые лучшие намерения могут быть уничтожены последующими действиями с непредвиденными последствиями. По этому поводу российские комментаторы обязательно укажут, что постоянное расширение НАТО на восток после 1997 г. угрожало законным интересам безопасности России. Например, действия НАТО в Косове в 1999 г. способствовали усилению недоверия и вражды.

После 1991 г. Украина взяла курс на Запад — это ее суверенный выбор, хотя мнения в стране разделились. 8 февраля 1994 г. Украина стала третьим государством из бывших республик Советского Союза, которое присоединилось к программе НАТО «Партнерство ради мира». Первыми двумя были Литва и Эстония, 27 января и 3 февраля соответственно. В то время такое сотрудничество с НАТО не воспринималось как антироссийский шаг, поскольку сама Россия присоединилась к программе 22 июня 1994 г.

5 декабря 1994 г. в Будапеште представители Российской Федерации, Украины, Соединенных Штатов Америки и Великобритании подписали меморандум о ядерном разоружении Украины[1634]. В обмен на отказ от советского ядерного оружия, хранившегося на ее территории (хотя Россия сохраняла над ними контроль, поскольку у нее остались коды запуска), Украина надеялась получить твердые гарантии безопасности от главных членов блока НАТО. В 2014 г. выяснилось, что эти надежды были безосновательными. Тем временем все больше стран, участвовавших в программе «Партнерство ради мира», вступали в НАТО. В 1999 г. к альянсу присоединились такие страны бывшего Варшавского договора, как Польша, Венгрия и Чешская Республика[1635]. Вторая группа стран, вступивших в НАТО в 2004 г., состояла из бывших советских республик — Литвы, Латвии и Эстонии. Все шесть государств также были приняты в Европейский союз, что подтвердило их ориентацию на Запад.

10 февраля 2007 г. на 43-й Мюнхенской конференции по безопасности президент Путин выступил с резкой критикой доминирования Соединенных Штатов и «однополярной модели» мира, заявив, что она «не только неприемлема, но и вообще невозможна». Затем он предъявил обвинения НАТО:

«Думаю, очевидно: процесс натовского расширения не имеет никакого отношения к модернизации самого альянса или к обеспечению безопасности в Европе. Наоборот, это серьезно провоцирующий фактор, снижающий уровень взаимного доверия. И у нас есть справедливое право откровенно спросить: против кого это расширение? И что стало с теми заверениями, которые давались западными партнерами после роспуска Варшавского договора? Где теперь эти заявления? О них даже никто не помнит».

Российский президент процитировал слова генерального секретаря НАТО Манфреда Вернера, сказанные в Брюсселе 17 мая 1990 г.: «…сам факт, что мы готовы не размещать войска НАТО за пределами территории ФРГ, дает Советскому Союзу твердые гарантии безопасности». В конце своего выступления Путин произнес пророческие — а для кого-то они прозвучали угрожающе — слова. Он напомнил слушателям: «Россия — страна с более чем тысячелетней историей, и практически всегда она пользовалась привилегией проводить независимую внешнюю политику. Мы не собираемся изменять этой традиции и сегодня. Вместе с тем мы хорошо видим, как изменился мир, реалистично оцениваем свои возможности и потенциал»[1636].

Речь президента Путина стала для многих на Западе чем-то вроде холодного душа — и руководителей, и политических комментаторов удивила жесткость слов российского лидера. Большинство глав государств Запада были обеспокоены, но в то время они еще не осознавали последствий политического заявления Путина. Например, оценки, прозвучавшие в коммюнике саммита НАТО в апреле 2008 г., оказались весьма сдержанными. Однако слова Путина не были пустыми речами: мюнхенская речь 2007 г. стала предвестником изменения международных отношений. Мировое сообщество предупредили, что Россия вернулась на международную арену и что она будет играть мускулами, преследуя собственные амбиции как великая держава. Западные лидеры — в Берлине, Париже, Лондоне и Вашингтоне — не сумели оценить растущий риск конфронтации с все более решительной и уверенной в себе Россией. Соединенные Штаты и Великобритания была заняты войнами в Афганистане и Ираке; в некоторых случаях намеренно ликвидировались международные центры по изучению Советского Союза и Российской Федерации[1637]. Тревожный звонок краткого российско-грузинского конфликта в 2008 г. также не привел к серьезным попыткам со стороны Запада понять заботы и интересы Москвы, не говоря уже о том, чтобы удержать Россию от действий по защите своих национальных интересов в ущерб другим государствам. Это не оправдывает действий президента Путина, но помогает их объяснить: понять — не значит принять.

ПОЛИТИЧЕСКИЕ СОБЫТИЯ 2004–2012 ГГ.

После образования современного Украинского государства его развитие подрывали коррупция, разногласия и непоследовательность действий. В отличие от Польши и Прибалтийских стран, преуспевавших после окончания холодной войны, Украина постепенно деградировала в демографическом, экономическом и политическом плане. За два десятилетия ее население уменьшилось на 10 миллионов, до 44 миллионов человек, — это был результат эмиграции и падения рождаемости. ВВП страны так и не восстановился до уровня 1991 г.[1638]. Несмотря на то что общий вектор внешней политики был направлен на Запад, в сложных и зачастую противоречивых «мультивекторных» отношениях с другими странами проявлялись и пророссийские тенденции. Крым, который естественным образом затрагивали эти колебания, превратился в лакмусовую бумагу состояния российско-украинских отношений. События и политические изменения в Киеве мгновенно влияли на настроения и вызывали отклик в Симферополе и Севастополе.

Первым президентом независимой Украины стал Леонид Кравчук, бывший руководитель Коммунистической партии Украины. Его преемник Леонид Кучма, избранный в 1994 г., пробыл на этом посту два срока. Виктор Янукович, который в 2002–2004 гг. занимал должность премьер-министра, выдвинул свою кандидатуру на президентских выборах 2004 г. Его соперниками были Виктор Ющенко и Юлия Тимошенко. Когда на фоне обвинений в подтасовке голосов Янукович преждевременно объявил себя победителем выборов, Тимошенко призвала народ выйти на акции протеста. На ее призыв откликнулись сотни тысяч человек в Киеве и других крупных городах Украины — впоследствии эти события получили название Оранжевой революции. На повторных президентских выборах, состоявшихся 26 декабря 2004 г., победил Ющенко, опередивший Януковича меньше чем на 4 %.

Одно дело — народная революция, а совсем другое — незаконный государственный переворот. Западные правительства, особенно американское, приветствовали триумф «власти народа» на Украине. Президент Путин, публично поддержавший Януковича, был шокирован. Всецело поддерживавший желание Украины вступить в НАТО и Европейский союз, Запад стал фактором в ее внутренней политике и в отношениях с Россией. По мнению Саквы, «демократический протест против нечестных выборов был неразрывно связан с геополитическим противостоянием, и эта роковая комбинация привела к катастрофическим последствиям в 2014 г.»[1639]. Десятью годами раньше лишь немногие могли предположить такие резкие и дерзкие действия России в отношении Крыма, но все это время Москва выступала с громкими предупреждениями. Их либо не слышали, либо не обращали на них того внимания, которого ждали российские руководители. Искусное управление государством требует понимания точек зрения и жизненно важных стратегических интересов других — даже если они диаметрально противоположны вашим.

После Оранжевой революции 2004–2005 гг. политическая обстановка на Украине оставалась крайне нестабильной. Президент избирался всеобщим голосованием на пять лет, но премьер-министры, назначаемые главой государства, менялись гораздо чаще. Тимошенко, также занимавшая должность премьер-министра при президенте Ющенко, была неоднозначной и непопулярной фигурой. Эффективное сотрудничество между ними оказалось невозможным. В сентябре Тимошенко была отправлена в отставку, и ее сменил Юрий Ехануров. В августе 2006 г. в кресло премьер-министра неожиданно вернулся Янукович. В декабре 2007 г. бесконечная карусель украинских политиков снова вознесла Тимошенко на должность председателя правительства. Но лучше не становилось: мировой экономический кризис 2008 г. особенно сильно ударил по Украине.

Украина по-прежнему смотрела в сторону НАТО, и это раздражало Москву. Первая из стран СНГ, присоединившаяся к программе «Партнерство ради мира», Украина все еще ждала вступления в альянс. 13 января 2008 г. — вне всякого сомнения, в преддверии Бухарестского саммита НАТО, который намечался на апрель, — Министерство иностранных дел РФ предупредило, что «дальнейшее расширение НАТО может вызвать серьезные военно-политические перемены, которые затронут интересы России»[1640]. Ни слова не говорилось о жизненных интересах других государств, в том числе Украины. Тем временем Берлин и Париж приняли к сведению озабоченность Москвы. Руководители Германии и Франции канцлер Ангела Меркель и президент Николя Саркози сумели убедить американского президента Джорджа У. Буша — младшего отложить прием Украины и Грузии в Североатлантический союз. Обоих претендентов информировали о согласии принять их в альянс, однако не пригласили присоединиться к Плану действий по членству в НАТО. Во многих отношениях этот триумф уклончивости стал наихудшим результатом для Украины и Грузии. Они предприняли серьезные усилия для вступления в НАТО, в том числе разместили свои воинские контингенты в Ираке для поддержки возглавляемой американцами коалиции, но взамен не получили почти ничего. Отдаленная перспектива вступления в НАТО в неопределенном будущем не давала гарантий безопасности в настоящем. В отличие от Украины и Грузии государства Прибалтики с 2004 г. защищаются статьей 5 Вашингтонского договора. Однако Россия была недовольна долговременными планами НАТО, поскольку большинство стран на ее западных и южных границах теперь были членами НАТО или намеревались присоединиться к альянсу.

После окончания холодной войны особенно непопулярным НАТО оставалось в Крыму. Например, в конце мая и начале июня 2006 г. состоялись массовые протесты в Феодосии. Демонстранты протестовали против присутствия в городе американских войск, которые должны были участвовать в совместных учениях Украины и НАТО «Морской бриз» (Sea Breeze), намеченных на 17 июля 2006 г. 6 июня 2006 г. крымский парламент объявил Крым «территорией, свободной от НАТО». Как сообщала газета Guardian два дня спустя, русский парламент, «зачастую выступающий как рупор Кремля», предостерег Украину против вступления в НАТО: «Вступление Украины в военный блок будет иметь крайне негативные последствия для отношений между нашими братскими народами»[1641]. Возможно, это было первым предупреждением о грядущем конфликте с Россией.

В последующие годы настроения в Крыму почти не менялись. Результаты опроса населения в 2011 г. показали, что значительно больше жителей Крыма, чем всей Украины, считали НАТО угрозой. 52,8 % украинцев и 56,1 % русских, живших на полуострове, боялись Североатлантического альянса, тогда как в центральных областях Украины таких было всего 13,1 %. Эти показатели, а также другие статистические данные важны во многих отношениях. Во-первых, в Крыму и русские, и украинцы придерживались одинаковых взглядов на НАТО; в отличие от них среди татар таких людей только 18,5 %. Во-вторых, серьезные отличия выявились среди областей Украины. Только 10 % населения Западной Украины видели в НАТО угрозу, тогда как на востоке этот показатель был в четыре раза выше (40 %)[1642].

В конце 2000-х гг. в Крыму снова усилились пророссийские настроения. Русская община Крыма, возникшая в начале 1990-х гг. на волне призывов сохранить русскую идентичность, превратилась в народное движение, призывавшее к воссоединению полуострова с Россией. Почву для подобных требований подпитывали исторические события. Например, 19 апреля 2008 г. члены общины и ее сторонники устроили митинг и марш в Симферополе в честь 225-летия манифеста Екатерины Великой. Ораторы напоминали аудитории о «неразрывных» связях Крыма с Россией. Председатель Русской общины и ветеран пророссийского движения Сергей Цеков выразил уверенность, что «Крым был, есть и будет русской землей, а крымчане разных национальностей, объединенные русским языком и русской культурой, — неотъемлемой частью великого русского мира». Лидер Крымского казачьего союза Александр Шевцов заявил: «Мы сегодня отстаиваем нашу землю и наше право быть русскими, быть людьми, которые знают свою историю, которые хотят, чтобы все народы Крыма жили в мире и дружбе»[1643]. В европейских столицах, за исключением Москвы, почти не обратили внимания на подобную агитацию.

О значении Севастополя и Черноморского флота миру напомнила короткая война между Грузией и Российской Федерацией в августе 2008 г. В ходе первой после 1945 г. наступательной боевой операции российских военно-морских сил из Севастополя и Новороссийска в район боевых действий были направлены подразделения Черноморского флота во главе с ракетным крейсером «Москва» и эсминцем «Сметливый». С трех десантных судов на побережье Абхазии высадились два батальона морской пехоты, а 10 августа 2008 г. российский малый ракетный корабль «Мираж» потопил грузинский патрульный катер «Тбилиси»[1644].

Российское правительство было обеспокоено визитом президента Ющенко в Тбилиси 12 августа 2008 г. в разгар конфликта с Грузией, но еще большее недовольство вызвали его заявления относительно Черноморского флота. Ющенко не только пытался ограничить дальнейшее развертывание российского флота, но и объявил, что аренда базы в Севастополе закончится в 2017 г., когда истечет двадцатилетний срок соглашения, подписанного в 1997 г. Российская Федерация принимала меры для совершенствования базы Черноморского флота в Новороссийске, но его открытая бухта и ограниченные возможности не шли ни в какое сравнение с якорными стоянками и инфраструктурой Севастополя. Поэтому Москва изо всех сил стремилась сохранить свою базу в Крыму. Это стремление усиливалось ценностью крымских аэродромов, радиолокационных станций, постов перехвата и складов. Политика Ющенко, направленная на вступление Украины в НАТО, ставила под угрозу существование всех этих важных для России баз.

Тем временем крепли подозрения, что постоянные споры Украины и России относительно поставок и оплаты природного газа, вылившиеся в «газовые войны» 2005 и 2008–2009 гг., связаны с внешней политикой Украины, которую Россия считала враждебной. Несмотря на то что Юлия Тимошенко якобы урегулировала газовый спор, подписав в январе 2009 г. неоднозначное соглашение с премьер-министром Путиным, Россия в любой момент могла снова прекратить поставки газа на Украину. В 2014–2016 гг. Украина пыталась сократить энергопотребление и уменьшить зависимость от импортируемого из России газа.

Президентские выборы 2010 г. на Украине привели к расколу между властью и народом, что в конечном итоге привело к событиям ноября 2013 — февраля 2014 г. и к свержению президента Януковича. Было ли такое столкновение неизбежным — вопрос спорный. Но если учитывать глубокий политический и региональный раскол в стране, а также растущую неудовлетворенность руководством, то шансы на протест или даже революцию были довольно велики. Если в первом туре Янукович, представлявший Партию регионов, опередил свою соперницу Юлию Тимошенко из Всеукраинского объединения «Батькивщина» на 10 % голосов, то во втором туре, состоявшемся 7 февраля, разрыв сократился до чуть более 3 % (48,95 против 45,47 %). За Тимошенко проголосовало большинство избирателей Киева, а также семнадцати западных и центральных областей, а Янукович победил в Севастополе, в Автономной Республике Крым и в восьми густонаселенных регионах востока и юга страны. Самый лучший результат Янукович показал в пророссийски настроенных Донецкой (где он был губернатором) и Луганской областях, за которыми следовали Севастополь и Крым[1645].

После вступления в должность президента 14 февраля 2010 г. Янукович, не теряя времени, начал искать дружбы с Россией. 21 апреля 2010 г. в Харькове он встретился с Дмитрием Медведевым, который в 2008 г. стал президентом России. Путин, занимавший в 2008–2012 гг. пост премьер-министра, по всей видимости, сохранил полный контроль над Российской Федерацией. Было заключено еще одно соглашение, аналогичное соглашению по Черноморскому флоту 1997 г. В обмен на 30-процентную скидку на импортируемый российский газ Украина соглашалась продлить пребывание Черноморского флота России в Севастополе после 28 мая 2017 г. еще на 25 лет, с правом автоматического продления на пять лет, если ни одна из сторон не заявит о прекращении соглашения. Тогда казалось, что вопрос с Черноморским флотом и Севастополем урегулирован на много десятилетий вперед.

Янукович попытался разрешить спорный вопрос о русском языке. Несмотря на то что на Украине русский язык использовался в большинстве газет, журналов, книг и телевизионных программ, он не имел официального статуса во всех областях, за исключением Крыма. 3 июля 2012 г. Рада на бурном заседании приняла закон Колесниченко — Кивалова. Региону разрешалось признавать язык национального меньшинства официальным, если на нем говорят не менее 10 % местного населения. Закон касался не только русского языка на востоке и юге Украины, но и румынского и венгерского языков на западе. Но главной его целью было способствовать продвижению русского. В результате почти половина из двадцати семи украинских областей признали русский вторым официальным языком. Как отметил Саква, широкое признание русского языка не затронуло такие сферы, как государственная и военная служба, а также высшее образование, где использование украинского языка оставалось обязательным[1646].

Тем не менее украинские националисты решительно возражали против придания русскому языку статуса «регионального». Протесты выплеснулись на улицы — их участники опасались, что «русский de facto станет государственным языком Восточной Украины». Более того, если у русскоговорящих больше не будет необходимости учить украинский язык, утверждали они, страна «станет еще более разделенной»[1647]. Эти националисты не желали признавать пример государств с двумя или несколькими официальными языками, таких как Бельгия, Канада или Швейцария. Они связывали статус нации с ее языком и освобождением от русской культуры и влияния. Такое разделение вполне реально: для Украины оно остается вопросом принципа, а для России и пророссийски настроенных граждан — постоянным источником тревоги.

15 июля 2010 г. Янукович подписал закон об «основных принципах внутренней и внешней политики», провозглашавший внеблоковый статус Украины. В результате вопрос о вступлении в НАТО был закрыт, хотя конструктивное сотрудничество с альянсом сохранялось[1648]. Из украинских вооруженных сил были уволены офицеры, тесно связанные с НАТО. Генерал армии Иван Свида, начальник Генерального штаба, и, следовательно, высший военный начальник, подал в отставку 28 мая 2010 г. из-за непреодолимых политических разногласий с Януковичем. Командующие флотом и авиацией адмирал Игорь Тенюх и генерал-полковник Иван Руснак оставили свои должности еще в марте. Другие офицеры и чиновники были либо уволены, либо переведены на должности, не связанные с взаимодействием с НАТО.

АССОЦИАЦИЯ С ЕВРОПОЙ, «КИЕВСКАЯ ЗИМА» И «КРЫМСКАЯ ВЕСНА», 2013–2014 ГГ.

С ноября 2013 г. по март 2014 г. события на Украине, особенно в Киеве и на Крымском полуострове, разворачивались с такой скоростью, как в Европе в 1989–1991 гг. после падения Берлинской стены и распада Советского Союза. То, что проявилось в «Крымской весне» 2014 г., напрямую связано с предшествовавшей ей «Киевской зимой» 2013/14 г. и стремлением Украины подписать договор об ассоциации с Европейским союзом (ЕС). Стратегические последствия включения Крыма и Севастополя в состав России трудно переоценить: отношения между Западом и Востоком резко изменились. НАТО и ЕС называют Крым и Севастополь «незаконно аннексированными», а Российская Федерация считает, что эти политические образования «воссоединились» с ней и поэтому о дальнейших дискуссиях и переговорах не может быть и речи.

Распад Советского Союза вовсе не стал началом «конца истории», как заявил в 1989 г. американский политолог Фрэнсис Фукуяма, и недавние события в Восточной Европе и других частях мира напомнили нам, что история продолжается. И что еще важнее, западная либеральная демократия не обязательно является «окончательной формой человеческого управления», как считал Фукуяма[1649]. Эта система находится под постоянным давлением множества сил, будь то государства или террористические группы. Существует масса противоречий и вызовов. Другие субъекты политики, такие как Россия, могут иметь совсем другие взгляды, нежели Запад, а могут и разделять их. А непредвиденные события, например террористическая атака на Нью-Йорк 11 сентября 2001 г., могут оказаться совершенно неожиданными по времени, месту или последствиям.

Западная ориентация Украины не ограничивалась членством в НАТО. После разочарования на Будапештском саммите 2008 г. более надежным и не вызывающим такие споры казалось сближение с Европейским союзом. Как это ни парадоксально, события 2013–2014 гг. в Киеве и в Крыму, повлекшие серьезные последствия, продемонстрировали, что именно ЕС, а не НАТО стал главной движущей силой раскола как внутри Украины, так и между Украиной и Российской Федерацией.

Во многих отношениях кризис 2014 г. в Крыму, Севастополе и на востоке Украины уходит корнями в 2009 г. Тогда был подписан Лиссабонский договор, в котором есть статья о солидарности и взаимопомощи. Договор заложил основы развития общей безопасности и оборонной политики ЕС: была создана Европейская служба внешних связей. Таким образом, любая ассоциация с ЕС не только обеспечивала экономические преимущества, но и давала гарантии безопасности. Более того, программа ЕС «Восточное партнерство», запущенная в мае 2009 г., носила открыто политический характер. В соответствии с этой инициативой Брюссель планировал «укрепить связи» с шестью государствами — бывшими республиками СССР: Арменией, Азербайджаном, Белоруссией, Грузией, Молдавией и Украиной. Более широкая цель программы состояла в том, чтобы привязать эти страны к западноевропейской политической и экономической системе. Эта политика не изменилась, даже несмотря на события на Украине в 2013–2014 гг.

Первоочередная цель «Восточного партнерства» — разработать «соглашения об ассоциации» с целью достижения не только «политического сотрудничества и экономической интеграции», но и «общей приверженности к близким и долговременным отношениям, основанным на общих ценностях». Эти соглашения должны содержать меры, направленные на создание «глубокой и всеобъемлющей» зоны свободной торговли, предназначенной для приведения законодательства и ключевых секторов экономики партнера к общим стандартам ЕС[1650]. Соглашение об ассоциации не давало статус «кандидата», но могло рассматриваться как важный первый шаг в процессе вступления в ЕС, а также на пути к политической и экономической интеграции и обеспечению безопасности. Таким образом, можно утверждать, что процесс вступления с ЕС начинается с ассоциации.

Что очень важно, внешняя политика Украины и политика в области безопасности все больше тяготела к Западу независимо от членства в Европейском Союзе. Статья 7 договора об ассоциации с ЕС, в конечном итоге подписанного 21 марта 2014 г., не оставляет в этом сомнений:

«Стороны будут углублять диалог и сотрудничество и способствовать постепенной конвергенции в сфере внешней политики и безопасности, в том числе Совместной политики безопасности и обороны (СПБО), а также, в частности, будут рассматривать вопросы недопущения конфликтов и антикризисного управления, региональной стабильности, разоружения, нераспространения, контроля над вооружениями и экспортом оружия, а также улучшения взаимовыгодного диалога в космической сфере».

Неудивительно, что сближение с ЕС вызвало споры не только на Украине, но и в России. Теперь Москва опасалась «ориентированной на ЕС Украины», как раньше боялась появления на своей южной границе потенциального члена НАТО. Важным оставалось и российско-украинское торговое партнерство, корни которого уходили в единый СССР. На Россию приходилось 24 % экспорта и 30 % импорта Украины. Кроме того, большое количество украинских оборонных предприятий поставляли для вооруженных сил России жизненно важные комплектующие, в том числе двигатели для вертолетов и военных кораблей[1651]. Ассоциация Украины с ЕС подрывала российский проект Евразийского экономического союза. Таким образом, нетрудно понять, почему Россия увидела в готовящемся соглашении геополитический вызов — она считала себя окруженной враждебными державами как в военном, так и в экономическом отношениях. В Европейском союзе не сомневались, что Украина вместе с Грузией и Молдовой подпишет соглашение об ассоциации на саммите «Восточного партнерства» в Вильнюсе 28–29 ноября 2013 г. Но если Грузия и Молдавия подписали соглашение, то Украина этого не сделала.

21 ноября 2013 г. кабинет министров Украины решил приостановить подготовку к подписанию в Вильнюсе соглашения об ассоциации. Янукович оправдывал свое решение тем, что ему нужно больше времени для ознакомления с текстом. Вероятно, это действительно так, поскольку последствия для Украины были очень серьезными как во многих сферах внутренней жизни, так и в международных отношениях. Относительно долговременных выгод для развития страны существовали серьезные сомнения, и в то же время Россия открыто указывала на непосредственные угрозы для экономики и безопасности, которые несло с собой подобное соглашение. Похоже, «евробюрократы» из Европейской службы внешних связей не предвидели трудностей, с которыми столкнется Украина — как у себя дома, так и в отношениях с Россией. В прошлом расширение Европейского союза никогда не вызывало такого сопротивления или напряженности в международных отношениях. Поэтому политики и чиновники оказались не готовы к столь жарким спорам. Как сказано в докладе Российского совета по международным делам за 2015 г.: «Москва видит в „Восточном партнерстве“ попытку ослабить российское влияние на постсоветском пространстве и предложить бывшим советским республикам другую модель развития»[1652]. Поэтому неудивительно, что Россия активно противодействовала расширению Европейского союза в 2013 г. и продолжает противодействовать сегодня.

Авторы совместной декларации, опубликованной после саммита в Вильнюсе (куда Янукович все же приехал), как будто не замечали острого внутреннего и международного кризиса, который вызвал процесс ассоциации Украины с Европейским союзом: «Участники саммита принимают к сведению решение украинского правительства временно приостановить процесс подготовки и подписания Соглашения об ассоциации и глубокой и всеобъемлющей зоне свободной торговли с ЕС. Они также принимают во внимание беспрецедентную общественную поддержку политической ассоциации и экономической интеграции Украины с ЕС».

Довольно странно звучала фраза, что ЕС и Украина «подчеркивают свою преданность подписанию этого Соглашения на основе решительных действий, значительного прогресса в трех сферах, которые были отмечены на саммите Украина — ЕС в 2013 г.»[1653]. Другими словами, сохранялся шанс, что однажды Янукович вернется в Брюссель и начнет договариваться о новых условиях. Такая перспектива не успокоила протестующих в Киеве, которые выступали против правительства и за соглашение с Европейским союзом. Их число росло. Каковы бы ни были намерения ЕС и руководства Украины, «Восточное партнерство» помогло созреванию кризиса, который неумолимо вел от второго майдана в Киеве к российскому присоединению Крыма и Севастополя.

Российская Федерация не теряла времени даром и сделала Януковичу заманчивое предложение, прежде чем Европейский союз соблазнит его доработанным соглашением или чем-то еще. В рамках очередной газовой сделки нуждавшейся в деньгах Украине предложили кредит 15 миллиардов долларов и скидку в размере одной трети на российский газ. 17 декабря 2013 г. Янукович согласился на эту сделку, но дни его политической жизни были уже сочтены. Месяцем раньше, 21 ноября, в центре Киева начались демонстрации проевропейски настроенных граждан, усиливавшиеся на протяжении всей зимы. Антиправительственные протесты распространились по всей Украине. Митинг оппозиции в столице страны стали называть «евромайданом»[1654]. Эта вторая волна протестов быстро превзошла по продолжительности первый майдан — Оранжевую революцию, которая длилась всего семнадцать дней.

Рамки этой книги не позволяют подробно остановиться на событиях в Киеве и на Украине в целом, которые привели к «народной революции» (или перевороту с российской точки зрения) в феврале 2014 г.[1655]. Но ее последствия очень скоро эхом отозвались в Крыму и Севастополе. Несмотря на то что впечатляющие кадры протеста мелькали на телевизионных экранах всего мира, главными аудиториями, где формировалось общественное мнение, оставались Украина и Россия. Довольно быстро появились две противоположные версии событий. В современном мире, где информация поступает круглые сутки, восприятие формируется не только телевизором и репортажами в прессе, но и соцсетями. Новые методы использовались как для мобилизации антиправительственных протестов, так и для того, чтобы вдохновлять их противников. Украинские националисты считали, что законный народный протест на киевском майдане и соседних улицах жестоко подавляется полицейским спецназом, а Москва, Восточная Украина, Крым и Севастополь смотрели на происходящее совсем иначе.

Российские и пророссийские официальные и неофициальные сообщения о евромайдане фокусировали внимание на крайне правых украинских активистах, в том числе из партии «Свобода» и военизированной группы «Правый сектор»[1656]; репортажи о событиях передавались с той части площади, которую они занимали. Гигантский портрет украинского националиста Степана Бандеры и различные флаги правых партий и движений, в том числе полосатый черно-красный флаг Украинской повстанческой армии[1657], служили чрезвычайно убедительной иллюстрацией того, что демонстранты на майдане — неонацисты либо фашисты. Вне всякого сомнения, среди них были и те и другие. Но из сотен тысяч граждан Украины, которые протестовали в Киеве и других городах, только крошечная часть придерживалась крайне правых взглядов. Украинская оппозиция представляла более широкие слои населения, включая многих либералов, которые выступали против Януковича и коррумпированной власти, которую он олицетворял. Но были и другие протестующие — в основном жители востока и юга Украины, которые выступали против ЕС и НАТО и считали, что их мнение игнорируется. И действительно, в стране не проводилось ни выборов, ни референдума по вопросу ассоциации с Европейским союзом.

Пролитая кровь вполне могла усилить напряжение и превратить гражданский протест в вооруженное восстание — и тогда история пошла бы по другому пути. В январе и феврале 2014 г. на улицах Киева погибли около ста протестующих и восемнадцать полицейских. Первых превозносят как жертв и героев революции, вторых помнят только их родственники. Кровопролитие за пределами Киева не привлекло такого внимания. 2 мая 2014 г. в Одессе как минимум сорок два пророссийских демонстранта погибли в Доме профсоюзов, который подожгли сторонники майдана[1658]. Таким образом, конфликт не сводился к тому, что жестокая полиция убивала невинных демонстрантов. Эти факты необходимо помнить, прежде чем делать поспешные выводы о правых и виноватых в период украинского кризиса.

ВОЗВРАЩЕНИЕ КРЫМА — ОПЕРАЦИЯ «РУССКАЯ ВЕСНА», ФЕВРАЛЬ — МАРТ 2014 Г.

22 февраля 2014 г. после ожесточенных столкновений и пролитой крови в Киеве украинская Рада сместила с должности президента Януковича. Соглашение, которое днем раньше заключили три главных оппозиционных лидера Арсений Яценюк, Олег Тягнибок и Виталий Кличко с Януковичем при посредничестве министров иностранных дел Франции, Германии и Польши Лорана Фабиуса, Франка Вальтера Штайнмайера и Радослава Сикорского, оказалось нежизнеспособным. Большинство людей на улицах хотели избавиться от президента. Службы безопасности, за исключением небольшого числа телохранителей, отказались поддерживать Януковича. Боясь скорее физической расправы, чем импичмента, он бежал сначала в Харьков, а затем в Крым. Его увез российский военный вертолет — к безопасности и забвению. В Киеве появились новые власти — исполняющий обязанности президента Александр Турчинов и премьер-министр Яценюк.

Одним из первых и достойных сожаления действий новых властей стала отмена закона о региональном статусе русского языка. Это не только оскорбило многих русскоязычных жителей востока Украины и Крыма, но и стало ценным подарком для кремлевской пропаганды и пророссийских групп. Смена власти в Киеве — изображаемая как незаконный переворот — спровоцировала митинги в восточных областях Украины, Крыму и Севастополе. Поспешное восстановление статуса русского языка уже не могло никого убедить: протесты продолжались. И что самое главное, люди боялись, что власть во всей стране захватят ультраправые украинские националисты. В глазах многих русских никем не избранная киевская «хунта» не обладала ни легитимностью, ни авторитетом. Проукраински настроенные жители, особенно татары, также вышли на улицы крымских городов, чтобы заявить о своей верности Украине. Таким образом, на полуострове имелись все условия для противостояния и даже раскола.

В 2014 г. ситуация радикально отличалась от той, что была двадцатью годами раньше. Тогда Россия была слаба, а теперь стала более сильной и смелой. Точно неизвестно, но решение о присоединении Крыма президент Путин мог принять в ночь с 22 на 23 февраля. Возможно, его решимость укрепили призывы к независимости от Украины, прозвучавшие в Севастополе 23 февраля. В любом случае в отсутствие доступа к официальным документам все это остается лишь предположением. В то время Москва вела себя осторожно и старалась даже не намекать на возможное вмешательство, но последующие события показали, что эта операция была не случайной, а спланированной заранее. Как бы то ни было, началась спешная подготовка к операции, которая в России известна под названием «Русская весна». Более того, многие жители Крыма называли воссоединение с Россией «Крымской весной», подчеркивая спонтанный и самостоятельный характер действий населения полуострова и отрицая руководство извне. Независимо от того, кто кем руководил, события ночи с 26 на 27 февраля и последующих нескольких дней удивили мир своей дерзостью, стремительностью и изощренностью.

В отличие от советских вторжений в Венгрию (1956) и Чехословакию (1968) в Крыму не было танковых колонн. Здесь словно из ниоткуда внезапно появились дисциплинированные, хорошо вооруженные мобильные группы в военной форме (но без опознавательных знаков). Подразделения принадлежали российским силам специальных операций. Так называемые вежливые люди обеспечили переход власти в Симферополе и в других городах полуострова к пророссийским активистам[1659]. Эти группы быстро заняли правительственные здания и военные объекты в Крыму, в частности здание парламента в Симферополе и международный аэропорт. Соседняя авиабаза Черноморского флота в Гвардейском была идеальным местом доставки подкреплений с территории России. Корабли Черноморского флота блокировали украинский флот и подразделения береговой охраны на их базах в Севастополе, Балаклаве, Феодосии и Керчи.

Соглашение о Черноморском флоте ограничивало численность вооруженных сил России на полуострове 25 тысячами человек. Российские источники утверждают, что в начале 2014 г. их было только 14 тысяч. На деле базы в Севастополе и в других городах Крыма сыграли роль «троянских коней», обеспечив беспрепятственный доступ на территорию Крыма. По оценкам наблюдателей, к концу февраля 2014 г. на полуостров самолетами и вертолетами дополнительно перебросили до шести тысяч человек. Небольшие по численности, но профессионально подготовленные подразделения, уже размещенные и переброшенные в Крым, принадлежали к силам специального назначения. Характерной особенностью проведенной операции была неопределенная принадлежность и статус войск, которые в ней участвовали.

Несмотря на то что внешние наблюдатели довольно быстро распознали подразделения спецназа, в зарубежных средствах массовой информации довольно долго держалась легенда, что все было сделано только силами «самообороны». Россия все отрицала, и ей верили доверчивые средства массовой информации Запада, вероятно забывшие, что обман и дезинформация относятся к испытанным методам ведения войны — как в древности, так и в настоящее время. Иногда в тех или иных событиях участвовали и российский спецназ, и бойцы бывшего украинского спецподразделения «Беркут», и местные добровольцы, что затрудняло их идентификацию. Отряды добровольцев начали формироваться 22 февраля, сразу же после бегства Януковича из Киева. За исключением Севастополя, где они сыграли очень важную роль, местные группы самообороны выполняли чисто вспомогательную функцию — усиливали общую неразбериху и отвлекали внимание от важных событий и настоящих действующих лиц.

Россия не смогла бы возвратить Крым, если бы не бездействие украинских вооруженных сил, дислоцированных на полуострове, и не поддержка местного населения и его лидеров. Еще в мае 2013 г., за шесть месяцев до второго майдана, члены Русской общины Крыма и ее политического крыла, партии «Русское единство», выходили на демонстрации, протестуя против растущего влияния украинских крайне правых. В январе 2014 г. майдан в Киеве вызвал массовые митинги (антимайдан) в Симферополе. В начале февраля проевропейские силы тоже организовали демонстрации и митинги, что лишь усилило противостояние[1660]. Лидером пророссийских сил был крымский предприниматель Сергей Аксенов, уроженец Молдавии. Известный среди своих знакомых под кличкой Гоблин, он имел неоднозначное, предположительно криминальное прошлое. В 2010 г., будучи лидером партии «Русское единство», он был избран в парламент Крыма. Его партия получила всего 4 % голосов — три места в парламенте[1661]. Подавляющее большинство мест (80 из 100) досталось Партии регионов Виктора Януковича. Председатель Совета министров республики Анатолий Могилев поддерживал идею автономного Крыма в составе Украины. Зимой 2013/14 г., когда усилились протесты против киевского майдана, именно Аксенов, а не Могилев уловил настроение пророссийского общества, которое все сильнее тревожили репортажи о событиях в Киеве, передававшиеся как украинским, так и российским телевидением.

26 февраля 2014 г. стало решающим днем в процессе отделения Крыма от Украины и последующего вхождения полуострова в состав России. У здания парламента в Симферополе произошли столкновения нескольких тысяч пророссийских сепаратистов с большим количеством демонстрантов, поддерживавших Украину. В самом здании парламентарии обсуждали возможность референдума об ослаблении связей Крыма с Украиной: союз с Россией еще не рассматривался. В отсутствие кворума голосование не проводилось. На рассвете 27 февраля здание парламента захватили вооруженные люди в масках. Журналистов внутрь не пустили — как и премьер-министра Могилева. Тем не менее неизвестное количество депутатов парламента прошли в здание, чтобы участвовать в обсуждении будущего Крыма. Вечером было объявлено о двух решениях: пятьдесят три человека проголосовали за снятие Могилева и замену его Аксеновым, а шестьдесят один — за независимость Крыма. Некоторые наблюдатели считают эти результаты сфабрикованными, поскольку невозможно проверить число присутствовавших на заседании и за что именно они голосовали под принуждением[1662]. Вести это заседание парламента Аксенову помогал заместитель председателя партии «Русское единство» Дмитрий Полонский. Вскоре он стал новым министром информации Крыма и заместителем председателя правительства.

Организаторы пророссийской революции в Крыму понимали, что полуостров следует отгородить от материковой Украины. Севастопольский журналист Сергей Горбачев утверждает, что решающая роль в блокаде Перекопского перешейка, а также автомобильной и железной дороги в Чонгаре 26–27 февраля 2014 г. принадлежит расквартированному в Севастополе отряду «Беркут», вернувшемуся из Киева после евромайдана. Горбачев также настаивает, что отряд действовал исключительно по собственной инициативе[1663]. Степень участия регулярных воинских формирований России в этой операции определить трудно — в том числе потому, что они были одеты в форму «Беркута». Таким образом, вероятность попадания вооруженных украинских националистов на территорию Крыма была крайне мала. Защитники Крыма утверждают, что их блокпосты на дорогах появились «в последний момент» — за два часа до того, как большая колонна автобусов с активистами «Правого сектора» прибыла на границу. В таком случае здесь содержится немалая доля иронии.

Согласно украинской версии событий, бойцы «Беркута» (переброшенные из многих городов, в том числе из Донецка и Севастополя) виноваты в жестоком убийстве «небесной сотни» невинных протестующих в Киеве. Теперь «Беркут» стал авангардом защиты Крыма от того же «Правого сектора». В Севастополе бойцам спецподразделения дарили цветы, местные жители обнимали их и встречали как героев; скорее всего, это была спонтанная реакция, а не постановочное действие. В тот критический период в конце февраля вооруженные силы Украины не желали вмешиваться в события на полуострове — и не получали такого приказа. Бо́льшая часть украинской армии была размещена на западе страны — наследие Советского Союза, когда формирования второго оперативного эшелона поддерживались в готовности к броску на Западную Германию.

Кроме блокады северных путей в Крым и решительных действий 27 февраля, операция «Русская весна» включала захват и изоляцию правительственных зданий и парламента в Симферополе, в том числе с целью контроля за принимаемыми там решениями. Все это вряд ли бы удалось сделать без участия российского спецназа. Украинская армия на полуострове была нейтрализована без единого выстрела. Одной из загадок «Русской весны» является неспособность вооруженных сил Украины к сопротивлению. Поскольку территориальной целостности государства внешние силы угрожали, то можно было бы ожидать более жесткого ответа. Более того, через несколько месяцев наблюдалось серьезное восстановление боеспособности украинской армии, о чем свидетельствовали ожесточенные сражения на востоке Украины. По всей видимости, такой исход был обусловлен сочетанием нескольких факторов, хотя при отсутствии доказательств все это остается в области предположений.

Украинские подразделения, расквартированные в Крыму, поддерживали тесные контакты со своими российскими коллегами и никогда не рассматривали их как противника. Высказываются предположения, что российские агенты и пророссийски настроенные офицеры проникли на все уровни украинской военной разведки и внутренней службы безопасности (СБУ). Если это действительно так, то украинские военные могли не получать информации или получать намеренно искаженную информацию о происходящих событиях и их возможном развитии. Новое правительство в Киеве проявляло нерешительность, а также не желало втягиваться в вооруженный конфликт с более сильным в военном отношении государством. Сочетание этих трех факторов привело к пассивности или даже параличу власти на местном уровне и в итоге — к бездействию[1664].

Четвертый фактор, которому есть более надежные подтверждения, связан с массовым дезертирством украинских солдат, моряков и летчиков, семьи и друзья которых жили в Крыму. Россия подталкивала их к разрыву с Украиной; им обещали более высокое жалованье, у них формировали неприязнь к новому режиму в Киеве. Один из российских источников указывает, что 18 тысяч из 20 тысяч человек личного состава вооруженных сил Украины, расквартированных в Крыму, перешли на другую сторону и присягнули Российской Федерации. «В глубине души, — считает Сергей Горбачев, — они понимали, что Крым не является частью Украины и что население полуострова не поддержит майдан»[1665].

Разумеется, так было не везде. В отсутствие приказов и поддержки Киева некоторые украинские военные на Крымском полуострове оказали ненасильственное сопротивление. В их числе был личный состав авиабазы в Бельбеке к северу от Севастополя, который сопротивлялся попыткам России захватить авиабазу до 22 марта 2014 г.[1666]. Однако в целом украинские вооруженные силы, которым долгое время не уделяли должного внимания, не были готовы к братскому конфликту — ни психологически, ни по уровню боеготовности. Они испытывали недостаток как в материальных ресурсах, так и в предводителях. Разница с Вооруженными силами Российской Федерации была очень велика. Тем не менее нежелание Украины сопротивляться присоединению Россией Крыма, вероятно, было ошибкой — оно придало уверенности России и вызвало чувство стыда у многих украинцев.

«ТРЕТЬЯ ОБОРОНА» СЕВАСТОПОЛЯ

Для многих жителей Севастополя «третья оборона» города началась вскоре после распада Советского Союза. Московский политик Сергей Бабурин, в то время член Верховного Совета РСФСР, первым сказал эту фразу во время посещения Севастополя. В январе 1992 г. он, обращаясь к офицерам Черноморского флота, заявил: «Товарищи, третья оборона Севастополя началась»[1667]. Русскоязычное население упорно сопротивлялось попыткам сменяющих друг друга властей в Киеве подчинить город украинской администрации. Портовый статус, предусмотренный соглашением, давал Севастополю определенную автономию, подкрепленную присутствием Черноморского флота. Никакой другой украинский город не мог похвастаться таким богатым русским наследием и постоянной поддержкой Москвы. Все российские политические и военные руководители, за исключением Бориса Ельцина, никогда не теряли интереса к Севастополю.

Фигура Ленина в центре Севастополя обращена к штабу российского флота, одному из самых внушительных зданий города. На высокой мачте на его крыше развевается полотнище российского флага. До февраля 2014 г. жители Севастополя с плохо скрываемой гордостью сообщали гостям, что этот флаг всегда был выше, чем украинские флаги на соседних домах. Флаги и эмоции неотделимы друг от друга — это справедливо для любой страны мира. В конце февраля 2014 г. севастопольцы сорвали флаги Украины со всех зданий.

В начале 2014 г., по мере развития событий в Киеве, жителей Севастополя, не веривших в способность украинских сил безопасности защитить их от экстремистов крайне правого толка, все больше беспокоила угроза насилия на улицах. Можно сомневаться в обоснованности подобных страхов, но тогда — как и теперь — верх брали эмоции. Тем не менее перспектива переброски в Крым большого количества протестующих с майдана выглядит фантазией. Но именно такая попытка якобы была предпринята 27 февраля 2014 г. Севастопольцы также вспоминали события 1 марта 1992 г., когда в город прибыл так называемый Поезд дружбы. В тот день члены крайне правых организаций, Украинской национальной ассамблеи и Украинской народной самообороны[1668] — в России их называли «бандеровцами» — устроили митинг протеста в центре города и срывали со зданий российские флаги.

В воскресенье 23 февраля 2014 г., на следующий день после смены власти в Киеве, жители Севастополя собрались на традиционном месте — площади Нахимова. Сергей Горбачев утверждает, что на митинг пришли более 30 тысяч человек[1669]. Выступавшие ораторы критиковали майдан и «государственный переворот» в украинской столице, но избегали прямых призывов к российскому вмешательству. Толпа размахивала российскими флагами, скандировала: «Россия, Россия, Россия» или «Севастополь, Крым, Россия». Раздавались призывы объявить Севастополь независимым от Киева и самим определять свое будущее. Местный житель по имени Анатолий заявил: «Севастополь — русский город и всегда будет русским городом… мы никогда не сдадимся этим фашистам в Киеве». Пенсионерка Ольга сказала британскому журналисту: «Мы надеемся, что в стране не будет раскола, но, если в Киеве появится полностью бандеровский режим, мы станем частью России». Дмитрий Синичкин, глава Севастопольского отделения мотоклуба «Ночные волки», предупреждал, что «кровопролитие неизбежно»[1670]. Но на этот раз ничего не произошло. Местная полиция симпатизировала толпе и воздерживалась от насильственных действий.

Люди требовали нового руководителя. Прозвучало имя севастопольского предпринимателя и мецената Алексея Чалого. Основатель и генеральный директор промышленной группы «Таврида Электрик», создатель мемориального комплекса «35-я батарея», он пользовался уважением местных жителей. Когда в 2011 г. в музейном комплексе открылся Пантеон славы, это вызвало живой отклик у многих слоев населения Севастополя, желавших познакомиться с военной историей своего города. Чалый разработал программу изучения истории для школьников города и оказывал финансовую поддержку студентам университета. Популярности ему прибавлял и тот факт, что он не состоял ни в какой политической партии. Обладатель российского, а не украинского паспорта, Чалый был избран мэром города простым поднятием рук тех, кто 23 февраля собрался на площади Нахимова.

Одновременно жители Севастополя взяли в свои руки соблюдение законности и порядка, сформировав отряды самообороны. Утверждается, что за два дня, 23 и 24 февраля 2014 г., в них записались не менее 15 тысяч человек. Большинство членов «местной обороны» составляли бывшие военные. Одним из первых их действий стала установка 24 февраля семи блокпостов на дорогах, ведущих к Севастополю[1671]. Места, выбранные для этих блокпостов, были хорошо знакомы людям старшего возраста, — те же, что и во времена Советского Союза, когда доступ в «закрытый» город строго контролировался. Теперь Севастополь был защищен от любой возможной провокации со стороны украинских националистов. В отсутствие серьезной угрозы блокпосты превратились в символ сопротивления.

Глава городской администрации назначался непосредственно президентом Украины, и поэтому механизма избрания мэра в Севастополе просто не существовало. Официальный глава города Владимир Яцуба подал в отставку 24 февраля. Чалый собрал городской совет и в тот же день стал «народным мэром». 26 февраля он информировал новое украинское правительство, что не намерен выполнять указания Киева, — по существу, в одностороннем порядке объявил о независимости Севастополя. Звездным часом в жизни Чалого стало приглашение в Кремль 18 марта 2014 г. в качестве представителя Севастополя на церемонию подписания соглашения о присоединении Крыма. 1 апреля 2014 г. президент Путин назначил его исполняющим обязанности губернатора. Однако две недели спустя его сменил на этой должности вице-адмирал в отставке Сергей Меняйло, а Чалый стал главой Законодательного собрания города. Два руководителя — с очень разным жизненным опытом и характерами — не сработались, что отрицательно сказывалось на экономическом развитии Севастополя[1672].

Тем временем «защитники» Севастополя получали награды за «третью оборону» города. Их деятельность в основном ограничивалась охраной баррикад и блокпостов. Тем не менее их вклад в возвращение Севастополя в Россию был в высшей степени символичным — еще один пример того духа, о котором писал Толстой.

КРЫМСКИЙ РЕФЕРЕНДУМ 16 МАРТА 2014 Г.

Одно из первых голосований «нового» Верховного Совета Крыма 27 февраля 2014 г. касалось проведения референдума о статусе Крыма в составе Украины. Первоначально плебисцит планировали назначить на 25 мая, но затем дату изменили на 20 марта. По всей видимости, это было сделано для того, чтобы легитимировать действия России и противостоять мировому общественному мнению. Но 6 марта, когда российские войска и отряды местной самообороны полностью контролировали полуостров, за исключением нескольких изолированных частей украинской армии, Верховный Совет проголосовал за то, чтобы перенести референдум на 16 марта, и изменил его вопросы.

Бюллетень для голосования на трех языках (русском, украинском и крымско-татарском) предлагал выбор из двух вариантов: «Вы за воссоединение Крыма с Россией на правах субъекта Российской Федерации?» и «Вы за восстановление действия Конституции Республики Крым 1992 года и за статус Крыма как части Украины?». Критики тут же указали на отсутствие варианта, который предлагал сохранение статус-кво Автономной Республики Крым в составе Украины в соответствии с последней конституцией 1998 г. Более того, 11 марта и Верховный Совет Крыма, и Законодательное собрание Севастополя проголосовали за отделение от Украины. Таким образом, на референдуме предлагалось одобрить уже реализованное решение. Неудивительно, что новое украинское правительство не признало референдум, объявив его незаконным и противоречащим конституции.

По официальным данным, в голосовании участвовали 83,1 % из 1 844 589 зарегистрированных избирателей полуострова. В Крыму 97,47 % проголосовали за присоединение к Российской Федерации, а в Севастополе — 96,59 %. Международные комментаторы выражали сомнение в достоверности этих данных — как явки, так и результатов голосования. Например, Эндрю Уилсон считает, что, хотя «Россия привыкла к такому подавляющему перевесу… в данном случае это невозможно даже по этническим причинам — 24 % населения были украинцами и 13 % татарами»[1673]. Совершенно ясно, что многие татары бойкотировали референдум, и маловероятно, что украинцы (хотя многие из них были настроены пророссийски) единогласно проголосовали за отделение. В этих результатах есть еще одна странность: логично было бы предположить, что процент севастопольцев, живущих в самом мощном бастионе поддержки России в Крыму, которые проголосовали за присоединение к России, должен быть больше, чем жителей всего Крыма. 5 мая 2014 г. один из российских источников сообщал, что «подавляющее большинство жителей Севастополя проголосовали за объединение с Россией при явке 50–80 %». В целом по Крыму при более низкой явке, 30–50 %, «около 50–60 % проголосовали за объединение с Россией»[1674].

На референдуме не присутствовали официальные наблюдатели от международных организаций, однако несколько европейских государств прислали неофициальные делегации. Несмотря на серьезные сомнения в легитимности, законности и результатах референдума, большинство населения Севастополя и Крыма проголосовали за присоединение к России. С большим перевесом голосов (100 за, 11 против и 58 воздержались) Генеральная Ассамблея ООН на сессии 27 марта 2014 г. отказалась признать присоединение Крыма к России. Однако президент Путин, не теряя времени, приступил к включению Севастополя и Крыма в состав Российской Федерации.

18 марта руководители Крыма и Севастополя были приглашены в Москву, чтобы подписать договор о присоединении. В речи перед депутатами Думы и членами Совета Федерации, главами российских регионов и представителями гражданского общества, произнесенной в Кремле, Путин заявил, что референдум прошел «в полном соответствии с демократическими процедурами и международно-правовыми нормами». Он достаточно эмоционально оправдывал присоединение Крыма, приводя ряд аргументов:

«В сердце, в сознании людей Крым всегда был и остается неотъемлемой частью России. Эта убежденность, основанная на правде и справедливости, была непоколебимой, передавалась из поколения в поколение, перед ней были бессильны и время, и обстоятельства, бессильны все драматические перемены, которые мы переживали, переживала наша страна в течение всего ХХ в.».

Путин усомнился в законности передачи Крыма Украине в 1954 г., отметив:

«Вопрос решили кулуарно, междусобойчиком. Естественно, что в условиях тоталитарного государства у жителей Крыма и Севастополя ни о чем не спрашивали. Просто поставили перед фактом. У людей конечно же и тогда возникали вопросы, с чего это вдруг Крым оказался в составе Украины. Но по большому счету — нужно прямо об этом сказать, мы все это понимаем, — по большому счету это решение воспринималось как некая формальность, ведь территории передавались в рамках одной большой страны. Тогда просто невозможно было представить, что Украина и Россия могут быть не вместе, могут быть разными государствами».

В своих рассуждениях российский президент умолчал о том, что оба государства, Украина и Россия, были учредителями ООН в 1945 г.[1675]. А как же крымские татары, коренное население полуострова, ханство которых было захвачено Россией в 1783 г.? Путин заверил их:

«Считаю, что должны быть приняты все необходимые политические, законодательные решения, которые завершат процесс реабилитации крымско-татарского народа, решения, которые восстановят их права, доброе имя в полном объеме. Мы с уважением относимся к представителям всех национальностей, проживающих в Крыму. Это их общий дом, их малая Родина, и будет правильно, если в Крыму — я знаю, что крымчане это поддерживают, — будет три равноправных государственных языка: русский, украинский и крымско-татарский»[1676].

Ситуация складывалась таким образом, что в 2014 г. двум лидерам крымских татар Мустафе Джемилеву и его преемнику Рефату Чубарову запретили въезд на территорию Российской Федерации в течение пяти лет[1677][1678]. В апреле 2016 г. Верховный суд Крыма запретил Меджлис крымско-татарского народа, объявив его «экстремистской организацией»[1679]. К этому времени уже прекратил работу телевизионный канал крымских татар.

Однако 18 марта 2014 г. Путин в первую очередь был озабочен тем, чтобы исправить «вопиющую историческую несправедливость» на благо российского народа, а также сохранить Севастополь. Он объявил антиконституционной передачу Крыма от России Украине, инициированную Хрущевым в 1954 г.; теперь, с одобрения большинства населения, эта ошибка была исправлена. Крым, «исконно русская земля», и Севастополь, «город русской воинской славы», наконец вернулись домой, «в родную гавань»[1680].

Эпилог

Ровно год назад в эти дни Россия… российский народ продемонстрировал удивительную собранность, удивительный патриотизм в поддержке крымчан и севастопольцев вернуться к родным берегам.

