Жан-Кристоф Руфен

Кругосветное путешествие короля Соболя

Жизнь как роман

И, взойдя на трепещущий мостик,

Вспоминает покинутый порт,

Отряхая ударами трости

Клочья пены с высоких ботфорт,

Или, бунт на борту обнаружив,

Из-за пояса рвет пистолет,

Так что сыпется золото с кружев,

С розоватых брабантских манжет.

Н. Гумилев. Капитаны

Николай Гумилев вряд ли слышал о графе Бенёвском, одном из последних странников бурного восемнадцатого века, но есть в этих строчках что-то созвучное удивительной судьбе короля Соболя. А его судьба — от мятежной юности до внезапной трагической смерти — идеально вписывается в очерченные Львом Гумилевым, сыном поэта, параметры пассионарных личностей[1].

Мориц Август Бенёвский (1746–1786) родился в семье венгерского дворянина, полковника австрийской армии, в местечке Вербово (Врбове). Сельцо неприметное, что называется, меж высоких хлебов затерялося. Поблизости ни морей, ни океанов, даже Дунай и тот в сотне верст. Вроде бы ничто не предвещало, что непоседливый дворянский недоросль — на коне, пешком, на санях, под парусом — обогнет земной шар, сравнявшись славой с Джеймсом Куком и Лаперузом. Правда, в отличие от экспедиций знаменитых современников, Бенёвский далеко не всегда путешествовал добровольно, ибо еще в молодости умудрился прогневать двух самых могущественных правительниц той эпохи. Сначала Марию-Терезию, императрицу Австро-Венгрии (она своим указом лишила его наследственных имений), а потом Екатерину Вторую, императрицу всея Руси. Приговоренный за участие в Польском восстании к сравнительно мягкой ссылке в Казань, Бенёвский вместе с приятелем-шведом совершил дерзкий побег, добрался до Петербурга, чтобы сесть на корабль и вновь отправиться в Польшу. Но с корабля беглецы угодили не на бал в Варшаве, а в Петропавловскую крепость. Их дело рассматривал граф Никита Панин, председатель следственной комиссии. Бенёвский написал расписку, что «никогда не станет поднимать оружие против России». Однако вместо освобождения 4 декабря 1769 года арестантов посадили в сани и под конвоем повезли в ссылку на Камчатку, «чтобы снискивали там пропитание трудом своим». Так что просторы Российской империи Бенёвский познавал в принудительных и зачастую пеших странствиях по этапу. Как и наш герой, Екатерина II была ярой поклонницей философов-энциклопедистов, но, в отличие от Бенёвского, грезившего о землях, где будут царить свобода и равноправие, признавала права человеческих существ лишь в теории. Прекрасно понимая, что российский «бунташный век» с восстаниями Разина и Болотникова не закончился, она тщательно выпалывала ростки свободомыслия.

Российские власти без раздумий направляли бунтовщиков на задворки империи, именно поэтому прыткий авантюрист, против ожидания, не был выслан в Европу, а направлен на Камчатку, в Большерецкий острог. Даже два с половиной века спустя навигаторы не могут проложить туда наземный маршрут, а граф Бенёвский проделал этот путь на санях и пешком в кандалах: без малого семьсот верст до Москвы, далее семьсот тридцать пять верст по Владимирскому тракту до Казани, далее по Уралу и Сибири немерено… до самого Охотского моря. В Тобольске арестант выпросил гусиное перо, бумагу и принялся вести записи, которые впоследствии превратятся в мемуары. В Большерецком остроге ссыльных особо не охраняли, а зачем, когда это край державы, вокруг холодное море и тысячи верст по тундре и тайге. Казалось, все кончено, но Бенёвский увидел в этом начало новой шахматной партии, а шахматистом он был, видимо, незаурядным, недаром впоследствии играл и со знаменитым Филидором, и с американским послом Бенджамином Франклином, а его излюбленная комбинация вошла в некоторые учебники шахматной игры как «мат Бенёвского». И вот, проводя вечера за шахматной доской, преподавая языки (а он знал шесть языков), рассказывая о виденных городах и странах, арестант обнаружил в Большерецком остроге немало людей, недовольных своей участью. Возглавить заговор было делом техники. И вот в конце апреля 1771 года мятежники, к которым присоединились и местные охотники, захватили крепость. Побег по суше невозможен, но в порту стояло казенное парусное судно, предназначенное для каботажного плавания. Несколько дней ушло, чтобы перебросить туда пушки, оружие, боеприпасы, столярные и слесарные инструменты, деньги из Большерецкой канцелярии, изрядно пушнины, съестные припасы, вино, а также архивы коменданта крепости. И вот якорь поднят, корабль выходит в Охотское, а потом в Берингово море. О Русская земля! Ты уже за… бортом.

Бенёвскому двадцать пять. Перед ним весь мир. Он попытается изменить его, а изменится сам. Но в самых отчаянных ситуациях он вряд ли пожалеет о том, что однажды сложил в дорожную котомку любимые книги французских философов и ступил за порог отцовского дома.

Через пятнадцать лет, 23 мая 1786 года, шальная пуля оборвала эту мятежную жизнь. Бенёвскому было неполных сорок. Через четыре года написанные по-французски воспоминания Бенёвского были переведены его соратником на английский и вышли в свет в Лондоне: «Memories and Travels of Mauritius Augustus Count de Benyowsky: Consisting of His Military Operations in Poland, His Exile into Kamchatka, His Escape and Voyage from that Peninsula through the Northern Pacific Ocean, Touching at Japan and Formosa, to Canton in China, with an Account of the French Settlement He Was Appointed to Form upon the Island of Madagascar»[2]. Через два месяца появилось немецкое издание, а год спустя книгу напечатали в Париже, а затем еще во многих странах. Ошеломленные читатели узнали, что автор был венгерским дворянином, австрийским бароном, польским графом, капитаном гусар, польским полковником, французским генералом, участником Польского освободительного восстания, побывал в плену, в тюрьмах, в ссылке, на каторге, был начальником Камчатки, командиром корабля, руководителем экспедиций, пиратом, коммерсантом, дипломатом и умер королем Мадагаскара.

После выхода мемуаров начинается, по сути, вторая жизнь великого авантюриста. Возникает легенда о сокровищах Бенёвского. Словакия, Венгрия и Польша оспаривают честь считаться его родиной, его именем называют улицы, ему ставят памятники, посвящают исторические исследования, романы и пьесы, оперы и поэмы, фильмы и сериалы. До сих пор ищут будто бы спрятанные им сокровища: «золото-брильянты» с французского галеаса «Анжблуа».

Несколько лет назад Жан-Кристоф Руфен, известный французский писатель, лауреат Гонкуровской премии, историк, дипломат, один из основателей движения «Врачи без границ», чьи книги неизменно возглавляют списки бестселлеров, увлекся личностью загадочного мореплавателя. Роман «Кругосветное путешествие короля Соболя» вышел в издательстве «Галлимар» в 2017 году[3]. Невероятную историю Морица Бенёвского он изложил на два голоса: путешественник и его русская жена Афанасия, дочь коменданта Большерецкого острога, рассказывают Бенджамину Франклину, одному из отцов-основателей Соединенных Штатов, о своей жизни.

Как сказал Аристотель, путешествие того стоило.

Александра Ренье

Кругосветное путешествие короля Соболя

Бенджамин Франклин с искаженным от боли лицом стоял за креслом, вцепившись руками в деревянную спинку, и злобно смотрел на дверь.

Ревматизм не давал ему покоя с самого возвращения из Филадельфии. И становилось все хуже. Двое арестантов из соседней тюрьмы носили его сидящим в кресле. Эта парочка здоровенных ворюг его обожала, но от них, по его мнению, слишком несло сивухой.

Бенджамин Франклин смотрел на дверь, потому что она должна была вот-вот открыться. Каждое утро начиналось одинаково — с ожидания и последующего разочарования. Толпа просителей и вереница поклонников являлись засвидетельствовать свое почтение и испросить помощи. Одни и те же истории про несправедливые приговоры, войну с соседями и нуждающихся вдов. Он слушал вполуха, качал головой, по-стариковски уходя в раздумья о судьбе, которая выпала ему, и о той, которую ему уже не суждено узнать. Вот она, людская неблагодарность! Кто провел переговоры с англичанами от имени американских переселенцев? Кто был редактором американской Декларации независимости? Кто создал первую почтовую службу, пожарные части, крупные газеты и вообще свободную прессу? И кто почти одиннадцать лет представлял едва родившиеся Соединенные Штаты у французов? Однако к тому времени, когда он вернулся, интриганы уже поделили между собой власть и на его долю не пришлось ни серьезного поста, на что он имел полное право, ни каких-либо почестей. Разве он не заслужил, чтобы к нему прислушивались и следовали его пожеланиям, да только кто на это пойдет?

Дверь приоткрылась. Секретарь просунул голову:

— Вы готовы, сударь?

Бенджамин Франклин пробурчал «нет», с трудом обошел кресло и рухнул в него, постанывая от боли.

— Кто там сегодня, Ричард?

Старый слуга, привыкший за столько лет справляться с дурным настроением своего господина, спокойно взглянул на список, который держал в руке:

— Записано двенадцать. Но на улице еще человек тридцать. Если вам будет угодно.

— К черту! Дай сюда бумажку.

Старик нацепил на нос бифокальные очки — еще одно его изобретение, причем единственное, служившее ему до сих пор, а на молниеотвод ему теперь наплевать…[4] Пробежал список, бормоча имена себе под нос. Все эти Льюисы, Дэвисы и Кеннеди были ему слишком хорошо знакомы, даже если никого из них он никогда не встречал.

— Надо же! — заметил он, ткнув костистым пальцем в середину списка. — Граф Август и графиня А. Что еще за парочка? Ее действительно зовут А., эту графиню?

Ричард наклонил голову. Он был маленький и упитанный, и подобная поза делала его похожим на послушного пса.

— Вы же знаете, сударь, у меня трудности с иностранными словами. Эти двое прибыли из Европы, и я не очень разобрал их фамилии. Там что-то вроде «ски» на конце.

— И поэтому ты записал не фамилии, а имена?

— Только у мужчины, сударь. А у дамы и имя какое-то непонятное.

Слово «Европа» разбудило Франклина. С самого возвращения его грызла такая ностальгия по этому континенту, что любое напоминание о нем не было лишено притягательности.

— Говоришь, они из Европы… А откуда именно?

— Из Парижа.

Старый ученый вытаращил глаза. В сущности, из всей Европы только Париж имел для него значение, именно там он познал триумф, счастье, надо ли говорить, что и любовь?

— Из Парижа! Я их уже видел?

— Они утверждают, что да. Точнее, они говорят, что вы встречались, но, вполне возможно, вы их не вспомните. Особенно дама настаивает, что…

Франклин разволновался. Он не знал, что думать. Сама мысль повидаться с людьми из Парижа была величайшим счастьем, какого он только мог себе пожелать. А если он уже встречался там с этой дамой, тем лучше. Но зачем же она явилась с мужем?

— Чего они хотят? Они сказали? Тебе не показалось, что у них… недобрые намерения?

Ричард пожевал губами:

— Вовсе нет! Напротив! Они горят нетерпением увидеть вас и предвкушают радость встречи.

Тайна сгущалась, и Франклину это нравилось. Что может быть лучше в его возрасте, чем сюрпризы и хорошо рассказанные истории?..

— Отошли всех остальных! Пусть приходят завтра или отправляются в преисподнюю. И пригласи ко мне этого графа Августа и даму, с которой я, похоже, знаком.

— Слушаюсь, сударь.

Бенджамин Франклин снял очки. Стряхнул крошки с костюма и одернул полы сюртука. Потом пригладил и заправил за уши то, что осталось у него от волос, по-прежнему длинных. Интересно, какой мгновенный эффект возымело слово «Париж»: он выпрямился и озаботился своей внешностью, увы, не питая ни малейших иллюзий насчет привлекательности своего бедного, почти обездвиженного тела. Неважно, ведь речь пойдет о временах, когда все эти немощи его еще не преследовали.

Ричард снова распахнул дверь, на этот раз настежь, и пригласил чету. Мужчина и женщина шли в ногу, она чуть впереди. Он приобнимал ее за талию, но весьма сдержанно. Это был естественный, привычный и ласковый жест.

Оба они были довольно высокого роста. Он казался немного старше, но едва ли достиг сорока лет. Она выглядела очень юной, но ступала с уверенностью зрелой, состоявшейся женщины.

Бенджамин Франклин сначала оглядел их вместе — настолько пара, которую они составляли, преображала их индивидуальные черты, наделяя обоих неким общим обаянием. Потом они устроились каждый в своем кресле, которые пододвинул им Ричард, и Франклин смог рассмотреть их по отдельности. У графа Августа было загорелое лицо, очень мягкие синие глаза и светлые, коротко стриженные волосы, не припудренные и не прикрытые париком. В его манерах чувствовалась странная смесь живости и властности, граничащей со свирепостью. В то же время его глубокий, внимательный взгляд свидетельствовал о натуре вдумчивой, склонной скорее к размышлениям, чем к мечтаниям, способной находить в реальности обширный материал для работы мысли, которая, спрятавшись за загадочным лицом, жила собственной жизнью и собственными устремлениями. У Франклина он сразу же вызвал чувство легкой опаски.

Он остерегся слишком явно разглядывать его спутницу. Но вовсе не из-за отсутствия желания. Она воплощала в себе все, что он любил в жизни. Сияющая молодостью и здоровьем, элегантная чисто по-парижски, выражение лица сдержанное, а в глазах светится ум. Она держалась очень прямо в своем пастельно-голубом платье из индийского муслина, длинном и объемном, женственно зауженном в талии под кружевным лифом, открывающим ее тонкие руки. Лицо ее было едва подкрашено — только немного черной краски на веках, подчеркивающей яркость синих глазных радужек. Прическа была несложной, наверняка она сделала ее сама, сжимая губами шпильки. И в то же время она представляла собой обыкновенный шедевр женского мастерства, как те простые блюда, которые на скорую руку готовит знаменитый шеф-повар для неожиданных гостей. И эта изысканность вовсе не умаляла ощущение стойкости и воли, исходящих от молодой женщины.

Увы, Франклин тщетно напрягал память: хотя графиня и навевала воспоминания о чудесных встречах в Париже, в них не было ничего, что касалось бы ее лично. Ее внешность и манеры всколыхнули образы многих женщин, но именно ее, как отдельную персону, он не узнавал.

В каком-то смысле это и лучше. Ему не в чем себя упрекнуть. Однако загадка становилась все более увлекательной.

— Итак, — начал он, глядя по очереди на каждого из гостей, — вы приехали из Франции?

— Не совсем так. Сначала мы остановились в Санто-Доминго. Но позвольте нам представиться, дорогой господин Франклин. Я граф Август Бенёвский, а это моя супруга, Афанасия. С нами наш сын Шарль.

— И где же он, этот ребенок?

— Остался на постоялом дворе. Мы не хотели утомлять вас его присутствием. Ему всего восемь лет…

— И напрасно. Я обожаю детей. Могу ли я спросить, зачем вы приехали в Америку?

— Чтобы повидать вас.

— Надо же. Какая честь!

В глубине души Франклин был немного раздосадован тем, что и эти люди принадлежали к сонму ежедневно осаждающих его просителей. К счастью, он не сомневался, что их обращение будет куда оригинальней, чем обычные просьбы вмешаться.

— Значит, вы французы? — продолжил он, желая побудить их рассказать о себе.

— Нет. Я венгр, — сказал Август. — Или, скорее, поляк. Ну, скажем, отчасти и то и другое.

— Понимаю, — сказал Франклин, который, вообще-то, никогда не стремился обогатить свои знания о глубинках Европы. — А вы, мадам, тоже полька?

— Нет, — промолвила Афанасия. — Я русская.

Ее хорошо поставленный голос был низковат для представительницы слабого пола, что лишь добавляло ему чувственности.

— Русская. Да неужели! А я было решил, что вы парижанка…

— Не знаю, комплимент ли это…

— Безусловно! — поспешил заверить Франклин.

— В таком случае я с удовольствием его принимаю и благодарю. Мы действительно некоторое время жили в Париже.

— И, простите мою нескромность, там вы и встретились?

— Нет, сударь. Мы познакомились на берегу Тихого океана.

Август сказал это спокойно, будто предложил Франклину прогуляться по набережной в соседнем Делавэре.

— Тихого океана! Так вы мореплаватели?

— Я бы так не сказал, хотя нам пришлось немало поплавать по морям.

Эти маленькие загадки Франклину нравились. Он почти забыл про свой ревматизм, хотя правое бедро все еще немного дергало.

— Простите мне мое любопытство: а в обычное время и когда вы не навещаете меня в Филадельфии, где вы живете? На Тихом океане?

— Нет, на Мадагаскаре.

— Ну и ну!

Франклин знал совсем немного об этом африканском острове, и та малость, которую он запомнил, позволяла думать, что места там дикие. Он бросил взгляд на Афанасию. Выглядевшая как самая настоящая великосветская дама, та спокойно улыбалась, распространяя вокруг себя мягкий аромат лилий и жасмина.

— А что вы делаете на Мадагаскаре? Полагаю, вы занимаете там какой-то пост.

Август на мгновение задумался, потом скромно произнес:

— Я король.

Это утверждение, прозвучавшее после стольких загадок, сделало неправдоподобным все, что до этого говорили Август и его жена. Как последняя карта рушит весь карточный домик, так и одно это слово смыло, как холодный душ, всю благожелательность Франклина. Теперь он смотрел на обоих как на мошенников, насмехавшихся над ним. Он выпрямился, поморщившись от боли в бедре.

— Вы решительно полагаете, что мое невежество столь велико?

— Что вы хотите сказать?

— Вы уверены, что я не знаю, что Мадагаскар населен чернокожими? И их король, если таковой имеется, не может быть ни венгром, ни поляком.

Афанасия слегка наклонилась вперед и протянула к нему руку. На безымянном пальце у нее было кольцо с большим сапфиром в тон платью. Лак цвета слоновой кости покрывал ногти, придавая им блеск. Франклин почувствовал, как пальцы молодой женщины коснулись тыльной стороны его ладони.

— Это правда, сударь. Август — король той страны. Его называют «король Соболь».

«Соболь! — подумал Франклин. — И что дальше? Чушь какая-то».

Афанасия смотрела на старика не моргая, и тот с трудом сглотнул.

— Пусть так, — прокряхтел он. — Я вам верю.

В конце концов, ходило немало историй про авантюристов, которые кроили себе царства у дикарей и жили там сатрапами. Эти двое были из той же породы. И однако, глядя на них — таких элегантных, раскованных, цивилизованных, — Франклин никак не мог совместить их образ со своими представлениями об авантюристах и пиратах.

Афанасия откинулась назад. Повисла пауза, потом Август снова заговорил:

— Я король, но мне бы не хотелось им оставаться. Именно поэтому мы и приехали повидаться с вами.

«Если он король, то явно не такой, как другие, — подумал Франклин. — Я не знаю среди них ни одного, кто добровольно отказался бы от своих исключительных прав». Все эти загадки в конце концов развеселили его, и угасший было интерес вспыхнул вновь.

— Прошу меня извинить, дорогие друзья. У меня есть все основания верить вам, поскольку вы мне представляетесь достойными доверия. Но позвольте заметить, что ваше дело пока что кажется совершенно непостижимым.

— Мы только и желаем, что объясниться. Кстати, именно для этого мы и пересекли Атлантику.

— Что ж, приступайте.

— Это долгая история.

— Очень долгая история, — добавила Афанасия, молодая женщина, с которой Франклин не спускал глаз.

— Она охватывает множество стран, повествует о трагедиях и сильных страстях, разворачивается среди дальних народов, чья культура и языки отличаются от всего, что известно в Европе…

— Пусть это вас не смущает! Напротив, вы до крайности возбудили мое любопытство. Ничто не доставляет мне такого удовольствия, как захватывающие истории. Они заставляют забыть о моем возрасте и недугах.

— Но она действительно такая длинная, что рассказывать ее, возможно, придется несколько дней.

— Пока ваш рассказ будет увлекать меня, вы будете желанными гостями. Станьте для моих болей тем же, чем Шехерезада — для смерти. Утишьте их своими речами.

— Будь по-вашему, — с серьезным видом заключил Август. — Мы изложим нашу историю по очереди. Если Афанасия не возражает, начну я.

Бенджамин Франклин устроился поудобнее в кресле и прикрыл глаза. Снаружи ветер вздымал кленовые листья в осеннем саду. Ричард развел огонь в камине и поставил перед рассказчиками чашки с дымящимся чаем. Аромат духов Афанасии наполнял теплый воздух комнаты. Существует ли на свете, подумал Франклин, более идеальная картина счастья?

Август

I

Я бы сказал, что все началось в тот день, когда отец выгнал моего наставника. Его звали Башле. Он был француз и жил у нас в доме уже три года. До его появления мое существование было довольно унылым. Вы же знаете, какая жизнь в этих старых замках… Хотя нет, вы, конечно же, не знаете. У вас, в Америке, ничего подобного нет!

Представьте себе огромное черное здание, со стенами толщиной в две лошади, поставленные рядом. Редкие проемы сделаны там, где их решил пробить мой прадедушка, когда турецкая угроза, казалось, миновала. Летом те места сплошь покрыты зеленью. Следует всегда опасаться зеленых стран: это означает, что они не испытывают недостатка во влаге.

По сути дела, весной и осенью мы жили под дождем. На границе венгерской равнины, там, где земли плавно взбираются к Карпатам и Польше, тучи ползут вдоль склонов, душат долины и возмущаются, встречая малейшее сопротивление. Пик, на котором был выстроен наш замок, дорого платил за свою дерзость: полгода его трепали бури и хлестали ливни. Осенние дожди уступали только первым снегам, а зимой все коченело в ледяной стуже.

Это было мое любимое время года: светлое, белое, как заиндевелая почва, и синее, как безоблачное небо. Мне всегда казалось, что цвета нашего герба продиктованы стремлением воздать должное ослепительным краскам зимы. Кто-то из моих предков в один из привычных нам ледяных январей наверняка выбрал себе герб, глядя на пейзаж за окном.

Так или иначе, до приезда Башле мое детство было мрачным и одиноким. Старшие сестры делали вид, что меня не замечают. Мать была женщиной светской, в одиночку отправлявшейся к венскому двору. Я обожал ее, хотя она никогда не проявляла ко мне ни малейшей нежности, а возвращаясь в замок, сдерживала мои порывы. Я восхищался ее строгой красотой, элегантностью, глазами цвета зимнего неба, которыми она по доброте своей наделила и меня. Это было грациозное, хрупкое создание, кутавшееся в шали при малейшем сквозняке. В замке она могла выжить только в непосредственной близости от громадных каминов, которым слуги для поддержания огня скармливали целые леса. Я всегда удивлялся, как она, такая субтильная, смогла произвести на свет троих детей. Сам я был в то время тщедушным ребенком, что крайне меня огорчало, когда я рассматривал на стенах портреты моих суровых мадьярских предков, закованных в латы и вооруженных мечами, каждый из которых наверняка весил вдвое больше меня самого. Одно утешало меня — это мысль о том подарке, который я невольно сделал матери, став единственным ребенком схожего с ней телосложения, ребенком, в котором, как я надеялся, она могла узнать свои впалые щеки, тонкие светлые волосы, хрупкие члены…

Хотя мать, казалось, вовсе не замечала нашей похожести и не радовалась ей, только она давала мне возможность в этом мрачном замке ощутить тепло родства. Мать была единственным человеком, в котором я мог узнать себя. Только это позволяло мне думать, что я не очутился здесь по чистой случайности, окруженный чужаками, но был рожден в замке и занимал законное место в роду. Увы, наша схожесть оказалась недолговечной. В дальнейшем время изменило мой первоначальный облик, детский и изнеженный, наделив меня телом, во всем соответствующим моим звероподобным предкам, телом, с которым я долго не мог совладать. Что до моей матери, то очень скоро выяснилось, что блеск ее глаз объяснялся вовсе не применением белладонны, а исключительно лихорадкой. Ее щеки становились все более впалыми, и, еще живая, она все более походила на покойницу. Напрасно в каминах жгли поленья, вскоре уже ничто не могло ее согреть. Она умерла в один из сине-белых зимних месяцев, в год, когда мне исполнилось девять лет. Я остался один со своим горем, которого никто, казалось, не разделял. Через неделю после того, как мать положили в землю, в замке от нее не осталось и следа. По всем залам распространилось безраздельное мужское господство. Огонь потушили, количество канделябров уменьшили. Аромат духов, который я так любил вдыхать, проскользнув за спину матери, сменился запахом дубленой кожи и грубых мехов. Отец, который до тех пор был не слишком озабочен моим воспитанием, взялся делать из меня одного их тех, к кому с гордостью причислял и себя: мужчину.

Дело шло со скрипом. Отец был крупным, резким в движениях, а его мощный голос, который творил чудеса, когда он командовал артиллерийским полком, вгонял меня в ужас. В его присутствии я цепенел и делался полным дураком. То, чему он пытался меня обучить, прежде всего генеалогии семьи, казалось мне столь же непостижимым, как если бы он говорил по-китайски. Он отвешивал мне тумака, чтобы я лучше слушал, еще больше повышал голос, и его суровость только усугубляла мою непонятливость.

И вдруг в один день эта пытка неожиданно прекратилась. На целую неделю отец оставил меня в покое. Поначалу я испугался, что он замыслил против меня некий план мести. Я уже воображал, как меня продают в рабство туркам, отправляют к нашим арендаторам-издольщикам на самые тяжелые полевые работы или даже бросают в один из тех расположенных в подвалах замка каменных мешков, которые мне однажды показали сквозь отверстие.

Вместо этого он препоручил меня Башле.

Преподаватель прибыл дождливым утром в конце весны. А поскольку он и сам был с виду весь серый, то казалось, будто он свалился с тучи. Я разглядывал его худобу, бледные губы, длинные тонкие руки. Никогда еще я не встречал подобного существа среди наших краснолицых здоровяков. Если он и был на кого-то похож, то на меня самого, в то время еще худосочного ребенка. Он был приблизительно моего роста и потому среди наших домочадцев казался крохой. Небольшой рост да еще не сходившая с его губ улыбка выдавали в нем создание беззащитное, не способное противостоять малейшему натиску, и тем самым обеспечили ему своеобразную власть над людьми, мужчинами и женщинами в расцвете сил, которые были нашими слугами. Он сразу же занял в замке особое место, соответствовавшее не его силе, а тому влиянию, которым наделяет некоторых людей полный отказ от каких-либо притязаний, притом что мысли их остаются недоступны для любой внешней воли.

Даже отца смущало его общество. Стоило Башле появиться в большом зале, как отец срочно искал предлог покинуть помещение. Все недоумевали по поводу причин его бегства. Никому, кроме меня, не приходило в голову связать это с тихим появлением — обычно через неприметную дверь, скрытую картиной-обманкой, — маленького человека в черном с неизменно опущенными глазами.

И только позже я узнал, что приглашение Башле было наряду с прочим последней волей моей матери. Перед тем как болезнь унесла ее, она заставила отца поклясться, что мне будет взят преподаватель французского. Не знаю, что именно связывало ее с этим языком. Поговаривали о любовнике, встреченном в Вене, и даже о тайном бегстве в Париж. Не считая горьких слез, эта встреча принесла ей единственные счастливые воспоминания, способные удержать в ней жизнь, когда она решила вернуться в замок.

Отец поклялся матери, что исполнит ее волю. Зная его сегодня немного лучше, я не побоюсь утверждать, что при необходимости он легко нарушил бы клятву. Прежде чем нанимать учителя, он попытался выдрессировать меня самолично. Поскольку недолгий опыт убедил его, что из этого ничего не выйдет, да и в любом случае овчинка выделки не стоит, он счел самым простым выходом препоручить меня наставнику-иностранцу. Короче говоря, Башле получил карт-бланш на мое воспитание.

Он приступил к своей задаче в высшей степени мягко. С первого же дня, хотя он немного говорил по-немецки, он ни разу не сказал мне ни единого слова иначе как по-французски. Этот язык я воспринял сперва как прелестное диковинное украшение. Потом он стал нашим тайным языком. Он позволял нам говорить что угодно, и никто нас не понимал. Позже, когда я узнал, что последней волей моей матери было обучение меня французскому, я превратил разговор на нем в посмертную дань памяти той, кого я так мало знал и так сильно любил. Без сомнения, мать доверила бы мне самые сокровенные тайны, если бы могла изъясняться со мной на этом языке, ведь он был для нее языком свободы.

Башле сразу же произвел на меня сильное впечатление своей манерой общения. Он выказывал мне уважение, но не холодное и боязливое, как делали слуги в замке — только потому, что я был сыном графа. Их уважение было грубым, ироничным, с оттенком презрения; для них не было тайной, что отец меня ни в грош не ставил.

Уважение Башле было соткано из благожелательности. Он проявлял его ко всем человеческим существам и, осмелюсь сказать, вообще ко всему живому. Он разглядывал растение, осторожно его касаясь. Он говорил с животными так проникновенно, что они, казалось, были тронуты. Я был счастлив получать свою долю этой всеобъемлющей почтительности, долю, причитавшуюся мне как живому существу, и мой ранг ничего к ней не добавлял. Однажды мы остановились перед большим генеалогическим древом, которое отец велел изобразить на фреске у входа, и Башле заинтересовался одной из моих двоюродных бабушек, которая пользовалась особой известностью. Я подумал, что он узнал имя, в Польше оно было знаменито, и уже собирался выказать удивление. Сегодня я даже не уверен, что он его прочел. Но его растрогало ее лицо на овальном портрете.

— Какие прекрасные глаза у этой женщины! — сказал он мне.

И вдруг при этих словах моих предки, прославленные или забытые, спустились со своих ветвей и закружились вокруг нас в лихой фарандоле, свободные и равные, под лукавым взглядом Башле.

II

Первые недели после его приезда лил дождь, и мой учитель, как я и боялся, заставлял меня сидеть в библиотеке замка. Это была комната с высоким потолком, сплошь заставленная книгами. Они были заперты толстыми латунными решетками, ни мой отец, ни кто-либо другой к ним не прикасался. Библиотека больше напоминала тюрьму, где, словно пленники, содержались идеи, романические мечты, поэзия. Я никогда не мог без ужаса зайти в этот зал с царящей там тишиной, куда меня отсылали на долгие часы, когда я бывал наказан.

Башле раздобыл ключи от шкафов, и благодаря ему в библиотеку вернулась жизнь. Он доставал с полок фолианты, открывал их и вместе со мной разбирал целые отрывки. Эти кожаные могилы оказались полны сокровищ. Башле читал с воодушевлением. Он менял голос, жестикулировал, смеялся над остротами и едва не плакал, когда текст был трагичен.

Поначалу я думал, что мое обучение сведется к интеллектуальным упражнениям в замкнутом пространстве мирной библиотеки. Однако настали погожие дни, Башле вывел меня на свежий воздух, и мы с ним предались непривычным занятиям. Раннее утро заставало нас уже на ногах. Я присоединялся к Башле на просторной кухне. Печи, проснувшись, наполняли своды ароматным жаром. На стенах медные кастрюли позвякивали в теплом свете под лучами восходящего солнца. Едва был съеден хлеб с маслом и выпит кофе, мы отправлялись в дорогу. К моему величайшему счастью, мы покидали замок, в котором до недавних пор протекала вся моя жизнь. Раньше мне дозволялось только побегать в хорошую погоду по террасам, пройтись по дозорным путям[5] и по дворам. Замок был такой просторный, что я не чувствовал себя в нем затворником. Но когда вместе с Башле я впервые выбрался из него и отошел на некоторое расстояние, он показался мне совсем маленьким, и я открыл для себя, как велик мир. Мой наставник водил меня на фермы, на мукомольню, а иногда мы даже выбирались в окрестные поселки, где работали ремесленники. Каждый поход был открытием маленького мира. Пасечники делились пчелиными секретами выработки меда и воска. В коровниках мы наблюдали странное зрелище — дойку, и я, сын господина, удостоился — как великой привилегии — права смазать руки жиром и направить струйки молока в жестяное ведро. И даже еще одной привилегии: присутствовать, когда подошел срок, при отёле и увидеть появление на свет нескольких телят. У ремесленников мы заходили в мастерские, и Башле вместе со мной дотошно расспрашивал про все операции, которые нужно произвести, чтобы получить изделие. Я узнал, как пекут хлеб, как выпиливают деревянные шарики, какая сила нужна, чтобы привести в действие жернова, перемалывающие пшеницу. По возвращении в замок Башле обобщал полученный нами опыт, придавая ему философский смысл.

Он обучал меня математике и передал свое страстное увлечение Ньютоном. Летними вечерами мы устанавливали медный телескоп, чтобы наблюдать за звездами.

Он рассказывал мне об «Энциклопедии»[6] — обширном труде, к которому его авторы приступили, не зная, сумеют ли когда-нибудь успешно завершить его. Башле исповедовал принцип, к которому сводились все его объяснения. «Человеческий дух в целом, — говорил он, — берет начало в наших чувствах. Разум не данность, не врожденная способность нашего духа. Он формируется, как и суждения, и все наши способности, при контакте с миром. Философу, — заключал он, — не пристало замыкаться в своей келье. Он должен идти навстречу реальности и получать опыт». С большой горячностью он рассказывал мне о некоем Кондильяке[7], которого хорошо знал, а также об англичанине по имени Локк[8], которым искренне восхищался.

Ибо Башле был философом. Когда я благодаря нашим нескончаемым беседам достаточно овладел французским, между нами завязались отношения столь близкие, что я смог расспрашивать его о жизни. Так я узнал, что он избрал себе карьеру двадцать лет назад. Он решил заняться философией, хотя ему прочили иное будущее. Его родители были негоциантами из Макона. Он родился восьмым ребенком в семье, открыл для себя жизнь на берегах Соны, с ранних лет его привлекала работа лодочников, рыбная ловля, перевозки соли из дальних краев тяжело груженными баржами. Когда в четырнадцать лет его послали учиться в парижскую духовную семинарию, он твердо решил долго там не задерживаться. Он лишь овладел латынью для своих надобностей, но читал больше античных авторов, нежели Отцов Церкви. Предоставленная возможность в течение дня свободно отлучаться в город позволила ему завязать кое-какие знакомства в кофейнях.

— Особенность философов в том, — доверительно сообщил он мне с явной ностальгией по тем временам, — что стоит тебе познакомиться с одним из них, как узнаешь всех.

Первым, кто ему встретился, был юноша его лет, наделенный скорее усердием, чем талантом, работавший у д’Аламбера[9] в «Энциклопедии». Через него он познакомился с его хозяином, а тот представил его Дидро. Дома у последнего проходили шумные и всегда веселые собрания, где много говорили и где появлялись люди, чьи имена он сообщил мне с тем почтением, с каким священники упоминают лишь святых и мучеников: Руссо, Гольбах[10], Гримм[11], Юм[12] и тот самый аббат де Кондильяк, к которому он питал столь глубокое уважение.

Я понял, что Башле играл в этом кругу роль скромного, но восторженного слушателя. Бедность, настигшая его после разрыва с родителями, вынуждала юношу браться за самую разную работу, что порой мешало учебе. Но он не пренебрегал никаким делом, поскольку любое из них позволяло расширить познания о мире. Он переписывал ноты, продавал вафельные трубочки и даже служил лакеем в гостинице в предместье Сен-Жермен. К счастью, друзья-философы помогали ему отыскивать работу, более подходящую для его талантов и знаний. В качестве секретаря французского дипломата он побывал в Пруссии. Потом был воспитателем дочек мелкопоместного австрийского дворянина. Когда те вышли замуж, он оказался безработным, и кто-то сообщил ему, что мой отец ищет учителя французского языка.

— Само Провидение привело вас к нам, — сказал я ему однажды.

— Провидения не существует! — гневно возразил он. — Никогда не следует доверяться так называемым высшим силам. Человек должен сам определять свою судьбу, и никто не сделает это за него.

Он, свято веривший в благодетельные свойства диалога и обучавший меня только в форме приятных бесед, не смог сдержаться, когда я упомянул о Провидении. В дальнейшем я остерегался произносить при нем это слово.

В тот же день после полудня мы читали «Кандида»[13]. Эту книгу, как и «Трактат об ощущениях»[14], «Рассуждение о неравенстве»[15] или «Письмо слепым»[16], мы и не надеялись найти в библиотеке замка. К счастью, Башле привез ее в своем маленьком чемоданчике.

* * *

Мало сказать, что я восхищался своим французским наставником. Я любил его. Он открыл мне мир и заставил осознать необходимость открывать его снова и снова. Он первый отнесся ко мне как к человеческому существу и даже как к равному. Он поделился со мной знаниями и научил пользоваться языком, на котором было создано столько гениальных произведений.

Но у этого восхищения был предел, и он немало меня смущал. Коротко я сказал бы так: если своим преподаванием Башле прививал мне вкус к жизни, то от собственной жизни он получал вовсе не так много, как можно было предполагать. Он пребывал в самой мрачной бедности и свыкся с ней. Я замечал его дырявые чулки, которые он сам штопал, потертую одежду, которую скромный заработок не позволял обновить, пожелтевшее белье. Я мужал и находился в том возрасте, когда тело меняется, так что в скором времени перерос наставника. Его хрупкие члены, лиловый оттенок кожи и одышка во время ходьбы отнюдь не сближали нас, как в бытность мою ребенком, а скорее вызывали жалость. Мне было немного неловко перед ним за доставшуюся от предков кровь, которая наполняла все мое существо силой, влечениями и отвагой, коих ему так отчаянно не хватало. По сути, он был жертвой собственной системы. Обучая меня тому, что есть мир, внушая надежду насладиться его красотами и стремление к испытаниям, он пробудил во мне порывы, которые сам никоим образом не воплощал. Полагаю, он чувствовал это и не питал никаких иллюзий. Он видел, как я поглощал обильные блюда, приготовленные нашими поварами. Ему было трудно угнаться за мной во время наших деревенских вылазок. Он перехватывал мои вожделеющие взгляды, когда нам случалось встретить легко одетых девушек, погоняющих стадо с хворостиной в руке и дорожной пылью на босых ногах. Я знал, что он знает. И тем не менее, любя его и опасаясь нанести ему обиду, я скрывал, какое удовольствие получаю от физических упражнений, к которым меня приучил отец.

Ибо в тот день, когда он заметил у меня волоски, пробивающиеся над верхней губой, он потребовал, чтобы параллельно с обучением у Башле я проходил военную подготовку. Такова была традиция для юношей в нашей семье. Поначалу я решил, что меня эта участь минует в силу того презрения, которое питал ко мне отец. Но то ли он все же вынужден был признать, что, наставляемый Башле, я добился определенных успехов, и проникся кое-каким уважением к моей персоне, то ли просто ждал моих тринадцати лет и физического созревания, чтобы начать подготовку, отец в конце концов велел учителю фехтования приступить к занятиям.

Утренние часы оставались в распоряжении Башле, но послеполуденное время было отведено упражнениям со шпагой, верховой езде, а иногда даже участию в имитациях боя, которыми отец руководил лично. Он составил из своих людей маленькую армию. У зависящих от него крестьян не было выбора, кроме как выстроиться рядами с копьями или вилами в руках и исполнять приказы, которые он выкрикивал своим зычным голосом.

Никогда я не думал, что эти игры станут для меня таким великолепным развлечением. Я любил скачку галопом, рискованные прыжки на лошади через уложенные на большом дворе стволы, опасную игру в сабельный бой. А когда отец для одного из упражнений велел мне надеть форму драгуна, сшитую будто специально на меня, я удивился тому счастью, которое испытал, застегивая на груди жесткую ткань, покрытую вышивкой и галунами.

Как мне было объяснить Башле, что я испытывал столь же большое удовольствие, хоть и совершенно иной природы, от наших с ним занятий, выучивая наизусть многостраничные отрывки из Жан-Жака Руссо, воспроизводя чудесные звуки французского языка, которым теперь свободно владел? Я притворялся, что отношусь к военной муштре как к неприятной обязанности. Башле улыбался; думаю, мое лицемерие не могло его обмануть. В общем, оно его даже устраивало. На его взгляд, оно доказывало, что он научил меня главному: не давать воли своим страстям. Увы, тут он ошибался. С этой точки зрения его назидания пропали втуне. Я никогда не мог предпринять что бы то ни было, не загоревшись всем сердцем и не отдавая всего себя целиком. И, несмотря на все мое к нему уважение, признаюсь, что ничуть об этом не сожалею.

В то время во взгляде Башле появилась, как я теперь вспоминаю, грусть, глубины которой я тогда не смог оценить. Сегодня я уверен, что он увидел близкий конец нашей связи гораздо раньше меня. В той пылкости, с какой я предавался тренировкам, его огорчало понимание того, к чему ведет мое неизбежное взросление и мужание. И действительно, ожидаемая им буря грянула еще до наступления осени. Башле прожил с нами около трех лет.

III

Каким образом у отца закрались подозрения? Я уже говорил, что он питал к Башле стойкую неприязнь. Человеческая душа так устроена, что она охотно наделяет дурными качествами тех, кого ненавидит. Возможно также, что кто-то в замке был тайным доносчиком. И все же, хотя большинство наших слуг завидовали Башле и с недоверием относились к его учености, я не вижу ни одного, кто смог бы собрать на него компрометирующие сведения.

Духовных лиц в замке не было. Обычные службы вел маленький, почти неграмотный каноник, он жил в ветхом домишке в одном из соседних селений. Всякий раз он покидал замок с трепетом, его будоражило то обстоятельство, что он безнаказанно проник в мир господ, страх перед которыми прочно вбили в него родители. На большие праздники и для совершения таинств из города приезжал прелат. Он был человеком светским и до крайности елейным. Он нравился отцу, потому что все прощал грешнику, который весьма лицемерно относился к искуплению. С Башле он был незнаком, так что от него подозрения исходить не могли. Зато вполне вероятно, что именно к нему обратился за советом отец, чтобы провести расследование, когда сумел заполучить первые вещественные доказательства.

Мой наставник поддерживал обширную переписку со своей родиной и регулярно получал оттуда письма. Длинные послания, истрепанные путешествием по всем почтам Европы, иногда приходили, заляпанные самыми разными веществами — вином, маслом и, не исключено, кровью. Возможно, они привлекли внимание графа, моего отца. Меня самого не раз мучило любопытство и желание тайком раскрыть их и глянуть, что же в них содержится. Сам я такой возможности не имел, а вот отец легко мог прибегнуть к услугам шпиона, без которого не обходится ни один двор, даже самый маленький. Одно достоверно: он нанес удар только тогда, когда в его распоряжении оказались достаточно веские улики.

Это случилось в начале октября. Погода еще стояла хорошая. В наш последний поход Башле отвел меня на бойню. Я часто вспоминал потом этот завершающий урок реальности и усматриваю в нем сакральную сцену, сравнимую с последними минутами, проведенными Иисусом со своими учениками. Заведение было расположено в миле от замка, около реки. Мы отправились туда пешком. Башле владел навыками верховой езды, но с тех пор, как я увлекся военными упражнениями, вынуждал меня сопровождать его пешком даже в дальние наши вылазки. Я предполагаю, что тем самым он хотел задать мне иной ритм, ввести в смиренное состояние и заставить мою мысль работать в перипатетическом[17] темпе.

Обреченные на смерть животные были привязаны в загоне и мычали.

— Смерть всегда предчувствуется, — тихо сказал мне Башле. — Жизнь столькими нитями связана с любым существом, что не может быть отнята у него так, чтобы он заранее не ощутил муку.

Мы дошли до глинобитной квадратной площадки, где и происходило умерщвление. Позади, в других пристройках, виднелись недавно забитые туши, подвешенные на крюки. Подмастерья в залитых кровью рабочих халатах занимались свежеванием и разделкой. Мы задержались там лишь для того, чтобы изучить, как было принято в «Энциклопедии», какие точные познания определяют порядок их действий. Но Башле дал мне понять, что в целом и так все ясно: здесь царила смерть, а снаружи, где надрывно мычал стреноженный скот, еще хозяйничала жизнь. Переход от одного состояния к другому и представлял собой то таинство, к которому следовало приобщиться. Мы долго оставались в тесном загоне, где происходил забой. Башле зачарованно наблюдал за тем кратким мистическим мгновением, когда взгляд животного угасал, смерть брала верх над жизнью, а перед тем как окончательно испустить дух, животное, казалось, постигало некую высшую и ослепительную истину. Для моего наставника, придававшего огромное значение накапливанию чувственного опыта, этот трагический момент служил призывом к тому, чтобы никогда не отказываться от наблюдения за миром — вплоть до той последней секунды, когда, возможно, открывается истина, и включая саму эту секунду.

Двумя днями позже, направляясь по вызову отца в библиотеку, я испытал такое чувство, будто опять иду на бойню. Сухой воздух, обычно пропитанный запахами воска и дерева, сейчас показался мне насыщенным резким и тошнотворным смрадом крови.

Башле был уже там, вызванный еще раньше. Он стоял навытяжку, очень прямо; его обведенные кругами глаза с их всегдашним желтоватым оттенком были широко раскрыты. Он смотрел на моего отца без дерзкого вызова, но с твердым намерением не упустить ничего, чему может научить его мир. Граф сидел в массивном кресле, которое велел перенести из парадной залы. По обе стороны от моего наставника переминались два высоченных стражника с выпирающими из-под мундиров мускулами и ружьями на плече. Бедному Башле вменено было изъясняться по-немецки — словно отцу хотелось таким образом еще больше продемонстрировать свою власть, словно присутствие двух могучих солдат само по себе не подчеркивало слабость обвиняемого. Башле неплохо владел этим языком, чтобы понять все обвинения, но недостаточно, чтобы высказаться в свое оправдание, хотя, как я быстро понял, он в любом случае не собирался этого делать.

Перед отцом на столе были разложены в качестве охотничьих трофеев различные предметы, принадлежащие моему учителю. Не считая писем и газет, я узнал книги, за чтением которых мы провели столько прекрасных часов.

Когда обустройство сцены было полностью завершено, а обвиняемый достаточно истомился молчаливым ожиданием, отец заговорил. Ни разу не взглянув на Башле, он перечислил преступления, в которых, по его мнению, тот был изобличен.

— Вы имели дерзость распространять в этом почтенном и набожном доме идеи преступников, осужденных церковью и королем Франции. Я нанял вас, чтобы вы обучили французскому языку моего сына Августа. Но вместо того, чтобы ознакомить его с произведениями высокоморальных авторов, которых, как мне говорили, во Франции имеется в достатке, вы вбили ему в голову опасные и ложные идеи.

Я увидел, как в глазах Башле мелькнул иронический огонек. Очевидно, он одновременно со мной заметил в словах отца легкое противоречие: если идеи ложные, они не являются опасными и их можно опровергнуть. Мы пообсуждали бы с ним эту тему. Но бесполезно было вовлекать отца в диалектическую дискуссию. Он продолжал, торопясь закончить обвинительную речь, дабы вынести приговор.