Владимир Путин, 18 марта 2015 г.[1681]

ВОЙНЫ СЕВАСТОПОЛЯ — КРАТКИЙ ОБЗОР

Непреходящее стратегическое значение Крыма для Российской империи, а затем для Советского Союза и Российской Федерации ярко проявилось в череде конфликтов начиная с XVIII в. Как мы видели, полуостров играл важную роль в войнах между Россией и Османской империей, в Крымской войне, в Первой и Второй мировых войнах, в Гражданской войне в России и в период недавнего противостояния Украины и России. Обладание удобной естественной бухтой в Севастополе с 1783 г. позволило создать российский Черноморский флот и обеспечить присутствие военно-морских сил во всем регионе и далеко за его пределами. Поэтому не стоит удивляться, почему на протяжении двух последних столетий за Севастополь шли такие ожесточенные сражения.

Кроме того, в Севастополе было пролито столько русской крови и на него потрачено столько сил и средств, что в дополнение к неоспоримой геостратегической ценности город приобрел и символическое значение. Любой рассказ о войнах Севастополя должен учитывать столкновение не только людей и машин, но и «духа» противоборствующих сторон. Российские руководители, прошлые и нынешние, стремились узаконить свои действия в Крыму, обращаясь к патриотическим чувствам людей. И действительно, оглядываясь на события прошедшего года, президент Путин 18 марта 2015 г. сказал:

«Мы тогда все вместе головой и сердцем поняли и почувствовали, насколько важны для нас связь поколений и времен, как много сделали наши героические предки для нашей страны. Мы поняли, что в отношении Крыма речь идет не просто о какой-то территории, даже и стратегически важной»[1682].

Поэтому неудивительно, что кроме знаменитого «духа Севастополя», о котором писал Толстой, через всю историю города, от Потемкина до Путина, красной нитью проходят исторические претензии России на Крым.

За исключением первого и второго присоединения Крыма Россией, соответственно в 1783 и 2014 гг., в Севастополе боевые действия велись на море, на земле и в воздухе. На протяжении столетий характер войны постоянно менялся; вслед за не менее глубокими изменениями экономических, политических и общественных систем появлялись новые тактика и оружие. Севастополь вплотную столкнулся с современной войной во время Крымской кампании, когда в 1854–1855 гг. город шесть раз подвергался массированным бомбардировкам. Пароходы и железные дороги доставляли британские и французские пушки, которые по плотности и точности стрельбы превосходили русские. Несколько попыток русских снять 349-дневную осаду в ходе «первой обороны» Севастополя оказались бесплодными в значительной степени из-за неумелого руководства, технической отсталости, чрезмерно растянутых коммуникаций и невосполнимых потерь.

В течение двадцати лет после Крымской войны Севастополь лежал в развалинах. Долгожданное строительство железной дороги от Москвы и Петербурга в 1875 г. стало необходимым стимулом для восстановления города и позволило возродить Черноморский флот. Тем временем поражение в войне привело к ограниченным реформам в России, в первую очередь освобождению крепостных крестьян в 1861 г. по указу Александра II. Несмотря на незавершенность и половинчатость политических реформ, военные реформы Дмитрия Милютина (военного министра в 1861–1881 гг.) исправили многие недостатки, выявленные Крымской кампанией. По мере того как на рубеже XIX–XX вв. Россия постепенно превращалась в индустриальную державу, усиливалось недовольство населения сложившимся в стране положением. Вооруженные силы России, будучи отражением общества, оказались уязвимыми перед политической агитацией. По иронии судьбы новые железные дороги способствовали распространению подрывной литературы и перемещению пропагандистов с радикальными взглядами.

Природа политики и механизма войны такова, что они часто тесно переплетены. Например, Черноморский флот пережил несколько сопровождавшихся насилием мятежей во время революций 1905 и 1917 гг., судьбоносных моментов, которые оставили глубокий след в истории и в облике Севастополя. Восстания на «Потемкине» и «Очакове» в 1905 г. стали богатой питательной средой для распространения большевизма. Во время Первой мировой войны город практически не пострадал — если не считать короткого обстрела немецким линкором «Гёбен» в конце октября 1914 г. Немецкая оккупация (май — ноябрь 1918 г.) оказалась краткой спокойной паузой перед штормовыми событиями Гражданской войны в России. В этом жестоком конфликте обычные столкновения на поле боя сопровождались информационной войной (включая устрашающие пропагандистские плакаты). Массовые расправы с гражданским населением стали предвестником еще более масштабных смертей и разрушений во время Великой Отечественной войны.

Попытки британских и французских «интервентов Антанты» поддержать Белое движение во время Гражданской войны не только оказались бесполезными, но и в значительной степени отравили дипломатические отношения с коммунистическим Советским Союзом на несколько десятилетий вперед. После прибытия кораблей союзников в Севастополь в ноябре 1918 г. начался период неопределенности (некоторые российские историки называют его «смутным временем»), когда сменявшие друг друга воинские контингенты союзников пытались поддерживать порядок в городе. Вторжение в Крым привело к тому, что в апреле 1919 г. Красная армия захватила полуостров. Искусная машина дезинформации большевиков помогала подрывать боевой дух и дисциплину французских войск, что привело к мятежу на кораблях Черноморской эскадры и прекращению французской интервенции на суше. После непродолжительных успехов Белой армии весной и летом 1920 г. Красная армия сумела провести операцию по взятию Крыма. Власть белых закончилась в ноябре 1920 г. после эвакуации войск и гражданских лиц — почти 150 тысяч человек — из Севастополя и четырех других портов полуострова. За их массовым исходом последовала жестокая месть большевиков, продолжавшаяся несколько месяцев. В период «красного террора» Севастополь стал свидетелем кровавой оргии ничем не оправданных ликвидаций.

Последующее формирование нового Красного флота в Севастополе может служить еще одним напоминанием о чрезвычайной важности Крыма и его главной военно-морской цитадели. Это помогает понять, почему большевики не могли позволить белым сохранить ни пяди земли на юге России. Они не дали возникнуть эквиваленту националистического Тайваня, который выжил после победы коммунистов на материковом Китае. Советская Россия должна была сохранить Крым не только из стратегических, но и из идеологических и политических соображений.

В XX в. советские военно-морские и авиационные базы в Крыму и Севастополе помогали СССР обеспечивать доминирование на Черном море. Эти объекты усиленно развивались до Второй мировой войны и после нее. В этой войне Севастополь дважды становился центром ожесточенных сражений. Сначала, в 1941–1942 гг., он выдержал 250-дневную осаду немецких и румынских войск. За неудачной «второй обороной» Севастополя последовала жестокая оккупация, длившаяся до апреля 1944 г., когда Красная армия начала Крымскую стратегическую наступательную операцию, которая завершилась битвой за город и его освобождением 9 мая 1944 г. Стоит обратить внимание на «информационные» аспекты этого периода. Они напоминают нам, какое огромное значение имеет боевой дух войск на поле боя, а также гражданского населения. Уверенность и оптимизм на фронте и в тылу, в свою очередь, в значительной степени опираются на признание заслуг и на новости, которые сообщаются (или, как часто происходит, не сообщаются) людям. Три примера, относящиеся к 1942 г., иллюстрируют важность этого фактора как для победы, так и для поражения.

1 июля 1942 г. солдаты одиннадцатой армии подняли флаг Германии над Севастополем. В конце этого триумфального (или трагического, с какой стороны посмотреть) дня Гитлер присвоил Эриху фон Манштейну звание фельдмаршала, признав его личные заслуги и заслуги его армии в достигнутом успехе. Примечательно, что фюрер наградил всех участников кампании значком «Крымский щит», который носили приколотым к мундиру. Этот знак отличия предназначался как для увековечения памяти павших, так и для восхваления подвига победителей.

Собственно говоря, советские руководители Севастополя, проиграв сражение, так и не признали себя побежденными. Оказав стойкое сопротивление третьему, и последнему, штурму Манштейна в июне 1942 г., защитники города были подавлены превосходящими силами противника. Советские войска нанесли врагу тяжелые потери и оставили город. Ожесточенные сражения на Херсонесском полуострове продолжались до 4 июля, а в некоторых местах еще в течение недели. Неудивительно, что советские газеты подчеркивали выдающуюся отвагу, проявленную защитниками Севастополя. После взятия города немцами в 1942 г. советский писатель Алексей Толстой торжественно заявил:

«Севастополь приспустил флаг, Севастополь выполнил задачу, но лишь для того, чтобы скоро, скоро в час боевой тревоги снова поднять его. Не отдали защитники славу и честь родины нашей, но возвеличили свою и нашу славу и честь. Севастополь был и будет крепостью Краснознаменного Черноморского флота»[1683].

Но требовалось обращаться и к внешней аудитории — в данном случае приглушить плохие новости. Стремясь избежать международного унижения от опубликованных репортажей о церемонии капитуляции, Сталин приказал на рассвете 1 июля 1942 г. эвакуировать командование и гражданскую администрацию Севастопольского оборонительного района, в том числе вице-адмирала Октябрьского. Таким образом, немецкая пропагандистская машина не получила фотографий, подобных тем, которые опубликовали японцы в Сингапуре, — как 15 февраля 1942 г. генерал-лейтенант Артур Персиваль в сопровождении парламентера с белым флагом сдается своему японскому противнику, генерал-лейтенанту Ямасите Томоюки. Сталин понимал, что нет смысла лишаться опытных военачальников, хорошо зарекомендовавших себя в сражениях за Одессу и Севастополь. Войска, оставшиеся без командиров, были брошены на произвол судьбы — только один генерал остался со своими подчиненными и разделил их судьбу. Для остальных 97 тысяч офицеров, солдат, моряков и летчиков, а также переживших осаду местных жителей спасения не было.

Истинный масштаб катастрофы, которая постигла Красную армию летом 1942 г. под Севастополем, в то время скрывали и от военных, и от советского народа. В современную информационную эпоху крайне маловероятно, что новости о подобной катастрофе можно отрицать долгое время — и дома, и за рубежом. Тем не менее информацией можно манипулировать для достижения определенной цели, создав повествование, сглаживающее или вообще устраняющее влияние фатальных новостей.

БРАТСКИЙ КОНФЛИКТ И ГИБРИДНАЯ ВОЙНА

На первый взгляд из всех войн Севастополя самой странной выглядит «третья оборона» города в феврале 2014 г. от предполагаемой угрозы со стороны украинских националистов и одновременное присоединение Крыма Россией. Как можно «защитить» город или захватить полуостров, не сделав ни одного выстрела? Мир смотрел на эти события со смесью удивления и растерянности. Было невозможно определить (по крайней мере, поначалу) ни организаторов, ни исполнителей действий, которые отделили Крым от Украины. Двусмысленность и отрицание — две характеристики операции, которую проводила Россия[1684].

В конце 2000 г. в военных кругах почти не обратили внимания на новую доктрину неявной, или гибридной, войны. Опубликованное в 2007 г. новаторское исследование Фрэнка Хоффмана «Конфликт в XXI в.: Появление гибридных войн» (Conflict in the 21st Century: The Rise of Hybrid Wars) лишь ненадолго взбудоражило сообщество представителей военной науки[1685]. Термин «гибридная война» указывает на ее комплексный характер и колебания интенсивности и продолжительности в зависимости от стратегической и оперативной обстановки. Она может сочетать боевые действия регулярной армии с использованием разного рода государственных и негосударственных (в том числе невоенных) формирований, а также ненасильственных методов современной информационной и кибервойны, традиционного дипломатического и экономического давления. Для противостояния формально более сильным правительственным войскам повстанцы могут обращаться к смеси террористических, партизанских и информационных действий[1686]. Таким образом, гибридная война является «многомерной» (возможно, это более точный термин, чем «гибридная»): к ней могут прибегать как сильные, так и слабые. Никто не обладает монополией на ее цели и методы.

После присоединения Крыма Россией гибридная война стала ассоциироваться с Валерием Герасимовым, начальником Генерального штаба Вооруженных сил Российской Федерации. Его статья в еженедельнике «Военно-промышленный курьер» под названием «Ценность науки в предвидении» привлекла внимание к размыванию понятий войны и мира и к «невоенным мерам». В частности, Герасимов отмечает роль «сил специальных операций и внутренней оппозиции для создания постоянно действующего фронта на всей территории противостоящего государства»[1687]. Оглядываясь назад на события 2014 г. в Крыму, легко сосредоточиться на этой конкретной теме и не заметить более общих выводов, содержащихся в подзаголовке статьи В. Герасимова: «Новые вызовы требуют переосмыслить формы и способы ведения боевых действий». Современная многомерная война, к которой прибегают российская и другие армии, является всеобъемлющим способом войны, и, похоже, именно ее выбрала Россия, опираясь на широкий спектр насильственных и ненасильственных возможностей.

18 марта 2014 г., всего через два дня после неоднозначного референдума, Республика Крым и Севастополь были включены в состав Российской Федерации. Если большинство населения России восприняло этот шаг как исправление исторической несправедливости, то власти Украины и многие жители страны считают присоединение «незаконной оккупацией»[1688]. Этот взгляд подкрепляется неутихающим вооруженным конфликтом между украинскими вооруженными силами, которых поддерживают добровольческие формирования, в том числе из «Правого сектора» и других неонацистских (по мнению Москвы) организаций, таких как батальон «Азов», и «сепаратистами и террористами» (с точки зрения Киева). Пророссийские группы в Донецкой и Луганской областях на востоке Украины провозгласили эти регионы независимыми народными республиками. Существует мнение, что с августа 2014 г. в боях участвуют не только «добровольцы»[1689], но и регулярные части российской армии, что неизменно отрицается Москвой. Несмотря на перемирия и меры по деэскалации, о которых договорились в Минске 5 сентября 2014 г. и 11 февраля 2015 г., конфликт продолжается и в отсутствие политического урегулирования может усилиться в любой момент. Украина хочет возвращения Крыма и Севастополя, а также безусловного уважения Россией ее территориальной целостности.

Несмотря на все инновации в военном деле, вооруженная дипломатия имеет глубокие корни. Дэвид Гланц, известный американский историк, специализирующийся на советских военных операциях во время Великой Отечественной войны, указывал, что подход современной России к защите своих интересов далеко не нов. В письме в журнал Economist от 20 сентября 2014 г. он писал:

«Владимир Путин действует в освященной временем российской традиции беспринципного захвата земли на Украине… В 1478 г. Иван Великий с помощью систематических провокаций на приграничных литовских землях дестабилизировал обстановку на территориях, которые сегодня входят в состав Украины, а тогда принадлежали Великому княжеству Литовскому. Историк Василий Дмитришин назвал эти действия „политикой, направленной на то, чтобы деморализовать людей, живших вдоль границы, и вынудить их искать защиты у Москвы, тем самым передвигая границу на запад. Официально Иван отрицал свою ответственность за подобную тактику, но тайно поощрял ее и награждал перебежчиков“».

Гланц проницательно отметил, что «через четырнадцать лет такой стратегии Иван отбросил всякую видимость невмешательства и вторгся в Литву, присоединив значительную часть ее территории. Не подлежит сомнению, что на Украине мистер Путин ведет долгую игру»[1690].

Джеймс Шерр, один из ведущих экспертов по современной Украине, также обращался к этой теме. В контексте более широкого конфликта, чем тот, который начался в восточных областях Украины в 2014 г., он так охарактеризовал гибридную войну:

«[Она] вызвала неразбериху, как и было задумано. На протяжении сотен лет в партизанских войнах на окраинах империи, царской и советской, применялись те же принципы. Концепция войны строится вокруг неформальных сетей, а не вертикально организованных структур; она неорганизованная и приспособительная, скрытная и жестокая, нацеленная на стирание границы между внутренним и международным конфликтом»[1691].

Все так, но Шерр написал свою статью до того, как начались интенсивные боевые действия с использованием большого количества танков, тяжелой полевой артиллерии, систем залпового огня, беспилотных летательных аппаратов (дронов), а также электронных станций постановки помех и детекторов, появившихся на востоке Украины[1692]. Поддерживаемые Россией силы прекрасно умели использовать современные формы тактики «совместных боевых действий», а также методы информационной войны. Использование ими дезинформации в Крыму или в этом конфликте старо как мир — это не что иное, как еще одна разновидность обмана. Однако дезинформация относится скорее к стратегическим, чем тактическим или оперативным инструментам. Она остается основой политических и военных действий с целью запутать и дезорганизовать противника, отсрочить его ответ.

Как проницательно заметил Эндрю Монахэн, использование «ярлыка гибридности служит для маскировки обычных аспектов войны на востоке Украины»[1693]. Таким образом, следует проявлять осторожность, делая выводы из последних войн в Крыму, особенно при экстраполяции их в будущее. Герасимов в своей статье подчеркивал:

«Действительно, каждая война представляет собой частный случай, требующий понимания своей особой логики, своей уникальности. Поэтому характер войны, в которую может оказаться втянутой Россия или наши союзники, сегодня предвидеть очень трудно. Тем не менее решать эту задачу надо. Грош цена любым научным изысканиям в сфере военной науки, если военная теория не обеспечивает функцию предвидения»[1694].

Таким образом, ирония операции «Русская весна» заключается в том, что на Западе некоторые восприняли ее как некую новую разновидность войны. Но она не может служить шаблоном, и ее следует рассматривать в соответствующем контексте — конкретная реакция на особый набор обстоятельств, самыми важными из которых были присутствие военных баз и поддержка большинства местного населения. На Донбассе и украинские, и пророссийские силы (а также их марионетки) действовали совсем иначе. Там шли интенсивные бои, похожие на сражения на территории между Доном и Днепром в 1943 г., во время Великой Отечественной войны, хотя и с использованием современных вооружений. Будущий конфликт не обязательно будет похож на то, что происходило в Крыму или на востоке Украины, не говоря уже об Афганистане, Ираке или Сирии. Подробный анализ оперативных методов, использованных российскими силами в Крыму в феврале 2014 г., может отвлечь внимание от того, как Россия мобилизовала свои информационные, экономические и военные ресурсы для достижения политических целей.

Термин «гибридная война» придумали вовсе не российские военные. Российские комментаторы просто использовали заимствованный термин hybrid warfare для описания «того, что Запад в настоящее время ведет с Россией»[1695]. Главная цель маскировки — ввести противника в заблуждение относительно ваших истинных намерений, создавая полностью правдоподобный ложный след. Поэтому большое внимание, которое в советской и российской военной доктрине уделялось дезинформации, обману и внезапности, по-прежнему заслуживает тщательного изучения: убедительным примером может служить присоединение Крыма в 2014 г.[1696].

По всей видимости, из событий 2014 г. в Севастополе, Крыму и на востоке Украины следует извлечь важный урок общего характера. Если «неявная» война действительно соответствует своему названию, то она должна развиваться в неявном виде. Если ее цели, способы и средства становятся слишком очевидными, то она больше не заслуживает такого названия. То есть попытки слишком точно ее кодифицировать, вероятно, обречены на провал — как и стремление определить начало кризиса, включающего эту неявную войну. Решительный враждебный акт всегда будет маскироваться уклончивостью и отрицанием. Поэтому конфликт может уже развернуться в полную силу, прежде чем его увидит обороняющаяся сторона. Это проявление многомерной войны — всего лишь дальнейшее развитие политического замысла.

РАЗМЫШЛЕНИЯ О РОССИИ, УКРАИНЕ И КРЫМЕ

В конечном итоге действия в Севастополе, Крыму и на востоке Украины объяснялись тем, что Российская Федерация под руководством президента Путина чувствовала себя обязанной защитить свои жизненно важные национальные интересы. Другими словами, несмотря на неприятие международного сообщества, цель оправдывает средства, а использованные методы казались наиболее подходящими в данной ситуации. Если выразиться еще прозаичнее, как Тим Джуда в убедительной работе «На войне: Украинские истории» (In Wartime: Stories from Ukraine), Путин присоединил Крым, «потому что мог». В этом аргументе есть доля истины, но с российской точки зрения он искажает стратегический императив. Предположение, будто руководитель России беспринципно присоединил Крым исключительно в пику Западу как месть за признание отделения Косова от Сербии в 2008 г., выглядит маловероятным, если учесть, какое значение Севастополь всегда имел для России. За свою дерзкую и бескровную акцию Путин получил награду в виде народного одобрения, от Красной площади в Москве до проспекта Нахимова в Севастополе. Послание — как своим гражданам, так и другим странам — было совершенно недвусмысленным: «Россия вернулась!»[1697]. Екатерина Великая и Потемкин, вне всякого сомнения, были бы довольны.

После присоединения Крыма Россией позиция Украины получила широкую международную поддержку. После заседания 20–21 марта 2014 г. Европейский совет заявил о решительном осуждении «аннексии» Крыма и Севастополя Российской Федерацией и заявил, что не признает ее[1698]. Последующие документы ЕС указывают на «незаконную аннексию», подтверждают политику непризнания и вводят «ограничительные меры» на экономические связи с Крымом и Севастополем[1699]. 27 марта 2014 г. на сессии Генеральной Ассамблеи ООН мажоритарным голосованием была принята не имеющая обязательной силы резолюция, призывающая все государства не признавать изменение статуса Крыма[1700].

В результате событий 2014 г. Крым и Севастополь на какое-то время снова привлекли внимание всего мира. До этого две великие осады, во время Крымской и Великой Отечественной войн, оставались почти забытыми событиями прошлого. Но для жителей России, Крыма и Севастополя их общая история оставалась чрезвычайно важным элементом национального самосознания и национальной гордости. Принадлежность этих мест имела громадное значение. Речь не только об ультрапатриотизме, переходящем в шовинизм, но также о возрождении уверенности в себе и о гордости от чувства принадлежности к сильной, решительной стране, которая вновь восстала из хаоса и растерянности после распада СССР. Национальное возрождение связывают с именем Владимира Путина. Севастополь вполне может стать его главным наследием, каким он стал для Потемкина.

В период 2008–2013 гг. появлялось много тревожных признаков будущего спора или конфликта, на которые не обратили должного внимания. Поэтому для большинства внешних наблюдателей, особенно тех, кто игнорировал недавнюю историю Крыма, кризис 2013–2014 гг. стал неожиданностью. Разногласиям между Россией и Украиной в начале 1990-х гг., в том числе «войне законов» между Киевом и Симферополем, когда Крым попытался добиться независимости, не придали значения — или даже забыли о них. Анализ долгой и бурной истории Севастополя раскрывает истинное значение города. Это не просто историческое место на окраине страны и туристическая достопримечательность. Севастополь — средоточие интересов в международных отношениях. Более 230 лет он оставался важным символом — стратегическим центром притяжения — российской военно-морской и государственной мощи, как Портсмут для Великобритании или Норфолк для Соединенных Штатов Америки. Таким образом, Севастополь для России — это не самостоятельная заморская база, а неотъемлемая часть ее территории, один из ее главных бастионов.

Для историка соблазнительно излагать и объяснять события, произошедшие после окончания холодной войны, в хронологическом порядке, но охлаждение и потепление в российско-украинских отношениях и изменения политики, иногда на противоположную, указывают на недальновидность такого подхода. Многие решения, принятые до подписания договора о дружбе в 1997 г., а также после него, свидетельствуют о неуважении к этому договору и о его бесполезности. Более широкий внутренний и международный контекст помогает понять пути, по которым пошли обе страны. Можно выделить три основных фактора, хотя это и будет некоторым упрощением. Во-первых, многие русские искренне сожалели, что Украина больше не желает признавать, не говоря уже о том, чтобы почитать, общее наследие. Во-вторых, Россия и Украина никогда не были и не будут равными партнерами. Экономическое и военное превосходство России над западным соседом означает, что при любом кризисе или конфликте интересов она будет действовать с позиции силы. В-третьих, при Владимире Путине Россия восстановила свой статус мировой державы — выросшие доходы от продажи нефти и газа позволили развивать экономику и увеличивать военные расходы. Однако сокращение этих доходов и экономические санкции Запада ухудшили положение российского народа, лишенного политического выбора.

Постсоветская Украина, в отличие от России, всегда жила трудно. С самого окончания холодной войны страна пыталась ступить на путь экономического развития. Но невиданные масштабы коррупции и воровства разрушали государственное управление и мешали развитию экономики. Украина не смогла обеспечить ни консенсус, ни преемственность в своей внутренней и внешней политике. Бо́льшую часть периода 1991–2014 гг. Украина, подобно двуликому Янусу, смотрела одновременно на восток и на запад. Как выяснилось, это было невозможно; внутренний раскол, вероятно, был неизбежен, поскольку пророссийские сообщества, такие как в Севастополе, обращались к Москве за материальной и моральной поддержкой.

Если попытаться заглянуть в будущее, то невозможно представить, что Россия — независимо от того, будет ей управлять Владимир Путин или кто-то другой, — откажется от Крыма и Севастополя. Цель значительного усиления (2014–2016) российского флота, сухопутных войск, авиации и сил ПВО (в том числе мощной противоракетной системой С-400 «Триумф»), размещенных на полуострове, совершенно очевидна[1701]. Такое развертывание подтверждает решимость Москвы удерживать Крым и Севастополь, чтобы защитить стратегические интересы России и дать отпор любым попыткам вернуться к ситуации до февраля — марта 2014 г. Россия по-прежнему остается «жесткой силой», с которой лучше не связываться и которая способна снова удивить Запад.

Со времен Потемкина и Екатерины II «русский мир» Владимира Путина во многих отношениях совершил полный круг. Как и в 1783 г., он опирается не только на военную силу, которую решительно демонстрирует, но и на абсолютную уверенность, что особый русский путь — управление, культура и наследие — преодолеет любую враждебную угрозу. В 2002 г. Бобо Ло говорил о «потемкинизации» российской внешней политики в постсоветскую эпоху. Он использовал это выражение для того, чтобы противопоставить «громкие политические заявления с целью создать впечатление единства и искренности» российского руководства и «фундаментально противоречивый фрагментированный и беспринципный подлинный характер внешней политики»[1702]. Можно возразить, что, несмотря на приспособленчество и непоследовательность рассуждений и действий президента Путина, присоединенный Крым не является современной потемкинской деревней. В отличие от фальшивых фасадов, которые Потемкин якобы построил вдоль реки Днепр в 1787 г., чтобы произвести впечатление на Екатерину II и ее свиту, создание стратегически важной военно-морской базы в бухте Ахтиар — это реальность. Севастополь — и тогда, и теперь — служит гордым свидетельством успешной внешней и военной политики России на протяжении более 230 лет.

Сохранение (а в глазах большинства стран Запада агрессивный захват) Севастополя Россией произошло за счет Украины и системы безопасности, сложившейся в Европе после окончания холодной войны. Результатом стали международное осуждение и экономические санкции. Но за кажущимися успехами России и демонстрацией военных возможностей скрывается внутренняя экономическая слабость. Тем не менее было бы явной ошибкой считать ее вновь обретенную силу и уверенность на мировой арене современной формой потемкинского блефа. Эта сила чрезвычайно реальна и материальна. Сегодня жители Севастополя с гордостью наблюдают за непрерывной модернизацией Черноморского флота, который остается недвусмысленной демонстрацией военной мощи России. При каждой «обороне» Севастополя — во время Крымской войны, Великой Отечественной войны и в конце февраля 2014 г. — жители города проявили особый «дух», некое сочетание патриотизма, вызова и стойкости, которые лежат в основе сильного русского патриотизма. Это чувство продолжает жить: Севастополь не сдается.

Мы можем лишь надеяться, что стали свидетелем последней из войн Севастополя. От Потемкина до Путина Севастополь видел слишком много крови, пролитой в многочисленных конфликтах и революциях. Если мы должны извлечь какой-то урок из долгой истории Севастополя, то сформулировать его достаточно просто: мы не можем себе позволить забвение прошлых конфликтов, если хотим понять настоящее, не говоря уже о попытке предвидеть будущее. Но природа политики и войны не меняется. Поэтому разумно вспоминать, почему государства и народы воюют друг с другом и как они это делают. Фукидид давным-давно сформулировал ответ на этот вопрос: мотивами для войн могут выступать не только страх и выгода, но и почет или честь (honour)[1703].

Последний мотив не всегда способствует выбору самого прагматичного образа действий, однако он до сих пор играет важную роль в международных отношениях. Независимо от декларируемых причин войны в планах обеих сторон может оказаться много просчетов, особенно при стремлении к «быстрой победе», — и не в последнюю очередь относительно последствий. История знает множество «популярных» войн с другими государствами, которые начинались ради решения домашних политических проблем[1704]. С начала 2000 г. Россия восстановила военный потенциал, но не сумела перестроить экономику. Поэтому стоит проанализировать внутреннее состояние России, чтобы попытаться понять, как ее властные структуры (и соответствующие внутренние конфликты) могут влиять на внешнюю политику и действия на международной арене.

Вне всякого сомнения, теперь (и, возможно, еще долго) Кремль будет утверждать, что в Севастополе на кону стояли не только национальные интересы, но и честь России. Если большинство граждан Крыма чувствуют себя «дома» после воссоединения с «матушкой Россией», то униженная Украина лишилась Крымского полуострова — одной из своих жемчужин. Остается лишь гадать, сумеют ли два государства, Россия и Украина, когда-нибудь достичь согласия относительно этого кусочка суши в форме ромба, который так долго был предметом ожесточенных споров. Россия, конечно, постарается пережить санкции, наложенные на нее в результате присоединения Крыма, и будет надеяться на уступки международного сообщества, которое в конечном счете признает сложившийся порядок. Можно вспомнить, что, когда в 1870 г. Россия аннулировала Парижский договор 1856 г., согласно которому Черное море становилось демилитаризованной зоной, западные державы не смогли ей помешать. А пока главная база российского Черноморского флота остается в «легендарном Севастополе». История никогда не повторяется, но в случае Севастополя ее эхо, похоже, не собирается умолкать.

Легендарный Севастополь,

Неприступный для врагов,

Севастополь, Севастополь —

Гордость русских моряков[1705].

Слова благодарности

Проводить исследования, писать и редактировать эту книгу на протяжении шести лет было бы невозможно без неизменного интереса и поддержки многочисленных друзей и коллег, жителей Крыма и Севастополя, а главное, моей семьи. Я получал советы и помощь многих людей, но ответственность за высказанные мнения и любые ошибки в фактах лежит исключительно на мне.

Я благодарю за помощь персонал ряда британских организаций, в том числе библиотеки и архива Музея инженерных войск в Чатеме (в особенности главного куратора Ребекку Нэш), Королевской военной академии в Сандхерсте, Британской библиотеки, Королевского Объединенного института оборонных исследований и лондонского Реформ-клуба. Огромную помощь в доступе к источникам мне оказал библиотекарь Саймон Бланделл, когда я работал над различными разделами книги в превосходном читальном зале клуба.

Я очень благодарен за ценные советы всем, кто любезно согласился просмотреть разные части рукописи. В первую очередь это Чарльз Дик, бывший глава Центра по изучению конфликтов при Академии обороны Великобритании, который не только прочел все главы книги, но и дал множество квалифицированных советов относительно Вооруженных сил Советского Союза. Другие рецензенты (многие из них являются членами Британской комиссии по военной истории BCMH — обозначены *): Робин Бродхерст*, Эрик Моррис, Крис Доннелли, генерал-майор Дэвид Т. Забекки* и полковник Питер Нокс*, бывший президент Общества по изучению Крымской войны. Я также хочу поблагодарить Ирину Исакову, предоставившую мне русскую библиографию по Севастополю, которая оказалась чрезвычайно полезной на первом этапе исследований.

Особая благодарность мистеру Нику Огле, который любезно предоставил в мое распоряжение обширные неопубликованные записки своего предка контр-адмирала Томаса Маккензи, основавшего Севастополь в 1783 г., цитаты из которых я использовал. Я ценю интерес и поддержку его кузена Аллана Маккензи, прямого наследника адмирала. Мы планировали вместе посетить Крым в мае 2014 г. в рамках тура по местам боев, организованного BCMH, но присоединение полуострова Россией в марте 2014 г. вынудила нас отменить путешествие.

Я многим обязан генералу сэру Ричарду Ширреффу, автору захватывающего фантастического романа «Война с Россией» (War with Russia) (2016), который предоставил мне копии писем своего предка Джеймса Патулло, сражавшегося и погибшего на Крымской войне. Чак Вейт любезно разрешил мне цитировать его опубликованное исследование о подъеме затонувших русских кораблей после окончания конфликта. Я благодарю Энтони Доусона, предоставившего несколько французских первоисточников времен Крымской войны, и доктора Питера Либа, который прислал мне копию личного дневника времен Первой мировой войны немецкого генерала Роберта Коша, цитаты из которого приводятся в этой книге. Я ценю квалифицированные советы Энтони Бивора, с которым я обсуждал вопросы, связанные с Севастополем и Сталинградом, генерал-майора Питера Крейга, полковника доктора Джона Блэра, доктора Эмили Мейхью и Пита Старлинга, консультировавших меня по вопросам истории медицины, а также доктора Роджера Найта, специалиста по военно-морскому флоту эпохи Наполеона. Я благодарен доктору Эндрю Гордону, чье классическое исследование «Правила игры» (The Rules of the Game) (1996) пробудило у меня интерес к немецкому линкору «Гёбен» и его действиям под Севастополем в самом начале Первой мировой войны. Я благодарю Ричарда М. Лэнгворта, который помог мне с несколькими цитатами Черчилля.

В Германии я хотел бы поблагодарить за помощь персонал Немецкого федерального военного архива в Фрайбурге и Центра военной истории и общественных наук бундесвера в Потсдаме, а также полковника Карла Хайнца Фрайзера за его интерес к этому проекту. Я благодарю полковника Питера Уффельманна, который предоставил мне ценные источники по Крымской кампании 1941–1942 гг. фельдмаршала Эриха фон Манштейна. Я благодарю сына фельдмаршала, Рюдигера, который снова разрешил мне цитировать личные дневники его отца, которые я использовал при подготовке и написании книги «Манштейн: величайший генерал Гитлера» (Manstein: Hitler’s Greatest General) (2010).

В России я благодарю сотрудников Института военной истории Академии Генерального штаба Вооруженных сил в Москве. Особая благодарность капитану первого ранга Денису Козлову, который любезно подарил мне экземпляр своей монографии «Странная война в Черном море (август — октябрь 1914 года)» (2009). Я хочу поблагодарить персонал посольства Великобритании в Москве, помогавший организовать мою поездку в сентябре 2012 г.

На Украине огромную помощь мне оказал Алексей Мельник из Центра Разумкова в Киеве, который предоставил мне очень ценные данные о голосовании и анализ событий в Крыму, и Виктор Мирошнюк, который в 2015 г. провел для меня экскурсию по Музею Полтавской битвы. Я благодарен персоналу Музея Пирогова в Вишнях, в окрестностях города Винница, которые сопровождали меня при посещении бывшего дома знаменитого русского военного хирурга XIX в. профессора Николая Пирогова.

В Крыму моя переводчица и исследовательница Таня Бухарина, живущая в Ялте, сопровождала меня в нескольких поездках в Севастополь (2011–2013), когда я собирал материалы для этой книги. Она усердно рылась в архивах и библиотеках города, предоставляла бесчисленные переводы русских текстов, организовывала встречи с ветеранами. Я благодарю ее и тех людей, которые делились воспоминаниями о Великой Отечественной войне и о современных событиях: Василия Елисеева, контр-адмирала Александра Глушакова, капитана первого ранга Сергея Горбачева, Аллу Ханило, Владимира Колесникова, Михаила Моленова (†), полковника Виктора Потакова, полковника Геннадия Рыжонка и Евдокию Сикорскую (†).

Я чрезвычайно благодарен многим крымским и севастопольским историкам, экскурсоводам и простым жителям города, которые помогали мне в работе и снабжали самыми разными источниками информации, в том числе первоисточниками. Это Сергей Ченнык, Олег Доскато, Ольга Лазарчук, Павел Ляшук, Эдуард Роговский, Владимир Савилов, Николай Скиба, Владимир Усольцев (†) и Таня Зизак. Владимир Зизак и Николай Скиба любезно предоставили несколько фотографий современного Севастополя. Сергей Горбачев прислал мне экземпляр своей книги «От Третьей обороны — к Русской весне. К годовщине возвращения Севастополя и Крыма в состав России» (2015), а также несколько фотографий, сделанных во время событий 2014 г., многие из которых включены в эту книгу. Я хотел бы поблагодарить за помощь сотрудников следующих организаций: Государственного исторического и археологического музея-заповедника Херсонес, Севастопольского и Симферопольского государственных архивов, библиотеки Черноморского флота РФ, Музея Черноморского флота в Севастополе и Государственного музея героической обороны и освобождения Севастополя (в состав которого входят музеи панорама, диорама и Музей сопротивления). Особую благодарность хотелось бы выразить директору музея Николаю Мусиенко, любезно предоставившему фотографию Черчилля в музее-панораме.

В Великобритании я получил поддержку от многих членов BCMH, особенно от миссис Барбары Тейлор*, которая нарисовала превосходные цветные карты для этой книги, от доктора Джона Пити* и подполковника Мэттью Уитчерча*. Леди Кэролайн Далмени несколько раз любезно принимала меня в Розбери-хаус в Мидлотиане. В его чудесной обстановке я сделал наброски и редактировал несколько разделов этой книги. Я благодарен чрезвычайно внимательному персоналу отеля «Саммерфилд» в Пэйнтоне, в Девоншире, где я написал несколько глав. Дональд Смит, мой бывший сослуживец, предоставил ряд очень ценных переводов русских источников, в первую очередь дневника вице-адмирала Филиппа Октябрьского, который командовал советским Черноморским флотом во время Великой Отечественной войны. Я также благодарю еще одного бывшего сослуживца Кингсли Дональдсона за помощь в самом начале работы над книгой.

Я высоко ценю ободрение и поддержку, которые получал от своего литературного агента Роберта Дадли и моих редакторов в издательстве Osprey Кейт Мур и Маркуса Коупера. Маркус с большим пониманием и терпением отнесся к многочисленным задержкам, поскольку в процессе работы эта книга значительно разрасталась, как по замыслу, так и по объему. Лора Каллаган из Osprey помогала мне с поиском и выбором фотографий и проявила немалое терпение в процессе окончательной правки. Я благодарен Полу Скелтону-Страуду и Мэри Даффи из Army and Navy Club в Лондоне, любезно предоставившим копии знаменитых гравюр Уильяма Симсона о Крымской войне.

И наконец, я хочу поблагодарить мою младшую дочь Стефани за внимательное прочтение всей рукописи, за советы относительно нескольких классических источников и библиографии. Моя старшая дочь Катарина всячески поддерживала меня, а зять, Адам Льюитт, поделился ценными замечаниями о нескольких главах. Но самую глубокую благодарность я хочу выразить моей многострадальной жене Сиджи, которая за долгие годы работы над книгой о Севастополе принесла больше всего жертв, причем вовсе не из чувства долга.

Мунго Мелвин

Чилмарк, Уилтшир, ноябрь 2016

Хронология

Древний Херсонес и византийский Херсон

422–421 до н. э.[1706] — Основание греческой колонии Херсонес

350–275 до н. э. — Херсонес доминирует на юго-западе Крыма. Оборона от набегов скифов

63 до н. э. — Херсонес попадает в зависимость от Рима

44–36 до н. э. — Херсонес, вероятно, получает первые привилегии от Рима

50–200 н. э. — Сарматские племена начинают вытеснять скифов из Крыма

88–97 н. э. — Ссылка св. Климента в Херсонес

Ок. 14–250 — Подразделения римских легионов размещаются в Херсонесе и его окрестностях

Ок. 250–270-е — В Крым вторгаются готы, вытесняя сарматов

330 — На месте древнего Византия император Константин основал новую столицу всей Римской империи — Константинополь

Ок. 370 — В Крым вторгаются гунны

527–565 — Правление Юстиниана I. Западный Крым и Херсонес укрепляются для защиты от варваров

655 — Ссылка папы Мартина в Херсонес, который переименован в Херсон

695–711 — Юстиниан II отправляется в ссылку в Херсон, затем снова ненадолго занимает византийский трон

860–861 — Херсон посещает св. Кирилл, переводчик Библии на старославянский язык

988–989 — Киевский князь Владимир осаждает Херсон и переходит в христианство

XIII в. — Генуя строит крепости в Крыму и доминирует в черноморской торговле

1223 — Первое вторжение монголов в Крым

Ок. 1250 — Крупный пожар уничтожает большую часть византийского Херсона

1347 — В Каффе (современной Феодосии) начинается эпидемия «черной смерти», которая затем распространяется на Европу

XV в. — Дальнейший упадок Херсона, ведущий к его постепенному угасанию

Крымское ханство, Московское царство и Российская империя до 1853 г.

1427 — Образование Крымского ханства

1453 — Захват Константинополя турками-османами знаменует конец Византийской империи

1475 — Турки завоевывают Крым; Крымское ханство становится вассалом Османской империи

XVI–XVIII в. — Крымские татары совершают набеги на территории современной Южной Украины и на Московию; в 1521 и 1571 гг. они доходили до Москвы

1547–1584 — Правление Ивана IV (Грозного), первого коронованного царя России

1559 и 1560 — Русские войска угрожают Крымскому ханству

1683 — Турецкое войско, в составе которого были крымские татары, не сумело взять Вену

1686–1700 — Русско-турецкая война

1687 — Первый поход Василия Голицына в Крым; русское войско не доходит до Перекопа

1688 — Набег крымских татар угрожает Киеву и Полтаве

1689 — Второй поход Василия Голицына остановлен крымскими татарами на Перекопе

1695 — Неудача Петра Великого при попытке захватить крепость Азов

1696 — Петр Великий захватывает Азов и основывает базу флота в Таганроге

1700 — Константинопольский мирный договор: Россия сохраняет Азов и Таганрог. Отменена дань России Крымскому ханству

1710–1711 — Русско-турецкая война (Прутский поход Петра I)

1711 — Русская армия под руководством Петра Великого терпит унизительное поражение на реке Прут; Россия вынуждена покинуть Азовское море

1735–1739 — Русско-турецкая война

1736 — Крымский поход русской армии под командованием фельдмаршала графа Миниха; в конечном счете Миниху пришлось оставить Крым. Фельдмаршал граф Ласси захватывает Азов

1737 и 1738 — Второе и третье вторжение русской армии в Крым, оба под командованием Ласси; оба раза армию пришлось вывести

1762 — Императрицей России становится Екатерина II Великая

1768–1774 — Русско-турецкая война, в которой отличился Григорий Потемкин

1770 — Чесменское морское сражение, в котором отличился Томас Маккензи

1774 — Кючук-Кайнарджийский мирный договор. Крым объявляет о независимости от Турции. Россия возвращает себе Азов, часть Кубани и Керченского полуострова, которые затем укрепляются

1776 — Потемкин назначается главнокомандующим и генерал-губернатором новой провинции Новороссия

1777–1783 — Крымом номинально правит хан Шахин-Гирей; несколько российских вторжений

1778 — Генерал Александр Суворов строит временные оборонительные сооружения в Ахтиаре (впоследствии названном Севастополем)

1783 — Россия присоединяет Крым. Основание Севастополя контр-адмиралом Маккензи и создание российского Черноморского флота

1787 — Триумфальный визит Екатерины Великой и Потемкина в Севастополь вместе с Иосифом II Австрийским и другими почетными иностранными гостями

1787–1792 — Русско-турецкая война. Адмирал Федор Ушаков выигрывает несколько морских сражений

1788 — Фельдмаршал Петр Румянцев вторгается в Молдавию. Потемкин штурмует турецкую крепость Очаков, охраняющую устье реки Днепр

1801 — Восшествие на престол Александра I

1806–1812 — Русско-турецкая война. Успешные операции русских на море под руководством адмирала Дмитрия Сенявина и на суше под руководством Кутузова

1818 — Завершение строительства Северного форта Севастополя, который к моменту начала Крымской войны приходит в негодность

1820 — Начало работы маяков в Инкермане

1822 — Открытие первой библиотеки Черноморского флота

1824 — Визит Александра I в Севастополь

1825 — Восшествие на престол Николая I

1827 — Объединенная британская, французская и русская эскадра наносят поражение турецко-египетскому флоту в Наваринском сражении, во время которого отличился Михаил Лазарев. Первые раскопки древнего города Херсонес

1828–1829 — Русско-турецкая война. Морское сражение с участием «Меркурия»

1830 — Эпидемия и масштабные беспорядки в Севастополе

1831–1852 — Строительство сухих доков в Севастополе и водовода (акведука) по проекту и под руководством Джона Аптона

1833 — Ункяр-Искелесийский мирный договор между Россией и Османской империей

1835 — Медленное начало строительства южных (сухопутных) оборонительных сооружений Севастополя

1837 и 1845 — Визиты Николая I в Севастополь

1841 — Лондонская конвенция о проливах регулирует судоходство в проливах Босфор и Дарданеллы

1844 и 1849 — Открытие второго и третьего зданий библиотеки Черноморского флота

1852 — Инспекция Черноморского флота Николаем I

Крымская война

1853

2 июля — Русская армия форсирует реку Прут и вторгается в Молдавию (современная Румыния)

5 октября — Османская империя объявляет войну России

30 ноября — В Синопском сражении русский флот под командованием вице-адмирала Павла Нахимова уничтожает турецкую эскадру

1854

4 января — Флот союзников входит в Черное море

28 марта — Британия и Франция объявляют войну России

14 сентября — Беспрепятственная высадка союзников в Крыму, в Каламитском заливе, к югу от Евпатории

20 сентября — Сражение на реке Альма, победа союзников. Русские отступают в Севастополь

23 сентября — Русские затапливают корабли Черноморского флота в Севастопольской бухте

17 октября — Начало первой бомбардировки Севастополя

25 октября — Балаклавское сражение: неопределенный исход

26 октября — Сражение «Малый Инкерман»: успешная оборона союзников

5 ноября — Инкерманское сражение: победа союзников дорогой ценой

14 ноября — Жестокий шторм нарушает снабжение союзников

декабрь — Тяжелые лишения союзников (особенно британцев) в лагерях под Севастополем; у русских условия жизни в Севастополе немногим лучше

1855

Январь — апрель — Строительство Большой Крымской Центральной железной дороги от Балаклавы до британских позиций под Севастополем, впоследствии продолженной до позиций сардинцев

17 января — Отражение русского наступления на Евпаторию

2 марта — Смерть Николая I. Восшествие на престол Александра II

9 апреля — Начало второй бомбардировки Севастополя

25 мая — Союзники захватывают Керчь и устанавливают контроль над Азовским морем

6 июня — Начало третьей бомбардировки. Союзники захватывают Мамелон и «Каменоломни»

17 июня — Начало четвертой бомбардировки

18 июня — Атаки союзников на Малахов курган и Редан отбиты с тяжелыми потерями для атакующих

16 августа — Сражение на Черной речке. Русские терпят поражение от французов и сардинцев

17 августа — Начало пятой бомбардировки

5 сентября — Начало шестой бомбардировки

8 сентября — Французы захватывают Малахов курган; атака британцев на Редан снова отбита

9 сентября — Русские эвакуируются из южной части Севастополя

13 сентября — Союзники приступают к уничтожению военно-морской инфраструктуры Севастополя

17 октября — Союзники захватывают Кинбурн. Русские войска оставляют Очаков

1856

16 января — Александр II принимает условия мира, выдвинутые австрийцами

26 февраля — Заключение перемирия между союзниками и Россией

30 марта — Подписание Парижского мирного договора, предусматривающего демилитаризацию Черного моря

12 июля — Последние войска союзников покидают Крым

Между Крымской и Первой мировой войнами

1857–1862 — Американцы под руководством Джона Гоуэна проводят операцию по подъему затопленных в Севастополе кораблей

1860-е — Начало восстановления Севастополя

1861 — Визит Александра II в Севастополь и Херсонес, закладка первого камня собора Св. Владимира в древнем Херсонесе

1869 — Открытие в Севастополе музея Черноморского флота

1870 — Россия отказывается от демилитаризации Черного моря

1875 — Открытие железной дороги из Харькова в Севастополь. Восстановление города получает новый импульс, и Севастополь становится международным портом

1878–1879 — Русско-турецкая война

1881 — Восшествие на престол Александра III

1880-е — Строительство первых броненосных крейсеров для Черноморского флота в Севастополе

1894 — Восшествие на престол Николая II

1904 — Открытие памятника затопленным кораблям в Севастополе

1904–1905 — Русско-японская война; прокладка Исторического бульвара в Севастополе

Революции 1905 и 1917 гг., Первая мировая и Гражданская войны

1905

22 января — Кровавое воскресенье в Санкт-Петербурге становится предвестником русской революции 1905 г.

27 мая — Открытие музея-панорамы в Севастополе

27 июня — 8 июля — Восстание на броненосце «Потемкин»

30 октября — Октябрьский манифест Николая II, которому не удалось погасить революционный дух

24–29 ноября — Мятеж Шмидта в Севастополе и его жестокое подавление

1913

9–13 августа — Визит Николая II в Севастополь, включавший посещение летной школы в Каче

1914

16 августа

Немецкий линкор «Гёбен» становится на якорь в Константинополе, избежав перехвата Королевским флотом в Средиземном море

29 октября

Бомбардировка немецкими и турецкими кораблями российских портов на Черном море: Одессы, Севастополя, Ялты, Феодосии и Новороссийска

2 ноября

Россия объявляет войну Турции

18 ноября

Морской бой с неопределенным исходом у мыса Сарыч на южном побережье Крыма

1915

28 марта и 25 апреля — Бомбардировки и минирование Босфора Черноморским флотом с целью поддержки операций союзников в Дарданеллах

30 апреля — Николай II инспектирует корабли Черноморского флота в Севастополе

1916

25–28 мая — Последний визит Николая II в Севастополь и на Черноморский флот

август — Командование Черноморским флотом принимает вице-адмирал Александр Колчак

22 ноября — В Севастопольской бухте мощный взрыв выводит из строя линкор «Императрица Мария»

1917

Конец февраля — Усиление уличных протестов в Санкт-Петербурге

15 марта — Отречение Николая II. Формирование Временного правительства

22 апреля — Массовые демонстрации в Севастополе

7 ноября — Власть захватывают большевики под руководством Владимира Ильича Ленина — Октябрьская революция

1918

1 мая — Немецкие войска под командованием Роберта Коша, не встретив сопротивления, оккупируют Севастополь

24–26 ноября — Корабли Антанты входят в Севастопольскую бухту. Город занимают французы

1919

16–17 апреля — Бои между силами союзников и Красной армией в Севастополе

19–21 апреля — Мятеж на кораблях французской Черноморской эскадры

28 апреля — Завершение эвакуации союзников из Севастополя, который переходит под власть большевиков

Июнь — Белые под командованием генерала Антона Деникина возвращают Крым

Октябрь — Наступление белогвардейцев на Москву останавливается под Орлом, после чего белые отступают

1920

Март — Войска Деникина эвакуируются из Новороссийска в Крым на кораблях союзников

4 апреля — Командование силами белых в Крыму переходит к генералу Петру Врангелю

7 июня — Начинается наступление белых на Украине, впоследствии остановленное на реке Днепр

Октябрь — Контрнаступление частей Красной армии под командованием Михаила Фрунзе отбрасывает белых в Крым

7–16 ноября — Южный фронт Красной армии начинает наступление на Крым

11–16 ноября — Белогвардейцы и гражданские лица эвакуируются из Крыма, что означает окончание Гражданской войны на юге России

15 ноября — Красная армия занимает Севастополь

Между войнами

1920–1921 — Красный террор в Крыму

1921 — Образование Крымской Автономной Советской Социалистической Республики

1922 — Образование Советского Союза

1924 — Сталин сосредоточивает власть в своих руках

1927 — Сильное землетрясение в Крыму, в том числе в Севастополе и Ялте

1929 — Сталин посещает Севастополь, в том числе новую батарею береговой обороны № 35

1930-е — Быстрое развитие Севастополя как промышленного города; Черноморский флот пополняется новыми военными кораблями; модернизация береговой обороны

1936 — Конвенция Монтрё устанавливает правила прохода через проливы Босфор и Дарданеллы

1940–1941 — Дальнейшее укрепление оборонительных сооружений Севастополя против воздушных атак и морского десанта

Великая Отечественная война

1941

22 июня — Атака немецкой авиации на Севастополь открывает боевые действия Германии против Советского Союза. Начинается Великая Отечественная война

Июль — октябрь — Поспешное возведение оборонительных рубежей Севастополя, чтобы противостоять нападению с суши

24–28 сентября — Немецкая одиннадцатая армия под командованием генерала Эриха фон Манштейна штурмует Перекоп

15 октября — Завершение эвакуации из Одессы в Крым советских войск, в том числе Приморской армии под командованием генерал-майора Ивана Петрова

18–31 октября — Немцы преодолевают советскую оборону в Ишуне и прорываются в Крым

1 ноября — Немецкие и румынские войска захватывают Симферополь. Первое наступление на Севастополь

4 ноября — Образование Севастопольского оборонительного района под управлением главнокомандующего Черноморским флотом вице-адмирала Октябрьского

6–16 ноября — Немецкие и румынские войска захватывают Керчь

16 ноября — Немецкие и румынские войска оккупируют весь Крым, за исключением Севастополя

17 декабря — Второе наступление на Севастополь

26 декабря — Высадка советского десанта под Керчью

29 декабря — Высадка советского десанта у Феодосии. Немцы оставляют Керченский полуостров

31 декабря — Остановка второго наступления немецких и румынских войск на Севастополь; частичное отступление на исходные позиции

1942

3 января — Высадка советского десанта под Евпаторией

18 января — Немецкие и румынские войска возвращают Феодосию

Февраль — апрель — Неоднократные попытки советских войск прорваться за пределы Керченского полуострова

8–19 мая — В результате операции «Охота на дроф» советские войска выбиты с Керченского полуострова

2 июня — Начинаются налеты авиации и артиллерийский обстрел — подготовка к третьему наступлению (начавшемуся 7 июня) на Севастополь (операция «Лов осетра»)

29 июня — Атака немецких и румынских войск на внутренний оборонительный рубеж Севастополя (операция «Факельное шествие»)

1 июля — Захват Севастополя немецкими и румынскими войсками и начало оккупации. Советские военачальники, включая Октябрьского и Петрова, эвакуируются. Советские войска, оставшиеся на Херсонесском полуострове, сражаются до 4 июля

Сентябрь — Начало депортации жителей из Севастополя

1943

Январь — В Севастополе формируется сопротивление оккупантам

2 февраля — Поражение немцев под Сталинградом, после чего начинается наступление Красной армии на Украине

9 октября — Завершение эвакуации немецких войск с Кубани (операция «Кримхильда»)

30 октября — Силы 4-го Украинского фронта блокируют Перекоп, отрезая Крымский полуостров и одиннадцатую армию

1 ноября — Советский десант под Керчью (Керченско-Эльтигенская операция)

1944

8 апреля — Начало Крымской стратегической наступательной операции 4-го Украинского фронта под командованием генерала Федора Толбухина

13 апреля — Освобождение Симферополя

15 апреля — 12 мая — Оборона Севастополя немецкими и румынскими войсками и эвакуация по воздуху и морем

7 мая — Советские части штурмуют Сапун-гору

9 мая — Освобождение Севастополя советскими войсками

12 мая — Остатки немецких и румынских частей капитулируют у мыса Херсонес

18 мая — Начало депортации крымских татар

1945

7 февраля — Визит в Севастополь фельдмаршала Аланбрука, начальника Имперского Генерального штаба, во время Ялтинской конференции

12–14 февраля — Визит Уинстона Черчилля в Севастополь после окончания Ялтинской конференции

24 апреля — Визит в Севастополь Клементины Черчилль

1 мая — Наряду с Ленинградом, Сталинградом и Одессой Севастополь удостоивается звания города-героя

9 мая — День Победы (в Советском Союзе и образовавшихся после его распада государствах праздник окончания войны в Европе)

20 июня — Крым становится областью в составе Российской Советской Федеративной Социалистической Республики (РСФСР)

1 ноября — Согласно указу советского правительства № 2722 Севастополь включен в список пятнадцати городов для первоочередного восстановления

Холодная война

1948 — Визит Сталина в Севастополь, после которого работы по восстановлению ускорились

1953–1954 — Завершение восстановления Севастополя

1954 — Передача Крыма Украине. Открытие в Севастополе восстановленного музея-панорамы. Севастополь награждается орденом Красного Знамени

1959 — Открытие музея-диорамы на Сапун-горе

1965 — Севастополь награждается орденом Ленина и медалью «Золотая Звезда»

1967 — Открытие на площади Нахимова Мемориала героям обороны Севастополя в 1941–1942 гг., с табличками с именами пятидесяти четырех Героев Советского Союза, участвовавших во второй обороне Севастополя и освобождении города

1983 — Двухсотлетие Севастополя. Город награждается орденом Октябрьской Революции

Распад Советского Союза и постсоветский период

1990

12 июня — Декларация о государственной независимости РСФСР

24 августа — Декларация о независимости Украины

1991

Август — Неудавшаяся попытка переворота с целью смещения президента Михаила Горбачева; его недолгая изоляция в Форосе, в Крыму

8 декабря — Соглашение между руководителями Белоруссии, России и Украины об образовании Содружества Независимых Государств

25 декабря — РСФСР переименована в Российскую Федерацию

26 декабря — Советского Союза больше не существует

1992

5 мая — Верховный Совет Крыма объявляет о независимости Республики Крым, которую не признают

29 июня — Первый современный конгресс татар в Крыму, отражающий возвращение татарского населения

1994

8 февраля — Украина присоединяется к программе НАТО «Партнерство ради мира»

5 декабря — Будапештское соглашение, подписанное Россией, Украиной, Соединенными Штатами Америки и Великобританией, гарантирует ядерное разоружение Украины и ее территориальную целостность

1995

17 марта — Украинский парламент (Верховная Рада) аннулирует конституцию Крыма 1992 г.