— Заодно я выяснил, что вы не довольствовались распространением этих нечестивых произведений, вы еще и участвовали в их редактировании. Вы друг этих врагов религии, этих отравителей духа. Вы поддерживаете с ними переписку!

Он схватил со стала пачку писем и развернул их веером.

— Передо мной корреспонденция, подписанная господами д’Аламбером, Дидро, авторами, которые, должен признать, мне неизвестны. А также послания от Гольбаха, чьи еретические утверждения зловещим эхом докатились и до меня.

Затем, словно для того, чтобы заткнуть рот Башле, который, кстати сказать, хранил молчание, он добавил, отбросив письма и указывая на печатные издания:

— Вы также получаете газеты, которые позволяют себе оспаривать авторитетнейшее мнение архиепископа Парижского и даже его святейшества папы.

Рухнув обратно в кресло после этой пламенной речи, он заключил:

— Вы хорошо скрывали, какую игру ведете, господин Башле. Честно говоря, вид у вас безобидный. И все-таки, — произнес он, обводя широким жестом документы, разбросанные по зеленому бархату стола, — вы используете опасное, а возможно, и смертоносное оружие. Во всяком случае, смертоносное для души. К счастью, Господь вовремя предупредил меня, чтобы я смог спасти душу сына.

Я чувствовал, что отец был не вполне удовлетворен ходом этой сцены. Он ожидал сопротивления, протеста, это позволило бы ему вернуться на хорошо знакомую почву, где он мог быть уверен в собственном превосходстве: к жестокости и оскорблениям.

Вместо этого Башле молчал с неизменной улыбкой на губах и светлым взглядом, стремясь только ничего не упустить.

Отец искал способ спровоцировать его, не дав, однако, этому краснобаю возможности унизить его тирадой, ответить на которую отец был бы не способен. В конце концов он решил действовать напрямик:

— Веруете ли вы в Бога, господин Башле? — прорычал он.

Француз попытался уклониться. Он сделал неопределенный жест рукой.

— Будем выражаться точнее. Верите ли вы в Господа нашего Иисуса Христа, да или нет?

Башле кашлянул и предпринял попытку на своем небогатом немецком изложить доктрину, в которой я узнал рассуждение Вольтера о Великом Архитекторе Вселенной.

— В Христа, я сказал, господин Башле! — отчеканил граф, обрывая его.

— Нет.

Воцарилась гнетущая тишина, нарушаемая лишь струями ливня, бьющими в оконный переплет. Отец перекрестился и пробормотал молитву.

— Что ж, вот мой приговор, — произнес он, поднимая голову. — Вы немедленно покинете этот замок, и ноги вашей более никогда здесь не будет. Карета отвезет вас за пределы императорских владений, дабы вы не могли распространять в них ваши вредоносные идеи.

У меня было ощущение, будто я услышал, как и накануне, свист железного молота, который обрушивался на лобную кость приговоренного. В одно краткое мгновение я увидел в расширенных глазах своего учителя тот же всплеск конечного знания. Потом отблеск исчез, уступив место ледяной пустоте.

— Могу ли я сходить за своими вещами?

— Не имеет смысла. Всё уже здесь.

Отец указал на лежащую в дальнем углу библиотеки горку предметов, в которой я распознал торбу, с которой Башле отправлялся на наши прогулки, и небольшой дорожный сундук, который он держал в руках, когда прибыл к нам три года назад.

Прежде чем взять свои жалкие пожитки, Башле хотел по дороге забрать книги, но граф громко хлопнул ладонью по стопке документов:

— Это все в огонь!

Я встал и уже направился было к моему учителю, чтобы обнять его, когда граф схватил меня за шиворот. Вернувшись к своей природной жестокости, не боясь более ядовитой отповеди какого-то пустобреха, он обратился ко мне угрожающим тоном, напомнившим прежние кошмарные уроки:

— Оставайтесь на месте, сударь сын мой!

Пугливый ребенок на мгновение воскрес во мне, и я опустился на свое место.

Башле пересек всю библиотеку, невольно клацая по плиточному полу деревянными подошвами своих дешевых башмаков. Потом открыл высокую дубовую дверь с резными узорами из листьев и исчез в сопровождении двух стражников. Чуть позже звук подков и железных колес засвидетельствовал о том, что его увезли. Только тогда отец встал и тоже вышел. Я остался один в библиотеке и тихо плакал до наступления ночи.

IV

Я выждал десять дней, ничем не выдавая своих намерений. Я даже постарался казаться веселым и исполненным рвения, когда занимался физическими упражнениями. Затем я испросил аудиенции у графа.

— Отец, — заявил я ему, — мое образование завершено. Я езжу верхом настолько хорошо, насколько это возможно. Благодаря вашим урокам я умею стрелять из любого оружия, сражаться и командовать взводом. Теперь мне не хватает только практики. Я хотел бы вступить в императорскую армию.

Отец искоса внимательно рассматривал меня. Казалось, он чует какой-то подвох, связанный с делом Башле. Но я глядел так прямо, напустив на себя такой простодушный вид, что он не нашел, в чем меня заподозрить. Пробурчал, что согласен, и отправил меня восвояси.

Полагаю, гордость за то, что я прославлю семью на службе императору, смешалась в нем с облегчением от того, что он может наконец от меня избавиться. Я не стал дожидаться, пока он передумает, и назавтра же пустился в дорогу. В предыдущие дни я успел подготовиться к срочному отъезду. По правде говоря, после изгнания Башле ничто и никто меня здесь не удерживал. Для меня важно было одно: я хотел забрать с собой его книги.

Отказавшись возвращать их моему наставнику, отец приказал старому слуге сжечь их. Этот человек ко мне не благоволил. Он бы подчинился, если бы я отдал приказ, но тут же донес бы графу. Я колебался между идеей довериться ему, как, без сомнения, поступил бы Башле, и прямо противоположной, которая была ближе к отцовскому образу действий: подкупить его, сопроводив взятку суровой угрозой. К большому моему сожалению, второе решение показалось мне более надежным. И привело к полному успеху. Я был счастлив убрать в свой багаж полдюжины ин-октаво[18] без обложек, сотни строчек из которых я знал наизусть. Этот случай помог мне осознать, что я прощался с детством, будучи существом двуликим: одно выражало братскую любовь, которую я перенял у своего учителя, ту силу чувства, которая, если следовать его наставлениям, всегда должна определять моральный выбор, а другое отражало жестокость, мощь, ярость — неотторжимое наследие отца, которое никакая философия никогда не сможет искоренить. Дальнейшая моя жизнь доказала, что этот двойной груз всегда будет давить мне на плечи, независимо от моего стремления к одной только кротости.

Отец вручил мне письмо, подтверждающее мое происхождение и прохождение воинской подготовки. Он позволил взять с собой парадный костюм, один из тех, которыми я пользовался на особо важных учениях, а также мое оружие. Оно состояло из двух пистолетов и сабли, принадлежавшей моему предку и сразившей множество турок. Чтобы никто не вздумал предположить, будто мой отъезд как-то связан с изгнанием Башле или же вызван моей враждебностью к отцу, он организовал прощальную церемонию перед лицом своего маленького войска, выстроившегося в почетную шеренгу от ворот замка до первой деревушки в наших обширных владениях.

В полдень я уже был вне поля зрения дозорных на стенах нашего замка и гораздо дальше, чем когда-либо отваживался забираться. Потом я покинул наши земли и вступил в неизведанные края. Темные тучи звали меня к себе, на север, за горизонт. С тяжелым сердцем, легкой тошнотой в утробе и безумной надеждой в голове я улыбался всем встреченным вилланам, приподнимая треуголку. Мне было четырнадцать лет.

* * *

Следующие десять лет были целиком посвящены войне. Я не без труда отыскал полк, спрашивая на всех постоялых дворах, знает ли кто, где находятся армейские части. Надо мной смеялись. К счастью, в конце концов я попал в полк кирасиров. Командовавший им полковник был дальним родственником отца, рекомендательное письмо много для него значило. Я стал лейтенантом и получил в свое распоряжение полдюжины плохо обутых бедняг. Мне хватило ума не применять к ним отцовских методов. Этими методами я не добился бы ничего. Скорее я вел себя с ними так, как учил Башле, когда мы посещали деревни: выяснил их имена, возраст, семейное положение. Интересовался, как здоровье жен и как растут дети. Они любили меня, и это делало жизнь более радостной в промежутках между сражениями.

Ибо война никуда не делась и, как всегда, сталкивала нас с Пруссией. Союзы, впрочем постоянно меняющиеся, обеспечивали этой враждующей чете воинское пополнение, прибывающее из дальнего далека. Когда был подписан договор между Австрией и Францией, я был счастлив увидеть рядом солдат, родившихся в парижских предместьях, в Провансе и Шампани. Я еще не очень представлял себе, что такое «страна», хотя, исколесив Саксонию, Богемию и Австрию, начал понимать разницу между Государством и тем небольшим поместьем, где я родился и к которому, по моему недавнему разумению, сводился весь мир. И все же я спрашивал каждого француза, не встречал ли он, случайно, некоего Башле, известного в своей стране философа. Разумеется, никто о таком не слыхивал, но людей, казалось, тронул мой вопрос, и ни один не стал насмехаться надо мной.

В те первые годы мне довелось участвовать в четырех битвах. В первой мой взвод стоял на резервной позиции и вступить в бой случая не представилось. От этого сражения в памяти остались только волнующие звуки канонады и победные крики. Я был на вершине счастья. В сущности, вернулись мои детские игры, увлекательные маневры отца, только деревянные сабли сменились настоящим оружием, оно блестело на солнце всеми своими бронзовыми накладками. Второй была осада Праги. Доблестное освобождение несчастных мирных жителей из прусской западни вытеснило из моего сознания хруст сломанных костей и крики умирающих врагов. Два следующих сражения, в Свиднице и Дармштадте, стали жестокими схватками и показали мне страшный лик настоящей войны.

Армейская жизнь оставляла мне много свободного времени. Появилась возможность вдумчиво читать и размышлять над книгами, которые невольно подарил мне Башле. Я осознал, что его преподавание, не составлявшее ни доктрины, ни системы, было чем-то вроде беспорядочного набора идей, почерпнутых у различных авторов, иногда не согласных друг с другом. Для него было важно столкновение этих идей, а главное — их столкновение с реальным миром. Но если в обыденной полковой жизни я ощущал себя в полной гармонии с дышащими мудростью страницами, то сражения меня глубоко обескураживали. Как можно прислушиваться к совести, этому «божественному инстинкту», который, согласно Руссо, указывает на Добро, когда вам приказано раскроить череп несчастному брату, оказавшемуся напротив вас? Как избежать человеческой злобы, когда ваше ремесло велит нести ее в себе и даже стать лучшим по части жестокости и насилия?

Мои храбрые солдаты были существами чувствительными, я завоевал их сердца добротой. Они ценили ощущение братства в этом военном сообществе, организованном вокруг нескольких ежедневных потребностей: кухня, наряды по поиску воды, разворачивание и сворачивание лагеря и так далее. Но вот звучит приказ к бою, и перед лицом себе подобных, которых у них, заметим, больше причин любить, чем ненавидеть, они превращаются в безжалостных мясников. В третьем сражении у меня создалось впечатление, что я имел несчастье участвовать в исключительной мясорубке. К тому же я получил свою первую рану, несерьезный ожог руки, она заставила меня проникнуться жалостью к себе и подзабыть о страданиях других. Но четвертая битва, которую расценили как победу, разделенную с французами, оказалась еще кровопролитней предыдущей, она оставила меня в отчаянии и готовности сменить род деятельности.

Я решил, что такой случай представился благодаря наследству отца. Я надеялся, что оно позволит мне покинуть воинское сословие. Увы, вступление в права наследования оказалось катастрофическим. Пока известие о кончине родителя дошло до меня, а я добрался до замка, мужья моих сестер захватили все наше имущество и оспорили мое право владения с помощью подложных документов. Я поднял на бунт верных мне крестьян и напал на замок. Мои зятья обратились с жалобой к венскому двору, и приказом императрицы я был признан виновным. Мне пришлось отдать все добро узурпаторам и покинуть государство императрицы.

Мне едва исполнилось двадцать, и я все потерял.

Я стал солдатом без армии, поскольку Австрия меня изгнала. Моим единственным умением было военное искусство. Но я более не относился к нему как к элегантному и энергичному владению телом, меня более не завораживало ни мерное шествие войск, ни мощь кавалерийских атак. Я видел в нем лишь науку смерти, квинтэссенцию того, что общество может сделать с человеком, когда он отказывается от братства.

Какую же сторону принять? Обреченный держать оружие, я решил хотя бы сменить его. Мне показалось, что море может предоставить солдату более благородный, а то и красивый случай вступить в сражение, если такового не избежать. Мне опостылели грязь, траншеи, мертвые лошади. По крайней мере, в океанах ветер разгоняет миазмы, а потоки пены смывают с тел скверну. А еще я сказал себе, что, овладев морской наукой, я смогу избрать карьеру мореплавателя в торговом флоте и в один прекрасный день избавлюсь от необходимости воевать.

Я поехал в Данциг, потом в Гамбург. Мне повезло: я ходил на двух судах, которым не пришлось участвовать в сражениях и где я чувствовал себя абсолютно счастливым. Морская стихия и порты приводили меня в восторг. Не единожды я благословлял Башле за его уроки. Он был совершенно прав, убеждая меня, что наш разум исходит из наших чувств. Останься я в замке, мысли мои были бы совсем иными! Я и представить себе не мог того, что мне открылось. Я собирался отправиться еще дальше и был готов сесть на судно, отплывавшее в Большую Индию[19], когда Провидение, в которое Башле не верил, пришло за мной, чтобы вовлечь в сражение, от которого мне уже никогда не удастся уклониться.

V

Решительно, отец приносил мне одни несчастья, как при жизни, так и после смерти. Покидая Венгрию, чтобы никогда туда не вернуться, я чувствовал себя как никогда поляком и с волнением думал о матери.

По воле случая незадолго до того один мой дядя оставил мне наследство в Литве. Я стал полноправным польским[20] дворянином и тем самым вступил в сложную и захватывающую политическую игру, которую вела эта страна.

До тех пор я был знаком лишь с тиранией, и для меня это было привычное устройство власти, будь то в нашем замке или при венском дворе, и потому я не видел необходимости с нею бороться. Как амфибия, с рождения жившая только в воде, я не знал, что дышать можно и в другой среде. Башле не единожды мне на это указывал. Он часто говорил об абсолютной власти и о злоупотреблениях, к которым она приводит. То ли из осторожности, то ли из желания заставить меня самостоятельно осознать всю ее вредоносность, он никогда не приводил конкретных примеров, так что обучение в данной области оставалось чисто теоретическим.

В день, когда отец изгнал его из замка, я впервые воочию увидел воплощение идей Монтескье, которого Башле часто цитировал. Сосредоточив в своих жестких руках все виды власти — законодательную, исполнительную и судебную, — отец имел полную возможность самому устанавливать закон, заявлять о его нарушении и приводить в исполнение наказание, которое сам же и определял. Точно так же глава империи, суверенная владычица Австрии, вынесла мне приговор без всяких на то оснований, в силу такого же злоупотребления всеми видами власти, которые сошлись в ее руках.

В Польше я впервые обнаружил, что имелась возможность отказаться от подобного абсолютизма. Польское дворянство было помешано на свободе. Разумеется, речь шла пока что о свободе для них самих, а не для народа. Но ее дух способствовал тому, что в стране воцарилась атмосфера страстных споров. Свобода доходила до крайностей и в отсутствие пресловутого разделения властей, о котором столько говорил Башле, готова была сама себя уничтожить. Окрестные тираны раздували угли и ждали только случая, чтобы раздробить страну, если политический кризис ослабит ее еще больше. Российские цари проявляли наибольшую активность в этой пагубной игре. Таким образом, Польша намного раньше других стран испытывала на себе парадоксы и пределы свободы. Эта великая вещь может существовать только в благоприятном для нее мире. Нечего и говорить, что мир таким не был.

Дело было почти решенное. Польша, крайне ослабленная разделами, оказалась под безжалостным политическим надзором России, сговорившейся с Пруссией и Австрией, которые ждали своей доли. Поляки не могли сносить иностранный диктат. Они были горячими приверженцами свободы, которая так дорого им обошлась. В городе Бар была образована конфедерация, целью которой было сопротивление русским и всем прочим. Я принял в ней участие. Конфедераты попросили меня быть наготове.

Когда они призвали меня, чтобы принять участие в сражении, я покинул корабли, а также оставил планы стать мореплавателем и с энтузиазмом присоединился к конфедерации.

Мои представления о войне стали более зрелыми. Я выбрал военную карьеру исключительно из любви к физическим упражнениям, приверженности к армейскому братству и инстинктивной потребности дать моей слишком буйной натуре возможность выплеснуть излишек энергии. Горечь от потери Башле и твердое намерение как можно скорее покинуть замок также сыграли свою роль.

Первые же сражения лишили меня этих мечтательных иллюзий. Я увидел жестокость, кровь, меня возмутило варварство боя. Но впоследствии, размышляя над этим — а время поразмыслить у меня было, когда я долгими часами стоял на вахте на юте одного из судов, — я научился проводить различие. Что касается варварства боя, то тут меня возмущала прежде всего его необоснованность. Мои солдаты убивали противника, не понимая, почему они это делают. Просто потому, что извращенное общество предписало им это занятие. Собственно, в военном ремесле меня возмущала не война, а ремесло.

И напротив, если сила была поставлена на службу идеалу — как это имело место в Праге, — если она стремилась побороть зло и заменить его если не на добро, то, по крайней мере, на что-то лучшее, тогда оружие становилось инструментом цивилизации. Свобода и была для меня таким идеалом, во всяком случае в борьбе с тиранией. Такая битва предполагала применение силы. Как выразился Жан-Жак Руссо в одной своей фразе, смысл которой долгое время был мне неясен и до сих пор вызывает сомнения: «Следует принуждать людей быть свободными». Присоединясь к Барской конфедерации и борясь с российской тиранией, я чувствовал себя вправе применять силу и даже убивать.

В таком умонастроении я и отправился в Краков, где конфедераты подняли мятеж. Я прибыл туда как раз в тот день, когда русские пошли на приступ. Меня возвели в чин генерал-полковника и поставили во главе всей кавалерии. Я отправился принимать командование полком из шестисот человек в соседний гарнизон и с боями провел его в осаждаемый город. Подробности той войны не стоят того, чтобы сейчас о них рассказывать. Замечу только, что сражался я с легким сердцем и мои соратники, как и мои противники, оказали мне честь, признав меня храбрым человеком. Я вел за собой людей, используя те же методы, подсказанные Башле, которые уже опробовал на службе в Австрии. На этот раз я мог предложить им кое-что получше, чем просто братскую отзывчивость. Равенство между нами имело смысл, хоть я и был их командиром и они охотно это принимали. Главное, что нас объединяло, — борьба за свободу и ненависть к тирании. Я читал им длинные пассажи из Вольтера, которые по ночам переводил на польский. Их восхищали его идеи, они придавали бойцам моральные силы, чтобы сражаться осознанно, а не как животные.

Опасность была повсюду и не всегда там, где ее следовало ждать. Если отношения с мужчинами складывались все лучше и лучше, то с женщинами приходилось быть настороже. Перед ними я все еще был безоружен и постоянно рисковал угодить к одной из них в плен — еще до того, как оказался в плену у русских.

Следует признать, что все мое предшествующее образование закалило меня и помогло выработать необходимую ловкость, но оставалась область, в которой мне еще предстояло многому научиться: любовь.

Мои отношения с женщинами в замке сводились к отдаленному обожанию, которое я питал к матери, презрительному равнодушию, которое выказывали мне сестры, и к пугливой и опасной послушности служанок. Башле, чья жизнь протекала в одиночестве и явном воздержании, не мог послужить мне тут примером. Он много рассказывал о любовных историях Дидро, о благородных покровительницах Жан-Жака. Но казалось, он говорил скорее о музах, чем о существах из плоти. В отрочестве бурление крови заставляло меня с особым волнением поглядывать на крестьянок, которых мы встречали во время наших вылазок. Но под строгим надзором Башле не могло быть и речи ни о каких заигрываниях. Кстати, отец этого не спустил бы, хотя, как я узнал позже, сам иногда отлучался ради удовлетворения своих потребностей, навещая для того и предназначенный дом, стоящий на отшибе в самом отдаленном из наших городков.

В результате я употреблял все свои силы на военные игрища и находил в этом определенный покой, ибо другого еще не ведал. Доблестный полковник, уважаемый в войсках, и в то же время сущий младенец в вопросах пола, я не мог не стать объектом вожделения многих женщин. Некоторые из них молча ждали пригласительного жеста с моей стороны. И ждут до сих пор. Другие, склонные к наступательным действиям, устраивали мне ловушки. Я ускользал из них именно благодаря своей наивности, которая не позволяла мне ничего замечать. И все же однажды я чуть было не попался.

Как-то зимой я заболел, простудив легкие. Мелкий сельский дворянин, живущий неподалеку от расположения полка, взял меня к себе в дом. Он проявил ко мне внимание и заботу и даже послал ухаживать за мной младшую из дочерей. Лихорадка, сон, которого мне так не хватало и который сморил меня в теплой постели, крайняя слабость, сопутствующая болезни, — все то, что было мне до той поры неведомо, ввело меня в забытье. Мне снились кошмары. Я был на корабле в Балтийском море, ледяная вода поднималась все выше, готовясь меня поглотить. Я стучал зубами в мокрых от пота простынях. Вцеплялся в руку моей спасительной сиделки. Она трогала мой лоб, подносила к губам чашку с прохладной водой. Однажды в ранний предутренний час мне показалось, что она лежит рядом со мной в кровати. Потом я опять забылся, а когда проснулся, ее уже не было.

В конце концов я выздоровел. Когда я встал на ноги и надел свой мундир, который оказался мне велик — так я похудел, — дворянин церемонно пригласил меня на ужин. Мы были одни в столовой, украшенной побитыми молью гобеленами. Даже по такому торжественному случаю в люстре горела лишь половина свечей. Чудовищная бурда, которую он считал вином, так долго дожидалась своего часа в графинах, что оставила красочные разводы на стенках. Пока мы жевали куски тощего барашка, без всякой надежды размягчить их, отец семейства спросил меня, на какой день мне угодно назначить церемонию.

Я запил кусочек баранины глотком разбавленного вина и спросил:

— Какую церемонию, маркиз?

— Ну как же, бракосочетание.

Я попытался сопротивляться с тем же упорством, с каким сопротивлялось моим зубам несъедобное мясо, которым он меня потчевал. Сначала мягко, потом угрожающе дворянин дал мне понять, что за время моей лихорадки наша близость с его дочерью зашла так далеко, что девица с полным правом может считать себя обесчещенной. В своих попытках спорить я чувствовал себя тем беспомощнее, что воспоминания мои путались и среди них мелькали смутные картины обнаженной груди и скользящих между пальцами волос. В эти минуты полной растерянности я, как всегда, подумал о том, что сделал бы Башле в подобных обстоятельствах. На память пришла цитата из Макиавелли, которую он часто повторял: «То, чему невозможно помешать, следует возжелать».

— Что ж, маркиз, ваше предложение пришлось как нельзя кстати, — сказал я, поднимая рубиновый бокал. — А я-то не знал, как удобнее объявить о моих намерениях.

— В добрый час, мой дорогой граф! — воскликнул он, вскакивая.

Без всякого сомнения, он ожидал с моей стороны более яростного сопротивления. Чокнувшись со мной через стол, он радостно вскричал:

— Марта, Катаржина, идите скорей сюда.

Его жена и дочь, ждавшие за дверью буфетной, вошли в зал, лучась улыбками. Маркиза отличалась редкостным уродством и была дурно одета, но ее недостатки меня не волновали. Увы, я вынужден был признать, что она в полной мере передала дочери все немилости природы и даже обучила искусству, которым владела в совершенстве: скверно одеваться. Настоящая бедность может быть гармонична и даже элегантна. И напротив, бедность богатых, которая называется скаредностью, вызывает во мне живейшее отвращение. Вышеназванная Катаржина стояла колом точно так же, как те дешевые ткани, что ее покрывали. Теперь, когда лихорадка больше не туманила мне глаза, я ясно видел всю непривлекательность ее черт. Башле был совершенно прав, доверяясь правдивости наших чувств, но при условии, что они ничем не искажены. Я почерпнул достаточно сил из глубин моего отчаяния, чтобы изобразить улыбку. Юная девица — кстати, не такая уж юная — приоткрыла тонкие, как ниточка, губы и выставила напоказ гнилые зубы.

— Ну же, — умиленно сказал маркиз, — дайте друг другу руки.

Я взял руку моей нареченной. Она была костлявой и холодной.

Маркиз и его супруга завели долгий разговор, уточняя дату свадьбы, а также ее условия. Я был согласен на все. К счастью, когда они предложили мне пожить у них до даты церемонии, последний взгляд на лицо моей будущей супруги придал мне мужества дать отпор.

— Увы, — ответил я, притворяясь глубоко огорченным, — я должен сначала вернуться в полк и отдать необходимые распоряжения, чтобы кто-то принял командование на время моего отсутствия.

Я уточнил, что эти распоряжения надобно сделать без промедления, и добавил, о чем и сегодня не могу вспомнить без стыда, что чем быстрее я уеду, тем скорее вернусь и мы снова обретем счастье быть вместе.

Скача по дороге во весь опор, я с тоской рылся в воспоминаниях. Могла ли болезнь настолько помутить мое сознание, что я… Нет, это решительно невозможно. Свежий воздух, белизна покрытых инеем деревьев, четко проступающих на фоне ярко-синего неба, зимнее солнце на шкурах несущихся навстречу коней, — все возвращало мне радость жизни и вкус к свободе. Я приподнимался в седле, пришпоривал коня и наконец добрался до места, где был расквартирован полк. Два дня спустя во главе тысячи четырехсот человек я уже мчался к князю Любомирскому, чтобы под его командованием пойти на приступ крепости в Ландскроне. Я испытывал куда меньше страха перед ее ощетинившимися пушками, чем при одной только мысли о женитьбе на той ужасной женщине.

Мне еще многому предстояло научиться, прежде чем стать настоящим мужчиной.

VI

Во время польской войны и пока мы обороняли город Краков без особой надежды удержать его, я на собственном опыте узнал многообразие культур и народов. У меня было ощущение, что я пишу новую главу в «Рассуждениях о множественности миров» Фонтенеля. Все, что я для себя открывал, существенно отличалось от того, что окружало меня в детстве! Ежедневно к нам прибывали новые добровольцы из самых разных уголков Европы. Еще на службе в австрийской армии мне довелось существовать бок о бок с солдатами многих национальностей. Но там ситуация была совсем иной. На службу империи и в зависимости от заключенных ею союзов правители держав посылали к нам своих солдат. Огромная волна тирании катила перед собой, словно камни по руслу потока, человеческую массу из подневольных людей. Защита же Польши, напротив, была защитой идеи, добровольным выбором свободы. Каждый отдельный человек, следуя божественному разуму, бросал все, чтобы участвовать в этом сражении, хотя любой мог почувствовать, насколько оно безнадежно.

Среди тех, кто меня окружал, я особенно привязался к одному шведу моего возраста по имени Олег Винблад. Он был родом из Стокгольма и выбрал военную карьеру исключительно в угоду родителям — оба они происходили из военного сословия. Попав в плен в России во время русско-шведской войны, он сбежал и присоединился к армии конфедератов, чтобы бороться с абсолютизмом царя. Физически он настолько отличался от меня, насколько это вообще возможно. Маленький, почти щуплый, очень близорукий, он был не очень ловок, но крайне вынослив. Нас сблизил французский язык, который он выучил самостоятельно за время своего плена: он все прекрасно понимал и читал, но говорил с жутким акцентом и очень медленно. Мы обменивались книгами. Я хранил те, которые достались мне от Башле. Свои он раздобыл во время разграбления гарнизонов, в захвате которых участвовал.

По мере того как тиски сжимались вокруг войска конфедератов, у нас оставалось все меньше времени для чтения. Мы должны были любой ценой добывать провизию и проводить отвлекающие маневры, чтобы доставить ее в осажденный город. Опасность нарастала, и я вдруг почувствовал, что получаю все большее удовольствие от этой смертельной игры. С Олегом и несколькими другими соратниками мы соревновались в дерзости и удальстве, влетая в ворота Кракова лишь в самый последний момент, когда после наших вылазок нас преследовала русская кавалерия. Казаки сумели оценить такого рода вызовы. Они узнавали в них черты собственного сумасбродства, то же пристрастие к жизни на волосок от смерти. Думаю, как люди чести, они в ответ решили не убивать нас. Игра для них заключалась в том, чтобы взять нас живыми.

И разумеется, они своего добились.

Это случилось в августе, в один нескончаемый жаркий день. Мы пробили себе дорогу, прорываясь из города большим кавалерийским отрядом. Бой по возвращении начался неудачно. Лошади, скакавшие в голове отряда, были убиты и увлекли в своем падении следующие ряды. Удушающая жара, слепящий свет солнца в зените, жажда, которая еще усиливалась из-за высушенной земли и пыли, — все сошлось, чтобы ослабить нас. Обмениваясь сабельными ударами с противником, я не раз чувствовал, как вражеские лезвия проникают в мою плоть. Кровь просачивалась сквозь рубашку и текла по мундиру. Раны были серьезными, но ничто не могло помешать мне сражаться. Бой шел прямо на подступах к Кракову. Слышно было, как городские колокола отбивают время. Когда било пять, я почувствовал резкую боль в животе, и почти в ту же секунду мой конь пал. Два казака, до того стрелявшие из пистолета, схватили мою саблю, выпотрошили седельные сумки и взяли меня в плен. Чтобы дать мне это понять, один из них положил тяжелую руку мне на плечо. Таков был знак уважения между воинами. Он немного умерил мучивший меня стыд за то, что меня лишили оружия. Казаки потащили меня сначала к полковнику Бринкену, а потом за несколько миль оттуда — к русскому генералу, командующему армией.

Я думал, что все потерял, когда у меня отобрали отцовское наследство. Но мне предстояло спуститься еще на ступень ниже, чтобы достичь предела несчастий. И эту ступень я только что преодолел. У меня отняли два моих последних достояния: честь и свободу. Я подумал, что жизнь моя кончена. На самом деле она только начиналась.

* * *

Существование пленника целиком зависит от настроения его тюремщиков. Некоторые были очень жестоки ко мне, другие более милосердны. Должен сказать, что в тот начальный период плена я предпочитал попадать в руки людей безжалостных. С ними все было ясно и становилось легче привыкать к своему новому состоянию. А вот надсмотрщики заботливые и доброжелательные пробуждали чудовищную ностальгию. Смягчая мой быт, они делали его почти похожим на прежнюю жизнь, оставалось лишь одно жестокое, слепящее отличие: утраченная свобода.

Со мной обращались сурово, и вместо раздумий о плене я был целиком занят залечиванием своих ран, врачеванием которых никто и не думал заниматься, а еще борьбой с голодом и неудобством камер, куда меня бросали. Пока шрамы на руке заживали, а плоть на животе, срастаясь, выталкивала застрявшие в ней осколки, меня постепенно увозили все дальше вглубь России. После более или менее тяжелых перегонов я оказался сначала в Киеве, потом в Казани — конечной точке. Город служил открытой тюрьмой для многих тысяч пленных солдат и офицеров, захваченных во время войны с Польшей. Меня поместили на жительство в дом одного ювелира. Относились ко мне хорошо, и я понемногу оправлялся от ран. В этом мирном жилище, вернувшись к почти нормальной жизни, я поначалу сильно загрустил. В свои почти двадцать восемь лет я не видел перед собой никакого будущего и, не зная, куда заведет меня судьба, в отчаянии полагал, что моя молодость пропадет втуне в этой ссылке.

К большому счастью, когда я выздоровел и смог выходить в город, я встретил своего друга Олега Винблада. Его постигла та же участь, что и меня, а его дом был неподалеку. Возобновились наши беседы и прогулки. Русские жители города не питали к нам враждебности, и Олег ввел меня во множество салонов, где проходили дружеские ужины. Вскоре мы стали вести образ жизни почти светский, но немного странный: мы хоть и могли свободно выходить из дома, завязывать дружеские связи и участвовать в вечеринках, возвращаться мы были обязаны в тот дом, который был нам предписан. В целом у нас сложилось ощущение, что дух наш свободен, а тело в плену. На самом деле и дух наш был не так уж свободен, поскольку губернатор имел в городе сеть шпионов, а значит, нам следовало проявлять осторожность.

Мы быстро осознали, что большое число русских, с которыми мы встречались, питали ту же ненависть к тирании, которая заставила нас взяться за оружие. О царице они отзывались резко. Мы их слушали с осторожной благожелательностью. Некоторые доверительно сообщили нам, что у них уже есть планы восстания и многие города, вплоть до самой Москвы, тоже готовятся к мятежу. Слишком малочисленные, чтобы надеяться в одиночку одолеть императорские силы, эти русские заговорщики рассчитывали на нас, иностранных пленных, чтобы соединить наши силы со своими. Еще они очень ждали татар, которые вскоре должны были пойти на город. Недавнее вступление Турции в войну против русской армии окончательно убедило этих мусульман поднять восстание. Мы лавировали в опасной среде, желая выразить наше одобрение людям, влюбленным в свободу, как и мы сами, но вынужденные следить за своими словами, которые, без сомнения, дойдут до ушей полиции. В этом деле я оказался на передовой: пленные делегировали меня, чтобы поддерживать связь с руководителями заговора.

Увы, с тех пор как я покинул замок моего детства, мне хватило времени здраво оценить свой характер. Природа наделила меня крупным телом, которое вы видите, и склонностью по-братски относиться к людям, чем я обязан, конечно же, Башле. Такое телосложение в сочетании с подобным нравом имеет свои преимущества: я без труда увлекаю за собой тех, кто оказался под моим началом, я вызываю естественную симпатию в компаниях, а перейдя к действию, быстро оказываюсь в первых рядах и говорю от лица других. Неудобство в том, что мне не удается остаться незамеченным. И когда, как в Казани, я вращаюсь в кругах, находящихся под наблюдением, меня неизбежно берут на заметку и считают вожаком.

Что касается заговора, из-за личных распрей о нем было доложено губернатору, тот решил рубить головы, причем моя была названа первой. Он отдал приказ схватить меня. Стоял ноябрь. Была ночь. Ювелир, хозяин дома, уже спал. Я разжег огонь посильней и в десятый раз, наверное, перечитывал «Робинзона Крузо» в польском переводе, которого Олег умудрился сохранить при себе. В дверь постучали. В ночной рубашке и фланелевом белье я спустился открыть.

Офицер спросил, дома ли граф Бенёвский. Я на мгновение заколебался, потом ответил, что он спит наверху, в своей комнате. Офицер забрал у меня из рук канделябр и вместе со стражей бросился вверх по лестнице. Я воспользовался этим, чтобы сбежать. Кинулся будить Олега. Он спешно собрался, дал свою куртку, которая была мне мала, и, одетый таким образом, я двинулся за ним по пустынным улицам к городским воротам. В ближайшей деревне у какого-то крестьянина мы сторговали — по непомерной цене — лошадей. Ночь была холодная и ясная. При свете почти полной луны мы пустили своих рабочих коняг тяжелым галопом по дороге на Москву. Мы знали, что у одного из дворян-заговорщиков было поместье в том направлении. Несколько недель назад мы получили разрешение навестить его там. На въезде в аллею, ведущую к его дому, стоял могучий кедр, который мы без труда узнали. Просторный дом был погружен во мрак, и когда мы стали колотить во входную дверь, то услышали шум поднявшегося переполоха. Дом переходил на осадное положение. Владелец наверняка опасался налета полиции. Когда он открыл окно и увидел двух безоружных людей, один из которых был в ночной рубашке и домашних тапочках, держащих под уздцы двух тяжеловесных рабочих кляч, у него на лице появилось такое изумленное выражение, что, несмотря на опасность, мы расхохотались.

Оправившись от удивления, этот благородный человек в большой спешке снабдил нас всем необходимым для бегства. Он одел нас, выдал подорожную и достаточно денег, чтобы проделать долгое путешествие. Почтовыми каретами или верхом нам предстояло добраться до Москвы, а потом до Санкт-Петербурга, не привлекая особого внимания.

Мы преодолели эти огромные расстояния с легким сердцем и не торопясь. Мы были еще не на свободе, но уже и не в плену. А раз уж мы не ведали своей дальнейшей судьбы после стольких расставаний и ссылок, то хотели насладиться сегодняшним днем, подаренным нам Провидением, в которое Башле не верил. Прибыв в столицу, я снял квартиру, и мы разыграли маленькую комедию: я выдал себя за путешествующего графа, а Олег — за моего слугу.

Какой-то немец, с которым я познакомился, прогуливаясь по берегу Невы, узнав, что я хотел бы двинуться в сторону Европы, указал мне на одного голландского капитана. В тот же вечер я отправился к нему. Это был рослый молчаливый субъект, казалось обтесанный морем; ветры избороздили морщинами его лицо, соленая вода выбелила волосы, а редкий свет северных небес придал глазам оттенок зыби. На физиономии этой статуи невозможно было различить ни малейшего выражения, и я так и не понял, поверил ли он в мою историю про хозяина и слугу. Я даже не выяснил, на каком языке он говорил; он не выказал ни малейшей реакции на мой рассказ, который я повторил по-немецки, по-французски и по-русски. Цену он обозначил на пальцах. Мы сошлись на пятистах рублях, и я сказал, что мы придем вечером с багажом.

Непробиваемость этого моряка мешает мне поверить, что он был осведомителем или предателем. Предательство требует гибкости, которой он был начисто лишен. Вероятнее всего, за ним следили, как за всеми владельцами кораблей, которые могли брать пассажиров. А скорее всего, полиция шла по нашим следам и терпеливо стягивала сети еще с нашего бегства из Казани. В любом случае, когда мы снова появились вечером, чтобы подняться на борт, нас поджидал взвод солдат.

Нас препроводили в Петропавловскую крепость. После нелепых допросов, угроз пытками, которые, к счастью, не были приведены в исполнение, и инсценированного суда было вынесено решение, что мы навсегда покинем владения царицы и дадим клятву никогда не поднимать против нее оружия.

Вместо этого несколькими днями позже нас извлекли из тюрьмы, облачили в одежду из бараньих шкур и уложили в сани. Зима сковала землю морозом. Неподвижные кучерявые тучи наблюдали за нами с неба. Мы думали, что нас везут в направлении Польши, как обязывало постановление суда. Увы, по мере того как сани скользили по снегу с чудесным перезвоном колокольчиков, мы узнавали деревни, по которым проезжали во время нашего бегства. И судя по положению солнца, вскоре сомневаться уже не приходилось: нас увозили на восток.

Абсолютизму тиранов всегда сопутствует произвол их правосудия. Наше наказание изменили, и мы так никогда и не узнали, кто это сделал и почему. Нас сослали в Сибирь.

VII

В своем «Письме о слепых в назидание зрячим» Дидро анализирует теоретическую проблему, затронутую слепым от рождения человеком, которому собирались вернуть зрение: сможет ли он судить о расстоянии на основании того, что видит? Ведь в зависимости от близости к глазу предмет увеличивается или уменьшается. Как узнать, не потрогав, каков его «настоящий» размер и, следовательно, на каком расстоянии от нас он находится? Этот вопрос положил начало целой философской дискуссии, включаться в которую я не стану. Я упомянул об этом, потому что понимание протяженности обычно связано с личным опытом. Мы передвигаемся, и из этого передвижения рождается наше представление о пространстве. Все могут прийти к соглашению по этому вопросу, потому что все совершают примерно одни и те же передвижения — в доме, в городе, в провинции, а то и колеся по всей стране.

Пересечь Сибирь — дело другое. Ни один опыт не может с этим сравниться. Такой гигантский путь задает иное представление о протяженности. Оно подводит к понятию бесконечности.

Достаточно сказать, что нам потребовалось около года путешествия, чтобы добраться до места нашей пожизненной ссылки, притом что мы редко когда останавливались на день. Целый год мы ежедневно продвигались все дальше и дальше в бесконечно однообразном пространстве, покрытом более или менее густыми лесами, иногда невысокими, с редкими березами и небольшими елями, а порой и внезапно раскрывающимися бесконечными пустошами, поросшими вереском, папоротниками и мхом. Двигаясь на санях, верхом, в тарантасе, часто пешком, мы день за днем ждали, чтобы появилось нечто, оживляющее пейзаж. Напрасно. Оставив позади себя города, ты начинаешь понимать, как скученно живут люди, ютясь по краям этой необъятной земли. Находясь в таких пространствах, человек испытывает гнетущее чувство неизбежного одиночества. Бесконечность Сибири вызывает мысли об иных бесконечностях — морей и неба, в которых Паскаль первым в наше время узрел степень нашей малости.

А затем в Сибири, когда ты менее всего этого ждешь, ткань монотонности рвется и возникает нечто непредвиденное, на чем тоже лежит печать чрезмерности: река, столь широкая, что другого берега не видно, или же чудовищные горы, представляющие двойную опасность своими неустойчивыми скалами и обрывистыми ущельями.

За год путешественник успевает на собственной шкуре испытать жестокие перепады климата. Знойным, удушливым и пыльным летом немыслимым кажется наступление, причем очень скорое, снежной зимы с ее вьюгами и ледяными ветрами. Человеческая кожа, исходившая по́том в жаркой летней печи, начинает прилипать к посиневшему от страшного холода железу.

Есть два противоположных и вместе с тем схожих способа наказать человека: приговорить к заточению или бросить в бесконечность. К тому времени я познал застенки и ощутил их безжалостность. Я кричал в камерах и бил кулаками в стены. Мне думалось, что я испытал худшее. Просто я еще не знал Сибири.

Когда попадаешь туда, чувствуешь, как день за днем в тебе растет напряжение, а потом вдруг лопается казавшаяся такой прочной нить, которая связывала тебя с человечеством. Ты не просто отделен, как в тюрьме, от всего, что любишь, тебя будто вытолкнули прочь. Сначала теряешь надежду увидеть когда-либо знакомый дом, гостеприимный город, настоящую сельскую местность, потом говоришь себе, что, даже если тебе еще будет даровано счастье вновь обрести все эти радости, воспоминания о сибирском одиночестве навсегда лишат тебя шанса зажить нормальной жизнью. Паскалевский опыт соприкосновения с бесконечностью оставит тебя безутешным, если ты просто попытаешься отвлечься от него. Никакое человеческое тепло никогда не сможет согреть душу, заледеневшую в этих глухих краях.

И однако же чем бесповоротнее ты чувствуешь себя отрезанным от человеческого сообщества, тем больше в тебе крепнет готовность создать новое сообщество, очень немногочисленное конечно, с людьми, тебе подобными, которые более ни с чем не связаны, но сохраняют единственное достоинство: свою человеческую сущность.

Эти человеческие существа равны или почти равны. Пленник и тюремщик страдают от того же голода, холода и однообразия. Ничтожнейший из беглых рабов, укрывшийся в лесах, может греться у того же огня, что попавший в опалу аристократ или изгнанный ученый.

В Сибири люди не живут скученно, но и не отделяются друг от друга стенами. Небесная рука разбросала их там без всякого порядка, как семена по вспаханной борозде. Разница в том, что в сибирской почве они не пускают корней и остаются разрозненными в ожидании новых велений судьбы, которая между тем о них забыла.

В этом заключается удивительный парадокс сибирской бесконечности. Это самое первобытное место из всех. Природа там не знает ни пределов, ни принуждения. Ранним утром, когда солнце испускает первые лучи, льющиеся между искривленными стволами, незваному наблюдателю кажется, что одновременно с природой просыпается и весь мир. У земли больше нет возраста, акт Творения завершился лишь вчера. Здесь ничего не изменилось со времен первой страницы Книги Бытия.

И все же, несмотря на этот пейзаж, напоминающий зарю времен, в Сибири можно встретить самых образованных, самых учтивых, самых благородных людей, каких только могло породить человеческое общество на вершине своего развития. Они родом из разных стран: венгры, шведы, греки, немцы. Среди них есть лекари, хирурги, землемеры, торговцы, банкиры. А среди русских — множество офицеров и придворных, вплоть до князей, которых одно лишь слово, подозрение или дерзость сбросили с золотых высот Петербурга и кинули в самую глубь сибирских лесов.

В начале нашего путешествия нам еще встречались города, достойные называться городами, вроде Тобольска или Томска. Но чем дальше мы продвигались, тем чаще гарнизоны, расположенные на большом расстоянии друг от друга, размещались в простых деревянных фортах. Рынки, на которых и идет основная торговля Сибири, а именно торговля мехами, несмотря на большую стоимость товара, представляли собой лишь сарайчики да грубые деревянные прилавки.

Мысль о побеге завладевала ссыльными, едва они узнавали о приговоре. Но бегство было сопряжено с многочисленными трудностями. Как найти пропитание на этих лесных или пустынных просторах? Даже при той помощи, которую нам оказывали, нам случалось жевать размоченную березовую кору, а нашим лошадям — щипать мох, росший на стволах деревьев. К тому же, хоть леса и не густые, они заросли подлеском, сквозь который проложить дорогу порой практически невозможно. Оставалось либо выбирать дороги, за которыми надзирали казаки, либо идти на риск заблудиться. В некоторых районах враждебные татарские племена грозили нападением на гарнизоны и уж тем более на беглецов. Зная об этих опасностях, ссыльные, которых мы встречали в пути, как ни мечтали обрести свободу, ничего для этого не предпринимали. Они жили в этих местах уже много лет. Дети ссыльных, здесь и родившиеся, поступали в армию, и им случалось дослужиться до высоких званий.

В месте, заселенном татарами-тунгусами[21], мирными скотоводами, которые относились к нам без всякой враждебности, один торговец мехами предложил мне бежать через Китай. Он знал дороги, которые туда вели. Увы, за время пути мое здоровье ухудшилось, многие раны, едва затянувшиеся, загноились. Я отказался.

Мы продолжили путешествие — в оттепельной слякоти, в летней жаре, под осенними дождями, пока не наступила зимняя стужа.

В каких только повозках мы не передвигались: их тащили и лошади, и собаки, и даже такие невероятно ласковые животные, как олени. Мы перебирались через реки вброд, а через другие, более широкие, на лодках из березовой коры. Нам случалось спать прямо на промерзшей земле в феврале и выносить летними ночами безжалостные атаки комаров или слепней.

Несмотря на ежедневные мучения и испытания, мы хранили надежду: ею был конечный пункт нашего заключения. Казак, командующий нашим конвоем, обмолвился, что нас приговорили к ссылке на Камчатку. Сами мы ничего не знали о тех краях, но расспрашивали встречных ссыльных, и те многое нам рассказали. Камчатка — земля вулканов, что нам не очень-то понравилось. Но главное — она расположена за морями[22]. И эта простая деталь оказалась той спасительной доской, за которую цеплялись все наши надежды. «За морями» означало, что закончится череда угрюмых пейзажей. Леса, степи и горы сдадутся, уступив место тому бесконечному цивилизованному пространству, которое зовется побережьем и куда всегда влечет людей. И ничего, если именно здесь оно пока окажется пустынным. За берегом, окаймленным песочным или галечным пляжем, если только он не ощетинится скалами, откроется море. Море мы воспринимали как прямую противоположность лесам: пространство пусть и бесконечное, но открытое, без препятствий, обширная свободная поверхность, по которой можно на чем-то плыть и сообщаться со всеми уголками мира, всеми населенными местностями, где есть во множестве города и порты.