1996

28 июня — Принятие новой конституции Украины, предусматривающей существование Автономной Республики Крым

1997

28 мая — Подписание соглашения о Черноморском флоте между Россией и Украиной, устанавливающее 20-летний срок аренды Севастополя как базы российского Черноморского флота

31 мая — Подписание Договора о дружбе, сотрудничестве и партнерстве между Россией и Украиной

2004

Декабрь — Оранжевая революция в Киеве

2008

Август — Вооруженный конфликт в Южной Осетии

2010

21 апреля — Харьковские соглашения между Россией и Украиной продлевают аренду Севастополя как главной базы российского Черноморского флота после 2017 г. еще на 25 лет

15 июля — Президент Украины Виктор Янукович подтверждает внеблоковый статус страны

2013

21 ноября — Прекращение переговоров между Украиной и Европейским союзом о подписании договора об ассоциации, что стало причиной протестов на майдане в Киеве

Декабрь — Усиление антиправительственных протестов по всей Украине

2014

Январь — Обстановка в центре Киева накаляется

22 февраля — В результате «народной революции» (с точки зрения украинских националистов) или государственного переворота (как считает большинство россиян) президент Янукович вынужден бежать из Киева

22–25 февраля — В Крыму усиливаются опасения относительно будущего полуострова: в Симферополе происходят массовые демонстрации и сторонников Украины, и сторонников России

23 февраля — Массовый митинг в Севастополе призывает к отделению города от Украины, после чего начинается набор добровольцев для защиты Севастополя и организации кольца блокпостов вокруг города

26/27 февраля — Здание парламента Крыма захватывают вооруженные люди в масках; пророссийский спецназ «Беркут» из Севастополя блокирует границу с Украиной в Перекопе и Чонгаре

Март — Украинские вооруженные силы оказывают пассивное сопротивление российским войскам и местным отрядам самообороны, а затем оставляют Крым

16 марта — На референдуме Крым голосует за возвращение в Россию

18 марта — Севастополь и Крым входят в состав Российской Федерации

20/21 марта — Европейский совет решительно осуждает присоединение Крыма и Севастополя Российской Федерацией и отказывается признавать его

27 марта — Генеральная Ассамблея ООН принимает резолюцию (рекомендательного характера), призывающую государства не признавать изменение статуса Крыма

9 мая — Триумфальный визит президента Владимира Путина в Севастополь в 70-ю годовщину освобождения города

Библиография

A. Неопубликованные документы и рукописи, в том числе архивные источники и семейные документы

Bundesarchiv/Militärarchiv, Freiburg im Breisgau, Германия (BA-MA)

a. Nachlässe (N) [Наследство]

N 754/10 General der Infanterie Robert Kosch. Kriegstagebuch, März 1918 — Mai 1918 [Военный дневник, март 1918 — май 1918]

N 507 General-Feldmarschall Erich von Manstein

b. Heeresdienststellen (RH) [Документы штабов рейхсвера]

RH 20–11 Armeeoberkommando 11 [Штаб одиннадцатой армии], в том числе:

RH 20–11/460 Kriegstagebuch [Журнал боевых действий, 1941–1942]

В частном владении

Manstein Erich von. Privates Kriegstagebuch [Личный военный дневник] в семейном архиве Манштейна.

Ogle Nicholas. Rear Admiral Tomas Mackenzie: Life and Times with the Black Sea and Azov Sea Command 1783–1786 (December 2005). Рукопись автора.

Pattullo James Brodie, ed. A. G. Shirreff. Crimean Letters. Из семейного архива генерала сэра Ричарда Ширреффа, кавалера ордена Британской империи.

Военно-исторический отдел Генерального штаба Красной армии. Оборона Севастополя, оперативно-тактический очерк. Москва, 1943.

B. Неопубликованные интервью

Интервью, взятые автором в Севастополе и Ялте

Василий Федорович Елисеев, 14 сентября и 21 декабря 2012 г.

Контр-адмирал (в отставке) профессор Александр Романович Глушаков, 16 мая и 30 сентября 2011 г.

Алла Васильевна Ханило, 17 декабря 2011 г.

Владимир Анатольевич Колесников, 30 марта 2012 г. и 21 марта 2013 г.

Михаил Григорьевич Моленов, 18 декабря 2011 г.

Полковник (в отставке) Виктор Алексеевич Потапов, 21 декабря 2012 г.

Полковник (в отставке) Геннадий Николаевич Рыжонок, 21 декабря 2012 г.

Интервью, взятые по поручению автора Татьяной Бухариной в Севастополе и Ялте

Евдокия Константиновна Сикорская, 30 декабря 2011 г.

Сергей Павлович Горбачев, 16 августа 2016 г.

C. Опубликованные первоисточники, в том числе военные дневники и мемуары

Anon. A Complete History of the Final Bombardment and Fall of Sevastopol compiled from Authentic Correspondence, Reports of Eye-Witnesses and the Official Despatches. London: J. Clayton & Son, 1855.

Anon [ «старый дипломат»]. British Diplomacy Illustrated in the Affair of the «Vixen» Addressed to the Commercial Constituency of Great Britain, 3rd ed. Newcastle: Currie and Bowman, 1839.

Anon. Die Wehrmachtberichte 1939–1945, Band 3, 1. Januar 1944 bis 9. Mai 1945 [Ежедневные коммюнике вермахта, т. 3, 1 января 1944–9 мая 1945]. Munich: Deutscher Taschenbuch Verlag, 1985.

Baumgart Winfried (ed.). Von Brest-Litovsk zur Deutschen Novemberrevolution: Aus den Tagebüchern, Briefen und Aufzeichnungen von Alfons Paquet, Wilhelm Groener und Albert Hopman, März bis November 1918 [От Брест-Литовска до ноябрьской революции в Германии: из дневников, писем и заметок Альфонса Паке, Вильгельма Гренера и Альберта Хопмана, с марта по ноябрь 1918]. Göttingen: Vandenhoeck & Ruprecht, 1971.

di Bonvillaret Giuseppe Francesco Ceresa. Diario della campagna di Crimea dal 1. Aprile 1855 al 16. Giugno 1856 [Дневник Крымской кампании с 1 апреля 1855 до 16 июня 1856]. Torino: L. Roux, 1894.

Boulger Demetrius C. (ed.). General Gordon’s Letters from the Crimea, the Danube, and Armenia. London: Chapman and Hall, 1884.

von Choltitz Dietrich. Soldat unter Soldaten [Солдат среди солдат]. Zürich: Europa Verlag, 1951.

Churchill Clementine. My Visit to Russia. London: Hutchinson, 1945.

Churchill Winston. The Second World War, vol. vi, Triumph and Tragedy. London: Collins, 1954.

Clifford Henry. VC. His Letters and Sketches from the Crimean War. London: Michael Joseph 1956.

Craven Elizabeth. A Journey through the Crimea to Constantinople in a Series of Letters to his Serene Highness the Margrave of Brandebourg, Anspach and Bareith, Written in the Year M DCC LXXXVI [1786]. London: G. G. J. and J. Robinson, 1789.

Danchev Alex, and Todman Daniel (eds). War Diaries 1939–1945 [of] Field Marshal Lord Alanbrooke. London: Phoenix, 2002.

Delafeld Richard. Report on the Art of War in Europe in 1854, 1855 & 1856. Washington, DC: George W. Bowman, 1860.

Elphinstone Howard C., RE. Journal of the Operations Conducted by the Corps of Royal Engineers, Part I, From the Invasion of the Crimea to the Close of the Winter Campaign 1854–55. London: Eyre and Spottiswoode, 1859.

Frolow Mikhail M. Défense de Sébastopol, Exposé de La Guerre Souterraine 1854–1855 [Оборона Севастополя, описание подземной войны]. Saint Petersburg: Nékludow, 1870.

Gadsby John. A Trip to Sebastopol, Out and Home, by Way of Vienna, the Danube, Odessa, Constantinople, and Athens, 2nd ed. London: Gadsby, 1858.

Gide André. Retour de l’U.R.S.S. [Назад в Советский Союз]. Paris: Gallimard, 1936.

Gilmore Eddie. Crimea Reborn // The National Geographic Magazine, vol.LXXXVII, no. 4, April 1945.

Guthrie Maria. A Tour, Performed in the Years 1795–96, Trough the Tauridia, or Crimea. London: Cadell and Davies, 1802.

Guthrie Mrs Kate. Through Russia: from St. Petersburg to Astrakhan and the Crimea, vol. II. London: Hurst and Blackett, 1874.

Hamley Edward. The Story of the Campaign of Sebastopol. Edinburgh: Blackwood, 1855.

Hodasevich [Cbodasiewicz] Robert A. A Voice from within the Walls of Sebastopol: a Narrative of the Campaign in the Crimea, and of the Events of the Siege. London: John Murray, 1856.

Jesse William. Notes of a Half-Pay in Search of Health: or Russia, Circassia and the Crimea in 1839–40. London: James Madden, 1841.

_____. Russia and the War. London: Longman, Brown, Green and Longmans, 1854.

Kolbe. ‘… ins Meer zurückzuwerfen’ // Wir Erobern die Krim. Soldaten der Krim-Armee berichten [«…быть сброшенным в море» в «Мы завоевываем Крым. Рассказы солдат Крымской армии»]. Neustadt/Weinstrasse: Pfälzische Verlagsanstalt, 1943.

Mackenzie Tomas. Letter of 29 July 1770, published in Scots Magazine, vol. XXXII, September 1770.

Manstein Christopher Hermann von (ed. David Hume). Contemporary Memoirs of Russia, from the Year 1727 to 1744. London: Longman, Brown, Green and Longmans, 1856. Republished as a Nabu Public Domain Reprint.

Manstein Erich von. Verlorene Siege. Bonn: Athenäum Verlag, 1955 —, [Field Marshal] Erich von, Lost Victories. London: Collins, 1958.

Von Metzsch Friedrich-August. Die Geschichte der 22. Infanterie-Division [История 22ой пехотной дивизии Division]. Kiel: Verlag Hans-Henning Podzun, 1952.

Miranda Francisco. Archivo del General Miranda: Viajes [&] Diaros 1785–1787 [Архив генерала Миранды: Путешествия и дневники, 1785–1787] Tomo II. Caracas: Editorial Sur-America, 1929.

Neilson Mrs. Andrew. [‘By a Lady Resident Near the Alma’], The Crimea, Its Towns, Inhabitants and Customs. London: Partridge, Oakey and Co., 1855.

Oliphant Laurence. The Russian Shores of the Black Sea in the Autumn of 1852 with a Voyage down the Volga, and a Tour through the Country of the Don Cossacks. Edinburgh/London: Blackwood, 1853.

Pavlichenko Lyudmila M. Ya — Snayper v Boyakh za Sevastopol’ i Odessy [I am a Sniper in the Battles of Sevastopol and Odessa]. Moscow: Veche, 2015.

Pirogov N. I. Die Gemeinschaft der Schwestern zur Kreuzerhöhung zur Pflege der Verwundeten und Kranken [The Community of Sisters of the Holy Cross for the Care of Wounded and Sick]. Berlin: Schneider, 1856.

_____. Grundzüge der Allgemeinen Kriegschirurgie nach Reminiscenzen aus den Kriegen in der Krim und im Kaucasus und aus der Hospitalpraxis [Крестовоздвиженская община сестер попечения о раненых и больных]. Leipzig: F. C. W. Vogel, 1864.

_____. Малис Ю. Г. (ред.) Севастопольские письма Н. И. Пирогова, 1854–1855. СПб.: Меркушев, 1907. Репринт в 2010.

de Reuilly Jean Racault. Travels in the Crimea, and along the Shores of the Black Sea, Performed during the Year 1803. London: Richard Phillips, 1807. Originally published in Paris by Bossange, Messon and Besson in 1806 as Voyages en Crimée et sur les bords de la Mer Noire.

de Ros William L. L. F., Journal of a Tour in the Principalities, Crimea and Countries Adjacent to the Black Sea in the Years 1835–36. London: Parker and Son, 1855.

Scott Charles H. The Baltic, the Black Sea and the Crimea: Comprising Travels in Russia, a Voyage down the Volga to Astrakhan, and a Tour through Krim Tartary. London: Bentley, 1854.

Semple James G. The Life of Major J. G. Semple Lisle Containing a Faithful Narrative of His Alternate Vicissitudes of Splendor and Misfortune. London: W. Stewart, 1799.

Seymour Henry D. Russia on the Black Sea and Sea of Azof: being a Narrative of Travels in the Crimea and Bordering Provinces with Notices of the Naval, Military, and Commercial Resources of those Countries. London: John Murray, 1855.

Smith Douglas (trans. and ed.), Love and Conquest: Personal Correspondence of Catherine the Great and Prince Grigory Potemkin. Dekalb: Northern Illinois Press, 2004.

Sterling Anthony. The Story of The Highland Brigade in the Crimea founded on Letters written during the Years 1854, 1855, and 1856. London: Remington & Company, 1895.

De Todleben Eduard. Défense de Sébastopol [Defence of Sevastopol]. Saint-Petersbourg: N. Tieblin, 1863.

Tolstoy Leo N. Trans. Louise and Aylmer Maude, Sevastopol. London: Archibald Constable, 1905.

_____. ed. Aylmer Maude, trans. Louise and Aylmer Maude. The Private Diary of Leo Tolstoy 1853–1857. London: Heinemann, 1927.

_____. trans. and ed. R. F. Christian. Tolstoy’s Letters, vol. I, 1828–1879. London: Athlone Press, 1978.

De Tott François. Memoirs of the Baron de Tott on the Turks and the Tartars, vol. II. Dublin: White, Cash & Marchbank, 1785. Originally published in Paris in 1785 as Mémoires du Baron de Tott, sur les Turcs et les Tartares.

Twain Mark. The Innocents Abroad. London: Penguin, 2002. First published in the United States of America by the American Publishing Company in 1869.

Voyetekhov Boris. Trans. Ralph Parker and V. M. Genne. The Last Days of Sevastopol. London: Cassell, 1943. См. также: Войтехов Б. Последние дни Севастополя // Журналист. 1967. № 7. С. 34–35.

Wade Ashton. A Life on the Line (Tunbridge Wells: D J Costello, 1988)

Warlimont Walter. Inside Hitler’s Headquarters 1939–45. London: Weidenfeld & Nicolson, 1964. First published in Germany by Bernard & Graefe in 1962 under the title Im Hauptquartier der deutschen Wehrmacht 1939–45.

Wrangel Pietr N. Trans. Sophie Goulston. The Memoirs of General Wrangel, the Last Commander-in-Chief of the Russian National Army. London: Williams & Norgate, 1929.

Wrottesley George (ed.). Life and Correspondence of Field Marshal Sir John Burgoyne, vol. II. London: Bentley & Son, 1873.

Вроченский М. Севастопольский разгром: воспоминания участника славной обороны Севастополя. М., 2011; первое издание: Киев, 1893.

Гончаров Г. В. Адмирал Сенявин. Биографический очерк с приложением записок адмирала Д. Н. Сенявина. М.; Л.: НК ВМФ, 1945.

Елагин С. И. и Веселаго Ф. Ф. Материалы для истории русского флота, т. 15, Крым 1783–1785. СПб., 1895.

Жуков Г. К. Воспоминания и размышления. М.: АПН, 1969.

Задорожников Г. Мемуары старого мальчика (Севастополь 1941–1945). Севастополь: НПЦ ЭКОСИ-Гидрофизика, 2013.

Ласкин И. А. На пути к перелому. М.: Воениздат, 1977.

Ленин, Сталин, Фрунзе, Ворошилов о разгроме Врангеля: Статьи, речи, документы. Симферополь: Крымгиз, 1940.

Мария Федоровна, российская вдовствующая императрица. Дневники императрицы Марии Федоровны (1914–1920, 1923 годы). М.: Вагриус, 2005.

Меншиков Александр Сергеевич. Донесение генерал-адъютанта князя Меншикова о наступательном действии отряда генерал-лейтенанта Липранди против лагеря союзников, прикрывавших дорогу из Севастополя в Балаклаву // Русский инвалид. № 235. 1854; Северная пчела. № 236. 1854.

Неизвестный автор. Борьба трудящихся Крыма против иностранной военной интервенции и контрреволюции в годы Гражданской войны. (Май 1918 г. — ноябрь 1920 г.) Симферополь: Крымиздат, 1961.

Озеров Л. Девушка с винтовкой // Sevastopol November 1941 — July 1942.

Октябрьская Р. Ф. (ред.). Историку на заметку. Из архива адмирала Ф. С. Октябрьского. Севастополь: Мистэ, 2013.

Октябрьский Ф. С. Оборона Севастополя // Sevastopol November 1941–July 1942.

Петров Е. Севастополь держится // Sevastopol November 1941 — July 1942.

Рудный М. Восемь месяцев // Sevastopol November 1941 — July 1942.

Соболев Л. На старых стенах // Sevastopol November 1941 — July 1942.

Соловьев Л., Когут М. Севастопольские ночи // Sevastopol November 1941 — July 1942.

Толстой А. Флаг над Севастополем // Sevastopol November 1941 — July 1942.

Туровский М. Подземный город // Sevastopol November 1941 — July 1942.

Хамадан А. Севастопольцы. Записки военного корреспондента. М.: Молодая гвардия, 1942. Книга переиздана севастопольским издательством «Гит Пак» в 2014.

Эренбург Илья. Город мужества // Sevastopol November 1941–July 1942. Articles, Stories and EyeWitness Accounts by Soviet War-Correspondents. London: Hutchinson, 1942.

Газетные статьи

Bingham George C. Third Earl of Lucan, report // The Times, Monday, November 13, 1854, as reprinted from the London Gazette Extraordinary of Sunday, November 12, 1854.

Engels Frederick. The Battle of the Chernaya // New York Daily Tribune, No. 4494 (14 September 1855), reproduced in Маркс К., Энгельс Ф. Полное собрание сочинений. Т. 14. М.: Прогресс, 1980.

Крымский вестник, № 246, воскресенье 16 (29) октября 1905; № 248, среда 18 (31) октября 1905; № 270, среда 23 ноября (6 декабря) 1905.

Севастопольская газета, № 60, вторник 14 (27) марта 1906; № 65, воскресенье 19 марта (1 апреля) 1906; № 70, суббота 25 марта (7 апреля) 1906; № 73, четверг 30 марта (12 апреля) 1906; № 189, 20 августа (2 сентября) 1906.

Известия Севастопольского Совета Военных и Рабочих Депутатов, № 148, 15 (28) ноября 1917.

Известия Севастопольского военно-революционного комитета, № 1, 19 декабря 1917 (1 января) 1918.

D. Другие опубликованные работы

Agence France-Presse. Crimean court bans «extremist» Tatar governing body // The Guardian. 16 April 2016.

Amos Howard. Ukraine crisis fuels secession calls in pro-Russian south // The Guardian. 23 February 2014.

Anon [Believed to be David Urquhart]. British Diplomacy Illustrated in the Affair of the «Vixen» Addressed to the Commercial Constituency of Great Britain, 3rd. ed. Newcastle: Currie and Bowman, 1839.

Aksan Virginia H. Ottoman Wars 1700–1870. Harlow: Pearson Education, 2007.

Aksyonov Vassily. The Island of Crimea. London: Hutchinson, 1985. Первое издание: Аксенов В. Остров Крым. Ann Arbor: Ardis Publishers, 1981.

Anderson Matthew S. Great Britain and the Growth of the Russian Navy in the Eighteenth Century // Mariner’s Mirror 42 (1956).

Andolenko, Lieutenant-Colonel Serge. The Imperial Heritage // B. H. Liddell Hart (ed.). The History of the Red Army. London: Weidenfeld and Nicolson, 1956.

Ardeleanu Constantin. A British Military Mission to the Near East, Russia and the Danubian Principalities (1835–1836) // Anuarul Institutului de Istorie A. D. Xenopol, t. XLVIII, 2011.

Ascherson Neal. Black Sea: The Birthplace of Civilisation and Barbarism. London: Vintage, 2007.

Axworthy Mark. Scafes, Cornel and Craciunoiu, Cristian, Third Axis. Fourth Ally. The Romanian Armed Forces in the European War, 1941–1945. London: Arms and Armour Press, 1995.

Bascomb Neal. Red Mutiny: The True Story of the Battleship Potemkin Mutiny. New York: Houghton Mifin, 2007.

Baumgart Winfried. The Crimean War 1853–1856. London: Oxford University Press, 1999/

Bevan John. The Infernal Diver: the lives of John and Charles Deane, their invention of the diving helmet and its first application to salvage, treasure hunting, civil engineering and military uses. London: Submex, 1996.

Black Jeremy. War and the World: Military Power and the Fate of Continents. Yale: University Press, 1998.

Blair Dr J. S. G. Nikolai Ivanovich Pirogov (1810–1881) // Journal of the Royal Army Medical Corps (2002), vol. 148.

Blakemore Porter R. Manstein in the Crimea: The Eleventh Army Campaign, 1941–1942 [dissertation]. Ann Arbor, Mich: University Microfilms International, 1979 and 1992.

Browne Anthony M. Memories of Winston Churchill // Finest Hour 50 (Winter 1985–86).

Buchner Alex. Ostfront 1944: The Defensive Battles on the Russian Front 1944. West Chester, PA: Schiffer Military History, 1991.

Bukkvoll Tor. Ukraine and European Security. London: Pinter, 1997.

Bulgakov Mikhail. Belaya Guardiya [The White Guard], trans. Marian Schwartz. New Haven, Connecticut: Yale University Press, 2008. [Булгаков М. А. Белая гвардия: Роман. Любое издание.]

Bushkovitch Paul. A Concise History of Russia. New York: Cambridge University Press, 2012.

Cabrol Jean F. H. B. Le Marechal de Saint Arnaud en Crimée [Маршал де Сент-Арно в Крыму]. Paris: Stock et Tresse et Co., 1895.

Callwell Charles E. Military Operations and Maritime Preponderance: Their Relations and Interdependence. Edinburgh and London; William Blackwood and Sons, 1905. Republished with a new introduction and notes by Colin Gray in 1996 by the United States Naval Institute, Annapolis, Maryland.

Carleton Greg. Forever a Time of Troubles // History Today, February 2015.

Carley Michael J. Revolution and Intervention: the French Government and the Russian Civil War, 1917–1919. Kingston, Ontario: McGill-Queen’s University Press, 1983.

Carell Paul. Scorched Earth: Hitler’s War on Russia, vol. 2. London: Harrap, 1970.

Carter Joseph C. and Mack Glenn R. (eds). Crimean Chersonesos: City, Chora, Museum, and Environs. Austin, Texas: Institute of Classical Archaeology, 2003.

Chesney Charles. Chinese Gordon // Fraser’s Magazine for Town and Country, vol. LXXIX, No. CCCCLXX, February 1869.

Churchill Winston. The World Crisis 1911–1914. London: Thornton Butterworth, 1923.

Clark Alan. The Donkeys: A History of the British Expeditionary Force in 1915. London: Hutchinson, 1961.

Cohen Ariel, and Hamilton Robert E. The Russian Military and the Georgian War: Lessons and Implications. Carlisle, PA: Strategic Studies Institute, June 2011.

Cook Stanley A., Adcock Frank E. and Charlesworth Martin P. The Cambridge Ancient History, vol. VIII, Rome and the Mediterranean 218–133 BC. Cambridge: University Press, 1930.

Cooke Brian. The Grand Crimean Central Railway. Knutsford: Cavalier House, 1990 and 1997.

Cross Anthony. A Russian Engineer in Eighteenth-Century Britain: The Journal of N. I. Korsakov, 1776–7 // The Slavonic and East European Review, Vol. 55, No. 1 (January 1977).

_____. By the Banks of the Neva: Chapters from the Lives and Careers of the British in Eighteenth-Century Russia. Cambridge: University Press, 1997.

Curtiss John S. The Russian Army Under Nicholas I, 1825–1855. Durham, NC: Duke University Press, 1965.

_____. Russia’s Crimean War. Durham, NC: Duke University Press, 1979.

David Saul. Victoria’s Wars. London: Penguin, 2007.

Dallin Alexander. German Rule in Russia 1941–1945. A Study of Occupation Policies. London: Macmillan, 1957.

Davies Norman. Vanished Kingdoms: The History of Half-Forgotten Europe. London: Allen Lane, 2012.

_____. Europe: A History (London: Bodley Head, 2014)

Dawson Anthony (ed.). Letters from the Light Brigade: The British Cavalry in the Crimean War. Barnsley: Pen & Sword Military, 2014.

De Carbonnel Alissa. RPT-INSIGHT-How the Separatists delivered Crimea to Moscow. 13 March 2014.

Dick C. J. Decisive and Indecisive Military Operations, vol. 2, From Defeat to Victory. The Eastern Front, Summer 1944. Lawrence, Ka: University Press of Kansas, 2016.

Donnell Clayton. The Defence of Sevastopol 1941–1942. The Soviet Perspective. Barnsley: Pen & Sword Military, 2016.

Douglas Howard. Remarks on the Naval Operations in the Black Sea and the Siege of Sevastopol, 2nd ed. London: John Murray, 1855.

_____. A Treatise of Naval Gunnery. London: John Murray, 1860.

Duckers Peter. The Crimean War at Sea: Naval Campaigns Against Russia, 1854–6. Barnsley: Pen & Sword Maritime, 2011.

Durant Mary. Catherine’s Boat Ride // Horizon — A Magazine for the Arts, vol. VIII, no. 4 (Autumn 1966).

Dvoichenko-Markov Eufrosina. Americans in the Crimean War // Russian Review, Vol. 13, No. 2 (April 1954).

EU Joint Declaration of the Eastern Partnership Summit, Vilnius, 28–29 November 2013.

EU External Action Fact Sheet. The EU non-recognition policy for Crimea and Sevastopol. Brussels, March 2016.

Fedosov Dmitry. Under the Saltire: Scots and the Russian Navy, 1690s-1910s // Murray Frame & Mark Cornwall (eds). Scotland and the Slavs: Cultures in Contact 1500–2000. Newtonville, Massachusetts and Saint Petersburg: Oriental Research Publishers, 2001.

Ffrench Blake Robert L. V. F. The Crimean War. Barnsley: Pen & Sword Military, 2006.

Figes Orlando. A People’s Tragedy: The Russian Revolution 1891–1924. London: Jonathan Cape, 1996.

_____. Crimea: The Last Crusade.London: Allen Lane, 2010.

Fisher Alan W. The Crimean Tatars. Stanford, CA: Hoover Institution Press, 1978.

Fitzpatrick Sheila. The Russian Revolution, 3rd ed. Oxford: Oxford University Press, 2008.

Fletcher Ian and Ishchenko Natalia. The Battle of the Alma 1854: First Blood to the Allies in the Crimea Barnsley: Pen & Sword Military, 2008.

_____. The Crimean War. A Clash of Empires. Staplehurst: Spellmount, 2004.

Forczyk Robert. Where the Iron Crosses Grow. The Crimea 1941–44. Oxford: Osprey, 2014.

Freedman Lawrence. Strategy: A History. Oxford: University Press, 2013.

Frieser Karl-Heinz. Das Deutsche Reich und der Zweite Weltkrieg, Band 8, Die Ostfront 1943/1944 [Немецкий рейх и Вторая мировая война. Т. 8, Восточный фронт 1943/1944]. Munich: Deutsche Verlags-Anstalt, 2007.

Fukuyama Francis. The End of History? // The National Interest (Summer 1989).

Fuller J. F. C. The Decisive Battles of the Western World and their Influence upon History, vol. 2, From the Defeat of the Spanish Armada to the Battle of Waterloo. London: Eyre & Spottiswoode, 1955.

Fuller William C. Strategy and Power in Russia 1600–1914. New York: The Free Press, 1992.

Geifman Anna. Thou Shalt Kill: Revolutionary Terrorism in Russia, 1894–1917. Princeton, NJ: University Press, 1995.

Gibbon Edward. The History of the Decline and Fall of the Roman Empire, vol. II. London: Methuen, 1896.

_____. vol. V. 1898.

Glantz David M. Soviet Military Deception in the Second World War. London and New York: Frank Cass, 1989.

_____. Soviet Military Operational Art: In Pursuit of the Deep Battle. London: Routledge, 1991.

_____. Forgotten Battles of the German-Soviet War (1941–1945), vol II, The Winter Campaign (5 December 1941–April 1942. Carlisle, PA: privately published, 1999.

Goldfrank David M. The Origins of the Crimean War. New York: Longman, 1994.

Gordon Andrew. The Rules of the Game: Jutland and British Naval Command. London: John Murray, 1996.

Grant James. The Scottish Soldiers of Fortune; Their Adventures and Achievements in the Armies of Europe. London: Routledge, 1889. Republished by Forgotten Books, London in 2012.

Gray Colin S. Modern Strategy. Oxford: Oxford University Press, 1999.

_____. The Future of Strategy. Cambridge: Polity Press, 2015.

Grehan John and Mace Martin (eds). Despatches from the Front. British Battles of the Crimean Wars 1854–1856. Barnsley: Pen & Sword, 2014.

Halpern Paul G. The Naval War in the Mediterranean 1914–1918. London: Allen & Unwin, 1987.

_____. (ed.). The Royal Navy in the Mediterranean 1915–1918. London: Temple Smith, 1987.

_____. (ed.). The Mediterranean Fleet 1919–1929. Farnham: Ashgate, 2011.

de Haxthausen Auguste. Les Forces Militaires de la Russie sous les Rapports Historiques, Statistiques, Ethnographiques et Politiques [Вооруженные силы России. Исторические справки, статистика, этнография и политика]. Berlin: Behr & Paris: d’Amyot, 1853.

Heather Peter J. Empires and Barbarians. London: Macmillan, 2009.

Hendriks I. F., Bovill J. G., Boer F., Houwaart E. S. and Hogendoorn P. C. W. Nikolay Ivanovich Pirogov: a surgeon’s contribution to military and civilian anaesthesia // Anaesthesia (2015), vol. 70.

Herodotus. Trans. A. D. Godley. Histories, vol. II. London: Heinemann, 1921.

Herring George C. From Colony to Superpower: U. S. Foreign Relations since 1776. Oxford: University Press, 2008.

Hillgruber Andreas (ed.). Kriegestagebuch des Oberkommandos der Wehrmacht (Wehrmachtführungsstab), Band II: 1. Januar 1942–31. Dezember 1942 [Дневник боевых действий Верховного главнокомандования вермахта. Т. II: 1 января 1942–31 декабря 1942]. Frankfurt am Main: Bernard & Graefe, 1963.

Homer. Trans. E. V. Rieu. The Odyssey. London: Penguin, 1946.

Hopkirk Peter. The Great Game: On Secret Service in High Asia. London: John Murray, 1990.

Hore Peter. The World Encyclopedia of Battleships. London: Hermes House, 2005.

Hughes Daniel J. (ed.). Moltke on the Art of War. Selected Writings. New York: Ballantine Books, 1993.

Hythe Viscount, and Leyland John (eds.). The Navy Annual 1914. London: William Clowes, 1914.

Ingle Harold N. Nesselrode and the Russian Rapprochement with Britain, 1836–1844. Berkeley and London: University of California Press, 1976.

Jacobs Walter Darnell. Frunze: The Soviet Clausewitz 1885–1925. The Hague: Martinus Nijhoff, 1969.

James Robert R. (ed.). Winston S. Churchill: His Complete Speeches 1897–1963, vol. III. London/New York: Chelsea House Publishers & R. R. Bowker, 1974.

_____. Churchill Speaks. Winston S. Churchill in Peace and War. Collected Speeches, 1897–1963. Leicester: Windward, 1981.

Jane Fred T. The Imperial Russian Navy: Its Past, Present, and Future, rev. ed. London: W. Tacker, 1904.

Johnson Bagby, Laurie M. The Use and Abuse of Tucydides in International Relations // International Organization, Vol. 48. No. 1 (Winter, 1994).

Jones Archer. The Art of War in the Western World. New York: Barnes & Noble, 1987.

Judah Tim. In Wartime. Stories from Ukraine. London: Allen Lane, 2015.

Karpo, Vladimir (Карпов В. В.). Russia at War 1941–45. New York: Vendome Press, 1987.

_____. The Commander, trans. Yuri S. Shirokov and Nicholas Louis. London: Brassey’s, 1987.

_____. trans. Peter Lobig and Dr Werner Tschoppe. Der General und Ich. Berlin: Militärverlag der Deutschen Demokratischen Republik, 1989.

Kent Neil. Crimea. A History. London: Hurst, 2016.

Kenez Peter. The Defeat of the Whites. Civil War in South Russia, 1919–1920. Berkeley/Los Angeles: University of California, 1977.

Kinglake Alexander W. The Invasion of the Crimea: its Origin, and an Account of its Progress down to the Death of Lord Raglan, vols. II and III. Edinburgh and London: Blackwood, 1863 and 1868.

Kinvig Clifford. Churchill’s Crusade: The British Invasion of Russia 1918–1920. London: Hambledon Continuum, 2006.

Kirimli Hakan. Crimean Tatars, Nogays, and Scottish missionaries // Cahiers du monde russe, 45/1–2 (2004). P. 61–107.

Knight Roger. Britain Against Napoleon: The Organization of Victory 1793–1815. London: Allen Lane, 2013.

Kriegsgeschichtliches Forschungsanstalt des Heeres [Army Military Research Institute into the History of War], Der Weltkrieg 1914 bis 1918, vol. XIII, Die Kriegführung im Sommer und Herbst 1917. [The World War 1914 to 1918. The Conduct of War in the Summer and Autumn of 1917]. Berlin: Mittler & Sohn, 1942.

Krivosheev Grigori F. Soviet Casualties and Combat Losses in the Twentieth Century. London: Greenhill Books, 1997.

Kurat Akdes N. and Bromley John S. The Retreat of the Turks, 1683–1730, Chapter XIX // J. S. Bromley (ed.). Cambridge New Modern History, vol. VI, The Rise of Great Britain and Russia. Cambridge: University Press, 1970.

Lambert Andrew. Battleships in Transition. London: Conway Maritime Press, 1984.

_____. Admirals: The Naval Commanders who Made Britain Great. London: Faber and Faber, 2008.

_____. The Crimean War: British Grand Strategy against Russia, 1853–56. 2nd ed. Farnham: Ashgate, 2011.

Lasconjarias Guillaume and Larsen Jeffrey A. (ed.). NATO’s Response to Hybrid Treats. Rome: NATO Defense College, 2015.

Lemay Benoît, trans. Pierce Heyward. Erich von Manstein: Hitler’s Master Strategist. Havertown, PA; Newbury, Berkshire: Casemate, 2010. Originally published as Erich von Manstein. Le stratège de Hitler. Paris: Perrin, 2010.

Leyland John. Foreign Navies // Viscount Hythe (ed.). The Navy Annual 1913. Portsmouth: J. Griffin, 1913.

Lieb Peter. The German Occupation of the Ukraine, 1918 // Matthias Strohn (ed.), World War I Companion (Oxford: Osprey, 2013).

Lieven Dominic. Towards the Flame: Empire, War and the End of Tsarist Russia. London: Allen Lane, 2015.

Lincoln Bruce. Red Victory: A History of the Russian Civil War. London: Simon & Schuster, 1990.

Lo Bobo. Russian Foreign Policy in the Post-Soviet Era. Basingstoke: Palgrave Macmillan, 2002.

Longworth Philip. Russia’s Empires. Their Rise and Fall from Prehistory to Putin. London: John Murray, 2005.

Luttwak Edward N. The Grand Century of the Roman Empire from the First Century A. D. to the Third. Baltimore and London: Johns Hopkins University Press, 1976.

_____. The Grand Strategy of the Byzantine Empire. Cambridge, Massachusetts/London: Belknap Press, 2009.

de Madariaga Isabel. The Travels of General Francisco de Miranda in Russia. London: Kitchen & Barratt, 1950.

Marder Arthur J. From the Dreadnought to Scapa Flow, vol. I, The Road to War 1904–1914. London: Oxford University Press, 1961.

Massie Alastair. The National Army Museum Book of the Crimean War. London: Sidgwick & Jackson, 2004.

Massie Robert K. Nicholas and Alexandra. New York: Atheneum, 1967.

_____. Castles of Steel: Britain, Germany and the Winning of the Great War at Sea. London: Jonathan Cape, 2004.

_____. Peter the Great: His Life and World. London: Head of Zeus, 2012.

_____. Catherine the Great. London: Head of Zeus, 2012,

Mawdsley Evan. The Russian Civil War. Edinburgh: Birlinn, 2008. First published by Allen and Unwin in 1987.

McLaughlin Stephen. Pre-dreadnoughts vs. a Dreadnought: The Action off Cape Sarych, 18 November 1914 // Preston, Antony (ed.). Warship 2001–2002. London: Conway Maritime Press, 2001.

McMeekin Sean. The Russian Origins of the First World War. Cambridge, Massachusetts/London: Harvard University Press, 2013.

Mears Stephen W. George McClellan: The Young Napoleon. New York: Ticknor & Fields, 1988.

Medvedev Roy. Trans. Brian Pearce. Khrushchev. Oxford: Basil Blackwell, 1992.

Melvin, [Major General] Mungo. Manstein. Hitler’s Greatest General. London: Weidenfeld & Nicolson, 2010.

_____. (ed.). Thinking Strategically, 3rd ed. London: Royal College of Defence Studies, October 2010.

_____. Sevastopol: Crimean Citadel from Potemkin to Putin // RUSI Journal, vol. 159, no. 3, June/July 2014.

Mercer Patrick. Inkerman 1854: The Soldiers’ Battle. Oxford: Osprey 1998.

Milner Tomas. The Crimea, Its Ancient and Modern History; the Khans, the Sultans, and the Czars with Notices of its Scenery and Population. London: Longman, Brown, Green and Longmans, 1855.

Moffat Ian C. D. The Allied Intervention in Russia, 1918–1920: The Diplomacy of Chaos. Basingstoke: Palgrave Macmillan, 2015.

Monaghan Andrew. A ‘New Cold War’? Abusing History, Misunderstanding Russia. Royal Institute of International Affairs, Research Paper. May 2015.

_____. Putin’s Way of War. The «War» in Russia’s «Hybrid Warfare» // Parameters 45 (4). Winter 2015–2016.

_____. The New Politics of Russia. Manchester: University Press, 2016.

Montefore Simon Sebag. Catherine the Great and Potemkin: The Imperial Love Affair. London: Phoenix, 2011. First published in 2000 by Weidenfeld & Nicolson as Prince of Princes: The Life of Potemkin.

Murawski Marek J. Luftwaffe over Sevastopol. Lublin: Karego, 2008.

Neiberg Michael S., and Jordan David. The Eastern Front 1914–1920. London: Amber Books, 2008.

Nekrasov George. North of Gallipoli: The Black Sea at War 1914–1917. New York: Columbia University Press, 1992.

Norman Charles B. Battle Honours of the British Army. Uckfeld: Naval & Military Press, 2006. First published by Murray, London in 1911.

Oakes Augustus & Mowat, Robert B. (eds). The Great European Treaties of the Nineteenth Century. Oxford: Clarendon Press, 1918.

OKH Operations Order No. 7 dated 2 April 1944 — ‘Directive for Further Operations by Army Group A, Army Group South and Army Group Centre’.

Osipov K. Trans. Edith Bone. Alexander Suvorov. London: Hutchinson, 1941.

Owen Charles H. The Principles and Practice of Modern Artillery, 2nd ed. London: John Murray, 1873.

Paxman Jeremy. The English: A Portrait of a People. London: Penguin, 1999.

Pemberton William Baring. Battles of the Crimean War. London: Batsford, 1962.

Plokhy Serhii. The Last Empire: The Final Days of the Soviet Union. London: Oneworld, 2014.

_____. The Gates of Europe. A History of Ukraine. New York: Basic Books, 2015.

Pohl Dieter. Die Herrschaft der Wehrmacht. Deutsche Militärbesatzung und einheimische Bevölkerung in der Sowjetunion 1941–1944 [Власть вермахта. Немецкая военная оккупация и коренные народы Советского Союза 1941–1944]. Munich: Oldenbourg, 2008.

Ponting Clive. The Crimean War: The Truth Behind the Myth. London: Chatto & Windus, 2004; Pimlico, 2005.

Porter Whitworth. History of the Corps of Royal Engineers, vol. I. Chatham: Institution of Royal Engineers, 1889. Reprinted in 1977.

Porudominsky Vladimir Il’ich. Pirogov. Moscow: Young Guard, 1969.

Pryce-Jones David. The War That Never Was. The Fall of the Soviet Empire 1985–1991. London: Weidenfeld & Nicolson, 1995.

Puryear Vernon J. International Economics and Diplomacy in the Near East: A Study of British Commercial Policy in the Levant, 1834–1853. Stanford: University Press, 1935.

Pushkin Alexander. Trans. and ed. Stanley Mitchell, Eugene Onegin. London: Penguin Classics, 2008. [Пушкин А. С. Евгений Онегин. Любое издание.]

Qualls Karl D. From Ruins to Reconstruction. Urban Identity in Soviet Sevastopol after World War II. Ithaca and London: Cornell University Press, 2009.

Raphael-Leygues Jacques, and Barré Jean-Luc. Les Mutins de la Mer Noire [Восстания на Черном море]. Paris: Plon, 1981.

Rappaport Helen. No Place for Ladies: The Untold Story of Women in the Crimean War. London: Aurum Press, 2007.

Razumkov Centre. Political Process in the Crimea: The Phases of Development and Basic Trends // National Security and Defence No. 4 (16), 2001.

_____. Attitude of the Crimean Residents to Probable Treats and Issues Bearing a Strong Conflict Potential // National Security and Defence, No. 4–5 (121–123), 2011.

Riasanovsky Nicholas V. A History of Russia, 5th ed. Oxford/New York: Oxford University Press, Hurst 1993.

Rich Norman. Hitler’s War Aims: The Establishment of the New Order. London: André Deutsch, 1974.

Richards Don S. Conflict in the Crimea: British Redcoats on the Soil of Russia. Barnsley: Pen & Sword, 2006.

Richter Oliver. Unternehmen «Störfang» — Die Eroberung Sewastopols 1942 [Операция «Лов осетра» — Взятие Севастополя 1942] // Militär und Geschichte: Bilder, Tatsachen, Hintergründe (2008), Heft 42.

Rogers Robert & Walters Rhodri. How Parliament Works, 6th ed. Harlow: Pearson Education, 2006.

Royle Trevor. Crimea: The Great Crimean War 1854–1856. London: Little, Brown & Company, 1999; Abacus 2000.

Russell William H. General Todleben’s History of the Defence of Sebastopol. 1854–5. A Review. London: Tinsley Brothers, 1865.

Saab Ann Pottinger. The Origins of the Crimean Alliance. Charlottesville: University Press of Virginia, 1977.

Saibène Marc. La Flotte des Russes Blancs. Contribution de l’escadre française à l’évacuation des Russes blancs de Crimée, Novembre 1920 [Белый Русский флот. Вклад французской эскадры в эвакуацию Белой армии из Крыма в ноябре 1920 г.]. Rennes: Marines editions, 2008.

Sakwa Richard. Frontline Ukraine: Crisis in the Borderlands. London: I. B. Tauris, 2015.

Saul Norman E. Distant Friends: The United States and Russia, 1763–1867. Kansas: Kansas University Press, 1991.

Seaton Albert. The Crimean War: A Russian Chronicle. London: Batsford, 1977.

Sheehy Ann. The Crimean Tatars and Volga Germans: Soviet Treatment of Two National Minorities. London: Minority Rights Group, 1971.

Sherr James. Ukraine’s Fightback // The World Today, August and September 2014.

_____. The New East — West Discord. Russian Objectives, Western Interests // Clingendael Report, December 2015.

Sixsmith Martin. Russia: A 1,000 Year Chronicle of the Wild East. London: BBC and Random House, 2012.

Smele Jonathan D. The ‘Russian’ Civil Wars, 1916–1926: Ten Years that Shook the World. Oxford/New York: Oxford University Press, 2016.

Smith Jeremy. Leadership and Nationalism in the Soviet Republics, 1951–1959 // Smith Jeremy & Ilic Melanie (eds). Khrushchev in the Kremlin. Policy and Government in the Soviet Union, 1953–1964. London: Routledge, 2011.

Smithurst Peter. The Pattern 1853 Enfeld Rifle. Oxford: Osprey, 2011.

Solzhenitsyn Aleksandr I. The Gulag Archipelago 1918–1956. An Experiment in Literary Investigation V–VII. New York: Harper & Row, 1977. [Солженицын А. И. Архипелаг ГУЛАГ. Любое издание.]

Sondhaus Lawrence. Naval Warfare, 1815–1914. London: Routledge, 2000.

_____. Navies of Europe. London: Longman, 2002.

Sutyakin Igor. Russian Forces in Ukraine, Royal United Services Institute Briefing Paper, March 2015.

Von Staden Heinrich. The Land and Government of Muscovy: A Sixteenth-Century Account. Stanford: University Press, 1967.

Staff Gary. German Battlecruisers of World War One. Their Design, Construction and Operations. Barnsley: Seaforth Publishing, 2014.

Stahel David. Operation Barbarossa and Germany’s Defeat in the East. Cambridge: University Press, 2009.

Stein Marcel. Trans. Gwyneth Fairbank. Field Marshal von Manstein. The Janus Head. A Portrait. Solihull: Helion, 2007. Originally published in German as Der Januskopf — Feldmarschall von Manstein. Eine Neubewertung. Bissendorf: Biblio Verlag, 2004.

Stevens Carol B. Russia’s Wars of Emergence 1460–1730. Harlow: Pearson Education, 2007.

Stone Norman. The Eastern Front 1914–1917. New York: Charles Scribner’s Sons, 1975.

Strabo. Trans. Horace L. Jones. Geographica, vol. III. London: Heinemann, 1924.

Strachan Hew. Soldiers, Strategy and Sebastopol // The Historical Journal, vol. 21, no. 2 (June, 1978).

_____. The First World War, vol. I, To Arms. Oxford: University Press, 2001.

Stille Mark. British Battlecruiser vs. German Battlecruiser. Oxford: Osprey, 2013.

Sweetman John. Balaklava 1854. London: Osprey, 1990.

_____. The Crimean War 1854–1856. Oxford: Osprey, 2001.

Taube Gerhard. Festung Sewastopol [Fortress Sevastopol]. Hamburg: E. S. Mittler & Sohn, 1995.

Taubman William. Khrushchev. The Man and His Era. London: Free Press, 2003.

Temperley Harold. England and the Near East: The Crimea. London: Longmans Green, 1936.

Tennyson Alfred. ‘The Charge of the Light Brigade’, Poems of Tennyson. Oxford: Oxford University Press, 1926.

Thucydides. Trans. Charles Forster Smith. History of the Peloponnesian War. London: Heinemann and Cambridge, Massachusetts: Harvard University Press, 1956.

Tieke Wilhelm. Kampf um die Krim 1941–1944 [The Battle for the Crimea, 1941–1944]. Gummersbach: Selbstverlag Wilhelm Tieke, 1975.

Tredea John & Sozaev Eduard. Russian Warships in the Age of Sail 1696–1860. Barnsley: Seaforth Publishing, 2010.

Trevor-Roper Hugh R. (ed.). Hitler’s War Directives 1939–1945 [texts from Walter Hubatsch, Hitlers Weisungen für die Kriegführung 1939–1945]. London: Sidgwick and Jackson, 1964.

Tuchman Barbara W. The Guns of August. London: Penguin, 2014. First published by Macmillan in 1962.

Tyrell Henry. History of the War with Russia: Giving Full Details of the Operations of the Allied Armies, in three volumes. London: The London Printing & Publishing Company, 1855–1858.

Vanden Bosch Michael and Bartlett Roger. More light on the Upton Family’, Parts One, Two, and Tree // The War Correspondent, vol. 30, no. 1 (April 2012) & no. 3 (October 2012).

Van der Vat Dan. The Ship that Changed the World, 2nd ed. Edinburgh: Birlinn, 2000.

Veit Chuck. The Yankee Expedition to Sebastopol: John Gowen and the Raising of the Russian Black Sea Fleet 1857–1862. Lulu.com, 2014.

Vulliamy Colwyn E. Crimea: The Campaign of 1854–56. London: Jonathan Cape, 1939.

Walker Jonathan. Operation Unthinkable. The Third World War. British Plans to Attack the Soviet Empire, 1945. Stroud: The History Press, 2013.

Walsh Stephen. The Russian Army and the Conduct of Operations in 1914 // British Journal for Military History, Volume 2, Issue 2, February 2016.

War Office, Great Britain. Handbook of the Russian Army, 6th ed. London: General Staff, War Office, 1914.

Wegner Bernd. Die Kämpfe auf der Krim // Der Globale Krieg: Die Ausweitung zum Weltkrieg und der Wechsel der Initiative 1941–1943 [Сражения в Крыму // Глобальная война: Расширение до мировой войны и переход инициативы 1941–1943] Das deutsche Reich im Zweiten Weltkrieg, vol. 4. Stuttgart: Deutsche Verlags-Anstalt, 1990.

Werth Alexander. Russia at War 1941–1945. London: Pan Books, 1965.

Wheeler-Bennett John W. Hindenburg: The Wooden Titan. London: Macmillan, 1967.

Whisenhunt William B., and Saul Norman E. New Perspectives on Russian — American Relations. New York and Abingdon: Routledge, 2016.

Williams Brian G. The Crimean Tatars: From Soviet Genocide to Putin’s Conquest. London: Hurst & Company, 2015.

Wilson Andrew. Ukraine Crisis. What it Means for the West. New Haven and London: Yale University Press, 2014.

Wolmar Christian. Engines of War: How Wars Were Won and Lost on the Railways. London: Atlantic Books, 2010.

Woodham-Smith Cecil. The Reason Why: The Story of the Fatal Charge of the Light Brigade. London: Penguin, 2000. First published by Constable in 1953.

–, Queen Victoria. Her Life and Times, vol. I: 1819–1861. London: Cardinal, 1975. First published by Hamish Hamilton in 1972.

Wrangel Alexis. General Wrangel 1878–1929. Russia’s White Crusader. London: Leo Cooper, 1990.

Алиева С. (ред.). Так это было: Национальные репрессии в СССР, 1919–1952 годы. М.: Российский международный культурный фонд, 1993.

Алтабаева Е. Б. Смутное время: Севастополь в 1917–1920 годах. Севастополь: Телескоп, 2004.

Басов А. Крым в Великой Отечественной войне 1941–1945. М.: Наука, 1987.

Ванеев Г. И. Севастополь: Страницы истории 1783–1983. Справочник. Симферополь: Таврия, 1983.

_____. Cевастополь 1941–1942. Хроника героической обороны, 2 т. Киев: Украина, 1995.

Ванеев Г. И., Кондранов И. П., Коротков М. А., Фомина Н. Н. Севастополю 200 лет. 1783–1983. Сборник документов и материалов. Киев: Наукова думка, 1983.

Горбачев С. П. От Третьей обороны — к Русской весне. К годовщине возвращения Севастополя и Крыма в состав России. Симферополь: Салта ЛТД, 2015.

Гребенщикова Г. А. Черноморский флот в годы правления Екатерины II. СПб.: Остров, 2012.

Губогло М. Н., Червонная С. М. Крымско-татарское национальное движение, т. 2. М.: ЦИМО, 1992.

Добрый А., Борисова И. Добро пожаловать в Севастополь. Путеводитель. Севастополь: Арт-Принт, 2003.

Задорожная Н. Ф. Дом-музей севастопольских подпольщиков 1942–1944 гг. Севастополь: Борисов, 2007.

Зайончковский П. А. Николай I и его время. М.: Олма-Пресс, 2000.

Звегинцов В. В. Русская армия 1914 г.: подробная дислокация, формирования 1914–1917 гг., регалии и отличия. Париж: самостоятельная публикация, 1959.

Иванов В. Б. Севастопольская эпопея 1941–1944 гг. в официальных документах. Севастополь: Библекс, 2004.

Ивицкая О. Е. Один год из жизни адмирала. Малоизвестные факты биографии адмирала А. В. Колчака // Севастополь — взгляд в прошлое. Севастополь: Арефьев, 2007.

Карпов В. В. Полководец. М.: Советский писатель, 1988; 2-е изд. М.: Вече, 2014 под названием «Полководец. Война генерала Петрова».

Козлов Д. Ю. «Странная война» в Черном море (август — октябрь 1914 года). М.: Квадрига, 2009.

Комоедов В. П. (ред.). Черноморский флот России (исторический очерк). Симферополь: Таврида, 2002.

Лебедев А. А. У истоков Черноморского флота России. СПб.: Гангут, 2011.

Ленин В. И. Войско и революция // Новая жизнь, № 14, 16 ноября 1905.

Макареев М. В., Рыжонок Г. Н. Черноморский флот в биографиях командующих. Т. 1, 1783–1917. Севастополь: Мир, 2004.

Меншиков А. С. Донесение генерал-адъютанта князя Меншикова о наступательном действии отряда генерал-лейтенанта Липранди против лагеря союзников, прикрывавших дорогу из Севастополя в Балаклаву // Русский инвалид. № 235, 1854 и Северная пчела. № 236, 1854.

Моргунов П. А. Героический Севастополь. М.: Наука, 1979.

Морозов М. Воздушная битва за Севастополь. М.: Яуза, 2007.

Музей героической обороны и освобождения Севастополя «Сапун-гора». Симферополь: ПолиПРЕСС, 2006.

Неизвестный автор. Бастионы Севастополя. Сборник рукописей, представленных его императорскому высочеству государю наследнику цесаревичу о Севастопольской обороне севастопольцами. М.: Военное издательство, 1998.

Неизвестный автор. Путешествие ее императорского величества в полуденный край России, предприемлемое в 1787 году. СПб.: Горный институт, 1786.

Неизвестный автор. Собор Святого равноапостольного князя Владимира — усыпальница выдающихся адмиралов Российского императорского флота. Симферополь: Бизнес-Информ, 2004.

Неизвестный автор. Из истории флота. Морской торговый флот // International Maritime Journal, No. 3, 2007.

Прохоров Д. А., Храпунов Н. И. Краткая история Крыма. Симферополь: Доля, 2013. Переиздано: Наследие тысячелетий, 2017.

Раздолгин А. А. Флот России. СПб.: Морской Петербург, 2003.

Свечин А. А. Стратегия. 2-е изд. М.: Военный вестник, 1927. Английский перевод, ed. Kent D. Lee, was published by East View Information Services, Minneapolis, Minnesota in 1992.

Тарле Е. В. Крымская война. Т. 2. М.; Л., 1945.

Усольцев В. С. Фома Фомич Мекензи. Севастополь: Арт-Принт, 2001.

Ченнык С. В. Крымская кампания 1854–1856 гг. Восточной войны 1853–1856 гг. в пяти частях. Симферополь: Гала, 2010–2014.

_____. Часть II. Альма (2011).

_____. Часть IV. От Балаклавы к Инкерману (2014).

_____. Часть V. Последний штурм (2014).

Черноусов А. А. Адмирал М. П. Лазарев. Роль личности в истории России. СПб.: Гангут, 2011.

Чикин А. М. Севастополь: историко-литературный справочник. Севастополь: Вебер, 2008.

Шавшин В. Г. Бастионы Севастополя. Севастополь: Таврия-Плюс, 2000.

Широкорад А. Б. Битва за Черное море. М.: Транзиткнига, 2005.

_____. Черноморский флот в трех войнах и трех революциях. М.: Хранитель, 2007.

Ресурсы, доступные онлайн

Alpert Lukas I. Crimean Tatar Leader Is Barred From Returning to Russia // The Wall Street Journal (22 April 2014), http://www.wsj.com/articles/SB10001424052702304049904579517073656192990.

Backmann Christina. Major James George Semple Lisle and his wives // http://www.tufftuff.net/majorsemple.htm.

BBC Report. Russian troops storm Ukrainian bases in Crimea, 22 March 2014, http://www.bbc.co.uk/news/world-europe-26698754.

Elder Miriam. Ukrainians protest against Russian language law // The Guardian (4 July 2012), https://www.theguardian.com/world/2012/jul/04/ukrainians-protest-russian-language-law.

European Council/ Conclusions of the European Council (20/21 March 2014), http://www.consilium.europa.eu/uedocs/cms_data/docs/pressdata/en/ec/141749.pdf.

EU Eastern Partnerships (May 2009), \ http://www.eeas.europa.eu/ukraine/about/index_en.htm.

EU Text of the [Ukrainian] Association Agreement (undated), http://www.eeas.europa.eu/ukraine/pdf/3_ua_title_ii_pol_dialogue_reform_pol_assoc_coop_convergence_in_fsp_en.pdf.

Glantz David. Vladimir the Terrible // The Economist, 20 September 2014, http://www.economist.com/news/letters/21618669-letters-editor.

Hansard. House of Lords debate, 16 February 1855, http://hansard.millbanksystems.com/lords/1855/feb/16/army-reform-army-service-act-amendment#S3V0136P0_18550216_HOL_5.

Hattendorf John B. The Idea of a «Fleet in Being» in Historical Perspective // Naval War College Review (Winter 2014), https://www.academia.edu/5367169/_Te_Idea_of_a_Fleet_in_Being_in_Historical_Perspective.

Hibbert Hugh R. Letters and Papers of Colonel Hugh Robert Hibbert (1828–1895), mainly relating to service in the Crimean War, 1854–1855, http://discovery.nationalarchives.gov.uk/details/rd/fe1d0b65-fc6d-4073–9c89-a072cd3f3198.

Hoffman Frank G. Conflict in the 21st Century: The Rise of Hybrid Wars. Arlington: Virginia: Potomac Institute for Policy Studies, December 2007, http://www.potomacinstitute.org/images/stories/publications/potomac_hybridwar_0108.pdf.

Kramer Mark. Why Did Russia Give Away Crimea Sixty Years Ago? // Wilson Centre, Cold War International History Project e-Dossier No. 47 (19 March 2014), https://www.wilsoncenter.org/publication/why-did-russia-give-away-crimea-sixty-years-ago.

Nitu Victor. The 3rd Army in the Ukraine and the Crimea — 1941 // Romanian Armed Forces in the Second World War, http://www.worldwar2.ro/arr/?article=6.

OSCE Report. The Integration of the Formerly Deported People in Crimea, Ukraine. Needs Assessment (August 2013), http://www.osce.org/hcnm/104309?download=true.

OSCE/ODIHR ‘Ukraine Presidential Election 17 January and 7 February 2010 Election Mission Final Report’, Annex 2, Turnout and Results by Region, http://www.osce.org/odihr/elections/ukraine/67844?download=true.

Paton Walsh Nick. Russia tells Ukraine to stay out of NATO // The Guardian (8 June 2006), https://www.theguardian.com/world/2006/jun/08/russia.nickpatonwalsh.

Pohl Otto J. The Deportation and Fate of the Crimean Tatars (April 2000), a conference paper published by the International Committee for Crimea, http://www.iccrimea.org/scholarly/jopohl.html.

Quinn Alison. Leader of Crimean Tatars Labelled ‘Extremist’, Banned From Home // The Moscow Times (6 July 2014), https://themoscowtimes.com/articles/leader-of-crimean-tatars-labeledextremist-banned-from-home-37050.

Stewart Dale B. The Russian — Ukrainian Friendship Treaty and the Search for Regional Stability in Eastern Europe // Naval Postgraduate School, Monterey California (December 1997), http://calhoun.nps.edu/bitstream/handle/10945/8939/russianukrainian00stew.pdf.

Timchenko Zinayida. Pivnichno-Kryms,kyy kanal. Istoriya budivnytstva [Северо-Крымский канал. История строительства] // Istorichna Pravda (13/05/2014), http://www.istpravda.com.ua/articles/2014/05/13/142692/.

Ukrainian Parliament [Верховная Рада], National Constitution, http://faolex.fao.org/docs/pdf/ukr127467E.pdf.

_____. Ratification of Russian-Ukrainian Friendship Treaty of 1997 (14 January 1998), http://zakon5.rada.gov.ua/laws/show/13/98-вр.

United Nations, Resolution. Territorial Integrity of Ukraine, http://www.un.org/press/en/2014/ga11493.doc.htm.

United Nations Security Council. Complaint by Ukraine regarding the Decree of the Supreme Soviet of the Russian Federation concerning Sevastopol. Decision of 20 July 1993 (3256th meeting): statement by the President, http://www.un.org/en/sc/repertoire/93–95/Chapter%208/EUROPE/93–95_8–22-UKRAINE.pdf.

United States Department of State. Papers relating to the Foreign Relations of the United States, 1918. Russia, vol. I, American and Russian Special Missions. Washington, DC: US Government Printing Office, 1918, http://digital.library.wisc.edu/1711.dl/FRUS.FRUS1918v1.

Vetch R. H. Gordon, Sir (John) William (1814–1870) // rev. James Lunt. Oxford Dictionary of National Biography. Oxford: Oxford University Press, 2004, http://www.oxforddnb.com/view/article/11069.

Авакян В. Клементина Черчилль в Севастополе // Международная жизнь. № 5 (май 2010), https://interaffairs.ru/jauthor/material/242.

Болотина Н. Ю. Главная крепость «должна быть Севастополь»: Документы о создании базы Черноморского флота. 1784–1793 гг. // http://www.drevlit.ru/docs/russia/XVIII/1780–1800/Osnov_Sevastopol/text.php.

Герасимов В. Ценность науки в предвидении // Военно-промышленный курьер. № 8 (476). 27 февраля — 5 марта 2013, http://www.vpk-news.ru/articles/14632.

Екатерина Вторая и Г. А. Потемкин. Личная переписка (1769–1791) / под ред. В. С. Лопатина. М.: Наука, 1997, http://az.lib.ru/e/ekaterina_w/text_0030.shtml.

Заседание Президиума Верховного Совета СССР USSR 19 февраля 1954, http://digitalarchive.wilsoncenter.org/document/119638.

Кобут-Кубитович. Воспоминания о Балаклавском деле 13-го октября 1854 года // Военный сборник, 1859, № 2, http://marksrussianmilitaryhistory.info/Kubitovich.htm.

Кожухов С. Из крымских воспоминаний о последней войне // Русский архив. 1869. Т. 7, http://marksrussianmilitaryhistory.info/Kozhukhov.htm.

Ленин В. И. Речь от 1 июля 1921 «В защиту тактики Коммунистического Интернационала», https://www.marxists.org/archive/lenin/works/cw/pdf/lenin-cw-vol-32.pdf.

Липранди П. П. Донесение генерал-лейтенанта Липранди, командующего двенадцатой пехотной дивизией, генерал-адъютанту князю Меншикову от 14 (26) октября 1854 [No. 3076], http://www.marksrussianmilitaryhistory.info/Liprandi.htm.

Неизвестный автор. Russia deploys S-400 anti-aircraft missile system in Crimea // http://www.unian.info/society/1467421-russia-deploys-s-400-anti-aircraft-missile-system-in-crimea.html.

Неизвестный автор. Иосиф Сталин в Севастополе, 22 января 2015 // http://www.liveinternet.ru/users/4768613/post351007906/.

Неизвестный автор. История российского флота. Глава 3. «Чесма и Патрас», http://www.neva.ru/EXPO96/book/chap3–4.html.

Неизвестный автор. Штурм Сапун-горы. 27.02.2015, http://www.pomnivoinu.ru/home/reports/1751/.

Николай II. Дневники Николая Второго, http://www.tsaarinikolai.com/tekstit/Dnevniki_Nikolaja.pdf; http://emalkrest.narod.ru/txt/1913.htm.

Островский А. Н. Письма, http://az.lib.ru/o/ostrowskij_a_n/text_0560.shtml.

Путин В. В. Обращение к Федеральному собранию 25 апреля 2005 г., http://kremlin.ru/events/president/transcripts/22931.

_____. Обращение Президента Российской Федерации, Кремль, 18 марта 2014, www.kremlin.ru/events/president/news/20603.

_____. Выступление на праздничном концерте, посвященном 69-й годовщине Победы в Великой Отечественной войне и 70-летию освобождения Севастополя от немецко-фашистских захватчиков, http://kremlin.ru/events/president/transcripts/20993.

_____. Речь «Мы вместе!» на митинге-концерте в Москве в честь первой годовщины воссоединения Крыма и Севастополя с Россией 18 марта 2015, http://kremlin.ru/events/president/news/47878.

Республика Крым. Конституция Автономной Республики Крым (1998), http://zakon3.rada.gov.ua/laws/show/350–14.

Рыжов И. И. О сражении под Балаклавой. Записка генерал-лейтенанта Рыжова // Русский вестник, апрель 1870, том 86, http://www.marksrussianmilitaryhistory.info/Ryzhov.htm.

Соколов Д. Месть победителей. Красный террор в Севастополе в 1920–1921 гг. // Русская линия, 22.10.2007, http://rusk.ru/st.php?idar=112133.

_____. Два месяца из жизни красного Севастополя. Малоизвестные страницы истории города в ноябре — декабре 1920 г. // Русская линия, 27.10.2015, http://rusk.ru/st.php?idar=72992.

Шишелина Л. Н. Россия — Вишеградская группа и программа «Восточное партнерство» // Шишелина Л. Н. и др. Отношения России и стран Вишеградской группы: испытание Украиной. Доклад 22/2015. М.: Российский совет по международным делам, 2015, http://russiancouncil.ru/common/upload/RIAC–Visegrad-Report22-Eng.pdf.

Шмидт-Очаковский Е. Лейтенант Шмидт, «Красный адмирал»: Воспоминания сына. Одесса: КП ОГТ, 2006.

Шпакова И. А вы росли вместе с войной. Иного мира вы не знали… // Севастопольские известия. № 24 (1871). 25 июня 2016, https://sevzakon.ru/view/pressa/gazeta/14032/14970/.

Список таблиц

0.1. Офицерские звания в армии во время Второй мировой войны

0.2. Офицерские звания на флоте во время Второй мировой войны

0.3. Общие условные обозначения на цветных картах 2–17

3.1. Оборонительные укрепления, защищавшие Севастополь с суши, до Крымской войны

3.2. Береговая оборона Севастополя, осень 1853 г.

3.3. Береговая оборона Севастополя, май 1854 г.

12.1. Береговые батареи Севастополя (середина ноября 1941 г.)

12.2. Оборонительные рубежи Севастополя (на 1 ноября 1941 г.)

13.1. Организация обороны и состав сил Севастопольского оборонительного района (9 ноября 1941 г.)

13.2. Дополнительные батареи береговой обороны Севастополя

14.1. Дислокация советских войск под Севастополем, 1 июня 1942 г.

14.2. Артиллерия войск оси на Севастопольском фронте, 6 июня 1942 г.

14.3. Соотношение сил под Севастополем, 17/18 июня 1942 г.

15.1. Боевые порядки немецкой одиннадцатой армии, апрель 1944 г.

15.2. Состав немецких и румынских войск, оборонявших Севастополь, 18 апреля 1944 г.

Карты

1. Севастополь и Черноморский регион

2. Исторические объекты и памятники в центре Севастополя

3. Древний Крым и Херсонес

4. Главные бухты и мысы Севастополя

5. Сражение на Альме, 20 сентября 1854 г.

6. Полуостров Херсонес в период Крымской кампании 1854–1855 гг.

7. Балаклавское сражение 25 октября 1854 г.

8. Инкерманское сражение 5 ноября 1854 г.

9. Штурм Севастополя союзниками 7–8 июня и 8 сентября 1855 г.

10. Сражение на Черной речке 16 августа 1855 г.

11. Черное море в период Первой русской революции и Первой мировой войны 1905–1915 гг.

12. Наступление Красной армии на Крым 7–16 ноября 1920 г.

13. Оборона Севастополя: первое и второе наступления войск оси, октябрь — декабрь 1941 г.

14. Наступление войск оси в Крыму

15. Севастополь: третье наступление войск оси на Севастополь 2 июня — 4 июля 1942 г.

16. Освобождение Крыма 8 апреля — 12 мая 1944 г.

17. Сражение за Севастополь 5–12 мая 1944 г.

Фотоматериалы

1. В 422–421 гг. до н. э. греки основали колонию на юго-западе Крыма и назвали ее Херсонес, город на полуострове. Вопреки всему их богатый и процветающий город просуществовал почти 2000 лет. Изображенная здесь базилика — один из самых известных памятников Херсонеса. © Владимир Зизак

2. Собор Св. Владимира, построенный среди развалин древнего Херсонеса во второй половине XIX в., был разрушен во время Второй мировой войны. Тщательно восстановленный, он был повторно освящен в 2004 г. в присутствии президентов России и Украины. © Владимир Зизак

3. Князь Григорий Александрович Потемкин (1739–1791), фаворит и доверенное лицо Екатерины II и губернатор Новороссии, убеждал императрицу присоединить Крым и основать военно-морскую базу в удобной бухте Ахтиар, вскоре переименованной в Севастополь. © Hulton Archive/Getty Images

4. Императрица Екатерина II Великая (1729–1796) с помощью Потемкина расширила границы Российской империи до Черного моря за счет Османской империи и Крымского ханства. Она инспектировала недавно основанный город Севастополь в мае 1787 г. © Fine Art Images/Heritage Images/Getty Images

5. В 1983 г. на центральной площади Севастополя, площади Нахимова, установили памятный знак с надписью: «Здесь 3 (14) июня 1783 г. заложен город Севастополь, морская крепость юга России». К сожалению, там нет упоминания о контр-адмирале Томасе Маккензи. © Владимир Зизак

6. Памятник Казарскому, установленный в 1839 г., увековечивал память отважных действий брига «Меркурий» против двух турецких военных кораблей в проливе Босфор 14 мая 1829 г. Надпись на памятнике гласит: «Казарскому. Потомству в пример». © Владимир Зизак

7. Адмирал Михаил Петрович Лазарев (1788–1851), проходивший практику на Королевском флоте Великобритании, в качестве главнокомандующего Черноморским флотом и губернатора Севастополя (1834–1851) много сделал для модернизации и обучения Черноморского флота, а также для развития гражданской и военно-морской инфраструктуры города. © Fine Art Images/Heritage Images/Getty Images

8. Вице-адмирал Владимир Алексеевич Корнилов (1806–1854), необыкновенно талантливый офицер, руководивший обороной Севастополя в первые дни осады, до своей гибели у Малаховской башни во время первой бомбардировки союзников 17 октября 1854 г. © SCRSS/TopFoto

9. Контр-адмирал Владимир Иванович Истомин (1810–1855), как и его коллеги, Корнилов и Нахимов, был учеником Лазарева. Все трое погибли в Севастополе и похоронены в усыпальнице адмиралов в соборе Св. Владимира. © New York Public Library

10. Вице-адмирал Павел Степанович Нахимов (1802–1855) командовал российской эскадрой, разгромившей турецкий флот в Синопском сражении 18 (30) ноября 1853 г. Величественный памятник адмиралу на площади Нахимова увековечивает его роль как руководителя обороны Севастополя. © Popperfoto/Getty Images

11. На этой великолепной картине, написанной И. Айвазовским в 1844 г., «Русская эскадра на севастопольском рейде», изображены парусники Черноморского флота с высокими мачтами, а также один из первых пароходов в безопасной естественной гавани Севастополя. © Fine Art Images/Heritage Images/Getty Images

12. Карло Боссоли. «Общий вид Севастополя, 1856». На картине изображен красивый город накануне Крымской войны. Он будет разрушен в результате 349-дневной осады и шести бомбардировок британскими и французскими войсками в 1854–1855 гг. © Fine Art Images/Heritage Images/Getty Images

13. На картине «Доки в Севастополе» Уильяма Симпсона изображено главное достижение беглого британского инженера-строителя Джона Аптона (ок. 1774–1851). С помощью своего сына Уильяма Аптон много сделал для усовершенствования инфраструктуры военно-морской базы, в том числе построил новое адмиралтейство. © Hulton Archive/Getty Images

14. На картине «Горячий день на батарее» Уильяма Симпсона изображены подробности одной из бомбардировок союзниками Севастополя во время Крымской войны; город был оставлен русскими 8/9 сентября 1855 г. © Universal History Archive/Getty Images

15. Император Николай I (Николай Павлович Романов, 1796–1855) властно правил Россией с 1825 г. Несмотря на его указание укрепить Черноморский флот и оборонительные сооружения Севастополя, Россия оказалась плохо подготовленной к Крымской войне. © Fine Art Images/Heritage Images/Getty Images

16. После восшествия на престол в 1855 г. император Александр II (Александр Николаевич Романов, 1818–1881) хотел закончить Крымскую войну на выгодных условиях, но был вынужден согласиться на демилитаризацию Черного моря. Он отменил крепостное право и остался в истории как «царь-освободитель». © Hulton Archive/Getty Images

17. Князь Александр Сергеевич Меншиков (1787–1869), главнокомандующий сухопутными и военно-морскими силами в Крыму. Ошибки в сражении на Альме и последующих битвах привели к его отставке; в феврале 1855 г. его сменил князь М. Д. Горчаков. © Fine Art Images/Heritage Images/Getty Images

18. Профессор Николай Иванович Пирогов (1810–1881), один из ведущих военных хирургов XIX в., ввел много новых методов лечения, будучи главным хирургом Севастополя во время обороны города. Он резко критиковал и Меншикова, и Горчакова. © Universal History Archive/UIG via Getty Images

19. Военный совет в составе лорда Раглана, Омар-паши и маршала Пелисье (британского, турецкого и французского главнокомандующих), сфотографированный Роджером Фентоном 7 июня 1855 г. Лорд Раглан, умерший от холеры 29 июля, вероятно, был очень расстроен неудачей штурма союзников 18 июня 1855 г. © Library of Congress

20. Генерал-лейтенант сэр Джон Фокс Бергойн был одним из ведущих британских военных инженеров XIX в. Назначенный советником к лорду Раглану, он рекомендовал «фланговый марш», а не атаку с марша в сентябре 1854 г., результатом чего стала длительная осада Севастополя. © Universal History Archive/Getty Images

21. Лев Николаевич Толстой (1828–1910) не только участвовал в обороне Севастополя (1854–1855), но и в серии блестящих рассказов ярко описал военную службу и повседневную жизнь в осажденном городе, подчеркивая его несломленный дух. © Universal History Archive/UIG via Getty Images

22. Чарльз Джордж Гордон (1833–1885) в период службы в Севастополе был молодым военным инженером. Его письма домой — убедительные свидетельства тех событий. Впоследствии он прославился военными подвигами в Китае и трагически погиб в Хартуме, в Судане. © Hulton Archive/Getty Images

23. На этой фотографии 1920 г. изображена четвертая батарея на Четвертом бастионе Севастополя, рядом с которой в 1905 г. был открыт музей-панорама. Лев Толстой недолго проходил службу на этой батарее в 1855 г., что вдохновило его на биографический рассказ об обороне города. © IWM Q 37442

24. Величественный памятник знаменитому русскому инженеру генералу Эдуарду Ивановичу Тотлебену (1818–1884), руководившему обороной Севастополя в 1854–1855 гг., был установлен в северном конце Исторического бульвара Севастополя в 1909 г. © Владимир Зизак

25. Во время осады Севастополя Малаховская башня служила главным опорным пунктом русской обороны. В конце концов она была захвачена французами в результате успешной атаки 8 сентября 1855 г., что сделало неизбежным отход русских из города на северную сторону Севастопольской бухты. © RIA Novosti/TopFoto

26. Реконструированная Малаховская башня сегодня служит музеем и горьким напоминанием о первой обороне Севастополя во время Крымской войны. После того как здесь в 1854 г. погиб Корнилов, ее стали называть Корниловским бастионом. Рядом находится памятник Корнилову. © Владимир Зизак

27. На картине Уильяма Симпсона «Хижины и теплая одежда для армии» изображены трудности, с которыми столкнулась британская армия холодной зимой 1854/55 г., когда число заболевших исчислялось тысячами. Трудности усиливались из-за неподходящей одежды и жилья, а также антисанитарии. © Fine Art Images/Heritage Images/Getty Images

28. «Железная дорога в Балаклаве» Уильяма Симпсона изображает портовый терминал Большой Крымской центральной железной дороги, проложенной строителями в начале 1855 г., чтобы обеспечить снабжение войск и батарей на Херсонесском плато над осажденным Севастополем. © Oxford Science Archive/Print Collector/Getty Images

29. Джеймс Робертсон. «Вид Балаклавы с Генуэзской крепостью из лагеря гвардейцев». На фотографии видны домики, установленные инженерными войсками в начале 1855 г. Это первый пример сборной инфраструктуры для экспедиционных кампаний; однако домики прибыли слишком поздно для многих, не переживших зиму. © 2006 Alinari / TopFoto

30. Музей Черноморского флота (ныне на улице Ленина) в Севастополе был открыт в 1869 г. в память о действиях флота с момента основания города в 1783 г. и подвигах во время Крымской войны. Сегодня в нем размещена впечатляющая коллекция материалов о Второй мировой войне. © Владимир Зизак

31. Фрагмент полотна круглой панорамы длиной 115 м и высотой 14 м «Оборона Севастополя 1854–1855» работы Франца Рубо, изображающий бой у Малаховской башни 18 июня 1855 г., когда ее русские защитники отразили массированную атаку французов. Собрание автора

32. Музей-панорама «Оборона Севастополя 1854–1855 гг.», построенный военным инженером Ф.-О. Энбергом по проекту архитектора В. А. Фельдмана, с гигантским живописным полотном, изображающим оборону Севастополя, был открыт 26 мая 1905 г. Он остается популярным туристическим объектом. Собрание автора

33. Памятник затопленным кораблям в Севастопольской бухте, воздвигнутый в 1904 г., увековечивает память о кораблях Черноморского флота, затопленных у входа в гавань после сражения на Альме 20 сентября 1854 г., чтобы блокировать суда союзников. © Владимир Зизак

34. В 1918 г. во время немецкой оккупации в Южной бухте Севастополя стояло много подтопленных кораблей российского Черноморского флота, в том числе бывший «Князь Потемкин». В конце Первой мировой войны, в ноябре 1918 г., корабли перешли к союзникам. © Bundesarchiv

35. Мятежный русский броненосец «Князь Потемкин» (1905), о котором в 1925 г. Сергей Эйзенштейн снял знаменитый фильм «Броненосец Потемкин». © Hulton Archive/Getty Images

36. Лейтенант Петр Петрович Шмидт (1867–1906) в ноябре 1905 г. возглавил восстание на крейсере «Очаков» в Севастополе. Подавление восстания частями, верными императору Николаю II, стало одним из самых жестоких эпизодов русской революции 1905 г. © TASS/TopFoto

37. Памятник лейтенанту П. П. Шмидту, установленный при советской власти в 1923 г. на кладбище Коммунаров в Севастополе, был спроектирован самим Шмидтом незадолго до расстрела 19 марта 1906 г., к которому его приговорили за руководство неудавшимся восстанием на «Очакове». © Владимир Зизак

38. Немецкий линейный крейсер «Гёбен» (1914) уклонился от боя с британским флотом в Средиземном море в августе 1918 г. и укрылся в Стамбуле. 29 октября 1914 г. он под турецким флагом бомбардировал Севастополь, что вынудило Россию объявить войну Турции. © Bundesarchiv

39. Вильгельм Антон Сушон (1864–1946) в 1914 г. командовал средиземноморской эскадрой (состоявшей из линейного крейсера «Гёбен» и легкого крейсера «Бреслау»), а затем принял командование турецким флотом. Он разработал план бомбардировки российских портов 29 октября 1914 г. © ullstein bild/ullstein bild via Getty Images

40. Генерал Роберт Пауль Теодор Кош (1856–1942) командовал частями, которые оккупировали Крым в апреле 1918 г., почти не встретив сопротивления большевиков, и без боя вошел в Севастополь 1 мая 1918 г. Жизнь в революционном городе была относительно мирной. © Library of Congress

41. Последний русский император Николай II (Николай Александрович Романов, 1868–1918) был частым гостем в Севастополе, где он обычно инспектировал соединения Черноморского флота и гарнизон города. Отрекся от престола 2 (15) марта 1917 г. Во время Гражданской войны большевики убили его вместе с семьей. © The Print Collector/Getty Images

42. Владимир Ильич Ленин (Ульянов, 1870–1924) в ноябре 1917 г. возглавил большевистскую революцию, в результате чего было свергнуто Временное правительство, к которому перешла власть после отречения Николая II. Ленин был основателем Советского государства. © Sputnik/TopFoto

43. Барон Петр Николаевич Врангель (1878–1928), профессиональный военный, участник Первой мировой и Гражданской войн; был руководителем Белого движения в Крыму с апреля по ноябрь 1920 г., одержал несколько побед, но был разбит превосходящими силами Красной армии. © Fine Art Images/Heritage Images/Getty Images

44. Михаил Васильевич Фрунзе (1885–1925), командующий Южным фронтом Красной армии, нанес поражение белогвардейцам в Крыму в ноябре 1920 г., положив конец Гражданской войне на юге России. © RIA Novosti/Sputnik/ TopFoto

45. Генерал армии Иван Ефимович Петров (1896–1958), командующий советской Приморской армией в 1941–1942 гг. во время обороны Одессы и Севастополя и в 1943–1944 гг. во время Керченско-Эльтингенской десантной операции. Он также был командующим фронтом (на фото в звании генерал-полковника). © SPUTNIK/Alamy Stock Photo

46. Адмирал Филипп Сергеевич Октябрьский (1899–1969), главнокомандующий Черноморским флотом в 1939–1943 и 1944–1948 гг., командующий Севастопольским оборонительным районом во время второй обороны города. © SPUTNIK/Alamy Stock Photo

47. Генерал-фельдмаршал Эрих фон Манштейн (1887–1973), в 1941–1942 гг. командовал немецкой одиннадцатой армией, которая предприняла три наступления на Севастополь. Впоследствии командовал группами армий «Дон» и «Юг». © Photo12/UIG via Getty Images

48. Генерал-фельдмаршал Вольфрам Фрейер фон Рихтгофен (1895–1945), командующий VIII авиакорпусом, который оказал решающую поддержку одиннадцатой армии в сражениях за Керченский полуостров и Севастополь в 1942 г. Впоследствии командовал 4-м воздушным флотом. © ullstein bild/ullstein bild via Getty Images

49. Советский линкор «Парижская коммуна» (бывший «Севастополь»), 12-дюймовые (305-мм) орудия которого оказывали мощную поддержку войскам, оборонявшим Севастополь в декабре 1941 г., и советским десантным частям, высадившимся в Крыму в начале 1942 г. © TASS via Getty Images

50. Разрушенный порт в Южной бухте Севастополя после оккупации города войсками стран оси 1 июля 1942 г., после 250-дневной осады, массированных артиллерийских обстрелов и бомбардировок с воздуха. © Horst Grund/Bundesarchiv

51. Александр Дейнека. «Оборона Севастополя». Картина 1942 г. стала знаменитым пропагандистским плакатом времен войны, подчеркивавшим роль несгибаемого Севастополя в Великой Отечественной войне, получившего в 1945 г. звание города-героя. © World History Archive/TopFoto

52. Генерал инженерных войск Эрвин Йенеке (1890–1960), командующий немецкой семнадцатой армией в 1943–1944 гг. Он оборонял Крым (октябрь 1943 — май 1944) и потерпел поражение от превосходящих сил 4-го Украинского фронта и Приморской армии. © ullstein bild/ullstein bild via Getty Images

53. Маршал Советского Союза Федор Иванович Толбухин (1894–1949), командующий 4-м Украинским фронтом, успешная Крымская стратегическая наступательная операция кото рого (8 апреля — 12 мая 1944 г.) привела к освобож дению Крыма и Севастополя от немецкой оккупации (на фото в звании генерала армии). © Keystone/Hulton Archive/Getty Images

54. Советская береговая батарея № 30 в Любимовке, с двумя бронированными башнями, каждая из которых была оснащена двумя 12-дюймовыми (305-мм) орудиями. Батарея, которую немцы называли фортом «Максим Горький», была уничтожена во время второго наступления на Севастополь. Последние залпы ее пушек прозвучали 18 июня 1942 г. © ullstein bild/ ullstein bild via Getty Images

55. Современный (2016) вид береговой батареи № 30, реконструированной в 1954 г., вместе с башнями (по три 12-дюймовых (305-мм) орудия в каждой), которые были сняты с линкора «Фрунзе» (бывший «Полтава») на Балтийском флоте. Российские власти сохраняют батарею, которая снова может стать действующей. © Николай Скиба

56. Лестница на Графской пристани Севастополя. Морские пехотинцы освобождают город от нацистских оккупантов 9 мая 1944 г. © TASS via Getty Images

57. Лестница на Графской пристани. Президент Российской Федерации Владимир Путин (справа) и его украинский коллега Виктор Янукович (слева) во время визита в Севастополь для празднования Дня военно-морского флота 28 июля 2013 г. © Михаил Климентьев/AFP/Getty Images

58. Береговая батарея № 35 на мысе Херсонес, аналогичная батарее в Любимовке, разрушенная в июне — июле 1942 г., когда она была последним опорным пунктом советских войск в Крыму; в мае 1944 г. батарея стала центром сопротивления немецких войск. Public domain

59. Пантеон славы, открытый 3 июля 2011 г. и хранящий имена последних 27 тысяч защитников Севастополя в июне — июле 1942 г., является частью мемориального комплекса, посвященного героическим защитникам города, который сооружался у береговой батареи № 35 с 2008 г. © Иван Наконечный /iStock

60. Петр Тарасович Мальцев. Картина «Штурм Сапун-горы», написанная в 1958 г. и изображающая атаку советских войск на Сапун-гору за два дня до освобождения Севастополя, выступает центральным элементом музея-диорамы, открытого в 1959 г. © Fine Art Images/Heritage Images/Getty Images

61. В музее-диораме «Штурм Сапун-горы» в 6 км к востоку от Севастополя есть не только сцена сражения с таким же названием, но и Вечный огонь, памятники воинским частям, сражавшимся в 1941 г., и коллекция военной техники и оружия. © Владимир Зизак

62. Иосиф Виссарионович Сталин (1878–1953), руководитель Советского государства после смерти Ленина в 1924 г. до своей смерти в 1953 г., не приезжал в Севастополь во время Великой Отечественной войны (1941–1945), но ускорил реконструкцию города в 1948 г. © Universal History Archive/Getty Images

63. Никита Сергеевич Хрущев (1894–1971), первый секретарь Коммунистической партии Советского Союза (1953–1964) и председатель Совета министров (1958–1964), в 1954 г. передал Крым из Российской Советской Федеративной Социалистической Республики в состав Украинской Советской Социалистической Республики. © Bettmann/Getty Images

64. Клементина Черчилль (1885–1977) приехала в Севастополь 23 апреля 1945 г. в ходе поездке по СССР в качестве руководителя фонда «Помощь России» Британского Красного Креста, который собирал для Советского Союза медицинское оборудование и материалы во время Второй мировой войны. © М. Покатило/Государственный архив Севастополя

65. Британский премьер-министр Уинстон Черчилль (1874–1965) в сильно пострадавшем музее-панораме во время посещения Севастополя 13 февраля 1945 г. после Ялтинской конференции. По всей видимости, он больше интересовался полями сражений Крымской войны, чем недавними боями. Из архивного собрания Государственного музея героической обороны и освобождения Севастополя

66. Мемориал «Герои обороны Севастополя в 1941–1942 гг.», открытый на площади Нахимова в 1967 г. На барельефе изображен советский защитник города, отражающий два удара, но пропускающий третий, что отражает количество наступлений войск стран оси на город во время Великой Отечественной войны. © imageBROKER/Alamy Stock Photo

67. Арка в честь 200-летия Севастополя, возведенная в 1983 г. на юго-восточном въезде в город на улице Генерала Мельника, в 2014 г. была украшена отдельно стоящими статуями князя Григория Потемкина (слева) и Екатерины II (справа). © Владимир Зизак

68. Борис Николаевич Ельцин (1931–2007), первый Президент Российской Федерации (1991–1999), стремился наладить хорошие отношения с Украиной, что привело к заключению Договора о дружбе, подписанного в 1997 г. © Richard Ellis/Getty Images

69. Владимир Владимирович Путин (р. 1952), Президент Российской Федерации (2000–2008 и 2012 — н. в.), стремится поддерживать статус России как великой державы. Возвращение Крыма в начале 2014 г., возможно, стало одним из его самых значимых деяний. © Михаил Светлов/Getty Images

70. Леонид Данилович Кучма (р. 1938), второй президент независимой Украины (1994–2005), поддерживал дружеские отношения с Россией, но старался направить Украину в сторону Запада, так как экономика страны нуждалась в модернизации, а институты были парализованы коррупцией. © Сергей Гапон/AFP/Getty Images

71. Виктор Федорович Янукович (р. 1950), четвертый президент Украины (2010–2014), стремился к установлению более тесных связей с Россией, а не с Европейским союзом. Сопровождавшиеся столкновениями протесты, которые начались в Киеве в ноябре 2013 г. (евромайдан), в конечном итоге вынудили его оставить свой пост и бежать из страны 22 февраля 2014 г. © Саша Мордовец/Getty Images

72. Юрий Александрович Мешков (р. 1945) был одним из основателей Республиканского движения Крыма, которое в начале 1990-х гг. выступало за воссоединение с Россией. Украинские власти не признали его избрание первым президентом Крыма, и этот пост был упразднен. © RIA Novosti/TopFoto

73. Сергей Валерьевич Аксенов (р. 1972) 27 февраля 2014 г. был назначен председателем Совета министров Республики Крым, которая с 18 марта 2014 г. стала субъектом Российской Федерации. © Михаил Светлов/Getty Images

74. Мустафа Абдулджемиль Джемилев (р. 1943), бывший советский диссидент и председатель меджлиса (парламента) крымско-татарского народа (1991–2013), был лидером движения крымских татар. В настоящее время находится в федеральном розыске РФ. © NurPhoto via Getty Images

75. Алексей Михайлович Чалый (р. 1961), севастопольский бизнесмен, на средства которого построен мемориальный комплекс в память о героических защитниках Севастополя на береговой батарее № 35, 23 февраля 2014 г. был избран жителями мэром города, а с 1 по 14 апреля 2014 г. исполнял обязанности губернатора. © Саша Мордовец/Getty Images

76. «С возвращением в родную гавань» — уличное искусство Севастополя в феврале 2014 г., свидетельствующее о поддержке жителями города президента Владимира Путина и воссоединения с Россией. © Владимир Зизак

77. На массовой пророссийской демонстрации на площади Нахимова в Севастополе 23 февраля 2014 г. люди поднятием рук избрали Алексея Чалого мэром города. © Сергей Горбачев

78. Один из семи блокпостов на дорогах, установленных вокруг Севастополя в конце февраля 2014 г., для предотвращения проникновения в город украинских националистов. © Сергей Горбачев

79. Бойцы севастопольского «Беркута» (спецназа полиции) на бронетранспортере БТР-70 охраняют дорогу в Крым на Перекопе в конце февраля 2014 г., гордо демонстрируя флаг родного города. © Сергей Горбачев

80. Вспомогательный корабль российского флота, плавучая база для обслуживания ракет «Генерал Рябиков», вместе с буксиром блокирует вход в Севастопольскую бухту 4 марта 2014 г. © Сергей Горбачев

81. Пророссийский агитационный плакат в ходе референдума в Крыму и в Севастополе 16 марта 2014 г. © Виктор Драчев /AFP/Getty Images

82. Мобильный патруль Российской Федерации в Севастополе; без даты, но скорее всего в конце февраля или в начале марта 2014 г. © Сергей Горбачев

83. Бойцы российского спецназа в масках — во время операции «Русская весна» их называли «вежливыми людьми» — несут охрану в Севастополе, конец февраля / начало марта 2014 г. © Сергей Горбачев

84. Противоречивый памятник Солдату и Матросу на мысе Хрустальный над Севастопольской бухтой. Сооружение памятника началось в 1981 г., но было закончено только в 2007 г. © Владимир Зизак

85. Владимир Степанович Усольцев (1926–2016), ветеран Великой Отечественной войны, известный севастопольский историк и биограф контр-адмирала Томаса Маккензи, на последнем в его жизни Параде Победы в Севастополе 9 мая 2014 г. © Таня Бухарина

86. Президент Владимир Путин в речи в День Победы 9 мая 2014 г. сказал ликующей толпе: «Родина открыла вам свои широкие объятия и приняла в свой дом как родных дочерей и сыновей». © Саша Мордовец/Getty Images

Примечания

1

Выступление на праздничном концерте, посвященном 69-й годовщине Победы в Великой Отечественной войне и 70-летию освобождения Севастополя от немецко-фашистских захватчиков. См.: http://kremlin.ru/events/president/transcripts/20993.

2

Открытие автодорожной части Крымского моста. См.: http://kremlin.ru/events/president/transcripts/57472.

3

Батальон (обычно 500–1000 человек) состоит из нескольких рот, каждая из которых, в свою очередь, включает в себя несколько взводов. — Здесь и далее, если не указано иное, прим. автора.

4

Во время первой мировой войны немецкая армия перешла на бригадную структуру. К началу Второй мировой войны бригады в Красной армии остались только в танковых войсках.

5

Добрый А. и Борисова И. Добро пожаловать в Севастополь. Путеводитель. Севастополь: Арт-Принт, 2003. С. 1.

6

Усольцев В. С. Фома Фомич Мекензи. Севастополь: Арт-Принт, 2001.

7

Выступление Владимира Путина на праздничном концерте, посвященном 69-й годовщине Победы в Великой Отечественной войне и 70-летию освобождения Севастополя от немецко-фашистских захватчиков. См.: http://kremlin.ru/events/president/transcripts/20993.

8

Владимир Степанович Усольцев (1926–2016) родился в Алтайском крае на юге Сибири. Его семья переехала в Крым в 1938 г., где он продолжил учиться в школе. Призванный в Красную армию в октябре 1943 г., он служил на Кавказе в артиллерийских войсках. В 1950 г. он поселился в Севастополе и до выхода на пенсию работал на Севастопольском судостроительном заводе механиком, контролером, преподавателем спецтехнологии и главным экономистом. После выхода на пенсию в 1986 г. он занимался делами ветеранов и краеведением.

9

Полную биографию Владимира Степановича Усольцева см.: https://sevastopol.su/faces/usolcev-vladimir-stepanovich.

10

Здесь и далее цит. по: Толстой Л. Н. Севастопольские рассказы. М.: Азбука, 2014.

11

Описывается в главе 4.

12

Легенда, не подтверждаемая документами. Для производства Крестов Виктории использовалась бронза самого разного происхождения. См.: Всеволодов И. В. Беседы о фалеристике. Из истории наградных систем. М.: Наука, Главная редакция восточной литературы, 1989. С. 201; Можейко И. В.Награды. М.: Хронос, 1998. С. 225 (Полное собрание сочинений. Историческая серия. Т. 5). — Прим. науч. ред.

13

Этой занимательной историей автор обязан Чарльзу Дику, бывшему главе исследовательского центра британской армии в Сандхерсте.

14

Будучи членом Государственного комитета по чрезвычайному положению, Язов участвовал в путче против Михаила Горбачева в августе 1991 г. Путч провалился — в основном благодаря демонстрациям и протестам в Москве. Язов был осужден за государственную измену и отправился в тюрьму, но затем был помилован президентом Российской Федерации Борисом Ельциным. См.: David Pryce-Jones. The War That Never Was. The Fall of the Soviet Empire 1985–1991. London: Weidenfeld & Nicolson, 1995. P. 404–413.

15

Крымская кампания Манштейна (1941–1942) описана и проанализирована в: Mungo Melvin. Manstein: Hitler’s Greatest General. London: Weidenfeld & Nicolson, 2010. Chapter 10.

16

Ilya Ehrenburg. City of Courage (Илья Эренбург. Город мужества). Sevastopol November, 1941 — July, 1942. Articles, Stories and Eye-Witness Accounts by Soviet War-Correspondents. London: Hutchinson, 1942. P. 9. Эта публикация была одной из серии Soviet War Books, изданных с разрешения отдела печати советского посольства в Лондоне. Далее — Sevastopol November 1941 — July 1942.

17

Это упорство резко контрастировало с поспешной сдачей британской армией Торбрука в Северной Африке в июне 1942 г. и еще более позорным поражением сил Британской империи от японцев в Сингапуре в феврале 1942 г. В сражении за Сингапур японцы уступали противнику в численности, но превосходили в подготовке, тактике и управлении войсками.

18

Andrew Monaghan. The New Politics of Russia. Interpreting Change. Manchester: Manchester University Press, 2016. P. 18.

19

Интервью с В. Ф. Елисеевым 21 декабря 2012 г. в севастопольском Доме ветеранов.

20

Разговор состоялся 18 августа 2012 г. у памятника Ленину в Севастополе.

21

Сергей Горбачев. От Третьей обороны — к Русской весне. К годовщине возвращения Севастополя и Крыма в состав России. Симферополь: Салта ЛТД, 2015. C. 17–18.

22

После присоединения Крыма Россией в 2014 г. высказывалось мнение, что послевоенное устройство Европы разрушено, а международные границы «теперь являются предметом спора». Однако для такого анализа важна история границ Советского Союза (и Российской Федерации). Внутренние границы в Советском Союзе зачастую проводились совершенно произвольно, чтобы разделить, а не объединить народы и уменьшить риск распада страны. Для достижения баланса и единства перемещались большие массы населения. С этой целью местное население разбавлялось этническими русскими, что также позволяло перемещать рабочую силу, необходимую для реализации советской политики в промышленности и сельском хозяйстве. Именно по этим причинам после Второй мировой войны на востоке Украины и в Крыму наблюдался большой приток русских. Более широкая дискуссия о прецедентах и следствиях, связанных с внешними и внутренними границами России, выходит за рамки этой книги. Подробное исследование народов, населявших бывший Советский Союз, см. в: Vadim Medish. The Soviet Union. 2nd revised ed. Englewood Cliffs, NJ: Prentice-Hall, 1985. Chapter 2.

23

Основой этого географического описания и обзора древней истории Крыма послужила книга: Neal Ascherson, Black Sea: The Birthplace of Civilization and Barbarism. London: Vintage, 2007. P. 6 et seq.

24

Длинная ось полуострова с востока на запад составляет около 300 км, а короткая ось с севера на юг — чуть меньше 200 км; площадь Крыма 26 100 кв. км, что почти в 70 раз больше площади острова Уайт у южного побережья Великобритании, имеющего похожую форму.

25

Ascherson. P. 5–7.

26

Железнодорожное сообщение между Крымским полуостровом и Украиной через Чонгар и Перекоп было прервано осенью 2014 г.

27

François, Baron de Tott. Memoirs of the Baron de Tott on the Turks and the Tartars. Vol. II. Dublin: White, Cash & Marchbank, 1785. P. 118–119. Впервые издана в Париже в 1785 г. как Mémoires du Baron de Tott, sur les Turcs et les Tartares.

28

[Jean Racault, Baron de] Reuilly, Travels in the Crimea, and along the Shores of the Black Sea, Performed during the Year 1803. London: Richard Phillips, 1807. P. 29. Впервые издана в Париже издательством Bossange, Messon and Besson в 1806 г. как Voyages en Crimée et sur les bords de la Mer Noire.

29

De Tott. P. 116.

30

Mrs Kate Guthrie. Trough Russia: from St. Petersburg to Astrakhan and the Crimea. Vol. II. London: Hurst and Blackett, 1874. P. 159.

31

Чтобы не нарушать уединение района Большой Ялты, где царская семья строила свои летние резиденции, последней из которых стал Ливадийский дворец (1910–1911), цари Александр III и Николай II разрешили продолжить железную дорогу от Симферополя только до Севастополя и Феодосии, соответственно на юго-западном и юго-восточном побережье полуострова.

32

Robert K. Massie. Nicholas and Alexandra. New York: Atheneum, 1967. P. 170–171.

33

См.: M. Rostovtzeff. Te Bosporan Kingdom // S. A. Cook, F. E. Adcock and M. P. Charlesworth (ed.). The Cambridge Ancient History. Vol. VIII. Rome and the Mediterranean 218–133 B. C. Cambridge: University Press, 1930. P. 561–562.

34

Греческий географ Страбон так описывал эту местность: «Затем следуют Древний Херсонес, лежащий в развалинах, и потом гавань с узким входом, где тавры (скифское племя) обычно собирали свои разбойничьи банды, нападая на тех, кто спасался сюда бегством. Эта гавань называется Симболон Лимен [Балаклава] и образует вместе с другой гаванью под названием Ктенунт [современная Севастопольская бухта] перешеек в 40 стадий. Это перешеек, который замыкает Малый Херсонес, составляющий, как я сказал, часть Большого Херсонеса, с одноименным полуострову городом Херсонесом» (пер. Г. А. Стратановского). География, VII.4.2.

35

Несмотря на то что Сапун-гора называется горой, это не соответствует действительности. На самом деле это восточный край возвышенности (Херсонесское плато), над долиной реки Черная и Балаклавской долиной.

36

Из вводной статьи английского переводчика и издателя Гилберта Мюррея (1910).

37

Херсонес построен на Гераклийском полуострове на юго-западе Крыма, который сам является полуостровом. Таким образом, Херсонес трижды «город на полуострове».

38

Описание Херсонеса как «города на полуострове» и некоторые подробности древней истории — из: Norman Davies. Europe: A History. London: Bodley Head, 2014. P. 105–106. Первое издание: Oxford University Press, 1996.

39

Glenn R. Mack and Joseph Coleman Carter (ed.). Crimean Chersonesos: City, Chora, Museum, and Environs. Austin, Texas: Institute of Classical Archaeology, 2003. P. 7. Эта работа — очень серьезное, авторитетное и подробное научное описание древнего Херсонеса.

40

Ibid. P. 4.

41

Ibid. P. 18.

42

Ibid.

43

Ibid. P. 59–80.

44

Прохоров Д. А., Храпунов Н. И. Краткая история Крыма. Симферополь, Доля, 2013. C. 195. Эта книга на двух языках (русском и английском) является ценным источником информации о Крыме, Херсонесе и Севастополе. Экземпляр был любезно подарен автору Максимом Иловиком.

45

Mack and Carter. P. 76.

46

Пер. В. В. Латышева.

47

Davies. Europe. P. 105.

48

Mack and Carter. P. 27.

49

Edward N. Luttwak. The Grand Century of the Roman Empire from the First Century A. D. to the Third. Baltimore and London: Johns Hopkins University Press, 1976. P. 169.

50

Edward Gibbon. The History of the Decline and Fall of the Roman Empire. Vol. II. London: Methuen, 1896. P. 218–219.

51

Mack and Carter. P. 30.

52

Gibbon. V, 1898. P. 182–183.

53

Mack and Carter. P. 2.

54

Edward N. Luttwak. The Grand Strategy of the Byzantine Empire. Cambridge, Massachusetts and London: Belknap Press, 2009. P. 5–6.

55

Mrs Maria Guthrie. A Tour, Performed in the Years 1795–96, Trough the Tauridia, or Crimea. London: Cadell and Davies, 1802. P. 96.

56

Описание взято из книги: Прохоров Д. А., Храпунов Н. И. Краткая история Крыма. С. 172–174. Как указывают авторы, все события, связанные с Владимиром, не могли происходить в один год (988), который считается официальной датой его обращения в христианство; скорее всего, князь крестился и женился в 990 г., особенно если доверять свидетельствам о появлении кометы Галлея во время осады 989 г.

57

P. J. Heather. Empires and Barbarians. London: Macmillan, 2009. P. 517, 520.

58

Официальное название объекта мирового наследия «Древний город Херсонес Таврический и его хора». Доклад ЮНЕСКО о его состоянии см.: http://whc.unesco.org/archive/periodicreporting/EUR/cycle02/section2/groupb/1411.pdf.

59

Alan W. Fisher. The Crimean Tatars. Stanford, CA: Hoover Institution Press, 1978. P. 10. Однако Фишер отмечает (P. 11), что власть Османской империи над Крымом окончательно утвердилась только в 1478 г., когда ханский трон снова занял Менгли-Гирей, временно смещенный Ахмат-ханом из Золотой Орды.

60

Martin Sixsmith. Russia: A 1,000 Year Chronicle of the Wild East. London: BBC and Random House, 2012. P. 121.

61

J. F. C. Fuller. The Decisive Battles of the Western World and their Influence upon History. Vol. II. From the Defeat of the Spanish Armada to the Battle of Waterloo. London: Eyre & Spottiswoode, 1955. P. 157.

62

Carol B. Stevens. Russia’s Wars of Emergence 1460–1730. Harlow: Pearson Education, 2007. P. 84.

63

Nicholas V. Riasanovsky. A History of Russia, 5th ed. New York and Oxford: Oxford University Press, 1993. P. 147, 151–152.

64

Archer Jones. The Art of War in the Western World. New York: Barnes & Noble, 1987. P. 142–143.

65

Штаден Г. О Москве Ивана Грозного. М.: М. и С. Сабашниковы, 1925. С. 61.

66

Norman Davies, Vanished Kingdoms: The History of Half-Forgotten Europe. London: Allen Lane, 2012. P. 260.

67

Новороссия — исторический термин, использовавшийся в Российской империи в конце XVIII и в начале XIX в. для обозначения земель к северу от Черного моря, которые Россия завоевала в череде Русско-турецких войн. В настоящее время большая часть этих земель входит в состав Украины. Непризнанные государства Луганская и Донецкая Народные Республики возродили термин «Новороссия» после кризиса 2014 г. из-за Крыма.