И действительно, однажды декабрьским днем мы добрались до Охотского моря. Нам пришлось подняться на борт парусного судна и пуститься в плаванье, оказавшееся опасным из-за шквального ветра, который сломал рангоуты и ранил нескольких матросов. В экипаже начался разброд, капитан посадил своего старшего помощника под арест и заковал в кандалы. Сам он выглядел настолько растерянным, что я рассказал ему о своем мореплавательском опыте и предложил помощь. Он заколебался, но опасность была столь велика, что в конце концов он согласился. Буря едва не вынудила нас взять курс на Корею, что означало бы конец моего плена. Но, будучи человеком добросовестным, я сделал все возможное, чтобы удержать судно на прежнем курсе. В середине ночи ветер сменил направление и помог мне. После многих часов борьбы и страха к раннему утру буря стихла. Я разбудил капитана, который задремал, больной, в своей каюте, и вернул ему командование. К вечеру мы причалили к берегу Камчатки. Там нас ждали безопасность и рабство.

Если вы позволите, господин Франклин, теперь я попросил бы Афанасию продолжить.

* * *

Бенджамин Франклин слушал рассказ около четырех часов, иногда вскрикивая от радости, нетерпения или возмущения. Он сделал знак Ричарду, своему дворецкому, подложить ему под ноги пуф, и когда он жестикулировал, растянувшись во всю длину на кресле, то был похож на бьющуюся рыбу, вытащенную на берег.

— Черт возьми, ваша история мне нравится, молодой человек! И мне хочется немедленно услышать продолжение из уст мадам.

Но тут вмешался дворецкий, он уже давно кидал недобрые взгляды на пришельцев.

— Уже ночь, сударь! — прошелестел он, поднося только что зажженную лампу. — Ваш ужин готов. Эти дамы-господа продолжат завтра…

— Тогда прямо с утра?

— Непременно, — сказал Август.

Он встал и подал руку Афанасии, предлагая следовать за ним.

По знаку Ричарда полнотелая кухарка в клетчатом полотняном колпаке вошла в гостиную с сервированным подносом. Отварная рыба, исходившая ароматным паром, соседствовала с графинчиком золотистого вина. Только такие аргументы и могли подвигнуть Франклина к тому, чтобы отпустить гостей.

— Жду вас здесь же в шесть утра, — сказал он, пока кухарка обвязывала салфеткой его шею.

Август вышел. Афанасия пошла следом, всколыхнув оборки, от которых по комнате поплыл тонкий аромат.

Бенджамин Франклин прикрыл глаза и с силой втянул носом воздух, взволнованный воспоминаниями и счастливый тем, что уже не надеялся вновь испытать.

На следующее утро он опять отослал всех просителей. С нетерпением он ждал Афанасию и Августа. Каждые пять минут спрашивал у Ричарда, который час. Наконец ближе к шести столь ожидаемые посетители прибыли.

— Ну что ж, мадам, — сказал Бенджамин Франклин, — я слушаю, и никто вас не прервет.

Он лег затылком на круглый подголовник своего большого кожаного кресла и вздохнул с удовольствием.

Афанасия

I

Я урожденная Афанасия Нилова. Моя мать была дочерью шведа, сосланного в Сибирь. К своему несчастью, в двадцать лет она вышла замуж за моего отца. Конечно же, она надеялась, что этот коренной русский офицер императорской армии позволит ей наконец занять достойное положение в стране, где она по стечению обстоятельств родилась. Увы, отец никогда не умел поддерживать свое положение в обществе. Его природная, ничем не умеряемая склонность к выпивке имела пагубные последствия для карьеры. Получая все менее престижные назначения, он искал утешения во все более обильных возлияниях, чем окончательно погубил свои шансы на продвижение.

Таким образом он оказался на Камчатке, получив назначение на пост коменданта острога. Отец считал это повышением. На самом деле от него просто избавились.

В какой-то момент мать понадеялась, что он уедет один. Но чтобы придать необходимый блеск своей должности и чувствовать себя истинным сатрапом, он потребовал, чтобы мы его сопровождали.

Две мои старшие сестры уже были замужем. Против своей воли они вышли за военных, чьей единственной доблестью было умение всячески поощрять отца в его попойках. Они жили вдали от нас и были очень несчастливы. Будучи намного младше их, я последовала за матерью на Камчатку вместе с моим младшим братом. Ему едва исполнилось десять, а мне уже было семнадцать, и я смотрела на него как на ребенка. Почти все время переезда я провела в чтении и мечтаниях.

Необычайно долгое путешествие прошло хорошо, насколько это было возможно. Под усиленной охраной казаков наш огромный обоз вез множество вещей, которые должны были обеспечить нам комфорт на месте. Отец также рассчитывал, что мы будем устраивать пышные приемы, и велел матери взять с собой роскошные наряды для торжественных случаев. Их наличие казалось все более неуместным по мере того, как мы углублялись в необъятные дикие пространства.

Прибыв в Большерецк, мы устроились в служебном доме, расположенном внутри крепости. Не только в Москве, но и в любом маленьком городке это здание выглядело бы невзрачным. На Камчатке оно считалось дворцом. Мне была отведена просторная комната, даже слишком просторная, потому что ее невозможно было протопить. Наши предшественники обставили гостиные в вызывающе помпезном вкусе. Картины, обтянутые шелком кресла, шкафы из березового капа были привезены из Санкт-Петербурга и мужественно боролись с влажностью и огромным перепадом летних и зимних температур. Отец сидел во главе стола во время торжественных ужинов в этих темных и мрачных залах всякий раз, когда в нашей глухомани объявлялись приезжие, достойные, как он считал, такой чести.

То немногое, что я успела увидеть на Камчатке, не вызывало во мне никакого желания познакомиться с нею поближе. Это край вулканов и горячих источников, постоянно окутанный туманами. Сельским хозяйством там по-настоящему заниматься невозможно. Край целиком отдан на откуп дикой фауне. Торговля мехами составляет главное занятие местных жителей, но из-за неумеренной охоты наиболее ценные виды зверья постепенно исчезают. Охотников и торговцев мы видели редко — отец считал общение с ними ниже своего достоинства. Они жили одной общиной со ссыльными. За осужденными надзирал казачий гарнизон под начальством нескольких офицеров, и царским указом арестантам предписывались очень суровые условия содержания. Они не имели права ни на какое личное имущество, им запрещался доступ в дома свободных людей. Они обязаны были определенное время работать на государство, и их использовали на самых грязных работах. И наконец, в самом низу этого маленького общества находились коренные камчадалы, к которым отец относился с возмутительной жестокостью.

В общем и целом это был застывший мир, девять месяцев в году испытывавший тиранию холода, связанный с остальным светом только редкими кораблями, которые ходили между Камчаткой и Сибирью, делая остановку в нашем порту.

В этой ссылке большую часть времени я проводила одна или с матерью. Она отдавала мне нежное предпочтение и желала, чтобы я избежала незавидной участи двух моих сестер. Возможно, мое присутствие служило ей утешением в тех жестокостях, которые она вынуждена была терпеть от мужа. Их отголоски иногда доносились до меня сквозь закрытые двери.

Я восхищалась матерью. Она была тем человеком, на которого я больше всего хотела походить. Но она же была и той, кем я ни в коем случае не хотела бы стать. Возможно, этот парадокс вас шокирует, господин Франклин. Вы мужчина и, конечно же, полагаете, что следует строго разграничивать отдельные грани реальности. А мне нравится думать, и вы это еще заметите, что не нужно однозначно разделять противоположности. И если в жизни я твердо придерживаюсь принятого решения, вплоть до того, что кажусь упрямой, то в моем представлении о вещах и людях всегда сосуществуют весьма несхожие точки зрения, которые логика велела бы исключить.

В любом случае факт тот, что большую часть времени в Большерецке я проводила в обществе моей дорогой матери. Добавьте к этому горничную и местного цирюльника — вот и весь круг моего общения. Целыми днями я играла с двумя собачками, черной и белой. Один из богатых камчадалов, желая снискать благоволение отца или же смягчить гонения, подарил их ему. У меня еще была музыкальная шкатулка под названием органчик. Она пела, как птичка, благодаря оловянным трубам и маленькому свистку. Я часами крутила ручку, которая приводила ее в движение.

Отец огорчался тому, что я редко бываю в обществе, которое он считал «светским». Он настаивал, чтобы мы с матерью принимали участие в официальных церемониях. Сначала я неохотно подчинялась. Потом стала решительно уклоняться, так как он использовал эти визиты, чтобы подстраивать встречи с разными субъектами, среди которых надеялся подыскать мне мужа. Однажды утром мать после целой ночи ссор с ним сказала мне, сдерживая слезы, что отец остановил свой выбор на одном человеке. Я видела, что она потрясена едва ли не меньше, чем я. Она поклялась, что сделает все возможное, чтобы расстроить эти планы.

Чуть позже прибыл обоз со ссыльными, среди которых был и Август.

Все предыдущие дни мы слышали, как свистит ветер и завывает буря. Моя горничная, которая всегда приносила мне редкие новости городка, сообщила, что ночью до порта добралось одно сильно поврежденное судно. На борту взбунтовалась часть экипажа, капитан был вынужден заковать старшего помощника в кандалы и попросить помощи у группы осужденных, которую перевозил. Именно самоотверженности одного из них корабль обязан своим спасением.

Я услышала стук копыт на улице и увидела, как проскакала группа казаков в полном обмундировании — обычный переполох при каждом прибытии судна в порт. Отец за обедом сообщил нам о дюжине новых ссыльных, доставленных к нам, и добавил, что сегодня же вечером устроит небольшую церемонию знакомства.

Эти заключенные в большинстве своем принадлежали к высоким офицерским чинам императорской армии и были выходцами из семей потомственных дворян. Отношение к ним отца было двойственным. С одной стороны, благородство их происхождения, обширные познания и потенциальная полезность внушали уважение к этим падшим, ведь пали-то они с очень большой высоты. Он ценил их манеры и с удовольствием перечислял их титулы — военные или аристократические, — когда к ним обращался. И в то же время он старался пользоваться, насколько возможно, таким поворотом судьбы, который поставил этих офицеров и вельмож в полную от него зависимость, превратив его в их хозяина. Ему нравилось лично зачитывать им суровые императорские предписания, касающиеся ссыльных. Он был одновременно исполнителем и толкователем этих указов, что давало ему двойную власть применить их или сделать исключение.

Церемонии знакомства с ссыльными всегда были для меня причиной больших разочарований. Заметьте, что мой еще нежный возраст и одиночество, в котором я жила, не полностью лишили меня детских иллюзий. Мечта о прекрасном принце еще жила во мне. Против собственной воли, отправляясь на представление вновь прибывших, я продолжала надеяться, сама над собой посмеиваясь, что однажды среди них окажется мужчина, который составит мое счастье. Вместо этого я всякий раз видела череду отвратительных персонажей, да еще и больных, которые казались мне ужасно старыми. Большинство дерзко меня разглядывали, адресуя мне жуткие улыбки. В их глазах блестели порочные огоньки. Мое разочарование оборачивалось гневом, и я смотрела на них с ледяным презрением.

Вот почему, наученная горьким опытом, я шла на такие церемонии с неохотой. И ничего не делала, чтобы предстать в выгодном свете. В то утро я даже оставила на голове чудовищный клетчатый чепец, в котором обычно спала.

И горько об этом пожалела. Потому что на этот раз в группе людей, которая была нам представлена, оказался мужчина, который сразу привлек мое внимание. Он выделялся среди прочих так же явственно, как самородок среди грязи. Его товарищи как будто знали об этом: они держались чуть позади и вели себя скромно и смиренно. А он, с его высоким ростом и естественной непринужденностью, оглядывал все вокруг хозяйским глазом. Так же он взглянул и на меня, но не задержался, как если бы принял к сведению мое существование наравне с мебелью и окружением. Мне бы и не хотелось, чтобы он начал меня разглядывать, как это часто делали другие. Однако мне стало больно, когда он отвел от меня взгляд.

Вернувшись к себе в комнату, я опустилась на край кровати и сидела неподвижно, тяжело дыша, словно получила удар в живот. Что я почуяла в нем? С тех пор я так переменилась, что сегодня мне трудно проникнуть в мысли той, кем я была тогда. После всех прочитанных книг, мечтаний и наивных разговоров со служанками в голове моей гулял ветер, я верила в любовь как в заоблачный мир, не соприкасающийся с обычным. Я думала, что одной своей силой она способна избавить от всего, что составляет уродство и уныние обыденной жизни. Любимое существо может быть только идеально красивым, блистательно умным и бесконечно добрым. Какие бы недостатки ни были присущи ему в реальной жизни, предмет любви, которого коснулась благодать этого чувства, был избавлен ею от любых несовершенств. Мой влюбленный взгляд уловил в этом мужчине только гармонию его черт, мощь и молодость, отбросив как ничтожную оболочку грязь его тела, измученного путешествием, и убожество залатанной одежды. Я вспоминала его синие глаза, такие живые и блестящие, крупный, четко очерченный рот, густые волосы, ждущие ласкового прикосновения моих рук. Я была покорена природной властностью, исходящей от него, и тем ощущением господства, которое так контрастировало с его положением. Он, пленник, был настолько же свободен, насколько мой отец, тюремщик, был рабом своих амбиций и страхов.

И в то же время это лицо вожака выражало, по крайней мере на мой влюбленный взгляд, нечто детское и нежное. Контраст между мощью этого человека, его решительным видом, с одной стороны, и чистотой, свежестью, я бы даже сказала, проказливостью его взгляда казался мне бесконечно привлекательным.

С годами мои тогдашние первые впечатления дополнятся, а некоторые и окажутся ложными. Теперь я знаю, что меня в нем покорило совсем иное. Тогда я была еще не в состоянии это осознать. А если бы мне сказали, я бы яростно заспорила. Но для моего признания еще слишком рано. Откровения придут в свое время.

Истина же в том, что в ту первую встречу меня пронзила стрела любви, а я настолько впитала подобные литературные штампы, что нимало не удивилась, когда это случилось со мной в действительности.

Я едва слушала отца, когда тот излагал стоящим перед ним ссыльным суровые правила их заключения. Я знала: сейчас он объявит, что они могут свободно передвигаться и что им выдадут съестные припасы на три дня, а в дальнейшем они должны заботиться о своем пропитании сами. Таков был закон на Камчатке: ссыльным предоставлялась свобода, но лишь для того, чтобы они сами обеспечивали свои нужды и ничего не стоили государству. В любом случае на этом полуострове, с трех сторон окруженном морем, а с севера запертым высокими горами, их тюрьме не нужны были стены.

Правительство по доброте своей даже предоставляло им мушкет и порох, а также пику и нож, чтобы они могли охотиться и заниматься рыбной ловлей. А еще они получали инструменты, чтобы построить себе жилище.

Вот это меня сильно встревожило, напомнив, что ссыльные не остаются в окрестностях острога — они рассеиваются по деревням, где сооружают себе жалкие хибары. Я в тех деревнях никогда не бывала, и у меня не было никакого повода там появиться. Кстати, и отец никогда бы этого не позволил. Что до пленников, их было запрещено принимать в доме без особого разрешения коменданта.

Едва заметив Августа и даже не зная еще его имени, я уже испытала тоску при мысли, что буду навсегда от него отдалена. Мне нужно было найти способ приблизить его к себе.

Вернувшись с церемонии, я выслушала, как отец, по своему обыкновению, расписывает нам, кем были новые заключенные, отданные в его полную власть. По его мнению, чем именитее был список, тем значительнее становился он сам. Перечисляя титулы, отец бросал на мать и на меня хвастливые взгляды. Упомянув всех русских, он заговорил о двух иностранцах, шведе и венгре, захваченных во время войны с поляками.

— Венгр — это тот здоровый верзила, который стоял чуть впереди остальных, он вроде бы считается их предводителем. Говорят, именно он взял на себя командование кораблем во время бури и спас его.

— Отец, а что делал венгр в Польше? — спросила я небрежным тоном, делая вид, что не слишком заинтересовалась.

Комендант, который опросил каждого узника по отдельности еще накануне, пустился в долгие объяснения по поводу войны в Польше и той роли, которую играл в ней Август. Похоже, история этого человека привлекла его особое внимание.

— Представьте, он говорит на многих языках: венгерском, разумеется, польском и русском, а также на французском и немецком, потому что когда-то служил в австрийской армии. Он даже имеет серьезные познания в английском и латыни.

Я отдельно отметила для себя этот важный момент и по возвращении попросила мать зайти ко мне в комнату. Там я убедила ее поговорить с отцом, чтобы один из ссыльных обучал меня языкам. Уже очень давно, говорила я ей, моим самым горячим желанием было выучиться французскому.

Мать ласково убрала прядь с моего лба. Насколько я знаю, эта женщина никогда не ведала любви, но она, безусловно, всегда желала ее и способна была ее распознать. Она видела меня насквозь, и мне было трудно скрыть от нее свои чувства. Мать обещала сделать все, чтобы способствовать моему счастью.

II

Для коменданта, моего отца, не составило никакого труда исполнить просьбу жены. Он назначил ссыльного венгра моим учителем.

Эта обязанность предполагала, что он будет принят у нас в доме и мы будем с ним разговаривать, а это запрещалось императорским декретом. Однако отец рассудил, что в силу своего поведения на корабле этот офицер имеет право рассчитывать на признательность России, а следовательно, и на привилегированное обхождение.

Он сам представил нам нового учителя. Видно было, что к этому заключенному он питает немалое уважение. С ним он не пускал в ход то отстраненное, окрашенное легким презрением обхождение, которое приберегал для остальных. Такая доброта показалась мне маленьким чудом. В то же время со всей наивностью мечтательной девушки я полагала почти естественным, что весь мир должен признавать блистательные достоинства, которые и привлекли мое внимание к этому мужчине.

Преподаватель устроился за столом напротив нас с братом, а отец покинул комнату. Я сердилась на брата за неуместное присутствие. Однако он же избавил меня от неловкости остаться наедине с незнакомцем. Робость помешала бы мне выдавить хоть слово. Я позволила брату задать первые вопросы. Он был под впечатлением, но не так взволнован, как я.

У мужчины был красивый мягкий голос, и его акцент — для русского уха непонятно, какой именно, но, возможно, французский, — был очарователен и придавал его интонациям почти детское звучание. Он сказал, что его зовут Август Бенёвский и он граф. Рассказал о своем детстве в замке и о военной карьере. Брат расспрашивал его о сражениях. Тот перечислил те из них, в которых принимал участие. Пока он говорил, я внимательно его разглядывала. Вблизи и без верхней одежды он выглядел таким же высоким, но невероятно худым. Я не могла оторвать глаз от его запястий, где еще виднелись следы кандалов, в которые он был закован. Во время путешествия мы несколько раз встречали подконвойные группы арестантов, и я знала, какие жуткие страдания они вынуждены были испытывать. До сих пор их беды мало меня трогали. Но сейчас, глядя на Августа, хотя и защищенного отныне от такого рода гонений, я чувствовала такую боль, что едва не расплакалась. Я постаралась думать о чем-то другом, чтобы не выставить себя смешной плаксой. Но тут мой дурачок-брат, поддавшись любопытству маленького мужчины, пожелал увидеть раны, которые наш учитель получил в боях. Тот закатал рукав и показал ужасный шрам. Я вскрикнула. Он опустил рукав и перевел на меня взгляд своих синих глазах. Мне показалось, что он впервые увидел меня, хотя сегодня я знаю, что это не так. Позже он сказал мне и может подтвердить это перед вами, что заметил меня еще в тот день, когда его вместе со спутниками представили семье коменданта острога. Мне такое в голову не приходило, и я предпочитала думать, что охватившее меня волнение, название которому я пока не могла дать, привлекло ко мне этого мужчину, хоть он и не подозревал о его причине. Я разозлилась на себя за вскрик, который мог приподнять завесу над моей тайной.

— Извините меня, сударь, — сказала я. — Мне становится дурно от вида крови, а тем более раны.

Иногда я сожалею, что нашими первыми словами была такая банальность, а главное — ложь. Ибо в дальнейшем жизнь показала, что я не боюсь ни крови, ни вида истерзанной плоти. Зато эти слова, которые мы оба запомнили, позволяют составить ясное представление о том, какой наивной простушкой я была, и о пути, который преодолела с тех пор. Август принес извинения, еще какое-то мгновение не сводил с меня глаз, потом перешел к вопросу о языках, которые мы хотели бы изучать. Брата привлекал немецкий. Он восхищался Фридрихом Прусским, о котором отец отзывался как о великом стратеге. Что до меня, я больше всего хотела учить французский.

— Отлично, мадмуазель. Но могу ли я спросить почему?

Вопрос привел меня в растерянность, хотя он был вполне ожидаем, а волнение повредило моей способности соображать. Я покраснела и выдала ответ, о котором тут же пожалела:

— Чтобы прочесть «Новую Элоизу»[23].

Я получила эту книгу в подарок на день рождения перед самым отъездом на Камчатку и на протяжении всего путешествия с наслаждением погружалась в плохой русский перевод. То, что я упомянула об этой книге в разговоре с незнакомцем, показалось мне излишним откровением о самых интимных страстях, которые во мне бушевали. Книга целиком была посвящена любви, а я была настолько не приучена к разговорам на эту тему, что испытала настоящее потрясение. Одно то, что я произнесла ее название, служило неприличным признанием в моей склонности.

— Значит, вы любите Жан-Жака Руссо? — спросил он.

Если бы он спросил, люблю ли я Сен-Пре, Элоизу или Клару[24], я бы с легкостью ответила. Но я так мало связывала книгу с ее автором, о котором к тому же ничего не знала, что оказалась в глупом замешательстве.

По доброте своей он вывел меня из затруднительного положения, сменив тему.

Эта первая беседа продлилась около часа. Я чувствовала себя так скованно и неловко, что у меня возникло желание, чтобы она как можно скорее закончилась. При этом я вовсе не хотела, чтобы Август уходил. Когда наша встреча подошла к концу, я с ужасом осознала, что пролетит всего несколько мгновений — и я его больше не увижу. Совсем скоро он вернется в скудость и холод этой безжалостной зимы. Бог знает, в какой жалкой лачуге он ляжет сегодня спать. Хоть я и знала, что ему пришлось пройти через куда более страшные испытания, мне хотелось, насколько возможно, избавить его от новых страданий, если уж не в моих силах было подарить ему счастье.

Он ушел. Брат высказал кучу наблюдений, которые показались мне пустыми, и я ушла в свою комнату, ничего ему не ответив.

Чуть позже зашла мать — спросить, как все прошло.

— Замечательно, — ответила я с блеском в глазах.

И бросилась в ее объятия, разразившись нервными рыданиями.

* * *

Занятия начались. Не знаю, каким чудом Август раздобыл где-то немецкую и французскую грамматику. Он начал с того, что выучил с нами латинский алфавит, после чего стал читать нам короткие тексты на языке оригинала и переводить их.

Уроки проходили у нас дома, занимались мы всегда вместе с братом. Иногда на них присутствовал отец. Он заходил в середине занятия и садился в глубине комнаты. Он говорил, что весьма доволен методами нашего учителя. Однажды в конце занятия он вслух выразил свое удовлетворение и в качестве вознаграждения предложил ему женщину-камчадалку. Меня это ранило до отвращения. От своей горничной, которая была русской, я знала, что ссыльные в большинстве своем состоят во внебрачной связи с местными уроженками. Иногда у них даже были общие дети. Я не могла представить себе Августа в подобном сожитии. Меня возмущало, что отец его к этому подталкивал, предлагая рабыню.

Но больше всего мне не нравилось, что, судя по всему, он по-прежнему считал Августа узником. Вы мне скажете, что Август им и оставался. Но я в своих мечтах о нем, которые лелеяла днем и ночью, видела его уже свободным и имеющим право просить моей руки.

Надо понимать, что в то время я не могла вообразить себе другого исхода любви, кроме как совершенно официальной и вполне тривиальной ситуации. Если не считать блуда, бывшего уделом лишь животных и изгоев, для меня не существовало возможности иного соединения, кроме брака. Таково было естественное предназначение достойных и свободных людей.

Об этом я и мечтала. Едва обменявшись с этим мужчиной парой слов, я уже размышляла о том, как будет устроена наша совместная жизнь. Контраст с реальностью был тем разительнее, что во время наших занятий он держался сдержанно и распределял свое внимание поровну между мной и братом. А главное, он был очень осторожен и держался со мной крайне отстраненно и уважительно.

Холодность его манер меня не обескураживала. Я уже нашла название тому влечению, которое я к нему испытывала, и была уверена, что это любовь. Самое удивительное, что я нисколько не сомневалась, что Август разделяет мои чувства. Любой, самый мимолетный взгляд, самый незначительный знак внимания служил для меня доказательством его ответного влечения. И я полагала, что только положение пленника делает для него невозможным более открытое проявление чувств. Я пришла к заключению, вполне логичному в моей системе координат, что действовать придется мне самой, если я хочу, чтобы наша любовь набрала силы и расцвела при ярком свете дня.

Мне представлялось это тем более необходимым, что неожиданное событие нарушило наши нарождающиеся привычки.

Отцу помогал начальник канцелярии, который занимался административными делами края. Он предложил, чтобы наш учитель, уже доказавший свою компетентность, поделился своими знаниями со всеми детьми колонии, и посоветовал организовать государственную школу, которую мог бы посещать любой ребенок. Распорядок дня учителя не позволял ему совмещать два вида занятий, так что предполагалось, что мы с братом будем ходить на уроки наравне с другими.

Подобное предложение, хоть и совсем не понравившееся отцу, не допускало отказа с его стороны, иначе в крепости это вызвало бы опасное озлобление. Отец никогда не забывал, что многие его предшественники были убиты во время кровавых мятежей.

План очень быстро привели в исполнение. Ссыльные обустроили учебную комнату в одном из казенных домов. Меньше чем через неделю все было готово. Август больше не приходил к нам в дом. Мы продолжили обучение в многочисленной группе детей самых разных возрастов.

Я должна была непременно придумать способ сблизиться с ним. Тем более что брачные планы, которые строил для меня отец, быстро набирали ход. Мать в конце концов открыла мне имя офицера-казака, которому меня предназначали. Это был мужчина с грубыми манерами, который казался мне еще более уродливым и недостойным в сравнении с Августом. Мне следовало принять меры как можно скорее.

Мои посещения общей школы имели одно преимущество: они предоставляли мне возможность выходить из дома и видеть любимого человека в новом окружении. Я настояла, что, несмотря на холод, буду добираться из крепости до школы пешком. Дорога пролегала мимо хибар арестантов. Я выяснила, что Август живет в одной из них. Никакой ссыльный не мог построить собственное жилье до окончания зимы. Августа приютил некий Хрущев, человек очень уважаемый, которого отец упоминал часто и всегда с благосклонностью.

Я была счастлива тем, что могла взглянуть — пусть это зрелище и приводило меня в отчаяние — на место, где обитает любимый. Это подпитывало мои мечты реальностью. Теперь, если он был вне поля моего зрения, я могла представлять себе, где он находится.

Я встречала и некоторых из его товарищей. Их имен я не знала, они всегда держались от меня на расстоянии. Кроме одного — тот ходил за мной следом и осмеливался обращаться ко мне. Его слащавые и навязчивые манеры мне совсем не нравились. Звали его Степанов. Однако, когда он рассказал, что отправился в ссылку из Казани в одном отряде с Августом и знает его уже больше года, я не стала его отталкивать. Я надеялась услышать от него что-то новое о том, кто пока оставался всего лишь моим преподавателем, но остерегалась расспрашивать. Хотя вопросов у меня была тысяча и беспокойная любовь давала мне много поводов для тревог. Главная из них была проста и довлела над остальными. Женат ли Август и связан ли обязательствами у себя на родине? В глубине души я была уверена, что такого быть не может, и все же волновалась, не имея подтверждения.

Чтобы вернуть Августа в крепость и обеспечить нам хоть совсем немного времени личного общения, я перебирала в голове множество способов, пока не остановилась на том, который показался мне наилучшим. Но, прежде чем обратиться к родителям, мне надо было кое в чем удостовериться.

Однажды утром, после урока, я подошла к Августу и подождала, пока рассеется стайка учеников, вьющихся вокруг него. Наконец, справившись ценой огромного усилия с волнением, я осмелилась спросить, может ли он преподавать музыку.

Впоследствии мы часто говорили об этом. Сейчас я знаю, что он был в не меньшем отчаянии, чем я, оттого что больше не мог посещать форт. Он быстро сообразил, что кроется за моим предложением.

Ответ, который я получила, был смесью откровенной лжи, о чем я могла догадаться по тому замешательству, которое вызвал мой вопрос, и дерзости, присущей Августу.

Ложью было утаить, что он ничего не смыслит в музыке. Дерзостью — утверждать прямо обратное.

— Конечно, мадмуазель Афанасия. Я могу преподавать.

Чтобы придать этому самозванству видимость правды, он добавил:

— Увы, единственный инструмент, на котором я умею играть, — это арфа. Спорю, что здесь ее не найти.

— И правда, я никогда ничего подобного здесь не видела.

— А без арфы я не могу учить.

И, не дав мне времени огорчиться, с лукавым видом добавил:

— Предоставьте это мне.

III

Пока я убеждала отца позволить мне брать уроки музыки, Август уже раздобыл арфу.

По правде говоря, не зная заранее, для чего предназначалась эта вещь, признать в ней музыкальный инструмент было сложно. Каркас был сделан из китовой кости — распространенного на полуострове материала, из которого изготавливалось все из-за большой нехватки древесины. Кость весьма топорно обработали и скрепили шурупами. На эту основу натянули грубые струны из собачьих кишок, а для самых толстых использовали оленьи сухожилия. Неуклюжие металлические колки служили для натягивания струн и настройки звука.

Позже Август признался мне, что к изготовлению этого необычайного устройства приложили руку самые мастеровитые из его сотоварищей, но в тот момент он ни словом не обмолвился о его происхождении. Он преподнес его, как если бы речь шла о настоящей арфе, созданной лучшим музыкальным мастером Вены. Он устроился на табурете с выражением лица, как у истинного виртуоза, и наклонил инструмент к себе. Загрубевшими пальцами прикоснулся к струнам, и те ответили странными звуками, больше похожими на недовольное клацанье языком. Различить мелодию было невозможно.

Мать присутствовала на этой демонстрации. Думаю, что она-то и рассмеялась первой. Я взглянула на Августа, испугавшись, что он обидится. Но такая реакция его скорее расслабила, и он тоже разразился смехом. Я не сдержалась, и все трое мы принялись безумно хохотать, и продлилось это около четверти часа.

Придумка с арфой обернулась благом. Она позволила Августу ежедневно приходить в форт и давать мне уроки. Мать, дабы гарантировать безупречную нравственность затеи, во время занятий должна была находиться рядом. Но с первого же дня она изобретала предлоги, чтобы удалиться, и часто оставляла нас одних.

Вместе с тем эта комедия послужила признанием и для Августа, и для меня. Я придумала эту историю с уроками музыки с единственной целью вернуть его к нам. А обзаведясь столь смехотворным предметом, он показал, что больше мечтал о нашей близости, чем о преподавании искусства, которое, так или иначе, было ему совершенно незнакомо.

Однако сколько бы радости ни приносили Августу эти часы, он продолжал вести себя довольно отстраненно, даже когда мать оставляла нас наедине, — а я знала, что она следила снаружи, чтобы ни один незваный визитер нас не застал. Я этому не очень удивлялась. Будучи ссыльным, думала я, он должен опасаться слишком близкого общения с дочерью человека, от которого зависит его жизнь. Я собрала все свое мужество и постаралась разрушить стену, которая нас разделяла.

Но что предпринять неопытной девушке, которой правила благопристойности, даже в самом диком краю, предписывают сдержанность, мало совместимую с признанием, которого я жаждала?

Я все чаще прибегала к заговорщицкому смеху, кокетству, вроде бы случайным целомудренным прикосновениям — например, когда мои неловкие пальцы, направляемые учителем музыки, оказывались в его ладони, чтобы щипнуть струну из собачьих кишок…

Потом, на очередном занятии, я сделала вид, что очень взволнована.

— Дорогой Август, — сказала я в то утро, — отложите инструмент, прошу вас. Нам нужно поговорить. Надеюсь, моя откровенность вас не заденет. В двух словах: мне кажется, что наши отношения не остались кое для кого незамеченными, и у меня есть основания для беспокойства.

— Что вы хотите сказать?

— Что мы довольно близки, и некоторые могут сделать вывод, что…

— Вы желаете, чтобы мы реже встречались? — предположил Август с наивной улыбкой.

— Нет! Конечно же нет, — ответила я слишком поспешно.

Эта торопливость, как бы неосторожна она ни была, все-таки сдвинула дело с мертвой точки. Я пошла чуть дальше в своем признании.

— По правде говоря, — продолжила я, опустив глаза, — я испытываю живейшее удовольствие от наших встреч. Ошибаюсь ли я, полагая, что это отчасти и ваше чувство?

Я сопроводила вопрос робким взглядом.

— Безусловно, не ошибаетесь, Афанасия. Наши встречи приятны и мне.

Я надеялась на большее, но он ограничился этим и замолчал. Мы обменялись широкими, немного вымученными улыбками. Я ожидала, что он возьмет меня за руку, но он ничего такого не сделал. Мне пришлось продолжить. У меня было ощущение, что я бросилась в колючие заросли и выбраться могу, только забравшись еще глубже.

— Прежде чем узнать, — добавила я, — следует ли мне тревожиться из-за такой взаимной привязанности, я должна, на мой взгляд, спросить вас… кто вы.

— Кто я? Но вы же знаете всю мою жизнь, — ответил он просто, словно решив сделать мою задачу как можно трудней.

— Я знаю ее… но не всю.

— А что именно вам осталось узнать?

Я уже готова была впасть в отчаяние и отказаться от своих намерений, но он вдруг пришел мне на помощь:

— Вы, конечно, хотели бы спросить, не связан ли я какими-либо обязательствами?

Я кивнула и с трудом сглотнула. Мне потребовалось все мое мужество, чтобы выслушать ответ.

— Так вот, нет, мадмуазель, — заявил он порывисто. — Я не женат и свободен в своих обязательствах.

После этих слов повисла тишина. Между нами не было ни сговора, ни смущения, только ожидание чего-то — во всяком случае, для меня.

Мы сидели очень близко друг к другу. Я чувствовала его дыхание на своей руке, которая лежала на костяной станине нашей арфы-сообщницы. Как в это мгновение я повернула лицо? Иногда целомудренное движение девушки так похоже на провокацию… Так или иначе, я чуть наклонила голову с полуприкрытыми глазами, и наши губы оказались так близко, что ему даже не пришлось податься вперед, чтобы коснуться их поцелуем.

Так все и случилось, и до сегодняшнего дня ни один из нас не может сказать, по чьей инициативе было сделано то первое движение, после которого наши отношения покинули сферу мечтаний.

На самом деле неискушенная девица, которой я была, понятия не имела, что такое поцелуй. Родители при мне никогда не целовались и даже не держались за руки. Будь я более сведуща, я бы поняла, насколько сам поцелуй был робким и все еще невинным. Зная об этом совсем немного и черпая это немногое из прочитанных романов, я искренне верила, что мы пересекли невидимую границу, которая навсегда связала нас. Короче говоря, я сочла, что мы обручены.

Я думала, что эта близость повлияет на наши отношения и придаст Августу храбрости, в свою очередь, сделать признание. Но нет, ничего подобного я так и не дождалась. Однако приходил он ежедневно. Так называемый урок музыки отныне превратился в беспорядочный разговор обо всем на свете. Особенно он любил поговорить о философии. Я отметила его пристрастие к абстрактным идеям и сложным текстам. Я восхищалась его познаниями и извлекала из них пользу. Бывало, что в глубине души его метафизические и моральные представления казались мне немного сухими. Я предпочитала им романы и картины, почерпнутые в самой жизни. В наших подходах было нечто несовместимое. Возможно, мой воспитанный романами вкус объяснялся возрастом и полом. Такое толкование казалось мне вполне приемлемым, пока я не узнала, что один и тот же человек, знаменитый Жан-Жак Руссо, мог написать такое чудо чувствительности, как «Новая Элоиза», и абстрактные тексты о законах, политике и обществе, которые Август зачитывал мне с непонятным для меня восторгом.

Я пыталась наводящими вопросами подтолкнуть его к выражению своих чувств и к тем упоительным переживаниям, примером которых служили мне романы.

Он поддавался с трудом.

Разумеется, ему случалось в моменты особенной близости шептать мне более нежные слова и заверять в своей привязанности ко мне. Он даже иногда касался губами моей руки и гладил запястья. Однако дальше он не заходил, оставаясь в рамках, предписываемых благородному человеку. Сначала я была ему признательна за такую сдержанность. Потом столь малая настойчивость породила во мне нетерпение. Я была одновременно счастлива тем уважением, которое он мне выказывал, и разочарована тем, что мне не приходилось более энергично отстаивать свою добродетель.

Я страшно корила себя за такие капризы. Мне было ясно, что неловкость Августа объясняется тем, что его смущает положение заключенного. Моя любовь была так глубока, что я то и дело спрашивала себя, настолько ли глубоко и его чувство. Во мне жило тайное убеждение, что он меня любит. Он будет вынужден сдерживаться, говорила я себе, пока не станет свободным. Я могла притворяться, что забыла о его положении узника, но над ним оно довлело ежесекундно, запрещая давать волю сердечным порывам.

Разделявшая нас пропасть казалась ему непреодолимой, в чем, конечно же, и была причина его отстраненности. По крайней мере, я в это верила, пока не узнала его истинные намерения. Я не только должна была открыться ему первой, мне еще предстояло так изменить обстоятельства, чтобы наша любовь получила право на существование. Я решила сделать все возможное, чтобы положить конец отвратительному рабству, в котором находился Август.

Тем временем я замечала, что, по крайней мере, его материальное положение улучшалось. Он стал одеваться приличнее: избавился от лохмотьев каторжника, обзавелся настоящей полотняной рубашкой и меховыми сапогами, какие делали на Камчатке, и теплой шубой из куницы. Каким образом он сумел приобрести это добро, столь ценимое ссыльными? Или у него были с собой деньги — что маловероятно, — или же он нашел в колонии хорошо оплачиваемую работу, что казалось еще невероятнее. В конце концов я узнала, что он был искусным игроком в шахматы и превратил это в источник дохода.

Его величество царь Петр запретил карточные игры в поселении, дабы не поощрять азарт, который они возбуждали, и те разные виды насилия, которое из этого проистекали. Но игроки не избавились от своего порока. Они просто обратились к шахматам. На кону были крупные суммы. Случалось, что противники нанимали более умелых игроков, чтобы те сыграли вместо них партию, и выплачивали вознаграждение, пропорциональное выигрышу. Август так и начинал, прежде чем собрал достаточно денег, чтобы самому делать крупные ставки.

Слава о нем быстро распространилась. Он играл и с сотрудниками отца, такими как начальник канцелярии или казацкий атаман, и с многочисленными торговцами пушниной. Кстати, бывало и так, рассказывал он мне, когда я об этом заговорила, что часть ставок оплачивалась деньгами, а остальное — мехами.

Я с опаской относилась к этому его занятию. Игра часто становилась поводом для ссор, иногда доходящих до драк. Она же оказывалась причиной мести и даже кровавых преступлений. Август обещал мне избегать риска. Игра не была для него потребностью. Он выучился шахматам во время военных походов и плена. Превосходства он добился без особого труда и, во всяком случае, без страсти. Он прибег к этому способу, как сам признался, только чтобы улучшить свое стесненное положение и быть достойным посещать такой дом, как наш.

Я ему поверила.

Однако две недели спустя он появился на очередном уроке музыки с разбитой губой и шишкой на виске. Любовь во мне забила тревогу, не столько из-за травм, которые были не так уж серьезны, сколько из-за опасности, которой он, без сомнения, подвергся. Я засыпала его вопросами. Сначала он пытался отделаться кучей выдумок, потом признался, что один торговец с двумя подручными устроили на него засаду после ссоры за игрой в шахматы. Он защищался и обратил их в бегство.

Этот случай не имел последствий, а устроивший засаду понес наказание за свой бесчестный поступок. Однако, как и показало будущее, подобные ситуации могли повторяться и сделаться куда более опасными. Инцидент напомнил мне, что ситуацию необходимо разрешить без промедления. Разумеется, все были в курсе, что Августа благосклонно принимают в нашем доме. Одно это и вдобавок деньги, которые он добывал, обыгрывая всех в шахматы, не могло не вызывать зависти и грозило ему большими бедами. Следовало найти способ сделать его свободным.

Бесполезно было просить о чем-либо еще отца, он и так выказывал Августу все возможное благоволение: принимал его в своем доме, подарил нарты с собачьей упряжкой и каюром, а также столовое серебро для будущего жилища. Он приглашал его к нам на ужины, устраиваемые в честь заезжих официальных лиц, либо просто ради удовольствия побеседовать. Он даже позволил ему — и лично мне эта милость пришлась совсем не по вкусу — отлучиться на четыре дня ради медвежьей охоты. В наших местах эти животные встречались часто и в обычное время были не очень-то опасны. Но они становились крайне агрессивными, когда на них начинали охотиться. К счастью, Август вернулся целым и невредимым. Через начальника канцелярии отец также поручил Августу составить картографию морского побережья Курил до самых американских берегов. Теперь Август проводил дни, удобно устроившись в канцелярии и изучая бортовые журналы и отчеты экспедиций.

Тогда я еще и не подозревала о причинах, по которым это занятие вызывало у него живейший интерес…

Каких еще послаблений для Августа можно просить у отца, если он уже сделал для него все возможное? Отец мог смягчить существующие правила или найти в них лазейку, но он никогда не рискнул бы впрямую их нарушить. Он не мог по собственной воле отменить приговор о ссылке. Сделай он нечто подобное — и какая-нибудь добрая душа, возможно тот же начальник канцелярии, не преминула бы донести в столицу. И один только Бог знает, какой приговор грозил бы ему самому…

В императорских инструкциях было только одно исключение, формально позволяющее отменить осужденному наказание. Если ссыльный способствовал раскрытию заговора против самого коменданта и вышестоящих властей, указ гласил, что он немедленно должен быть объявлен свободным.

По воле случая обстоятельства вскоре сложились именно таким образом. Все началось первого января того самого тысяча семьсот семьдесят четвертого года, который стал знаменательным в моей жизни. Ссыльные пришли в острог, чтобы засвидетельствовать свое почтение отцу. Я заметила их издалека. Август, с которым я должна была увидеться после полудня, ограничился тем, что послал мне легкую улыбку. А вот бедняга Степанов выставил себя в смешном свете, посылая мне нежные знаки вплоть до воздушного поцелуя, из чего я заключила, что несчастный так и не излечился от чувств, которые ко мне питал. Столь явное проявление страсти наводило на мысль, что я давала надежду этому горемыке. Подобное недоразумение по природе своей могло хотя бы отчасти смягчить то предпочтение, которое все мы оказывали Августу, и, стало быть, уменьшить вызываемую им зависть. Поэтому я не выказала возмущения. Просто оставила без ответа.

Как я узнала позже, после этого визита ссыльные собрались у Хрущева, друга Августа. Они пили чай с сахаром, чтобы согреться и отметить наступление нового года.

Увы, буквально через несколько минут после начала чаепития все почувствовали жуткую боль в животе и расстройство желудка, так что многие попадали на пол. Среди криков наиболее крепкие сумели добраться до китового жира, выпить сами и раздать остальным. Один из ссыльных, который ничего не пил, бросился за оленьим молоком. Эти меры позволили наименее пострадавшим прийти в себя. Другие еще долго мучились, а одного несчастного спасти не удалось. К утру он умер.

Со всей очевидностью это было отравление. Чтобы удостовериться, они нашпиговали сахаром хлеб и скормили кусочки кошке и собаке. Бедные животные сдохли почти мгновенно. Сахар был подарком известного в колонии торговца. Ссыльные испросили аудиенции у отца и рассказали ему о случившемся.

Отец решил подвергнуть торговца проверке. Он собрал нас всех, мать, брата и меня, в гостиной. Я еще ничего не знала о происшествии. Поэтому я удивилась, увидев, как в гостиную входит Август вместе с двумя другими ссыльными, и все трое, ни слова не говоря, прячутся за портьерой. Вскоре караульные привели торговца. Он имел вид человека, взволнованного оказанной ему честью, и не подозревал, что его ждет.

Отец велел старику подать чай, а потом заявил, не спуская глаз с торговца, что поданный сахар был подарком, принесенным этим утром ссыльными. Дескать, отец и сам не знал, где они его раздобыли, но оценил их щедрость.

Мать, брат и я перед тем, как зайти в гостиную, получили приказ не прикасаться ни к чему, что будет подано. А торговец уже взял два больших куска сахара и готов был отправить их в рот. Он выронил их, и сахар упал на ковер.

Отец пристально, обвиняюще смотрел на торговца, и тот бросился ему в ноги.

— Значит, вы признаете, что отравили этот сахар?

— Помилуйте, ваше превосходительство, я ведь хотел как лучше.

— Как лучше? Убивая ссыльных, которые, напоминаю, являются собственностью правительства и подданными царицы?

— Ваше превосходительство были обмануты их кривлянием. Они опасны. Особенно этот Бенёвский, их вожак.

— Он выиграл у вас деньги в шахматы, не так ли?

— Да, но главное не в этом.

Но отец, услышав признание, уже поднялся на ноги и звал стражу. Тем временем Август и его товарищи вышли из-за портьеры. Увидев их, торговец зашелся криком, пока его вязали.

— Они лгут вам, ваше превосходительство. Они плетут заговор, чтобы сбежать отсюда, завладев кораблем ее величества… Один из заговорщиков мне признался.

Он выкрикивал имя и конкретные детали, но его уже никто не слушал. Ссыльные возмущенно вопили. Отец подошел к ним и заверил, что правосудие свершится.

— Все ваше имущество будет завтра же конфисковано, — бросил он торговцу. — А вас отправят на соляные шахты, где вы будете трудиться до конца ваших дней.

Стража не без труда увела осужденного, который отбивался и кричал, моля о пощаде.

Я вернулась к себе в комнату совершенно потрясенная. Ко мне зашли мать с Августом. Он рассказал нам в подробностях всю историю и заверил, что совершенно оправился. Отец присоединился к нам и тепло его поздравил.

— Вы раскрыли заговор величайшей важности, — сказал он.

Эти слова привели меня в чувство. Пора было действовать. Нам предоставлялась единственная счастливая возможность, и другой такой могло не быть. Мне требовалось только мужество, остальное сделает любовь.