68

Simon Sebag Montefore. Catherine the Great and Potemkin: The Imperial Love Affair. London: Phoenix, 2011. P. 294–295. Впервые опубликовано в 2000 г. издательством Weidenfeld & Nicolson как Prince of Princes: The Life of Potemkin.

69

Ibid. P. 271.

70

Robert K. Massie. Peter the Great: His Life and World. London: Head of Zeus, 2012. P. 85. Впервые опубликовано в Соединенных Штатах Америки Альфредом А. Кнопфом в 1980 г.

71

Укрепления так называемой Белгородской засечной черты протянулись на 800 км от Тамбова (приблизительно 500 км к юго-западу от Москвы) через Воронеж и среднее течение Дона к Белгороду и дальше на запад до Ахтырки (которую Польша уступила Московии в 1647 г.). Сооружение этой новой оборонительной линии и укомплектование ее личным составом не только поглотило значительную часть экономических и военных ресурсов Московского княжества, но и потребовало серьезных организационных усилий, которые способствовали дальнейшей модернизации России и приобретению новых территорий. Подробнее см.: Stevens. P. 134.

72

Massie. Peter the Great. P. 84.

73

Riasanovsky. P. 214.

74

Massie. Peter the Great. P. 87.

75

Ibid.

76

Ibid. P. 88–89.

77

Ibid. P. 104.

78

Опала и ссылка В. В. Голицына не привели к уничтожению знатного рода Голицыных. В 1917 г. князь Николай Дмитриевич Голицын (1850–1925) непродолжительное время был последним председателем Совета министров Российской империи.

79

Akdes N. Kurat and John S. Bromley. The Retreat of the Turks, 1683–1730 // J. S. Bromley (ed.). Cambridge New Modern History. Vol. VI: The Rise of Great Britain and Russia. Cambridge: University Press, 1970. P. 625.

80

Massie. Peter the Great. P. 137.

81

Ibid. P. 140–141.

82

Riasanovsky. P. 219.

83

Инкогнито Петра никого не могло обмануть. Он просто хотел сделать свой визит неофициальным, чтобы иметь возможность учиться и избежать утомительных и стеснительных придворных формальностей.

84

За подробный рассказ о Полтавской битве автор благодарен Виктору Мирошнюку, экскурсоводу музея Полтавской битвы, с которым он познакомился 10 апреля 2015 г.

85

Термин К. Клаузевица. См.: Клаузевиц К. О войне. М.: Госвоениздат, 1934. Ч. 1. Гл. 7. С. 53–54. — Прим. науч. ред.

86

J. F. C. Fuller. P. 184.

87

Ibid. P. 183.

88

Riasanovsky. P. 229.

89

Цит. по: Раздолгин А. А. Флот России. Санкт-Петербург: Морской Петербург, 2003. С. 11.

90

Пер. В. В. Тимощук.

91

General Christopher Hermann von Manstein, ed. David Hume, Contemporary Memoirs of Russia, from the Year 1727 to 1744. London: Longman, Brown, Green and Longmans, 1856. P. 105.

92

Ibid. P. 107.

93

По оценке историков, русская армия потеряла тридцать тысяч человек от голода и болезней, и только две тысячи человек в бою. Статистика из: Virginia H. Aksan. Ottoman Wars 1700–1870. Harlow: Pearson Education, 2007. P. 105.

94

Douglas Smith (ed. and trans.) Love and Conquest: Personal Correspondence of Catherine the Great and Prince Grigory Potemkin. Dekalb: Northern Illinois Press, 2004. P. XXXVII. Переводы Смита основаны на книге: Екатерина Вторая и Г. А. Потемкин. Личная переписка (1769–1791) / под ред. В. С. Лопатина. М.: Наука, 1997, http://az.lib.ru/e/ekaterina_w/text_0030.shtml. Нумерация писем Екатерины и Потемкина приводится по русскому изданию под ред. Лопатина.

95

Личный секретарь Екатерины, канцлер и главный советник в области внешней политики граф Александр Безбородко по ее поручению составил «греческий проект» в 1780 г. Проект предусматривал «восстановление древней греческой империи», и этот вопрос Екатерина обсуждала с австрийским императором Иосифом II в 1781 г., а в последующие годы развивала в переписке. Есть определенные сомнения в том, была ли это серьезная, не говоря уже об осуществимости, стратегическая цель: см.: Orlando Figes. Crimea: The Last Crusade. London: Allen Lane, 2010. P. 13. Более того, по мнению Себаг-Монтефиоре, автором проекта был Потемкин, а Безбородко просто изложил его в письменном виде. Подробно см.: Sebag Montefore. P. 241–245.

96

Sebag Montefore. P. 292.

97

Пер. К. Осипова.

98

Цит. по: Edith Bone. Alexander Suvorov. London: Hutchinson, undated (1941?). P. 74. Первоначально издана в Советском Союзе в 1941 г. (пер. К. Осипова).

99

Подробное описание российской международной политики в этот период и значения религии как ее движущей силы см.: Figes. Crimea. P. 9–17.

100

Ibid. P. 13. Св. София — латинский перевод греческого «Айя София». Турки называли собор Айясофия. До 1930 г. Константинополь они назвали Константинийе, а затем сменили название на Истамбул, от искаженного греческого «eis ten polin», то есть «к городу». Автор благодарен профессору Беатрис Хойзер за консультацию по этому вопросу.

101

Fisher. P. 37.

102

Екатерина Вторая и Г. А. Потемкин. Личная переписка (1769–1791), письмо 635.

103

Там же.

104

Fisher. P. 54.

105

Об этом можно прочитать в: Jeremy Black. War and the World: Military Power and the Fate of Continents. Yale: University Press, 1998. P. 108.

106

Ibid.

107

Тактика русских, опиравшаяся на скорость, внезапность и решительность, а также «культ штыка» Суворова описаны в: William C. Fuller. Strategy and Power in Russia 1600–1914. New York: The Free Press, 1992. P. 165–166. Вклад Суворова в русскую военную науку гораздо глубже, чем его знаменитое высказывание о пуле и штыке. В истории русской императорской армии Суворов выступил модернизатором и реформатором. Подробное описание наследия Суворова, а также его последующего искажения см.: Serge Andolenko. The Imperial Heritage // B. H. Liddell Hart (ed.). The History of the Red Army. London: Weidenfeld and Nicolson, 1956. P. 15–19.

108

Robert K. Massie. Catherine the Great. London: Head of Zeus, 2012. P. 383.

109

Sebag Montefore. P. 273.

110

Fisher. P. 58.

111

Ibid. P. 69.

112

Это присоединение было в точности повторено Российской Федерацией 231 год спустя, когда Крым был занят бескровно. См. главу 16 и эпилог этой книги.

113

Екатерина Вторая и Г. А. Потемкин. Личная переписка (1769–1791), письмо 635.

114

Лебедев А. А. У истоков Черноморского флота России. СПб.: Гангут, 2011.

115

Гребенщикова Г. А. Черноморский флот в годы правления Екатерины II. СПб.: Остров, 2012. C. 428–428.

116

Екатерина Вторая и Г. А. Потемкин. Личная переписка (1769–1791), письмо 635.

117

Надпись на памятном знаке, установленном на площади Нахимова в южной части Севастополя, откуда открывается вид на бухту и порт.

118

Первое из этих описаний приводится в: James Grant. The Scottish Soldiers of Fortune; Their Adventures and Achievements in the Armies of Europe. London: Routledge, 1889, republished by Forgotten Books in 2012. P. 39. Грант еще раз нелестно отзывается о Лайле, отмечая (P. 42), что «в России [Сэмпл Лайл] был замечен в недостойных связях со знаменитой герцогиней Кингстон». Вторая характеристика цитируется Себаг-Монтефиоре (P. 219), который упоминает название книги того времени о Сэмпле Лайле: «Северный герой — удивительные приключения, любовные интриги, хитроумные планы, непревзойденное лицемерие, невероятные избавления, ужасные обманы, дерзкие прожекты и злодейские деяния» (The Northern Hero — Surprising Adventures, Amorous Intrigues, Curious Devices, Unparalleled Hypocrisy, Remarkable Escapes, Internal Frauds, Deep-laid Projects and Villainous Projects!). Другая версия этого в высшей степени критического рассказа недавно была повторно издана Eighteenth Century Collections Online Print Editions: The Northern Impostor; Being a faithful Narrative of the Life, Adventures, and Deceptions, of James George Semple, commonly called Major Semple. London: printed for G. Kearsley, 1786.

119

J. G. Semple. The Life of Major J. G. Semple Lisle Containing a Faithful Narrative of His Alternate Vicissitudes of Splendor and Misfortune. London: W. Stewart, 1799. P. 10. Неизвестно, заслуживают ли доверия воспоминания Сэмпла Лайла, особенно с учетом сомнительной репутации автора. Он писал книгу в тюрьме, вероятно, с помощью «литературного раба». В этой автобиографической книге ничего не говорится о финансовых операциях самого Лайла, крайне запутанных и в основном незаконных.

120

При работе над этой главой книги автору очень помогло подробное исследование Ника Огла, посвятившего несколько лет изучению флотской карьеры контр-адмирала Томаса Маккензи, которому он приходится родственником по материнской линии. Его неопубликованная рукопись (Rear Admiral Tomas Mackenzie: Life and Times with the Black Sea and Azov Sea Command 1783–1786), основанная преимущественно на русских источниках, стала для меня неоценимым справочным пособием. Большую помощь мне также оказал мистер Аллан Маккензи, прямой потомок Томаса Маккензи. Кроме того, материал этой главы в значительной степени опирается на монографию на русском языке: Усольцев В. С. Фома Фомич Мекензи. Севастополь: Арт-Принт, 2001.

121

Следуя примеру Петра I, Екатерина II поощряла прием на службу офицеров Королевского флота. В результате значительная часть офицеров российского флота были британцами, причем несколько человек занимали высокие должности, в том числе Эльфинстон, Грейг и сэр Чарльз Ноулз. Российский военно-морской флот получал и другую помощь от Великобритании: проектирование, постройку и ремонт кораблей, а также обучение российских экипажей на британских военных кораблях. См.: M. S. Anderson. Great Britain and the Growth of the Russian Navy in the Eighteenth Century // Mariner’s Mirror, 42 (1956). P. 132–146; Anthony Cross. By the Banks of the Neva: Chapters from the Lives and Careers of the British in Eighteenth-Century Russia. Cambridge: University Press, 1997. P. 183–218. Кросс полагает (P. 205), что в период правления Екатерины Великой на службу в российский флот было принято не менее ста пятидесяти британских офицеров.

122

Grant. P. 43.

123

Возможно, инициатива входа российского флота в Средиземное море принадлежит его брату Алексею. — Прим. науч. ред.

124

Aksan. Ottoman Wars. P. 153: утверждается, что Морейское восстание «было прелюдией к прибытию русского флота»; в то же время автор признает, что оно «осложнило [османскую] мобилизацию». Эта интерпретация затрагивает спорный исторический момент: поддерживало ли греческое восстание — со стратегической точки зрения русских — развертывание российского флота или, наоборот, российский флот поддерживал его?

125

Этот стратегический маневр предвосхищал переброску Балтийского флота на Дальний Восток в 1904–1905 гг. во время Русско-японской войны.

126

Выдающийся российский художник-маринист XIX в. Иван Айвазовский изобразил Чесменское сражение на одной из своих самых знаменитых картин.

127

Письмо лейтенанта Томаса Маккензи от 29 июля 1770 г. опубликовано в Scots Magazine. Vol. XXXII, September 1770. P. 504. Однако эксперты расходятся относительно роли брандеров в Чесменском сражении. Например, в: John Tredea and Eduard Sozaev. Russian Warships in the Age of Sail 1696–1860. Barnsley: Seaforth Publishing, 2010. P. 85, — авторы утверждают: «Успех русских может быть объяснен успешным применением артиллерийских снарядов взрывного действия в сочетании с брандерами, а также пассивностью и некомпетентностью турецких командиров». Современные российские источники приписывают заслугу победы лейтенанту Ильину, который командовал другим брандером. См.: The History of Russian Navy, Chapter 3, Chesma and Patras (http://www.neva.ru/EXPO96/book/chap3–4.html). Вероятно, наиболее сбалансированная версия приводится Кроссом: «Когда около 2 часов ночи 25 июня (6 июля) в бой вступили брандеры, их задачу отчасти уже выполнили снаряды с „Грома“, которые подожгли один из турецких кораблей. Брандерами командовали четыре добровольца: двое русских, лейтенант Дмитрий Ильин и гардемарин князь Василий Гагарин, и двое британцев, лейтенант Томас Маккензи и капитан-лейтенант Роберт Дагдейл. Брандер Дагдейла был перехвачен турками, но Маккензи смог достичь своей цели, хотя турецкий корабль к тому времени уже был охвачен пламенем. Именно Ильин нанес врагу смертельный удар, когда приблизился к концу турецкого строя и поджег его, так что Гагарину было уже нечего делать».

128

Рассказ о походе русского флота и о Чесменском сражении также содержится в: Robert K. Massie. Catherine the Great. P. 376–377. Мэсси подчеркивает масштаб британской поддержки, в том числе «предоставление российскому флоту стоянок для отдыха, пополнения запасов и ремонта на английских военно-морских базах в Халле, Портсмуте, а также на Гибралтаре и Минорке в Средиземном море».

129

Усольцев. С. 20.

130

Макареев М. В., Рыжонок Г. Н. Черноморский флот в биографиях командующих. Т. 1, 1783–1917. Севастополь: Мир, 2004. С. 18. Звание контр-адмирала было присвоено также Роберту Дагдейлу.

131

Добрый, Борисова. С. 16.

132

Цит. в: Усольцев. С. 21.

133

Старинная русская мера расстояния, верста, равняется 1,067 км. Таким образом, длина главной бухты Севастополя составляет приблизительно 7,5 км, ширина — 1,5 км.

134

Цит. в: Ogle MS. P. 1; цит. «Адмирал Дмитрий Николаевич Сенявин», Морской сборник, т. 15, № 4, Санкт-Петербург, 1885. С. 128–129. Далее цит. как «Сенявин».

135

Черноморский флот России (исторический очерк) / под ред. адмирала В. П. Комоедова. Симферополь: Таврида, 2002. С. 37. D. Smith. P. 118.

136

Макареев, Рыжонок. С. 18–19.

137

Усольцев. С. 23.

138

Ogle MS. P. 3, цит.: С. И. Елагин, Ф. Ф. Веселаго. Материалы для истории русского флота, Крым 1783–1785, документ 10, 6 мая 1783 (ст. ст.). Далее цит. как Материалы.

139

Усольцев. С. 23.

140

Ogle MS. P. 3, цит.: Материалы, документ 11, 6 мая 1783 (ст. ст.).

141

Ibid. Материалы, документ 12, 7 мая 1783 (ст. ст.).

142

Данные о первом периоде в истории Ахтиара (в 1784 г. его переименовали в Севастополь) основаны на воспоминаниях Сенявина, дополненных исследованиями Усольцева.

143

Описание бухт и истории их названий взяты из: Усольцев. С. 23; Добрый, Борисова. С. 103–107. Перед Второй мировой войной главную бухту (которую в XIX в. называли рейдом) стали также называть Северной.

144

Бухта Матюшенко названа в честь Афанасия Николаевича Матюшенко, одного из руководителей восстания на броненосце «Потемкин» в 1905 г. (см. главу 9).

145

Ogle MS. P. 4. Материалы, документ 15, 12 мая 1783 (ст. ст.).

146

Фрегаты № 8 «Осторожный», № 9 «Поспешный», № 10 «Крым», № 11 «Храбрый» и № 13 «Победа».

147

Комоедов. С. 38.

148

Основание Севастополя увековечено в памятнике на площади Нахимова, открытом в 1983 г. и обращенном к Севастопольской бухте. На нем выбиты такие слова: «Здесь 3 (14) июня 1783 года заложен город Севастополь, морская крепость юга России». Сегодня эта дата официально отмечается как день рождения не только Севастополя, но и Черноморского флота.

149

«Сенявин». С. 130–131.

150

Там же. C. 131.

151

Макареев, Рыжонок. С. 19.

152

Цит. по: Гончаров Г. В. Адмирал Сенявин. Биографический очерк с приложением записок адмирала Д. Н. Сенявина. М.; Л.: НК ВМФ, 1945. С. 22.

153

Себаг-Монтефиоре (Catherine the Great and Potemkin. P. 320) сомневается в том, что Лайл вообще был в Крыму в 1783 г., утверждая, что тот оставил службу в русской армии осенью 1782 г. Эта версия выглядит не слишком убедительно, если принять во внимание, как подробно шотландец описал Ахтиар и Томаса Маккензи; кроме того, Себаг-Монтефиоре не цитирует самого Лайла. Я, со своей стороны, убежден, что Сэмпл Лайл действительно приезжал в Крым и что его рассказ добавляет ценные подробности к картине основания Севастополя. Более того, Сэмпл Лайл мог действовать в интересах британского правительства, поскольку состоял в дружеских отношениях с сэром Джеймсом Харрисом, британским послом при дворе Екатерины II. Харрис был приятелем Потемкина, и можно предположить, что знакомством с Потемкиным и последующим поступлением на службу Сэмпл Лайл обязан своему покровителю. Кристина Бэкманн в статье «Майор Джеймс Джордж Сэмпл Лайл и его жены» (Major James George Semple Lisle and his wives) сообщает дополнительные подробности его биографии, в том числе его сомнительные подвиги в Париже, и отмечает, что он «был известен своими путешествиями и, похоже, не приходится сомневаться, что на самом деле он был тайным агентом, фактически шпионом». Цит. по: http://www.tufftuff.net/majorsemple.htm.

154

Semple. P. 37.

155

Ibid. P. 37–38.

156

Ibid. P. 38.

157

Ibid. P. 25.

158

Ogle MS. P. 10. Материалы, документ 44, без даты (вероятно, начало октября 1783 г.).

159

Екатерина Вторая и Г. А. Потемкин. Личная переписка (1769–1791), письмо 661.

160

Там же, письмо 662.

161

«Черную смерть» — бубонную чуму — привезли в Западную Европу в 1347 г. генуэзцы из своего крымского порта Каффа (современная Феодосия). До Англии болезнь добралась в 1348 г.

162

Ogle MS. P. 10. Материалы, документ 46, 20 ноября 1783 г.

163

Екатерина Вторая и Г. А. Потемкин. Личная переписка (1769–1791), письмо 662.

164

Текст речи президента В. В. Путина в Государственной думе 18 марта 2014 г. доступен на сайте: www.kremlin.ru/events/president/news/20603.

165

Добрый, Борисова. С. 16–17.

166

Там же. С. 7. Другой возможный перевод греческих слов себастос (σεβαστός) и полис (πόλις) — «город, достойный поклонения».

167

Ванеев Г. И. Севастополь: Страницы истории 1783–1983. Справочник. Симферополь: Таврия, 1983. С. 13.

168

Макареев, Рыжонок. С. 20.

169

Комоедов. С. 38.

170

Anthony Cross. A Russian Engineer in Eighteenth-Century Britain: The Journal of N. I. Korsakov, 1776–7 // The Slavonic and East European Review. Vol. 55, No. 1 (January 1977). P. 1–20.

171

Екатерина Вторая и Г. А. Потемкин. Личная переписка (1769–1791), письмо 672.

172

Болотина Н. Ю. Главная крепость «должна быть Севастополь»: Документы о создании базы Черноморского флота. 1784–1793 гг. Документ 5: РГВИА. Ф. 52, оп. 1. Ч. 1. Д. 160 (Ч. З). Л. 57–58об. Подлинник. См.: http://www.vostlit.info/Texts/Dokumenty/Russ/XVIII/1780–1800/Osnov_Sevastopol/text.htm.

173

Smith. P. 147.

174

Cross. A Russian Engineer. P. 20.

175

Ogle MS. P. 10. Материалы, документ 46, 20 ноября 1783 г. (ст. ст.).

176

Ogle MS. P. 11. Материалы, документ 53, 12 июня 1784 г. (ст. ст.).

177

Sebag Montefore. P. 287.

178

Усольцев. С. 26.

179

«Сенявин». С. 135–136.

180

Там же. С. 137

181

Усольцев. С. 26.

182

Например, Добрый и Борисова в своей книге (см. с. 16) утверждают, что строительством военно-морской базы руководил лейтенант Сенявин, впоследствии знаменитый русский флотоводец.

183

Но надежд на это мало. Примечательно, что в 2014 г. был снесен современный украинский мемориал на проспекте Нахимова, и вместо него установили памятник Сенявину, а не Маккензи.

184

Dmitry Fedosov. Under the Saltire: Scots and the Russian Navy, 1690s-1910s // Murray Frame & Mark Cornwall (eds). Scotland and the Slavs: Cultures in Contact 1500–2000. Newtonville, Massachusetts and St Petersburg: Oriental Research Publishers, 2001. P. 38.

185

Письмо от Уильяма Гленна, душеприказчика контр-адмирала Маккензи, из Петербурга в Бристоль миссис Марии Брайн [sic], датированное 17 июля 1786 г. (ст. ст.) — из неопубликованных семейных документов и писем Альберта Маккензи (1980), цит. в: Ogle MS. P. 14–15.

186

Ibid.

187

Fedosov. Under the Saltire. P. 38.

188

Первым ее мужем (1783–1791) был многострадальный барон Уильям Крейвен, который построил давно не существующий дом у реки Темзы, Крейвен-коттедж, на месте которого с 1896 г. располагается лондонский футбольный клуб «Фулхэм».

189

Sebag Montefore. P. 320.

190

Здесь и далее цит. в пер. Д. Рунича.

191

Путешествие в Крым и Константинополь в 1786 году милади Кравен. М.: Унив. тип., 1795. С. 300.

192

Корабль «Слава Екатерины» был первым из класса 66-пушечных линейных кораблей, построенных в Херсоне для Черноморского флота. В годы советской власти в Херсоне на месте бывшей верфи на берегу реки Днепр был установлен большой памятник из металла и бетона в честь спуска судна на воду в 1783 г. Корабль «Слава Екатерины» базировался в Севастополе и нес службу на Черном море с 1785 г. до списания в 1791 г. Екатерина II поднималась на борт корабля в Севастополе в 1787 г. В 1788 г. линейный корабль переименовали в «Преображение Господне».

193

См.: Tredea & Sozaev. P. 268–269.

194

То есть вымпела.

195

Путешествие в Крым и Константинополь. С. 301.

196

Там же. С. 250–252.

197

Там же. С. 250, 253.

198

Massie. Catherine the Great. P. 490.

199

Mary Durant. Catherine’s Boat Ride // Horizon — A Magazine for the Arts. Vol. VIII, no. 4 (Autumn 1966). P. 98.

200

Durant. Op cit.: «Роскошная поездка Екатерины длилась шесть месяцев, развлекла три тысячи гостей, преодолела три тысячи миль и стоила семь миллионов рублей, или приблизительно восемнадцать миллионов долларов в сегодняшних [1966] ценах».

201

Isabel de Madariaga. The Travels of General Francisco de Miranda in Russia. London, 28 March 1950. P. 5.

202

Massie. Catherine the Great. P. 491.

203

Неизвестный автор. Путешествие ее императорского величества в полуденный край России, предприемлемое в 1787 году. Санкт-Петербург: Горный институт, 1786. С. 73.

204

Там же. С. 74.

205

Orlando Figes. Crimea. P. 14.

206

Маленко А. Ю. «Была пора: Екатеринин век». Екатерина и Крым по страницам документов. Симферополь: Бизнес-Информ, 2013. С. 113. Верстовые столбы были установлены согласно приказу Потемкина от 8 (19) сентября 1787 г. А. Ю. Маленко предполагает, что автором и исполнителем проекта был инженер-полковник Н. И. Корсаков.

207

Archivo del General Miranda: Viajes [&] Diaros 1785–1787 [Архив генерала Миранды: Путешествия и дневники, 1785–1787], Tomo [vol.] II. Caracas: Editorial Sur-America, 1929. P. 229.

208

Durant. P. 100.

209

Ibid. P. 102.

210

Sean McMeekin, The Russian Origins of the First World War. Cambridge, Massachusetts and London: Harvard University Press, 2013.

211

Durant. P. 100.

212

Massie. Catherine the Great. P. 499.

213

Ibid. P. 500–501.

214

Поэма рассказывает о высокой драме жизни и смерти в ханском гареме.

215

D. Smith. P. 178–179: Екатерина «показала посвященное Потемкину стихотворение Храповицкому, своему секретарю, который подправил (и, возможно, переписал) его».

216

Точное место остается предметом споров. Некоторые источники указывают на Инкерман на восточной оконечности Севастопольского залива. Барон де Сегюр действительно сообщает, что императорский кортеж прибыл в Инкерман, но также называет это место Ахтиар — вероятно, «Инкерман» он использует в качестве общего названия. Следует отметить, что последний верстовой столб в память о путешествии Екатерины II стоит на северной стороне Севастополя напротив исторического центра города, и поэтому скорее всего место театрального представления Потемкина находится недалеко от памятника 2-й гвардейской армии, увековечивающего ее роль в освобождении Крыма и Севастополя в апреле — мае 1944 г. Такого же мнения придерживался местный историк В. С. Усольцев, изучивший несколько возможных мест.

217

Ségur. P. 66–67.

218

Добрый, Борисова. С. 17. Существует множество других описаний этой знаменитой сцены. Одна из самых лучших — Massie. Catherine the Great. P. 501.

219

Massie. Catherine the Great. P. 499.

220

Ségur. P. 67.

221

Ванеев. Справочник. С. 10–12.

222

Там же.

223

Там же. С. 9.

224

Екатерина Вторая и Г. А. Потемкин. Личная переписка (1769–1791), письмо 782.

225

Там же.

226

Там же, письмо 784.

227

Там же, письмо 793.

228

Там же, письмо 800.

229

Там же. В письме эта фраза написана по-французски: Que Vous etes impatient comme un enfant de cinq ans, tandis que les affaires dont Vous etes charge en ce moment demandent une patience. Adieu, mon Ami.

230

Maria Guthrie. P. 90.

231

Ibid. P. 93–94.

232

Ibid. P. 94.

233

De Reuilly. P. 70.

234

Ibid. P. 69.

235

Ibid.

236

Черноусов А. А. Адмирал М. П. Лазарев. Роль личности в истории России. СПб.: Гангут, 2011.

237

Le Baron Auguste de Haxthausen. Les Forces Militaires de la Russie sous les Rapports Historiques, Statistiques, Ethnographiques et Politiques. Berlin: Behr & Paris: d’Amyot, 1853. P. 221–222.

238

Вклад Грейга в развитие Николаева чрезвычайно велик. Понимая, насколько важно знание астрономии для моряков, он основал военно-морскую обсерваторию для обучения офицеров искусству навигации. Обсерватория открылась в 1829 г. и со временем превратилась в известное научное учреждение, сохранившееся и на современной Украине. Кроме того, Грейг основал в быстро растущем городе школы для мальчиков и девочек. В мае 1873 г. благодарные жители Николаева поставили Грейгу красивый памятник. К сожалению, в 1922 г. его снесли, несмотря на декрет Ленина, защищавший подобные памятники, оставшиеся от царского режима.

239

Тотлебен Э. И. Описание обороны Севастополя. СПб.: Тип. Н. Тиблена и Ко, 1863. Впервые опубликовано на русском языке, с официальным переводом на французский. Полный перевод на английский отсутствует. Наиболее подробное (но с многочисленными выводами и примечаниями) описание Тотлебеном обороны Севастополя на английском языке см.: William Howard Russell. General Todleben’s History of the Defence of Sebastopol. 1854–5. A Review. London: Tinsley Brothers, 1865. Эта книга доступна в историческом издании Британской библиотеки. Далее в ссылках как: Russell. General Todleben’s History.

240

Классический труд о совместных наземных и морских операциях: C. E. Callwell. Military Operations and Maritime Preponderance: Their Relations and Interdependence. Edinburgh and London; William Blackwood and Sons, 1905. Он был переиздан с новым введением и примечаниями (ed. Colin Gray, 1996, United States Naval Institute, Annapolis, Maryland). Все ссылки в этой книге приводятся по изданию 1996 г.

241

«Боеготовность флота», по определению вице-адмирала Филиппа Коломба 1891 г., показывает, что «флот способен и желает атаковать врага, стремящегося высадиться на территории, которую эти силы обязаны защищать». Другие авторы, в том числе Альфред Т. Мэхэн, Джулиан Корбетт и Джеффри Тилл, предлагали другие интерпретации. Современный анализ см. в статье выдающегося историка военно-морского флота: John B. Hattendorf. The Idea of a «Fleet in Being» in Historical Perspective // Naval War College Review (Winter 2014). P. 43–60; https://www.academia.edu/5367169/_The_Idea_of_a_Fleet_in_Being_in_Historical_Perspective.

242

Lawrence Sondhaus. Naval Warfare, 1815–1914. London: Routledge, 2000. P. 17.

243

Для сравнения: современный минный тральщик Королевского флота класса Sandown имеет водоизмещение около 600 тонн.

244

Tredea and Sozaev. P. 290.

245

Fred T. Jane. The Imperial Russian Navy: Its Past, Present, and Future, rev. ed. London: W. Tacker, 1904. P. 133.

246

Sondhaus. Naval Warfare, 1815–1914. P. 17.

247

Callwell. P. 257–258.

248

Sondhaus. Naval Warfare, 1815–1914. P. 29. В этом издании Черноморский флот называется «готовым к боевым действиям» скорее случайно, чем преднамеренно.

249

Harold Temperley. England and the Near East: The Crimea (London: Longmans, Green, 1936). P. 72–73.

250

Автор благодарен за советы по этому вопросу, полученные от Чарльза Дика.

251

Temperley. P. 73.

252

Ibid. P. 73–74.

253

Harold N. Ingle. Nesselrode and the Russian Rapprochement with Britain, 1836–1844. Berkeley & London: University of California Press, 1976. P. 58.

254

Подробно о деле шхуны «Виксен» см.: Ingle. P. 63–65; Peter Hopkirk. The Great Game: On Secret Service in High Asia. London: John Murray, 1990. P. 156–159. В анонимном свидетельстве «старого дипломата» (возможно, это был не кто иной, как туркофил Дэвид Уркварт, секретарь британского посольства в Стамбуле, который организовал экспедицию «Виксена», а затем был назначен козлом отпущения и отозван в Лондон) в: British Diplomacy Illustrated in the Affair of the «Vixen» Addressed to the Commercial Constituency of Great Britain, 3rd. ed. (Newcastle: Currie and Bowman, 1839). P. II, предполагается существование «неопровержимого доказательства» конфликта «нашего министра иностранных дел [Пальмерcтона] с правительством России». Уркварт продолжал критиковать Пальмерстона на протяжении многих лет.

255

Henry Danby Seymour. Russia on the Black Sea and Sea of Azof: being a Narrative of Travels in the Crimea and Bordering Provinces with Notices of the Naval, Military, and Commercial Resources of those Countries. London: John Murray, 1855. P. 92.

256

На это обстоятельство указал автору Робин Бродхерст.

257

Cecil Woodham-Smith. Queen Victoria: Her Life and Times. Vol. I: 1819–1861. London: Cardinal, 1975. P. 316–317. Впервые опубликована Hamish Hamilton в 1972.

258

Очарование было обоюдным. Молодая королева, крестным отцом которой был российский император Александр I, была покорена «удивительной красотой и благородными манерами» Николая I, но отмечала «грозное выражение его глаз, какого я прежде никогда не видела» (Hopkirk. P. 281).

259

Sir John Sinclair. Thoughts on the Naval Strength of the British Empire (1782), цит. в: Roger Knight. Britain Against Napoleon: The Organization of Victory 1793–1815. London: Allen Lane, 2013. P. 21. Я благодарен автору за разрешение повторно использовать эту цитату и за его советы относительно военно-морского флота и стратегической обстановки того периода.

260

В 1787 г. Черноморский флот состоял из пяти линейных кораблей и 19 фрегатов (всего 24 боевые единицы); в 1788 г. в составе Балтийского флота было 23 линейных корабля и не менее 130 фрегатов (всего 153 судна).

261

Tredea and Sozaev. P. 293.

262

Тотлебен. T. I. Ч. 1. С. 22.

263

Автор не нашел свидетельств, подтверждающих заявление Фреда Т. Джейна (The Russian Imperial Navy. P. 709), что Лазарев присутствовал при Трафальгарском сражении, однако на это обстоятельство указывает и Сеймур (P. 91); разумеется, одно утверждение может быть следствием другого. Несмотря на то что в книге: Philip Longworth, Russia’s Empires. Their Rise and Fall from Prehistory to Putin (London: John Murray, 2005). P. 209, — утверждается, что Лазарев служил гардемарином на корабле «Виктория», его имени нет в списке, приведенном в Colonel Robert Holden Mackenzie. The Trafalgar Roll. London: George Allen, 1913. В этой подробной работе упомянуты только два русских гардемарина, Николай Кораваев с «Бельиля» и Александр Куломзин с «Эвриалуса».

264

Оперативную обстановку и подробности этого боя см. в: Tredea and Sozaev. P. 71–72. Однако об участии в бою Лазарева в этой работе не упоминается.

265

В экспедиции 1819–1821 гг., которую он готовил, Лазарев был заместителем капитана Фабиана Готтлиба (Фаддея Фаддеевича) фон Беллинсгаузена, остзейского немца, который служил на российском флоте, знаменитого картографа и исследователя. Лазарев командовал шлюпом «Мирный», а Беллинсгаузен — шлюпом «Восток». Корабли экспедиции обогнули Антарктиду.

266

Это описание адмирала Лазарева и Черноморского флота основано на: Tredea and Sozaev. P. 105, — и дополнено биографическими подробностями из работы А. А. Черноусова «Адмирал М. П. Лазарев».

267

Его более крупный собрат «Циклоп» (1839) участвовал в бомбардировке Севастополя 17 октября 1854 г.

268

Неизвестный автор. Собор Святого равноапостольного князя Владимира — усыпальница выдающихся адмиралов Российского императорского флота. Симферополь: Бизнес-Информ, 2004. С. 120.

269

Tredea and Sozaev. P. 296, 300–302, 304–305, 423–424.

270

Тотлебен. Т. I. Ч. 1. С. 22–23.

271

Это описание взято преимущественно из: Andrew Lambert. Battleships in Transition. London: Conway Maritime Press, 1984. P. 37–38.

272

Ibid. С. 38.

273

Высказываются разные мнения об эффективности новых русских пушек в Синопском сражении. Фред Джейн считал, что новое оружие сыграло важную роль, однако в книге: Sondhaus, Naval Warfare, 1815–1914. P. 58, — отмечается, что «Нахимову потребовалось шесть часов, чтобы уничтожить турецко-египетскую эскадру, хотя в его распоряжении имелось шесть линейных кораблей с более чем шестьюстами пушками, а самыми крупными кораблями Осман-паши были фрегаты». Опытные артиллеристы с помощью одних ядер достигли бы точно такого же результата.

274

Жизнь кораблей на Черном море была недолгой: первое судно «Париж», участвовавшее в осаде Анапы и Варны в 1828 г., был спущено на воду в 1826 г. и списано в 1835 г. Второй военный корабль с тем же названием, который инспектировал Николай I, был спущен на воду в 1849 г. и затоплен в Севастополе в 1855 г.

275

Рассказ об инспекции Николая I на борту линейного корабля «Париж» в 1852 г. основан на работе П. А. Зайончковского. См.: Тарасов Б. Н. (сост.). Николай I и его время. М.: Олма-Пресс, 2000. Т. 2. С. 371–374.

276

Laurence Oliphant. The Russian Shores of the Black Sea in the Autumn of 1852 with a Voyage down the Volga, and a Tour through the Country of the Don Cossacks. Edinburgh and London: Blackwood, 1853. P. 258.

277

Ibid. P. 259–260.

278

Ibid. P. 259.

279

Ibid. P. 263–264.

280

Ни Мориц Берх, управлявший Севастополем в 1851–1852 гг., ни Михаил Николаевич Станюкович, военный губернатор города в 1852–1854 гг., не были разжалованы в солдаты. Если описанный Олифантом слух и достоверен, то относился он, скорее всего, не к губернатору, а к интендантам или иным чиновникам. — Прим. науч. ред.

281

Ванеев. Справочник. С. 16.

282

Там же. С. 15.

283

‘By a Lady Resident Near the Alma’ [в каталоге Британской библиотеки как миссис Эндрю Нельсон]. The Crimea, Its Towns, Inhabitants and Customs. London: Partridge, Oakey and Co., 1855. P. 76. По некоторым сведениям, миссис Нельсон могла быть уроженкой Эдинбурга Анной Нельсон, вышедшей замуж за крымского татарина Кирои-Гирея, который пытался обратить татар в христианство. Овдовев в 1846 г., она осталась жить в Крыму до своей смерти в 1855 г. Подробности о деятельности ее мужа см.: Hakan Kirimli. Crimean Tatars, Nogays, and Scottish missionaries // Cahiers du monde russe, 45/1–2 (2004). P. 61–107.

284

Alexander William Kinglake. The Invasion of the Crimea: its Origin, and an Account of its Progress down to the Death of Lord Raglan. Vol. III. Edinburgh and London: Blackwood, 1868. P. 120.

285

Ванеев. Справочник. С. 16–17.

286

Callwell. P. 65.

287

Более подробно о корабельном черве и о вреде, которые он нанес затопленным судам во время Крымской войны, см.: Chuck Veit. Te Yankee Expedition to Sebastopol: John Gowen and the Raising of the Russian Black Sea Fleet 1857–1862 (Lulu.com, 2014). P. 95–96.

288

Maria Guthrie. P. 90.

289

Британец, посетивший Севастополь в 1844 г., сообщал, что «пушечное ядро, которое застрянет в борту английского корабля, прошьет насквозь оба борта русского». Более того, «для некоторых частей судна» русским «приходилось импортировать дуб из Англии», поскольку «крымский дуб» был «очень хорош, но его не хватало» (Seymour. P. 89).

290

De Reuilly. P. 72.

291

Ванеев. Справочник. С. 14.

292

Tredea and Sozaev. P. 39–40.

293

The Rev. Tos. Milner. The Crimea, Its Ancient and Modern History; the Khans, the Sultans, and the Czars with Notices of its Scenery and Population. London: Longman, Brown, Green and Longmans, 1855. P. 291.

294

Черноусов. С. 41.

295

Исследование майора Колина Робинса и двух его российских коллег (‘K/R’) — The War Correspondent. Vol. 28, no. 1 (April 2010) (дополненное: Michael Vanden Bosch and Roger Bartlett. More Light on the Upton Family, Part Two // The War Correspondent. Vol. 30, no. 1 (April 2012). P. 26) — показывает, что замена Рокура де Шарлевиля Аптоном стала результатом недоверия адмирала Грейга к французам и аналогичных возражений со стороны генерал-губернатора Новороссии (в состав которой входил Крым) графа (впоследствии князя) Михаила Воронцова. Оба они получили образование в Британии, а Воронцов даже родился в Англии, когда его отец служил послом при королевском дворе. Сестра Воронцова, графиня Екатерина Семеновна Воронцова, вышла замуж за Джорджа Герберта, 11-го графа Пембрука. Их сын, Сидни Пембрук, в 1852 г. стал военным министром. Это была административная должность в подчинении министра колоний.

296

Milner. P. 297.

297

Seymour. P. 68: Аптон был архитектором Николаевского форта в южной части города.

298

Судьба потомков Джона Аптона описана в: Michael Vanden Bosch and Roger Bartlett. More Light on the Upton Family, Part Tree // The War Correspondent. Vol. 30, no. 3 (October 2012). P. 10–19.

299

Если Джесси и был британским шпионом, что вполне логично предположить, то у нас нет свидетельств, что союзники извлекли какую-либо пользу из его информации, когда планировали экспедицию в Крым летом 1854 г.

300

Captain [William] Jesse. Notes of a Half-Pay in Search of Health: or Russia, Circassia and the Crimea in 1839–40. London: James Madden, 1841. P. 135. Джесси воспроизвел большую часть этой работы в более поздней публикации: Russia and the War. London: Longman, Brown, Green and Longmans, 1854, — которая, вне всякого сомнения, была вызвана желанием заработать на актуальной теме Крыма и Севастополя.

301

Ibid. P. 136.

302

Ibid.

303

Charles Henry Scott. The Baltic, the Black Sea and the Crimea: Comprising Travels in Russia, a Voyage down the Volga to Astrakhan, and a Tour through Krim Tartary. London: Bentley, 1854. P. 263.

304

Seymour. P. 69.

305

Jesse. Notes of a Half-Pay. P. 136–137.

306

Milner. P. 297.

307

Michael Vanden Bosch and Roger Bartlett. More Light on the Upton Family // The War Correspondent. Vol. 30, no. 1 (April 2012). P. 27.

308

Jesse. Notes of a Half-Pay. P. 136–137.

309

Из шести акведуков, построенных в Чоргуне, Инкермане, Георгиевской балке, Килен-балке, Ушаковой балке и Аполлоновой балке, сохранились массивные каменные арки последнего, которые можно увидеть в Нахимовском районе Севастополя в восточной части города.

310

Milner. P. 296.

311

Ibid.

312

Jesse. Notes of a Half-Pay. P. 139.

313

Недостаток построенных Аптоном сухих доков и канала по сравнению с оригинальным французским проектом заключался в отсутствии гарантированной подачи воды.

314

Milner. P. 297.

315

Oliphant. P. 265.

316

Черноусов. С. 91–92.

317

Jesse. Notes of a Half-Pay. P. 141.

318

Черноусов. С. 59–60.

319

Согласно карте города и бухты Севастополя, составленной Джеймсом Уайлдом в 1854 г., нижний (высота 413 футов, или 126 м, над уровнем моря) маяк «западного Инкермана» виден с расстояния 33 миль (54 км). Оба инкерманских маяка были строго охраняемыми военными объектами с момента введения в строй. После распада Советского Союза российский флот сохранил контроль над маяками, что время от времени становилось причиной серьезных дипломатических инцидентов с Украиной — вплоть до присоединения Крыма к России в 2014 г.

320

Там же. С. 57.

321

Младшие в иерархии российских орденов. См.: Michael Vanden Bosch and Roger Bartlett. More Light on the Upton Family // The War Correspondent. Vol. 30, no. 1 (April 2012). P. 27.

322

Цит. по: Milner. P. 293.

323

Подробности см.: Knight. P. 17–19.

324

Цит. по: Kinglake. Vol. II. London and Edinburgh: Blackwood, 1863. P. 69.

325

Черноусов. С. 90.

326

Приводится в: Kinglake. Vol. III. P. 52–53, — вместе с факсимиле плана на P. 54.

327

Vernon John Puryear. International Economics and Diplomacy in the Near East: A Study of British Commercial Policy in the Levant, 1834–1853. Stanford: Stanford University Press, 1935. P. 23.

328

Lord de Ros. Journal of a Tour in the Principalities, Crimea and Countries Adjacent to the Black Sea in the Years 1835–36. London: Parker and Son, 1855. P. 112.

329

Дополнительные подробности см.: Constantin Ardeleanu. A British Military Mission to the Near East, Russia and the Danubian Principalities (1835–1836) // Anuarul Institutului de Istorie, A. D. Xenopol, t. XLVIII, 2011. P. 101–116.

330

Сеймур (P. 71) утверждает: «После дискуссий, вызванных захватом „Виксена“ в 1836 г., когда война между Россией и Англией казалась неминуемой, правительство в Петербурге стало опасаться возможности, что англичане в случае войны высадятся в каком-либо месте полуострова Херсонес, и приказало построить оборонительные сооружения на береговой линии Севастополя».

331

Черноусов. С. 94.

332

Callwell. P. 99.

333

Jesse. Notes of a Half-Pay. P. 148.

334

Jesse. Russia and the War. P. 141.

335

De Reuilly. P. 71.

336

Тотлебен. Т. I. Ч. 1. С. 89.

337

Там же. С. 102.

338

Там же. С. 111.

339

Captain R. Hodasevich. A Voice from within the Walls of Sebastopol: a Narrative of the Campaign in the Crimea, and of the Events of the Siege. London: John Murray, 1856. P. 9–10.

340

Письмо от 25 апреля 1856 г. Demetrius C. Boulger (ed.), General Gordon’s Letters from the Crimea, the Danube, and Armenia. London: Chapman and Hall, 1884. P. 95. Далее: Gordon Letters.

341

De Ros. P. 112–113.

342

Orlando Figes. Crimea. P. 222–223: Николай I «отмахнулся от опасности нападения турок или западных держав на Черном море. Он не понял огромного значения пароходов, которые позволили перемещать большие армии по морю». Однако это утверждение игнорирует визиты Николая I в Севастополь в 1837, 1845 и 1852 гг. и усиление береговых оборонительных укреплений города перед Крымской войной, в частности перед вторжением союзников в сентябре 1854 г. Тот факт, что Николай I путешествовал на борту колесного фрегата «Владимир» во время инспекции Черноморского флота осенью 1852 г., о чем рассказывалось выше, свидетельствует, что российский император как минимум знал о пароходах. А вот их стратегический потенциал он недооценил, что справедливо отмечает Фиджес.

343

Ванеев Г. И., Кондранов И. П., Коротков М. А., Фомина Н. Н. Севастополю 200 лет. 1783–1983. Сборник документов и материалов. Киев: Наукова думка, 1983. Документ 17: «Из доклада военного инспектора Николаю I касательно инспекции гарнизонной артиллерии Севастополя».

344

Тотлебен. Т. I. Ч. 1. С. 108 и 110.

345

Там же. С. 113. Автор не в состоянии объяснить разницу в числах, приводимых Тотлебеном здесь и на с. 22.

346

Несколько сбивает с толку то, что Тотлебен указывает, что в сентябре 1853 г. число пушек Константиновского форта составляло 94 штуки, а в мае 1854 — 97. Возможно, имели место неизвестные нам потери и приобретения.

347

Ванеев. Справочник. С. 15.

348

Там же. С. 21.

349

Seymour. Appendix E. Commerce of Ports of Crimea, 1852. P. 350–354. Там подробно рассказывается о каботажной и международной торговле в этот период.

350

Данный рассказ основан на материале: Ванеев. Справочник. С. 17–18.

351

Ванеев и др. Севастополю 200 лет. Документ 11. С. 35.

352

Neilson. P. 73.

353

Ibid.

354

Ibid. P. 74–75.

355

Ibid. P. 76.

356

Ibid. P. 74–75.

357

Для сравнения: потребовалось почти десять лет для возведения кольца из пяти фортов на Портсдаун-Хилл для защиты Портсмута, главной британской военно-морской базы на побережье Англии, от атаки с суши. Этот грандиозный проект был реализован после того, как в 1859 г. королевская комиссия сообщила о предполагаемой (и, как выяснилось, сильно преувеличенной) угрозе французского вторжения. Форт Нельсон, сохранившийся лучше всего, строился с 1861 по 1870 г. и обошелся в 78 649 фунтов стерлингов — это примерно 142,6 миллиона фунтов в ценах 2012 г. См.: Lawrence H. Officer and Samuel H. Williamson. Five Ways to Compute the Relative Value of a UK Pound Amount, 1270 to Present // Measuring Worth, 2014.

358

Цит. по: John S. Curtiss. Russia’s Crimean War. Durham, NC: Duke University Press, 1979. P. 304.

359

Lieutenant Colonel George Wrottesley (ed.). Life and Correspondence of Field Marshal Sir John Burgoyne. Vol. II. London: Bentley & Son, 1873. P. 40.

360

На площади Ватерлоо установлены еще два памятника, связанные с Крымской войной: лорду Клайду (сэру Колину) Кэмпбеллу и фельдмаршалу сэру Джону Фоксу Бергойну.

361

Самый большой и, вероятно, впечатляющий памятник Крымской войне в Великобритании — мемориальная арка, воздвигнутая инженерными войсками в Бромптонских казармах в Чатеме.

362

Jeremy Paxman. The English: A Portrait of a People. London: Penguin, 1999. P. 87. Дж. Паксмэн лишь отчасти прав, утверждая: «Крымская война вспоминается не победами на Альме или в Севастополе, а неудачной атакой Легкой бригады». Инкерман был второй победой после Альмы, а взятие Севастополя — успех скорее французов, чем англичан.

363

Поиск в интернете дает следующие результаты по британским городам: «Альма» — девять авеню, 77 проездов и 99 улиц, «Балаклава» — 17 проездов и 4 улицы, «Инкерман» — 12 проездов и 17 улиц, «Севастополь» — всего три проезда или улицы.

364

Некоторые авторы, специализирующиеся на морской тематике, выступают против использования термина «Крымская война», указывая (справедливо) на более широкий характер конфликта, включавшего не только Крымский театр военных действий, но и Балтику и Дальний Восток. Современники называли эту войну «Восточной войной» или «Войной с Россией»; термин «Крымская война» получил распространение в конце XIX в. См., например: Peter Hore. The World Encyclopedia of Battleships. London: Hermes House, 2005. Хор (P. 10) отмечает: «Крымская война на самом деле была кампанией более масштабной войны, которую более точно было бы назвать Русской войной 1854–1856 гг. и которая имела глобальный характер, в значительной степени определяясь мощью военно-морских сил…» Совершенно справедливо, но русские тоже говорят о Крымской войне, и этот термин, несмотря на его неточность, с конца XIX в. стал общепринятым. Морские операции на Дальнем Востоке носили ограниченный характер, а на Балтике не удалось добиться существенных успехов, несмотря на огромные усилия и затраты.

365

Число 59 получено из подсчета подразделений, приведенных в: C. B. Norman. Battle Honours of the British Army. Uckfeld: Naval & Military Press, 2006 [Впервые издана в Лондоне в 1911]. P. 306. «Севастополь — одна из пяти планок Крымской медали. Другие планки: Альма, Балаклава, Инкерман и Азов; последней награждались только моряки».

366

Robert Rogers and Rhodri Walters. How Parliament Works. 6th ed. Harlow: Pearson Education, 2006. P. 345–346.

367

http://hansard.millbanksystems.com/

368

Мотив самопожертвования подчеркивает религиозное значение Севастополя, о котором говорилось в главе 1. В ежегодном послании Федеральному собранию 4 декабря 2014 г. президент Путин сказал: «И это дает нам все основания сказать, что для России Крым, древняя Корсунь, Херсонес, Севастополь имеют огромное цивилизационное и сакральное значение. Так же как Храмовая гора в Иерусалиме для тех, кто исповедует ислам или иудаизм». См.: http://kremlin.ru/events/president/news/47173.

369

Знаменитая фраза «reason why» принадлежит Сесил Вудхэм-Смит. The Reason Why. London: Constable, 1953.

370

Основным источником для этой части главы послужили работы: Clive Ponting. The Crimean War: The Truth Behind the Myth. London: Pimlico, 2005; Andrew Lambert. The Crimean War: British Grand Strategy against Russia 1853–56 (2nd ed.). Farnham: Ashgate, 2011.

371

Подробное описание «Восточного вопроса» и длинного, извилистого пути к Крымской войне выходит за рамки этого исследования. Эти вопросы подробно освещены в: Curtiss, Russia’s Crimean War, главы 1–3, и в более новой работе: Orlando Figes, Crimea, главы 1–4. См. также: Winfried Baumgart. The Crimean War 1853–1856. London: Oxford University Press, 1999; David M. Goldfrank. The Origins of the Crimean War. New York: Longman, 1994.

372

Curtiss and Figes; см. также: Ann Pottinger Saab. The Origins of the Crimean Alliance. Charlottesville: University Press of Virginia, 1977.

373

Saab. P. 61.

374

Ponting. P. 29.

375

Меморандум Грэма от 22 января 1854 г. Архив Грэма. Цит по: Hew Strachan. Soldiers, Strategy and Sebastopol // The Historical Journal. Vol. 21, no. 2 (June, 1978). P. 311–312.

376

Цит. по: Lambert. The Crimean War. P. 114.

377

Wrottesley. P. 40.

378

Цит. по: Strachan. Soldiers, Strategy and Sebastopol. P. 315.

379

Wrottesley. P. 56. Тилден умер от холеры вскоре после сражения на Альме. Его сын Ричард, тоже служивший в инженерных войсках, умер от ран и болезней после того, как отличился при осаде Севастополя.

380

См., например: Lambert. The Crimean War. P. 146, 153.

381

Здесь можно провести параллель с Первой мировой войной: многие популярные описания сражения на Сомме (июль — ноябрь 1916 г.), например, посвящают всего один или два абзаца вкладу французов, который был весьма существенным.

382

Кроме рассказов очевидцев, таких как Edward Hamley (The Story of the Campaign of Sebastopol. Edinburgh: Blackwood, 1855), и полуофициальной истории Кинглейка, в приведенных ниже работах излагается преимущественно британская точка зрения. Вот лишь малая часть из них: C. E. Vulliamy. Crimea: The Campaign of 1854–56. London: Jonathan Cape, 1939; Cecil Woodham-Smith. The Reason Why: The Story of the Fatal Charge of the Light Brigade. London: Penguin, 2000 [originally published in 1953]; W. Baring Pemberton. Battles of the Crimean War. London: Batsford, 1962; John Sweetman. The Crimean War 1854–1856. Oxford: Osprey, 2001; Alastair Massie. The National Army Museum Book of the Crimean War. London: Sidgwick & Jackson, 2004 [republished by Pan, 2005]; D. S. Richards. Conflict in the Crimea: British Redcoats on the Soil of Russia. Barnsley: Pen & Sword, 2006. Подробное описание событий приводится в: Clive Ponting. The Crimean War: The Truth Behind the Myth. London: Chatto & Windus, 2004; Pimlico, 2005; Trevor Royle. Crimea: The Great Crimean War 1854–1856. London: Little, Brown & Company, 1999; Abacus 2000. Следует отметить два исключения, в которых представлена русская точка зрения: John Shelton Curtiss. Russia’s Crimean War. Durham, NC: Duke University Press, 1979; Orlando Figes. Crimea: The Last Crusade. London: Allen Lane, 2010. Полезны и две последних главы из более ранней работы Curtiss. The Russian Army Under Nicholas I, 1825–1855. Durham, NC: Duke University Press. Наиболее полный русский источник того времени, доступный на английском языке: Robert Adolf Hodasevich [Chodasiewicz]. A Voice from within the Walls of Sevastopol: a Narrative of the Campaign in the Crimea, and of the Events of the Siege. London: John Murray, 1856. Он многократно цитируется в этой главе, наряду с рассказами русских участников событий, собранных в: Albert Seaton. The Crimean War: A Russian Chronicle. London: Batsford, 1977. Крымский военный историк Сергей Ченнык написал серию подробных книг о Крымской войне. Автор благодарен ему за любезное разрешение использовать цитаты из его работ.

383

Цит. в монографии Melvin M. (ed.). Thinking Strategically, 3rd ed. London: Royal College of Defence Studies, October 2010.

384

Эпитет «русский Клаузевиц» заимствован у Colin S. Gray. The Future of Strategy. Cambridge: Polity Press, 2015. Грей посвящает свою книгу русскому ученому (P. 122), отмечая, что «в некоторых частях» книга Свечина «Стратегия» «достойна сравнения с трудом Клаузевица „О войне“».

385

Цит. по: David M. Glantz. Soviet Military Operational Art: In Pursuit of the Deep Battle. London: Routledge, 1991. P. 23. В «Стратегии» Свечин исследует взаимоотношения между тремя уровнями войны: тактическим, оперативным и стратегическим. Обычно ему приписывают изобретение термина «оперативное искусство».

386

Цит. по: Vulliamy. P. 191.

387

Ibid. P. 95.

388

Curtiss. Russia’s Crimean War (p. 300), утверждает, что Меншиков попросил 11-ю пехотную дивизию, которая была готова к передислокации после вывода из Придунайских княжеств. Однако Ходасевич (с. 28) сообщает, что 30 августа 1854 г. из Одессы прибыла 16-я дивизия.

389

Curtiss. Russia’s Crimean War. P. 303.

390

Лучшая монография на английском языке, посвященная сражению на Альме: Ian Fletcher and Natalia Ishchenko. The Battle of the Alma 1854: First Blood to the Allies in the Crimea. Barnsley: Pen & Sword Military, 2008. Самое подробное современное описание на русском языке: Чернык С. Альма. Севастополь: Гала, 2011.

391

В данном случае термин «пространство» обозначает местность для перемещения сил, обороны или атаки. При военной оценке ситуации следует учитывать следующие факторы: местность, противник, дружественные силы, время и пространство, внезапность и безопасность, тыловое обеспечение, логистика и управление.

392

Sweetman. The Crimean War. P. 37.

393

Ibid. P. 39. Другие источники указывают три батальона морской пехоты, и в сумме получается 43 пехотных батальона и их эквивалента.

394

Во многих британских описаниях поля боя преувеличивается высота прибрежных утесов, южного берега Альмы и возвышенностей к югу от реки. Внимательный осмотр местности, с современной топографической картой, показывает неточность утверждений о высоте гребней до 150 метров, а береговых утесов — до 105 метров (Sweetman. The Crimean War. P. 37; эта ошибка перекочевала на несколько популярных сайтов). Вероятно, эти источники опираются на более ранние, непроверенные описания сражения, сделанные без использования подробных карт. Автор подозревает, что авторитетный, но неточный рассказ генерал-лейтенанта сэра Джона Бергойна повлиял на многих авторов и исказил представление о местности. Лучшее современное британское описание поля сражения приводит Эдвард Хэмли.

395

Иное описание местности см. в: Hamley. P. 36; примечательно, что он не использует название «Телеграфный холм». Не упоминает он и о «Курганной высоте» — похоже, это просто тавтология, поскольку русское слово «курган» используется для обозначения могильного холма или небольшой возвышенности, как, например, Малахов курган в Севастополе. Телеграфный холм и Курганная высота — это скорее британские, чем русские названия.

396

Sweetman. The Crimean War. P. 40.

397

В различных источниках называется разное количество пушек на этих редутах. Например, в: Hamley. P. 36, — указывается, что на Большом редуте размещалась батарея из 18 пушек.

398

Силы, развернутые «эшелоном», при атаке или обороне, не считаются настоящими резервами. Они являются составной частью плана обороны, наступления или маневра, и в этом качестве им ставятся конкретные задачи, например по поддержке наступления или обороны в определенной зоне или секторе. Настоящие резервы обычно имеют несколько потенциальных задач, выбор среди которых зависит от ситуации, намерений командира и решений, принимаемых во время сражения.

399

Вероятно, русские офицеры, привыкшие к маневрам больших масс людей на плацу, посчитали тропу незначительной. В отличие от них французские офицеры, особенно имевшие опыт партизанской войны в Алжире, знали, как использовать такой трудный, а значит, неожиданный путь. Хотя Россия уже много лет воевала на Кавказе, и соответствующие уроки этого театра военных действий было бы разумно учитывать в Крыму.

400

Dr Cabrol. Le Marechal de Saint Arnaud en Crimée [Marshal de Saint Arnaud in Crimea]. Paris: Stock et Tresse et Co., 1895. P. 272. Перевод любезно предоставлен Энтони Доусоном.

401

Cabrol. P. 273.

402

Ibid. P. 280.

403

Wrottesley. P. 88.

404

Из письма матери от 22 сентября 1854 г. из «бивуака севернее Альмы». Lieutenant Colonel James Brodie Pattullo, ed. A. G. Shirreff, Crimean Letters [Из семейного архива генерала сэра Ричарда Ширреффа]. P. 55. Далее: Pattullo Letters.

405

Структура британской армии отличалась от континентальной — пехотные «полки» в ней не были тактическими соединениями из трех или четырех батальонов. Цифрами нумеровались батальоны. Позже (в ходе реформ Кардуэлла) полкам присваивались названия графств, и обычно они состояли из двух батальонов, одного для службы за границей, а другого для службы дома и учебных целей.

406

См., например: Saul David. P. 205: карта противостояния на с. 204 очень неточная.

407

Информация от Энтони Доусона.

408

Hodasevich. P. 66–67.

409

Война между Британией и Россией 1807–1812 гг. состояла из ряда стычек на море.

410

Британская армия впервые применила нарезные мушкеты, использовавшие пулю Минье (калибра 0,702 дюйма, или 1,8 см), выпущенные в 1851 г., во время восьмой Кафрской войны 1852–1853 гг. в Южной Африке. Считается, что британские войска в сражении на Альме использовали эту более раннюю модель, а не более совершенную винтовку «Энфилд» меньшего калибра (0,577 дюйма, или 1,46558 см), которая поступила на вооружение в 1854–1855 гг. Первоначально не все дивизии в Крыму были вооружены нарезными мушкетами: 4-я дивизия получила винтовки «Энфилд» в начале 1855 г., а в Инкерманском сражении (5 ноября 1855 г.) участвовала с гладкоствольными мушкетами образца 1842 г., оснащенными капсюльным замком. Подробно о мушкете Минье (1851) и его преемнике, винтовке «Энфилд» (1853), см.: Peter Smithurst. The Pattern 1853 Enfeld Rifle. Oxford: Osprey, 2011.

411

Hamley. P. 29.

412

Цит. по: Richards. P. 28–29.

413

Figes. Crimea. P. 214–217.

414

Hamley. P. 33.

415

Hodasevich. P. 72.

416

Ibid. P. 86.

417

Ченнык. Альма. С. 40.

418

Там же. С. 41.

419

Hodasevich. P. 72.

420

Ibid. P. 86.

421

Ченнык. Альма. С. 41.

422

Russell, Todleben. P. 52–53.

423

Pattullo Letters, 22 September 1854. P. 54.

424

Ходасевич (P. 85) приводит следующие данные: «1762 убитых, 2315 раненых и 405 контуженых, что в сумме составляет 4482 вышедших из строя».

425

Hodasevich. P. 96–97.

426

Эта версия сильно отличается от версии Ходасевича, который утверждает, что идею затопить корабли первым высказал Корнилов.

427

Russell, Todleben. P. 80.

428

Данные из: Seaton. P. 112.

429

Цит. по: Seaton. P. 113.

430

Hodasevich. P. 98.

431

Seaton. P. 113.

432

Hodasevich. P. 108.

433

Ibid. P. 115.

434

Seaton. P. 115.

435

Вызванного в мае 1855 г. для дачи показаний в специальный комитет парламента, изучавший состояние британской армии до осады Севастополя, бывшего британского премьер-министра лорда Абердина спросили: «Когда армия высадилась в Крыму, считало ли правительство, что Севастополь падет почти сразу в результате смелого удара?» Ответ был недвусмысленным: «Таково было общее убеждение». [Parliamentary Papers, House of Commons], Reports from Committees: Army Before Sebastopol, Session 12 December — 14 August 1855. Vol. IX, Minutes of Evidence. P. 290.

436

Этот вопрос подробно рассматривается в: Andrew Lambert. The Crimean War. Chapter 9. The Grand Raid. P. 145–146, 151–154.

437

Ibid. P. 145.

438

Cecil Woodham-Smith. The Reason Why. P. 211.

439

Kinglake. Vol. III. P. 49–50.

440

Ibid. P. 50–52.

441

Ibid. P. 55–56.

442

Разведывательные данные о состоянии оборонительных сооружений Севастополя, которыми обладали союзники перед высадкой в Крыму, были отрывочными, ненадежными и противоречивыми. Когда 10 мая 1855 г. адмирал Дандас давал показания специальному парламентскому комитету, выяснилось следующее. Некий мистер Йимз (скорее всего, тот самый английский консул в Одессе, с которым познакомился подполковник де Рос в 1853 г.) писал 17 марта 1854 г. лорду Стрэтфорду де Рэдклифу (британскому послу в Константинополе), что «французским и английским купцам было приказано покинуть» Севастополь 17 марта 1854 г., и имеется подтверждение, что «в Севастополе были проведены работы для защиты со стороны суши». Лорд Стрэтфорд передал эту информацию адмиралу Дандасу в письме от 23 марта 1854 г. Неизвестно, кто переслал разведывательные данные в Лондон, Стрэдфорд или Дандас (Minutes of Evidence. P. 208). Далее адмирал Дандас процитировал личное письмо, отправленное им 10 мая 1854 г. лорду Раглану: «Севастополь — это второй Гибралтар. Мы видим, что строится много новых сооружений, а от заключенных нам известно, что со стороны суши город тоже укрепляется. Виден большой лагерь у южной стороны города, и нам сообщили, что в Крыму находится армия из 120 тысяч человек, тридцать тысяч из которых в Севастополе» (Minutes of Evidence. P. 211). Эти свидетельства расходятся с показаниями Бергойна от 1 мая 1855 г. На вопрос: «Насколько мы понимаем, в то время командование британской армии не имело представления о силе русской армии и об укреплениях Севастополя?» — он ответил: «Думаю, нет. Я об этом ничего не знал» (Minutes of Evidence. P. 339).

443

Абердин в своих показаниях специальному комитету 15 мая 1855 г. придерживался иного мнения. На вопрос: «Повлиял ли на ход экспедиции в Крым тот факт, что крепость оказалась гораздо сильнее, чем предполагали, и что наша армия была вынуждена приступить к планомерной осаде?» — он ответил: «Думаю, что очень незначительно» (Minutes of Evidence. P. 291).

444

Автор, бывший офицер инженерных войск, не согласен с его ошибочной оценкой ситуации и аргументами в пользу флангового маневра, но сочувствует ему. Возможно, в основе критики Кинглейка лежало предубеждение против человека, которого в наши дни сочли бы умным, но чрезмерно самоуверенным инженером.

445

Приводится в: Appendix No. 10 // Captain H. C. Elphinstone. Journal of the Operations Conducted by the Corps of Royal Engineers, Part I, From the Invasion of the Crimea to the close of the Winter Campaign 1854–55. London: Eyre and Spottiswoode, 1859. P. 107–108. Далее: Elphinstone.

446

Ibid. P. 108.

447

Major-General Whitworth Porter. History of the Corps of Royal Engineers. Vol. I. Chatham: Institution of Royal Engineers, 1889; reprinted in 1977. P. 421–422: «При подготовке к очень важной операции, для которой потребуется осадное снаряжение… были задействованы многочисленные команды по изготовлению габионов [корзин с камнями] и фашин».

448

Wrottesley. P. 69.

449

Ibid. P. 72. Вероятно, Бергойн имел в виду Звездный, а не Константиновский форт. Kinglake. Vol. III. P. 67, отмечает: «Константиновский форт был одним из морских фортов, но во время вторжения так зачастую ошибочно называли Звездный форт».

450

Porter. P. 426.

451

Ibid.

452

Согласно Wrottesley (p. 93, fn 2), по воспоминаниям Бергойна, «все присутствовавшие офицеры французского штаба, включая Трошу и генерала Бизо из инженерных войск, решительно возражали против плана [флангового марша] и приводили один простой аргумент за другим, пока маршал Сент-Арно не прервал совещание, заявив, что, по его мнению, генерал Бергойн прав и что трудности, которые кажутся серьезными на расстоянии, часто исчезают вблизи».

453

Kinglake. Vol. III. P. 72.

454

Porter. P. 426.

455

Автор сформулировал это общее определение, когда редактировал руководство по стратегическому мышлению, Thinking Strategically, Royal College of Defence Studies, London, 2010. Подробное обсуждение определений стратегии см.: Colin S. Gray. Modern Strategy. Oxford: Oxford University Press, 1999. P. 17–23. Грей (P. 17) описывает стратегию как «мостик, связывающий военную силу с политической целью; это и не военная сила сама по себе, и не политическая цель. Под стратегией я подразумеваю использование силы и угрозы силы с политическими целями». [Курсив оригинала.]

456

Pattullo Letters, 28 September 1854. P. 58.

457

Elphinstone. P. 12.

458

Ibid. P. 13.

459

Ibid.

460

Ibid. P. 14.

461

Porter. History of the Corps of Royal Engineers. P. 428 — противоположная точка зрения: «Впоследствии русские любили указывать, что попытка осуществить решительный удар могла и должна была быть предпринята. Однако никто из тех, кто непредвзято изучал этот вопрос, не высказывал подобного мнения. Опасность неудачи была очень велика, и в жертву могла быть принесена вся армия, что привело бы к позорному прекращению всей кампании».

462

Wrottesley. P. 95.

463

Пирогов Н. И. Севастопольские письма и воспоминания. СПб.: Тип. М. Меркушева. 1907.

464

General Sir Howard Douglas. Remarks on the Naval Operations in the Black Sea and the Siege of Sevastopol, 2nd ed. London: John Murray, 1855. P. 11. Дуглас немного дополняет свой анализ осады Севастополя в приложении С к пятому изданию своего главного труда: A Treatise of Naval Gunnery. London: John Murray, 1860.

465

Lambert. The Crimean War. P. 153.

466

Тотлебен. Т. I. Ч. 1. С. 257.

467

Там же. С. 280.

468

Там же. С. 259.

469

Captain W. Edmund M. Reilly. An Account of Artillery Operations conducted by the Royal Artillery and Royal Naval Brigade before Sebastopol in 1854 and 1855. London: Eyre and Spottiswoode, 1859. P. 1.

470

По всей видимости, в книге: Peter Duckers, The Crimean War at Sea: Naval Campaigns Against Russia, 1854–6. Barnsley: Pen & Sword Maritime, 2011. P. 61, — перепутаны левое и правое крыло британских позиций.

471

Деревни с таким названием не сохранилось. Теперь это Кадыковка, район Балаклавы.

472

Reilly. P. 4.

473

Британские артиллеристы сразу обратили внимание на этот недостаток. Например, полковник И. К. Уорд из конной артиллерии, который командовал осадными орудиями на протяжении шести месяцев, заявлял: «По моему мнению, в военное время ни одно подразделение осадной артиллерии не должно покидать страну без полных и адекватных средств транспортировки, отправляемых вместе с ней… Я пришел к этому выводу вследствие огромных трудностей, возникших во время операций под Севастополем из-за потребности в этих средствах транспорта, в результате полного разрушения, и я бы сказал, уничтожения, нашей полевой артиллерии, вынужденной исполнять роль транспорта для тяжелых осадных орудий при плохой погоде…» (Reilly. P. 233).

474

Reilly. P. 3–4.

475

Duckers. P. 61.

476

Тотлебен. Т. I. Ч. 1. С. 264.

477

Pattullo Letters, 7 October 1854. P. 61.

478

Подробности о составе артиллерии русских и союзников перед началом первой бомбардировки 17 октября 1854 г. см.: Тотлебен. Т. I. Ч. 1. С. 313–315; Reilly. P. 7–8; Lieutenant-Colonel C. H. Owen. The Principles and Practice of Modern Artillery, 2nd ed. London: John Murray, 1873. P. 497.

479

Вооружение британских батарей, например, к концу осады в начале сентября 1855 г. увеличилось до 207 пушек и мортир. У французов во время кампании было не менее 605 орудий (статистика из Reilly. P. 205, 244).

480

Тотлебен. Т. I. Ч. 1. С. 252, 270, 274.

481

Wrottesley. P. 98–99.

482

Ibid. P. 100.

483

Вторая осада Бадахоса в 1811 г., осады Сьюдад-Родриго и Бургаса в 1812 г., осада Сан-Себастьяна в 1813 г.

484

Pattullo Letters, 7 October 1854. P. 61.

485

Тотлебен. Т. I. Ч. 1. С. 275.

486

Там же. С. 279.

487

Reilly. P. 8–9.

488

Ibid. P. 9.

489

Ibid.

490

Lambert. Battleships in Transition. P. 46.

491

Британский флот сделал подобный удачный выстрел при бомбардировке Акры 3 ноября 1840 г., результатом чего стал не только взрыв артиллерийских погребов крепости, повлекший многочисленные жертвы, но и практически немедленная капитуляция египетского гарнизона. Однако в Севастополе и наступавшие союзники, и оборонявшиеся русские были настроены иначе. Описание осады Акры см.: Andrew Lambert. Admirals: The Naval Commanders who Made Britain Great. London: Faber and Faber, 2008. P. 248–249.

492

Lambert. Battleships in Transition. P. 46.

493

Duckers. P. 66.

494

Douglas, Remarks. P. 19–24; Duckers. P. 66–67; Lambert. Battleships in Transition. P. 46–47; Тотлебен. Т. I. Ч. 2. С. 331–336.

495

Тотлебен. Т. I. Ч. 2. P. 336.

496

Gordon Letters, April 25, 1856. P. 95.

497

Reilly. P. 12.

498

Тотлебен. Т. I. Ч. 2. C. 328.

499

Там же. С. 331.

500

Цит. по: Seaton. P. 137.

501

Lambert. The Crimean War. P. 160–165.

502

Reilly. P. 13.

503

Pattullo Letters, 18 and 22 October 1854. P. 64.

504

Reilly. P. 17.

505

Ibid. P. 20.

506

Baring Pemberton. P. 121.

507

Художественные фильмы под названием «Атака Легкой бригады» были сняты в 1936 и 1968 гг. Первый из них, снятый голливудской студией Warner Brothers, с такими звездами, как Эррол Флинн и Оливия де Хэвилленд, имел лишь опосредованное отношение к истории. Британский фильм 1968 г., с Тревором Ховардом, Ванессой Редгрейв, Джоном Гилгудом и Гарри Эндрюсом, получился более аутентичным, хотя и в нем Балаклавское сражение изображено не слишком точно — например, пропущено отражение 93-м шотландским пехотным полком кавалерийской атаки казаков, а также атака Тяжелой бригады.

508

Alfred Tennyson. The Charge of the Light Brigade («Атака Легкой бригады»), 1854 (пер. Ю. Колкера).

509

Woodham-Smith. The Reason Why. P. 211.

510

Curtiss, Russia’s Crimean War. P. 320. В книге: Seaton. P. 134, — утверждается, что 19 октября 1854 г. было произведено 14 000 выстрелов; впоследствии ежедневный расход «варьировался от 10 000 до 12 000 снарядов».

511

Hodasevich. P. 163.

512

Ibid. P. 167, 182.

513

Описание плана атаки Липранди, который не был реализован, основано на материале: Ченнык С. От Балаклавы к Инкерману. Симферополь: Гала, 2014. С. 44–45.

514

Curtiss. Russia’s Crimean War. P. 320.

515

Ibid. P. 321.

516

Цит. по: Ченнык. От Балаклавы к Инкерману. С. 51

517

Curtiss. Russia’s Crimean War. P. 321.

518

Количество кавалерийских эскадронов/сотен и распределение артиллерии у разных авторов отличаются. Наиболее надежными, за небольшими исключениями, можно считать данные: John Sweetman. Sevastopol’s Wars Balaklava 1854. London: Osprey, 1990; Ченнык С. От Балаклавы к Инкерману.

519

Woodham-Smith. The Reason Why. P. 208.

520

На это обратил внимание Баринг Пембертон (P. 77).

521

Ченнык. От Балаклавы к Инкерману. С. 96.

522

Описание развертывания русских войск взято преимущественно из «Донесения генерал-адъютанту Меншикову начальника 12-й пехотной дивизии генерал-лейтенанта Липранди», датированного 14 октября 1854 г. (ст. ст.) [No. 3076]. Дополнительная информация: Ченнык. От Балаклавы к Инкерману. С. 95–100.

523

Рыжов И. И. О сражении под Балаклавой. Записка генерал-лейтенанта Рыжова // Русский вестник, апрель 1870, том 86. С. 463–469.

524

Кожухов С. Из крымских воспоминаний о последней войне // Русский Архив, 1869, том 7. С. 381–384.

525

Лейтенант Кобут-Кубитович. Воспоминания о Балаклавском деле 13-го октября 1854 года // Военный сборник, 1859, № 2.

526

Автор придерживается точки зрения, изложенной в книге: Sweetman. Balaklava, 1854, — когда перечисляет четыре фазы сражения: (1) захват редутов, (2) тонкая красная линия, (3) атака Тяжелой бригады и (4) атака Легкой бригады, но прибавляет (5) деблокирующую атаку африканских егерей. Эти пять боестолкновений изображены на карте 7 данной книги.

527

Рыжов. О сражении под Балаклавой.

528

Там же.

529

Сэр Колин Кэмпбелл, донесение о Балаклавском сражении от 27 октября 1854 г., см.: Anthony Sterling. The Story of The Highland Brigade in the Crimea founded on Letters written during the Years 1854, 1855, and 1856. London: Remington & Company, 1895. P. 97–98.

530

Anthony Sterling. P. 97–98.

531

Duckers. P. 69.

532

Докладная лорда Лукана: The Times, Monday, November 13, 1854.

533

Рыжов. О сражении под Балаклавой.

534

Там же.

535

Отрывок из докладной лорда Лукана.

536

Атаке Легкой бригады посвящено большое количество работ; она подробно освещается в любой книге по истории Крымской войны. Тем не менее ценным дополнением к ним может стать: Anthony Dawson (ed.). Letters from the Light Brigade: The British Cavalry in the Crimean War. Barnsley: Pen & Sword Military, 2014. В ней используются новые источники (в том числе французские и русские), рассказывающие о Балаклавском сражении.

537

Baring Pemberton. P. 96.

538

Ibid.

539

Ibid. P. 97

540

[British] Army Doctrine Publication Volume 2, Command (1995), Army Code No. 71564. P. 2–9, paragraph 0221. Автор, участвовавший в подготовке и составлении этого документа, отмечал, что «для тех, кто стремится занять командную или штабную должность в армии, нет альтернативы профессиональной компетентности, в том числе свободному владению языком команд». Это мнение согласуется с критикой, высказанной Вудхэм-Смит (The Reason Why. P. 258): «Прежде всего катастрофа [под Балаклавой] была плодом системы управления британской армией. Неподготовленные и неопытные офицеры командовали дивизиями и бригадами на поле боя, штабные офицеры пренебрегали своими обязанностями и были не способны излагать желания главнокомандующего в виде четких распоряжений, а сам главнокомандующий лорд Раглан, не имевший опыта непосредственного руководства боевыми действиями, выражался двусмысленно. Для современного штабного офицера четыре знаменитых приказа под Балаклавой выглядят неопределенными, неясными и дилетантскими предпосылками катастрофы».

541

Woodham-Smith, The Reason Why. P. 237, приводит разговор между Кардиганом и Луканом. «Слушаюсь, сэр, но позвольте мне напомнить Вам, что у русских в долине батарея впереди нас, а также батареи и стрелки по обе стороны». Лорд Лукан снова пожал плечами. «Знаю, — сказал он, — но таков приказ лорда Раглана. Тут нет выбора, кроме как повиноваться».

542

Ibid. P. 242.

543

Липранди. Донесение генерал-адъютанту Меншикову.

544

Кожухов С. Несколько слов по поводу записки генерал-лейтенанта Рыжова о Балаклавском сражении // Русский архив, 1879, № 8 и 9, год 8. С. 1668–1676.

545

Донесение лорда Раглана, № 85, адресованное его высочеству герцогу Ньюкаслу (The Times, Monday, November 13, 1854, перепечатано в: London Gazette Extraordinary of Sunday, November 12, 1854).

546

Ibid.

547

Ibid.

548

Меншиков А. С. Донесение генерал-адъютанта князя Меншикова о наступательном действии отряда генерал-лейтенанта Липранди против лагеря союзников, прикрывавших дорогу из Севастополя в Балаклаву // Русский инвалид № 235, 1854 и Северная пчела № 236, 1854. Цит. по: А. С. Меншиков в Крымской войне. Дневники. Письма. Воспоминания / сост. А. В. Ефимов. Симферополь: Антиква, 2018. С. 115.

549

Липранди, донесение от 14 октября 1854 г.

550

Письмо Льва Толстого брату, графу С. Н. Толстому, от 20 ноября 1854 г.

551

Дубровин Н. Ф. История Крымской войны и обороны Севастополя. Т. II. С. 114; А. С. Меншиков… С. 122.

552

Seaton. P. 157–159.

553

Ibid. P. 159.

554

Baring Pemberton. P. 127.

555

Curtiss. The Russian Army under Nicholas I. P. 106–107, 112.

556

Письма Пирогова, 24–28 ноября 1854 г.

557

По словам Ситона (P. 175), «Данненберг не знал местности к югу от Севастополя, хотя утверждал обратное. В штабе Меншикова также не было никаких карт окрестностей Севастополя, Сапун-горы или долины Черной речки; в самом Санкт-Петербурге имелся всего один комплект карт, но с них не сняли копии, а Меншиков не отправил своих картографов для съемки местности». Это верное замечание, однако, не учитывает того, что русские инженеры не были обучены рекогносцировке, не говоря уже о топографической съемке, а местность к югу от Инкермана уже находилась в руках союзников.

558

См., например: Baring Pemberton. P. 125–126. Там приводится очень хорошее описание местности, которое стало основой для данного рассказа; дополнительные сведения — из других источников, в том числе Patrick Mercer. Inkerman 1854: The Soldiers’ Battle. Oxford: Osprey, 1998; и из личных наблюдений автора.

559

Важное замечание содержится в: R. L. V. Ffrench Blake. The Crimean War. Barnsley: Pen & Sword Military, 2006. P. 82. «Высота Внутреннего кряжа составляет 636 футов [194 м] над уровнем моря, а Снарядной горки — 588 футов [179 м]. Однако на современных топографических картах указываются следующие высоты: вершина Снарядной горки — в настоящее время Суздальская гора — 183 м, безымянной вершины на Переднем кряже, чуть более высоком продолжении Внутреннего кряжа, — 207 м».

560

Это спорная интерпретация. Например, в Fletcher and Ishchenko, The Crimean War (p. 192), высказывается мнение, что «крайне маловероятно», что русские имели намерение закрепиться на Снарядной горке.

561

Это описание основано по большей части на: Mercer. P. 37–40.

562

Екатеринбургский, Томский, Колыванский, Владимирский, Суздальский, Угличский и Бутырский полки.

563

Селенгинский, Якутский, Охотский, Бородинский и Тарутинский полки.

564

Seaton. P. 162.

565

Russell/Todleben. P. 174.

566

Hamley. P. 99.

567

Ibid. P. 102–103.

568

Russell/Todleben. P. 184.

569

Hamley. P. 106.

570

Более подробное описание см.: Mercer. P. 53–60.

571

Hodasevich. P. 192–193.

572

Ibid. P. 193.

573

Ibid. P. 196.

574

Вскоре Каткарт погиб — приблизительно в 8:30 он предпринял дерзкую, самоубийственную атаку на русскую пехоту.

575

Seaton. P. 170.

576

Ibid. P. 171.

577

Hodasevich. P. 202.

578

Ibid.

579

Цит. по: Ванеев. Справочник. С. 28.

580

Pattullo Letters, 7 November 1854. P. 70.

581

Эти данные приводятся в: Mercer. P. 78. Однако Ситон (P. 172) утверждает, что британцы потеряли 2610 человек, а французы — 1726, то есть 35 и 21 % соответственно.

582

Mercer. P. 78–79.

583

Mercer. P. 78.

584

Ibid.

585

Ffrench Blake. P. 100.

586

Ibid.

587

Ponting. P. 163.

588

Статистику см.: Elphinstone. P. 156–157. Число больных росло. 13 января 1855 г., например, общая численность армии выросла до 43 960 человек, но только 20 444 сержанта, трубача, барабанщика и рядовых могли держать в руках оружие. Не менее 16 176 человек числились больными, включая «присутствующих и отсутствующих», а 6246 человек были отправлены на разные работы, в том числе денщиками.

589

Seaton. P. 173; Меншиков в Крымской войне. С. 129.

590

Ibid.

591

Russell/Todleben. P. 203.

592

Ibid. С. 204–206.

593

Seaton. P. 176.

594

Curtiss. The Russian Army under Nicholas I. P. 102–103.

595

Seaton. P. 176.

596

Ibid. P. 178.

597

Sweetman. The Crimean War. P. 27.

598

Письма Пирогова, 24–28 ноября 1854 г.

599

Там же, 29 ноября.

600

Это явление ярко проявилось в кампании союзников на северо-западе Европы в 1944–1945 гг., когда Эйзенхауэр определял стратегию не только потому, что был назначен Верховным главнокомандующим, но и потому, что армия Соединенных Штатов все больше и больше опережала британцев и канадцев по количеству дивизий, которые могла выделить для операций.

601

Elphinstone. P. 138.

602

Ibid. P. 139.

603

Ibid. P. 140–141.

604

Ibid. P. 141–142.

605

Цит. по: Wrottesley. P. 198.

606

Ibid. P. 200.

607

Ньель (1802–1869) успешно руководил британско-французской наземной операцией во время осады Бомарсунда. Он пользовался огромным уважением во французской армии. После Крымской войны его назначили командиром армейского корпуса, в 1859 г. на поле боя под Сольферино он был награжден маршальским жезлом, а затем занимал должность военного министра (1867–1869).

608

Wrottesley. P. 202–206.

609

Ibid. P. 210.

610

Ibid. P. 217–218.

611

Porter. P. 444.

612

Hansard. House of Lords debate, 16 February 1855: http://hansard.millbanksystems.com/lords/1855/feb/16/army-reform-army-service-act-amendment#S3V0136P0_18550216_HOL_5.

613

Wrottesley. P. 239.

614

Ibid. P. 279.

615

Ibid. P. 275.

616

Porter. P. 448.

617

Curtiss. Russia’s Crimean War. P. 365–366.

618

Цит. по: Seaton. P. 185; Меншиков в Крымской войне. С. 210.

619

Цит. по: Ванеев. Справочник. С. 32.

620

Там же.

621

В настоящее время столица Молдовы, а в то время — русской провинции Бессарабия.

622

Л. Н. Толстой. Письмо Т. А. Ергольской, 17–18 октября 1854 г.

623

Ценность Толстого как репортера не осталась незамеченной. Первый из его «Севастопольских рассказов», опубликованный в апреле 1855 г. в санкт-петербургском «Современнике», привлек внимание нового императора Александра II, который повелел беречь даровитого офицера.

624

Как указывалось в главе 2, на Зеленом холме был похоронен контр-адмирал Маккензи. Название «Мамелон» (от французского слова «сосок»), данное округлой возвышенности, по форме напоминающей женскую грудь, — типичный пример солдатского юмора. Британцы называли эту возвышенность холмом Гордона, что вносило некоторую путаницу.

625

Статистика потерь из: Ponting. P. 261.

626

Из разных источников, в том числе: Alexander Vostokov. Beneath the Mellow Sun of Taurus. P. 89–90.

627

Данные см.: Фролов М. М. Минная война в Севастополе в 1854–1855 гг. СПб.: Тип. Н. Тиблена и Ко, 1870. С. 211.

628

Гордон стал национальным героем после подвигов в Китае в 1860-х гг. Его называли «Китайским Гордоном», и он был известен как филантроп и помогал беднякам из среды рабочего класса в английском Грейвсенде. Героическая репутация Гордона была подтверждена его мученической смертью в суданском Хартуме в 1885 г. Говорят, королева Виктория плакала, узнав шокирующую новость о его убийстве сторонниками Махди, осадившими столицу Судана.

629

Gordon Letters, 12 December 1854. P. 4.

630

Ibid, 3 January 1855. P. 10.

631

Ibid, 3 January 1855. P. 11.

632

Henry Clifford, His Letters and Sketches from the Crimean War. London: Michael Joseph, 1956, letter of 12 January 1855. P. 144–145. Далее — Clifford Letters.

633

Ibid, 19 January 1855. P. 145.

634

Gordon Letters, 3 January 1855. P. 10.

635

Brian Cooke. The Grand Crimean Central Railway. Knutsford: Cavalier House, 1990 and 1997. P. 20.

636

Ibid. P. 23–24.

637

Ibid. P. 42–43.

638

Clifford Letters, 12 February 1855. P. 171.

639

Ibid. P. 64.

640

Gordon Letters, 18 January 1855. P. 12–13.

641

Ibid. P. 13.

642

Ibid. P. 13–14.

643

Ibid, 2 февраля 1855 г. P. 14.

644

Ibid, 12 февраля 1855 г. P. 15.

645

Например, так утверждает плакат для новобранцев, описывающий историю, жизнь и работу инженерных войск, выпущенный Центральным управлением информации при правительстве Великобритании в 1983 г. по заказу Министерства обороны.

646

Gordon Letters, 17 February 1855. P. 17.

647

Ibid, 28 February 1855. P. 21–22.

648

Ibid, 23 March 1855. P. 27.

649

Ibid. P. 27–28.

650

Ibid, 31 March 1855. P. 30.

651

Ibid, 20 April 1855. P. 35.

652

Цит. по: Ченнык С. Последний штурм — Севастополь. Севастополь: Гала, 2014.

653

Энгельс Ф. Сражение на Черной // New York Daily Tribune, No. 4494, September 14, 1855. См.: Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. Т. 11. С. 269.

654

Gordon Letters, 13 and 20 April 1855. P. 30–31, 33.

655

Письма Пирогова, 7 апреля 1855. С. 132.

656

Там же, 30 апреля 1855. С. 143–144.

657

Там же, 7 мая 1855. С. 147–148.

658

Там же, 7 мая 1855. С. 148.

659

В Софии Болгарский национальный медицинский университет носит имя Пирогова. Памятник хирургу установлен в эстонском городе Тарту (в его время Дерпт), где он получил докторскую степень по анатомии в Дерптском университете (тогда это была русская провинция Ливония). С 1840 г. до Крымской войны, с трехгодичным перерывом на время армейской службы на Кавказе, Пирогов заведовал кафедрой хирургии в Медико-хирургической академии в Санкт-Петербурге. За вклад в развитие науки он трижды был награжден престижной Демидовской премией Российской академии наук — в 1844, 1851 и 1860 гг. Самый большой музей Пирогова находится в его усадьбе в деревне Вишня (в настоящее время на территории украинского города Винница).

660

Helen Rappaport. No Place for Ladies: The Untold Story of Women in the Crimean War. London: Aurum Press, 2007. P. 118.

661

Письма Пирогова, 6 декабря 1854 г. С. 89.

662

Там же, 29 ноября 1854 г. С. 85.

663

Rappaport. P. 77.

664

Письма Пирогова, 29 ноября 1854 г. С. 85.

665

Инициатива Флоренс Найтингейл, предложившей набирать британских сестер милосердия для ухода за ранеными, встретила сопротивление военно-медицинских кругов Британии. Если бы не твердая поддержка военного министра Сидни Герберта, то ее миссия могла бы вообще не начаться. Русские сестры милосердия сталкивались с такими же препятствиями. Были, однако, и различия. Миссия Найтингейл базировалась в Скутари в окрестностях Стамбула, тогда как многие русские медсестры работали гораздо ближе к полям сражений, в том числе под вражеским огнем в Севастополе. Как отмечала Хелен Раппопорт (Rappaport. P. 116), «старые упрямцы в русской армии» сочиняли небылицы «о том, что все должно закончиться падением нравственности: присутствие женщин в войсках возбудит мужскую сексуальность, приведет к массовым случаям изнасилования и беременности среди сестер, а как следствие, к распространению сифилиса». Естественно, это были нелепые женоненавистнические «страшилки». Тем не менее следует отдать должное императору Николаю I, который горячо поддержал инициативу Елены Павловны и издал указ о признании ее Крестовоздвиженской общины сестер милосердия. Более того, великие княгини своими пожертвованиями помогали финансировать работу Пирогова, а также поставки медицинских материалов.

666

Pirogoff N. Grundzüge der Allgemeinen Kriegschirurgie nach Reminiscenzen aus den Kriegen in der Krim und im Kaucasus und aus der Hospitalpraxis [Начала общей военно-полевой хирургии, взятые из наблюдений военногоспитальной практики и воспоминаний о Крымской войне и Кавказской экспедиции]. Leipzig: F. C. W. Vogel, 1864.

667

Pirogoff N. Die Gemeinschaft der Schwestern [Крестовоздвиженская община сестер попечения о раненых и больных]. Berlin: Schneider, 1856. P. 33.

668

Pirogoff, Grundzüge. P. 38–39.

669

Ibid. P. 44.

670

После Крымской войны Пирогов недолго занимал должность попечителя Киевского учебного округа, а затем удалился в свое имение, где организовал бесплатную больницу. Время от времени он выезжал оттуда, чтобы читать лекции в университетах, дома и за границей. Его профессиональные знания снова оказались востребованными, когда в Европе началась война. Например, в качестве представителя Красного Креста он инспектировал полевые госпитали во время Франко-прусской войны 1870–1871 гг. В солидном возрасте шестидесяти семи лет основатель современной военно-полевой медицины снова вернулся на службу — полевым хирургом во время Русско-турецкой войны 1877–1878 гг. О Пирогове см.: Dr J. S. G. Blair. Nikolai Ivanovich Pirogov (1810–1881) // Journal Royal Army Medical Corps (2002). Vol. 148. P. 303; о его работах по анестезии см.: I. F. Hendriks, J. G. Bovill, F. Boer, E. S. Houwaart and P. C. W. Hogendoorn. Nikolay Ivanovich Pirogov: a surgeon’s contribution to military and civilian anaesthesia // Anaesthesia (2015). Vol. 70. P. 219–227. Биография Пирогова на русском языке — Порудоминский В. И. Пирогов. М.: Молодая гвардия. 1969 (Жизнь замечательных людей). Автор благодарит Пита Старлинга за фотокопию главы этой книги (впоследствии выяснилось, что это глава VII, с. 168–203) о пребывании Пирогова в Севастополе, переведенной Александром Кеннуэем из бывшего Conflict Studies Research Centre, RMA Sandhurst (без даты, но скорее всего, в начале 2000-х). См. также: Штрайх С. Я. Н. И. Пирогов. М.: Журнально-газетное объединение, 1933.

671

Gordon Letters, 20 April 1855. P. 35–36.

672

Численность войск из: Seaton. P. 189.

673

Baring Pemberton. P. 196.

674

Cheshire Archives and Local Studies, DHB — Letters and Papers of Colonel Hugh Robert Hibbert (1828–1895) mainly relating to service in the Crimean War, 1854–1855, DHB/57 — Camp before Sebastopol.

675

John Pollock. Gordon: the Man behind the Legend. London: Constable, 1993. P. 304.

676

Толстой. Дневник, 31 мая 1855. С. 120.

677

Там же.

678

Baring Pemberton. P. 200.

679

Pattullo Letters, 11 June 1855. P. 139–140.

680

Gordon Letters, 8 June 1855. P. 42.

681

Seaton. P. 190.

682

Цит. по: Ponting. P. 276.

683

Seaton. P. 191.

684

Толстой. Дневник, 6 июня 1855. С. 122.

685

Gordon Letters, 21 June 1855. P. 47.

686

Pattullo Letters, 18 June 1855. P. 145–146.

687

Ibid, 23 June 1855. P. 148.

688

Gordon Letters, 21 June 1855. P. 49.

689

Ponting. P. 281.

690

Gordon Letters, 30 June 1855. P. 51.

691

Pattullo Letters, 29 June 1855. P. 150.

692

Sterling. P. 316. Стерлинг не верил в присланных генералов. В письме, датированном 20 августа 1855 г., он жаловался (С. 318), что теперь «из шести дивизий и двенадцати бригад тремя дивизиями (Бентинк, Рокеби, Кордингтон) и тремя бригадами… командуют офицеры из гвардии, и они довольно хороши, за исключением главнокомандующего и начальника штаба».

693

Baring Pemberton. P. 218.

694

Беззаботная реакция на «предупреждение» Малого Инкермана продемонстрировала серьезные недостатки в высшем командовании британцев, и эту проблему не удалось решить не только до конца кампании в Крыму, но и еще долгое время после нее. У русских во время Крымской войны, по крайней мере, имелись зачатки Генерального штаба, хотя и крайне неэффективного. В британской армии Генеральный штаб появился только в 1905 г. после неудач Англо-бурской войны. Пятьюдесятью годами раньше тактическую инициативу проявляли командиры частей, младшие офицеры, унтер-офицеры и солдаты уже после начала сражения. В этом отношении британцы и французы зачастую демонстрировали бо́льшую изобретательность, чем их русские коллеги. Неудачные атаки на Редан 18 июня и 8 сентября продемонстрировали как слабость тактического управления, так и недостаток инициативы.

695

Цит. по: Seaton. P. 192.

696

Ibid.

697

Ibid. P. 194; Богданович М. И. Восточная война 1853–1856 годов. В 4-х томах. Изд. 2, испр. и доп. Санкт-Петербург: Типография М. Стасюлевича, 1877. Т. 4, гл. 33. http://adjudant.ru/crimea/bogdan33.htm.

698

Seaton. P. 195. Привычка направлять высших офицеров на передовую, в штабы действующей армии, чтобы руководить действиями командиров, была распространена в армии Российской империи и сохранилась в Советском Союзе. Во время Второй мировой войны Сталин регулярно направлял представителей Ставки, таких как генерал (впоследствии Маршал Советского Союза) Георгий Константинович Жуков, координировать действия более молодых командующих фронтами и армиями.

699

Ibid. P. 195–196.

700

Ibid. P. 196.

701

Ibid. P. 198.

702

Ченнык С. Последний штурм. Симферополь: Гала, 2014. С. 79.

703

Reilly. P. 155.

704

Seaton. P. 202.

705

Ibid. P. 204.

706

Ibid. P. 205.

707

Ченнык. Последний штурм. С. 214–219.

708

Сергей Ченнык (Последний штурм. С. 215) приводит более умеренную оценку, «едва ли не 20–25 %». Более точные данные могут быть получены путем тщательного изучения списков потерь на уровне полков и батальонов, недоступных автору.

709

Толстой. Дневники, 2–4 августа 1855. С. 133.

710

Толстой Л. Песня про сражение на реке Черной 4 августа 1855 г. Возможно, авторство песни коллективное. См.: Курьянова В. В. Севастопольская песня, или Как благодаря начинающему писателю поручику графу Л. Н. Толстому кровопролитное сражение на Черной речке под Севастополем приобрело карнавальный характер // Вопросы русской литературы. 2015. № 2. С. 80–82.

711

Ченнык. Последний штурм. С. 234.

712

В работе: Reilly. Artillery Operations — не упоминается об артиллерийской поддержке британской армии во время сражения на Черной речке, однако в книге: Hamley. P. 266, — отмечается: «Слабая атака на пьемонтцев в долине Черной речки была без труда отбита с помощью нескольких 8-дюймовых гаубиц, которые мы одолжили сардинцам, и английской батареи 32-фунтовых гаубиц, которые заставили отступить русскую батарею легких пушек».

713

Sterling. P. 315, Pattullo. P. 174. Оба письма датированы 17 августа 1855 г.

714

Giuseppe Francesco Ceresa di Bonvillaret. Diario della campagna di Crimea dal 1. Aprile 1855 al 16. Giugno 1856 [Дневник Крымской кампании с 1 апреля 1855 до 16 июня 1856]. Torino: L. Roux, 1894. Цит. по: Ченнык. Последний штурм. С. 220–221.

715

Во время Второй мировой войны немцы назвали гору Гасфорта Kapellberg (Гора с часовней). В настоящее время современный мемориал сардинцам находится у западного подножия горы, возвышаясь над Северной долиной Балаклавы и Федюхиными высотами — тем местом, где солдаты королевства Пьемонт-Сардиния успешно отразили атаки русских во время сражения на Черной речке 16 августа 1855 г.

716

Sterling. P. 317.

717

Абсурдно винить Екатерину II и тем более Петра I за решение английского и французского правительств воевать с Российской империей в Крыму в 1854–1855 гг. Защита родной земли во все времена остается достойным делом — достаточно вспомнить Гектора из Илиады. — Прим. науч. ред.

718

Вроченский М. Севастопольский разгром: воспоминания участника славной обороны Севастополя. Москва, 2011; первое издание: Киев, 1893.

719

Sterling. P. 316.

720

Reilly. P. 170.

721

Curtiss. Russia’s Crimean War. P. 446.

722

Woodham-Smith. Queen Victoria. P. 459.

723

У британцев это были командующий артиллерией генерал-майор сэр Ричард Даркс и командующий инженерными войсками генерал сэр Генри (Гарри) Джонс, а у французов генералы Тири и Ньель.

724

Porter. P. 461; Reilly. P. 179–180. Однако в книге: Léon Guérin, Histoire de la Dernière Guerre de Russe (1853–1856). Paris: Dufour, Mulat et Boulanger, 1858, tome second [vol. II]. P. 380, — утверждается, что единственным британцем на этом совещании был Джонс и что он представлял генерала Симпсона, «пользуясь его полным доверием». Остальные были французские генералы Пелисье, Боске, Мартимпрей, Тири, Ньель и Фроссар.

725

Reilly. P. 180.

726

Ibid. P. 178, 181.

727

Seaton. P. 209–210.

728

Anonymous. A Complete History of the Final Bombardment and Fall of Sevastopol compiled from Authentic Correspondence, Reports of Eye-Witnesses and the Official Despatches. London: J. Clayton & Son, 1855. P. 4.

729

Ibid. P. 5–7.

730

Curtiss. Russia’s Crimean War. P. 450–451.

731

Pattullo Letters, 7 September 1855. P. 182–183.

732

Seaton. P. 212.

733

Gordon Letters, 16 September 1855. P. 68.

734

Цит. по: Ponting. P. 296.

735

Seaton. P. 215.

736

Полный список атак приводится в: Тотлебен. T. II. С. 246: Второй бастион — 4, Стена — 2, Малахов курган и батарея Жерве — 1, Третий бастион и соседние батареи — 2, люнет Шварца — 1, Пятый бастион — 1, люнет Белкина — 1. Вроченский приводит ту же статистику, только у него атак на Третий бастион (Большой редан) не две, а три, что соответствует действительности; таким образом всего атак 13, а не 12, как у Тотлебена.

737

Seaton. P. 217.

738

Тотлебен. Т. II. Ч. 2. С. 259.

739

Цит. по: Тарле Е. В. Крымская война. Т. 2. М.; Л., 1945. С. 500.

740

Тотлебен. Т. II. Примечания. С. 148–155.

741

Там же. С. 261.

742

Gordon Letters, 6 September 1855. P. 70.

743

Ibid. P. 68–69.

744

Тотлебен. Т. II. С. 262.

745

Gordon Letters, 16 September 1855. P. 70.

746

Пирогов. Письма. 31 августа 1855 г. С. 151.

747

Тотлебен (Т. II. С. 244–245) приводит следующие данные о потерях у русских: всего 12 913 человек, в том числе 2900 убитых, 6500 раненых, 1250 контуженных, 1838 пропавших без вести и пленных.

748

Пер. И. Гуровой, Р. Облонской.

749

Major Richard Delafeld. US Army, Report on the Art of War in Europe in 1854, 1855 and 1856.Washington [DC]: George W. Bowman, 1860. P. 53.

750

Тотлебен. Т. II. С. 264.

751

Шавшин В. Г. Бастионы Севастополя. Севастополь: Таврия-Плюс, 2000. С. 160.

752

Тотлебен. Т. II. С. 265–266.

753

Там же. С. 271.

754

Цит. по: Тарле. С. 501. Seaton. P. 218, приводит несколько другое описание, хотя цитата с упоминанием звезды тоже присутствует.

755

Пирогов. Письма. 8 сентября 1855 г. С. 153.

756

Бастионы Севастополя. Сборник рукописей, представленных его императорскому высочеству государю наследнику цесаревичу о севастопольской обороне севастопольцами. М.: Военное издательство, 1998. С 468.

757

Цит. по: Тарле. С. 500.

758

Тотлебен. Т. II. С. 273–275.

759

Толстой. Дневники. 2 сентября 1855 г. С. 135.

760

Sterling. P. 333–334.

761

Тотлебен. Т. II. С. 271.

762

Sterling. P. 335.

763

Hamley. P. 313–314.

764

Ibid. P. 322–324.

765

Ibid. P. 335–336.

766

Цит. по: John Grehan and Martin Mace (ed.). Despatches from the Front. British Battles of the Crimean Wars 1854–1856. Barnsley: Pen & Sword, 2014. P. 243–245.

767

Тотлебен. Т. II. Ч. 2. С. 308–309.

768

Подробные сведения можно найти в следующих источниках: о мемориальной табличке в Тополи, открытой 8 сентября 2015 г. см.: http://maxpark.com/community/5134/content/3682724; о табличке в Залесной, установленной 11 ноября 2008 г., см.: http://www.shukach.com/ru/node/15143. Информация с обоих сайтов от 4 января 2016 г.

769

Знак отличия военного ордена Св. Георгия, с 1913 г. — Георгиевский крест. — Прим. науч. ред.

770

Тотлебен. Т. II. Ч. 2. С. 309–310.

771

Медаль «За защиту Севастополя» учреждена 26 ноября 1855 г. — Прим. науч. ред.

772

Там же. С. 310–311.

773

Grehan and Mace. P. 248.

774

Ibid.

775

Из докладной записки подполковника Эдварда Т. Ллойда от 1 февраля 1856 г., цит. по: Grehan and Mace. P. 289.

776

Подводные работы Дина в Севастополе подробно описаны: John Bevan. The Infernal Diver: the lives of John and Charles Deane, their invention of the diving helmet and its first application to salvage, treasure hunting, civil engineering and military uses. London: Submex, 1996. Бивен, однако, ошибается, утверждая, что Дин отвечал за подрывные работы. Это была обязанность военных, которыми руководили британские и французские инженеры; роль Дина была важной, но все же вспомогательной.

777

Gordon Letters, 27 December 1855. P. 83–84.

778

Ibid. P. 85.

779

Цит. по: Bevan. P. 257.

780

Gordon Letters, 27 December 1855. P. 85.

781

Bevan. P. 259.

782

Gordon Letters, 3 February 1856. P. 86.

783

Ibid. P. 86–87.

784

Pollock. P. 37–38.

785

Gordon Letters, 3 February 1856. P. 88.

786

Ibid. P. 87.

787

Ibid, 22 February 1856. P. 90–91.

788

Автор этой книги вспоминает свои первые уроки подрывного дела в 1975 г., когда он был молодым офицером инженерных войск, — необходимо всегда проверять длину запала, измеряя скорость горения, прежде чем использовать его для приведения в действие заряда взрывчатого вещества.

789

Ibid, 9 March 1856. P. 91–92.

790

Bevan. P. 262.

791

Gordon Letters, 21 March 1856. P. 93.

792

Bevan. P. 263.

793

Grehan and Mace. P. 290.

794

R. H. Vetch. Gordon, Sir (John) William (1814–1870) // James Lunt. Oxford Dictionary of National Biography. Oxford University Press, 2004 [http://www.oxforddnb.com/view/article/11069,21December2015].

795

Charles Chesney. Chinese Gordon // Fraser’s Magazine for Town and Country. Vol. LXXIX, No. CCCCLXX, February 1869. P. 144.

796

Первоначально капитуляциями в международном праве назывались жалованные грамоты подданным иностранных государств или договоры с этими государствами, которые состояли из глав (капитуляций). Иными словами, капитуляции Османской империи изначально не были унизительными. Лишь с навязыванием османским правителям неравноправных договоров капитуляции стали восприниматься как оскорбительные. — Прим. науч. ред.

797

Curtiss. Russia’s Crimean War. P. 491.

798

Это условие, естественно, исключало присутствие и военно-морских сил Турции.

799

Ibid. P. 491–492.

800

Ibid. P. 499–500.

801

Тарле. С. 544–555.

802

Сборник договоров России с другими государствами. 1856–1917. М.: Госполитиздат, 1952.

803

Там же.

804

Undated ‘A General Note on the Danubian Question by General Gordon’, Gordon Letters. P. 103.

805

Тарле. С. 546–547.

806

Там же. С. 594.

807

Данные о затопленных кораблях из: Chuck Veit. The Yankee Expedition to Sebastopol. John Gowen and the Raising of the Russian Black Sea Fleet 1857–1862. Lulu.com: 2014. P. 36. Этот раздел главы 8 в значительной степени основан на данной работе Вейта — с любезного разрешения автора и при его сотрудничестве.

808

Из статьи от 3 марта 1857 г. Raising of the Russian War Vessels at Sebastopol, цит. по: Veit. P. 102.

809

Eufrosina Dvoichenko-Markov. Americans in the Crimean War // Russian Review. Vol. 13, No. 2 (April 1954). P. 141.

810

William Benton Whisenhunt. In Service to the Tsar: American Surgeons in the Crimean War, 1853–1856 // William Benton Whisenhunt and Norman E. Saul (eds). New Perspectives on Russian-American Relations. New York and Abingdon; Routledge, 2016. P. 52 and 55–56.

811

Stephen W. Mears. George McClellan: The Young Napoleon. New York: Ticknor & Fields, 1988. P. 45–46.

812

Delafeld. P. X.

813

Ibid. Курсив оригинала.

814

Ibid. P. XI.

815

В книге: Mears. P. 48–49, — отмечаются существенные недостатки в действиях высшего командования (но не отсутствие Генерального штаба) и влияние нарезных ружей. Однако автор ошибочно называет автором доклада Макклеллана, а не Делафилда.

816

Толстой. Севастопольские рассказы. С. 130.