IV

Я бы побоялась тратить ваше время, рассказывая историю, которая имела место задолго до моего знакомства с Августом, если бы она не представлялась мне совершенно необходимой для понимания того, что случилось потом.

В один особенно пасмурный осенний день в Большерецке мать пришла ко мне в комнату. Рыдая, она упала в мои объятия. Я утешала ее, как могла, и, вытирая ей слезы, заметила, что она пыталась скрыть под густым слоем румян синие следы на лице, значение которых я слишком хорошо понимала. Накануне вечером я слышала, как отец вернулся из поездки в западные области, и знала, что по таким случаям он пил больше обычного. Шум ссоры и глухие удары опрокидываемой мебели позволили мне догадаться, что он опять распустил руки.

Прежде мать никогда не заговаривала о своей супружеской жизни, хотя было очевидно, что она не из счастливых. Отца, который был на двадцать лет старше, ей сосватал ее собственный отец, и она не смогла уклониться от уготованного ей замужества. Наверняка именно этим объяснялось ее твердое желание уберечь меня от подобной участи — с моими сестрами ей этого сделать не удалось. В тот день, видя ее смятение и унижение, я осмелилась поинтересоваться ее жизнью. Я хотела намекнуть ей, что однажды, когда мы уже вырастем, она сможет что-нибудь придумать, чтобы вернуть себе свободу. Я не ожидала от нее откровений о прошлом. К моему великому удивлению, мать рассказала мне об одном событии, имевшем огромную важность в ее жизни и ставшем еще более решающим в моей.

Она присела рядом со мной на кровать и, не отводя глаз от янтарной поверхности чая, который я налила ей из самовара, поведала мне следующую историю.

На протяжении своей карьеры отец командовал разными гарнизонами, и один из них располагался в городе у подножия Уральских гор, где находился военный госпиталь. Мать, желая быть полезной, предложила, что будет помогать медсестрам в уходе за больными. Она проводила там всю середину дня, а случалось, и вечер, потому что отца часто вызывали к начальству в Тобольск, а иногда даже в Москву или Петербург.

В этом госпитале она познакомилась с молодым лейтенантом, которому серьезно обожгло ноги греческим огнем в сражении со шведами.

Я перейду сразу к сути, хотя мать в тот вечер испытывала потребность поделиться со мной тысячью трогательных деталей в своей исповеди. С этим лейтенантом, который выздоравливал и учился ходить, опираясь на нее, она пережила страсть, которой не смогла противиться. Их любовь была безнадежна, потому что мать, которая уже произвела на свет двух моих сестер, и думать не могла их бросить. Ее возлюбленный был слишком беден, чтобы предложить ей достойную жизнь, и слишком ослаблен, чтобы пережить все испытания, которые повлекло бы за собой совместное бегство. То лето страсти они восприняли как украденное сокровище, которое досталось им лишь для того, чтобы вскоре быть растраченным, но, исчезнув, оно навсегда сохранилось в виде чудесных воспоминаний.

Пока мать говорила, я сопоставила годы и задала тот вопрос, которого она ожидала:

— И я?..

— Да. Ты поняла.

Она обняла меня, и мы заплакали вместе.

Я нашла ключ к давней тайне. С моего раннего детства было слишком очевидно, что между мной и сестрами существует поразительное физическое несходство. Когда намного позже родился брат — мать в то время больше не могла противостоять плотским вожделениям мужа, — всякий мог заметить, насколько он похож на старших сестер. Я была единственной в своем роде, и если природа может иногда преподносить неожиданные сюрпризы в виде необъяснимых отклонений — объяснение, которое, без сомнения, получил мой отец, — то в данном случае эти отклонения плохо уживались с мыслью о едином родителе.

Я попросила мать рассказать о мужчине, который дал мне жизнь. Увы, он погиб в засаде на юге Кавказа вскоре после возвращения в действующую армию. Мать описала его как человека великодушного, необычайно смелого, который вступил в армию с единственной надеждой служить правому делу, защищать слабых и противостоять варварству.

Я часто спрашивала себя, передал ли он мне часть своих качеств. Мне казалось, я чувствую, как во мне прорастают его семена, заставляя гордиться тем, что я бастард. Просто у них не было случая расцвести в полной мере. Любовь, которую я питала к Августу, необходимость предпринять невозможное, чтобы наш союз мог состояться, наконец-то вынудили меня обратиться к духовному наследию моего настоящего родителя. Я думала, что битва сведется к противостоянию с тем, кто узурпировал его место. Но дело до крайности осложнилось, учитывая, что мне предстояло узнать об Августе, и завело меня куда дальше, чем я могла вообразить.

Решающая сцена, с которой все и началось, разыгралась январским днем, уже клонившимся к вечеру, в нашей гостиной. Отец послал за Августом, чтобы предложить присоединиться к нам в задуманной им поездке вдоль побережья. Начальник канцелярии и атаман также были приглашены.

Оба они возражали против этого путешествия. Отец поинтересовался причиной. Те признались, что не могут отказаться от ежевечерней партии в шахматы. Август просто-напросто предложил взять с собой шахматную доску и фигуры, чтобы играть по вечерам на стоянках.

Услышав подобные возражения, комендант нахмурился. Некоторые вопросы относительно этой игры вертелись у него в голове уже давно, а тут представился случай задать их непосредственным участникам.

— Сколько же вы выиграли в шахматы?

Начальник канцелярии и казацкий атаман заволновались. Перемена тона в голосе коменданта заставила их испугаться его гнева, а то и вспышки насилия. Такова была одна из привычек отца: в силу его характера, как и в силу принятой им системы управления, его настроение мгновенно менялось. Он мог неожиданно взорваться, хотя минуту назад был спокоен и улыбчив.

Сосчитав выигрыши, которые они получили с помощью Августа, начальник канцелярии вывел сумму в сорок две тысячи рублей. Преуменьшать ее не стоило: комендант наверняка был в курсе, и именно величина суммы вызвала вопрос. Услышав подтверждение цифры, отец помрачнел и задвигал челюстью, что всегда служило у него признаком неминуемого всплеска ярости. Перепуганный начальник канцелярии заявил, что наконец-то ему представился счастливый случай сообщить коменданту приятную новость: они с гетманом решили преподнести десятую долю выигрыша семье господина Нилова. Казак сдержал вопль возмущения, потому что никто с ним не посоветовался по поводу этого щедрого дара, на который он лично согласия не давал. Августу пришлось незаметно наступить ему на сапог, чтобы заставить промолчать.

Лицо отца постепенно приняло более спокойное и даже довольное выражение. Мать горячо поблагодарила начальника канцелярии, а когда повисла пауза, я поняла, что настал мой выход. Я собрала все свое мужество и без дрожи, глядя коменданту в глаза, заявила следующее:

— Мы имеем все основания порадоваться решению начальника канцелярии и атамана, а также принести им благодарность. Но не будем, однако, забывать, что большей частью этого выигрыша они обязаны таланту графа Августа Бенёвского. Смею надеяться, что они изъявят ему свою признательность, обратившись с просьбой отменить его приговор, и что помилование позволит ему занять пост в администрации коменданта.

Отец мрачнел по мере того, как я говорила, и я видела, что он готов заткнуть мне рот. Но я продолжила еще громче:

— Мое самое большое желание — увидеть графа Августа Бенёвского счастливым…

И на одном дыхании добавила:

— …и разделить с ним это счастье.

Заявление было недвусмысленным и повергло присутствующих в изумление. Все повернулись к отцу. Он побагровел, в уголках рта пенилась густая слюна. Похоже, его душил такой гнев, что он не мог вымолвить ни слова. Когда наконец он открыл рот, то из него хлынули до крайности вульгарные слова в адрес Августа.

Я долго раздумывала над тем, что произойдет дальше. Внимательное наблюдение за отцом, который не был моим, привело меня к выводу, что за его грубостью и склонностью к насилию кроется не что иное, как трусость. Наслаждение властью над пленниками, бессердечие к туземцам, побои матери имели одну общую черту: это были действия труса. Его система отношений держалась только потому, что в ответ он не встречал никакого сопротивления. И я решила, что, если противопоставить ему твердую волю, он тут же позабудет про свою позу грозного храбреца. Поэтому я не сдавалась и не отводила от него широко открытых глаз, исполненных вызова и презрения. Какое-то мгновение он еще продолжал сыпать оскорблениями, потом сбился, заворчал и прикрыл глаза рукой. Его сопротивление ослабло, мое было несгибаемым. В конце концов он встал. Я победила.

Начальник канцелярии, который не обладал таким мужеством, зато лучше любого другого умел улавливать настроение своего хозяина, немедленно распознал капитуляцию коменданта. Как опытный придворный, он сразу понял, куда теперь надо клонить.

Он заявил, что было бы несправедливо обвинять Августа в тех чувствах, которые я к нему питаю. Поскольку отец не протестовал, он продолжил, расписывая, как было бы великодушно и дальновидно дать мне супруга по моему выбору, тем более что моим мужем станет человек, чьи таланты и порядочность все уже имели возможность оценить.

Отец слушал эти речи, разглядывая сквозь оконный переплет снежный пейзаж вокруг форта. Когда он повернулся к нам, то уже улыбался. «То, чему невозможно помешать, следует возжелать». Не знаю, приводил ли Август и ему свою любимую цитату из Макиавелли. В любом случае комендант со всей вернувшейся к нему властностью объявил свое решение. «Закон царя Петра, — сказал он, — гласит, что ссыльный, раскрывший заговор, должен быть освобожден от наказания. Сообщив о происках торговца, желавшего отравить нас всех, стоящий перед вами человек получил право на оправдание и освобождение».

При этих словах начальник канцелярии зааплодировал и призвал коменданта завтра же собрать ассамблею. Тот согласился и, глядя на Августа, заявил, что с этого момента он может считать себя свободным.

Я была на вершине счастья, но это волнение не только не затуманило мое сознание, но, напротив, обострило его. Я не отрываясь смотрела на Августа, занятого пожиманием рук, которые с ликованием тянули к нему все присутствующие. Когда наконец он обратил свой взгляд на меня, я прочла в нем благодарность, удивление и любовь, но главное — тревогу, причину которой я поняла еще очень не скоро.

* * *

Потекли странные дни. Мы с Августом были официально помолвлены. Я занималась подготовкой нашей свадьбы, которая на тот момент казалась мне самым желанным событием, какого только может ожидать женщина. Я пребывала в том самом расположении духа, которое и предписано добропорядочным обществом. Контраст между свободой, которую я обрела, заставив отца подчиниться моей воле, и зависимостью, в которой я окажусь, приняв существование покорной супруги, еще не приходил мне в голову.

Я жила в ожидании того, что меня приучили считать «самым прекрасным днем моей жизни».

И я не вполне понимала, почему такая перспектива, казалось, мало воодушевляет Августа.

Отныне он был свободным человеком. Его связь со мной могла выйти на свет божий. В крепость он приходил и уходил, когда желал, хотя по-прежнему жил вне его стен. Я не находила объяснений его сдержанности. Он поблагодарил меня за сенсационное выступление перед комендантом. Его поцелуи и ласки свидетельствовали о сильной любви, в чем я нисколько не сомневалась. Однако он не разделял моего пыла. Он проявлял слабый интерес к церемонии, которая соединит нас, а подробности обустройства нашего дома и вовсе оставляли его равнодушным. Если же я заговаривала о более отдаленных перспективах, с жаром мечтая о нашей будущей жизни, когда мы сможем уехать с Камчатки и обосноваться в каком-нибудь российском городе поближе к Западу, он никак не реагировал. Казалось, все это ему чуждо.

Зато он развил бурную деятельность по продвижению проектов, мне непонятных. Например, он попросил у коменданта разрешения — теперь, когда он был свободен, — основать новую колонию на крайней оконечности полуострова — мысе Лопатка. Он готовил это предприятие, совершая множество ознакомительных поездок на маленьких туземных лодках, сооруженных из китовой кости и рыбьей кожи[25], которые назывались байдарами. Возвращался он очень воодушевленным перспективами нового поселения и рассказывал, что там есть большая долина, где можно обосноваться, хотя пока еще она покрыта снегом.

Я делала вид, что разделяю его настрой, хотя мне он казался нелепым. Как этот молодой мужчина, наделенный талантами, столь ценимыми в цивилизованном обществе, брошенный в чудовищные пустынные пространства Дальнего Востока, мог лелеять планы забраться еще дальше? Я рассказала о своих тревогах матери. Она выдала мне обескураживающие советы безропотной жены. По ее словам, супруга должна подчиняться решениям мужа, не оценивая их и даже не всегда понимая. Единственная надежда, которую она мне дала, заключалась в том, что жена способна мягкостью и терпением воздействовать на взгляды мужа, внушая ему иные мысли, которые он в конце концов сочтет своими.

Эти наказы мне совершенно не подходили.

Я осталась при убеждении, что имелось некое несоответствие, некое глубокое противоречие между человеком, которого я знала, его характером, всем, что меня в нем привлекало, и теми планами, ради которых он якобы готов был пожертвовать нашим совместным будущим.

Я не знала, как докопаться до сути происходящего. Воспользовавшись полученной возможностью не скрывать более нашего будущего союза и свободно покидать острог, я навещала Августа в поселке ссыльных. Там я увидела всю бедность и суровость их жизни. Однако встречали меня приветливо и пытались сохранить в этих жалких халупах видимость светских манер. Они наливали мне чай, сидя на китовых ребрах, положенных прямо на глинобитный пол, за столом с фарфоровыми чашками и столовым серебром, которое мать подарила Августу. Я познакомилась с Хрущевым, с Олегом, шведским спутником Августа, и с другими очень милыми людьми. Только Степанов меня немного беспокоил, потому что продолжал смотреть на меня горящими жадными глазами.

Но никто ни разу не обмолвился ни единым словом, способным пролить свет на планы Августа. Все делали вид, что разделяют его взгляды и энтузиазм. И все же у меня сложилось впечатление, что главное от меня скрывают. Они следили друг за другом, а Степанов был объектом особенно пристального внимания. При моем приближении разговоры смолкали. На свои вопросы я получала лишь пустые банальные ответы. Я отчаялась добиться хоть каких-то сведений от этих людей, неизменно соблюдавших осторожность и привыкших за годы неволи к секретам, а то и ко лжи.

Совсем с иной стороны и по чистой случайности я получила разъяснения, которые все мне открыли и ускорили катастрофу.

V

Моя горничная, весьма преданная девушка, с которой я делилась своими девичьими секретами, уже давно призналась мне, что у нее есть любовник среди ссыльных. Этот человек по имени Саша был одним из товарищей по несчастью моего жениха.

И вот однажды утром, когда я по-прежнему ломала голову над загадкой поведения Августа, эта женщина зашла ко мне, утирая слезы. По ее словам, она пришла попрощаться. Я сразу же поняла, что плакала она не только от грусти расставания со мной, но и от счастья начала новой жизни.

Саша уже давно звал ее замуж. Но прежде чем связать свою жизнь с каторжником, она попросила дать ей время подумать. А два дня назад ее любовник пришел объявить, что никаких препятствий для их союза более не существует. Он скоро покинет Камчатку на корабле, который ссыльные готовятся угнать. Он получил разрешение взять ее с собой на борт. Таким образом, вскоре они окажутся в Европе, где их, без всякого сомнения, ждет жизнь, полная любви, свободы и честного труда. Я была бы счастлива за нее, узнав эту новость, если бы она не присовокупила еще одну: Август был активным участником этого плана и даже играл в нем одну из главных ролей.

Это открытие подействовало на меня двояко. С одной стороны, оно принесло немедленное облегчение моим мучениям: поведение Августа предстало в ослепительно-ясном свете. Я почувствовала удовлетворение, как всегда, когда сбываются твои интуитивные предчувствия, пусть даже самые зловещие. С другой стороны, естественно, я узнала, что мое счастье обречено, что меня ждет самое отвратительное предательство и что я, если определить одним словом, выражающим мое тогдашнее умонастроение, обесчещена.

Между тем столкновение с отцом заставило меня осознать и другую сторону моего характера. Будь я чуть помоложе, я почувствовала бы себя беспомощной перед такой низостью. Но теперь я ощущала в себе и решимость, и способность бороться. Проглотив комок в горле, я выпрямилась и велела девушке повторить мне все в подробностях. Я отметила некоторые неточности в ее рассказе и попросила немедленно вызвать ее любовника в острог. Она задаст ему несколько интересующих меня вопросов. Пока она будет его расспрашивать в комнате, где она обычно обитала, я выслушаю ответы, спрятавшись за ширмой. Горничная согласилась, но с большой неохотой, — любовник взял с нее клятву, что она никому не раскроет тайну, и он ни за что не должен был узнать о нашей хитрости.

Разговор состоялся назавтра. Служанка впустила гостя через заднюю дверь, так как у него не было разрешения свободно передвигаться по владениям коменданта. Она налила ему большой стакан местного алкоголя, который гнали из корнеплодов. После долгих заигрываний, встречавших ее твердый отпор, Саша согласился ответить на вопросы.

По всему выходило, что сомнениям тут было не место. Заговор был составлен не вчера. Мысли о побеге уже очень давно бередили умы ссыльных, но именно прибытие Августа и его товарищей подтолкнуло к началу непосредственной подготовки. В Сашином рассказе я узнавала энергию и дар убеждения своего жениха. Он привнес в этот план все таланты, которые меня в нем покорили. Вокруг тесной группы заговорщиков, которыми были Август и его близкие друзья, сплотились и другие ссыльные. Сейчас их было около двадцати пяти человек. Мужчина отказался назвать дату и конкретные детали. Он только сказал, что их отъезд — дело решенное. При этих словах он воспламенился до крайности, схватил свою возлюбленную за талию и стал покрывать жаркими поцелуями. Она высвободилась и, отойдя, присела на табурет. Закрыла руками лицо и сделала вид, что рыдает.

— С чего такая печаль? Разве ты не рада покинуть эту ужасную страну?

— Конечно рада, — сказала плутовка, прекрасно разыгрывая свой маленький спектакль, чтобы выведать побольше.

— И что же тогда?

— Моя хозяйка…

— Что?

— Если ее жених сбежит с нами, она останется здесь одна.

— Одна, одна… Она дочь губернатора, ты, часом, не забыла? Таким людям не нужно похищать корабль, чтобы сбежать. Придет время, и она уедет.

— Но она любит его, — воскликнула моя славная служанка, поворачивая к любовнику лицо с покрасневшими глазами, которые сама же и натерла.

И добавила с видом крайнего отвращения, которое, как он мог подумать, касалось и его:

— Мужчины ужасны. Как он может так ее предать? Еще вчера он приходил сюда и принимал ее нежное отношение…

Мужчина схватил свой стакан, отпил глоток и какое-то время разглядывал остаток.

— Просто у него нет выбора.

— Что ты хочешь сказать?

— Он вступил в дело с самого своего приезда, задолго до того, как стал свободным. И теперь знает все тайны. Остальные не позволят ему плюнуть и спокойно уйти.

— А если он так и сделает?

Мужчина пожал плечами:

— Ты не понимаешь.

— Ну так объясни.

Тогда Саша схватил девушку за запястье и, приблизив к ней свое лицо, с угрожающим видом тихо произнес:

— Предателей они убивают, представь себе. И никакого суда не надо. Им достаточно подозрения, сомнения. С тех пор как я в деле, сам видел, как прикончили уже троих доносчиков. Еще вчера поднялась серьезная тревога. Один дурак по фамилии Степанов, ты его знаешь, это воздыхатель твоей хозяйки…

— Да.

— Так вот, он вызвал Августа на дуэль из-за нее.

Услышав такое, я едва не вскрикнула и чуть было не обнаружила себя. К счастью, звук застрял в горле.

— Август его побил, разумеется. Но оставил в живых, за что его все ругали. Поди знай теперь, не сдаст ли нас всех этот псих Степанов.

Саша позволил горничной высвободить руку и сам выпрямился.

— В любом случае, если Август бросит их, чтобы войти в семью коменданта, будет считаться, что он перебежал в другой лагерь. На такой риск они никогда не пойдут.

Потом он снова схватил возлюбленную, чтобы поцеловать, и добавил:

— Если твоя хозяйка его любит, то пусть радуется. Покинув ее, он, по крайней мере, останется в живых…

Разговор закончился, не принеся ничего нового, но мне и так хватило услышанного.

Я вернулась в свою комнату и, запершись там, не вышла к ужину. Всю ночь я обдумывала ситуацию. К рассвету у меня созрело решение. Для меня вопрос был ясен: Август любит меня, однако силы, превосходящие его собственные, вынуждают его меня бросить. Конечно, он мог бы разоблачить заговор и получить защиту коменданта. Но, если он предаст своих товарищей, у Августа не будет ни единого шанса избежать их мести.

Стало быть, я сама должна избавить его от этой угрозы. Такую цену надо было заплатить, чтобы наша любовь не погибла.

Видите, я была по-прежнему наивна, но во мне ничего не осталось от той пассивной и покорной девушки, какой я была еще несколько недель назад. Я созрела, чтобы использовать любые средства, пусть даже смертельно опасные. Мои рассуждения были просты, как и все заблуждения. Я не могла сама донести эти сведения до коменданта. Скорее всего, он просто не принял бы их во внимание, как это произошло с торговцем-отравителем, который раскрыл ему все дело. А если бы и поверил, то не преминул бы обойтись с Августом так же, как с остальными, и вынести ему суровый приговор. В сущности, ведь отец примирился с нашим союзом только по принуждению. Он был бы счастлив отомстить не только Августу, но и мне самой.

Донос должен быть заслуживающим доверия и обстоятельным, исходящим от одного из заговорщиков. Тогда у меня будет время вмешаться и объяснить, что я все знала и что Август, хоть и не впрямую, приложил руку к раскрытию всего дела. Таким образом, он освободится от обязательств перед своими собратьями и на нем не будет ответственности за донос, а значит, не будет и угрозы мести.

У меня был единственный инструмент для достижения цели: Степанов.

Я предпочитаю сразу сказать вам, что по прошествии времени строго осуждаю себя за тогдашние поступки. Я слишком далеко зашла в своих ухищрениях влюбленной женщины, к тому же не знающей жизни, и повела себя безоглядно и чудовищно жестоко. Я послала свою горничную тайком предупредить Степанова. От моего имени она назначила ему свидание на опушке леса, у деревни, за холмом. Зимой я туда ездила кататься на санях, любовалась деревьями в инее и наблюдала, как по другому берегу реки бродит семейство бурых медведей.

Со стороны моего каюра опасаться было нечего — он едва говорил по-русски. Сразу после обеда я отправилась на прогулку и вскоре увидела Степанова — тот делал вид, что рубит лес, поджидая меня. Я велела остановить сани, и мы обменялись несколькими словами. Он снял шапку из выдры и мял ее в руках.

— Друг мой, — сказала я с лицемерием, которое сегодня приводит меня в ужас, — я все знаю о готовящемся заговоре, в котором вы, к несчастью, принимаете участие.

Он хотел было ответить, но из его рта вырвалось только облачко пара.

— Дело скоро будет раскрыто. Я потрясена обманом того, кого я любила. Он будет наказан в меру своего предательства.

Слабая улыбка тронула губы Степанова, раскрасневшегося от холода.

— Раз уж дело будет раскрыто, а так будет непременно, пусть лучше заговор раскроете вы. Вы избежите какого-либо наказания и в награду получите свободу.

Больше я ничего не сказала, но улыбка, озарившая лицо несчастного, давала понять, какие надежды пробудила я своими словами.

Я добавила, приказав каюру трогаться в путь:

— И не теряйте времени, если хотите оказаться первым.

Не успев вернуться к себе, я принялась писать отцу письмо, в котором признавалась, что узнала все о заговоре от самого Августа. Я объясняла, что он не мог противостоять давлению, которое оказывали на него бывшие товарищи по ссылке, и я сама уговорила его не идти на риск, донося на них. Вот почему я подговорила сделать это другого человека, которому, возможно, придется заплатить за донос жизнью.

Это нагромождение лжи имело единственной целью спасти Августа. Я только позабыла об одной детали — выяснить, что думает он сам.

В течение вечера ничего не произошло. Отец отужинал с нами и с самым непринужденным видом говорил на разные темы, касавшиеся поселения. Никакое послание ему не передавали. Все мы отправились спать в безмятежном настроении, которое с моей стороны было чистым притворством.

Вторую ночь подряд я не спала. Приотворив, несмотря на холод, окно, я ожидала услышать крики, которые могли донестись со стороны хижин. Но все было тихо. Буря разразилась только рано утром.

Когда мы собрались за легким завтраком, стражник явился доложить отцу, что между ссыльными и казаками произошла стычка. Отец бросил салфетку на стол и встал.

— Они у меня получат, — бросил он.

Я смутно чувствовала, что этот инцидент как-то связан с заговором, но не могла понять, как именно. Мать заметила мою нервозность и, не зная ее причины, протянула руку, чтобы погладить меня и успокоить.

Отец чуть позже вернулся и занял свое место за столом. Он рассказал, что на одного из ссыльных напали его же товарищи, утверждая, что он пытался их отравить.

— Опять! — воскликнула мать.

— Здесь это дело обычное.

Когда нападавшие схватили предполагаемого отравителя, тот стал кричать, и прибежали солдаты, проходившие рядом с лачугой. Ссыльные отказались выдавать своего пленника, тогда вмешались другие солдаты. Спор вылился в форменное сражение.

— Что вы решили? — спросила я, не показывая, как меня волнует его ответ.

— Я вернул солдат туда, где они расквартированы, и предоставил ссыльным самим улаживать свои дела.

— Что они сделают со своим товарищем?

— Будут судить, вероятно. Они в этом достаточно поднаторели, и я могу на них положиться, когда речь идет об их внутренних распрях.

Потянувшись на стуле, он сделал жест, как будто умывал руки.

— А как зовут виновника волнений?

— Кажется, это человек, который считается вашим поклонником, дочь моя. Еще один. Мне начинает казаться, что вы излишне популярны среди этих бесчестных людей.

— Вы преувеличиваете, отец. Поклонник у меня всего один. Бедняга, и я ничем не виновата в его безумии. Его зовут…

— Степанов. Именно он. Так вот, что-то подсказывает мне, что ваши дорогие ссыльные скоро вас от него избавят.

Я встала, не говоря ни слова. Кровь отлила у меня от лица, и я чувствовала, что сейчас потеряю сознание. Что этот никчемный Степанов мог натворить? Заговор так и не раскрыт, а между тем ссыльные едва его не убили… Может, он распустил язык, предупредил кого-нибудь о своих намерениях? Я поднялась в свою комнату за шубой и меховыми сапогами. Проходя мимо зеркала, заметила, что я бледна до синевы. Через десять минут я услышала, как повозка отца тронулась с места под перезвон колокольчиков. Я знала, что отец собирался в порт. Едва он отбыл, я вышла и со всех ног кинулась к лачугам ссыльных.

VI

В лачугах царило смятение. Ссыльные с замкнутыми лицами входили и выходили. В самых старых домах, где собирались маленькие группы заговорщиков, шли оживленные споры. Стоило им меня заметить, как все умолкали.

Я искала Августа. Он наткнулся на меня случайно, когда шел с опущенной головой, направляясь из одного собрания в другое. Узнав меня, он быстро согнал с лица мелькнувшее выражение досады и заставил себя перейти на ласковый тон.

— Афанасия! Какое счастье… вы меня искали?

Я ухватилась за колкие рукава его толстой шубы. Уходя из дома, я забыла надеть перчатки. Мороз нещадно щипал руки.

— Давайте найдем место, где мы могли бы остаться одни.

Казалось, он не понял моей просьбы, думая, что я жду от него ласки.

— У меня сейчас неотложные дела…

— У меня тоже. Мне необходимо немедленно переговорить с вами.

Август огляделся вокруг и с недовольным видом зашагал к лачуге, стоящей немного на отшибе. Мы зашли в нее. Она была необитаемой и служила чем-то вроде склада. Тюки мехов громоздились почти до потолка. От них шел кислый запах плохо выделанной кожи. Но главное, они заглушали звук. Август прикрыл дверь, которая запиралась изнутри на грубо выпиленную деревянную щеколду. Зажег две свечи, стоящие на бочке.

— Где Степанов? — сразу же спросила я.

— Степанов? Почему вас волнует эта жалкая личность?

— Отвечайте.

— Он недалеко отсюда, в надежном месте, под охраной наших друзей.

— Живой?

— Больной, как мне сказали. Но да, живой. А что?

— Что именно он сделал?

Август сурово на меня посмотрел. В голове у него наверняка вертелось множество вопросов по поводу моих чувств к этому человеку, который никогда не делал тайны из своей страсти ко мне.

— Отвечайте, умоляю. Потом я вам открою, в чем тут дело.

— Ну что ж, он попытался отравить нас, и мы схватили его в тот момент, когда он готовил у себя зелье.

Я посмотрела Августу прямо в глаза. Он выдержал мой взгляд, не моргнув.

— Это ложь, — сказала я. — Он хотел раскрыть ваш заговор, а вы ему помешали.

— Наш заговор?..

— Не будем терять время, друг мой. Я все знаю. Бегство, которое вы замыслили, двадцать четыре заговорщика, судно, которое вы собираетесь захватить, чтобы покинуть Камчатку.

Август остолбенел. Я затруднялась определить выражение его лица: в нем боролись страх, удивление, гнев, любовь тоже, как я надеялась.

— Я только хочу знать, что сделал Степанов.

Он заколебался, потом ответил глухим голосом:

— Он попросил о встрече с комендантом, чтобы раскрыть ему тайну. Это было вчера после полудня. Караульный его не пустил.

— А потом?

— Он вернулся к себе и начал писать длинный донос. У нас были все основания следить за ним. Один из наших зашел к нему под каким-то предлогом и застал его сидящим за столом и чиркающим по бумаге. Я приказал схватить его. Он заорал. Проходящий казацкий дозор стал его защищать. Наши друзья объединились, чтобы помешать им. Подошло подкрепление. В конце концов подъехал комендант и успокоил войска. И предоставил нам судить несчастного.

— Что вы с ним сделаете?

— Я еще не знаю. Помешаем навредить нам.

— Выслушайте меня, Август.

Пришло время во всем признаться. Я присела на тюк с мехами и предложила ему сделать то же самое.

— Я выяснила все подробности вашего заговора благодаря болтливости моей горничной. И это я попросила бедного безумца, у которого в голове бредовые грезы, донести о заговоре моему отцу.

— Вы!

— Я.

— Но… почему?

— Чтобы спасти вас, Август. Я знаю, что вы связаны обязательствами, что ссыльные вынуждают вас следовать за ними. Я хотела освободить вас, вот и все. И если этот способ оказался негодным, нам следует придумать другой. Я не покину вас, Август.

Я видела, как менялось его лицо, пока я говорила. Он открыл рот, чтобы ответить, но слова не шли. Он поднялся, отвернулся к костяным ребрам хижины, потом встал ко мне лицом:

— Ничей я не пленник, Афанасия.

— Что вы хотите сказать?

— Я по доброй воле вступил в этот заговор и остаюсь в нем без всякого принуждения.

— Вы заявляете мне, что… вы меня обманули?

Приглушенная атмосфера замкнутого пространства, колеблющееся пламя свечей, животный запах мехов, наваленных в полутьме, — все придавало сцене странную торжественность. Когда Август приблизился, чтобы доверить мне свои мысли, он показался мне прекрасным, как никогда. Как бы неприятно мне ни было услышать его слова, вид его очерченного тенями лица, благородство манер, гармоничные движения сильных рук наполнили меня неожиданным счастьем.

— Афанасия, вы ведь знаете, каково мое происхождение и какое положение я занимал до плена? Мы достаточно говорили об этом, и вы пролили слишком много слез над моей разбитой судьбой. Неужели вы думаете, что мне достаточно той свободы, которую дал мне ваш отец? Настоящая свобода для меня — это занять свое место в мире, вырваться из царящего здесь абсолютного произвола. Назначат другого коменданта, и он будет вправе опять заковать меня в кандалы. Какая надежда останется мне, пусть свободному, покинуть эту унылую дыру?

— Но я… — вырвалось у меня.

— Вы, Афанасия, вы… Что я могу вам предложить? Брак, который превратит вас в жену ссыльного и поселить в одной из этих лачуг, которую обставила ваша мать и куда я заглянул во время одной из поездок на побережье? Жизнь в окружении свинцовых горизонтов, среди изгнанников и медведей. Если только я чудом не получу какой-нибудь пост в сибирском городке, который покажется нам чудесным, потому что будет чуть ближе к Москве…

Я молчала. Слова Августа звучали весьма убедительно. Однако общий смысл его речи казался мне проникнутым ложью — как деревья, источенные жучками, еще хранят видимость здоровья, хотя уже готовы рассыпаться в прах.

— В таком случае зачем же вы меня…

Август опустил глаза. Когда он начал отвечать, благожелательная мягкость его голоса возмутила меня еще больше, чем сами слова.

— Признаюсь, когда я прибыл сюда, то постарался снискать благосклонность коменданта и добился этого, давая уроки языков и музыки, которые доставили нам столько радости. Вы растрогали меня, Афанасия, и ваше общество всегда доставляло мне большое удовольствие. Однако же это вы…

Его смутил мой суровый вид, и он продолжил, напустив на себя ложную веселость:

— …это вы оказали мне честь своим признанием в любви, выступив заступницей — да так смело — перед вашим отцом, чтобы добиться моей свободы и предложить супружество.

Я вскочила. Лицо горело от оскорбления, словно он надавал мне пощечин. Мне захотелось плакать, но слезы высушил жар возмущения, которым пылало все мое существо.

Без сомнения, это были решающие мгновения в моей жизни. Именно в ту минуту я рассталась с детством и его наивными мечтаниями. В напряженной тишине крошечной хижины я увидела все: мою прошлую жизнь и жизнь будущую, необозримый ход существования, которое до сих пор я сводила к тесным рамкам семьи и замужества. В тот момент я и стала той, кем остаюсь до сегодняшнего дня.

— Вы лжете, друг мой, — сказала я, поворачиваясь к Августу, которого поразила произошедшая во мне перемена. — Вы лжете мне, а главное, вы лжете самому себе. Однако во многом вы правы.

Я сделала шаг вперед.

— Я люблю вас, Август, и вы тоже меня любите. Об этом вы не говорите. Но я в этом уверена. Не думаю, что вам уже случалось пережить подобную страсть. Вот почему вы не сумели ее распознать.

Я на мгновение замолкла, расхаживая вокруг Августа, который опять присел у свечей, и продолжила, словно размышляя вслух:

— И все же вы правы: я хотела, чтобы вы заплатили за нашу любовь слишком дорогую цену. Я решила, что добилась для вас свободы, а на самом деле собиралась заточить вас в невыносимой перспективе пошлого брака, душной жизни в тесных берегах.

Откуда брались эти слова, удивлявшие меня саму? Мне казалось, что я открываю неведомый континент, одновременно описывая его.

— Что касается вас, — снова заговорила я, — вы не говорите правды, возможно, потому, что сами ее не знаете.

Август приподнял брови.

— Я хочу сказать, что вы стремитесь к побегу не затем, чтобы занять подобающее место в стране, где вы родились.

— Не затем?

— Нет. Вы сами рассказывали мне, что, несмотря на многочисленные попытки, все там потеряли, а ваша государыня запретила вам туда возвращаться.

— Это верно. И что тогда?

Я подтянула тюк с мехами и пристроила его напротив Августа. Села и взяла его руки в свои.

— Тогда получается, что свободой вы называете неизвестность и вашим поприщем становится целый мир, со всем лучшим, если оно вам суждено, и всем худшим, если оно должно случиться. Я понимаю это и хочу, чтобы вы знали: мое самое горячее желание — увидеть, как к вам приходит это счастье. И разделить его с вами.

Я приблизила его руки к своему лицу и только тогда дала волю слезам.

— Почему вы не попросили меня последовать за вами? — сказала я меж двух всхлипов. — Я пойду за вами на край света.

Август плакал вместе со мной. Посмотрите на него сейчас, на этого большого дурня: он готов пролить слезу всякий раз, когда мы говорим о том трагическом и чудесном моменте.

— Никогда, — ответил он, — никогда я не осмелился бы предложить вам такое.

— Но когда любят по-настоящему, Август, то желают счастья любимому. Я предложила вам то, что еще вчера считала единственным выходом, обеспечивающим это счастье. Но теперь я вижу другой выход, принимаю его и даже желаю.

Мы встали и поцеловались с такой яростной страстью, какой еще никогда не испытывали.

Между нами не осталось ни недомолвок, ни условностей, которые до той поры мешали проявиться желанию и нежности. Осмелюсь ли я признаться, что там, на груде мехов, в хижине, лишенной минимальных удобств, я и стала настоящей женой Августа?

Мы еще долго лежали, сплетясь, и слушали царящую снаружи тишину. Нас наверняка искали, но никому не пришло в голову обнаружить нас в нашем укрытии. Обмениваясь любовными признаниями, мы обговорили наши будущие роли. Отныне я была полноправной участницей заговора и в этом качестве поклялась хранить тайну. Сначала все должно было оставаться без изменений, и мне предстояло занимать привычное место подле родителей. Я буду куда полезнее внутри форта, где смогу за всем наблюдать.

Я получила от Августа заверение, что Степанова не казнят. Раз уж я позволила себе играть жизнью несчастного, то как минимум обязана была ее сохранить.

Потом, расцеловавшись на прощание, мы с сожалением вынуждены были расстаться. Уже наступила ночь. Я тихонько вернулась в острог, Август пошел своей дорогой.

У себя в комнате, чтобы успокоить нервы, я взяла «Новую Элоизу». Это было странно. Роман, который я столько раз читала, вдруг заново открылся мне, приобретя совершенно иной смысл. Я представляла себе, как Элоиза, вместо того чтобы дожидаться возвращения Сен-Пре в Кларансе, бросается за ним в южные моря и переживает приключения, схожие с приключениями адмирала Ансона[26], — книга с их описанием всегда лежала у Августа на столе. Мне казалось, что самые счастливые минуты ждали их на тех сказочных путях, неизведанных и переменчивых — во всем, кроме любви, которая никогда бы их не покинула.

VII

Заговор ссыльных — к моменту, когда Август к нему присоединился, — уже претерпел множество превратностей. Заговорщики разрабатывали один план за другим, но все они казались обреченными на неудачу.

Первой мыслью было использовать для бегства один из торговых кораблей, экипаж которого поднял бунт. Это выглядело слишком рискованным. Затем Август предложил получить у коменданта острога разрешение на использование какого-нибудь судна для перевозки добровольцев в колонию, которую он якобы собирался основать на мысе Лопатка. А там уже заговорщики заставили бы корабль продолжить путь. Но комендант отнесся к просьбе весьма холодно, тем более что у него было очень мало судов для собственных нужд.

И наконец, последней идеей, которую и принялись осуществлять, было заручиться поддержкой экипажа и командования корабля, который время от времени курсировал между Камчаткой и Охотском, поселением на материке. Назывался корабль «Святые Петр и Павел». Его капитан согласился помочь ссыльным. Помимо вознаграждения, которого он ожидал за свое предательство, ему еще была дана гарантия, что на борт будет взята одна женщина из Большерецка, его любовница.

Но многое оставалось неясным. Посадка ссыльных на корабль неизбежно привлечет внимание. Если комендант пошлет войска с приказом вмешаться, заговорщики попадут в ловушку и не смогут оказать должного сопротивления.

Помимо этих трудностей возрастал риск, что заговор будет раскрыт. Много раз возникали серьезные угрозы, на которые предводители заговорщиков реагировали самым жестким образом, вплоть до убийства подозреваемых. Просто чудо, что слухи не дошли до властей. На самом деле комендант больше боялся коренного населения, чем ссыльных. Он подозревал, что местные жители постоянно замышляют смуту. Он подавлял эти воображаемые восстания с чудовищной жестокостью. Ему случалось отдавать приказ уничтожить целые деревни. Полиция применяла пытки, чтобы вырвать признание у невиновных, что влекло за собой новые мучения.

Со стороны ссыльных комендант вроде бы не ждал опасности — возможно, потому, что кичился благородным обращением с ними и рассчитывал на ответное уважение. Такое доверие всячески поддерживалось Августом, который умудрился если не внушить к себе любовь, то играть навязанную роль примерного сына.

Но если сам комендант ничего не ведал, то у его начальника канцелярии давно зародились подозрения. Августу намного труднее было разыгрывать перед ним невинного простачка, потому что тот видел его за шахматами и знал, на какую изощренную хитрость и скрытность Август способен. К тому же начальник канцелярии поддерживал постоянную связь с разными людьми и среди прочих со своим двоюродным братом Измайловым, который стремился погубить Августа — то ли из ревности, то ли из-за соблазна получить награду, а может, из простого желания выслужиться, присущего любому придворному. Эти люди часто посещали приезжих и осевших здесь ссыльных, могли слышать кое-какие разговоры и предвидеть события, о чем сообщали начальнику канцелярии.

Последний раз тревогу подняли почти сразу после того, как я примкнула к заговорщикам. Я могла своими глазами наблюдать за происходящим непосредственно у нас дома.

Вызванный отцом, которому доложили о подозрениях, Август с большой ловкостью опроверг все обвинения, назвав их пустым вымыслом. До последнего мгновения я боялась, что он спасует. Но он сумел убедить коменданта, что эти россказни — следствие зависти. Раскрыл маленький секрет, сказав, что у его обвинителя есть любовница, которая не обходит своей благосклонностью одного из его товарищей-ссыльных. Эта тонкая смесь правды — комендант вызвал женщину, и та призналась — и лжи позволила отрицать очевидное. Но сколько еще времени это продлится? Слишком часто все висело на волоске, слишком много возникало подозрений и слухов, чтобы рано или поздно отец, в свою очередь, не заподозрил истину.

Последний случай ясно дал Августу понять, что столкновение неизбежно, а его исход весьма сомнителен. Следовало подготовиться к силовой схватке. Август потребовал себе всей полноты власти, так что стал кем-то вроде главнокомандующего. Он принял военные меры, продиктованные его первой профессией. Разделил заговорщиков на группы, поставив во главе каждой своего командира. Так, Олег Винблад возглавил правое крыло, а Хрущев — левое. Заговорщики уже давно запаслись оружием, которое должны были забрать с собой, чтобы преодолевать опасности путешествия. Август раздал его всем участникам. Он велел разрушить мостик через ручей, отделявший лагерь казаков от деревни ссыльных. Вместо него положили узкую доску, по которой можно было пройти только поодиночке. Он организовал патрули и обязал всех спать с оружием наготове.

В конце последнего своего визита, когда он должен был ответить на обвинения начальника канцелярии, Август улучил момент, чтобы зайти ко мне в комнату и поцеловать меня. Мы свели к минимуму любовные излияния, целиком отдавшись новой роли — роли сообщников. Поскольку я жила в остроге, то находилась в средоточии власти и должна была подмечать малейшие изменения в поведении коменданта. Мне следовало подстеречь момент, когда он окончательно убедится в виновности Августа. В случае если отец решит арестовать его и станет предпринимать соответствующие меры, я должна буду послать к Августу свою горничную с красной лентой.

Долго ждать не пришлось. Уже назавтра после долгого совещания с начальником канцелярии отец отдал приказ судейским схватить Августа. Я послала ленту и затаилась.

Ожидание показалось мне невыносимо долгим. У меня все валилось из рук. Я слышала, как отец в гостиной мечет гром и молнии. Чуть позже я столкнулась с ним в коридоре: он надел парадный мундир и держал в руке саблю.

— Вы собрались на парад, отец мой?

Он выругался. Было ясно, что отныне он распространил на меня ту же ненависть, которую теперь питал к Августу. И если в отношении меня он, несмотря ни на что, еще проявлял сдержанность в физическом проявлении этой ненависти, то следовало опасаться, что на Августа она обрушится самым яростным и жестоким образом. Возвращаясь в свою комнату, я дрожала.

Секретарь отца зашел ко мне с приказом написать Августу письмо с просьбой прийти ко мне в острог. Из этого я сделала вывод, что официальные способы оказались несостоятельными и теперь власти пытались прибегнуть к хитрости. Я попросила секретаря оставить меня одну на несколько минут, чтобы я могла сосредоточиться и сочинить послание. Я использовала это время, чтобы выдернуть несколько ниток из красной ленты и незаметно вложить их в конверт. Потом я позвала секретаря, дала ему прочитать текст, потом сложила листок, убрала в конверт и запечатала. Я надеялась, что Август догадается потрясти конверт. Было бы особенно ужасно послужить инструментом его пленения.

И снова началось ожидание. Ко мне пришла мать, и мы были вместе, когда со стороны деревни ссыльных послышалась перестрелка. Никакого сомнения, что казаки пошли на приступ. Скоро раздалась и орудийная пальба.

Представьте себе мое состояние. В той фазе любви, когда совершенно естественно трепетать за любимое существо, даже если ему ничего не грозит, я должна была претерпеть, никак не выказывая свою тревогу, самую мучительную неуверенность в его безопасности и даже жизни.

Мать, хотя и не знала о моем участии в заговоре, понимала смятение влюбленной. Она обняла меня и прижала к себе. Ее нежность принесла мне облегчение, но я не была настроена пассивно ждать. Мне не терпелось действовать. Я старалась не прижиматься ухом к шелестящей тафте ее платья, чтобы ничего не упустить в отдаленном шуме схватки.

В какой-то момент мне показалось, что звуки усилились. Я не смела сделать единственный логический вывод, что ссыльные взяли верх и атакующие двигаются в сторону крепости. Вскоре сомнений не осталось: бой шел во дворе.

Я горела желанием присоединиться к нападавшим, открыть им двери, взяться за оружие. Но я дала Августу слово ничем не выдавать нашего сговора. Не вполне представляя, как развиваются события, я застыла в ожидании, и мать думала, что я разделяю ее ужас. Она кинулась к окну и закричала нападавшим, чтобы они пощадили нашу семью. Мы редко говорили между собой о чудовищных бойнях, происходивших в Сибири во время восстаний коренных жителей и заключенных. Но в памяти каждой из нас хранились трагические истории.

— Они поднимаются! — воскликнула мать.

С этими словами она кинулась к лестнице, чтобы отыскать на втором этаже брата. Я воспользовалась этим, чтобы покинуть свою комнату и осторожно двинуться по коридору. Я дошла до гостиной. Дверь была приоткрыта, и передо мной предстало поразительное зрелище. Комендант острога в парадной форме, с плюмажем, большими глотками приканчивал штоф водки. В гостиной хранился небольшой запас отборного алкоголя, доставленного с материка, который приберегали для смакования после особо торжественных ужинов. Я заметила, что бутылки по большей части уже пусты и валяются на полу. У него был остекленевший взгляд и лицо, искаженное жуткой смесью страха и ненависти.

Внезапно обе створки двери гостиной распахнулись и появилась группа взмыленных арестантов, которые размахивали пистолетами и саблями. Во главе их был Август.

При виде коменданта острога нападавшие застыли. После недолгого колебания Август вышел вперед:

— Бросьте оружие, господин Нилов. Мы победили ваших людей.

Отец не двинулся с места. Он выпрямился, но алкоголь мешал ему твердо стоять на ногах.