817

Dvoichenko-Markov. P. 137–138.

818

Ibid. P. 139–140.

819

Gordon Letters, 6 December 1856. P. 122.

820

Veit. P. 99–101.

821

John Gadsby. A Trip to Sebastopol, Out and Home, by Way of Vienna, the Danube, Odessa, Constantinople, and Athens, 2nd ed. London: Gadsby, 1858. Эта книга представляет собой важный источник той эпохи. Во-первых, она подробно описывает состояние Севастополя почти через два года после сдачи союзникам, во-вторых, рассказывает о начале работ Гоуэна, а в-третьих, документирует военные кладбища и памятники, оставленные британцами. Многочисленные комментарии о сражениях Крымской кампании интересны, но не представляют особой ценности.

822

Gadsby. P. 69.

823

Delafeld. P. 47.

824

Gadsby. P. 70.

825

Цит. по: Veit. P. 110.

826

Gadsby. P. 103.

827

Сегодня иностранным гостям военных объектов в любой стране мира не рекомендуется повторять этот трюк — их могут просто застрелить.

828

Gadsby. P. 131–132.

829

Ibid. P. 106.

830

Ibid. P. 111.

831

Ibid.

832

Ibid. P. 99–100.

833

Gadsby. P. 70, 140–141.

834

Veit. P. 132.

835

Ibid. P. 160.

836

Ibid. P. 186. Вейт отмечает, что точное время изготовления шестого кессона остается неизвестным. Два новых кессона были гораздо больше, чем первые четыре. Технические подробности см.: Veit. P. 159.

837

Ibid.

838

Ibid. P. 195.

839

Ibid. P. 202.

840

Ibid. P. 208. Fig. 53.

841

George C. Herring. From Colony to Superpower: US Foreign Relations since 1776. Oxford: University Press, 2008. P. 228–229. Цитата из Norman E. Saul. Distant Friends: The United States and Russia, 1763–1867. Kansas: Kansas University Press, 1991. P. 305.

842

Veit. P. 212–218.

843

Ibid. P. 219.

844

Gordon Letters, 3 June 1858. P. 187–188.

845

Островский А. Н. Письма. 19 июля 1860 г., http://az.lib.ru/o/ostrowskij_a_n/text_0560.shtml.

846

Пер. И. Гуровой и Р. Облонской.

847

Неизвестный автор. Из истории флота. Морской флот // International Maritime Journal, No. 3, 2007. P. 90.

848

Сайт Фонда поддержки публичной дипломатии имени А. М. Горчакова, http://gorchakovfund.ru/.

849

Читатели могут заметить некоторые параллели с возрождением Российской Федерации после распада Советского Союза, особенно под руководством Владимира Путина после его избрания президентом в 2000 г.

850

Oakes and Mowat. P. 317.

851

Горчаков А. М. Циркулярная депеша от 31 октября 1870 г.

852

Oakes and Mowat. P. 318.

853

Riasanovsky. P. 387.

854

Ванеев. Справочник. С. 44.

855

Чехов А. П. Письмо М. П. Чеховой, 14 июля 1888 г.

856

Ванеев. Справочник. С. 45.

857

Fred T. Jane. The Imperial Russian Navy: Its Past, Present and Future. London: W. Tacker, 1904. P. 403–404.

858

Ванеев. Справочник. С. 49.

859

Там же.

860

Севастопольская газета. № 73, вторник 30 марта (12 апреля) 1906. С. 3.

861

Тарле. Т. 2. С. 542.

862

Там же.

863

Эта миссис Кейт Гатри не родственница миссис Марии Гатри, которая посещала Севастополь в конце XVIII в. Дата визита неизвестна, но судя по ее рассказу, это было в период между 1862 и 1869 гг.

864

Kate Guthrie. Through Russia: from St. Petersburg to Astrakhan and the Crimea. Vol. II. London: Hurst and Blackett, 1874. P. 168–170.

865

Ванеев. Справочник. С. 42.

866

Добрый, Борисова. С. 50.

867

Kate Guthrie. P. 189.

868

Добрый, Борисова. С. 56.

869

Там же.

870

Крымский вестник. № 143, среда 8 (21) июня 1905.

871

Добрый, Борисова. С. 29–30.

872

Ванеев. Справочник. С. 43.

873

Orlando Figes. A People’s Tragedy: The Russian Revolution 1891–1924. London: Jonathan Cape, 1996. P. 138.

874

Ванеев. Справочник. С. 46.

875

Там же. С. 59–60.

876

Figes. A People’s Tragedy. P. 151–152.

877

Ванеев. Справочник. С. 61.

878

Там же.

879

Остальными были «Три святителя», «Ростислав», «Двенадцать апостолов», «Георгий Победоносец», «Синоп» и «Екатерина II».

880

Lawrence Sondhaus. Navies of Europe. London: Longman, 2002. P. 128–129.

881

Arthur J. Marder. From the Dreadnought to Scapa Flow. Vol. I, The Road to War 1904–1914. London: Oxford University Press, 1961. P. 110–111.

882

Sondhaus. Navies of Europe. P. 130–131.

883

Paul Bushkovitch. A Concise History of Russia. New York: Cambridge University Press, 2012. P. 282–283.

884

Neal Bascomb. Red Mutiny: The True Story of the Battleship Potemkin Mutiny. New York: Houghton Mifin, 2007. P. 32; Orlando Figes. A People’s Tragedy. P. 57–58.

885

http://ru-history.livejournal.com/3396305.html

886

Bascomb. Chapters 5, 7.

887

Ibid. Chapters 12–18.

888

В переводе с греческого «всемилостивый». Имя Пантелеймона носит одна из церквей в Санкт-Петербурге.

889

Крымский вестник. № 246, воскресенье 16 (29) октября 1905.

890

Riasanovsky. P. 407–408.

891

Крымский вестник. № 248, среда 18 (31) октября 1905.

892

Ванеев. Справочник. С. 64.

893

Там же. С. 120.

894

Там же. С. 121.

895

Там же.

896

Назван в честь города Белосток (в современной Польше).

897

Там же. С. 120.

898

Там же. С. 121.

899

Севастопольская газета. № 70, суббота, 25 марта (7 апреля) 1906. С. 6.

900

Там же, № 73, четверг 30 марта (12 апреля) 1906. С. 1.

901

Там же. С. 2–3.

902

Комоедов. С. 12–22.

903

Шмидт-Очаковский Е. Лейтенант Шмидт, «Красный адмирал»: Воспоминания сына. Одесса: КП ОГТ, 2006. С. 162.

904

Там же. С. 163–164, 167.

905

Там же. С. 164–168.

906

Там же. С. 168–172.

907

Севастопольская газета. № 73, четверг 30 марта (12 апреля) 1906. С. 3.

908

Там же.

909

Ванеев и др. Севастополю 200 лет. С. 107–108.

910

Шмидт-Очаковский. С. 286.

911

Севастопольская газета. № 60, вторник 14 (27) марта 1906 и № 65, воскресенье, 19 марта (1 апреля) 1906.

912

Севастопольская газета. № 189, 20 августа (2 сентября) 1906.

913

Комоедов. С. 122.

914

Число казненных и убитых в бою во время Кронштадтского мятежа см.: Figes. A People’s Tragedy. P. 767.

915

Комоедов. С. 122.

916

Там же. С. 123.

917

Крымский вестник. № 270, среда 23 ноября (6 декабря), хроника. С. 3.

918

Bascomb. P. IX.

919

Здесь и далее труды В. И. Ленина цит. по Полному собранию сочинений (ПСС). См.: Т. 12. С. 111.

920

Ленин В. И. Войско и революция // Новая жизнь, № 14, 16 ноября 1905; Полное собрание сочинений. Т. 12. С. 112.

921

Добрый, Борисова. С. 64–65.

922

Anna Geifman. Thou Shalt Kill: Revolutionary Terrorism in Russia, 1894–1917. Princeton, NJ: University Press, 1995. P. 69.

923

Российское мобилизационное расписание 19А в своем последнем варианте, летом 1914 г., непосредственно перед началом войны, предусматривало, что две армии Северо-Западного фронта (1-я и 2-я) перейдут в наступление в Восточной Пруссии, а четыре армии Юго-Западного фронта (3, 4, 5 и 8-я) атакуют Галицию. Четыре армии (6-я, 7-я, а также недавно сформированные 9-я и 10-я) составляли главный резерв в Царстве Польском. Недостаток расписания заключался в том, что оба фланга были недостаточно сильными для достижения решающего перевеса.

924

Сведения из Handbook of the Russian Army, 6th ed. London: General Staff, War Office, 1914. P. 170–172, 263.

925

Дополнительные подробности о расквартированных в Севастополе подразделениях, отсутствующие в Handbook of the Russian Army (1914), см.: http://marksrussianmilitaryhistory.info/RUSS1914.html. Марк Конрад цитирует еще один источник: Звегинцов В. В. Русская армия 1914 г.: подробная дислокация, формирования 1914–1917 гг., регалии и отличия. Париж, 1959.

926

Norman Stone. The Eastern Front 1914–1917. New York: Charles Scribner’s Sons, 1975. P. 18 and 28. В таблице 1 (с. 28) приведены расходы на оборону за период 1909–1913 гг., откуда взяты показатели роста расходов на армию и флот.

927

Viscount Hythe and John Leyland. The Naval Annual 1914 (London: William Clowes, 1914). P. 48. Далее, Hythe and Leyland.

928

Stone. Eastern Front. P. 29.

929

Ibid. P. 18.

930

George Nekrasov. North of Gallipoli: The Black Sea at War 1914–1917. New York: Columbia University Press, 1992. P. 12; Hore. P. 177.

931

Nekrasov. P. 15.

932

John Leyland. Foreign Navies // Viscount Hythe (ed.). The Navy Annual 1913. Portsmouth: J. Grifn, 1913. P. 55. Далее — Leyland.

933

Получивший название «Екатерина II» при закладке, этот линкор впоследствии был переименован в «Императрицу Екатерину Великую», а затем в «Свободную Россию».

934

Линкор «Императрица Мария» был спущен на воду 1 ноября 1913 г., «Император Александр III» — 22 апреля 1914 г., «Екатерина II» — 6 июня 1914 г. Подробно о кораблях этого класса см.: Hore. P. 178.

935

Данные о годах спуска на воду из: Hythe and Leyland. P. 244–247, 278.

936

Leyland. P. 59.

937

Nekrasov. P. 15.

938

Ванеев. Справочник. С. 73.

939

Из репортажей в «Крымском вестнике», № 203–208, суббота — вторник 10–15 (23–28) августа 1913.

940

Из личных дневников Николая II, http://emalkrest.narod.ru/txt/1913.htm.

941

Winston Churchill. The World Crisis 1911–1914. London: Tornton Butterworth, 1923. P. 252.

942

Существует иной исторический анализ, опровергающий версию о немецко-турецкой провокации в отношении России и взгляд на нее как на пострадавшую сторону, вынужденную объявить войну. Стратегические планы, разработанные в России до Первой мировой войны, предусматривали такие варианты, как захват Константинополя и проливов. Шон Макмикин утверждает (Sean McMeekin. P. 112): «В отличие от случайного характера конфликта в Европе, в чем пытаются убедить нас британские и французские версии событий, вступление Турции в войну было неизбежным, как и предсказывал Гирс [посол России в Османской империи], из-за присутствия „Гёбена“ в проливе Босфор».

943

Подробный анализ решения Турции присоединиться к Центральным державам см.: Hew Strachan. The First World War. Vol. I: To Arms. Oxford: University Press, 2001. P. 651–680.

944

Технические характеристики и история строительства «Гёбена» см.: Gary Staff. German Battlecruisers of World War One. Their Design, Construction and Operations. Barnsley: Seaforth Publishing, 2014. P. 108–114; сравнение британских и немецких кораблей см.: Mark Stille. British Battlecruiser vs German Battlecruiser. Oxford: Osprey, 2013.

945

Barbara W. Tuchman. The Guns of August. London: Penguin, 2014; Macmillan, 1962. P. 154.

946

Рассказ о переходе «Гёбена» и «Бреслау» через Средиземное море к Константинополю основан на следующих источниках: Tuchman. The Guns of August; Paul G. Halpern. The Naval War in the Mediterranean 1914–1918. London: Allen & Unwin, 1987; Andrew Gordon. The Rules of the Game: Jutland and British Naval Command. London: John Murray, 1996; Dan van der Vat. The Ship that Changed the World, 2nd ed. Edinburgh: Birlinn, 2000; Robert K. Massie. Castles of Steel: Britain, Germany and the Winning of the Great War at Sea. London: Jonathan Cape, 2004. Неискушенные читатели должны иметь в виду, что увлекательная книга Оуэна Холла (Owen P. Hall. The Last Battlecruiser: SMS Goeben Operations in the Mediterranean and the Black Sea 1914–1918. Bennington, Vermont: Merriam Press, 2012) представляет собой исторический роман.

947

Цит. по: Massie. Castles of Steel. P. 37.

948

Nekrasov. P. 19.

949

Massie. Castles of Steel. P. 35.

950

Ibid. P. 39.

951

Ibid. P. 39–40.

952

Ibid. P. 41–45.

953

Gordon. P. 389–390.

954

Это выражение заимствовано из: Colin S. Gray. The Leverage of Seapower: The Strategic Advantage of Navies in War. New York: The Free Press, 1992. Удивительно, но Грей не использует в своем анализе эпизод с «Гёбеном».

955

Nekrasov. P. 23.

956

Подробности атак эскадры Сушона 29 октября 1914 г. взяты в основном из книги: Козлов Д. Ю. «Странная война» в Черном море (август — октябрь 1914 года). М.: Квадрига, 2009.

957

Комоедов. С. 128.

958

Козлов. С. 86–87.

959

Там же. С. 107–108.

960

Nekrasov. P. 24.

961

Козлов. С. 110–111.

962

Там же. С. 113.

963

Там же. С. 115.

964

Там же. С. 117.

965

Там же. С. 119. Подробности (в том числе утверждение, что взрыв был не внутренним, а вызванным снарядом с «Гёбена») взяты из рапорта коменданта Севастопольской крепости генерал-лейтенанта А. Н. Ананьина командующему VII армией генералу от артиллерии В. Н. Никитину, от 16 (29) октября 1914 г., № 1001, приведенного в: Козлов. С. 189.

966

Во время ремонта в 1911 г. 12-дюймовые (305-мм) орудия главного калибра были сняты и заменены вспомогательными 6-дюймовыми (152-мм) орудиями.

967

Nekrasov. P. 24–25.

968

Рапорт немецкого адмирала цит. по: Козлов. С. 190–191.

969

Hew Strachan. First World War. P. 349, 354.

970

Превосходный анализ начального этапа Первой мировой войны см.: Stephen Walsh. The Russian Army and the Conduct of Operations in 1914 // British Journal for Military History, Volume 2, Issue 2, February 2016. P. 59–88.

971

Nekrasov. P. 27–28.

972

Подробное описание боя см.: Stephen McLaughlin. Predreadnoughts vs. a Dreadnought: The Action off Cape Sarych, 18 November 1914 // Antony Preston. Warship 2001–2002. London: Conway Maritime Press, 2001. P. 117–140.

973

Nekrasov. P. 29–34.

974

Ibid. P. 43, 67.

975

Ibid. P. 68.

976

Дневники Николая II, записи за 17 (30) апреля и 18 апреля (1 мая) 1915, http://www.tsaarinikolai.com/.

977

Крымский вестник. № 21 (8770). 13 (26) мая 1916.

978

Дети Николая II: Ольга, Татьяна, Мария, Анастасия и Алексей.

979

Дневники Николая II, записи за период 12/25–15/28 мая 1916, http://www.tsaarinikolai.com/.

980

Там же.

981

Nekrasov. P. 78–79.

982

Ibid. P. 81–84.

983

Ibid. P. 94–95.

984

Ванеев. Справочник. С. 74; Nekrasov. P. 110.

985

Ивицкая О. Е. Один год из жизни адмирала. Малоизвестные факты биографии адмирала А. В. Колчака // Севастополь — взгляд в прошлое. Севастополь: Арефьев, 2007. С. 241.

986

Это упрощенное описание. Подробную информацию и анализ см., например: Jonathan D. Smele. The ‘Russian’ Civil Wars. Oxford: University Press. P. 14–15.

987

Это изложение событий 1917 г. в России основано на книге: Heila Fitzpatrick. The Russian Revolution, 3rd ed. Oxford: University Press, 2008. P. 38–52.

988

Ивицкая. С. 246.

989

Ванеев. Справочник. С. 76.

990

Nekrasov. P. 124.

991

Цит. по: Алтабаева Е. Б. Смутное время: Севастополь в 1917–1920 годах. Севастополь: Телескоп, 2004. С. 35–36.

992

Nekrasov. P. 127.

993

Ивицкая. С. 248.

994

Алтабаева. С. 35–36.

995

Nekrasov. P. 127.

996

United States Department of State, Papers relating to the Foreign Relations of the United States, 1918. Russia. Vol. I, American and Russian Special Missions. Washington, DC: US Government Printing Office, 1918. P. 125. http://digital.library.wisc.edu/1711.dl/FRUS.FRUS1918v1.

997

Алтабаева. С. 51.

998

Ванеев. Справочник. С. 78.

999

Известия Севастопольского Совета Военных и Рабочих Депутатов. № 148, 15 (28) ноября 1917.

1000

Известия Севастопольского военно-революционного комитета. № 1, 19 декабря 1917 (1 января 1918). То есть в тот период в Севастополе выходили две газеты под названием «Известия».

1001

Алтабаева. С. 92–95; Nekrasov. P. 129–130. Некрасов считает, что казнь адмиралов и расстрел офицеров «Гаджибея» были двумя разными событиями, однако сообщения газет того времени указывают, что это не так.

1002

Ванеев. Справочник. С. 79. В конце 1917 г. в Севастополе прошли новые выборы, на которых решающую победу одержали большевики — в новом Совете им принадлежало 87 мест. В президиум Совета вошли четыре большевика и один социалист-революционер.

1003

Brian Glyn Williams. The Crimean Tatars: From Soviet Genocide to Putin’s Conquest. London: Hurst & Company, 2015. P. 62–64.

1004

Алтабаева. С. 125–126.

1005

Врангель А. Генерал Врангель: Доверие воспоминаний. [Alexis Wrangel. General Wrangel 1878–1929. Russia’s White Crusader. London: Leo Cooper, 1990. P. 59–60.]

1006

Dominic Lieven. Towards the Flame: Empire, War and the End of Tsarist Russia. London: Allen Lane, 2015. P. 358.

1007

Роман Михаила Булгакова «Белая гвардия», впервые опубликованный в 1925 г. в журнальном варианте, описывает жизнь и судьбы семьи из киевского среднего класса, столкнувшейся с жестоким калейдоскопом сменявших друг друга властей в столице Украины в короткий период украинской независимости, а затем Гражданской войны.

1008

Цит. по: Peter Lieb. The German Occupation of the Ukraine, 1918 // Matthias Strohn (ed.). World War I Companion. Oxford: Osprey, 2013. P. 210.

1009

Цит. по: S. Neiberg and David Jordan. The Eastern Front 1914–1920. London: Amber Books, 2008. P. 163. Полный текст: «Мы вынуждены пройти через тяжкий мир. Он не остановит революции в Германии и в Европе. Мы примемся готовить революционную армию не фразами и возгласами (как готовили ее те, кто с 7-го января не сделал ничего для того даже, чтобы попытаться остановить бегущие наши войска), а организационной работой, делом, созиданием серьезной, всенародной, могучей армии».

1010

John W. Wheeler-Bennett. Hindenburg: The Wooden Titan. London: Macmillan, 1967. P. 132–133.

1011

Lieb. P. 212.

1012

BA/MA, N 754/10, Nachlass, General der Infanterie Robert Kosch. Kriegstagebuch, März 1918 — Mai 1918. [Наследство генерала от инфантерии Роберта Коша. Военный дневник, март — май 1918.] Автор выражает глубокую благодарность доктору Петеру Лейбу, который привлек его внимание к архиву Коша. Дневник генерала, напечатанный на машинке, был составлен после войны и основан на его письмах домой с фронта, дополненных копиями приказов, изданных его штабом. Далее — «Kosch War Diary», с указанием конкретных писем и приказов. Немецкое сокращение «zbV» или z. b.V. расшифровывается как «zur besonderen Verwendung» (специального назначения).

1013

Подробности о немецких подразделениях и задачах, которые они выполняли, взяты из: Kosch War Diary, Generalkommando (z. b.V.) Nr. 52, Ia Nr. 4904 dated 18.4.18, Korpsbefehl [оперативный приказ по корпусу]. Три пехотные дивизии служили под командованием Коша в Румынии, а Баварская кавалерийская дивизия была передана из XXII резервного корпуса.

1014

Обоснование для оккупации Крыма и захвата Севастополя приводится в официальной немецкой военной истории: Der Weltkrieg 1914 bis 1918. Vol. XIII, Die Kriegführung im Sommer und Herbst 1917. Die Ereignisse außerhalb der Westfront bis November 1918 [Мировая война 1914–1918. Ведение военных действий летом и осенью 1918. За исключением событий на Западном фронте до ноября 1918]. Berlin: Mittler und Sohn, 1942 (переиздана Bundesarchiv в 1956). P. 383.

1015

Получивший профессиональное образование офицера Генерального штаба, Кош большую часть войны провел на Восточном фронте, успешно командуя армейским корпусом в Восточной Пруссии, Галиции и на Балканах в 1914–1915 гг., за что был награжден не только орденом «За заслуги» (Pour le Mérite), но и дубовыми листьями к нему, что соответствует повторному награждению. После шести месяцев службы в Верденском секторе Западного фронта он принял LII корпус специального назначения и командовал группой во время победоносной немецкой кампании в Румынии.

1016

Kosch War Diary, Letter 82, 17.4.18.

1017

Ibid, Letter 83, 18.4.18.

1018

Алтабаева. С. 145.

1019

Kosch War Diary, Letter 86, 21.4.18.

1020

Алтабаева. С. 147.

1021

Kosch War Diary, Letter 87, 23.4.18.

1022

Ibid, Continuation of Letter 87, 24.4.18.

1023

Ibid.

1024

Kosch War Diary, Letter 88, 25.4.18. Э. В. Экк в дальнейшем служил в Добровольческой армии, а затем эмигрировал. Умер в Белграде в 1937 г.

1025

Алтабаева. С. 148–149.

1026

Kosch War Diary, Letters 89, 27.4.18 and 90, 28.4.18.

1027

Kosch War Diary, enclosed copy of Korpsbefehl [оперативный приказ по корпусу], Generalkommando (z. b.V.) Nr. 52, Ia Nr. 5047 от 27.4.18.

1028

Kosch War Diary, Letter 91, 29.4.18.

1029

Ibid.

1030

Алтабаева. С. 150.

1031

Там же. С. 151. Андреевский флаг, вернувшийся на флот незадолго до распада Советского Союза, представляет собой полотнище с синим косым крестом на белом поле.

1032

Kosch War Diary, Letter 92, 30.4.18.

1033

Плохий. Ворота Европы. С. 267.

1034

Алтабаева. С. 159–160.

1035

Альберт Хопман, запись в дневнике от 1 May to Saturday, 4 May, in Winfried Baumgart (ed.). Von Brest-Litovsk zur Deutschen Novemberrevolution: Aus den Tagebüchern, Breifen und Aufzeichnungen von Alfons Paquet, Wilhelm Groener und Albert Hopman, März bis November 1918 [От Брест-Литовска до ноябрьской революции в Германии: из дневников, писем и заметок Альфонса Паке, Вильгельма Гренера и Альберта Хопмана, с марта по ноябрь]. Göttingen: Vandenhoeck & Ruprecht, 1971. P. 484. Далее — Hopman War Diary.

1036

Алтабаева. С. 160.

1037

Peter Kenz. The Defeat of the Whites. Civil War in South Russia, 1919–1920. Berkeley and Los Angeles: University of California, 1977. P. 192.

1038

Kosch War Diary, Continuation of Letter 92, 1.5.18.

1039

Плохий. С. 211.

1040

Kosch War Diary, Letter 94, 3.5.18.

1041

Ibid.

1042

Алтабаева. С. 159. Hopman War Diary, Saturday, 5 May [1918]. P. 486: говорится о «громадных трофеях в Севастополе», в числе которых «все старые линейные корабли, несколько крейсеров, десять торпедных лодок [эсминцев], десять больших подводных лодок, 150 самолетов, 50 000 тонн угля и т. д.».

1043

Hopman War Diary, Tuesday, 7 May [1918]. P. 487.

1044

Ленин В. И. Полное собрание сочинений. Т. 36. Протест германскому правительству против оккупации Крыма. С. 320–321.

1045

Hopman War Diary, Tursday, 9 and Friday, 10 May [1918]. P. 488.

1046

Ibid. P. 503.

1047

Ibid. P. 522–523.

1048

Nekrasov. P. 135.

1049

Алтабаева. С. 225.

1050

После возвращения Крыма Россией в 2014 г. группы недовольных татар начали экономическую блокаду полуострова, блокировав поставки продуктов и промышленных товаров (и, что еще важнее, обрезали линии электропередачи), — предположительно при негласной поддержке украинских властей.

1051

Плохий. С. 225.

1052

Цит. по: Williams. P. 67.

1053

Губогло М. Н., Червонная С. М. Крымско-татарское национальное движение, т. 2. М.: ЦИМО, 1992. С. 175–176.

1054

Ванеев. Справочник. С. 87; Алтабаева. С. 170.

1055

Hopman War Diary. P. 622–224.

1056

Врангель А. Генерал Врангель: Доверие воспоминаний. [Alexis Wrangel. P. 210.]

1057

Bruce Lincoln. Red Victory: A history of the Russian Civil War. London: Simon & Schuster, 1990. P. 11. Номера страниц приводятся по изданию в мягком переплете Sphere Books, 1991.

1058

Michael Jabara Carley. Revolution and Intervention: the French Government and the Russian Civil War, 1917–1919. Kingston, Ontario: McGill-Queen’s University Press, 1983. P. 110.

1059

Ian C. D. Moffat. The Allied Intervention in Russia, 1918–1920: The Diplomacy of Chaos. Basingstoke: Palgrave Macmillan, 2015. Название книги «Дипломатия хаоса» говорит само за себя.

1060

Это краткое описание основано на подробном анализе в книге: Peter Kenez. The Defeat of the Whites. Civil War in South Russia, 1919–1920. Berkeley/Los Angeles: University of California, 1977. P. 178–180.

1061

Smele. P. 251.

1062

Carley. P. 112.

1063

Бойкот лондонскими докерами в мае 1920 г. корабля «Джолли Джордж» (Jolly George), который должен был доставить оружие в Польшу, служит показательным примером враждебности и бунта. Автор благодарен Чарльзу Дику за то, что он обратил внимание на этот аспект домашнего сопротивления интервенции.

1064

Paul Halpern (ed.). The Mediterranean Fleet 1919–1929. Farnham: Ashgate, 2011. P. 8, fn 5.

1065

Paul G. Halpern (ed.). The Royal Navy in the Mediterranean 1915–1918. London: Temple Smith, 1987. P. 575. Оба тома Naval Records Society, касающиеся действий Средиземноморского флота в Первую мировую войну и следующее десятилетие, содержат бесценные документы, имеющие отношение к событиям на Черном море, в Крыму и в Севастополе в 1918–1920 гг. Автор благодарен Робину Бродхерсту, который одолжил ему эти книги.

1066

Обычно эту кампанию называют Вторым кубанским походом; первый (февраль — май 1918), так называемый Ледовый поход, окончился катастрофой для белых.

1067

Smele. P. 65–66.

1068

Hopman War Diary. P. 654.

1069

Ibid. P. 650–651. Мария Федоровна, жена Александра III, была сестрой датской принцессы Александры, супруги короля Эдуарда VII.

1070

В дневнике 15 (28) ноября 1918 г. Мария Федоровна писала: «В 12 часов прибыл капитан Ройдс, командир „Кентербери“, с которым я так рада встретиться снова. Он повторил любезное предложение Джорджи и передал мне приглашение к[ороля] Ит[алии] приехать в Рим. Все это чрезвычайно любезно с их стороны, но своими предложениями они замучают меня до смерти. Теперь мне придется думать обо всем этом, но положусь на волю Господа, Он наверняка подскажет, что мне следует предпринять». Дневники императрицы Марии Федоровны (1914–1920, 1923 годы). М.: Вагриус, 2005. С. 278.

1071

Hopman War Diary. P. 652–654.

1072

Алтабаева. С. 174.

1073

Там же. С. 180–181.

1074

Клочковского назначил своим представителем гетман Скоропадский, но к тому времени он уже служил у Деникина в качестве военно-морского командующего в Севастополе, вместе с Боде, который был его военным представителем. Дочь Боде, 21-летняя Софья Николаевна, была убита в бою, когда сражалась в рядах Добровольческой армии во время Первого кубанского похода весной 1918 г.

1075

Halpern, 1919–1929. P. 12–13.

1076

Kenez. P. 199, на основе воспоминаний В. Оболенского, «либерального крымского политика».

1077

Halpern, 1919–1929. P. 16.

1078

Как указывается в книге: McLaughlin. P. 323,— 21–22 декабря «Воля» взяла курс на Измит, управляемый частью экипажа линкора Королевских ВМС «Агамемнон», который сопровождал русский военный корабль.

1079

Halpern, 1919–1929. P. 17.

1080

Ibid. P. 24.

1081

Ibid.

1082

Ванеев. Справочник. С. 88–89; Kenez. P. 197–199.

1083

Kenez. P. 200–201.

1084

Halpern, 1919–1929. P. 26–27.

1085

Carley. P. 161.

1086

Halpern, 1919–1929. P. 28–29.

1087

Kenez. P. 202.

1088

Halpern, 1919–1929. P. 34–35.

1089

Ibid. P. 35–36.

1090

Ibid. P. 37–38.

1091

Ibid. P. 39.

1092

Carley. P. 174.

1093

Halpern, 1919–1929. P. 42–43. Подробности французского мятежа в Севастополе см.: Jacques Raphael-Leygues & Jean-Luc Barré. Les Mutins de la Mer Noire [Восстания на Черном море]. Paris: Plon, 1981. P. 25–32.

1094

Halpern, 1919–1929. P. 44.

1095

Carley. P. 174.

1096

Halpern, 1919–1929. P. 44.

1097

Carley. P. 144–145.

1098

Halpern, 1919–1929. P. 45–46.

1099

Ibid. P. 46.

1100

Ванеев. Справочник. С. 90.

1101

Halpern. 1919–1929. P. 50.

1102

Ibid. P. 75.

1103

Ibid. P. 85.

1104

Ibid. P. 98–99.

1105

Ibid. P. 103.

1106

Материалы данного раздела основаны на Red Victory; Evan Mawdsley. The Russian Civil War. Edinburgh: Birlinn, 2008 [первая публикация Allen and Unwin, 1987]; Clifford Kinvig. Churchill’s Crusade: The British Invasion of Russia 1918–1920. London: Hambledon Continuum, 2006.

1107

Robert Rhodes James (ed.). Winston S. Churchill: His Complete Speeches 1897–1963. Vol. III. London and New York: Chelsea House Publishers & R. R. Bowker: 1974. P. 2671. Автор благодарен Ричарду М. Лэнгсуорту, командору ордена Британской империи, за помощь в поисках этой ссылки и за советы относительно других цитат Черчилля.

1108

James. P. 372–373.

1109

Цит. по: Smele. P. 174.

1110

Kinvig. P. 224–230. Британские танковые подразделения имели на вооружении танки Whippet и Mk V; 47-я эскадрилья Королевских ВВС располагала самолетами RE 8 и DH9. Британия поставила армии Деникина большое количество танков и самолетов, а также обеспечила обучение и тренировку экипажей.

1111

Врангель А. Генерал Врангель: Доверие воспоминаний. [Alexis Wrangel. P. 151–152.]

1112

Врангель П. Н. Записки. Далее — Воспоминания Врангеля. [General P. N. Wrangel. Trans. Sophie Goulston. The Memoirs of General Wrangel. The Last Commander-in-Chief of The Russian National Army. London: Williams & Norgate, 1929. P. 137. Wrangel Memoirs.]

1113

Воспоминания Врангеля [Wrangel Memoirs. P. 141–146;]; Врангель А. Генерал Врангель: Доверие воспоминаний [Alexis Wrangel. P. 153–154.]

1114

Ashton Wade. A Life on the Line. Tunbridge Wells: D J Costello, 1988. P. 59.

1115

Врангель А. Генерал Врангель: Доверие воспоминаний. [Alexis Wrangel. P. 153.]

1116

Smele. P. 166–167.

1117

Врангель А. Генерал Врангель: Доверие воспоминаний. [Alexis Wrangel. P. 183.]

1118

Halpern, 1919–1929. P. 227, 229.

1119

James. P. 386, 389.

1120

Воспоминания Врангеля. [Wrangel Memoirs. P. 153.]

1121

Ashton Wade. P. 59–60.

1122

Halpern, 1919–1929. P. 229.

1123

Ibid. P. 235.

1124

Этот краткий биографический очерк основан на: Walter Darnell Jacobs. Frunze: Tрe Soviet Clausewitz 1885–1925. The Hague: Martinus Nijhoff, 1969. P. 6–14.

1125

Ibid. P. 197–202.

1126

Ibid. P. 209.

1127

Ibid. P. 215.

1128

Ashton Wade. P. 61.

1129

Армия Махно была анархистской и сражалась против всех, что иллюстрирует сложный характер Гражданской войны в России.

1130

Воспоминания Врангеля.

1131

Jacobs. P. 220, fn 37.

1132

Цит. по: Mawdsley. P. 371.

1133

Воспоминания Врангеля.

1134

Борьба за Советскую власть в Крыму: Документы и материалы. Т. 2: Борьба трудящихся Крыма против иностранной военной интервенции и контрреволюции в годы гражданской войны. (Май 1918 г. — ноябрь 1920 г.). Симферополь: Крымиздат, 1961. С. 297, документ № 33, 5 ноября 1920. Приказ Фрунзе войскам Южного фронта о нанесении решительного удара по врагу в битвах за Крым. Далее — Борьба трудящихся Крыма.

1135

По некоторым данным, в это время западная часть Сиваша полностью замерзла, и именно этот каприз природы (а не броды и ветер) позволил Красной армии преодолеть водную преграду.

1136

Воспоминания Врангеля.

1137

Там же.

1138

Jacobs. P. 221–222.

1139

Борьба трудящихся Крыма, документ № 341, 11 ноября 1920. Приказ Революционного Военного Совета Южного фронта об успешном наступлении войск Красной армии в Крыму и обращении с пленными. С. 306.

1140

Воспоминания Врангеля.

1141

Halpern, 1919–1929. P. 281.

1142

Недостаток места не позволяет нам остановиться на этой помощи. Подробности операции французского флота см.: La Flotte des Russes Blancs. Contribution de l’escadre française à l’évacuation des Russes blancs de Crimée, Novembre 1920. Rennes: Marines editions, 2008. Среди французских кораблей, участвовавших в эвакуации, были (с. 86) крейсеры «Вальдек-Руссо» и «Прованс», эсминцы «Сенегал», «Алжирьен», «Сакалав», а также шлюпы и канонерские лодки «Бар-ле-Дюк», «Тул», «Дюшаффо» и «Дюнкерк».

1143

Воспоминания Врангеля.

1144

Halpern, 1919–1929. P. 284.

1145

Воспоминания Врангеля.

1146

Jacobs. P. 222–223.

1147

Воспоминания Врангеля.

1148

Там же.

1149

Алтабаева. С. 351–354.

1150

Воспоминания Врангеля.

1151

Алтабаева. С. 356.

1152

Там же.

1153

Воспоминания Врангеля.

1154

Там же.

1155

Ленин, Сталин, Фрунзе, Ворошилов о разгроме Врангеля: Статьи, речи, документы. Симферополь: Крымгиз, 1940. С. 133.

1156

Воспоминания Врангеля.

1157

Jacobs. P. 223.

1158

Воспоминания Врангеля.

1159

Там же.

1160

Речь В. И. Ленина 1 июля 1921 г. В защиту тактики Коммунистического Интернационала. ПСС. Т. 44. С. 24.

1161

Соколов Д. Месть победителей. Красный террор в Севастополе в 1920–1921 гг. // Русская линия, 22.10.2007, http://rusk.ru/st.php?idar=112133. Далее — Месть победителей.

1162

Ленин, Сталин, Фрунзе, Ворошилов о разгроме Врангеля. С. 133.

1163

Соколов. Месть победителей.

1164

Борьба трудящихся Крыма, документ № 341, 11 ноября 1920, Приказ Революционного Военного Совета Южного фронта об успешном наступлении войск Красной армии в Крыму и обращении с пленными. С. 306–307.

1165

Соотношение сил 4,5:1 (186 068 к приблизительно 41 000) взято из: Colonel-General G. F. Krivosheev. Soviet Casualties and Combat Losses in the Twentieth Century. London: Greenhill Books, 1997. P. 14, Table 4, ‘Numerical Strength of Red Army and Enemy Troops Engaged in Fighting at the Front, 1918–20’.

1166

Соколов Д. Два месяца из жизни красного Севастополя. Малоизвестные страницы истории города в ноябре — декабре 1920 г. // Русская линия, 27.10.2015, http://rusk.ru/st.php?idar=72992. Далее — Два месяца.

1167

Ленин, Сталин, Фрунзе, Ворошилов о разгроме Врангеля. С. 134–135.

1168

В 1918 г. Российская социал-демократическая партия (большевиков) (РСДРП) была переименована в Российскую коммунистическую партию (большевиков), РКП(б), а в 1925 г. — во Всероссийскую коммунистическую партию (большевиков), ВКП(б). В 1952 г. партия снова сменила название на Коммунистическую партию Советского Союза, КПСС.

1169

Ленин В. И. Речь на собрании актива московской организации РКП(б), 6 декабря 1920 г. // ПСС. Т. 42. С. 74.

1170

Соколов. Месть победителей.

1171

Richtlinien für die Behandlung politischer Kommissare (Директива об обращении с политическими комиссарами).

1172

Соколов. Месть победителей.

1173

Я узнал об этом факте, когда читал лекцию о Крымской кампании 1941–1942 гг. фельдмаршала Эриха фон Манштейна в Таврическом университете в 2011 г. Мне предложили выглянуть из окна аудитории на первом этаже и указали на место, где проходили расстрелы в период красного террора в 1920–1921 гг.

1174

Цит. по: Lincoln. P. 385.

1175

Ibid. P. 386.

1176

Бела Кун был лидером Венгерской Советской республики, провозглашенной в 1919 г. и просуществовавшей всего четыре месяца.

1177

Lincoln. P. 386.

1178

В книге: Храпунов, Прохоров. С. 36–61, — приводятся следующие результаты переписи 1921 г.: 298 666 (42,2 %) русских; 196 715 (26 %) крымских татар; 72 352 (9,5 %) украинца; 49 406 (6,9 %) евреев; 42 350 (5,9 %) немцев; 23 868 (3,4 %) греков; 12 017 (1,7 %) армян; 10 572 (1,5 %) болгарина; 5734 (0,9 %) поляков и других национальностей; неучтенными остаются 2 %. Ср.: Алексей Басов. Крым в Великой отечественной войне 1941–1945. М.: Наука, 1987. С. 8: русских 274,9 (42,9 %); татар 164,2 (25,6 %); украинцев 45,7 (7,2 %); белорусов 1 (0,2 %); греков, болгар, армян и немцев 154,5 (24,1 %), что в сумме составляет 640 300.

1179

Статистика из: Погодин Б. П. Население Крыма, неопубликованная диссертация Таврического университета. С. 1.

1180

Чикин А. М. Севастополь: историко-литературный справочник. Севастополь: Вебер, 2008. С. 612.

1181

Храпунов, Прохоров. С. 353.

1182

Williams. P. 70.

1183

Храпунов, Прохоров. С. 358–359.

1184

Williams. P. 71; Храпунов, Прохоров. С. 360.

1185

Williams. P. 70.

1186

В речи, произнесенной в Москве 21 ноября 1920, «Наше внешнее и внутреннее положение и задачи партии», Ленин заявил: «Если не перевести Россию на иную технику, более высокую, чем прежде, не может быть речи о восстановлении народного хозяйства и о коммунизме. Коммунизм есть Советская власть плюс электрификация всей страны, ибо без электрификации поднять промышленность невозможно». ПСС. Т. 42. С. 30, https://www.marxists.org/archive/lenin/works/cw/pdf/lenin-cw-vol-31.pdf. Проект получил название ГОЭЛРО (Государственный план по электрификации России).

1187

Анализ документов и фотографий из цифровой коллекции Университета Уорвика «Русская революция и Британия, 1917–1928» показывает, что британская делегация железнодорожных рабочих, приезжавшая в мае 1926 г. в СССР, состояла из членов Ассоциированного общества инженеров локомотивов и пожарных (ASLEF). Поэтому вполне вероятно, что в числе делегатов был помощник генерального секретаря ASLEF, а впоследствии член парламента от Лейбористской партии Перси Коллик.

1188

Ванеев. Справочник. С. 98.

1189

Там же. С. 100.

1190

Там же.

1191

André Gide. Retour de l’U.R.S.S. Paris: Gallimard, 1936. P. 91.

1192

Ванеев Г. И. Севастополь 1941–1942. Хроника героической обороны. Т. 1. Киев: Украина, 1997. С. 7. Далее — Ванеев. Хроника.

1193

Официально флот назывался «Военно-морские силы Рабоче-Крестьянской Красной армии» (ВМС РККА), но иногда его назвали «Рабоче-Крестьянским Красным флотом» (РККФ).

1194

Данные из: «Формирование Советского флота: Введение», на основе статей В. Н. Краснова и Е. А. Шитикова.

1195

McLaughlin. P. 323.

1196

Широкорад А. Б. Черноморский флот в трех войнах и трех революциях. М.: Хранитель, 2007. С. 234.

1197

Соколов. Три месяца.

1198

McLaughlin. P. 330.

1199

Ванеев. Справочник. С. 95.

1200

Не следует путать ордена Трудового Красного Знамени РСФСР и Трудового Красного знамени СССР: первый вручался в 1920–1933 гг., второй — с 1928 г. до крушения СССР в 1991 г. — Прим. науч. ред.

1201

Там же. С. 96.

1202

McLaughlin. P. 330.

1203

Ibid. P. 338. Срочный ремонт на обоих судах после шторма в Бискайском заливе был произведен во французском Бресте.

1204

Hore. P. 248–249. Генерал Эрих фон Манштейн писал, что видел «линкор водоизмещением 35 тысяч тонн» на стапелях, когда пролетал над заводом в Николаеве 17 сентября 1941 г., в день, когда он принял командование немецкой одиннадцатой армией.

1205

Данные см.: Широкорад А. Б. Черноморский флот. С. 241–244. Ср.: Комоедов. С. 211: 6 крейсеров, 47 подводных лодок, 15 минных тральщиков, 84 торпедных катера.

1206

Подробности см.: Морозов М. Воздушная битва за Севастополь. М.: Яуза, 2007. С. 11–13.

1207

Характеристики орудий из: http://www.navweaps.com/Weapons/WNRussian_12–52_m1907.htm. В других источниках указывается дальность 42 км, однако она достижима только для более легких снарядов, появившихся после Первой мировой войны. В работе: Широкорад А. Битва за Черное море. М.: Транзиткнига, 2005. С. 199, — объясняется, что снаряд образца 1911 г. массой 470,9 кг вылетал из ствола со скоростью 720 м/с, тогда как дальнобойный снаряд образца 1938 г. массой 314 кг достигал скорости 914 м/с и дальность стрельбы составляла 44 км.

1208

Таблица основана на данных военно-исторического отдела Генерального штаба Красной армии (Оборона Севастополя, оперативно-тактический очерк (Москва, 1943). С. 10) и работе: Моргунов П. А. Героический Севастополь. М.: Наука, 1979. С. 42, — дополненных информацией из севастопольских источников. Это обобщенная по времени таблица: когда в начале ноября были установлены новые орудия батареи № 14, батарея № 54 была уже подавлена немецкими войсками.

1209

Robert Forczyk. Where the Iron Crosses Grow: The Crimea 1941–44. Oxford: Osprey, 2014. P. 33. Там же приводится дополнительная информация по истории строительства батарей 30 и 35. См. также: Clayton Donnell. The Defence of Sevastopol 1941–1942. The Soviet Perspective. Barnsley: Pen & Sword Military, 2016. P. 32–38, где содержится подробное описание строительства береговых батарей Севастополя.

1210

Нумерация батарей Севастополя очень запутанна: номера, использовавшиеся до Первой мировой войны, не все сохранились в 1920–1930-е гг. и во время Великой Отечественной войны. Например, батарея № 20 (Шишкова) стала батареей № 16, а батарея № 24 (Стрелецкая) — № 15. Подробную информацию об этих батареях см.: Gerhard Taube. Festung Sewastopol [Fortress Sevastopol]. Hamburg: E. S. Mittler & Sohn, 1995. P. 15–16; Donnell. P. 32–42. Более того, новая батарея № 24 была присоединена к батерее № 18 (Шишкова).

1211

Были расстреляны три из пяти маршалов, 14 из 16 командармов, 60 из 67 комкоров, 130 из 199 комдивов и более 35 тысяч офицеров более низкого звания. Ср.: Сувениров О. Ф. Трагедия РККА 1937–1938. М.: ТЕРРА, 1998. С. 315.

1212

В честь Октябрьской революции 1917 г.

1213

Октябрьская Р. Ф. (ред.). Историку на заметку. Из архива адмирала Ф. С. Октябрьского. Севастополь: Мистэ, 2013. С. 11. Эта книга содержит как исторические заметки, написанные Октябрьским после Второй мировой войны, так и его дневник военного времени (22 июня 1941 — 30 июня 1942. С. 42–205). Далее — Октябрьский. Нам повезло, что Октябрьский оставил такой подробный дневник, в котором описываются события военного периода и который используется в данной книге, однако следует с осторожностью относиться к оценкам автора дневника.

1214

Историю румынской армии во Второй мировой войне см.: Mark Axworthy, Cornel Scafes and Cristian Craciunoiu. Third Axis: Fourth Ally: The Romanian Armed Forces in the European War, 1941–1945. London: Arms and Armour Press, 1995.

1215

H. R. Trevor-Roper (ed.). Hitler’s War Directives 1939–1945. London: Sidgwick and Jackson, 1964. P. 49.

1216

Ibid. P. 50–51.

1217

Моргунов. С. 12.

1218

Там же. С. 24.

1219

Там же. С. 34.

1220

Marek J. Murawski, Luftwaffe over Sevastopol. Lublin: Karego, 2008. P. 33–34.

1221

На бронепоезде, который теперь установлен недалеко от железнодорожного вокзала и автовокзала Севастополя, стоит 180-мм орудие береговой обороны на железнодорожной платформе (TM-1–180), которое использовалось для обороны Туапсе с сентября по декабрь 1942 г. Это орудие не участвовало в обороне Севастополя в 1941–1942 гг., но оно напоминает о той важной роли, которую сыграла береговая артиллерия в Великой Отечественной войне.

1222

Ibid. P. 5.

1223

Ibid. P. 6.

1224

Широкорад. Черноморский флот. С. 252–254; Иванов В. Б. Севастопольская эпопея 1941–1944 в официальных документах. Севастополь: Библекс, 2004. С. 13–14. Октябрьский (с. 34–38) излагает совсем другую версию событий.

1225

Жуков Г. К. Воспоминания и размышления.

1226

Задорожников Г. Мемуары старого мальчика (Севастополь 1941–1945). Севастополь: НПЦ ЭКОСИ-Гидрофизика, 2013. С. 29.

1227

Иванов. С. 13.

1228

Г. К. Жуков. Воспоминания и размышления.

1229

Согласно одной из версий, корабль подорвался на мине. В соответствии с другой, он получил урон от торпеды, выпущенной с советской подводной лодки Щ-206, чей командир, не знавший о предстоящей операции, принял советские корабли за румынские. — Прим. науч. ред.

1230

Октябрьский. С. 29–33, дневник от 22 июня 1941. С. 42.

1231

Октябрьский, дневник от 13 июля 1941. С. 53.

1232

Иванов. С. 20.

1233

Октябрьский, дневник от 17 июля 1941. С. 55.

1234

Подробное описание осады Одессы с румынской точки зрения см.: Axworthy et al. P. 49–56.

1235

Октябрьский, дневник от 31 июля 1941. С. 64.

1236

Иванов. С. 22.

1237

Цит. по: David Stahel. Operation Barbarossa and Germany’s Defeat in the East. Cambridge: University Press, 2009. P. 425.

1238

Дополнение к директиве Гитлера № 34, Trevor-Roper. P. 93.

1239

Bernd Wegner. Die Kämpfe auf der Krim // Der Globale Krieg: Die Ausweitung zum Weltkrieg und der Wechsel der Initiative 1941–1943. Stuttgart: Deutsche Verlags-Anstalt, 1990. P. 840.

1240

Norman Rich. Hitler’s War Aims: The Establishment of the New Order. London: André Deutsch, 1974. P. 383.

1241

Первоначальное название его биографии, написанной автором данной книги, было «Манштейн: самый противоречивый генерал Гитлера» (Manstein: Hitler’s Most Controversial General). Но издатель посчитал более удачным название «Манштейн: величайший генерал Гитлера» (Manstein: Hitler’s Greatest General).

1242

Подробный рассказ о карьере Манштейна и ее анализ см.: Mungo Melvin. Manstein: Hitler’s Greatest General. London: Weidenfeld & Nicolson, 2010. Другие точки зрения см.: Erich von Manstein. Le stratège de Hitler. Paris: Perrin, 2010; DerJanuskopf — Feldmarschall von Manstein. Eine Neubewertung. Bissendorf: Biblio Verlag, 2004. Воспоминания Манштейна о войне, Verlorene Siege, были опубликованы издательством Athenäum Verlag в Бонне в 1955 г.

1243

Porter Randall Blakemore. Manstein in the Crimea: The Eleventh Army Campaign, 1941–1942. Ann Arbor, Mich: University Films Internation, 1989. P. 28.

1244

Басов. С. 34.

1245

Расположение советских войск см.: Басов. С. 33–34. См. также биографию генерала Петрова: Карпов В. Полководец. М.: Советский писатель, 1988.

1246

Басов. С. 50.

1247

Подробности наступления LIV корпуса взяты из: Wilhelm Tieke. Kampf um die Krim 1941–1944. Gummersbach: Selbstverlag Wilhelm Tieke, 1975. P. 13–23.

1248

Басов. С. 52.

1249

Tieke. P. 23, 25.

1250

BA-MA, N/507–92. Der Oberbefehlshaber der 11. Armee, A. H. Qu., den 4.10.41.

1251

Октябрьский. Дневник, 25 сентября 1941. С. 86.

1252

Там же, 26 сентября. С. 86.

1253

Там же, 28 сентября 1941. С. 87–88.

1254

Там же, 30 сентября 1941. С. 88.

1255

Там же, 1 октября 1941. С. 89.

1256

Там же, 5 октября 1941. С. 90.

1257

Там же, 11 октября 1941. С. 91.

1258

Там же, 18 октября 1941. С. 92–93.

1259

Басов. С. 58.

1260

BA-MA, N/507–92. Der Oberbefehlshaber der 11. Armee, A. H. Qu., den 15. Oktober 1941. Ia Nr. 4080/41 geh. Kdos. Betr.: Operationen Krim — Kertsch An Oberkommando der Heeresgruppe Süd.

1261

Blakemore. P. 62, 72.

1262

В данном оперативном контексте Vorausabteilung лучше перевести как «передовой отряд», а не «авангард». Разница заключается в задаче, поставленной перед соединением. Передовой отряд может выполнять разные задачи в ходе наступления, например выявление слабых мест в обороне противника, захват ключевых переправ через препятствия и оказание психологического давления на противника неожиданным появлением в тылу. Авангард же выполняет более ограниченный круг задач по охране основных сил наступающей армии, как и предполагает его название.

1263

Карпов. Полководец. Однако в книге: Blakemore. P. 70, — указывается, что первые подразделения Петрова вступили в бой 20 октября 1941 г., на третий день наступления Манштейна на Ишунь.

1264

Манштейн. Утерянные победы. М.: АСТ, 2009. [Manstein. Lost Victories. P. 219.]

1265

Там же. [Ibid. P. 220.]

1266

Dietrich von Choltitz, Soldat unter Soldaten. Zürich: Europa Verlag, 1951. P. 102.

1267

Октябрьский. Дневник, 21 октября 1941. С. 93.

1268

Иванов. С. 24.

1269

Там же. С. 25.

1270

Tieke. P. 45–46.

1271

Эренбург. С. 9.

1272

Соловьев Л., Когут М. Севастопольские ночи // Красный флот, № 55 (1006), 7 марта 1942 г.

1273

Например, см.: Моргунов. С. 48 и 107.

1274

Рассказывая о периоде с 1 ноября по 16 декабря 1941 г., в немецком оригинале Verlorene Siege Манштейн кратко, на восьми страницах (P. 227–235), описывает преследование после прорыва Ишуньских позиций, тогда как в английской версии этот раздел сокращен до двух страниц (P. 220–222), с минимальным количеством подробностей. Аналогичным образом, «первое наступление на Севастополь», начатое 17 декабря 1941 г., удостоивается лишь краткого упоминания в обеих версиях (P. 235–240 в немецком издании и P. 222–225 в английском). Во многих отношениях эти поверхностные рассказы отражают наименее приятную часть воспоминаний немецкого полководца. Однако в военном дневнике Манштейна можно найти много подробностей о ноябре и декабре 1941 г., как и в документах штаба одиннадцатой армии. Поэтому у него имелось достаточно материала, на который он мог опираться в своих воспоминаниях. Поэтому есть все основания полагать, что Манштейн хотел принизить значение своих попыток штурмовать Севастополь с марша в ноябре 1941 г. (советские защитники города считали эти попытки первым наступлением), а также атак, предпринятых в ноябре 1941 г. (немецкое «первое» наступление, или советское второе). Гораздо подробнее у Манштейна описано «второе» наступление в июне 1942 г.

1275

Октябрьский. Дневник, 4 ноября 1941. С. 96–97.

1276

Как указывается в книге Широкорада «Битва за Черное море» (С. 201), в период 1–4 ноября 1941 г. батарея № 30 выпустила 142 12-дюймовых снаряда, а батарея № 10–276 10-дюймовых снарядов. Огнем этих батарей были уничтожены 30 танков, 60 автомашин и до 650 пехотинцев противника.

1277

Ленинский Коммунистический Союз Молодежи Украины.

1278

Из бесед автора с контр-адмиралом (в отставке) профессором А. Р. Глушаковым в Доме ветеранов в Севастополе 16 мая и 30 сентября 2011 г.

1279

Подробное описание боя, в котором участвовали курсанты, см.: http://gazetam.ru/22-fevralya/kursantskiy-morskoy-batalon-voenno-morskogo-uchilischa-beregovoy-oboronyi-im.-lksmu-v-oborone-sevas.htm.

1280

Карпов. Полководец. С. 63.

1281

Там же. С. 63–64.

1282

Там же. С. 64–65.

1283

Там же. С. 120.

1284

Октябрьский. Дневник, 4 ноября 1941. С. 98.

1285

Карпов. С. 122.

1286

Октябрьский. Дневник, 4 ноября 1941. С. 99.

1287

Tieke. P. 65.

1288

Из личной беседы с Татьяной Бухариной в Ялте, в декабре 2011. Евдокия Сикорская умерла в Ялте в 2014 г. и была похоронена в родном городе.

1289

Октябрьский. Дневник, 7 ноября 1941 г. С. 100–101.

1290

Власти Советского Союза скрывали масштаб потерь при гибели «Армении», точно так же, как британские засекретили катастрофу британского лайнера «Ланкастрия» недалеко от французского порта Сен-Лазар 17 июня 1940 г.

1291

Манштейн. Военный дневник, запись от 7 ноября 1941. 8 ноября в докладе немецкого Верховного главнокомандования просто сообщалось, что люфтваффе «в водах южнее Ялты уничтожило транспортный корабль водоизмещением 8000 регистровых тонн», то есть 22 653 477 кубометров.

1292

См.: Melvin. Manstein. P. 168.

1293

Информация о румынском горном корпусе взята из: Victor Nitu. The 3rd Army in the Ukraine and the Crimea — 1941 // Romanian Armed Forces in the Second World War, http://www.worldwar2.ro/arr/?article=6; Axworthy et al. P. 62–65. Полностью укомплектованная и оснащенная румынская горная бригада, состоявшая из шести пехотных батальонов горных стрелков, которых поддерживали артиллерийская группа и инженерный батальон, обладала значительной боевой мощью, особенно в условиях сложной местности к востоку от Севастополя.

1294

BA-MA, N/507–92. Der Oberbefehlshaber der 11. Armee, A. H. Qu., den 15. Oktober 1941, Ia Nr. 4080/41 geh. Kdos. Betr.: Operationen Krim — Kertsch An Oberkommando der Heeresgruppe Süd. P. 2, paragraph 2.

1295

Запись в военном дневнике Манштейна от 18.9.1941: «Оценка штаба [одиннадцатой] армии касательно румын: Солдаты неприхотливые, исполнительные и храбрые. Офицеры в большинстве своем — нет».

1296

Иванов. С. 31–32.

1297

BA-MA, N/507–92. Armeeoberkommando 11. A. H. Qu., den 9. November 1941, I a (? OB) Betr.: Weiterführung Operation Krim. An Heeresgruppe Süd.

1298

Ibid.

1299

Упрощенный вариант таблицы из: Моргунов. С. 511–513.

1300

Из личных бесед автора с В. Ф. Елисеевым в Доме ветеранов в Севастополе 14 сентября и 21 декабря 2011 г.

1301

Военный дневник Манштейна, запись от 16 ноября 1941.

1302

Из личных бесед автора с В. Ф. Елисеевым в Доме ветеранов в Севастополе 14 сентября и 21 декабря 2011 г.

1303

Karpov. Russia at War 1941–45. P. 37.

1304

Октябрьский. Дневник, 25 ноября 1941. С. 109.

1305

Tieke. P. 72.

1306

Friedrich-August von Metzsch. Die Geschichte der 22. Infanterie-Division. Kiel: Verlag HansHenning Podzun, 1952. P. 32–33.

1307

Ibid. P. 7.

1308

Ibid. P. 33.

1309

Цит. по: Карпов. Полководец. С. 130.

1310

Октябрьский. Дневник, 23 ноября 1941. С. 107.

1311

Рудный М. Восемь месяцев // Sevastopol November 1941 — July 1942. P. 11.

1312

Туровский М. Подземный город // Sevastopol November 1941 — July 1942. P. 52–54.

1313

Ванеев. Справочник. С. 114.

1314

Задорожников. С. 47.

1315

BA-MA, RH 20–11/489. Журнал боевых действий одиннадцатой армии, записи от 20–22 ноября 1941.

1316

Blakemore. P. 108.

1317

Krivosheev. P. 107. Table 75. Casualty Figures for Selected Army Group Operations. No. 5.

1318

Октябрьский. Дневник, 23, 26 и 29 ноября и 5 декабря 1941 г. С. 107–112.

1319

Манштейн в мемуарах писал, что вышло из строя до 50 % транспорта.

1320

Из записей в военном дневнике Манштейна.

1321

Цит. по: Tieke. P. 73–74.

1322

Trevor-Roper. P. 108.

1323

David M. Glantz. Forgotten Battles of the German-Soviet War (1941–1945). Vol. II, The Winter Campaign 5 December 1941–April 1942. Carlisle, Pennsylvania: privately published, 1999. P. 9.

1324

Манштейн. Военный дневник, 1 декабря 1941.

1325

Там же, 17 декабря 1941.

1326

В 1945 г. переименовано в Крепкое; старое село больше не существует, как и многие другие татарские поселения на Крымском полуострове.

1327

Tieke. P. 78.

1328

Иванов. С. 15–16.

1329

Там же; Карпов. Полководец. С. 78–79.

1330

Иванов. С. 15–16.

1331

Октябрьский. Дневник, 21 декабря 1941. С. 121.

1332

Там же. 22 декабря 1941 г. С. 122.

1333

Цит. по: Tieke. P. 85.

1334

Metzsch. P. 34.

1335

Ibid.

1336

Октябрьский. Дневник, 23–27 декабря 1941. С. 123–124.

1337

Metzsch. P. 35.

1338

Ibid.

1339

Манштейн. Утерянные победы.

1340

Последующая судьба Шпонека — военный трибунал и смертный приговор, замененный шестью годами заключения в крепости, а затем казнь после покушения на Гитлера 20 июля 1944 г. (к которому он не имел никакого отношения) — выходит за рамки этой книги.

1341

Примечательно, что в: Manstein, Verlorene Siege. P. 246, — железнодорожная линия Джанкой — Симферополь названа «жизненной артерией армии».

1342

Манштейн. Военный дневник, 29 декабря 1941.

1343

Записи в дневнике Октябрьского за 28–30 декабря 1941. С. 125–126.

1344

Манштейн. Утерянные победы.

1345

Историк немецкой 22-й пехотной дивизии писал: «Свежий полк мог бы захватить Севастопольскую бухту в последний день [1941] года» (Metzsch. P. 35).

1346

Манштейн. Утерянные победы.

1347

Glantz. Forgotten Battles. Vol. II. P. 121–123.

1348

Leutnant Kolbe. ‘…ins Meer zurückzuwerfen’ // Wir Erobern die Krim. Soldaten der KrimArmee berichten [«…быть сброшенным в море» // Мы завоевываем Крым. Рассказы солдат Крымской армии]. Neustadt/Weinstrasse: Pfälzische Verlagsanstalt, 1943. P. 88–100.

1349

Манштейн. Утерянные победы.

1350

Blakemore. P. 145–146.

1351

Манштейн. Военный дневник, 14 января 1942.

1352

Glantz. Forgotten Battles. Vol. II. P. 131.

1353

Ibid. P. 137–38.

1354

Военно-исторический отдел Генерального штаба Красной армии, Оборона Севастополя. С. 26.

1355

Л. Соловьев, М. Когут. Sevastopol November 1941–July 1942. P. 19.

1356

Озеров Л. Девушка с винтовкой // Sevastopol November 1941–July 1942. P. 26.

1357

Воспоминания Павличенко переизданы под названием «Я — снайпер. В боях за Севастополь и Одессу» (М.: Вече, 2015). Российско-украинский биографический фильм о Павличенко под названием «Битва за Севастополь» в русской версии и «Незламна» («Несломленная») в украинской вышел на экраны в 2015 г.

1358

Glantz. Forgotten Battles. Vol. II. P. 141–142.

1359

Ibid. P. 144.

1360

Установки для стрельбы реактивными снарядами.

1361

Ibid. P. 149.

1362

Манштейн. Утерянные победы.

1363

Glantz. Forgotten Battles. Vol. II. P. 153–154.

1364

Trevor-Roper. P. 117–118.

1365

Манштейн. Утерянные победы.

1366

BA-MA, RH 20–11/464a, Armeeoberkommando 11, Abt. Ia Nr. 1833/42 geh. Kdos. A. H. Qu, den 30. April 1942, 24,00 Uhr. Armeebefehl für «Trappenjagd» [Приказ по армии о начале «Охоты на дроф»], paragraph 2.

1367

Октябрьский. Дневник, 8 и 9 мая 1942. С. 163, 164.

1368

Там же, 12 мая 1942. С. 165.

1369

Мольтке писал: «Даже одна ошибка, допущенная в первоначальном сосредоточении армии, едва ли может быть исправлена в течение всей кампании». Цит. по: Daniel J. Hughes (ed.). Moltke on the Art of War: Selected Writings. New York: Ballantine Books, 1993. P. 91.

1370

Октябрьский. Дневник, 14 мая 1942. С. 166.

1371

Там же, 17 мая 1942. С. 169–169.

1372

Нужно помнить, что книга Карпова вышла уже в годы перестройки, когда проводилась политика гласности и поражения перестали замалчивать. — Прим. науч. ред.

1373

Карпов. Полководец. С. 83.

1374

Манштейн. Утерянные победы.

1375

Карпов. Полководец. С. 85.

1376

Октябрьский. Оборона Севастополя // Sevastopol November 1941 — July 1942. P. 70.

1377

Trevor-Roper. P. 117.

1378

Манштейн. Утерянные победы.

1379

Там же.

1380

Карпов. Полководец. С. 175.

1381

Военно-исторический отдел Генерального штаба Красной армии. Оборона Севастополя. С. 47; Ванеев. Хроника. Т. 2. С. 160–163.

1382

Приданные LIV корпусу 190-й и 197-й дивизионы имели в своем составе соответственно 18 и 13 самоходных орудий, приданный XXX корпусу 249-й дивизион — только 12 самоходных орудий. Таким образом, общая численность составила 43 машины. См.: Tieke. P. 156–157.

1383

Полное название батальона — Panzer-Abteilung 300 (FL). FL означает Funk-Lenk, или радиоуправляемый.

1384

BA-MA, RH 20–11/465a, ‘Artillerie an SSewastopol-Front, Stand 6.6.42’.

1385

Буквальный перевод немецкого термина — в данном случае категория «тяжелые» включает калибр, который в других армиях считается «средним», например 150-мм орудия.

1386

Манштейн. Утерянные победы.

1387

Там же.

1388

BA-MA, RH 20–11/464a, Generalkommando VIII. Fliegerkorps I a, Nr. 7515/42 geh., Befehl für den vorbereitenden Angriff gegen Sewastopol, 1. Juni 1942 [Приказ о подготовке штурма Севастополя от 1 июня 1942].

1389

В состав VIII авиационного корпуса входили семь эскадрилий бомбардировщиков, три эскадрильи пикирующих бомбардировщиков и четыре эскадрильи истребителей. Средние бомбардировщики были представлены двумя эскадрильями из 27-й бомбардировочной эскадры (He 111), двумя эскадрильями из 51-й бомбардировочной эскадры (Ju 88), двумя эскадрильями из 100-й бомбардировочной эскадры (He 111) и двумя эскадрильями из 26-й бомбардировочной эскадры (He 111), самолеты которой могли нести торпеды для поражения надводных целей. В состав 77-й эскадры пикирующих бомбардировщиков входили три эскадрильи самолетов Ju 87. 52-я и 77-я истребительные эскадры состояли из двух эскадрилий ME 109 каждая.

1390

Карпов. Полководец. С. 177.

1391

Октябрьский. Дневник, 1 июня 1942. С. 176.

1392

Ласкин И. А. На пути к перелому. М.: Воениздат, 1977. С. 108–109.

1393

Ленин использовал русскую поговорку: «Доверять доверяй, да почаще проверяй».

1394

Карпов. Полководец. С. 178–179.

1395

Октябрьский. Дневник, 4 июня 1942. С. 179.

1396

Там же, 6 июня 1942. С. 180.

1397

Boris Voyetekhov, trans. Ralph Parker and V. M. Genne. The Last Days of Sevastopol. London: Cassell, 1943. P. 68–69.

1398

Карпов. Полководец. С. 180.

1399

Манштейн. Утерянные победы.

1400

Там же.

1401

На следующий день Гитлер приказал усилить поддержку одиннадцатой армии с воздуха. 8 июня в журнале боевых действий Верховного главнокомандования вермахта появляется запись: «Ввиду сильного сопротивления врага под Севастополем задействованная на этом участке авиация не будет отозвана в течение трех дней, а останется до достижения решающего успеха или перелома». Andreas Hillgruber (ed.). Kriegestagebuch des Oberkommandos der Wehrmacht (Wehrmachtführungsstab) [Дневник боевых действий Верховного главнокомандования вермахта], Band II: 1. January 1942–31. Dezember 1942. Frankfurt am Main: Bernard & Graefe, 1963. P. 410. Тем не менее со временем авиационная поддержка ослабла.

1402

Октябрьский. Дневник, 7 июня 1942. С. 181.

1403

Там же, 7 июня 1942. С. 181–182.

1404

Задорожников. С. 56.

1405

Октябрьский. Дневник, 9 июня 1942. С. 182–183.

1406

Там же.

1407

BA-MA, RH 20–11/34, Armeekommando 11, Abt. Ia Nr.2475/42 geh., Vorgesch.Gef.Stand, den 8.6.42. [Неозаглавленное письмо, подписанное Манштейном.]

1408

BA-MA, RH 20–11/465b, Armeepionierführer b.A.O.K.11 (Pi.1), A. H. Qu., den 11.6.42, An OB/Chef/Ia, ‘Erfahrungen der ersten 4 Tage des Angriffes auf SSevastopol (Nordfront) im Minenkampf’ [Уроки минной войны первых четырех дней наступления на Севастополь (Северный фронт)].

1409

BA-MA, RH 20–11/465b, [Brief] an Generaloberst Halder, Chef des Genst. des Heeres, 9.6.42.

1410

Цит. по: Ванеев. Справочник. С. 124–125.

1411

Metzsch. P. 42. Интересно, что эту же историю рассказывает Манштейн в мемуарах «Утерянные победы», возможно почерпнув ее из других источников.

1412

Петров Е. Севастополь держится // Sevastopol November 1941 — July 1942.

1413

Из статьи об истории крейсера «Молотов» на сайте «Черноморский флот», http://flot.sevastopol.info/ship/cruiser/molotov.htm.

1414

Voyetekhov. P. 64–65.

1415

История крейсера «Молотов».

1416

Манштейн. Утерянные победы.

1417

Октябрьский. Дневник, 14 и 17 июня 1942. С. 188, 190.

1418

Манштейн. Утерянные победы.

1419

Октябрьский. Дневник, 22 июня 1942. С. 195–196.

1420

Это были 57, 116, 318, 360 и 420-й пехотные полки.

1421

Там же, 17 июня 1942. С. 190.

1422

Соболев Л. На старых стенах // Sevastopol November 1941 — July 1942.

1423

Октябрьский. Дневник, 18 июня 1942. С. 191.

1424

Voyetekhov. P. 113.

1425

Октябрьский. Дневник, 25–26 июня 1942. С. 199–200.

1426

Манштейн. Утерянные победы.

1427

Там же.

1428

Там же.

1429

Октябрьский. Дневник, 27–28 июня 1942. С. 200–201.

1430

Рассказ очевидца, Валентины Павловны Кутузовой, в очерке Ирины Шпаковой «А вы росли вместе с войной. Иного мира вы не знали…» // Севастопольские известия № 24 (1871), 25 июня 2016. С. 6–7, https://sevzakon.ru/view/pressa/gazeta/14032/14970/.

1431

Манштейн. Утерянные победы.

1432

Там же.

1433

Цит. в: Tieke. P. 216.

1434

Voyetekhov. P. 146.

1435

Октябрьский. Дневник, 30 июня 1942. С. 204.

1436

Красная звезда. 30 июня 1942. С. 3.

1437

Октябрьский. Дневник, 30 июня 1942. С. 205.

1438

Там же. С. 208–209.

1439

Карпов. Полководец. С. 94.

1440

Карпов. С. 95; Иванов. С. 113.

1441

Манштейн. Утерянные победы.

1442

Задорожников. С. 58.

1443

Манштейн. Утерянные победы.

1444

Задорожников. С. 59.

1445

Манштейн. Утерянные победы.

1446

Первоисточники содержат противоречивые сведения о роли румынских 4-й горной и 18-й пехотной дивизий 1 июля 1942 г. Манштейн («Утерянные победы») пишет, что 4-я горная дивизия была направлена к Балаклаве, а журнал боевых действий одиннадцатой армии утверждает, что 18-я пехотная дивизия «в 5:45 захватила город, железнодорожную станцию и порт Балаклава» (BA-MA, RH 20–11/460, Kriegstagebuch, 1.7.1942.).

1447

Axworthy. P. 70. Автор, следуя Манштейну, утверждает, что Балаклаву очистила от противника 4-я горная дивизия. Однако в тот период она находилась в подчинении у LIV корпуса.

1448

Борисов Б. А. Севастопольцы не сдаются. Симферополь, 1961. С. 176.

1449

Храпунов, Прохоров. С. 371.

1450

Журнал боевых действий одиннадцатой армии, 4 июля 1942.

1451

Tieke. P. 223.

1452

Krivosheev, Table 75, ‘Casualty Figures for Selected Army Group Operations’, No. 6. P. 107.

1453

Die Wehrmachtberichte 1939–1945, Band 2. P. 194.

1454

Axworthy. P. 70.

1455

Аналогичную интерпретацию потерь войск оси см.: Tieke. P. 223.

1456

Задорожников. С. 60–62.

1457

Иванов. С. 268.

1458

Tieke. P. 224.

1459

Из статьи в газете «Севастопольские известия» № 24 (1871), 25 июня 2016. С. 7.

1460

Иванов. С. 268.

1461

Там же. С. 267.

1462

Tieke. P. 224.

1463

В конце дня 5 июля 1942 г. Манштейн одобрил программу торжеств. Она включала торжественную военную церемонию, прием и концерт. Музыканты 16-го и 102-го пехотных полков (из 22-й и 24-й дивизии соответственно) объединились в сводный оркестр и вместе с саперным подразделением (2-я рота 70-го инженерного батальона) прошли парадным маршем. Примечательно, что первой на параде шла гвардейская пехота, в которой Манштейн служил еще до Первой мировой войны. Программа предусматривала молитву о павших, исполнение традиционного похоронного марша Ich hatt’ einen Kamaraden («У меня был друг») и приветствие фюреру перед исполнением гимнов Германии и Румынии.

1464

Манштейн. Утерянные победы. Детали программы торжеств из: Oliver Richter. Unternehmen «Störfang» — Die Eroberung Sewastopols 1942 [Операция «Лов осетра» — Взятие Севастополя 1942] // Militär und Geschichte: Bilder, Tatsachen, Hintergründe (2008), Heft 42. P. 19; остальные подробности см.: Tieke. P. 222. Автор благодарен полковнику немецкой армии Петеру Уффельману за экземпляр статьи Рихтера.

1465

Цит. по: Tieke. P. 222.

1466

Манштейн. Утерянные победы.

1467

Axworthy. P. 70.

1468

Вице-адмирал Октябрьский, газета «Правда» № 188, 7 июля 1942.

1469

И. Петров, предисловие к книге А. Хамадан «Севастопольцы. Записки военного корреспондента» (М.: Молодая гвардия, 1942). С. 3. Предисловие Петрова датировано 28 июля 1942 г. Книга переиздана севастопольским издательством «Гит Пак» в 2014 г.

1470

Вице-адмирал Октябрьский, газета «Правда», № 188, 7 июля 1942.

1471

Октябрьского сняли с должности командующего Черноморским флотом в июле 1943 г. и вернули на нее в марте 1944 г. — Прим. науч. ред.

1472

Иванов. С. 269.

1473

Анализ обвинений против Манштейна и вынесенный ему приговор см.: Melvin. Manstein. P. 470–473, 478.

1474

Tieke. P. 224–225.

1475

Манштейн. Утерянные победы.

1476

Подробно см.: Манштейн. Утерянные победы.

1477

Tieke. P. 224.

1478

Иванов. С. 270.

1479

Там же. С. 269–270.

1480

Там же. С. 270–71.

1481

Otto Dieter Pohl. Die Herrschaft der Wehrmacht. Deutsche Militärbesatzung und einheimische Bevölkerung in der Sowjetunion 1941–1944. Munich: Oldenbourg, 2008. P. 193. Подробно о немецкой оккупационной политике в Крыму см.: Alexander Dallin. German Rule in Russia 1941–1945. A Study of Occupation Policies. London: Macmillan, 1957. P. 253–266.

1482

BA-MA, RH 20–11/424, Geheime Kommandosache! A.O.K.11/O. Qu., Betr.: Räumung der Krim [Очистка Крыма], 3.6.42.

1483

Иванов. С. 269.

1484

Задорожная Н. Ф. Дом-музей севастопольских подпольщиков 1942–1944.

1485

Там же. С. 46.

1486

Согласно данным, приведенным в книге: Храпунов, Прохоров. С. 374, — в январе 1944 г. в Крыму насчитывалось 3733 партизана, среди которых было 1944 русских, 348 украинцев и 598 татар. Авторы не объясняют несоответствие в числах — неучтенными остались 843 человека.

1487

Задорожная. С. 32.

1488

Ванеев. Справочник. С. 127.

1489

Задорожная. С. 41–43.

1490

Там же. С. 47.

1491

Там же. С. 45.

1492

Там же. С. 44.

1493

Первым переломным моментом считается Битва под Москвой (точнее, ее контрнаступательный этап в декабре 1941 г.), а третьим — сражение на Курской дуге в июле 1943 г.

1494

Paul Carell. Scorched Earth: Hitler’s War on Russia. Vol. 2. London: Harrap, 1970. P. 454–455.

1495

Tieke. P. 230.

1496

Манштейн. Утерянные победы.

1497

Tieke. P. 244–245.

1498

Ibid. P. 259.

1499

Ibid. P. 249–250.

1500

Карпов. Полководец. С. 413.

1501

Вебер, начальник учебной части одиннадцатой армии, с августа 1943 г. командовал обороной Перекопского перешейка.

1502

Walter Warlimont, trans. R. H. Barry, Inside Hitler’s Headquarters 1939–45. Novato, CA: Presidio Press, 1994. P. 394–395. Впервые опубликовано в Германии Bernard & Graefe в 1962 под названием Im Hauptquartier der deutschen Wehrmacht 1939–45.

1503

Ibid. P. 395.

1504

Впервые упомянуты в речи 6 ноября 1944 г. в честь 27-й годовщины Великой Октябрьской социалистической революции.

1505

Таблица основана на данных из: Klaus Schönherr. Der Rückzug der Heeresgruppe A über die Krim bis Rumänien // Karl-Heinz Frieser (ed.). Das Deutsche Reich und der Zweite Weltkrieg, Band 8, Die Ostfront 1943/1944 [Германский рейх и Вторая мировая война, т. 8, Восточный фронт 1943/1944] (Munich: Deutsche Verlags-Anstalt, 2007). P. 467.

1506

Tieke. P. 257.

1507

Морские расстояния между портами взяты из: http://www.sea-distances.org.

1508

Оперативная директива командования сухопутных войск № 7 от 2 апреля 1944 — «Директива относительно дальнейших действий группы армий „А“, группы армий „Юг“ и группы армий „Центр“», http://der-fuehrer.org/reden/english/wardirectives/54.html.

1509

Советские танки, словно призраки, появились из Сиваша. Прорвав слабую оборону румын, атакующие повернули на Перекоп, угрожая тыловым немецким позициям в Ишуне. В этом неожиданном маневре не было никакого колдовства: советские саперы построили дамбы, причем таким образом, что их верхняя часть находилась непосредственно под поверхностью воды. Все это делалось так скрытно, что немцы и румыны не сумели обнаружить эти подводные дороги. Наступление советских войск развивалось. Эта операция показывает, какое значение придавалось внезапности, и напоминает, что маскировка была обязательным элементом любого оперативного плана.

1510

Из интервью, взятых автором в Ялте 30 марта 2012 г. и 21 марта 2013 г.

1511

Carell. P. 461.

1512

Выдержки из: M. Garies. Kampf und Ende der 98. Infanteriedivision [Боевой путь и гибель 98-й пехотной дивизии] (1956), цит. по: Alex Buchner. Ostfront 1944. The Defensive Battles on the Russian Front 1944. West Chester, PA: Schiffer Military History, 1991. P. 111.

1513

Немцы приказали начать вырубку обширных хвойных лесов, состоявших из крымской сосны. Высокие, прямые, не подверженные гниению деревья валили, разрезали и грузили на баржи, отправлявшиеся в Румынию. Оттуда дерево доставляли в Германию и использовали в самых разных целях, в частности для шахтных стоек.

1514

Из беседы в музее Чехова, 17 декабря 2001 г.

1515

Schönherr. P. 488.

1516

Tieke. P. 280. Тике приводит статистику потерь для других немецких дивизий: 50-я — 22 %, 98-я — 43 % и 226-я — 23 %. Относительно небольшие потери 50-й дивизии вызывают удивление, если учесть ожесточенные бои на Перекопе в начале советского наступления.

1517

Ibid.

1518

Например, Иванов (c. 289) утверждает: «Гитлеровцы не только восстановили старые укрепления, на которых держали оборону севастопольцы в 1941–1942 гг., но и значительно усилили их».

1519

Tieke. P. 279–281.

1520

Ibid. P. 281.

1521

Таблица составлена на основе боевого построения семнадцатой армии, приведенного в Tieke. P. 282–283.

1522

Tieke. P. 286.

1523

Мюллер был ответственным за жестокую зачистку Евпатории в январе 1942 г. и кровавую расправу над деревней Анойя на Крите летом 1944 г., где он занимал должность коменданта крепости. Расплата за последнее преступление пришла после войны. Мюллера арестовали по обвинению в военных преступлениях, судили в Афинах, приговорили к смерти и в 1947 г. расстреляли.

1524

Ibid. P. 286–287.

1525

Большая часть рассказа о событиях с 5 по 9 мая 1944 г. опирается на два русскоязычных источника: Музей героической обороны и освобождения Севастополя «Сапун-гора» (Симферополь: ПолиПРЕСС, 2006) и «Штурм Сапун-горы», 27.02.2015, www.pomnivoinu.ru/home/reports/1751/.

1526

Иванов. С. 290.

1527

Сапун-гора. С. 86.

1528

Из статьи в газете «Севастопольские известия» № 24 (1871), 25 июня 2016. С. 7.

1529

Из «Штурм Сапун-горы».

1530

Carell. P. 470.

1531

Иванов. С. 296.

1532

Эти две армии участвовали в Белорусской стратегической наступательной операции («Багратион») 22 июня — 19 августа 1944 г. в составе Первого Прибалтийского фронта.

1533

Carell. P. 472–473.

1534

Ibid. P. 477.

1535

Die Wehrmachtberichte 1939–1945, Band 3, 1. Januar 1944 bis 9. Mai 1945, записи за 10 и 13 мая 1944. С. 100, 102.

1536

Eddie Gilmore. Crimea Reborn // The National Geographic Magazine. Vol. LXXXVII, no. 4, April 1945. P. 501.

1537

Из личных бесед автора 30 марта 2012 г. и 21 марта 2013 г. в Ялте.

1538

Krivosheev. P. 143: ‘The Crimean Strategic Offensive, 8 April-12 May 1944’.

1539

Schönherr. P. 490.

1540

Krivosheev. P. 143.

1541

Werth. P. 749, 751.

1542

Gilmore. P. 497–501.

1543

Ibid. P. 510; Werth. P. 752.

1544

Gilmore. P. 510.

1545

Ibid. P. 509.

1546

Werth. P. 753.

1547

Постановление Совнаркома СССР от 1 ноября 1945 г. № 2722. Цит. по: Добрый, Борисова. С. 39.

1548

В число 15 городов РСФСР, подлежащих первоочередному восстановлению, входили: Ростов-на-Дону, Новгород, Псков, Смоленск, Воронеж, Калинин (ныне Тверь), Новороссийск, Севастополь, Курск, Орел, Великие Луки, Мурманск, Вязьма, Брянск и Краснодар. Karl D. Qualls. From Ruins to Reconstruction: Urban Identity in Soviet Sevastopol after World War II. Ithaca and London: Cornell University Press, 2009. P. 56, fn 25.

1549

Werth. P. 746–747.

1550

Ibid. P. 753.

1551

В соответствии с резолюцией Государственного Комитета Обороны СССР от 11 мая 1944 г.

1552

Цит. по: Солженицын А. Архипелаг ГУЛАГ. СПб.: Азбука, Азбука-Аттикус, 2019.

1553

В царской России Таврическая губерния со столицей в Симферополе включала не только Крымский полуостров, но и широкую полосу земли от низовья Днепра до Черного и Азовского морей (в настоящее время это юг Украины).

1554

Храпунов, Прохоров. С. 377.

1555

Fisher. P. 166, цит. по: Ann Sheehy. The Crimean Tatars and Volga Germans: Soviet Treatment of Two National Minorities. London, 1971. P. 10–11.

1556

Постановление ГКО № 5859-сс «О крымских татарах» от 11 мая 1944 г., Алиева С. (ред.). Так это было: Национальные репрессии в СССР, 1919–1952 годы. М.: Российский международный культурный фонд, 1993.

1557

Werth. P. 752.

1558

Pohl. P. 5.

1559

Храпунов, Прохоров. С. 379.

1560

Там же. С. 391.

1561

Neil Kent. Crimea. A History. London: Hurst, 2016. P. 145.

1562

Храпунов, Прохоров. С. 377.

1563

Gilmore. P. 512.

1564

Gilmore. P. 511.

1565

Цит. по: Qualls. P. 18.

1566

Статистика из: Qualls. P. 17 and 20, Table 1, Population in Sevastopol.

1567

Ibid. P. 55–72.

1568

У площади Нахимова непростая история. В 1921–1928 гг. она носила название площади Труда, в 1928–1932 гг. — Третьего Интернационала, в 1932–1946 гг. — Ленина, в 1946–1951 гг. — Парадов (как ни странно, немецкое название).

1569

Площадь Лазарева изначально назвалась Площадью с часовней. Затем ее название постоянно менялось: в 1932–1935 гг. — Красная, в 1935–1952 гг. — Толстого, в 1952 г. — Нахимова, в 1952–1991 гг. — Революции.

1570

Вполне вероятно, что высокая оценка боевой мощи советских войск повлияла на отношения Аланбрука к операции «Немыслимое», идее Черчилля, — скорее это был полет фантазии — о военных действиях против Советского Союза в конце Второй мировой войны. См. Jonathan Walker. Operation Unthinkable: The Third World War. British Plans to Attack the Soviet Empire, 1945. Stroud: The History Press, 2013. P. 102–103.

1571

Alex Danchev and Daniel Todman (eds). War Diaries 1939–1945 [of] Field Marshal Lord Alanbrooke. London: Phoenix, 2002. P. 658–659.

1572

Department of State, Ofce of the Historian, Foreign Relations of the United States: Diplomatic Papers. Conferences at Malta and Yalta, 1945. White House Files. Log of the Trip, Sunday, February 11th — Monday, February 12th 1945, https://history.state.gov/historicaldocuments/frus1945Malta/d322.

1573

Цит. по: Иванов, страница введения.

1574

Winston Churchill. The Second World War. Vol. VI, Triumph and Tragedy. London: Collins, 1954. P. 345–346. «Русский адмирал», о котором идет речь, — скорее всего, вице-адмирал Николай Ефремович Басистый. С ноября 1944 по ноябрь 1948 г. он занимал должность начальника штаба Черноморского флота и с января по апрель 1945 г. замещал командующего флотом во время болезни адмирала Октябрьского.

1575

Из записи разговора между Олегом Глебовичем Доскато и Ольгой Дмитриевной Лазарчук 28 июля 2013 г. в Севастополе.

1576

Clementine Churchill. My Visit to Russia. London: Hutchinson, 1945. P. 37–38. Насколько известно автору, ни один действующий премьер-министр Великобритании, не говоря уже о его супруге, с тех пор не приезжал в Севастополь. 13–15 сентября 1994 г. поля сражений Крымской войны посещали герцог и герцогиня Глостерские, а 23–25 октября 2004 г. — герцог Эдинбургский; его визит совпал со 150-й годовщиной Балаклавского сражения.

1577

Авакян В. Клементина Черчилль в Севастополе // Международная жизнь. № 5, май 2010. https://interaffairs.ru/jauthor/material/242, 26 июля 2016.

1578

Из записи разговора между Олегом Глебовичем Доскато и Ольгой Дмитриевной Лазарчук 28 июля 2013 г. в Севастополе.

1579

Другие города-герои: Ленинград, Одесса и Сталинград. Впоследствии список расширился до 13 городов.

1580

Иосиф Сталин в Севастополе, материал от 22 января 2015, http://www.liveinternet.ru/users/4768613/post351007906/.

1581

Qualls. P. 70–71.

1582

В последние годы советской власти (1976–1991) Инкерман был переименован в Белокаменск — в честь знаменитого белого песчаника, который там добывали.

1583

Из интервью с автором в Ялте, 18 декабря 2011 г.

1584

Ванеев. Справочник. С. 142.

1585

Чикин. С. 613.

1586

Обращение президента Российской Федерации, Кремль, 18 марта 2014, http://en.kremlin.ru/events/president/news/20603.

1587

В работе: Richard Sakwa. Frontline Ukraine: Crisis in the Borderlands. London: I. B. Tauris, 2015. P. 101, — автор придерживается именно этой точки зрения: «За передачу проголосовал Верховный Совет СССР без обсуждения или консультации с населением, предположительно по настоянию полупьяного Хрущева, генерального секретаря, который год назад сменил Сталина».

1588

William Taubman. Khrushchev. The Man and His Era. London: Free Press, 2003. P. 186.

1589

Kent. P. 141. Более подробное описание должностей и личностей в руководстве Советского Союза в 1954 г. см.: Roy Medvedev, trans. Brian Pearce. Khrushchev. Oxford: Basil Blackwell, 1992. P. 57–58. Автор указывает, что ведущую роль в советском руководстве Хрущев занял в конце 1954 г., а не в начале, когда был передан Крым. Однако Таубман (с. 264) не соглашается с ним, отмечая, что «к концу 1953 г. одобрение [Хрущева] требовалось для любого важного решения. До февраля 1954 г. на торжественных заседаниях Президиума в Кремлевском дворце почетное место занимал Маленков, а потом уже Хрущев».

1590

После заседания Президиума ЦК КПСС 25 января 1954 г. состоялось заседание Совета министров и Президиума Верховного Совета РСФСР (5 февраля) и заседание Верховного Совета УССР (13 февраля).

1591

http://digitalarchive.wilsoncenter.org/document/119638.

1592

Однако в этом официальном объяснении не упоминается бывшая Таврическая губерния, включавшая украинское побережье Черного моря и Крымский полуостров — еще более близкий по времени исторический прецедент.

1593

Mark Kramer. Why Did Russia Give Away Crimea Sixty Years Ago? // Wilson Centre, Cold War International History Project e-Dossier No. 47, 19 March 2014, accessed from https://www.wilsoncenter.org/publication/why-did-russia-give-away-crimea-sixty-years-ago, 4 августа 2016.

1594

Kent. P. 141.

1595

Jeremy Smith. Leadership and Nationalism in the Soviet Republics, 1951–1959 // Jeremy Smith and Melanie Ilic (eds). Krushchev in the Kremlin. Policy and Government in the Soviet Union, 1953–1964. London: Routledge, 2011. P. 79.

1596

Подробности из: ‘Pivnichno-Kryms,kyy kanal. Istoriya budivnytstva’ [Северо-Крымский канал. История строительства], 13/05/2014 в Istorichna Pravda, http://www.istpravda.com.ua/articles/2014/05/13/142692/.

1597

Sakwa. P. 68.

1598

Гагарин был первым, кто удостоился этого звания с 1916 г.

1599

В 2014 г. у основания арки были установлены статуи Екатерины II и Потемкина.

1600

«Памятник Солдату и Матросу» остается предметом споров, поскольку многие севастопольцы считают его уродливым, недостойным увековечивать память тех, кто оборонял город в 1941–1942 гг. и освободил в 1944 г.

1601

Интервью 21 декабря 2012 г. в севастопольском Доме ветеранов.

1602

Там же.

1603

Andrew Monaghan. A ‘New Cold War’? Abusing History, Misunderstanding Russia. Royal Institute of International Affairs, Research Paper, May 2015, https://www.chathamhouse.org/sites/fles/chathamhouse/feld/feld_document/20150522ColdWarRussiaMonaghan.pdf. Заявление президента Путина в его обращении к Федеральному собранию 25 апреля 2005 г. следует рассматривать в более широком контексте: «Прежде всего следует признать, что крушение Советского Союза было крупнейшей геополитической катастрофой века. Для российского же народа оно стало настоящей драмой. Десятки миллионов наших сограждан и соотечественников оказались за пределами российской территории. Эпидемия распада к тому же перекинулась на саму Россию» [курсив автора. — М. М.]. Текст доступен на http://kremlin.ru/events/president/transcripts/22931.

1604

Bobo Lo. Russian Foreign Policy in the Post-Soviet Era. Basingstoke: Palgrave Macmillan, 2002. P. 80.

1605

Sakwa. P. 68.

1606

Serhii Plokhy. The Last Empire: The Final Days of the Soviet Union. London: Oneworld, 2014. P. 310.

1607

Ibid.

1608

Такое же мнение см.: Sakwa. P. 69.

1609

Tor Bukkvoll. Ukraine and European Security. London: Pinter, 1997. P. 46; Sakwa. P. 101.

1610

Bukkvoll. P. 48.

1611

Razumkov Centre. Political Process in the Crimea: The Phases of Development and Basic Trends // National Security and Defence No. 4 (16), 2001. P. 4.

1612

Bukkvoll. P. 52–53.

1613

Текст конституции Украины: http://zakon5.rada.gov.ua/laws/show/254к/96-вр/page.

1614

Текст конституции Автономной Республики Крым 1998 г.: http://zakon3.rada.gov.ua/laws/show/350-14.

1615

OSCE Report, The Integration of the Formerly Deported People in Crimea, Ukraine. Needs Assessment (August 2013), http://www.osce.org/hcnm/104309?download=true.

1616

Мустафа Абдулджемиль Джемилев в настоящее время находится в федеральном розыске. В отношении его возбуждено уголовное дело по трем статьям УК РФ, связанным с терроризмом и подрывом основ государственной безопасности России. — Прим. науч. ред.

1617

Интервью 21 декабря 2012 г. в севастопольском Доме ветеранов.

1618

Данные о споре между Российской Федерацией и Украиной относительно статуса Севастополя и раздела Черноморского флота основаны на материале неопубликованной диссертации: Dale B. Stewart. The Russian — Ukrainian Friendship Treaty and the Search for Regional Stability in Eastern Europe. Naval Postgraduate School, Monterey California (December, 1997), http://calhoun.nps.edu/bitstream/handle/10945/8939/russianukrainian00stew.pdf. Тем не менее автор не всегда разделяет точку зрения Стюарта.

1619

Интересно, что Стюарт не упоминает это выступление и утверждает, что Совет Безопасности «осудил» действия Верховного Совета. Министр иностранных дел Украины действительно осудил постановление Верховного Совета нотой протеста. Но заявление Совета Безопасности было более сдержанным.

1620

United Nations Security Council, ‘Complaint by Ukraine regarding the Decree of the Supreme Soviet of the Russian Federation concerning Sevastopol. Decision of 20 July 1993 (3256th meeting): statement by the President’, http://www.un.org/en/sc/repertoire/93–95/Chapter%208/EUROPE/93–95_8–22-UKRAINE.pdf.

1621

Краткий репортаж о встрече см. на http://www.aparchive.com/metadata/youtube/748a8dde8097e0333af2c16c68266d9f.

1622

Цит. по: Stewart. P. 25.

1623

Цит. по: Bukkvoll. P. 43.

1624

Stewart. P. 37–42.

1625

Ibid. P. 51–52.

1626

Ibid. P. 69.

1627

Закон украинской Рады о ратификации см.: http://zakon5.rada.gov.ua/laws/show/13/98-вр.

1628

Sakwa. P. 69–70.

1629

http://council.gov.ru/activity/documents/237/.

1630

Sakwa. P. 2.

1631

Pryce-Jones. P. 437.

1632

Anatole Kaletsky. Why Russia needs Communists // The Times, Tuesday, February 20, 1996. P. 14.

1633

http://www.nato.int/.

1634

http://www.cfr.org/.

1635

В Организацию Варшавского договора входила Чехословакия, а не возникшие в ходе ее распада в 1993 г. Чехия и Словакия. Организация Варшавского договора прекратила существование в 1991 г. — Прим. науч. ред.

1636

http://www.washingtonpost.com/wp-dyn/content/article/2007/02/12/AR2007021200555_pf.html.

1637

Возможно, самым ярким подобным примером в Великобритании был шокирующий роспуск в 2010 г. Центра по изучению конфликтов (CSRC) — подразделения Группы перспективных исследований и оценки (ARAG) — в составе Академии обороны Соединенного Королевства. В настоящее время существует независимый CSRC, не имеющий отношения к Министерству обороны Великобритании. Впоследствии в британской армии был создан Центр исторического анализа и исследования конфликтов (CHACR), но в нем нет специалистов по русской истории и языку из бывшего CSRC.

1638

Sakwa. P. 72–73.

1639

Ibid. P. 53.

1640

Ibid. P. 54.

1641

Nick Paton Walsh. Russia tells Ukraine to stay out of NATO // The Guardian, 8 June 2006, https://www.theguardian.com/world/2006/jun/08/russia.nickpatonwalsh.

1642

Razumkov Centre. Attitude of the Crimean Residents to Probable Treats and Issues Bearing a Strong Conflict Potential // National Security and Defence, No. 4–5 (121–23), 2011. P. 33.

1643

Из репортажа Андрея Якименко о митинге 19 апреля 2008 г. «225-летие воссоединения Крыма с Россией».

1644

Подробности см.: Ariel Cohen and Robert E. Hamilton. The Russian Military and the Georgian War: Lessons and Implications. Carlisle, PA: Strategic Studies Institute, June 2011. P. 41–42.

1645

Данные из OSCE/ODIHR ‘Ukraine Presidential Election 17 January and 7 February 2010 Election Mission Final Report’, Annex 2, Turnout and Results by Region, http://www.osce.org/odihr/elections/ukraine/67844?download=true. В частности, Янукович получил 90,44 % голосов в Донецке, 88,96 % в Луганске, 84,35 % в Севастополе и 78,24 % в Крыму.

1646

Sakwa. P. 59.

1647

Miriam Elder. Ukrainians protest against Russian language law // The Guardian, 4 July 2012.

1648

Например, в статье 11 закона «О принципах внутренней и внешней политики» заявлялось: «Украина как европейское внеблоковое государство осуществляет открытую внешнюю политику и стремится к сотрудничеству со всеми заинтересованными партнерами, избегая зависимости от отдельных государств, групп государств или международных структур»: http://zakon3.rada.gov.ua/laws/anot/en/2411-17.

1649

Francis Fukuyama. The End of History? // The National Interest (Summer 1989). Справедливости ради следует отметить, что с тех пор Фукуяма с учетом последующих событий изменил свою точку зрения. «Конец истории» — это абсурд.

1650

http://www.eeas.europa.eu/ukraine/about/index_en.htm.

1651

Sakwa. P. 75.

1652

Шишелина Л. Н. Россия — Вишеградская группа и программа «Восточное партнерство» // Шишелина Л. Н. и др. Отношения России и стран Вишеградской группы: испытание Украиной. Доклад 22/2015. М.: Российский совет по международным делам, 2015.

1653

Council of the European Union, Joint Declaration of the Eastern Partnership Summit, Vilnius, 28–29 November 2013, http://www.consilium.europa.eu/uedocs/cms_Data/docs/pressdata/EN/foraff/139765.pdf.

1654

Евромайдан — слоган, основанный на хештеге Твиттера, который составлен из слов «Европа» и «майдан» — площадь Независимости (майдан Незалежности) в Киеве.

1655

События на евромайдане в Киеве подробно описаны в нескольких книгах. Подробный, но в значительной степени проукраинский взгляд см.: Andrew Wilson. Ukraine Crisis: What it Means for the West. New Haven and London: Yale University Press, 2014. P. 66–98; Более взвешенная оценка действий Запада в отношении революции февраля 2014 г.: Sakwa. P. 81–99. Рецензии на обе книги см.: David Edgar. What did Happen? // London Review of Books. Vol. 38, No. 2, 21 January 2016. P. 9–12.

1656

Входит в Единый федеральный список организаций, в том числе иностранных и международных, признанных в соответствии с законодательством Российской Федерации террористическими. Деятельность «Правого сектора» запрещена на территории России. — Прим. науч. ред.

1657

Вооруженное крыло Организации украинских националистов (ОУН) Степана Бандеры, которое сражалось с немцами, поляками и Красной армией во время Второй мировой войны и с Красной армией в начале 1950-х гг. на Западной Украине, в частности в Карпатах.

1658

Edgar. P. 10.

1659

Термин «вежливые люди», которым называют силы спецназа, обеспечившие присоединение Крыма, приписывают министру обороны Российской Федерации Сергею Шойгу.

1660

Kent. P. 155.

1661

Alissa de Carbonnel. RPT-INSIGHT-How the Separatists delivered Crimea to Moscow, 13 March 2014.

1662

Ibid.

1663

Горбачев. С. 19.

1664

Информация от конфиденциальных источников из числа украинских военных, которые по очевидным причинам желают сохранить анонимность.

1665

Интервью с Татьяной Бухариной и Сергеем Горбачевым 16 августа 2016 г. в Севастополе.

1666

BBC Report, ‘Russian troops storm Ukrainian bases in Crimea’, 22 March 2014, http://www.bbc.co.uk/news/world-europe-26698754.

1667

Ibid.

1668

УНА — УНСО в марте 2014 г. прекратила существование как самостоятельная политическая партия и вошла в состав партии «Правый сектор». В Российской Федерации организация «Правый сектор» признана экстремистской, ее деятельность запрещена. — Прим. науч. ред.

1669

Горбачев. С. 18.

1670

Высказывания севастопольцев из: Howard Amos. Ukraine crisis fuels secession calls in pro-Russian south // The Guardian, 23 February 2014, https://www.theguardian.com/world/2014/feb/23/ukraine-crisis-secession-russian-crimea/.

1671

Горбачев. С. 18–19.

1672

Чалый подал в отставку в декабре 2015 г., а Меняйло был освобожден от должности в июле 2016 г.

1673

Wilson. P. 113.

1674

Ibid.

1675

Роль Украинской и Белорусской ССР в образовании ООН — исключительно формальная. Фактически эти республики входили в состав Советского Союза и отдельными государствами не были. — Прим. науч. ред.

1676

Обращение Президента Российской Федерации 18 марта 2014 г., http://kremlin.ru/events/president/news/20603.

1677

Джемилев и Чубаров заняли проукраинскую позицию в отношении присоединения Крыма, чем противопоставили себя правительственной политике Российской Федерации. Джемилев призывал к бойкоту Крыма и организовывал его. — Прим. науч. ред.

1678

См.: Lukas I. Alpert. Crimean Tatar Leader Is Barred From Returning to Russia // The Wall Street Journal, 22 April 2014, http://www.wsj.com/articles/SB10001424052702304049904579517073656192990; Alison Quinn. Leader of Crimean Tatars Labeled ‘Extremist’ Banned From Home // The Moscow Times, 6 July 2014, https://themoscowtimes.com/articles/leader-of-crimeantatars-labeled-extremist-banned-from-home-37050.

1679

Agence France-Presse, ‘Crimean court bans ‘extremist’ Tatar governing body’, Te Guardian, 16 April 2016, t https://www.theguardian.com/world/2016/apr/26/court-bansextremist-crimean-tatar-governing-body-mejlis-russia.

1680

Обращение Президента Российской Федерации 18 марта 2014 г., http://kremlin.ru/events/president/news/20603. Анализ этой речи в более широком историческом контексте, с эпохи Ивана IV (Грозного) и до настоящего времени, а также усилий России по преодолению беспорядка и хаоса см.: Greg Carleton. Forever a Time of Troubles // History Today, February 2015. P. 28–35.

1681

Владимир Путин, из речи «Мы вместе!» на митинге-концерте в Москве в честь первой годовщины воссоединения Крыма и Севастополя с Россией. http://kremlin.ru/events/president/news/47878.

1682

Там же.

1683

Толстой А. Флаг над Севастополем // Sevastopol November 1941 — July 1942.

1684

Автор выражает особую благодарность Чарльзу Дику, доктору Меган Эдвардс, доктору Эндрю Монахэну и доктору Эндрю Стюарту за советы, а также за сведения, изложенные в этом разделе.

1685

После событий в Крыму и на востоке Украины в 2014 г., наоборот, наблюдался всплеск интереса к гибридной войне. См., например: Guillaume Lasconjarias and Jeffrey A. Larsen (ed.). NATO’s Response to Hybrid Treats. Rome: NATO Defense College, 2015, с предисловием генерала Филиппа М. Бридлава, Верховного главнокомандующего Объединенными вооруженными силами НАТО в Европе, и 18 статьями и исследованиями разных экспертов.

1686

Frank G. Hoffman. Conflict in the 21st Century: The Rise of Hybrid Wars. Arlington: Virginia: Potomac Institute for Policy Studies, December 2007. P. 8: «Гибридная угроза включает весь диапазон видов боевых действий, обычных возможностей, иррегулярных формирований и их тактики, террористических актов, включая неизбирательное насилие и принуждение, а также криминальные беспорядки… Эффект может быть получен на всех уровнях».

1687

Герасимов В. Ценность науки в предвидении // Военно-промышленный курьер. № 8 (476), 27 февраля — 5 марта 2013, http://www.vpk-news.ru/articles/14632.

1688

Разницу в самых жестких выражениях объяснял автору высокопоставленный украинский дипломат в мае 2016 г.

1689

См., например: Igor Sutyakin. Russian Forces in Ukraine, Royal United Services Institute Briefing Paper, March 2015.

1690

David Glantz. Vladimir the Terrible // The Economist, 20 September 2014, http://www.economist.com/news/letters/21618669-letters-editor.

1691

James Sherr. Ukraine’s Fightback // The World Today, August and September 2014. P. 50.

1692

Более полно Шерр анализирует гибридную войну в докладе в Институте международных отношений Нидерландов ‘The New East — West Discord. Russian Objectives, Western Interests’, December 2015. P. 57–60.

1693

Monaghan, Andrew. Putin’s Way of War: The «War» in Russia’s «Hybrid Warfare» // Parameters 45 (4). Winter 2015–2016. P. 65–74.

1694

Герасимов. Op. cit.

1695

Monaghan. Putin’s Way of War. P. 67.

1696

Подробный исторический анализ предмета см.: David M. Glantz. Soviet Military Deception in the Second World War. London and New York: Frank Cass, 1989. См. также: C. J. Dick. Decisive and Indecisive Military Operations. Vol. 2, From Defeat to Victory: The Eastern Front, Summer 1944. Lawrence, Ka: University Press of Kansas, 2016. P. 241–242; современное значение маскировки в гибридной войне. P. 280–283.

1697

Tim Judah. In Wartime: Stories from Ukraine. London: Allen Lane, 2015. P. 156–157.

1698

Conclusions of the European Council (20/21 March 2014), http://www.consilium.europa.eu/uedocs/cms_data/docs/pressdata/en/ec/141749.pdf.

1699

См., например, EU External Action Fact Sheet. The EU non-recognition policy for Crimea and Sevastopol. Brussels, March 2016.

1700

Что касается резолюции ООН, озаглавленной «Территориальная целостность Украины», то 100 стран проголосовали «за», 11 «против» и 58 воздержались. Результаты голосования доступны на http://www.un.org/press/en/2014/ga11493.doc.htm.

1701

http://www.unian.info/society/1467421-russia-deploys-s-400-anti-aircraftmissile-system-in-crimea.html.

1702

Lo. P. 67.

1703

Фукидид. История, I, 75 (пер. Г. А. Стратановского): «Прежде всего дальнейшее развитие нашего могущества определили сами обстоятельства. Первое — это главным образом наша собственная безопасность; затем — соображения почета и, наконец, выгода». Обсуждение этого «афинского тезиса» см.: Laurie M. Johnson Bagby. The Use and Abuse of Thucydides in International Relations // International Organization. Vol. 48, No. 1 (Winter, 1994). P. 136.

1704

Ярким примером такой войны может служить вторжение Аргентины на Фолклендские острова в 1982 г.

1705

Припев гимна города Севастополя (полный текст доступен на http://www.sevastopol.info/music/page01.htm).

1706

Здесь и далее — по новому стилю. — Прим. науч. ред.

Content

Мунго Мелвин
История Крыма и Севастополя
От Потемкина до наших дней

Предисловие к русскому изданию

Предисловие к первому изданию

Пролог

Часть I. Юность Севастополя

1. Горнило конфликта

2. Основание Севастополя

3. Бастион морской державы

Часть II. Крымская война

4. Восточная война

5. Первая оборона Севастополя

6. Инкерман и дух Севастополя

7. Поражение и вызов

Часть III. Город революции

8. Руины, мир и восстановление

9. Революция 1905 г.

10. От мировой войны к войне гражданской

11. Интервенция союзников и Гражданская война в России

Часть IV. Современная война

12. От красного террора к Отечественной войне

13. Город мужества — вторая оборона Севастополя

14. Окончание второй обороны и оккупация Севастополя странами оси

15. Освобождение и восстановление

16. Братский конфликт

Эпилог

Слова благодарности

Хронология

Библиография

Список таблиц

Карты

Фотоматериалы

Примечания