— Если вы не окажете сопротивления, — продолжил Август, — вам не причинят вреда.

Он медленно пошел вперед, опустив пистолет и протягивая свободную руку.

— Отдайте мне вашу саблю.

Дальнейшее произошло в долю секунды. Комендант, собрав силы, приумноженные яростью, прыгнул на Августа, схватил его за шею и начал душить. От неожиданности тот выронил оружие. Отец выхватил пистолет, приставил его к виску противника, который уже задыхался.

Кто-то из ссыльных выстрелил. Пуля попала в сплетенные тела. К несчастью, именно Август стоял ближе. Пуля вошла ему в руку. Он вскрикнул. Я окаменела от ужаса при виде того, что происходило рядом со мной, но была неспособна ничего предпринять.

Ободренный успехом, отец прокричал нападавшим, чтобы они отошли на лестничную площадку и закрыли дверь. Заворчав, те решили отступить и покинули гостиную. Когда обе дверные створки закрылись, губернатор ослабил хватку на шее Августа, и тот со стоном упал на пол. Отец держал его на прицеле. Он уставил на него выпученные от ярости глаза.

— Ты соблазнил мою дочь, осквернил мой дом, предал мое доверие. Ты жалкая тварь, чудовище, недостойное жить.

Я понимала, что он не собирается воспользоваться полученным преимуществом. Он был слишком вне себя, чтобы разумно распорядиться заложником. Он мог бы прикрыться им, чтобы дать время своим людям оправиться от удара, договориться с нападавшими о перемирии или хотя бы об условиях достойной капитуляции. Увы, им владело одно только стремление к мести и убийству. В полном смятении я пыталась придумать, что мне делать. Войти в комнату означало превратиться в мишень для случайного выстрела — настолько сознание этого пьяницы было затуманено. В это мгновение мать, прижимавшая к себе брата, позвала меня с другого конца коридора. Я повернулась к ней.

В гостиной прогремел выстрел. Мгновенно развернувшись, я увидела жуткую сцену. Один из товарищей Августа мощным ударом распахнул парадную дверь и выпалил в коменданта из двух пистолетов.

Господин Нилов, получив две пули прямо в голову, упал навзничь. Тут же пять человек кинулись к нему, чтобы прикончить.

Воцарилось общее смятение. Мать, перепуганная выстрелами, бросилась в гостиную, думая, что еще может помочь мужу. Я последовала за ней, умирая от тревоги за Августа.

Но с другой стороны гостиной ссыльные, увидев, как открывается дверь, решили, что им оказывают вооруженное сопротивление, и направили на нас оружие. Они кричали нам, чтобы мы не двигались. Пока двое из них удостоверялись, что комендант мертв, остальные подняли Августа и понесли, по-прежнему держа нас на почтительном расстоянии.

Через несколько мгновений мы остались одни в пустой комнате, где лежало лишь обезображенное тело. Мне пришлось поддержать мать. По доброте своей она оплакивала мужчину, из-за жестокости которого ей пришлось претерпеть столько страданий.

* * *

Когда эти страшные минуты остались позади, в крепости воцарилось спокойствие. Вернулись и стражники, и слуги. Но кое-что изменилось: восставшие одержали полную победу. Ссыльные под командованием Августа взяли верх над казаками, которые не ожидали подобного сопротивления. Мятежники их разоружили, захватив весь арсенал, включая пушки. Эта первая победа могла быть сведена на нет, потому что уцелевшие солдаты готовились перейти в контрнаступление. Они ждали приказа, но смерть начальника положила конец робким попыткам сопротивления. К тому же ссыльные вернулись в свой лагерь, уводя с собой заложников.

Что будет дальше? По слухам выходило, что мятежники снаряжают в порту корабль, и я поняла, что осуществляется план, о котором мне рассказывал Август. Вооруженные ссыльные вернулись в крепость за продуктами и боеприпасами. Другие, заставив открыть надежно запертые шкафы канцелярии, аккуратно доставали оттуда архивы, укладывали в сундуки и увозили на тележках.

Я ждала. Успех заговора наполнил меня радостью, которую я старалась скрыть от всех, и особенно от моей бедной матери. Расспросив нескольких мятежников, которые приходили за очередным грузом архивов, я узнала, что Август жив. Но мне, как и всем, кто имел отношение к прежней власти, было запрещено покидать пределы острога. Приходилось ждать знака. Я надеялась, что за мной придет или сам Август, или кто-то из его товарищей. Но чем дольше длилось ожидание, тем больше был риск, что корвет «Святые Петр и Павел» будет готов и снимется с якоря…

Не дожидаясь дальнейшего развития событий, я приняла решение. Накануне горничная попрощалась со мной и последовала за своим возлюбленным на корабль. Готовясь к тому, что я намеревалась предпринять, я попросила ее принести мне из прачечной один из мужских костюмов, отданных в стирку. Вечером я закрыла свою комнату на щеколду, сняла платье, надела рубашку и панталоны. Связала пучком свои длинные волосы и спрятала их под шапкой. Одевшись так, я открыла окно и вылезла во двор.

В начале мая ночи еще очень прохладные, а я была легко одета. Стуча зубами, я пробралась от стены ко рву, а потом в деревню ссыльных. Когда я перешла по доске протоку, кто-то из мятежников припечатал меня к земле. Держа за запястья, он грубо потащил меня в хижину, где заседал совет. Когда он подтолкнул меня ближе к свечам, я услышала, как какой-то мужчина воскликнул:

— Афанасия!

Это был Олег, друг Августа. Я во всем призналась, но чувствовала, что присутствующие все еще сомневались в моем рассказе.

— Отведите меня к Августу, если хотите узнать правду.

Они так и сделали. Я нашла его очень ослабевшим и в лихорадке. Его должны были перевезти после полудня. К счастью, кровопускание позволило ему прийти в сознание.

Увидев меня, он улыбнулся, и я бросилась в его объятия. Он уверил меня, что я правильно сделала, что сбежала. Я выставила из хижины всех ссыльных и заявила, что с этого момента я, и только я буду ухаживать за ним днем и ночью, пока он не выздоровеет.

Август был очень счастлив такой развязкой. Он наговорил мне тысячу нежностей, на которые я отвечала, плача от счастья. Мы поклялись больше не расставаться. И как видите, господин Франклин, поскольку мы сидим сегодня перед вами, так все и вышло. Или почти так. Но это другая история.

* * *

Афанасия произнесла эти слова почти шепотом, потому что Бенджамин Франклин, до того подававший признаки большого возбуждения, в конце концов задремал.

Вызванный секретарем великого человека, незаметно зашел его врач, присутствовавший при окончании рассказа. Он подошел к Афанасии и наклонился к ней. Это был верзила, одетый в коротковатые брюки и поношенный сюртук. Его мрачное безусое лицо в опушке бороды казалось еще более вытянутым.

— Вы не должны больше его волновать, — прошелестел он. — У господина Франклина уже был один удар, и любое перевозбуждение может оказаться для него…

— Что! — вскричал Франклин, резко выпрямляясь. — Что вы там несете, Гидеон? И вообще, кто вас вызвал? Я не болен, а история, которую рассказывает мадам, куда полезнее для меня, чем все ваши мерзкие микстуры.

— Я говорю чистую правду, — перешел в наступление врач. — Если вы меня не слушаете…

— Нет! — гаркнул Франклин. — Я вас не слушаю. Представьте себе, я слушаю их. И если мне предложат такие же захватывающие истории вместо вечных жалоб, которыми меня ежедневно донимают, мне станет куда лучше.

Врач выпрямился во весь рост и принял возмущенный вид:

— Раз такое дело…

— Да, именно такое.

Франклин схватил свою палку, упавшую на пол рядом с креслом. Он был настолько разъярен, что доктор, побоявшись получить удар, отступил на шаг.

— Продолжайте, мадам, пожалуйста.

Афанасия и Август обменялись встревоженными взглядами.

— Видите ли, господин Франклин… мы бы с удовольствием. Но уже очень поздно.

На улице зажглись фонари, и только их бледный свет, падавший сквозь оконный переплет, позволял что-то разглядеть в комнате. Август принял огонь на себя.

— Я сменю Афанасию, — сказал он. — Продолжение истории обещает много неожиданностей, вот увидите. После того как мы покинули Большерецк, перед нами открылся целый мир со всеми его опасностями.

— Я так и думал, а потому хочу услышать ваш рассказ немедленно.

— Однако если мы приступим к этой части истории, то сможем прерваться очень нескоро. Иначе недосказанность станет для вас еще невыносимее.

Франклин покачал головой. Эти доводы немного поколебали его решимость.

— Итак, — продолжил Август, — я предлагаю немного передохнуть. Завтра прямо с утра мы вернемся, и вы услышите, как мы оказались на другом конце света.

Старик заворчал, достал платок и не спеша зарылся в него носом. Потом свернул его с надутым видом и, засовывая обратно в карман, заключил:

— Ладно. Завтра. Но с самого утра! Полагаюсь на вас.

Секретарь помог ему встать, и он, сгорбившись, покинул комнату. Врач испустил тяжелый вздох, испепелил посетителей взглядом и вышел, не попрощавшись.

Август

I

Это был двенадцатый день месяца мая.

Мне еще не исполнилось и тридцати.

Корвет «Святые Петр и Павел» медленно спускался по реке, чтобы преодолеть фарватер порта и выйти в море.

Взошло солнце, положив начало первым хорошим дням года. Это мгновение я запомнил навсегда. После долгих недель тайных сговоров, предательства, тревоги и, наконец, боя мы были свободны.

Весь экипаж и пассажиры судна прилипли к планширам. Молчаливые и серьезные мужчины и женщины смотрели, как медленно проплывает синеватый берег портового бассейна, который мы пересекали, чтобы через судовой проход выйти в открытое море.

Вода едва колыхалась, и густые заросли тростника, словно продолжение берега, слились в плотную колючую полосу, соединяя воду и сушу. Вереница длинношеих птиц, направляющихся к северу, образовала крест с кильватером судна, и это показалось нам добрым предзнаменованием. Обычно те, кто поднимается на борт, отправляясь в долгое путешествие, машут руками, кричат, посылают последние приветы близким, остающимся на берегу. Но мы не покидали здесь ничего, кроме ссылки и несчастий. Мы ждали, что почувствуем радость. Но сердца наши сжала бесконечная грусть.

В момент ухода наша глубокая нищета, крайняя удаленность места нашей ссылки, жестокое одиночество предстали перед нами во всей своей неприглядности. Как узник, через много лет возвращающийся к месту своего заточения, сокрушается о судьбе, всю тяжесть которой он не смог сразу оценить, так и мы чувствовали, как нас затопила жалость, объектом которой были мы сами.

Глядя на проплывающие мимо нас бесконечные пустоши и безводные степи, служившие стенами нашей тюрьмы, мы проникались уверенностью, что бегство от такой судьбы было острой необходимостью. И в то же время мы начинали осознавать, в какую бесконечность погружаемся, решившись на этот побег.

С одной стороны, мы испытывали огромное облегчение, и, когда зазвучал «Te Deum»[27], у каждого из нас полились искренние слезы. А с другой — каким бы тяжким ни было наше пребывание на Камчатке, оно давало нам безопасность и обжитой приют, которые мы только что утратили. Открывающееся перед нами пространство было полно неизвестности, опасностей, а возможно, и злоключений.

Когда мы наконец-то вышли в проход, позволявший миновать цепь дюн и оказаться в открытом море, зыбь сотрясла корабль, словно предупреждая, что отныне и навсегда мы в руках океана. На борту все отступили на шаг, и даже те, кто был не склонен обращаться к Богу, перекрестились.

Странно, но, пока мы на малой скорости двигались к открытой воде, небо заволокло черными тучами. Сначала пошел дождь, а вскоре капли стали бесшумными и мягкими, в воздухе замелькали хлопья: начался снегопад.

Густой туман окутал нас, будто желая показать, что нам не только предстоит двигаться в пустынной необъятности, но и делать это вслепую.

Мои познания в морском деле естественным образом выдвинули меня в капитаны. С самого отплытия я стоял на полуюте, нависающем над большой палубой и собравшейся там толпой. Как только набежали первые валы, ударившие по касательной и закружившие корабль, дрожь ужаса пробежала и по экипажу, и по пассажирам. Они уставились на горизонт, но не смогли различить берег — по той простой причине, что его там уже не было. Тогда одновременно и без чьей-либо команды десятки голов повернулись ко мне. В это мгновение я понял, что в сердцах этих людей живет столько же мужества, сколько и предательства, столько же надежды на свободу, сколько и готовности рабски служить. И я должен быть готов ко всему, не зная, с какой стороны ждать ударов.

Всего на корабль поднялись девяносто шесть человек. Среди них были все мои товарищи по ссылке, все, кто ушел со мной из Казани, и, конечно же, Олег Винблад, путь которого был еще длиннее. С нами была и большая часть ссыльных, они присоединились к нам позже, вместе с верным Хрущевым, искусным лекарем, чей талант будет для нас бесценен, и многими другими. С нами уплыли и несколько охотников и камчадалов. Мы решили принять их, потому что они выразили такое желание, и мы не стали доискиваться, какие ими двигали мотивы. Без сомнения, мы совершили ошибку и очень скоро это поняли. Но нам не хотелось омрачать эйфорию отъезда мрачными подозрениями и задними мыслями.

Наше милосердие распространилось даже на тех, кто подверг нас опасности, а то и предал. Так, Степанов, несмотря на более чем серьезные основания не доверять ему, был прощен и принят на борт. После его попытки выдать нас — и раз уж командир острога передал его судьбу в наши руки — мы очень сильно его напугали. Был собран суд из группы ссыльных, который убедил его, что он приговорен к смерти. Ему пришлось выпить горькое питье, которое он считал ядом, но на самом деле это был безобидный рассол. Его это так потрясло, что он на три дня впал в лихорадку и беспамятство. Похоже, он был достаточно наказан, и я лично пришел сказать ему, что он прощен. Он и правда оказался странным типом — так же безоглядно предался раскаянию, как до того предательству. Я с превеликим трудом уклонился от его объятий. И сделал ложный вывод, что отныне он будет мне верен.

Среди множества пассажиров на борту было девять женщин. Мы могли бы взять на борт и больше, и потребовалась изрядная твердость, чтобы запретить отплывающим мужчинам взять с собой подружек. Мы сделали несколько исключений только для тех дам, которым это было твердо обещано в обмен на оказанные услуги. Например, для горничной Афанасии.

Что до самой Афанасии, было очевидно, что я ее не покину. Она ухаживала за мной днем и ночью после того, как бежала из крепости. Мои чувства к ней остались прежними, однако все между нами стало иным благодаря ее убежденности и проницательности. Я не сразу осознал всю силу моей к ней привязанности. Я думал, что могу воспользоваться ее страстью, чтобы осуществить свой план побега. Но ее взгляд были куда проницательней моего, и она разглядела во мне любовь еще тогда, когда я питал иллюзию, что могу пренебречь своей симпатией к ней. Верно и то, что планы нашего с ней обустройства на Камчатке, которые строили для нас обоих ее родители, да и она сама, шли настолько вразрез с моим стремлением к свободе, что стали преградой чувству, которое я мог к ней питать.

Трагические события, которые нам пришлось пережить, все изменили. То, как она восприняла смерть Нилова, разрушение прочных основ ее существования и неизвестность новой жизни, полной скитаний и опасностей, вызывало мое глубокое восхищение. Было бы неверно сказать, что я влюбился в нее, ведь я уже давно был влюблен. Просто я больше не создавал препятствий для этой любви. Она заполнила меня без остатка, и, пока я выздоравливал, одно присутствие рядом Афанасии стало источником такого наслаждения, какого я еще никогда не испытывал.

Афанасия убежала из Большерецка в мужской одежде. Поднявшись на борт «Святых Петра и Павла», она решила остаться в этом обличье, объяснив мне, почему оно ей нравится. Остальные женщины на борту были служанками. Они не принимали никакого участия в совещаниях, на которых вырабатывались важные решения. Самим своим внешним видом Афанасия показывала, что категорически не согласится с подобным положением дел. Она была деятельной участницей заговора и собиралась оставаться такой же и во время путешествия. А еще она заявила, что при необходимости будет сражаться, и попросила меня научить ее обращаться с оружием.

Кстати, следует признать, что костюм юноши очень ей шел. Он придавал ей непринужденность, естественность и грацию, что воспламеняло мое желание еще сильней. Если она проводила весь день, бегая по палубе и карабкаясь на реи, то тем более волнующим было мое наслаждение, когда вечером я снимал с нее одежду и оставался с самой очаровательной и страстной из женщин.

Едва корабль оказался в неизвестности открытого моря, как наш маленький мирок на борту, на краткое мгновение слившийся воедино при звуках «Te Deum», начал выказывать свои сильные и слабые стороны, свои противоречия и угрозы. Обозначились роли каждого. Положение Афанасии не вызывало разногласий: она разделила со мной руководство экспедицией. И в этом смысле, пусть и не получив церковного благословения, мы уже были едины в горе и в радости.

После захвата острога потребовалось время, чтобы подготовить судно. Мы погрузили на борт большое количество припасов, дров, а также все архивы, которые нашли в канцелярии. Пока шла эта подготовка, мы предприняли превентивные меры, взяв заложниками нескольких казачьих офицеров. В момент отплытия их пришлось отпустить, и теперь ничто не мешало правительственным силам снарядить корабли и начать преследование.

Пока мы продвигались в тумане с подобранными парусами, постоянно промеряя глубину, нашим главным страхом было сесть на мель и оказаться в ловушке. Сквозь нависшее полотно тумана проступал ореол солнца, но оно нас не грело. Оглушающий шум, отсутствие видимости, ледяные испарения, витающие над свинцовым морем, навевали на пассажиров внезапную тревогу. Я тоже ее чувствовал, хотя старался не показывать вида.

Нам попадались острова, о близости которых сообщали слои плотного песка и ракушек, поднимаемые лотом. Они были слишком близко от Большерецка и слишком невелики, чтобы мы там остановились. В конце концов, не обнаружив преследования, которого так опасались, мы высадились на острове Беринга. Именно там тридцать лет назад умер капитан Беринг, который исследовал эти широты вплоть до самой Америки, служа российской короне.

Остров показался нам необитаемым, но, обследовав его внимательно, мы обнаружили следы человеческого присутствия. Вскоре мы выяснили, что там располагалась резиденция и командный пункт известного деятеля по фамилии Охотин. Этот человек промышлял в тех местах пиратством, и внушаемый им страх вкупе с таинственностью его происхождения послужили основой для множества рассказов, которые я слышал на Камчатке.

Узнав о нашем прибытии, Охотин решил со мной встретиться. Мы приняли меры предосторожности, чтобы не попасть в ловушку, но в результате встреча прошла гладко. У меня даже возникла симпатия к этому человеку, и дальнейшие события доказали, что она была взаимной. Когда он увидел переодетую мальчиком Афанасию, то сначала решил, что я разделяю его пристрастия, но потом осознал свою ошибку и посмеялся над ней. Его история была необычайна и в чем-то схожа с моей, поскольку он был саксонским дворянином, попавшим в плен в России и сосланным, как и я, в Сибирь. Вызвавшись принять участие в охоте на бобров, он нанялся на судно, плававшее в Охотском море, и завладел кораблем. С той поры он собрал вокруг себя сотни людей, сбежавших из ссылки, и бороздил прибрежные воды. Его поселение было хорошо укреплено и удобно обустроено. Он царил над маленькой империей островов и проливов, вынашивая план в один прекрасный день захватить Камчатку. С этой целью он предложил объединить наши силы.

Наша встреча, как и его предложение, значительно укрепили мое решение не задерживаться в здешних краях. Конечно, Охотин жил свободной жизнью. Но его свобода была ограничена этими глухими местами и пустынными островами. Он был господином — но над людьми, ни с одним из которых не мог вести беседу. Те немногие, на ком еще сохранялся налет культуры, только лишний раз напоминали ему, до какой степени он лишен понимания какого бы то ни было искусства и красоты. Одним словом, Охотин был тем, кем я не хотел стать. И Афанасия полностью разделяла мое мнение.

Башле был прав, советуя философам обратиться лицом к миру. Никогда я не мог предположить, что у свободы столько обличий, и то из них, которое я наблюдал у Охотина, очень напоминало плен.

Я отклонил предложение и объяснил, что его планы начнут осуществляться, только если он найдет опору в могущественной иностранной державе, способной поддержать его против России. Я пообещал, что помогу заключить такой союз, как только окажусь в Европе. А пока что нам следовало продолжить путь. Я убедил своих спутников, что необходимо отплыть как можно скорее. Они согласились с моим решением, но потребовали, чтобы мы совместно обсудили, в каком направлении двинемся дальше.

Я предложил повернуть на юг и добраться до Китая. Там нам откроются большие морские пути, которым доступен весь мир, и мы сможем направиться куда пожелаем. План был очень привлекателен, и многие ссыльные охотно с ним согласились. Но у плана было два слабых места: во-первых, ни один мореплаватель, отбывающий с Камчатки, еще не осуществлял подобного плаванья. Я составил перечень морских походов в этом районе, когда покойный Нилов поручил мне составить карты подведомственного ему края.

А главное, мой план не имел смысла для тех из нас, кто не горел желанием открывать для себя мир. Очень скоро выяснилось, что у большинства совсем иные чаяния. Камчадалы хотели остаться в знакомых местах. Охотники не представляли себе другой жизни, кроме как выслеживание куниц и соболей. И наконец, многие русские рассматривали перспективу покинуть пределы империи как новую ссылку. Они стремились выбраться с Камчатки лишь в надежде обосноваться где-нибудь на материке, а вовсе не оказаться брошенными в неизвестность. По всем этим причинам и против моей воли мы отправились на север.

II

Наша экспедиция в северные широты быстро превратилась в кошмар. Несмотря на время года, воздух становился все холоднее, а ночи с их ясным небом, усеянным звездами, были просто ледяными.

Слишком легко одетая Афанасия заболела. Я закрыл ее в своей каюте, укутав мехами в несколько слоев.

Лед был повсюду. Сначала он появился на поверхности моря, обволакивая плавающие куски дерева. Вскоре он сбился в настоящие глыбы, преграждавшие нам путь. Иногда приходилось стрелять из пушки, чтобы расчистить дорогу. Лед сжимал борта корабля, с грохотом наталкиваясь на них. Появилась пробоина, это заставило помпы работать день и ночь.

На борту замерзали снасти. Штурвал опасно заклинивало, и приходилось отбивать ледышки молотком, чтобы освободить его. Я приказал постоянно поддерживать огонь у мачт, чтобы лед не сковал паруса.

Даже аборигены и охотники, несмотря на привычку к холоду, впадали в какое-то отупение: у них не было возможности согреться ходьбой. Они так и сидели на нижней палубе, засунув руки под мышки, со сведенными стужей лицами. В этот период день не оставлял места ночи. Изматывающе яркий свет не давал заснуть.

Когда мы достигли шестидесятого градуса северной широты, море уже сплошь было затянуто льдом. Легенда гласила, что существует северный морской путь в Атлантику. Именно этот аргумент и выдвигал экипаж, чтобы навязать мне выбранный ими путь. Другие мореплаватели, а именно англичанин Джеймс Кук, позже исследовали те места в поисках гипотетического прохода. Находясь в этих водах, которые, несмотря на близившееся июньское солнцестояние, практически оставались скованными льдом, я пришел к заключению, что такого прохода не могло существовать.

Все плаванье обернулось потерянным временем. Было очевидно, что надо поворачивать обратно. Пока мы там оставались, я старался сделать наше пребывание полезным, собирая как можно больше информации об этих берегах, к которым мало кто из мореплавателей сумел приблизиться. Наконец, в один прекрасный день ко мне заявилась делегация от пассажиров, чтобы торжественно попросить меня сменить курс.

Я охотно согласился, не выказывая своего удовлетворения. Напротив, я воспользовался случаем, чтобы на будущее потребовать от них полного повиновения. Нам предстояло преодолеть еще много препятствий, и я знал, что абсолютная власть будет необходима, но, возможно, недостаточна. Если хитроумные наставления Башле были полезны мне на Камчатке, то пребывание на этом переполненном людьми корабле грозило прямым столкновением, если не рукопашной. Уроки отца в очередной раз оказались нелишними.

Мы сразу же повернули на восток. Из имевшихся у меня карт я знал, что нам предстоит пересечь морское пространство, отделяющее Россию от Америки. Едва показались берега этого континента, я направил судно на юг, до самой Аляски. На этом пути лед мало-помалу исчез, зато нас ждали жестокие шторма, грозившие выбросить судно на берег. Мы встали на якорь в бухте острова Унимак. Люди, которых я послал на сушу, выяснили, что и этот остров относится к владениям Охотина. Один старый тайон, что у камчадалов означает «вождь», принял нас, окруженный своими сыновьями. Он очень много знал о Европе, России и других странах. В конце концов он сказал мне, что больше не боится казаков, потому что его дочь вышла за одного из них и теперь тот его защищает. Чуть позже я наткнулся на двух русских, которые утверждали, что они люди Охотина. Я понял, что за одного из них и вышла дочь вождя. Охотин рассказывал мне о браках, которые его люди заключают на подконтрольных ему островах, тем самым обеспечивая расположение местного населения. Благодаря письму, которое вручил мне пират, местные жители оказали нам желаемую помощь. Надо было пополнить запасы воды, и мы воспользовались случаем загрузить бочки сушеной рыбы и засоленной дичи. Найдя место, подходящее, чтобы выправить крен корабля, рулевой отправился на судно вместе с плотниками и ликвидировал течь, которую пробила льдина.

А главное, мы увидели, насколько эти острова богаты пушниной. Животные, которые стали редки в Сибири и на Камчатке из-за слишком активной охоты, на этих пустынных землях водились в изобилии. Прогуливаясь чуть в стороне от жилищ, мы встречали множество разных зверей с шелковистым мехом, которых, казалось, даже не пугало наше присутствие. Афанасии больше всего нравились белые соболя[28]. Ей удалось приручить одного, и она гладила его целыми днями. Я не уставал смотреть, как ее длинные тонкие пальцы зарываются в густой светлый мех. Соболь — маленький зверек, который кажется хрупким и тем не менее выживает в самом суровом климате. Его изумительно мягкий и чистый мех служит ему надежной защитой. Увы, именно из-за меха люди охотятся на соболя. Афанасия впадала в отчаяние при виде огромных кип меха, которые приносили в деревню охотники.

Люди Охотина подарили нам большую партию мехов, другие мы купили у них сами. Многие камчадалы, которых мы взяли на борт, решили остаться здесь. Они и представить себе не могли такого изобилия.

К несчастью, на этих островах существовал обычай, который повлек за собой досадные последствия. Здесь было заведено, что туземцы предлагают женщин тем гостям, которым хотят оказать особый почет. Мне пришлось очень скоро пожалеть о распутных настроениях, воцарившихся в экипаже. И когда я объявил сбор к отплытию, то заметил, что многие затаили на меня злобу.

Мы снова вышли в море. На следующий же день верные мне члены экипажа, которым я поручил следить за остальными, доложили, что на борт тайно взяли туземных женщин. Я велел разыскать их по трюмам. Несчастных оказалось двадцать одна. По крайне удачному стечению обстоятельств мы плыли вдоль цепи островов. Я велел причалить к ближайшему. Шлюпки в два приема перевезли женщин на сушу.

Их дружки попытались вмешаться, чтобы помешать высадке. Верные мне люди взяли их на мушку. Те бросали на нас ненавидящие взгляды и сыпали проклятиями, я сделал вид, что их не услышал.

Недовольство только и ждало случая прорваться. Оно росло по мере того, как мы входили в более мягкие широты. Опасность вроде бы отступила, но праздность во время плаванья толкала на желчные разговоры и придавала смелости тем, кто в настоящих испытаниях был так очевидно ее лишен.

Афанасия выздоровела. В ночной тьме нам удавалось урвать моменты покоя и нежности. Но не приходилось надеяться, что мы сможем наслаждаться близостью, как бы нам того ни хотелось. Едва зародившись, наша любовь наталкивалась на препятствия. Сначала моя рана, потом пребывание в скрипучей утробе судна, где сквозь дыры в перегородках все было видно и слышно. К тому же роль капитана требовала от меня постоянной бдительности. И я вынужден был проявлять суровость, не позволявшую расслабиться, даже когда лежал рядом с Афанасией.

Между прочим, вскоре мне пришлось удостовериться, насколько бдительность была необходима. Через несколько дней после того, как мы покинули обширные территории Аляски, случилось происшествие, которое могло нас погубить.

Несколькими днями раньше Афанасия предупредила меня относительно все того же Степанова. Узнав, что она на борту и я удостоился ее любви, несчастный безумец вновь воспламенился. Он попытался очернить меня в глазах Афанасии, остановив ее однажды вечером, когда она шла по палубе. Он вынудил ее выслушать все его наветы. По его словам, я был уже женат в Европе и просто пользовался ею, обесчестив и не имея ни малейшего намерения когда-либо на ней жениться, и так далее. Она заспорила с ним, и в конце концов он на нее разозлился. Он даже заявил, что она такая же скверная, как и я, и он не удивлен нашему решению составить чудовищную пару, которую ждет неизбежный мрачный конец. Его выходка отчасти нас насмешила. Но Афанасия была убеждена, что Степанов на этом не остановится. И оказалась права.

Мы шли курсом на юго-запад. Согласно очень неполным картам, которые я увез из Большерецка, нам предстояло покинуть широту Алеутских островов, бывших продолжением земель Аляски, и переместиться в широты, простирающиеся к югу от Камчатки до севера Японии.

Во время этого долгого плаванья мы могли рассчитывать только на имевшиеся запасы пресной воды и пищи. На последней стоянке мы выпекли хлеб и сделали из испортившейся муки лепешки. Мы загрузили восемнадцать бочек воды, но я опасался, как бы жара в тех областях, куда мы направлялись, не покоробила обручи и они не потекли. Чтобы избежать нехватки воды и еды, я распорядился ввести ограничения. Мы не пробыли в плаванье и двух дней, когда передо мной стала собираться толпа пассажиров. Выйдя из их рядов, крайне возбужденный Степанов приблизился ко мне.

— Мы голодны! — закричал он, вызвав угрожающий гул толпы позади себя. — А когда мы едим соленую рыбу и лепешки, от которых перехватывает дыхание, нас мучает жажда.

Я хорошо его изучил. Обычно он бывал кроток и почти безучастен. Но когда его охватывало безумие или он ощущал поддержку толпы, то уже не помнил себя. Он забывал про свой маленький рост и щуплое телосложение и как будто раздувался от того могущества, которым, по его мнению, наделяло его большинство. И уже ничто не могло его остановить.

В данном случае он выпустил на волю силы, совладать с которыми был не способен. Это его нимало не тревожило, он продолжал подстрекать остальных, разжигая смуту. И вот, пока он говорил, из трюма донеслись глухие удары: разгоряченные речами Степанова люди, не дожидаясь моего ответа, стали пробивать бочки с водой. Другие, еще больше осмелев, обнаружили бочонки с водкой и принялись напиваться. Степанов в окружении этих людей смеялся как одержимый. Его безумие било через край. Я велел тем, кто оставался мне верен, не препятствовать вакханалии. Когда все уже были пьяны, Олег и его люди схватили Степанова и закрыли выход на палубу. Мы слышали, как в трюме продолжалась оргия. Я приказал привязать зачинщика к бизань-мачте. Только к середине ночи шум у нас под ногами утих. Ранним утром мы смогли открыть трюм. Люди, сраженные алкоголем, валялись на затопленном полу. Увы, охватившее их безумие не пощадило бочки с водой, нетронутыми остались только две. Я велел вытащить этих несчастных на палубу. Свежий воздух привел их в чувство, и они начали осознавать, что натворили. Я знал, что означали происшедшие беспорядки. Следовало готовиться к жестоким страданиям, а то и к смерти. Так я им и сказал.

Услышав мои слова, они стали смотреть на море, покрывшееся белыми барашками под порывами ветра. Ни единой птицы, ни единой плавучей водоросли, ни тени на горизонте — ничего, что давало бы надежду на близость земли. Они поверили мне, когда я объявил, что плыть придется еще многие дни, а то и недели, прежде чем мы увидим берег.

Тогда они стали плакать, на их лицах замелькали свойственные пьяницам гримасы. Потом принялись искать жертву, чтобы умилостивить небо, и попросили меня предать смерти Степанова, которого обвинили во всем происшедшем.

Я не мог решиться убить того, с кем мы прошли через столько испытаний и кого я считал первой жертвой собственных слабостей. В качестве приговора я объявил, что отныне он будет в нашем сообществе изгоем и ему будет отдана самая грязная работа на кухне.

Нас ждала тяжелая расплата за их жалкие ребяческие выходки. Больше двух недель мы плыли по неспокойному морю. В тех редких случаях, когда на горизонте появлялись острова, штормовой ветер не давал к ним приблизиться. Однако дождей не было, и мы не могли собирать воду небесную. Запасы провизии истощились, а пресной воды было так мало, что отчаявшиеся пассажиры пили морскую и заболевали.

В последние дни я приказал варить бобровые шкуры, это давало жир изголодавшимся людям. Потом настал черед подметок. Ни одна не уцелела: все были брошены в кипяток и съедены. Не оставалось почти никакой надежды, что вдали покажется остров и принесет спасение. Но однажды утром молодой абориген, которого мы взяли на борт на одном из островов Аляски, стал кричать, указывая на горизонт. Мы ничего не видели. Потребовалось плыть еще двенадцать часов, прежде чем мы разглядели наконец землю, существование которой он предчувствовал.

Остров, на который мы высадились, был обширным и безлюдным. Он дал нам вдоволь пресной воды, диких фруктов и дичи. Люди восстанавливали силы. Они поставили тенты из парусины и нежились под мягким солнцем. Те, кто отправился на разведку вглубь острова, вернулись с камнями и очень тяжелым куском скалы желтого металлического цвета. Первые они приняли за алмазы, а второй за золото. Напрасно я уверял их, что это дешевый горный хрусталь и обычный колчедан, они не желали ничего слышать.

Я уже много раз замечал, что на кораблях, где люди вынуждены слепо доверяться капитану, они становятся совсем как дети. С капризным и надутым видом их делегация явилась ко мне, чтобы объявить, что они больше никуда не поплывут. Я не придал значения их словам, решив, что скоро они сами устанут от пребывания на острове.

По правде говоря, я тоже был рад тому, что у нас появилась возможность на какое-то время сделать передышку. Прежде всего из практических соображений: я велел вытащить и разложить на солнце все шкуры, которые мы перевозили, потому что они были частично подпорчены морской водой во время штормов. А главное, меня беспокоило состояние Афанасии, которую истощили перенесенные испытания. С самого начала плаванья морская болезнь и скученность лишили ее аппетита. К тому времени, когда на борту начался голод, она уже очень похудела и ослабла. Я все делил с ней, добавлял к ее порции половину своей, но часто она бывала слишком слаба, чтобы ее съесть. На острове к ней быстро вернулись и естественные краски, и силы. Товарищи помогли мне построить для нее удобную хижину на вершине холма. Вскоре мы смогли прогуливаться по острову, открывая новые чудесные уголки. Он зарос тропическими растениями, дикими ананасами и бананами, а его прохладные долины хранили в почве много киновари и тех кристаллов, которые наши бедолаги-пассажиры принимали за алмазы.

Спокойное пребывание на острове помогло Афанасии прийти в себя не только физически. Она выходила из тяжелого морального состояния, вызванного теми страданиями и ужасами, которые ей пришлось пережить. Я удивлялся, что на нее не слишком подействовала смерть отца, и боялся, что рано или поздно она обвинит в ней меня. Но она открыла мне секрет своего рождения, как вчера открыла его вам, и я понял, что она потеряла не отца, а тирана. А вот судьба матери очень ее тревожила. Бедная женщина решила отправиться на санях в Сибирь через север Камчатки. Она хотела обосноваться в Гижиге, где когда-то служил ее муж и еще оставался кое-кто из друзей. Афанасия беспокоилась и за младшего брата, который последовал за матерью в ее изгнание.

Я отдавал себе отчет в том, что она была очень одинока. В тех тяжелых обстоятельствах, в которых мы оказались, я не мог ни уделять ей достаточно времени, ни выражать свою любовь, кроме как редкими ласками. Мне не терпелось вернуться в Европу и там обеспечить ей достойную жизнь. Она, находясь под впечатлением от прочитанных романов, конечно, желала быть элегантной и уважаемой женщиной, принятой при королевских дворах, иметь свой салон и предаваться тому высшему достижению цивилизации, которое зовется светской беседой. По крайней мере, так я себе это представлял.

Она заверяла, что ничего подобного, она счастлива со мной, несмотря на все испытания. Я ей не верил. Не понимая ее, я откладывал на потом время нашего счастья, ошибочно полагая, что оно придет само собой, когда улучшатся наши обстоятельства. Расчет на будущее заставлял меня пренебрегать настоящим. Она страдала от этого, а я ее не понимал.

Я сократил пребывание на острове, торопя момент, когда мы окажемся в безопасности и комфорте.

Еще одна причина заставляла меня не медлить с отплытием: остров, на котором мы находились, казался нам далеким, потому что мы добрались до него долгим кружным путем через север и даже американское побережье. На самом деле, если смотреть по прямой, он был не так уж удален от Камчатки. Если за нами выслали корабли, то они в скором времени нас обнаружат. А потому я объявил всем, что в ближайшее время мы загрузим на корабль пресную воду и припасы и снова пустимся в плаванье.

На этот раз мои спутники категорически отказались и всячески грозили мне, если я буду упорствовать. Они заявили, что твердо намерены расположиться надолго в этом чудесном месте и продолжить собирать минералы, которые, без всякого сомнения, сделают их богачами. Я заранее оставил надежных людей на судне, стоящем на якоре, и полагал, что готов к схватке. Мятежники меня в этом разуверили, сообщив, что они втайне захватили корабль. Степанов — опять он! — был зачинщиком нового бунта. Я попросил дать мне ночь, чтобы обдумать свое решение. Они согласились.

Назавтра я, к радости заговорщиков, принял их предложение задержаться подольше на острове. Однако я указал им на трудность, о которой они не подумали, но быстро поняли всю ее значимость. Я подчеркнул тот факт, что у них было всего восемь женщин, если исключить мою собственную, которой я ни с кем не намерен делиться. Едва закончится первый период обустройства и охоты за сокровищами, они не сумеют наладить долгосрочное пребывание без достаточного количества подруг, способных удовлетворять их нужды и в удовольствии, и в воспроизводстве. А потому я выдвинул следующее предложение: мы доплывем до первой обитаемой земли, где силой или по доброй воле заберем женщин. Затем мы вернемся и обоснуемся на этой земле, где я, как и они, мечтаю остаться.

Они бурно приветствовали мой план. Я велел им бежать на корабль и убрать оттуда Степанова, пока этому безумцу не пришла в голову мысль сжечь судно.

В очередной раз, оказавшись в моей власти, он ударился в раскаяние и умолял назначить ему примерное наказание. Теперь, когда я хорошо изучил этого типа, я знал, что все его мятежи имеют одну-единственную цель: добившись от меня прощения, испытать на прочность мою к нему привязанность. Я все больше воспринимал его как ребенка, и мне все меньше хотелось его наказывать. В конце концов, наблюдая за ним, мы могли наилучшим образом следить за настроением людей, поскольку не было ни одного бунта, в котором он бы не участвовал.

И все же, покидая остров, который вернул нам жизнь, я испытывал неутихающее беспокойство. Экипаж так глубоко заглотил мою наживку, что заставит меня причалить к первому же обитаемому острову, который нам попадется. Но одного они не знали: карты, какими бы приблизительными они ни были, указывали, не оставляя надежды на ошибку, что следующим островом будет Япония.

Однако вот уже больше века только голландцы имели право высаживаться там на сушу — в Нагасаки, где располагалось их торговое представительство. Любой другой христианин, который ступал на японскую землю, немедленно карался смертью.

III

С большой осторожностью мы приближались к японскому архипелагу. Зная, какая судьба нас ожидает, я бы поступил, будь моя воля, как остальные мореплаватели: поплыл бы дальше своим путем. Увы, обещание, данное моим людям, не оставляло мне иного выбора, кроме как причалить к этим смертельным для христиан берегам. Никакие объяснения не смогли бы успокоить людей на борту. Они вглядывались в горизонт, пытаясь различить какую-нибудь землю. И с единственной целью: добыть женщин и вернуться.

Первый встреченный островок был необитаем. Он служил временным пристанищем для японских рыбаков. Мы подплыли ближе. Я велел бросить якорь в бухте. Вокруг нас раскачивался лес мачт: рыбачьи шхуны. Никто вроде бы не обращал на нас внимания. Был месяц июль. В раскаленном воздухе ни малейшего дуновения. Я ждал визита, предупреждения, наконец, абордажа. Ничего не происходило.

Берег с растущими на нем приморскими соснами был совсем близок. Я выслал шлюпку, сам оставшись на борту. Она причалила в том месте, где я не мог ее видеть. Все время их отсутствия я сходил с ума от беспокойства. Как ни странно, несмотря на горячее желание захватить женщин, люди в шлюпке разделяли мою тревогу. Обустроенный берег, мирные рыбаки в покрытых лаком лодках с изящно выделанными рейками — все говорило о безумии их намерений. Если к примитивным племенам еще можно было пожаловать в качестве охотников за женщинами, то в столь цивилизованной стране подобный визит выглядел по меньшей мере неуместным. Одним словом, они боялись.

Шлюпка вернулась к вечеру. Людям был оказан теплый прием. Эскорт в двести всадников сопроводил их в соседний дворец, и они вернулись оттуда с припасами. Их сопровождал японский лоцман; он помог отбуксировать наш корвет в просторную бухту. Назавтра мы были приглашены на встречу с вельможей, господином этих мест, в залог он прислал двух юных членов своей семьи.

Этот властитель принял меня во дворце, сияющем невиданной роскошью. Сам он восседал на желтой подушке — символе власти в этой стране. Я сел на красную софу. У монарха, невысокого, еще молодого, но заплывшего жиром мужчины, было квадратное лицо с высокими скулами. Одет он был в широкую двуполую одежду без рукавов, сшитую из синего шелка и перетянутую в талии поясом изумрудного цвета. Русского он не знал. Мы взяли с собой переводчика — ссыльного, который долгое время жил в Иркутске вместе с неизвестно как туда попавшим японцем. Но при всем старании нашему толмачу не хватало слов, чтобы внятно изъясняться, и вельможа вызвал художника, дабы иллюстрировать свои слова более доходчивыми рисунками. Чуть позже к нам присоединился японский бонза, живший в Нагасаки, и стал переводить беседу на правильный голландский, я же отвечал по-немецки. Объединив усилия, мы сумели уяснить, что вельможа — правитель провинции, очень близкий к императору, который приходился ему дальним родственником. Человек этот в своей стране считался ученым или же полагал себя таковым. Чтобы узнать, откуда мы прибыли, он показал нам великолепно сделанную карту всего региона. Там были изображены Китай, Филиппины, страна тунгусов. Но Европа присутствовала только в общих чертах, как белое пятно на краю мира. Это просвещенное невежество навело меня на кое-какие размышления, которые я оставил при себе: я подумал о Башле с его убежденностью в том, что наши познания относительны, а чтобы судить о мире, необходимо его знать. Может, этот столь уверенный в своих выводах правитель совершал ту же ошибку, что и многие наши философы, рассуждающие обо всем на свете, не повидав ничего дальше собственного носа? Жизнь не скупилась на испытания для меня, но при этом дарила уникальную возможность повидать самые разные края. За время нашего пребывания в Японии я подметил тысячу особенностей в их законах, верованиях и нравах.

Правитель при знакомстве с нами тоже проявил любопытство. Он велел мне доставить к его двору четырех моих товарищей, дабы составить себе представление о различных физических типах нашей расы. Все четверо показались ему людьми настолько крупными, что он велел художнику написать их портрет, а также снять с них размеры. Затем он пригласил нас погостить у него и предоставил комнаты, отличавшиеся редкой чистотой. Успокоившись относительно его намерений и видя, что он не замышляет нас убить, я попросил милостивого позволения экипажу маленькими группами осмотреть окрестности. Я надеялся, что изголодавшиеся мужчины поведут себя достаточно благоразумно и не начнут в столь цивилизованной стране охоту на женщин, которая навлекла бы на нас самые страшные кары. Они и сами понимали это и вели себя благопристойно.

Я также сообщил правителю, что у меня есть подруга, и он послал за ней. Афанасия явилась в мужском костюме и была очень смущена. Вельможа выразил удивление. Я объяснил, что мы отбывали в большой спешке и Афанасия порвала свою одежду. Он немедленно препоручил ее своим женщинам, и она вернулась, одетая в восхитительное платье из алого шелка с широким белым муаровым поясом и чем-то вроде тапочек на деревянной подошве вместо туфель.

Увидев ее, я испытал необычайное волнение, и тем же вечером на ложе из плетеной соломы мы будто заново открыли для себя формы удовлетворения желания. До того мы знали лишь краткие моменты близости в неудобных условиях, поначалу тайные, затем, во время плаванья и высадок в диких местах, больше похожие на спаривание животных, лишенные изыска и поэзии. В загадочной и внушающей страх Японии нежность шелка, аромат цветов, впитавшийся после ванны в нашу кожу и волосы, изысканный свет бесконечных летних сумерек, просачивающийся сквозь бумажные перегородки, — все слилось, чтобы замедлить наши движения, возбудить желания и с восторгом отдаться им, испытывая неведомое прежде наслаждение.

Дни во дворце казались нам исполненными неги. Невероятно разнообразные трапезы дарили нам небывалые вкусовые ощущения. Правитель приглашал нас после полудня в сад на долгие беседы за чаем и фруктами. Он хотел все узнать о нас и наших странах. Расспрашивал и о моей вере. Вспомнив уроки Башле относительно естественной религии[29], я ограничился рассказом о том, что у нас одни и те же боги, поскольку они создали все сущее, они склоняют нас творить добро и в конце времен выносят суждение о нашей жизни. Такова была аргументация иезуитов, но, в отличие от святых отцов, я пользовался ею не для того, чтобы убедить японца, будто его бог и есть мой бог, и заставить его признать, что он, сам того не сознавая, верит в Иисуса Христа. Напротив, моей целью было показать, что, какую бы форму ни принимала наша набожность, мы, иностранцы, невольно поклоняемся богу японцев. Казалось, он был этим удовлетворен.

Когда я спросил его, какой религии придерживаются голландцы, чтобы понять, каким образом представители этой нации сумели не подпасть под общий для всех христиан приговор, он ответил, что их религией является торговля. «У купцов, — сказал он мне, — нет иного бога, кроме денег». Я нашел его ответ весьма точным. Вскоре я им воспользовался, чтобы вписаться именно в эту категорию, и сообщил ему о своем намерении установить с Японией торговые связи. Он вызвал правителей своей области — в сущности, своих вассалов, — чтобы обсудить мое предложение. К моему большому удивлению, они его одобрили. Я заявил, что собираюсь вернуться через год-два. Я приведу корабль с разными товарами, которые могут прийтись им по вкусу, с тем чтобы обменять их на шелка и фарфор. Они с этим планом согласились, и правитель выдал мне письмо-патент, которое позволило бы признать меня по возвращении. Единственным условием было, чтобы мы воздерживались от обсуждения религиозных вопросов и никоим образом не предлагали японцам перейти в нашу веру.

Двор правителя, безусловно, был самым приятным местом из всех, где нам приходилось обретаться после освобождения. Однако и речи не было о том, чтобы нам здесь остаться. Нас готовы были терпеть лишь ограниченное время, и все наши перемещения строго отслеживались.

Остановка в Японии возымела самый благоприятный эффект: пребывание на безлюдных островах отныне представлялось всем куда менее желанным, ибо лишено было той изысканности, которую может дать только жизнь в обществе. А потому мои спутники без труда согласились не возвращаться на плодородные острова, где вначале хотели обосноваться, а направиться на юг, к Китаю.

Японцы погрузили на корабль припасы и тысячи приятных подарков. Мы принесли в дар хозяевам бобровые, соболиные и куньи шкуры, которые, похоже, им очень нравились. И в августовскую жару мы имели счастье выйти в море — отдохнувшие, сытые и довольные.

* * *

Становилось все жарче и жарче. Не имея иной тени, кроме как от парусов, растянутых у подножия мачт, мы целыми днями пеклись под лучами солнца, палящего с восхода до заката. Афанасия убрала свои японские одежды в сундук и вернулась к мужскому костюму. Каким бы легким он ни был, в нем все равно было слишком жарко, и она большую часть времени проводила обнаженной в каюте, за чтением или дремотой, прислонившись к переплету открытых окон. Ветер надувал паруса; изумительно бирюзовое море почти всегда было спокойным. За нами следовали бакланы, потому что в этих местах мы перемещались от острова к острову, никогда не отдаляясь от земли.

Теперь я с опаской относился к высадкам на берег, никогда не зная, захотят ли мои спутники плыть дальше. Однако впечатление от увиденного в Японии оказалось стойким: они, еще недавно жаждавшие поселиться на каком-нибудь диком и безлюдном острове, внезапно прониклись любовью к цивилизации, которую столь краткое пребывание насытить не смогло. Теперь они мечтали о Китае, Индии и Европе. Мы остановились возле одного из островов, чтобы пополнить запасы пресной воды. Климат там был мягкий, и я почти готов был остаться подольше: Афанасии и мне очень полюбился царящий там покой. Неожиданно именно мои спутники — и Олег одним из первых — побудили меня отплыть как можно скорее.

Согласно картам, мы скоро должны были подойти к берегам Формозы. Я считал, что она заселена китайцами, а значит, гостеприимна по отношению к мореплавателям, откуда бы они ни были.

Не ожидая ничего худого, мы бросили якорь у первого же увиденного берега, который был восточной оконечностью острова. Мы не заметили там возделанных полей, только густые леса. Я послал шлюпку осмотреться. Увы, она попала в жестокую засаду. Многих наших товарищей, пронзенных стрелами, доставили обратно мертвыми. Придя в ярость от вероломной атаки, наши люди жаждали мести. Те, кого я выслал на помощь шлюпке, устроили резню среди аборигенов. Я скомандовал быстрый отход, и мы снова вышли в море. Было очевидно, что в этой части острова обитают враждебные пришельцам дикие племена. Идя вдоль берега, мы обогнули северный мыс Формозы. Там места показались нам более гостеприимными. Видны были вспаханные поля, деревни, множество огней указывало на присутствие большого количества обитателей. Мы остановились, и я послал на разведку большую группу хорошо вооруженных людей.

Предосторожности оказались излишними, потому что в этой бухте нас встретил весьма доброжелательный человек, оказавший нам искреннее гостеприимство. Он был испанцем, родившимся на Филиппинах. Этот дон Иеронимо Пачеко пустился в бега после того, как убил жену, застав ее в постели с каким-то доминиканцем. К несчастью, он заодно порешил и монаха. Таким образом, к преступлению по страсти, которое ему бы легко простили, добавилось убийство духовного лица, чему нет оправдания. Перебравшись на Формозу, испанец завоевал большой авторитет у местных жителей. Без всякого стеснения он признался нам, что в его планы входит собрать достаточно оружия, чтобы изгнать китайцев, занимающих западную часть острова, и объявить себя королем. Он представил нас туземным вождям, которые здесь, в центральной части острова, были более цивилизованными, чем население восточной его части, так свирепо нас встретившее.

Островитяне заявили, что ничего так не желают, как изгнания китайцев. Если мы поможем им нашими пушками и мушкетами, они обязуются разрешить нам основать на острове колонию. Перспектива была соблазнительной, поскольку природные богатства острова казались неисчислимыми. Тут добывались различные металлы и редкая древесина. Почва отличалась редкостным плодородием. Воздух был здоровый, несмотря на жару.

Я не сумею объяснить безумие, охватившее нашу группу и толкавшее вмешаться в распрю, которая нас не касалась, вступить в борьбу с народом, с которым у нас не было никаких разногласий. Но, слово за слово, умы разгорячились, и дошло до того, что мы в самом деле готовы были взяться за оружие, встав на сторону неизвестных нам островитян и испанского авантюриста и противостоять многочисленным китайским войскам, занимавшим половину острова, о существовании которого мы несколько дней назад даже не знали.

Дело оказалось слишком запутанным, чтобы я вдавался в детали, кстати не представляющие интереса. Скажу вкратце, что другой туземный правитель, поддерживаемый китайцами, искал ссоры с тем, на чьи земли мы высадились, его имя было Хуапо, он был другом дона Иеронимо.

Самая элементарная осторожность велела нам держаться в стороне от островного противоборства. Афанасия не доверяла дону Иеронимо, считая его импульсивным и опасным хвастуном. Она посоветовала мне не поддаваться на его воинственные призывы. Учитывая, на каком этапе были наши с ней отношения, ее советы не возымели должного эффекта. Афанасия все еще слишком старалась ничем не стеснять мою свободу и недостаточно твердо противостояла моим капризам.

Суть в том, что, не очень понимая как и почему, мы оказались втянутыми в войну. Она была поистине странная и почти комическая. Война столкнула, с одной стороны, русских ссыльных, одетых в лохмотья, вместе с камчадалами, все еще носившими шкуры сибирских зверей, а с другой — толпы вооруженных копьями туземцев, в островерхих соломенных шляпах, которые помогали китайским всадникам, истекающим потом в своих стеганых доспехах.

Нас было немного, зато мы располагали мушкетами, пушками и камнеметами, один грохот которых вгонял в ужас противника, привыкшего сражаться саблями и стрелами. На зеленых холмах Формозы, в удушающей жаре, на протяжении многих часов разворачивалось целое действо, заключавшееся в перемещениях разномастных воинских частей, которые то выказывали верх воинского достоинства, выступая единым фронтом, то впадали в панику, когда в полном беспорядке кидались назад при первых выстрелах нашей артиллерии. Я дирижировал этими передвижениями, стоя на скалистом холме и вспоминая о миниатюрных войнах, которые по приказу отца разыгрывали его вилланы. Здесь точно так же развлекался большой ребенок, и его игры, забавные и бессмысленные, были очень далеки от мрачной резни настоящих сражений, в которых я позже участвовал. Все происходящее напоминало мне светский выезд на охоту, где роль дичи играли босые крестьяне, едва вылезшие со своих рисовых полей, для которых такая баталия была лишь дополнительной повинностью. Вечером настал час подсчета трофеев, ибо победа была полной. Правитель, против которого мы сражались, был взят в плен, его город захвачен, а провинция, которую он отдал китайцам, присоединена к землям нашего союзника Хуапо. Дон Иеронимо завоевал в этой битве звание генерала кавалерии. Можно было надеяться, что слава нашего идальго останется в веках.

Обливаясь потом во влажной жаркой атмосфере зеленого острова, мы праздновали далеко за полночь. Мои товарищи были завалены добычей, захваченной у врага. Союзники отблагодарили нас роскошными дарами, среди которых было много крупных жемчужин. Будь мы разбиты или если бы среди нас оказались убитые и раненые, мы бы, конечно, задумались, имело ли смысл ввязываться в войну. Но раз уж мы вышли из нее целыми и невредимыми, да еще и победителями, то с полным основанием сохраняли иллюзию, что были правы.

Только много позже, когда корабль, нагруженный продовольствием и множеством сладостей, которыми мы запаслись на острове, снова вышел в море, нас охватила странная тоска, которая следует за обильными возлияниями. Еще и сегодня это краткое пребывание на Формозе остается для меня самым загадочным и непонятным эпизодом нашего кругосветного плаванья.

По крайней мере, своими военными подвигами мы завоевали обещание Хуапо предоставить нам место для колонии. Таким образом, на обширном пространстве от необитаемых земель, где Охотин властвовал над рыбами и медведями, до богатых островов в теплых океанах, куда иногда заносило португальских иезуитов и ревнивых испанцев, нам раз за разом предоставлялась возможность однажды вернуться и основать королевство. Располагая этими ценнейшими сведениями, мы направились к берегам Китая, торопясь как можно скорее достичь Макао.

IV

Небо хмурилось, дни и ночи напролет лил дождь. То и дело гремели грозы. Приходилось не только бороться с мощными течениями, идущими с севера на юг, нас грозили в любую секунду опрокинуть огромные валы. Фок-мачта сломалась. Эти испытания совсем лишили нас сил, тем более что предшествующие стоянки породили в нас уверенность, что самые страшные опасности уже позади.

Только мысль, что мы почти добрались до Китая, нашего пункта назначения, давала нам мужество и энергию бороться со стихиями. Никто еще не совершал подобного путешествия, и я уверен, что, пускаясь в путь, никто из нас всерьез не верил, что нам это удастся. Однако пятнадцатого сентября ветер ослабел, ливень сменился теплым дождиком и мы приблизились к первым прибрежным китайским островам. Вокруг корабля вились черные змеи. Лот показывал глубину в тридцать саженей, поднимая со дна песок и гнилые ракушки. Многочисленные рыбаки окружили нас, предлагая купить рыбу. Они знали несколько слов по-португальски, и, объясняясь на этом языке, мы сумели отыскать среди них лоцмана, который мог повести нас на Макао.

Мы продолжили путь опять под дождем и сильным ветром, но благодаря указаниям лоцмана больше не боялись затонуть. Следующие часы были странными. Вдали по левому борту проплывали темные очертания Китая. Мы шли под спущенными парусами, и укрепленному такелажу больше не грозили повреждения. Все были на ногах: женщины в застиранных лохмотьях, которых они не меняли еще с Сибири, мужчины с голыми торсами, по которым струился теплый дождь, с загорелыми после пребывания на солнце телами и лицами, закаленными ледяным воздухом полярных окраин. Мы с Афанасией стояли на полуюте, обнявшись, со слезами на глазах, и благодарили Провидение, сделавшее нам чудесный подарок, даровав судьбу, которая еще не доставалась никому на земле.

Даже вахтенный, который вел корабль, следуя указаниям лоцмана, не отрывал глаз от черной каймы, грубо прорисованной на западе. Вот уж поистине сила слова: сущему пустяку, всего лишь линии, пролегшей между пространством небесным и морским, простое слово «Китай» придавало мощь и поэтичность. Это была закраина необъятных степей и гор, но главное — место, где перед нами откроется весь мир. И не только мир вод и минералов, в беспредельности которого мы блуждали, но и мир людей, городов и деревень, дорог и портов. В этом мире пишут книги и исполняют музыку. Из него мы были изгнаны, но по-прежнему к нему принадлежали.

Наконец лоцман велел нам править к берегу, и мы бросили якорь в бухте Тамасоа, в глубине которой расположен город Кантон. Над берегом господствовала крепость. Мы приветствовали ее тремя выстрелами из пушки, и она ответила нам тем же. Лоцман сошел на землю и вернулся в сопровождении мандарина, который был начальником порта. С ним был переводчик, говоривший на латыни.

По просьбе китайского вельможи я рассказал свою историю. Описывая длинную череду наших испытаний, я чувствовал, что готов заплакать. Но очень скоро мне пришлось осознать неожиданное обстоятельство: наши приключения были полны страданий и необычайных моментов — для нас, поскольку мы их пережили. Но другим было трудно, а то и невозможно в них поверить. Этот мандарин, вообще-то человек любезный и благорасположенный, стал первым слушателем среди многих других, кто в ответ на мой рассказ хмурил лоб и смотрел недоверчиво. Выслушав меня, он покачал головой. Потом воскликнул, что прибытие в Китай венгра через холодные северные моря и берега Аляски кажется ему самой невероятной историей, которую ему доводилось слышать за всю жизнь, проведенную бок о бок с моряками.

И тут я понял, что главной опасностью, с которой нам предстоит бороться, будут сомнение, подозрение и клевета.

Пока что скептицизм китайца ничем нам не грозил. Ему было не так уж важно знать, кто мы такие на самом деле, лишь бы мы могли оплатить нужные нам товары и продать ему то ценное, чем еще располагали. Мы быстро уяснили себе, что в этих местах с развитым судоходством и прибытием экипажей со всего мира не существует проблем, связанных с религией и национальной принадлежностью, столь значимых на островах, расположенных севернее, к которым никто не причаливал. В Китае лишь одно шло в расчет: религия денег, как сказал бы японский правитель. Наши рубли, обменянные по их весу чистопробного металла, сделали нас богачами в пиастрах[30], а все остальное было несущественно. Лодки сгрудились вокруг нас, предлагая разнообразные съестные припасы и вещи. На некоторых суденышках наши спутники даже обнаружили помещения, где им за небольшую плату предлагали девушек и женщин всех возрастов.

Чтобы убедить их двигаться дальше, я расписал им Макао, куда мы направлялись, как место, где подобных удовольствий в избытке, причем самых изысканных, не говоря уже о всевозможных игровых заведениях, где они смогут приумножить свои богатства и вволю погулять. Нам потребовалось всего четыре дня, чтобы добраться до Макао. Однако в эти дни мы едва избежали катастрофы, и, чтобы описать ее, я должен сообщить кое-что новое о господине Степанове — опять о нем! — которого я совершенно ошибочно считал образумившимся.

Степанова сослали в Сибирь за то, что он был замешан в заговоре против императрицы. Страсть к интригам была его второй натурой. Но прежде всего он был офицером, и когда он ни во что не ввязывался, то проявлял исключительные военные таланты.

Так было и на Формозе во время молниеносной войны с китайцами. Я горячо его поздравил, полагая, что военные подвиги окончательно вернули его в наше сообщество. Увы, почти сразу произошел один случай, который все испортил. В момент отплытия Степанов заявил, что хотел бы остаться на Формозе. Я испытал облегчение при мысли, что избавлюсь от него, и страх, что, оставшись на острове, он погубит наши шансы вернуться туда и основать колонию. Я посовещался с экипажем, и было решено держать его на борту. Степанов впал в такую ярость, что у меня не было иного выхода, кроме как заковать его в кандалы. Я освободил его, как только мы вышли в море, но зло уже свершилось. Несчастного опять охватила мания преследования, и он снова стал моим врагом. В обычное время его враждебность не причиняла мне особого беспокойства. К несчастью, оказавшись во влажной атмосфере плаванья, я заболел сильнейшей лихорадкой. Афанасия умоляла меня не вставать. Лоцман посоветовал мне съесть апельсин, сваренный с большим количеством сахара и имбирем. Это снадобье меня спасло, но я очень ослабел.

Степанов воспользовался моим отсутствием, чтобы затеять новый мятеж. Едва придя в себя, я приказал арестовать бедолагу. Тревога оказалась недолгой и не причинила ущерба. Однако мы вошли в порт Макао, снова имея в своих рядах человека, твердо решившего погубить меня. И если на корабле мне было легко его обезвредить, то в Макао мне пришлось отпустить его на свободу. Он исчез в городе, и я не знал, что с ним сталось, до того момента, пока не стал жертвой его махинаций.

Макао — город, где все торговые компании великих держав Европы имеют свои представительства. Они кичатся своей роскошью и, прикрываясь сотрудничеством, ведут яростную борьбу за овладение новыми источниками дохода.

Представившись губернатору, я оставил судно под его охраной и снял два дома, чтобы разместить там всех наших товарищей. В этом очень дорогом городе, не имея собственных средств, мы с Афанасией были вынуждены поселиться под одной крышей с экипажем. Таким образом, скученность на корабле сменилась скученностью в доме с узкими коридорами и низкими потолками, с бесконечным хождением днем и ночью наших моряков, предававшихся разврату, царившему в этом дьявольском городе.

Единственное, что я нам позволил, продав последние шкуры, это заказал каждому полный комплект одежды. Мужчинам я выбрал бело-красную форму, цветов Польши. Форма сделала их представительными, а также легко узнаваемыми, что позволяло мне держать их в поле зрения.

Женщинам я велел сшить простой наряд: широкие платья с батистовыми нижними юбками, пышными рукавами и корсажем на шнуровке. Стремясь к равенству, я убедил Афанасию одеться так же. Она не стала возражать: в Большерецке она носила простые девичьи наряды.

Наше прибытие в Макао вызвало большой интерес. Рассказ о нашем путешествии одни подвергали сомнению, другие сочли, что не стоит пренебрегать сведениями, которыми мы располагали.

Глава города отрекомендовал мне одного француза. Этот человек живо заинтересовался устройством колоний на островах, где мы высаживались. Он, в свою очередь, представил меня директору Французской Ост-Индской компании, чья резиденция располагалась в Кантоне. Но еще до того, как французы приступили к переговорам, я получил заманчивые предложения от голландцев и англичан. И те и другие желали, чтобы я отдал им свои записки, карты и судовые журналы, а также поступил к ним на службу. Мысль основать колонии вне Китая была у всех на уме, но никто не имел ни малейшего представления, как к этому подступиться. Кстати, сказочные богатства, заключенные в шкурах пушных зверей, возбудили аппетиты. Мы владели секретом, который мог предоставить огромные преимущества смелым охотникам: мы знали, что подконтрольные России территории на Камчатке теперь обеднели мехами, поскольку излишне ретивые охотники почти истребили диких зверей. А вот острова, расположенные восточнее, ближе к Аляске, изобиловали ценной пушниной. И эти острова пока еще никому не принадлежали, разве что саксонскому авантюристу, который проживал там без особой надежды когда-либо осуществить свои мечты. Записи, сделанные мною во время плаванья, были полны такого рода наблюдениями. Я располагал также стратегически важными российскими документами, которые мы захватили в Большерецке. Опасаясь, что у меня украдут эти ценнейшие архивы, я тайно поместил их под охрану господина Ле Бона, француза, который был тогда назначен архиепископом восточной епархии, именуемой Мителополис.

Увы, в Макао нас ждали не только торговые компании и их представители. Город был насыщен миазмами, и нас поразила болезнь. Смертельная лихорадка унесла одного за другим двадцать наших товарищей. Я чудом уцелел. Афанасия доставила мне много беспокойства, но в конце концов победила недуг.

Эти повальные смерти заставили нас ускорить отъезд. Я не представлял себе, как наше потрепанное судно сможет добраться до самой Европы. Лучше было довериться могущественной иностранной державе, заручившись покровительством.

Так я и решил при полной поддержке Афанасии. Мы хотели уплыть во Францию. Французский язык, которому я ее обучил, стал нашим личным языком, который позволял нам общаться, находясь долгие месяцы в тесном пространстве судна, не опасаясь быть кем-либо услышанными. Я не бывал во Франции, и все же это была страна, знакомая мне с детства, страна Башле и философов-просветителей. Для Афанасии она была землей Сен-Пре и Элоизы. С давних пор ее пейзажи, которые она знала исключительно по описаниям, прежде чем увидела своими глазами, казались ей олицетворением красоты. Поэтому я ответил категорическим отказом голландцам и англичанам и стал ждать предложений французской стороны. И вскоре получил их. Два корабля Французской Ост-Индской компании, «Дофин» и «Лаверди», были готовы взять на борт всех нас и отплыть в Лорьян[31].

Принятое решение не уберегло меня от интриг, скорее наоборот. Англичане мечтали распространить свое влияние в сторону Америки и не собирались упускать возможности, которые я мог бы им предоставить. Не добившись своего законными способами, они прибегли к предательству. И разумеется, Степанов предложил себя в качестве орудия. За пять тысяч фунтов стерлингов он обязался выкрасть мои бумаги и передать им, а также убедить наших спутников наняться в английскую компанию.

Узнав о его происках благодаря болтливости сообщника, я велел отыскать всех в городе и собрать в гостиной на первом этаже одного из наших домов. Я рассказал о своем выборе и об опасениях, что некоторые заняли противоположную позицию, совершенно очевидно руководствуясь денежными соображениями. Степанов был так уверен в их поддержке, что встал и осыпал меня бранью. Говоря от имени тайной мощной группировки, которую он создал и куда входили многие присутствующие, он обвинил меня в том, что я присвоил одному себе все выгоды от нашей экспедиции. Я предъявил доказательство его собственной продажности, которым предусмотрительно обзавелся. Последовало всеобщее замешательство и ропот. Степанов при поддержке дюжины человек расталкивал тех, кто обвинил его в новом предательстве. В общей сумятице ему удалось подняться на второй этаж и проникнуть в мою комнату, чтобы завладеть моими бумагами. Но к счастью, как я уже сказал, бумаг там не было. Я выбил дверь и увидел, что Степанов пытается вскрыть замок моего сундука. Схватив пистолет, он выстрелил в меня, но, по счастью, промахнулся. Два моих товарища схватили его.

Стычка внизу продолжалась. То, что я, спустившись, обнаружил, наполнило меня великой печалью: Олег Винблад, мой дорогой друг, с которым мы не расставались от самой Казани, хранивший мне верность во всех испытаниях и так часто рисковавший своей жизнью, чтобы защитить мою, сам Олег на сей раз встал на сторону Степанова. Позже я узнал, что он был по уши в игорных долгах и предпочел продаться англичанам, нежели признаться мне в своих бесчинствах. Я посадил его под арест вместе со Степановым, но его предательство оставило меня безутешным.

В моих глазах это стало доказательством того, что город, занятый исключительно наживой, мог развратить самые чистые души. И следовало покинуть его как можно скорее. Нам еще предстояло преодолеть последние препятствия со стороны китайских властей. Вице-король провинции передал мне настойчивое приглашение посетить Кантон, а затем Пекин. Несмотря на интерес, который вызывала у меня перспектива увидеть центральные районы и север Китая, я решил больше не откладывать возвращение в Европу и отказался.

Через некоторое время я узнал, что тот самый правитель, прознав о нашем бегстве из России, задумал отослать нас обратно ради укрепления отношений Китая с правительством русской императрицы.

Я вновь прибег к покровительству господина Ле Бона, французского архиепископа. Он посоветовал нам ждать на месте прибытия судов компании, которые шли из Кантона, и подняться на борт уже в порту Макао. За время ожидания и отчасти в благодарность за эту защиту пришлось дать вежливый отпор сонму священников, которые решительно намеревались заставить нас покинуть лоно православной церкви. Я не преминул довести до их сведения, что сам я католик, но не стал выказывать скептицизм, который внушил мне Башле.

На самом деле, пройдя через все испытания и предаваясь глубоким размышлениям, на которые наводило меня открытие мира, я склонялся к антиклерикальному деизму, более близкому к Вольтеру, чем к Юму.

У меня было множество случаев убедиться, до какой степени меняются и догматы, и верования в зависимости от священников, которые, несмотря на различия в ритуалах богослужения, все как один стремятся ограничить свободу людей и внушить им бессмысленную ненависть.

Не больше, чем Башле, я верил в божественное Провидение, в жертву которому мы должны приносить и наш разум, и нашу волю. И тем не менее, когда я столько ночей прокладывал путь по ослепительно-ярким звездам в черном небе, мне казалось, что каждому из нас предначертана своя особая судьба. Что бы мы ни делали, мы были обречены принять и прожить ее. Лично моя была неслыханной и порой, вечерами, вызывала слезы на глазах.

Так случилось и той первой январской ночью, когда мы все вместе покидали порт Макао на мощных французских судах. Только представьте себе, господин Франклин, ведь еще два года назад я был узником в Сибири и дрожал от холода в снегах. А в ту минуту, прижимая к себе Афанасию, свободный от ответственности руководителя и вообще ото всех обязанностей, я с наслаждением подставлял лицо порывам теплого ветра. Мы шли под всеми парусами, оконечность бушприта была направлена на экватор. Мы надеялись только на счастье.

* * *

Рассказ Августа не слишком взволновал Бенджамина Франклина, хотя был не менее интересен. Ровный голос рассказчика, его стремление к объективности и осторожность в выражениях, когда речь заходила о чувствах, делали повествование более холодным. Франклин слушал, ничего не упуская, но и не теряя спокойствия.

Когда после полудня врач зашел проведать пациента, то нашел старика безмятежным и сам успокоился.

Описанное Августом соперничество европейских стран за американский запад, за богатые пушниной острова и берега Аляски, населенные русскими, погрузило стареющего философа в мрачную задумчивость. Он уже видел в Англии, что эта нация после победы над Францией полна решимости единолично воцариться в Америке. Он знал, что англичане не смирились с американской независимостью. А потому мог оценить, насколько привлекательной была для них мысль утвердиться на восточном побережье континента после того, как инсургенты изгнали их с западного.

— Теперь мне ясно, почему они послали Кука в те края… Думаете, он был в курсе вашего путешествия и сделанных наблюдений?

— В момент, когда мы покидали Макао, — ответил Август, — я был вынужден определиться с судьбой тех моих товарищей, которые приняли предложение продаться Англии. Олег Винблад пришел с повинной, и я простил его, хотя доверие к нему было утрачено навсегда. Но Степанов был неисправим. Я приказал освободить его и, чтобы выразить мою к нему привязанность, даже подарил четыре тысячи пиастров, в тщетной надежде, что он будет мне признателен. Он уехал в Батавию и позже поступил на службу Англии. Я почти уверен, что он выдал англичанам все, что знал. Он был в курсе далеко не всех наших секретов и тем не менее был им весьма полезен.

Франклин зевал, выказывая признаки усталости, что было вполне понятно: близилась ночь. Август поднялся, собираясь уходить.

— Завтра, — сказал он, — Афанасия расскажет вам о нашем прибытии во Францию.

Она тоже встала, и он держал ее за руку. Между тем Август был явно взволнован. Франклин понял, что Август опасается этой части рассказа, и с тем большим нетерпением ожидал его. Он избегал слишком часто смотреть на Афанасию, чтобы не разгорячиться. Ему хотелось быть бодрым и выспавшимся завтра утром, когда Афанасия снова заговорит.

Афанасия

I

Август рассказал вам о нашем путешествии, и я не буду к этому возвращаться.

И все же позвольте мне сказать — хотя вы и сами, полагаю, уже предположили, — что я воспринимала все перипетии нашего плаванья совсем по-другому.

Вообразите себе, чем были для семнадцатилетней девушки эти двенадцать месяцев путешествия. Какое путешествие, о чем я говорю! Двенадцать месяцев бегства, страха, невыносимого холода и удушающей жары, скученности, голода, болезней.

Внесем ясность: страдали все. Некоторым из нас приходилось тяжелее, чем мне: людям в возрасте, раненым, одной беременной женщине, которая, кстати, родила перед нашим прибытием на Формозу. Август, будучи мужчиной, даже не упомянул об этом эпизоде. А я не смогу выразить, до какой степени он меня потряс. Я держала бедняжку за руку, пока та не разрешилась от бремени. Дурноту, вызванную беременностью, усугубляли все неудобства корабля, из-за чего она чувствовала себя вдвойне плохо. Поверьте, для меня, девочки, ничего не знающей о жизни, которую прежде всячески оберегали, это были на редкость насыщенные дни.

Я могла свободно разгуливать по судну в одежде юнги; этот костюм превращал меня в диковинное создание, почти невидимое, не мужчину и не женщину, однако пользующееся уважительным отношением, потому что все знали, что я делю жизнь с вождем инсургентов. Днем и ночью я неслышно проникала повсюду. Мне позволялось все видеть и все слышать, кроме тех случаев, когда стремились скрыть зреющий заговор. Я наблюдала, как люди воруют друг у друга, дерутся, занимаются любовью, умирают. Я подпитывалась этими картинами, понимая, что жизнь делает мне опасный подарок, посвящая в свои тайны, в то время как другие живут, даже не задумываясь о них.

Август тоже наблюдал. День за днем он исписывал многие страницы. На каждом этапе пути он отмечал названия растений, зверей, деревьев. Он делал зарисовки берегов и собирал сведения об обычаях народов, с которыми мы соприкасались. Я с огромным уважением относилась к его трудам. Для меня они были сродни научным изысканиям. Всякий раз, когда на Камчатке отец принимал у себя ученых, я замечала у них особое умение смотреть, слушать, спрашивать. Август много рассказывал мне о своем французском учителе, от которого он перенял пылкое стремление задействовать все чувства. Однако меня удивляло, как по-разному воздействовала подобная склонность на него и на меня. К своим изысканиям он относился с холодной отстраненностью, создавалось впечатление, что его интересует только природа. Люди не были предметом его наблюдений, за исключением представителей диких племен, которых он, в сущности, рассматривал как животных. У меня же, напротив, природные явления не вызывали особого интереса. Кстати, я себя за это корила. Зато бездны человеческого духа пробуждали во мне ненасытное любопытство. Долгими часами я сидела возле мачты или в уголке твиндека и слушала праздные разговоры наших спутников. И за это тоже себя корила.

По правде говоря, мне были свойственны все причуды и милые радости влюбленной женщины, причем очень юной. По вполне понятной логике любви, я восхищалась всем, что делал Август, и упрекала себя за то, что не всегда следую его примеру. Мне казалось, что он прав, разделяя мир на две части и применяя к естественным явлениям мирные и надежные научные методы, оставляя на долю людей военную жесткость в обращении, которую унаследовал, как он сам признался, от отца.

Меня приводило в восторг его умение принимать решения, его властность, способность навязать свое видение вещей, которое, как правило, оказывалось наиболее прозорливым. Он умел наказывать без колебаний, но вместе с тем оставаться справедливым и милосердным. Его мужество более не нуждалось в доказательствах. На этом затерянном в бесконечности океана суденышке все подвергались равной опасности, но, без сомнения, особое величие состояло в том, чтобы брать на себя, как он, всю меру ответственности. Я всегда была на его стороне, даже когда, благодаря сведениям, почерпнутым у членов экипажа, могла понять и точку зрения тех, кто подчас выступал против него. Я тайком пыталась успокоить беднягу Степанова, который то и дело восставал против власти Августа. Я отдавала себе отчет, что его мятежи связаны, пусть и не напрямую, с тем чувством, которое он по-прежнему питал ко мне. Например, впервые он затеял бунт, когда узнал, что я нахожусь на борту корабля и делю каюту с Августом. В сущности, отверженного Степанова сжигала та же любовь, что и меня, вот только его чувство не было счастливым, а я могла вволю наслаждаться желанной близостью своего избранника. Сначала Степанов пробудил во мне жалость, потом — дружеское расположение. Когда Август это заметил, он выказал недовольство и попросил меня не вести более приватных бесед с этим предателем. Я подчинилась, хотя подозревала, что столь суровая мера положит начало новым заговорам.

Так прошел этот год, о котором я сохранила чудесные воспоминания.

И только позже, после нашего прибытия в Макао и во время плаванья во Францию, я ощутила некую внутреннюю неуверенность и противоречивые желания. В Макао, встречаясь с португальскими властями и с французскими чиновниками, оказывавшими нам поддержку, я обнаружила ничтожность своего положения. Кем я была в их глазах? Август никогда мне этого не объяснял.

Поначалу я не сопровождала его в официальных визитах. Пока мы оставались на корабле, мой мальчишеский облик больше никого не удивлял, но в большом городе мои передвижения в таком виде были невозможны. Август уже рассказал вам, что он велел пошить костюмы мужчинам и платье каждой женщине. Стремясь соблюсти равенство, он решил, что и мне должно быть одетой, как остальным. Возможно, причиной тому стала воцарившаяся напряженная атмосфера: многие без всяких оснований подозревали его в том, что он обогатился за их счет во время плавания. И все же я затрудняюсь описать, до какой степени этот момент показался мне оскорбительным. Даже не могу объяснить почему. Тут сошлось несколько обстоятельств. Мне было обидно, что он всем распорядился сам, не посоветовавшись со мной по поводу того, что касалось меня столь непосредственно. К этому, конечно, добавилось недовольство тем, что он не выделяет меня среди других женщин. А главное, он, беспрерывно расписывающий прелести Франции и решимость обеспечить мне там достойную жизнь, не оставлял мне ни малейшей возможности набраться светского опыта в городе, который, оставаясь восточным, представлялся уже европейским.

В конце концов Август заметил мою досаду и спросил, в чем дело. Я привела ему лишь последний довод. Он стал проявлять ко мне еще больше нежности и казался смущенным. Очень убедительно он объяснил мне, что мы не можем в данный момент надеяться, что нас примут в светских домах, поскольку мы остаемся беглецами без средств и положения в обществе. Он утверждал, что во Франции мы поженимся, а продажа накопленных сведений обеспечит нам благосостояние, позволяющее занять место в высшем свете. Я успокоилась, и эта размолвка обошлась без видимых последствий. Вот только за пять месяцев праздного пребывания на большом комфортабельном судне у меня была возможность с разных сторон обдумать его ответы и проанализировать растущее во мне беспокойство.

Короче говоря, я почувствовала, что имеет место некое недоразумение. Теперь уже Август постоянно заговаривал о браке. Последовав за ним, я, совершенно очевидно, разрушила ту судьбу, которую уготовили для меня родители, если это можно назвать судьбой. Я решилась пойти за Августом, потому что хотела жить рядом с ним под знаком свободы. Ослепленная любовью, страдающая от различных неудобств на галиоте «Святые Петр и Павел», я упустила из виду кое-какое несоответствие. Но позднее, на борту французского корабля, когда Август сложил с себя командование и нам больше не грозила опасность, все предстало передо мной в ином свете. Он не для того взял меня с собой, чтобы я стала ему товарищем во всех начинаниях. Он собирался лишь защищать меня, отводя пассивную роль любящей и покорной супруги. Любящей я была и, смею признаться, такой и остаюсь. Но о покорности не могло быть и речи.

Не было смысла пускаться в абстрактные рассуждения. К тому же в самом требовании свободы кроется некое противоречие. По прибытии во Францию мне предстояло просто ее взять.

* * *

После шести месяцев приятного, безмятежного плаванья наше судно подошло к берегам Франции. Мы бросили якорь у острова Груа, а оттуда нас препроводили в Порт-Луи, чтобы мы могли там высадиться.

Возвращение на твердую землю вызвало у меня дурноту и неожиданную слабость. Была самая середина июля. Солнце расцветило берега роскошными тонами. Ланды зеленели, и под ослепительно-синим небом облицованные гранитом дома с черепичными крышами в окружении розовых гортензий и тамариска выглядели восхитительно приветливыми. Глаза Августа туманились от слез радости. Я хотела бы разделить с ним это ликование, но мрачное настроение окрашивало для меня все вокруг в цвета сибирской зимы. Я дрожала, несмотря на теплый воздух и ласковое солнце. Все напряжение путешествия нахлынуло на меня в тот момент, когда должно было бы отпустить навсегда. Я очень похудела и ослабла из-за того, что на протяжении всей поездки у меня совсем не было аппетита, хотя капитан «Дофина» постоянно приглашал нас в свою личную кают-кампанию. Мне было одиноко. На несколько дней мы устроились в апартаментах, которые предоставил нам королевский наместник в Порт-Луи. К великому счастью, места было достаточно, и нам не пришлось вновь ютиться вместе со всеми остальными. Август очень старался, чтобы я ни в чем не знала нужды. Он нанял горничную-бретонку мне в помощь. По вечерам он сидел рядом со мной у окна, настежь распахнутого в липовую аллею. Он обнимал меня, брал за руку, расстраивался, видя охватившую меня апатию. Без сомнения, он объяснял мое недомогание какими-то неведомыми женскими хворями. Я чувствовала, что ему не терпится где-то обустроиться и предложить мне жизнь законной супруги. В действительности он просто не понимал глубины той пропасти, которую я преодолела без надежды на возвращение, когда предала моего так называемого отца и покинула острог, чтобы присоединиться к мятежникам. Он продолжал вести себя со мной как покровитель и защитник. Когда я задавала вопросы о готовящихся переговорах с французами или о наших дальнейших планах, он отвечал, что мне следует отдыхать и не думать ни о чем другом. На деле же держал эти сведения при себе. Я пребывала в большом смятении и чувствовала себя очень несчастной, однако была более чем когда-либо влюблена в Августа и приходила в отчаяние оттого, что он меня не понимает.

Рядом со мной не было никого, кто мог бы помочь мне советом и поддержкой. Положение осложнялось и тем, что мы попали в совершенно новый мир, в Европу, о которой я ничего не знала. У меня не было примеров для сравнения. Единственной знакомой мне супружеской четой оставались мои родители. Мне предстояло научиться всему, начиная с умения одеваться. Я понимала, что мое платье замарашки не подходит для жизни в городах, где мы поселимся, но не представляла, чем его заменить. В Большерецке меня все еще одевали как ребенка, а свои воланы и бантики я сразу сменила на костюм юнги.

Мне предстояло постичь эту науку прежде, чем я выскажу Августу свои желания и, возможно, и прежде, чем до конца осознаю их сама.

По пути в столицу мы остановились в Ренне. Я по-прежнему пряталась у себя в комнате, но внимательно наблюдала за всем, что меня окружало. Я разглядывала туалеты женщин, и меня охватывало двойственное чувство восхищения и ужаса. Их красота казалась мне фантастической. В Сибири высокие чины прикладывали немало стараний, пытаясь устроить пышные праздники, во время которых их жены состязались в элегантности. Огонь свечей переливался в зеркалах и позолоте — в таком обрамлении платья казались роскошными. Но как же они отличались от той подлинной элегантности, которую я открыла для себя во Франции! Она позволяла даме, выходящей без лишних приготовлений из дома в разгар дня и делающей несколько шагов по грязному тротуару, чтобы сесть в экипаж, блеснуть грациозностью, шармом и шиком, которыми она была обязана исключительно своему искусству, а не одежде и украшениям. Я приходила в отчаяние, думая, что никогда не сумею достичь подобного мастерства, начав учиться так поздно и не имея опытного наставника.

После очередной отлучки Август преподнес мне платье из бежевой тафты с корсажем и пышными юбками, которое раздобыл в городе, — возможно, от него отказалась заказчица, а портной оставил его у себя, не сумев найти другого покупателя. И все же это был прогресс, потому что Август выбрал этот наряд специально для меня, и я поблагодарила его за проявленное внимание. Платье подогнали по фигуре, и оно прекрасно село. Надев его, я осторожно подошла к зеркалу. Осмелившись наконец поднять глаза на свое отражение, я прежде всего увидела, чего мне не хватает для истинной элегантности. И прическа, и умение пользоваться пудрой, белилами и румянами, а также туфли, и, главное, мои манеры не шли ни в какое сравнение с тем, что я подметила у прекрасных женщин, виденных мною в городе.

Мало того, непредвзято оценив платье, я подумала, что, посоветуйся Август со мной, он никогда не выбрал бы ни этот цвет, ни этот фасон. Однако платье способствовало перемене моего настроения. Не могу сказать, что оно сделало меня счастливой, зато придало мне силы в поисках счастья.

Пусть этот тяжелый, шелковистый, блестящий наряд имел свои недостатки, он в то же время подчеркивал тонкость и изящество моих форм. Я провела смотр своего арсенала. С живостью, очаровавшей Августа, хоть он и не понимал ее происхождения, я принялась поджидать случая пустить свое оружие в ход.

II

Мы прибыли в Париж в разгаре августа. Уже много дней в городе стояла удушающая жара без капли дождя. Из-за нее в воздухе распространялось зловоние. Столица показалась мне очень грязной, но ее красота от этого только выигрывала. Казалось, дворцы, сады и великолепные светлые фасады домов прорастают, словно грибы, на уличном навозе.

Я никогда не видела города, который так гармонично сочетал бы камень и грязь, величие и помои. Как и предвидел Август, наше положение совершенно переменилось. Герцог д’Эгийон, министр иностранных дел, с которым у Августа состоялась краткая встреча, когда мы проезжали через Компьень, оценил всю важность сведений, которыми он располагал. И предложил встать во главе пехотного полка — ловкий способ привязать Августа к Франции. Это назначение вдобавок к деньгам, вырученным от продажи нашего груза в Макао, позволило нам арендовать крыло большого дома, расположенного на холме Святой Женевьевы, неподалеку от церкви, построенной Суффло[32]. В нашем распоряжении был не так давно высаженный сад, но деревья, увы, еще не давали тени.

Мы довольно давно не имели известий из Франции. Ходили слухи о гибельной войне, которую страна вела на протяжении семи лет против Англии и Пруссии. Мы знали, что по условиям договора, навязанного победителями, Франция потеряла свои североамериканские колонии.

Я видела, как беспокоится Август. Он опасался, что французы утратят интерес к заморским делам после того, как их лишили заморской империи. Но очень скоро он понял, что все обстоит ровно наоборот. Как никогда вошли в моду научные экспедиции, торговые компании, идеи создания новых колоний. Мы прибыли как раз в тот момент, когда господин Бугенвиль, недавно вернувшийся из кругосветного плаванья, опубликовал рассказ о своем путешествии. У парижан, поголовно любивших следовать мимолетным увлечениям, не сходило с языка слово «Таити», а люди в кафе называли друг друга патагонцами.

Это увлечение было нам на руку. Хотя сведения, почерпнутые из наших наблюдений, оставались секретными, о самом нашем странствии вскоре узнали все. Мы получали множество приглашений в лучшие столичные дома. Август счел себя обязанным успокоить меня относительно наших отношений, сказав, что нравы во Франции весьма свободные. А значит, мы могли выходить в свет вместе, не дожидаясь положенной церемонии бракосочетания, которая, как он обещал, будет самой пышной. Я взяла это на заметку, но промолчала.

Однако в действительности все обстояло не столь приятно. Наши первые выходы в свет стали ответом на приглашения весьма высокопоставленных семей. Я слишком хорошо помню самый первый из них, который привел нас в особняк герцога де В., первого камердинера королевской опочивальни. Едва поднявшись по ступеням, ведущим со двора в просторный вестибюль, я поняла, что вечер будет ужасным. Август держал меня за руку. Лакей проводил нас в анфиладу гостиных, залитых лучами заходящего солнца. Мы должны были поприветствовать его светлость с супругой. Август, гордо выступивший вперед, замялся в тот момент, когда следовало представить меня. В результате он сбился и сказал: «Мадмуазель де Нилов, моя супруга».

Это парадоксальное заявление оставило безразличным герцога, он куда больше заинтересовался моим декольте. Зато я сразу поняла, что в глазах его жены это меня мгновенно погубило. Не переставая любезно улыбаться, она окинула меня ледяным взглядом. Две гостьи, стоявшие неподалеку и все слышавшие, прыснули, прикрывшись веером. Конечно, они успели перекинуться словечком с остальными, и всюду, где мы проходили, я чувствовала, как присутствующие дамы дерзко оглядывают меня с головы до ног. Скверно причесанная, скверно обутая и в конечном счете неважно одетая, я чувствовала себя униженной, как бедная жена рыбака с Камчатки, по ошибке приглашенная комендантом на официальный бал.

Август, казалось, ничего не замечал. Правда, за ужином сам он блистал, отвечая на тысячу разнообразных вопросов сотрапезников. Хозяин даже предложил ему произнести речь, что он и сделал с присущим ему талантом. И если присутствующие дамы щедро обливали презрением меня, то к нему они обращали призывные взгляды.

Я всегда считала Августа красивым. Он оставался красивым для меня в любой, даже самый тяжелый момент своей жизни. Я помню его прибытие в Большерецк с незажившими отметинами от кандалов, в которые он был закован, — он все равно был красив. Я видела его бледным и больным, изнуренным лишениями во время нашего плаванья, — он оставался красив. Я видела его раненым, окровавленным во время атаки на острог — и красивым. Эти нарумяненные дамы, страдающие от малейшего сквознячка, — сумели бы они отдать ему должное в таких условиях? Но в этот вечер Август предстал в ином облике: свежевыбритый мужчина в алом бархатном камзоле; в его интонациях проскальзывал необычный акцент, придававший ему особое очарование. И вдруг, увидев этих женщин, столь страстно и собственнически пожирающих его глазами, я почувствовала, что леденею и на глаза у меня наворачиваются слезы. Пытаясь сохранять присутствие духа, я пила бокал за бокалом, которые подавали услужливые лакеи. Вино дало мне силы выдержать этот бесконечный вечер. Я заснула в экипаже, который вез нас домой.

И все же, хотя великосветские приглашения заставляли меня сносить немало обид и уколов, к счастью, нашлись и другие дома, где действительно царили терпимость и человечность, присущие, как раньше полагал Август, всему Парижу.

После длинной череды томительных ужинов я уже не рассчитывала на любезный прием в светском обществе и готова была умолять Августа не настаивать, чтобы я сопровождала его. В то же время у меня неотступно стояли перед глазами те дамы, что расточали ему улыбки. Если мне не удастся преодолеть этот барьер и я откажусь от выходов в свет, мое положение рядом с Августом в лучшем случае сведется к роли обманутой жены, а в худшем — брошенной любовницы. Но я боролась в одиночку, ибо до сих пор не нашла никого, кто помог бы мне на этом тернистом пути. Вот тогда-то в один прекрасный день мы и получили приглашение от некоего барона Гольбаха. Август впал в растерянность. С одной стороны, его взволновала мысль встретить человека, о котором некогда с таким пылом рассказывал его гувернер Башле. А с другой, он опасался быть замеченным в обществе того, кто так долго был другом философов и сам стал философом, причем его сочинение «Система природы», вышедшее двумя годами раньше, продолжало служить предметом горячих споров на светских ужинах в силу своей абсолютной безбожности и провозглашения идеи равенства. Положение философов было парадоксальным: приближенные к королям, имевшие влияние на все общество, они оставались уязвимыми, и парламент периодически выносил им суровые приговоры. Король лавировал между рифов, стараясь не пустить ко дну корабль монархии. Он только что изгнал иезуитов, но затем избавился от виновника их опалы, герцога Шуазёля. Он допускал преследование философов, защищавших идеи, опровергавшие власть религии и абсолютизма, но ни в коем случае не желал, чтобы эта борьба придала дополнительные силы парламентариям и помогла им оспаривать его власть. Притом он порой обращался к философам для нападок на парламент.

В этой запутанной ситуации Август боялся потерять заработанный им в правительстве кредит доверия, а с ним и преимущества, которые он собирался из него извлечь. Поэтому он старался держаться в стороне от философских и религиозных распрей. Однако любопытство подталкивало его принять приглашение барона: он рассчитывал отыскать Башле и надеялся получить сведения о нем у его давнего соратника.

Последние соображения перевесили, и мы отправились к Гольбаху. Я опасалась, что там меня ждут те же унижения, что и на прочих званых ужинах. Но с самого нашего появления в особняке на улице Сен-Рош я была приятно удивлена совершенно иным к себе отношением. Когда мы прибыли, барон поспешил приветствовать нас. После полудня прошел дождь, и почва была влажная. Обычно аристократы остерегались пачкать свою изящную обувь. Но обувь Гольбаха, как и весь его наряд, не боялась непогоды. Вернувшись накануне из своего замка в Эсе, он не стал ничего менять в привычном облачении: те же тяжелые кожаные башмаки, в которых он ходил по сельским дорогам, одежда из плотной ткани, расстегнутый ворот рубашки. Это был мужчина лет пятидесяти, не слишком изящный, но нрава простодушного и веселого, отличавшийся грубоватой немецкой прямотой. Когда Август заговорил с ним на родном языке, тот в ответ громко рассмеялся и стиснул его в объятиях. Он помог мне выйти из экипажа, взяв кончики моих пальцев в свои мозолистые руки садовника. Потом, глядя на меня с восхищением, помог подняться на крыльцо. Как ни странно, я не почувствовала того легкого отвращения, которое обычно вызывали во мне масленые взгляды принимающих нас хозяев. Они казались мне оскорбительными, свидетельствуя о том, как мало заботила этих престарелых ловеласов моя честь. Глаза Гольбаха не выражали ничего подобного, в них читалось искреннее и бескорыстное восхищение творением природы. Точно так же он мог бы смотреть на полевой цветок или на лебедя, плывущего по водной глади пруда.

Август в очередной раз пробормотал что-то невнятное, представляя меня. Барон обернулся и взглянул ему в лицо:

— Вы не женаты?! — воскликнул он.

Я испугалась, но, когда Август в крайнем смущении ответил, что нет, Гольбах снова обратился ко мне.

— Вот и славно! — сказал он с широкой улыбкой. — И остерегайтесь брачных уз. Наши священники без зазрения совести заставят вас произнести кучу абсурдных клятв. Но единственный ваш долг — быть счастливыми. Свободно пользуйтесь тем, чем природа так щедро наделила вас для радости. Ну же, проходите.

И, подхватив нас обоих под руки, он двинулся в гостиную.

Мы увидели человек десять. Окна были распахнуты в сад, присутствующие гости разбились на небольшие группы. Некоторые сидели в больших, обитых бархатом креслах, другие предпочитали облокотиться о подоконник или же прислониться к оконной раме. Я отметила, что дамы были изящно одеты, но не выказывали того высокомерного притворства, с которым я сталкивалась в других домах. Было в этих женщинах нечто особенное — если не небрежность, то по меньшей мере свобода, что и придавало их туалетам изысканность и завершенность. Впрочем, это сказывалось и в манерах. Одна из женщин оседлала подлокотник глубокого кресла, другая уселась на низком подоконнике, свесив ноги наружу, изящно повернувшись спиной к присутствующим. Еще одна, постарше, склонившись, гладила огромного бургундского дога. Грязные лапы собаки оставляли на паркете заметные следы — он явно недавно бегал на природе.

У меня возникло ощущение, что мы попали в семью, и я снова ощутила атмосферу вечеров, которые проводила рядом с матерью, когда мои сестры были еще с нами, до нашего отъезда на Камчатку, — время беспечных бесед, исполненных мечтаний и нежности.

Барон представил меня только по имени, при моем появлении раздались приветственные возгласы. Потом он объяснил, что мы с Августом прибыли с Дальнего Востока, откуда сбежали на похищенном корабле. Послышались восхищенные восклицания; нас усадили в кресла, одна из женщин принесла бокалы с шампанским. Потом нас попросили рассказать о путешествии. Когда в саду стемнело, мы перебрались за стол, накрытый в небольшой столовой, на стенах которой были развешены гипсовые барельефы с изображением античных сцен. Беседа продолжалась допоздна. Самым замечательным было не любопытство присутствующих. Повсюду, где бы мы ни появлялись, нас встречало одно и то же нетерпеливое желание узнать подробности нашего странствия. Новым было то, что здесь расспрашивали нас обоих. Обычно Август рассказывал один, и женщинам, жадно ловившим каждое его слово, даже в голову не приходило спросить о чем бы то ни было меня. Мне же ничего не оставалось, кроме как стушеваться. А в доме барона, напротив, я чувствовала себя так же, как здесь, у вас, господин Франклин: я могла спокойно вести рассказ. Подобное положение было для меня непривычным, да и мой французский был еще так далек от совершенства, что я смутилась. Потом мало-помалу освоилась. Женщинам не терпелось узнать, что я перечувствовала за время путешествия. Август странно на меня поглядывал: думаю, в тот вечер он узнал кое-что новое, о чем я никогда ему не говорила…

Чуть позже, совершенно освоившись, Август решился задать вопрос о своем воспитателе.

— Башле! — воскликнул Гольбах. — Вот уж о ком я давно не вспоминал! А ведь мы часто виделись во времена нашей молодости. Он постоянно якшался с маленьким аббатом, которому я никогда особо не доверял, — с этим надутым Кондильяком. Стало быть, вы знали Башле?

Август рассказал, какую роль тот сыграл в его детстве и как постыдно закончилось пребывание учителя в замке отца.

— Бедняга Башле. Он был отчасти похож на Жан-Жака: неуравновешенный резонер, кастрированный религией и оттого не помышлявший о радостях жизни.

— Скажите, где я могу его найти? Для меня было бы великой радостью снова его повидать.

— Как! — воскликнул Гольбах, невольно отпустив просторечное немецкое словцо. — Вы не знаете, что он умер?

— Нет, я не знал.

Август пытался выглядеть достойно, но я видела, что он потрясен.

— Умер, точно умер, — мрачно повторил барон. — И самым глупым образом, если только в данном случае вообще можно говорить об уме.

— Как именно?

— Замерз насмерть, переходя через Альпы. Эти сволочи кюре ловят легкую добычу в тех ледяных краях. Они основали приют на перевале Гран-Сен-Бернар. Там пролегает оживленный путь, который часто выбирают те, кто хочет добраться до Франции из Италии или еще более дальних стран. В ненастную погоду многие бедолаги из-за шквального ветра так и застревают во льдах. Монахи помогают им, когда могут, — лишнее доказательство, что при некотором старании даже из этих паразитов можно извлечь какую-то пользу…

Гольбах засмеялся своей шутке, но, увидев, что Август не расположен веселиться, опять посерьезнел.

— Увы, нередко они находят этих несчастных слишком поздно. Так случилось и с Башле.

— Как вы об этом узнали?

— Представьте, зимой в тех краях промерзшая земля слишком тверда, чтобы выкопать могилу. Священники складывают тела в один из сараев, которые они упорно называют часовнями. Холод предохраняет тела от разложения. Весной они их осматривают, прежде чем захоронить. Так они и обнаружили в котомке вашего учителя мое письмо. Они, конечно же, не ведали, что я за нечестивец, и написали мне. И правильно сделали. Я послал им солидную сумму, чтобы достойно предать беднягу земле. При условии, что они не осквернят церемонию мессой!

Гольбах, видя, как переживает Август, ласково ему улыбнулся и сжал руку.

— Вы помните дату его смерти? — спросил тот.

— Приблизительно, прошло уже больше десяти лет.

Именно эти слова окончательно убедили Августа в том, что его несчастный учитель не пережил изгнания из замка. Наверное, он сначала скитался по центральной Европе, а потом попытался вернуться во Францию. Он, так пылко призывавший изучать мир, был плохо подготовлен к столкновению с ним и не вынес своих изысканий.

От окончания разговора на гостей повеяло холодом. Барон вновь развеселил их, произнеся последний тост и предложив перейти пить кофе в гостиные.

Гости разделились. Я оказалась в компании молодой женщины моего возраста, ростом чуть пониже меня, худенькой шатенки с минимумом белил и румян, одетой просто и элегантно, без украшений, хотя ее наряд казался роскошным благодаря ее необыкновенной живости, свежести и легкости. Жюли де Т* рассказала, что она замужем за военным, он старше нее на двадцать пять лет и постоянно участвует в каких-то военных кампаниях далеко от Парижа. Я поняла, что он предоставляет ей полную свободу, не ущемляя и своей собственной. Она посещала салон барона из любви к искусствам и страстного увлечения философией.

— В Париже скучно везде, но только не здесь, — смеясь, заявила она.

И назначила мне встречу назавтра в парке, чтобы вместе выпить шоколаду и продолжить беседу. Вошла я в гостиную одна — выходила, обзаведясь подругой.

III

С точки зрения французских властей, нам были присущи все качества шпионов, но и все их недостатки. К нашим преимуществам относилось то, что мы предоставили сведения из первых рук о политике русских на Дальнем Востоке. Август уже говорил вам: покидая Камчатку, он предусмотрительно захватил с собой архивы канцелярии Большерецка. Они содержали множество предписаний и карт, которые давали четкое представление о прежде неизвестной географии региона и о положении, которое занимали там русские.

Кстати, мы были первыми, кто добрался до крайних северных широт. Таким образом, мы развенчали миф о существующем на севере проходе из Атлантического океана в Тихий. Зато мы подтвердили, что имеется возможность обосноваться на американском континенте, если пересечь Берингов пролив.

Приближение к Америке с запада приобрело в последние годы стратегическое значение. После подписания Парижского договора[33] и отказа Франции от своих американских владений англичане стали бесспорными хозяевами на севере континента. Но это владычество на деле осуществлялось только на восточном побережье. Оставался большой вопрос: кто же отныне обеспечит господство на другом американском побережье — том, которое омывалось Тихим океаном. Русские обосновались там во множестве пунктов. Англичане без устали оспаривали у них это превосходство. Такова была одна из задач экспедиции Кука. Французы, которых тоже интересовал Тихий океан, до сих пор ограничивали свое присутствие средиземноморской его частью. Плаванье Бугенвиля проходило по южным морям. В Макао я встречала одного невыносимо самодовольного деятеля по имени Кергелен[34]. Он утверждал, что высаживался на землю большого южного континента, но я подозревала, несмотря на все его тщеславие, что он открыл всего лишь группу островов. Тем не менее он действительно возглавлял французскую экспедицию, целью которой было покорение новых земель для последующей организации колоний.

Наши сведения позволяли со всей серьезностью обдумывать вопрос об организации такой же экспедиции, но направленной уже на север.

Август делал реальными мечты об экспансии в Тихом океане, предлагая несколько возможностей. Он заверял, что некий безродный авантюрист по имени Охотин готов создать для Франции торговую факторию на богатых пушниной островах в обмен на королевскую поддержку его планов относительно Сибири. Он также объявил, что один из японских правителей определенно расположен позволить французам вести торговлю на его берегу. Это открывало гигантские возможности в стране, отрезанной от всего света, куда имели доступ лишь голландцы с их торговым представительством в Нагасаки.

На самом деле главные надежды Август связывал с Формозой. По его мнению — и он составил об этом докладную записку министру иностранных дел, — наиболее цивилизованные островитяне были готовы признать суверенитет Франции над их островом, лишь бы королевские военные силы покончили с китайским присутствием на западном побережье. Во главе отряда всего из восьмидесяти плохо вооруженных людей нам удалось нанести китайцам тяжелое поражение. Август считал, что двухсот человек вполне достаточно, чтобы завладеть территорией.

Господство Франции на Формозе имело в его глазах массу преимуществ. Оно откроет новые рынки сбыта для французской торговли. Оно составит конкуренцию Макао, где обосновались португальцы, а поскольку климат там более здоровый, Формоза в самом скором времени станет штаб-квартирой крупнейших компаний. Тем самым будут обеспечены поставки по лучшим ценам всего, что может дать остров: жемчуга, минералов и пряностей. Наконец, остров послужит опорной точкой для дальнейшей экспансии в западную часть Америки.

Учитывая свой опыт и имеющиеся связи, Август предложил собственную кандидатуру как руководителя операции.

Увы, как я и сказала с самого начала, преимущества, на которые может ссылаться шпион, уравновешиваются недостатками, наличие которых у него предполагается.

Август сумел обосновать, что его планы выгодны, но не сумел добиться, чтобы их осуществление доверили ему.

Его иностранное происхождение, статус бывшего каторжника, бегство, сопряженное с применением жесткой силы, обширные личные связи, разумеется, привлекали к нему внимание, но и вызывали подозрения. Не такой личности можно было доверить честь представлять Францию там, где затронуты высшие интересы. Правительство в то время управлялось триумвиратом министров, и самое меньшее, что можно было о них сказать, — что им были чужды мятежные настроения. Канцлер Мопу, достойный глава судебного ведомства, аббат Терре и герцог д’Эгийон были не из тех, кого впечатлил бы такой персонаж, как Август. Они готовы были использовать его настолько, насколько представлялись полезными его сведения, но никогда не поручили бы ему ничего важного. Если бы однажды они и доверили ему серьезную миссию, то скорее, чтобы отправить его подальше, а не в расчете на результат.

Такова была нерадостная перспектива, мало-помалу открывавшаяся перед Августом. Он лез из кожи вон с утра до вечера, пытаясь избежать развязки столь же печальной, сколь и предсказуемой. Он добился аудиенции у всех трех министров и даже у Людовика XV, который принял его в Версале. Он стал вхож в определенные круги[35], которые вам хорошо известны, господин Франклин. В их ритуалах он уловил тот же дух, которым были проникнуты и его философские воззрения, и надеялся завязать там полезные связи. Все это отнимало много времени и требовало больших усилий. К концу дня Август уставал больше, чем когда командовал своим сборищем ссыльных против китайской кавалерии.

Я подбадривала его, понимая, как тает надежда. И все же я хотела, чтобы он сражался — за себя, за нас, за свои планы. Кроме того, тайной причиной моей поддержки было желание, чтобы он как можно чаще оставлял меня одну, не мешая общению с моей новой подругой.

Жюли была чуть старше меня. Ей едва перевалило за двадцать. Ее отец был мелким дворянином из Берри, по епископальному разрешению женившимся на собственной кузине. У них родилось шестеро детей, четверо из которых были еще живы. Жюли появилась на свет самой последней, на десять лет позже других, когда супружеская чета уже распалась. Неуверенность в собственных корнях помогла ей проникнуться моей историей, когда я осмелилась рассказать, какую роль я сыграла в смерти коменданта крепости, считавшегося моим отцом.

Однако Жюли была не из тех, кого тревожит тайна собственного происхождения. Она раз и навсегда выбрала веселье и счастливую жизнь. Чтение философских трудов убедило ее в том, что это первый, а возможно, и единственный долг человеческих существ. Все, что могли бы счесть пороком, находило свое оправдание на страницах Руссо или Гельвеция. Она убедила родителей отправить ее в Париж к одной из теток, чтобы завершить образование и выйти в свет. Немощная тетка не покидала своей спальни на втором этаже красивого особняка, расположенного неподалеку от монастыря Сен-Жермен-де-Пре. Формально Жюли занимала две маленькие комнаты, выходящие во двор. На самом же деле в ее полном распоряжении были все гостиные. Она начала выезжать в свет и могла принимать всех, кого пожелает.

Положение незамужней девицы накладывало определенные ограничения. Очень быстро она поняла, что получит полную свободу, только когда будет считаться несвободной. Ей нужен был брак на ее условиях. В обмен на солидное приданое будущий супруг должен был пообещать не вмешиваться в ее жизнь. Она быстро нашла, что искала. Ее муж, военный, между прочим очень красивый мужчина, не имел ни малейшего намерения отказываться от собственной жизни. Свадьба с Жюли давала ему прежде всего счастливую возможность расплатиться со всеми игорными долгами. Брак был заключен, принеся Жюли недостающие познания относительно мужского пола. Затем супруг отбыл на очередную военную кампанию, оставив Жюли одну в Париже. Она решила, что удобнее жить у тетки. С того момента она стала ежевечерне появляться в свете. Ее принимали как в закрытых придворных кругах, так и в философских салонах.

Благодаря ей я быстро приобрела светские навыки. Она взялась за мои наряды, прическу и манеру держаться. Отвела меня к своей портнихе, помогала выбрать ткани, фасоны, и мы здорово веселились на примерках.

В гостиных ее тетушки, стеклянные двери которых выходили на садовые лужайки, я училась ходить, садиться, сдержанно вести себя и говорить, как принято. Жюли учила меня всему, и иногда нас разбирал неудержимый смех. Не знаю, где сама она постигала эту науку, ведь жизнь в замке ее детства не была светской. В Жюли было что-то озорное, стремление ничего не принимать слишком всерьез, а главное — не признавать ничью власть, сохраняя при этом видимость подчинения. Я никогда не встречала человека, столь чутко реагирующего на окружающих, мгновенно подмечающего их недостатки и слабости, их достоинства и тайную природу, с тем чтобы управлять ими.

У нас была возможность применить эти уроки на практике, когда мы вместе отправлялись на званые ужины. Следуя советам Жюли, я старалась проявлять то, что раньше было мне чуждо: дерзкий апломб и презрение. Успех этого метода вскоре убедил меня в том, что светская жизнь во Франции, по сути, является непрерывным сражением, где схлестываются две смехотворные черты: тщеславие и дерзость. Вам необходимо, с одной стороны, выдавать себя за нечто большее, чем вы есть, а с другой — держать других за нечто меньшее, чем есть они. В этой игре не так трудно наносить удары — куда важнее отражать чужие нападки. А для этого при любых обстоятельствах нужно сознавать собственную значимость. Жюли уверила меня в моей красоте, в результате ее стараний и забот о моей внешности я и сама в это поверила. Если же вы склонны считать себя красивой, роскошь вашего наряда, искусная прическа, умело использованные белила и румяна служат вам защитными доспехами, и ни один злобный взгляд не способен глубоко вас ранить.

В обществе философов Жюли демонстрировала совершенно иные грани своей натуры. Отнюдь не являясь столь легкомысленной, какой хотела казаться, она с самого детства посвящала все свободное время чтению и изучению наук и языков, особенно английского и немецкого. Как это ни странно для девушки ее возраста, она увлекалась миром идей, любила говорить о метафизике, политике, морали. Но такие беседы она приберегала исключительно для философских кружков. По четвергам и воскресеньям ее приглашали к Гольбаху, также она посещала салон мадам Дюдеффан[36] и салон мадам Жофрен[37]. Нередко ей случалось в течение дня посидеть в кафе «Прокоп»[38] или в заведениях Пале-Рояль. А поскольку тетка слабела, Жюли могла принимать и у себя, устраивая музыкальные вечера и литературные чтения.

Об одном Жюли сожалела: ей хотелось бы родиться двадцатью годами ранее, когда в самом разгаре была рискованная затея с «Энциклопедией», Руссо и Дидро еще не разругались, а Вольтер жил в Париже. По ее мнению, ныне при дворе Людовика XV царила тяжелая, нездоровая атмосфера. Жюли, более всего любившая легкость, страдала в столь давящую эпоху.

Единственным человеком, который, несмотря на возраст, сохранил живой ум, чуждый излишней серьезности, был Дидро. После замужества его дочери Анжелики он жил один на улице Ришелье и больше нигде не появлялся. Отныне он писал только пьесы с блистательными диалогами, такие как «Племянник Рамо», которую он сам читал вслух Жюли, но отказывался публиковать. Однажды после полудня она привела меня к нему. Философ принял нас взлохмаченный и в халате. Полагаю, он отдал дань вину. В жилище у него царил страшный беспорядок, повсюду на полу лежали книги и были разбросаны рукописи. Он усадил нас в гостиной, пропахшей табачным пеплом и плесенью. Несмотря на жалкую обстановку, мы провели в его обществе самые веселые и восхитительные часы.

Разумеется, он заставил меня рассказать обо всех перипетиях нашего странствия, по ходу задавая множество вопросов. Мой рассказ увлек его тем больше, что незадолго до этого он, вдохновленный путешествием Бугенвиля, написал небольшой философский диалог. Он прочел нам несколько отрывков из него, в частности длинный монолог старика-туземца, обращенный к мореплавателям.

Этот текст произвел на меня глубокое впечатление. Оставаясь рядом с Августом, я ни разу не поставила под сомнение пользу того, что мы можем дать диким народам. Август рассказывал о тезисе Руссо, утверждавшего, что эти люди добры и счастливы, простодушны и не знают жестокости. Но Август цитировал Руссо лишь для того, чтобы опровергнуть, становясь на сторону Гоббса[39] или Вольтера, которые считали, что дети природы страдают от постоянных войн, нищеты и невежества. А потому он полагал законным желание принести им нашу цивилизацию.

Философские разглагольствования Августа всегда казались мне абстрактными и пустыми, я противопоставляла им человеческий опыт и личные наблюдения.

Дидро дал идеям вещественное воплощение. Вложив их в уста самого туземца, он наделил отвлеченные понятия конкретной силой, которая потрясла меня, надолго оставшись в памяти. То, в чем я была уверена на протяжении всего нашего путешествия, было поставлено под сомнение. Мы думали, что на нашей стороне мораль, цивилизация с ее правилами и прогресс, однако Дидро перевернул все с ног на голову.

Жюли, которая уже слышала отрывки из «Добавления к „Путешествию Бугенвиля“», упросила автора прочесть еще один пассаж, повествующий о священнике, которому предложили на ночь девицу. Отец юной красавицы журил бедного священника и высмеивал религию, запрещавшую самые здоровые радости и обрекавшую своих служителей на одиночество и печаль. Текст был полон веселой безнравственности, которая восхищала Жюли. Было совершенно очевидно, что в этих строках блистательно выражалась ее собственная философия наслаждения и отказа от любого социального принуждения.

Что касается меня, то я почувствовала некоторую неловкость. И в то же время мне стало ясно, что в этом и заключается важнейший вопрос, который я не хотела себе задавать: какова истинная природа наших с Августом отношений? Возможно, следовало бы осознать имевшееся в них противоречие, сродни тому, которое обличал отец таитянки? Или же наш союз, существующий в нарушение всех правил, был способом испытать вместе счастье, предназначенное нам природой?

Мы покинули Дидро уже под вечер, коснувшись еще многих тем. Среди прочего он расспрашивал меня о России, куда в скором времени собирался поехать.

Когда мы с Жюли вышли на улицу, в голове моей еще звучали вопросы, затронутые философом. Я понимала, что если раньше я лишь попросила ее обучить меня общению в свете, то теперь пришла пора поделиться с подругой более интимными и важными вещами. Мы поехали ужинать к ней, и я наконец заговорила об Августе.

IV

Переговоры Августа с графом де Буаном, тогдашним морским министром, топтались на месте. Была уже осень, и мне казалось очевидным, что предполагаемая экспедиция на Формозу или в Азию становится все менее вероятной. С сентября министр начал заговаривать о Мадагаскаре. Августа это не вдохновляло, он ничего не знал об этой стране. И все же он был преисполнен готовности, поскольку не видел особой разницы между тем или иным островом в Азии. Я не разделяла его оптимизма. Если ему предлагали именно эту экспедицию вместо тех, где он мог приложить свой накопленный опыт, значит в ней, несомненно, таился какой-то подвох или серьезные опасности: таково было единственное объяснение, почему ее доверяли иностранцу, в успехе которого никто не был заинтересован.

Одно было ясно: вскоре придет конец нашему пребыванию в Париже, которое мне все больше нравилось, и мы снова пустимся в сомнительное странствие. Я знала, что нам опять предстоят страдания и лишения. Но моя любовь к Августу была такова, что единственным желанием было разделить с ним новые испытания. А вот сказать ему об этом я не успела.

В декабре грянул гром среди ясного неба: Август объявил, что экспедиция на Мадагаскар — дело решенное, но я в ней участие не приму. Он сообщил об этом очень мягко, всячески показывая мне свою нежность, но я оторопела.

Август выработал для меня целый план. Одним из пунктов было самое торжественное бракосочетание. Он заверил, что четверо министров обещали присутствовать и, как он сообщил с особенно довольным видом, ему намекнули, что, возможно, появится и ее величество.

Затем он устроит меня в Париже или, может быть, в Версале и обеспечит достойной прислугой. После чего отправится в плаванье. Обещает постоянно писать. А в перспективе — либо его миссия пройдет без затруднений и он в скором времени вернется во Францию, либо он сочтет возможным остаться в колонии, которую собирается там основать, и тогда я присоединюсь к нему.

Это заявление подтверждало страхи, которые я питала по поводу наших отношений. Его слова ясно выразили то недопонимание, которое я давно предчувствовала. Расхождение между моими желаниями и тем, как их представлял себе Август, не могло быть глубже. А я в ответ лишь залилась слезами, которых он не понял.

Жюли несколько раз встречалась с Августом после того, как мы познакомились с ней у Гольбаха. У нее было много случаев наблюдать нас вместе и составить себе представление о том, что за пару мы собой представляем.

Поэтому, разговаривая с ней, я с тревогой ожидала, какое суждение она вынесет. Никто и никогда не говорил со мной на эту тему. На борту «Святых Петра и Павла» было не время вести подобные беседы, а потом рядом со мной не было никого, кому я могла бы довериться или у кого спросить совета.

Я уже слишком любила Жюли, чтобы пренебречь ее мнением, и с тем большим беспокойством ждала, когда она его выскажет. Она сразу же успокоила меня, очень положительно отозвавшись об Августе. Она увидела в нем те же качества, за которые я его любила: энергию, великодушие, страсть к приключениям. Я могла бы добавить еще тысячу черт, но, поскольку Август здесь присутствует, я не хочу вгонять его в краску.

К этому успокоительному заключению Жюли, увы, добавила еще одно: наш союз опирался на неверные основы. Она заставила меня пересказать нашу историю в мельчайших подробностях. Ее очень интересовал момент нашей встречи и первые этапы отношений. Когда она разузнала все детали, то выдала окончательный диагноз.

— Август любит вас, это точно, — сказала она, — но ему так и не представился случай осознать это в полной мере.

Она объяснила, что, судя по ее наблюдениям, мужчинам, чтобы любить, необходимо покорить желанный предмет. По ее словам, если женская любовь может носить отвлеченный характер, то мужская неотделима от собственнического чувства. Короче говоря, их любовь подпитывается усилиями, затраченными на победу, преодоленными препятствиями и непринятыми отказами. Августу все это было неведомо, поскольку я сама приложила все усилия, преодолела все препятствия и ни в чем никогда ему не отказывала. Лишенная опоры, его любовь, какой бы глубокой она ни была, представлялась ему бесплотной и нереальной. Он просто не принимал ее во внимание. Так, когда на Камчатке он увидел, что на горизонте замаячила возможность побега, он без колебаний воспользовался ею. А когда, порвав со всем своим окружением, я последовала за ним, он воспринял эту жертву как доказательство моей любви, а не как проявление взаимной привязанности.

И на сегодняшний день он не видел иного способа, кроме брака, чтобы придать официальный статус уже существующей связи. Он не сомневался, что это таинство станет пределом моих мечтаний, не понимая, что моя любовь жаждет лишь одного — встретить ответное чувство и жить общей для нас обоих жизнью.

— И пока он предлагает вам роль супруги, — продолжила Жюли, — чтобы вознаградить вас, как он думает, за вашу жертву, сам он не прочь однажды испытать иную любовь в ином месте, пользуясь свободой, в которой он отказывает вам, но оставляет за собой.

— Я поняла вас. Но, узнав причину недуга, я не нахожу средства от него.

— А оно проще простого.

— Дайте мне совет.

— Заставьте его страдать.

— Страдать! Но зачем?

— Чтобы его любовь обрела вес и начала давить на его сознание. Чтобы он понял, что любит вас.

Подруга рассмеялась, увидев, как трагически я восприняла ее слова. Она смотрела на это как на игру, в которой была мастером. Я заставила себя смеяться вместе с ней, и вскоре наша беседа стала походить на заговор. Мне показалось, что вернулись времена Большерецка, когда заговорщики совещались тихими голосами, чтобы их не услышали казаки.

— Нужно, чтобы он подумал, будто потерял вас. Не существует крепкой любви, которая не приняла бы крещения в этой купели. Зарождающаяся любовь закаливается ожиданием, сомнением, отчаянием. Август был избавлен от этих испытаний. Вот и пора ему пройти через них.

Я сопротивлялась, но в глубине души рассуждения Жюли вполне меня убедили. К тому же тот факт, что инициатива исходила от нее, избавлял меня от чувства вины и внушал доверие. Согласившись в принципе, я тем не менее выдвинула массу практических возражений. Я не представляла, как приняться за дело. Жюли сумела убедить меня, что никаких трудностей не предвидится. И приоткрыла мне ту часть своей жизни, которая протекала вне обстановки светских раутов или философских салонов.

— В Париже полно мест для встреч с разными людьми. С теми, кого вы не увидите в великосветских домах, или же они там будут окружены свитой и недоступны. Вы не встретите их и у философов, потому что литераторы много рассуждают о наслаждении, но сами предаются ему лишь в малой мере. А люди, о которых я вам говорю, превратили его в религию и главное дело своей жизни.

— Но где же тогда их найти?

— Вы никогда не слышали об опере, театре, балах, частных вечерах? Конечно, вы же здесь недавно, и полагаю, что у вашего спутника нет времени посещать подобные места. Ну что ж, лишь бы вы были свободны, я сама вас туда отведу.

Стоял январь. Это была моя первая зима в умеренном климате. Меня удивляло, что я не видела ни снега, ни морозного неба, лишь иногда налетали порывы ветра с прохладным дождем.

В первые месяцы Август был очень занят подготовкой экспедиции. Ему предстояло нанять три сотни вооруженных людей, которые образовали бы экспедиционный корпус, снарядить суда, раздобыть карты и представить королю подробный план миссии.

Эти обязанности держали его вдали от дома весь день, который был занят хождением по различным кабинетам и министерствам. Он часто уезжал в провинцию или в Версаль, там он останавливался у одного из братьев матери, давно покинувшего Польшу и встреченного здесь.

Я была свободна. Август не требовал от меня никаких отчетов в том, как я этой свободой пользуюсь. Моя любовь была для него так очевидна, что он ни на мгновение не допускал, что мне придет в голову обмануть его. Он, конечно, заметил перемены в моем внешнем виде. И был этим счастлив и горд, так как полагал, что в этом его заслуга и выгоду получать тоже ему одному. Мое уверенное поведение во время наших совместных выходов в свет делало ему честь и приносило удовлетворение: он мог продемонстрировать будущую супругу, которая соответствовала его рангу и устремлениям.

Жюли убеждала меня ничего не менять. Нам будет легче действовать, находясь в тени. Слепота мужа, по ее словам, лучшее оружие женщины. А поскольку нашей целью было открыть ему глаза, то, в идеале, они должны оставаться закрытыми как можно дольше, пока все не будет готово, чтобы нанести удар в самое сердце.

До тех пор я видела Жюли только время от времени и представления не имела, как она проводит остальные дни и ночи. Отныне мы были всегда вместе, а когда Август отбывал в одну из своих поездок, мне даже случалось ночевать у нее.

Меня поражало, насколько деятельной она была. Всегда в движении. Как органист, переходящий с одного регистра на другой, она с одинаковой легкостью порхала в самых разных и не подозревающих друг о друге мирах. Точкой соприкосновения в них были мужчины. Она знала их великое множество, совершенно несхожих, и с каждым завязывала особые отношения. Некоторые были — сейчас или прежде — ее любовниками. Но таких было немного. Подавляющее большинство были ее поклонниками. Она устраивала так, что они получали столько же удовольствия, желая ее, сколько получили бы от победы. Я понимала, что она отдавалась кому-то из них, только чтобы поддерживать надежду у всех прочих: так в лотерее выставляют напоказ выигравших, чтобы остальные, купившие билеты, забыли, что они почти наверняка проиграют. Все это создавало вокруг нее, где бы она ни появилась, атмосферу возбуждения и хорошего настроения. Мужчины соперничали, расточая обаяние и чувство юмора, она же отвечала им, рассыпая тонкие остроты и даря многообещающие улыбки.

Начав выезжать в ее обществе, я стала привлекать к себе похотливые взгляды. К моим физическим достоинствам, если таковые были, добавлялась прелесть новизны и неумение отваживать тех, кто флиртовал со мной. К счастью, Жюли была рядом и просвещала меня насчет встреченных персонажей. Она указывала мне на распутников, у которых порой бывали приятные манеры, способные ввести в заблуждение, и советовала держаться от них как можно дальше. В моем положении и речи не могло быть о том, чтобы пуститься в разгул или хотя бы дать повод для подозрений. Иначе результат был бы совсем не тот, к которому мы стремились. Вместо того чтобы пробудить любовь Августа, такое поведение могло навсегда внушить ему отвращение и презрение.

Мы побывали на нескольких ужинах, где повесы донимали нас навязчивыми ухаживаниями. Несмотря на свободу высказываний и вольности, которые не встречали отпора у некоторых женщин, нам удалось сохранить достоинство. В своем поведении я подражала подруге и научилась оставаться притягательной, удерживаясь на опасной грани, по другую сторону которой открывалась бездна сластолюбия. Жюли настаивала на том, что я должна изучить эти опасные места, посещение которых она считала необходимым, чтобы приобрести навыки совершенно непринужденного общения с мужчинами. Если ты научишься править лодкой в стремнинах желания, ежесекундно грозящих опрокинуть тебя в водоворот чувств, сохранять голову трезвой в винных парах и не расточать знаки расположения, несмотря на заманчивость лести, тебе больше нигде не грозит опасность.

Зато уроки, полученные в этих играх, могут оказаться весьма полезными, когда речь заходит о твердом намерении пробудить чувства в том, кого страстно желаешь, довести его до крайнего нетерпения и в результате оттянуть утоление его вожделений до полного удовлетворения своих.

Жюли считала, что я недостаточно подчинила Августа своей тирании. Настанет день, когда мне придется применить к нему умение играть женскими чарами и отказами, чтобы довести его до чувственного голода, и тогда его любовь ко мне воспламенится, попав на раскаленные угли желания. Но до этого было еще далеко, и когда на следующий день после этих ужинов я встречала Августа, вернувшегося из какой-то секретной поездки, то вела себя, по моему всегдашнему обыкновению, сдержанно, о чем теперь не могла думать без улыбки.

Жюли также предостерегала меня от ухаживаний некоторых мужчин, которые могли иметь серьезные намерения. В Париже обреталось множество господ преклонных лет, вдовцов или желающих остепениться, которые способны были предложить мне замужество. Именно такого она и выбрала, чтобы обеспечить себе свободу. Она знала, что мое положение совсем иное, меня переполняла любовь, и моим единственным желанием было дать ей волю.

Это старичье не годилось для осуществления наших планов. Как бы ни был слеп Август, он знал меня достаточно хорошо, чтобы не поверить, будто я способна прельститься подобным персонажем. И он был достаточно уверен в своих достоинствах, чтобы понимать, что они не идут ни в какое сравнение с жалкими остатками мужественности несчастных стариков.

Однако мы их использовали там, где они бывали полезны, хоть и ничего не получали взамен. Именно так мы были приглашены в Опера-Комик и к Итальянцам[40] с местами в лучших ложах; обращались с нами как с богинями, а единственным их вознаграждением было позволение вдыхать аромат наших духов, сидя позади, пока мы обмахивались веерами, не говоря им ни слова.

Нас также приглашали в разного рода салоны, не имеющие ничего общего с философскими, где хозяева дома служили посредниками, представляя юных красавиц богатым старикам. Предлогом для таких собраний часто служили концерты или балеты. Иногда празднество устраивалось по случаю прибытия какой-нибудь знаменитости. Так однажды вечером мы были представлены вам, господин Франклин, в особняке герцогов де Валентинуа, у вашей подруги мадам де Шомон. Вы сидели в большом кресле-бержер с подлокотниками и выглядели немного уставшим. Увидев нас, вы оживились и пригласили присесть рядом. Беседа была очень веселой, хотя и бессвязной, а хозяйка дома с удовлетворением взирала на нас со стороны. Вы взяли мою руку и поцеловали ее, добравшись почти до локтя. Я вам это позволила, смеясь, так как Жюли уже научила меня отвечать на подобные заигрывания с мастерством игрока в шахматы. Чуть позже в салоне началось движение. Объявили о прибытии важного гостя, которому нас хотели представить. Мы сбежали, смеясь.

В следующий раз мы увиделись только здесь, когда явились к вам с визитом. Я имела великое счастье обнаружить, что та краткая встреча не совсем изгладилась из вашей памяти, как и из моей.

Мало-помалу на этих раутах я начинала понимать, какого типа мужчину Жюли мне подыскивает. И в один прекрасный вечер мы обнаружили эту редкую жемчужину, отправившись на бал, который один венецианец давал в особняке д’Омон.

Празднество было устроено по моде Венецианской республики, с масками, которые называются баута, и расшитыми золотом плащами. Жюли обожала такие переодевания, позволяющие любые смелые выходки без какого-либо ущерба для репутации. Мы с ней прибыли вместе, и с самого нашего появления от нас не отходили две маски. Один из них, крупного телосложения и с низким голосом, казался старшим. Он был очень разговорчив и рассказал нам множество забавных историй из придворной жизни, с сильным итальянским акцентом, делавшим его еще привлекательней. Другой был молчалив и явно намного моложе. Он был высокий и худой, без парика, и его волосы отливали тем же глубоким черным цветом, что и глаза, блестевшие сквозь прорези маски. Его более опытный спутник остановил свой выбор на Жюли, потому что она, по обыкновению, позволила ему питать самые смелые надежды. Позже я узнала, что, с самого начала оценив ситуацию, она решила приручить зрелого мужчину, чтобы естественным образом оставить меня с младшим. В какой-то момент под благовидным предлогом поиска шампанского Жюли со своим неотлучным спутником оставили нас одних. Мы чинно сидели на софе, оба делая вид, что чувствуем себя непринужденно, хотя получалось не очень убедительно. Безусловно, чтобы побороть смущение, вызванное странной ситуацией, мой кавалер снял маску — я тут же сняла свою. У него было самое красивое лицо, какое только я могла вообразить: мужественность в каждой черте, орлиный нос, выступающий подбородок, сильные челюсти и четко очерченные черные брови. И все же оно казалось очень юным, почти детским. С вьющимися волосами и длинной шеей он представлял собой тип мужчин, каких мне еще не доводилось встречать. Среди лиц грубых, продубленных испытаниями и страданиями, которые я ежедневно видела в детстве, и напудренных, самодовольных, которые я увидела в Париже, я редко встречала лицо, с такой полнотой выражавшее изящество и силу, ум и чувствительность.

— Меня зовут Джакомо, — сказал он, почтительно поклонившись.

Я ответила на его приветствие и назвала свое имя. Некоторое время мы молчали, не зная, что еще сказать. Притяжение, которое мы оба почувствовали, погрузило нас обоих в почтительное и боязливое ожидание. Наконец он выдавил из себя какую-то банальность, от которой в моей памяти осталась только пленительная интонация, приправленная итальянским акцентом.

Из большой гостиной доносилась музыка, и за толпой гостей мы различали в такт ей кружащиеся пары. Джакомо предложил присоединиться к ним. Я согласилась, хоть была не очень-то ловка по части танцев. Он вел меня три танца подряд. Его тонкая холеная рука твердо и умело держала мою, и все мое тело следовало за его движениями. Все в зале смотрели на нас, и я была рада, что вновь надела маску, прежде чем присоединиться к балу.

Опьяненная музыкой и светом, я последовала за Джакомо в будуар, где мы оставили Жюли. Я хотела присесть, но она настояла на том, чтобы мы с ней немедленно уехали, отговорившись от наших спутников каким-то совершенно надуманным предлогом, чтобы попрощаться. Они проводили нас до крыльца, мы уже сели в экипаж, а они все не решались выпустить наши руки. Наконец дверцы захлопнулись, конские копыта застучали по булыжникам двора, мы остались одни и только тогда вспомнили, что надо снять маски.

Я поинтересовалась у Жюли, почему она так заторопилась с отъездом.

— Вы больше не желаете их видеть? — спросила я.

— Не думайте так, друг мой. Именно потому, что мы будем видеть их, и довольно часто, я не захотела длить первую встречу. Можете мне поверить, в эту минуту наши господа вне себя от досады. Нам недолго ждать от них вестей.

В тот же вечер она принялась объяснять мне, с кем мы имеем дело. Жюли ведь и раньше не теряла времени. Она и правда знала все.

V

Старший из двух наших венецианских масок был сомнительной личностью. Великий соблазнитель, игрок и шулер, но образованный и начитанный, маркиз де Г* частенько был вынужден спасаться бегством от последствий своего поведения. А его спутник, Джакомо, который так галантно со мной обходился, был отпрыском знатной венецианской семьи. Род судовладельцев и банкиров, к которому принадлежал молодой человек, дал Республике многих дожей. Его мать умерла в родах. Что до отца, он в прошлом году попал в плен при нападении берберских пиратов и не перенес ранения и лишений, на которые они его обрекли. Джакомо, таким образом, оказался наследником огромного состояния, поскольку у него не было ни братьев, ни сестер.

Как эти двое встретились? Возможно, старший благодаря своим связям втерся в окружение Джакомо, распознал его слабость и неопытность и убедил последовать за собой в поездке по Европе, чтобы тот узнал жизнь и светское общество.

С точки зрения Жюли, молодой венецианец был наиболее подходящей кандидатурой в данных обстоятельствах. Она взяла на себя труд убедить в этом маркиза. А потому она приблизила его к себе, что, в сущности, не было ей так уж в тягость: он веселил ее, а она любила быть предметом ухаживаний. Она не боялась оказаться в один прекрасный день брошенной, потому что искала в его обществе лишь сиюминутного удовольствия.

И вот благодаря ей уже со второй нашей встречи между мной и Джакомо установились отношения, полные свежести и очарования. Жюли оставила маркизу достаточно сведений, чтобы тот сумел ее отыскать. Уже назавтра она получила от него письмо, к которому было приложено еще одно — от Джакомо для меня. Она снова увиделась со своим венецианцем и, достаточно хорошо зная Париж, направила его туда, где он мог утолить свою жажду распутства. Взамен она получила от него заверение в том, что его протеже будет держаться со мной в рамках приличий и проявлять всю возможную почтительность, на какую вправе рассчитывать серьезная женщина. Главным было настроить его на любовь, а не на приятную интрижку.

Мы выезжали вдвоем в экипаже, который он держал в Париже, не прячась, но и не выставляя себя напоказ, то есть ограничиваясь посещением общественных мест. Он водил меня в театр и игорные залы, к продавцам старины и в кафе. Мы совершали долгие прогулки за пределами бульваров, добираясь, несмотря на холод, до мельниц Менильмонтана или до деревни Пасси. Джакомо был всегда весел. Он разглядывал все вокруг и брал с собой листки бумаги и перо, чтобы делать зарисовки. Везде он прекрасно себя чувствовал, и один его вид поднимал настроение. Он выучился у цыган искусству жонглировать и показывать фокусы.

Инстинктивно или потому, что его наставлял маркиз, со мной он не позволял себе ни малейшей вольности. Максимум, что он допускал, — жест нежности, когда он брал меня за руку или поправлял мой выбившийся локон. После смущения первых встреч я прониклась к нему доверием. Мне казалось, что мы общаемся как брат с сестрой. Он был тем спутником, о котором я мечтала, чтобы наслаждаться этим городом красоты и удовольствий.

Когда я оказывалась в обществе Жюли, она требовала от меня отчета в том, как развиваются наши отношения. Через несколько недель таких встреч я была вынуждена признаться ей, что на этот раз сдержанность играет против меня: во мне росло желание. Я начала воспринимать молодого человека как часть своей жизни, мне будет его не хватать, если он отдалится. Учитывая, что конечной моей целью было сближение с Августом, игра становилась опасной. Жюли смеялась и велела мне продолжать.

Настал момент, когда я предупредила ее, что все расскажу Августу, чтобы приблизить развязку этой комедии, грозившей обратиться в драму. Я не могла смотреть на губы Джакомо без желания поцеловать их. И прекрасно чувствовала, что предостережения маркиза теряют свою весомость для Джакомо под воздействием естественных порывов. Однажды февральским вечером, когда пошел легкий снег, а до ближайших парижских домов было еще далеко, мы укрылись под навесом хлебопекарни. Джакомо обнял меня, чтобы согреть. Грудью я прижималась к его торсу, а бугорок панталон неоспоримо свидетельствовал о его возбуждении. Наши губы были слишком близко, чтобы не коснуться друг друга, а затем не слиться воедино. Если бы колючий холод не помешал нам раздеться, готова поспорить, что мы отдались бы друг другу. Мы вернулись уже затемно, пробежав по снегу, смешанному с грязью и блестевшему под луной. Я позвала Жюли и осыпала ее горькими упреками. Она довела меня до крайности, и, как я и боялась, теперь я настолько увлеклась Джакомо, что даже не корила себя за то, что пошла ему навстречу.

— Отлично, — заключила она. — Вот сейчас самое время действовать в отношении Августа. Пока вы не были действительно влюблены, вы не сумели бы сыграть ту роль, которая отныне будет вашей.

Должна признаться, в тот вечер, не зная, о ком мне грезить, и чувствуя себя в большой опасности, я ее ненавидела.

* * *

Первый этап разработанного нами плана оставлял открытым вопрос о дальнейших действиях: прежде всего я должна была объявить Августу, что отказываюсь от замужества.

Утром он вернулся из Лорьяна, где снаряжались корабли для экспедиции на Мадагаскар. Я не дала ему времени переодеться. Он был еще в костюме для верховой езды, забрызганный грязью с головы до пят, когда я передала, что нам необходимо поговорить. Он с неудовольствием принял меня, оставшись стоять. Мое лицо припухло от бессонницы и ночных слез.

— Что такое?

— Я только хотела сказать тебе… что свадьбы не будет.

Он пожал плечами и отвернулся. При всех серьезных сложностях, с которыми ему приходилось сталкиваться, эта женская канитель казалась ему смешной и неуместной.

— А ты можешь объяснить мне причину? — спросил он, снова поворачиваясь ко мне лицом.

Мы предвидели вопрос, как и ответ, но он вылетел у меня из головы. Мне следовало сказать: «Потому что я полюбила другого», — но я разрыдалась и вышла из комнаты, закрыв лицо руками.

Никаких других сцен в тот день не последовало. Я осталась в своей спальне, а Август, изнемогавший от усталости, лег спать, не поужинав. На следующее утро, передохнув, мы встретились за завтраком.

— Я отношу то, что ты наговорила вчера, за счет нервозности, — сказал он. — Мой отъезд приближается. Я понимаю твое беспокойство.

— То, что я тебе сказала, по-прежнему верно. Усталость тут ни при чем.

На лице Августа отразилась хорошо знакомая мне ярость. С таким же видом он вел за собой экипаж или войска. Такое лицо, очевидно, нередко бывало и у его отца.

— Ты хочешь сказать, что не изменила своего решения?

— Да, я отказываюсь от замужества.

— Ты подумала над тем, что говоришь?

— Безусловно.

— Тебе не кажется, что в глазах окружающих мы уже женаты? Нас принимали как чету, потому что знали о скорой церемонии. Ты отдаешь себе отчет, как мы будем выглядеть, если продолжим жить, пренебрегая условностями?

— А для чего нужны эти условности, — сказала я, припоминая рассуждения Дидро, — если мы можем жить без них, так, как нам велит природа.

— Природа!

Август швырнул вилку на фарфоровую тарелку, и звук заставил меня вздрогнуть. Он не был настроен на философский лад. Привыкший за последнее время командовать, занятый только тем, что сметал препятствия, встающие перед его миссией, он не был расположен пускаться в рассуждения. Август бросил на меня недобрый взгляд:

— Кем тебя будут считать здесь, пока я буду в плавании? Ты знаешь, что о тебе подумают, если замужество не станет твоей защитой?

— Защитой! — вскричала я, вскакивая. — Я не прошу защиты. И не хочу той жизни, которую ты мне уготовил.

Жюли усиленно советовала мне не вступать в слишком детальные споры. Мое решение не должно было основываться на каком-либо рациональном доводе, который Август постарается опровергнуть. Мне следовало внушить сомнение и заронить смутное беспокойство.

Я положила салфетку на стол и покинула комнату. Потом я надела манто и вышла из дома. Пешком добралась до кафе, где мы договорились встретиться с Жюли. У меня была зыбкая надежда, что с ней окажется Джакомо или, на худой конец, маркиз. Она была одна.

Я пересказала ей сцену, произошедшую вчера вечером, и ту, что имела место утром. Она казалась очень довольной.

— Где Джакомо? — спросила я. — Думаете, я могу с ним сегодня повидаться?

Она взяла меня за руку и, сжав ее, припечатала к столу, глядя мне прямо в глаза:

— Он уехал.

— Уехал!

Я хотела встать, она меня удержала:

— Да, уехал совсем недавно. Именно я порекомендовала ему удалиться. К чему превращать все это в петушиные бои. Августа одолеют сомнения, он велит проследить за вами. Пусть узнает, что происходило в последние недели, но нельзя допустить, чтобы его ревность вылилась в баталию. Все должно решиться только между вами.

Я знала, что она права. И все же мысль, что я больше не увижу Джакомо, причиняла мне боль, к которой я не была готова. Я чувствовала себя потерянной, преданной Жюли, которая тем не менее оставалась единственной, кто мог мне помочь. Я кинулась в ее объятия и разрыдалась. Она успокоила меня, погладив по голове, и тихонько заговорила мне на ухо:

— Вы переедете жить ко мне. Пока что следует избегать любого контакта с Августом. Пусть дозреет.

Я чувствовала себя без сил и подчинилась. Мы поехали к ней в экипаже. В большой гостиной она усадила меня в уютное кресло, укутав ноги стеганым одеялом. Весь день до самого вечера я просидела там, глядя, как над цветочными клумбами моросит мелкий дождик.

Следующие дни были странными. В голове теснились воспоминания, всплывая из темных глубин. Я снова видела мать и ее мучения, моих сестер, чья жизнь угасла в день, когда они приняли иго супружества, отца-солдафона, его жестокие выходки и слабости. Я оплакивала эти горестные судьбы, и вся жизнь представлялась мне одной сплошной раной, которая никогда не затянется. Но на этом мрачном фоне все-таки вспыхивали моменты, которые искупали все. Перед глазами вставало первое появление Августа после его ужасного путешествия. Я вспоминала его улыбку и ту неведомую мне прежде радость, которая всколыхнула мое сердце. Я заново переживала все перипетии нашей любви. Его первый поцелуй, болезненное и желанное соитие в хижине, где хранились меха, обжигающий холод плаванья, потом теплые моря, великолепные стоянки на берегу, тропические ночи, плеск волн о форштевень судна, мятежи и сражения, ужины в каюте и ночи любви со сверкающим снаружи диском моря, освещенного луной.

По сравнению с этими долгими часами те мимолетные мгновения, что я провела с Джакомо, казались сущим пустяком. И очень скоро я не то чтобы забыла его, просто желание увидеться пропало.

Для Августа, конечно же, все обстояло совсем по-другому. С его точки зрения, самым важным был мой уход из дома. Изначальное возмущение сменилось смутной тревогой, ощущением недопонимания и, возможно, угрызениями совести. Он начал задаваться вопросами, отбросил свои командирские замашки и обратился к иной стороне своей натуры, которую в свое время открыл его воспитатель Башле. Он осознал, что пренебрегал чувствами, хотя философ учил его, что они лежат в основе любого ума. На протяжении месяцев, поглощенный другими заботами, он не смотрел на меня, не слушал, а прикасался ко мне лишь затем, чтобы удовлетворить собственные желания, не думая о моих. Что касается минувших лет, было уже поздно. Но в отношении последних месяцев, а главное, недель еще оставалась надежда все разузнать.

Он подключил к делу шпионов, постарался как можно быстрее выяснить все подробности моих выходов в свет, посещений, высказываний. И естественно, обнаружил существование Джакомо и маркиза.

Он попросил Жюли о встрече и получил предложение увидеться в кафе в Пале-Рояле. Подруга сотворила чудо.

Начала она с того, что все потеряно, я не желаю больше его видеть, и после столь долгой моей любви, ничего не получавшей взамен, я устала и решила выйти из игры.

Он сказал, что узнал о моей связи с молодым венецианцем, и попытался сложить с себя всякую ответственность, настаивая на моем предательстве. Она заметила, что, напротив, я никогда бы не посмотрела на кого-то другого, если бы он относился ко мне так, как я ждала. А это итальянское знакомство, о котором сама она, по ее словам, ничего не знала, было лишь следствием поведения Августа, а не причиной моего отдаления. Август уехал в большой растерянности.

Двумя днями позже он настойчиво попросил о новой встрече. Она нашла, что выглядел он мертвенно-бледным, и заметила у него нервные подергивания. Ей даже показалось, хотя утверждать она не могла, что он плакал. В любом случае в его речах сквозила глубокая печаль, граничащая с отчаянием. Он винил себя в тысяче ошибок, которые совершил в отношении меня. Не обращая внимания на время, которое всегда было для него бесценно, он рассказал ей множество историй о том, как мы встретились, и о нашей совместной жизни. И всякий раз он подчеркивал мою доброту, которую не ценил, жертвы, которые считал само собой разумеющимися, сердечные порывы, на которые не отвечал.

Жюли не стала его никоим образом разубеждать. Она не стала делиться с ним вселяющими надежду известиями. Единственное, чем она его поддержала, — это клятвенным обещанием, что сделает все возможное, чтобы поколебать мою решимость и возродить в моем сердце прежнее чувство к нему. Он целовал ей руки и благодарил сверх всякой меры.

Она принесла мне эти новости, но запретила пока появляться. Прошло три дня, за которые Август так и не подал о себе вестей. В конце концов Жюли встревожилась. С помощью одного из друзей, который был близок с графом де Буаном, она узнала, что министра проинформировали, будто снаряжение кораблей на Мадагаскар приостановлено. Август исчез с момента своего возвращения из Лорьяна. Он не отвечал ни на какие запросы, не отдал ни одного распоряжения, оставив всех и вся.

На этот раз Жюли сама отправилась к нему. Она обнаружила его в полной прострации, скорчившимся в кресле и не скрывающим своих слез. Увидев ее, он открыл ей всю душу, признался, что смертельно зол на себя за то, что не сумел выразить мне своих нежных чувств. Это испытание заставило его осознать, но слишком поздно глубину его привязанности ко мне и силу своей любви.

Тогда Жюли все ему объяснила. Рассказала о моих желаниях, о свободе, которую я хотела разделить с ним, о равенстве между нами, которое следовало соблюдать. Сказала, что моим самым страстным желанием было пройти с ним через все испытания и наслаждаться всеми счастливыми мгновениями, которые уготовила нам жизнь. Открыла ему глаза на то, что настоящим бракосочетанием для меня является союз судеб, а не оковы условностей и запретов, которые отдалили бы меня от него. А главное, сказала она, со мной он должен говорить так же, как говорил с ней, — открыв свое сердце, со всею искренностью и смирением. А чтобы удостовериться, что он не захлопнет до встречи со мной широко распахнутое окно в свою душу, она взяла его за руки и потянула, заставив подняться.

В чем был, то есть в домашней одежде, она вывела его из дома и усадила в свой экипаж. Когда он переступил порог гостиной, нам потребовалось какое-то мгновение, чтобы узнать друг друга, — настолько печаль, душевные терзания и бессонница окрасили нас в цвета отчаяния. Он робко двинулся ко мне. Я встала и какое-то время стояла не двигаясь. Потом мы бросились друг к другу в объятия.

Неделю спустя мы поднялись на борт «Маркизы де Марбёф», чтобы отплыть на Мадагаскар. Вместе навсегда.

* * *

Воодушевленная своим рассказом, Афанасия не заметила, что уже несколько минут Бенджамин Франклин плакал. Плакал, как старик, коим он и был, молча, не шевелясь и не утирая скупых слез. Время от времени спазм вздымал его грудь, и только поэтому Август обратил внимание на волнение патриарха. Он сделал знак Афанасии, и та подошла к нему.

— Господин Франклин, господин Франклин, — проговорила она, опускаясь на одно колено. — Что случилось?

— Это из-за вашего рассказа, дитя мое. Любовь, размолвка, развязка. Ах! Вы заставили меня вновь пережить забытые движения души! Когда такие страсти сваливаются тебе на голову, начинаешь себя жалеть. Но в час расставания с жизнью, можете мне поверить, воспоминания о них — самая большая драгоценность.

Хотя Франклин в Париже много выезжал в свет, никто не был в курсе его личной жизни. Однако ходили слухи о его многочисленных бурных связях с великосветскими дамами. Казалось, все они сейчас проходят перед его мысленным взором.

Внезапно, повернувшись к Афанасии, он вздрогнул и наклонился к ней.

— Ну вот! — воскликнул он. — Спасибо. Вы напомнили мне о нашей первой встрече. Когда вы несколько дней назад вошли в эту комнату, у меня сразу возникло ощущение, что я вас уже видел… Но мне никак не удавалось вспомнить где и когда. А теперь все всплыло.

На удивление быстрым движением он схватил руки Афанасии и притянул их к себе.

— Это действительно было в особняке Валентинуа, а может, и в Отее, у мадам Гельвециус. В сущности, это не важно. Я помню, как вы вошли и стало вдруг светлее. Я взял ваши руки, как сейчас. Поднес ваши тонкие пальчики к губам. Ах! Как отблагодарить богов за таких созданий, как вы?

Говоря это, он поднес руки Афанасии к губам и покрыл их жадными поцелуями. Это была забавная сцена — видеть, как впавший в детство старик наслаждается ароматами и прелестями с неловкостью маленького олененка, пытающегося сосать свою мать. Афанасия смеялась, не очень-то пытаясь высвободиться. Франклин, как когда-то, уже подбирался к ее локтям, как вдруг в комнате раздался высокий, неприятный, срывающийся голос:

— Прекратите это ребячество, сударь!

Франклин в долю секунды узнал этот голос и замер.

— Возьмите себя в руки, говорю вам, — продолжал голос, — а вы, мадам, отойдите, прошу вас.

Франклин выпрямился, Афанасия вскочила. Перед ней возле двустворчатой двери кабинета стояла маленькая худая женщина в габардиновом платье строгого покроя, ее голова была обмотана платком в красно-зеленую клетку.

— Моя дочь Салли, — простонал Франклин.

Женщина прошла вперед. За ней на полусогнутых ногах, чтобы его было как можно меньше видно, следовал доктор Гидеон.

Это он, не зная, что делать, вызвал на подмогу дочь Франклина. Разумеется, он подумал, что только женщина может прервать женский монолог.

И действительно, она вошла в комнату и встала перед Афанасией.

— Довольно, мадам, — произнесла она уже чуть тише, не сумев, однако, скрыть угрожающие нотки в голосе, режущем, как ржавый металл. — Мой отец нуждается в отдыхе, а ваши истории его будоражат. Лечащий врач уже просил вас оставить его в покое. Подчинитесь. И лучше вам больше не появляться на Маркет-стрит.

Последние слова прозвучали как суровый приговор.

Находясь под сильным впечатлением, Афанасия присела в реверансе. Потом отступила, продолжая раскланиваться.

Внезапно в комнате раздался страшный грохот. Это Франклин схватил растение в большой вазе эпохи Мин и швырнул его на пол. Дочь попыталась удержать вазу, но та все равно разбилась.

— Салли, выйди вон! — заорал он. — А вы, Гидеон, — я не желаю больше вас видеть! Никогда. Все эти месяцы под предлогом заботы о моем здоровье вы донимаете меня, запрещаете все, что может доставить мне удовольствие. Так вот, говорю вам со всей определенностью: вы не помешаете мне дослушать эту историю до конца. Можете вызывать кого угодно, господа лекари всех мастей.

Уставив по очереди свой согнутый ревматизмом палец на Августа и Афанасию, он добавил:

— Душу готов заложить, лишь бы дослушать вас — что одного, что другого. Эта мегера нас оставит, и вы сможете продолжить.

Женщина подбоченилась и шумно вздохнула. Потом мелкими шажками направилась к выходу, скрестив руки на груди.

— Можете сколько угодно думать, что мы так все и оставим, — бросила она отцу, обернувшись, прежде чем выйти из комнаты. — Будьте спокойны: я знаю кое-кого, кто сумеет обуздать вас, уж поверьте. И обращусь к нему незамедлительно.

Выложив угрозу и не добавив ничего более, она вышла с явным желанием хлопнуть дверью. Но сдержалась и аккуратно прикрыла ее.

Франклин повернулся к Афанасии и взял ее за руки. Но очарование исчезло.

— Мы вернемся завтра утром, — вздохнула она. — Рассказ продолжит Август.

Август

I

Мы видимся уже почти неделю, господин Франклин, и у вас было время узнать, что мы за люди. Вы поняли, что Афанасия куда лучше меня говорит о чувствах. Однако сейчас, когда наш рассказ дошел до этого момента, я не могу не начать с описания моих тогдашних переживаний.

Последняя неделя перед нашим отбытием на Мадагаскар была так богата событиями, так наполнена жизнью, что в те дни у меня возникло почти физическое ощущение полного перерождения.

Прежде всего я осознал живущую во мне любовь, которой я никогда не отводил места. В детстве ни отец с его солдафонской грубостью, ни мой воспитатель, самой жизнью обреченный на безбрачие и одиночество, были не способны научить меня понимать свои чувства. Моя привязанность к Афанасии не имела для меня имени, а когда благодаря ей я это имя нашел, то испытал глубокое потрясение, словно на меня снизошло подлинное откровение. Я открыл не только это чувство — можно сказать, я открыл себя самого. Словно прорвало плотину, и на долгие дни я утонул в потоке чувств и слез. Но в то же время взятые на себя обязательства не позволяли мне целиком отдаться этой эпифании[41]. Корабль был готов; корпус добровольцев, которых мы отобрали, ожидал моих распоряжений. Вдобавок ко всему военно-морской министр вызвал меня к себе для завершающей беседы.

Я отправился к министру, еще пылая от поцелуев Афанасии и ясно осознавая, что на лице наверняка остались следы от слез радости, которые я пролил в последние дни.

Вы знаете, каких высот достигли французы в искусстве демонстрации власти. Представьте себе высоченную дверь с маленькой бронзовой ручкой на уровне головы, гигантский кабинет, погруженный в полутьму и тишину. Министр сидел в углу рядом с окном и, вместо того чтобы казаться крошечным в этом необъятном пространстве, пыжился, впитывая в себя всю его величественность, и, каким бы маленьким ни был, воплощал собою высшую власть — ту, что опирается на Божественную волю.

Министр милостиво пригласил меня сесть, правда выдержав паузу, совсем небольшую, но достаточную, чтобы я смог оценить, какую честь он мне оказывает.

Он посмотрел на меня, как только он умел это делать, то есть устремив глаза поверх головы, так что я не мог поймать его взгляд. Потом объявил, что король накануне изволил осведомиться о моей миссии и возлагает на нее большие надежды. По словам графа де Буана, самым горячим желанием его величества было утвердить наконец на Мадагаскаре французское присутствие — цель, осуществление которой откладывалось на протяжении более чем века.

На мои осторожные вопросы относительно поддержки, которая будет мне оказана в данном предприятии, он ответил, не вдаваясь в детали, а лишь всячески меня ободрив. Мол, мне нечего опасаться, поскольку сам король выказал такое желание, и неповиновение было бы непростительно. Я собирался более подробно обговорить некоторые вопросы, потому что боялся отплывать, не получив необходимых гарантий. Но из-за торжественности момента и тона министра все возражения застряли у меня в горле.

Когда он наконец поднялся, взял меня за руку и пожелал удачи, горло мое сдавили рыдания, которые я с трудом сдержал, чтобы не показать виду.

Вы должны понять, чем был для меня этот момент. Родившись в венгерской глубинке, далекой от столиц и позабытой Историей, я всегда относился к Франции как к всеобщей родине, как к сказке, недостижимой мечте. И вот ее король выбирает меня, лично меня, Августа Бенёвского, слугу без хозяина, беглого арестанта, чтобы я стал инструментом для достижения одной из его политических целей. Он счел меня достойным вести корпус добровольцев, отдавать приказы королевским кораблям и получать приказы от королевских представителей. Этот подарок судьбы преисполнил меня гордостью и ликованием. Были забыты все наставления Башле относительно тирании, все страдания, причиненные самоуправством суверенов! Меня целиком захватила иная страсть, живущая в сердце человека наравне со стремлением к свободе: счастье служить делу.

Афанасия, которая видела дальше моего и предчувствовала ожидавшие нас трудности, не желала ни в чем умалять охвативший меня восторг. Никогда еще мы не были так близки, так счастливы. Она не говорила ничего, что могло бы отдалить меня от нее, и с радостью разделяла мое воодушевление и чувство гордости. Бывают обстоятельства, когда тот, кто видит слишком далеко, вынужден опустить глаза.

Весенним днем мы отплыли из Лорьяна. Едва мы оказались в открытом море, плеск волн, свежесть ветра, ограниченное пространство палубы напомнили обо всем, что нам довелось пережить. На борту повеяло молчаливой ностальгией по тому комфорту, который мы оставляли. Но почти сразу мы скинули придворные одежды, сменив их на простые костюмы, пошитые из прочных тканей. Афанасия, так гордившаяся тем, что постигла в Париже секреты элегантности, к которой так настойчиво стремилась, с наслаждением вновь облачилась в мужской наряд. Она могла одеваться как пожелает — я научился смотреть на нее не как на ребенка или маленькую дикарку, которая уплыла со мной с Камчатки, а как на женщину во всей своей красе. Ибо в Париже она обучилась не только элегантности. Она расцвела. Ее тело оформилось, а неясные черты юной девушки приобрели четкость и определенность, сложившись в лицо, исполненное зрелости и очарования.

Наши отношения, благодаря пережитому кризису, стали и более нежными, и более глубокими. В этом долгом путешествии мы вели серьезные беседы, подпитывающиеся чтением и размышлениями. Но мы также много предавались любви, и теперь в этом действе не было ничего, что раньше могло вызывать неловкость или восприниматься как нечто постыдное.

А главное, отбросив проблему замужества, мы разрушили невидимое препятствие, которое мешало нашему слиянию. Мысль о зачатии ребенка не только не ужасала нас, напротив, она стала желанным следствием наших объятий. Когда мы пересекли экватор, Афанасия сообщила мне, что беременна.

Плаванье прошло благополучно. В сильный холод мы обогнули мыс Доброй Надежды. Море было покрыто пеной. Постоянный сильный ветер помог нам преодолеть зону высокой зыби, где пересекалось несколько течений. В первый день осени мы подошли к Французскому острову[42].

* * *

Я все еще с большим энтузиазмом относился к порученной мне миссии. Высаживаясь на Французском острове, я полагал встретить если не ответную симпатию, то хотя бы некоторое понимание. Вместо этого я попал в ужасную ловушку.

Власть на острове находилась в руках двух человек: губернатора господина де Тернея и интенданта, некоего Маяра. Эти два человека с самого моего приезда и до конца пребывания заставили меня переживать страшные унижения и тайные нападки.

Они начали с того, что тянули с официальным приемом под предлогом, что один из них был в отъезде. Потом отказались принимать меня вместе, заявив, что обязанности, возложенные на них, различны. Пользуясь тем, что встречи проходили по отдельности, они затем перекидывали меня, как мячик, и перекладывали друг на друга ответственность за отказы на все мои просьбы.

Сначала они утверждали, что не получили никаких распоряжений министра касательно моей миссии. Даже не представляя себе, что могу столкнуться с подобной недоброжелательностью, перед отъездом я, побоявшись оказаться в зависимости от столь удаленных властей, как эти двое, все-таки испросил у графа де Буана твердых обязательств в отношении средств, которые будут предоставлены в мое распоряжение. Он всячески меня успокаивал и заверял, что является гарантом добросовестности властей Французского острова.

Было ли это слепотой с его стороны? Я предпочитал думать именно так. Но у Афанасии, хотя сразу она мне ничего не сказала, зародились более глубокие сомнения. По ее представлениям, министр знал, что нас ожидает. Он полагался на хозяев Французского острова не в том, чтобы нам помочь, а в том, чтобы от нас избавиться. Такой взгляд на вещи был столь пессимистичен и оскорбителен для меня, считавшего, что мне оказали честь королевским доверием, что Афанасия открылась мне очень нескоро. Она предпочла поддерживать меня, как могла, в моих усилиях.

Поскольку было очевидно, что я не сдамся, столкнувшись с первым же препятствием, то, в чем мне отказывали вероломные правители Французского острова, я покупал, даже платя из собственного кармана. Я настаивал, грозил, слал во Францию возмущенные депеши.

Убедившись, что я не откажусь от выполнения своей миссии, Терней и Маяр сменили тактику. Они сделали вид, что целиком на моей стороне. Они снабдили меня всем необходимым, чтобы отправиться на Мадагаскар и обосноваться там. Но путем отвратительных хитростей они устроили так, чтобы всех этих средств уж точно не хватило и нашу экспедицию ждал бы трагический конец.

Иначе говоря, они положились на туземцев Мадагаскара, с тем чтобы те довершили разрушительное дело, которое им не удалось довести до конца. Если же выразиться жестче, они посылали нас на смерть.

Кстати, еще до того, как изображать мнимое сотрудничество, они выдали свои тайные намерения устами презренного интенданта Маяра.

Однажды в моем присутствии он воскликнул, что моя миссия не только невыполнима из-за враждебности, которую все предыдущее столетие демонстрировало мальгашское население, она еще и нежелательна. Посмев открыто противиться планам министра, получившим одобрение самого короля, он заявил, что этот абсурдный проект был задуман без согласования с властями Французского острова и острова Бурбон[43]. А вот если бы с ними посоветовались, то они не преминули бы настоять, чтобы нынешнее положение дел не менялось. Частные торговцы вели с Мадагаскаром весьма прибыльную торговлю, привозя рис, скот, а главное, рабов. По их мнению, глупо было рисковать жизнями, поддерживая мое намерение обосноваться на острове, это повлекло бы за собой крах частной торговли и побудило бы местных жителей больше ничего не продавать французам.

Бесполезно было оспаривать его точку зрения. Я получил распоряжения и должен был им следовать. Однако из разговора с Афанасией стало ясно, что некоторые из его возражений все же стоит принять к сведению. Мнение Маяра основывалось на многочисленных провалах, которые потерпели в прошлом все, кто пытался основать на Мадагаскаре торговое представительство. Наилучшим примером был пост в Форт-Дофине[44], где нас задержали, когда мы направлялись в Макао. Французы так и не смогли надолго там утвердиться, а рейд, посещаемый европейскими судами, всегда контролировался мальгашскими царьками. Исходя из такого положения вещей, мы пришли к выводу, что наше предприятие не могло ограничиться обустройством фактории на берегу. Нам придется проникнуть вглубь страны и взять ее под контроль, основав настоящую колонию. Конечно, не могло быть и речи о том, чтобы поделиться подобными намерениями с собеседниками на Французском острове, — те оказали бы еще более отчаянное сопротивление нашим планам.

Отныне мы с Афанасией были едины в принятии решений. Такова была ее воля, и я наслаждался тем, что рядом со мной доброжелательный советник, которому я мог полностью доверять, делясь всеми сомнениями. Причем наши точки зрения часто не совпадали. Афанасия, втянутая в ту же авантюру, что и я, вполне лояльно относилась к нашему предприятию. Вот только она не разделяла его принципов, но это я осознал позже.

Она, как и я, понимала, что сама логика нашей миссии неизбежно приведет нас к необходимости завладеть всем островом и превратить его в колонию, однако эта перспектива ей принципиально не нравилась. Идеи Дидро глубоко засели в ее голове.

Что до меня, то во мне были живы уроки Башле, проникнутые философией Вольтера. Я не сомневался, что существуют различные ступени цивилизации, и наш долг в том, чтобы делиться плодами просвещения с народами, до сих пор живущими в стороне от достижений науки и прогресса.

Это расхождение во взглядах приводило нас иногда к отвлеченным дискуссиям, но Афанасия никогда не превращала свои убеждения в препоны для осуществления нашего предприятия. Мы были одновременно изумительно разными и благодаря любви — неизменно едиными.

В жуткой атмосфере, созданной правителями Французского острова, я принял решение подстегнуть судьбу и послать на Мадагаскар первый отряд. Он проведет там разведку, узнает, каковы умонастроения туземцев, каков климат, в каких районах следует обосноваться. Я же должен буду дождаться «Лаверди», который доставит остальную часть нашего экспедиционного корпуса. Как только они высадятся на берег, я не замедлю, в свою очередь, отбыть на Мадагаскар. Был конец года. Погода стояла пасмурная, и холодные порывы ветра окрасили пейзаж в цвета Европы, еще сильнее напоминая обо всем, что нас от нее отделяло.

На нас навалилась тоска, неизбежная в такого рода путешествиях, которая на этот раз усугублялась мрачными размышлениями о человеческой натуре.

II

Когда весь отряд оказался в сборе, я отплыл на Мадагаскар. При виде его берегов я испытал странное чувство гордости и ужаса. Эту землю мне предстояло покорить, эту страну король Франции поручил мне взять на абордаж. Я жил во многих краях, ни в одном из них не имея возможности почувствовать себя дома; на этот раз меня посетило странное ощущение, что я готов пристать к последнему берегу, вступить в предназначенную мне обитель. И в то же время — словно это известие скрывало под собой иное, мистическим, но неразрывным образом связанное со смертью, — мною овладело скорбное предчувствие.

На берегу высились большие деревья, доходя до самой воды. Побережье стелилось ровной полосой, однако то тут, то там виднелись просторные бухты. Сначала мы прошли мимо острова, берег которого представлял собою нагромождение мраморных скал. Я нарек его «остров д’Эгийон», в честь министра. К середине дождливого дня мы встали на рейде, где уже стоял корабль, который я выслал на разведку. Люди с «Постийона» ждали на берегу, зайдя по колено в воду, в мокрой одежде, худые, перепуганные, с лицами, искаженными таким исступленным счастьем, что одно это свидетельствовало о долгом и глубоком отчаянии.

И действительно, когда шлюпка пристала, они схватили нас за руки и стали обнимать в приступах какой-то нервической радости. По их словам, они уже не верили, что мы когда-нибудь приплывем, и решили, что пропадут в этом гиблом месте. С самого их прибытия чернокожие обитатели острова постоянно их преследовали. Того малого количества товаров, которое Маяр дозволил загрузить в трюмы «Постийона», не хватило, чтобы добиться расположения туземцев. Едва высадившись, моряки столкнулись с их враждебностью. Им пришлось одновременно строить себе убежища, искать пропитание и защищаться от бесконечных нападений. Их хижины получились хлипкими, потому что у них не было ни нужных инструментов, ни местных материалов. Многие члены экипажа умерли от ран и болезней.

Наше прибытие изменило все. Теперь наша численность была достаточно велика, чтобы построить настоящий лагерь и защитить его. Место показалось мне подходящим, чтобы основать порт. Просторная бухта, куда впадает река, несущая пресную воду. Выступающая коса образовала почти полуостров, который легко было укрепить. Я торжественно дал этому порту имя Луисбург, утверждая тем самым его предназначение стать городом.

Кое-кто из французов все еще относился к моим планам скептически, поглядывая на окружающую дикую природу, казавшуюся менее всего пригодной для устройства поселения. Но те, кто следовал за мной с Камчатки, например мой друг Хрущев, были преисполнены доверия. Они прошли через столько испытаний и видели, как осуществляются такие, кажущиеся невероятными, замыслы, что больше ни в чем не сомневались.

Мы позаботились о том, чтобы взять на борт переводчиков, один из которых, некий Кристиан Мейер, оказался очень полезен. С его помощью я довел до сведения туземных правителей этой области предложение объединиться со мной. Двадцать восемь из них в сопровождении двух тысяч воинов ответили на мое приглашение. Это был очень напряженный момент. Никогда еще с тех пор, как полтора века назад первые голландцы высадились на эти берега, туземцы не позволяли иностранцам обустроиться здесь надолго. Я осознавал, что наступил решающий час, но не столько из-за реакции вождей — они с самого начала только и делали, что нарушали свои обязательства, — а потому, что первый контакт мог дать мне возможность если не убедить их, то, по крайней мере, нейтрализовать.

Вы вправе судить меня сурово: на тот момент я действительно проникся идеей, господствовавшей при французском дворе и, как я полагаю, в головах всех европейцев. Я смотрел на эти народы только как на дикарей и не сомневался, что моя миссия цивилизованного человека заключается в том, чтобы нести свет просвещения, без которого они навек погрязнут в невзгодах и варварстве. Во имя столь высоких стремлений все средства дозволены, в том числе ложь и преступление. Я был в некотором роде миссионером. Вера, носителем которой я был, не была религиозной, поскольку я никогда не имел в виду обращение этих народов в христианство. Но вера в разум и прогресс толкала меня на те же крайности. Таким образом, наша первая официальная встреча — я, говорящий от имени короля Франции, и туземцы, решительно настроенные защищать свои земли от любого чужеземного вторжения, — превратилась в череду лицемерных заверений. Устами нашего переводчика Кристиана я предложил мальгашам дружбу и покровительство его величества Людовика XV, пообещал открыть лавки, где они смогут приобретать ткани, напитки, порох, пули, кремни в обмен на рис, скот и различные металлы, которые они могли бы добывать на своем острове. В залог будущего покровительства я попросил защитить нас самих уже сегодня. Я предложил им дружественный союзный договор, в котором за мной признавалось бы право построить на этом месте город, покупать земли у тех, кто согласится их продать, а также открывать лавки и больничные пункты вдоль реки.

Они горячо заверили меня, что примут эти предложения при условии, что мы не будем возводить крепости и не станем вести себя с местными жителями как господа и хозяева. А главное, по их словам, они радовались тому, что мы пристали именно в их краях, потому что теперь они смогут рассчитывать на нашу поддержку в борьбе со своими врагами.

Собственно, последнее соображение и было самым важным в наших переговорах. Что до остального, то вскоре выяснилось, что ни одна из сторон не собиралась всерьез относиться к взятым на себя обязательствам. Преследование наших людей туземцами продолжалось. А что касается дружбы короля Франции, то им недолго оставалось ждать, чтобы узнать ей цену.

Зато та настойчивость, с которой они подчеркивали свое желание получить от нас помощь в борьбе с врагами, привела меня к основополагающему заключению: эти народы были очень разобщены и жили в условиях постоянной вражды. Я вспомнил разъяснения Башле по поводу Гоббса, который описывал первобытное состояние как нечто ужасное, называя это войной всех против всех. Без сомнения, на этом острове мы попали в примитивно устроенный мир, где правили именно такие страсти. Я усмотрел в этом источник надежд: играя на разделенности коренных жителей, мы получали прекрасную возможность ослабить их и привязать к себе. Именно такую отвратительную политику я успешно претворял в жизнь на протяжении первого периода нашего обустройства.

Я применял ее во всех областях на юго-западе острова, где мы высаживались. Соперничество между сафиробеями и самбаривами было очень давним. Поддерживая одних против других, мне удалось привлечь к себе некоторых и ослабить их противников. Вскоре я обнаружил, что внутри племен тоже идет межклановая борьба за власть, из которой мы можем извлечь выгоду. Такая политика позволила нам относительно спокойно существовать в Луисбурге и использовать туземных рабочих на строительстве. Так, я отвел один из рукавов реки, чтобы осушить болота, которые делали климат нездоровым. Мы также смогли соорудить насыпные дебаркадеры, что существенно облегчило причаливание шлюпок. Кстати, в тот начальный период нашего обустройства многие французские корабли бросали якорь в бухте. Их присутствие усилило у аборигенов ощущение могущества, которое давала им наша экспедиция. Но такое судоходство вовсе не означало, что мы пользовались твердой поддержкой французских властей. Случайно оказалось, что одним из судов командовал тот самый Кергелен, который мне так не понравился во время нашей предыдущей встречи в Макао. Он испросил у нас позволения передохнуть, испек хлеб на твердой земле и пополнил запасы воды. А в обмен мы получили только лицемерные ободрения и презрительные взгляды. Что до властей Французского острова, то они издалека продолжали свой саботаж. По прибытии мы обнаружили, что они не снабдили нас необходимыми материалами. Мало того, следуя их указаниям, капитаны прибывающих кораблей запрещали нам пользоваться услугами их мастеров, в которых мы испытывали большую нужду для продолжения строительства.

А еще они распространяли дурные слухи о нас среди туземцев, используя для этого частных торговцев, которые продолжали бывать на острове.

Мне пришлось послать отряд в Фулпуант[45], чтобы положить конец этим проискам. Мои люди довели до сведения торговцев, что отныне на острове запрещена любая коммерческая деятельность, если она не проходит через наш форт. Пользуясь присутствием наших войск в Фулпуанте, я наладил контакт с тамошним королем, неким Хиави. Прибегнув к тем же методам, что и на юге, я постарался разделить племена западного побережья, а потом и северной части острова. Поддерживая соперничество между ними, я обеспечивал себе уверенность, что они не смогут объединиться, чтобы напасть на нас, и устанавливал тесные связи с теми, кого снабжал боеприпасами. На самом деле я обеспечивал оружием все стороны, продолжая подпитывать те самые войны, которым, как считалось, хотел положить конец.

По мере того как мы укреплялись, чтобы вести битвы по всем направлениям, выяснилось, что климат Луисбурга неблагоприятен для долгого пребывания. Близость леса, теплое дыхание бухты и реки, даже сама осушенная земля, еще недавно бывшая болотом, — все способствовало возникновению тлетворных миазмов. Многие мои люди заболели, да и я недолго продержался. У меня началась изматывающая мальтийская лихорадка[46]. Несмотря на все принятые меры, я никак не мог выздороветь. Любое движение требовало от меня неимоверных усилий, какие не приходится прикладывать в нормальной жизни. Как раз в тот момент, когда от меня ждали всей возможной твердости, я чувствовал себя обессиленным и сонным, со спутанным сознанием и изможденным телом. По-настоящему я встревожился, когда увидел у Афанасии, бывшей на шестом месяце беременности, признаки того же недуга. Тогда было принято окончательное решение. Мы направились в сторону горных плато.

Я знал, что на северо-западе этого обширного острова мы найдем прекрасные долины и возвышенности, где сам воздух способствует выздоровлению. Мы пробирались туда скверными дорогами, спотыкаясь от усталости, опасаясь засад в густых лесах, через которые мы шли и где чернокожие чувствовали себя хозяевами.

Не знаю, какое тамошнее божество защищало нас. Должен признаться, что суеверие, которое я осуждал в других, в тех экстремальных условиях стало и моим прибежищем тоже. Бог-архитектор Вольтера, в которого я по-прежнему верил, изначально замыслил для каждого из нас свой план жизни, и никакие наши молитвы не смогут его изменить. Но в эти решающие часы, обдирая руки о колючки, через которые приходилось прокладывать путь, или утирая лоб Афанасии, влажный от пота и лихорадки, мне случалось бесцеремонно взывать к Провидению, и хотя, по мнению Башле, его не существует, оно неизменно возникает в нашей жизни всякий раз, когда нам грозит опасность, одолевает неуверенность или случается беда. Я молился, но не взывал к истинному Богу. Скажи мне кто-нибудь тогда, что надобно возложить всю мою философию и здравый смысл к ногам любого идола в обмен на обещание, что мои пожелания будут исполнены, я не колебался бы ни секунды.

И они исполнились. Лес распахнулся. Мы добрались до зеленых лугов, где струился прозрачный поток, а на небе не было ни единой грозной тучи. На этих высотах мы почувствовали, что к нам возвращаются здоровье и аппетит, что в нас снова забурлила жизнь. Я решил выстроить здесь второй укрепленный форт и нарек новое поселение Форт-Август.

Кто не познал восторга, охватывающего человека в момент основания чего-то подобного, — восторга, который испытал Бернар Клервоский[47], когда создавал Сито, или Александр Великий, когда строил свои лагеря на века, — тот не поймет воодушевления, охватившего нас на той равнине. Там не было ничего, кроме земли и воды, но благодаря чуду наречения мы уже видели, как воздвигаются стены и строения, улицы и памятники. Мы ступали по площадям, которые пока что оставались травяным ковром, усеянным овечьим пометом. Нам приходилось ютиться в хижинах, построенных на манер туземных. Но наши мечты были исполнены красоты и роскоши будущей столицы.

Едва придя в себя, я был вынужден распутывать множество интриг. Туземцы объединились с целью убить меня, и я предпринял жесткие предупредительные меры, чтобы обезглавить заговор. Правители Французского острова по-прежнему подстрекали торговцев продолжать частную торговлю. Это подрывало монополию, которую я старался обеспечить в отношении продуктов островного производства. Мне пришлось строго наказать многих купцов. Я добился хотя бы уплаты пошлин, если уж они не желали совсем отказываться от своих частных интересов. В итоге, используя финансовые меры, я как бы передал им свою власть над островной торговлей.

Главной переменой, которую принесло с собой наше переселение в Долину Здоровья, стало то, что мы заинтересовались не только прибрежной частью Мадагаскара. Поднявшись на возвышенности, мы смогли оценить, насколько этот остров при правильном подходе мог стать жемчужиной в короне Франции. Обширная и плодородная, пригодная и для земледелия, и для скотоводства, с многообещающими недрами, эта территория была готова отдать все лучшее тому, кто проложит дороги, научится выращивать полезные растения и откроет лавки.

Соответственно, предполагалось, что мы продолжим продвижение во внутренние области острова и завяжем контакты с племенами, которые там обитали. Главным из них было племя секлавов. Этот народ, увидев, что мы появились в долине, выслал к нам эмиссаров с предложением союза. Они выставили условие: чтобы мы никогда не строили здесь крепостей. Я не согласился. И отправил на разведку экспедицию под руководством переводчика Кристиана. По возвращении он представил мне отчет о своих наблюдениях. Прежде всего он подтвердил необычайное изобилие острова в том, что касалось поголовья рогатого скота, хлопка, эбенового дерева, камеди и так далее. Жители, которых он встречал, направляясь на запад, выказывали по отношению к нам скорее дружескую расположенность. Главная трудность заключалась в том, что они знали о нашей малочисленности и скудости средств. Западная часть страны находилась под влиянием арабских торговцев, а восточная — под влиянием тех, кто прибывал с Французского острова. Арабы пользовались у этих народов большим авторитетом как из-за товаров, которые они им продавали, так и из-за той силы, которую они могли противопоставить аборигенам. Учитывая все обстоятельства, нам следовало обходиться с этими племенами так же, как я поступал на юге и западе: поддерживать в их борьбе со своими врагами и раздувать их соперничество между собой. Но на этот раз врагами были арабы, а их силы намного превосходили возможности местных племен. Победа над ними требовала средств, которых у нас явно не хватало. А потому я ускорил сооружение форта на возвышении в Долине Здоровья. Я был убежден, что рано или поздно нам предстоит столкнуться с жестокими нападениями секлавов, пришедших с запада. Нам едва хватило времени подготовиться.

III

Мы не хотим вызвать у вас слезы, дорогой господин Франклин, мы и так слишком взволновали вас рассказом о своих приключениях. Но да будет мне все-таки позволено сказать, что на Мадагаскаре нам пришлось испытать такие страдания, которые, я думал, мне никогда не доведется испытывать. При этом я сам решал, как мне поступать, и был все время занят. Но Афанасия! Можете ли вы представить, что перенесла моя драгоценная любовь в те драматические дни? Она была на шестом месяце беременности. Неудобство наших хижин, духота побережья, скверное качество воды вкупе с недомоганием будущей роженицы причиняли ей истинные мучения. Не стоит забывать и о нависшей над нами угрозе смерти.

Брошенные на отрогах враждебного острова, мы сначала были вынуждены сражаться с многочисленными и невидимыми врагами, не зная, когда и куда будет нанесен удар. Предательство правителей Французского острова преследовало нас ежедневно: раз за разом мы сталкивались с невыполненными обещаниями помощи, с распускаемыми слухами, имеющими целью настроить чернокожих против нас, с новыми людьми, появляющимися в нашем лагере, которые оказывались злонамеренными агентами, подосланными теми самыми чиновниками, которые призваны были нас защищать.

Однажды, например, мы увидели на рейде корабль, прибывший с Французского острова. Мы встретили его криками радости. Увы, его капитан, едва ступив на землю, осведомился обо мне и, узнав, что я жив, велел немедленно поднимать паруса. Он приплыл сюда только потому, что поверил злобным слухам о моем исчезновении, и с единственной целью завладеть всем, что могло уцелеть от нашего предприятия. Нетрудно вообразить, как это отразилось на нашем моральном духе… Афанасия, в отличие от меня, не привыкла сталкиваться с лицемерием. Предательство причиняло ей боль, какую могут испытывать лишь чистые и невинные души.

Пока я старался всюду поспеть, стремясь подготовить нашу оборону и проследить за ходом строительства, Афанасия, вынужденная оставаться на месте, переносила как кару тропическую жару. По ее словам, главной причиной ее страданий наряду с другими, более видимыми, была невозможность действовать. Она вставала на несколько часов в день, покидая гамак, где проводила самые жаркие часы, и отправлялась в окрестные туземные деревни. Следуя все той же порочной политике, требующей разделять мальгашей, мы установили тесные связи с некоторыми племенами. Они держались подле нас, чтобы пользоваться нашей защитой.

Афанасия нашла там общение, которое очень ценила. Она завязала крепкую дружбу с местными женщинами. Долгие часы она проводила в их жилищах, слушая, как они веселятся и рассказывают истории, которых она не понимала.

Я почти ревновал. Ведь с мужчинами куда труднее добиться подобной близости. С вождями племен я встречался только на торжественных собраниях, где мы обсуждали заключенные договора. Речь всегда шла о войне и мире. Искренность — необходимое топливо для дружбы — была последним, что каждый из нас мог себе позволить. Во время таких переговоров мы прибегали скорее к хитрости, лжи, интуитивным уловкам. Туземцы называли такие собрания «кабарра», и заканчивались они всегда обильными возлияниями. И если, находясь в группе, туземные вожди вели себя недоверчиво, а иногда враждебно и уж в любом случае неприступно, то, когда я с ними встречался в частном порядке, они, как правило, были намного покладистей.

Мало-помалу с некоторыми из них и у меня завязалась настоящая дружба. Так случилось, например, с вождем по имени Рауль, принадлежавшим к группе сафиробеев, которые на тот момент были нашими главными врагами. Рауль всегда отличался большей сговорчивостью. Это был великий воин и человек исключительного благородства. Ему присвоили титул рохандриана[48]. Когда он говорил со мной, у него был прямой взгляд и широкая улыбка, свидетельствующая об искренности и доброте, и он ни разу не дал мне повода в этом усомниться.

Мне удалось завязать личные отношения и в других племенах, а именно среди мулатов, полукровок от браков с белыми. К счастью, я сумел войти в доверие к вождю Сансе, потомку пирата по имени Зан, чьи суждения отличались сравнительной независимостью от позиции других племен.

А главное, мои связи с самбаривами стали более тесными благодаря взаимопониманию, которого удалось достичь между мною и их правителем по имени Раффангур.

По мере того как наши разведывательные походы распространялись на всю территорию острова, дела у туземцев шли все труднее. Мы одновременно вели войну и устраивали кабарры, защищались и заключали мирные договоры. Но мало-помалу изначально смутная ситуация начала проясняться. Наш опорный пункт на юго-западе теперь представлял собой надежный оплот благодаря крепкому союзу с самбаривами. Разгром, а затем и разделение сафиробеев избавили нас от самой непосредственной угрозы. На западе, ближе к Фулпуанту, союз с королем Хиави требовал от нас больших усилий, поскольку у него были напряженные отношения с соседями. Нам пришлось несколько раз удерживать его, чтобы он не воспользовался нашей поддержкой для истребления граничащих с ним племен. На северной оконечности острова мы наладили прочные связи с вождем Ламбуином, который без колебаний выделял нам рабочую силу для строительства и военные отряды для сражений на нашей стороне.

Итак, главная опасность сосредоточилась в самом сердце нагорья и западнее, вплоть до побережья, находившегося под влиянием арабских торговцев. Как я уже говорил, эти районы находились под властью могущественного племени секлавов. Неизбежно рано или поздно должна была вспыхнуть большая война, в которой нам предстояло с ними столкнуться. А пока что все наши усилия были направлены на те народности, которые отныне являлись нашими союзниками: привязав их к себе, мы обретали уверенность, что, когда пробьет час, они не пойдут против нас.

Вот так я сменил, сам того не заметив, политику разделения и разрушения на более позитивный подход, ставящий во главу угла объединение.

Однажды Афанасия обратила на это мое внимание. Глядя издалека, она следила за военными действиями. Я знал, что она мучилась, понимая, что мы принесли на эту землю подкуп и войну. В то же время она видела, с чего мы начинали и на что нас обрекли своими происками правители Французского острова. Как и я, она была вынуждена спать в первые ночи прямо на каменистой земле, без крыши над головой, которая укрыла бы нас от ветра и дождя. Она переживала вместе с нами внезапные сигналы тревоги, когда мы самостоятельно, без всякой защиты, должны были отражать нападения туземцев. Ее сжигала та же лихорадка, которая вынудила нас двинуться вглубь страны. А потому она знала, что мы сражаемся, находясь в безвыходном положении. Как бы она ни критиковала наши методы, она понимала, что они продиктованы жгучей необходимостью, и если бы мы не прибегли к ним, то были бы уже мертвы. Вот почему она молча наблюдала.

Что не помешало ей радоваться, когда тиски немного разжались и мы смогли вести более созидательную политику.

Однако сплотить туземцев оказалось делом нелегким. Остров знавал времена единения, но с момента убийства последнего великого короля, которого называли «ампанскабе», племена постоянно воевали друг с другом.

Одно событие, которое произошло вскоре после нашего прибытия на остров и о котором я не стал рассказывать Афанасии, могло помочь мне объединить мальгашей.

Все началось неожиданно. С нами была одна старая женщина, которую когда-то взяли в плен и продали иностранцам. Я решил увезти ее с Французского острова на родную землю вместе с другими рабами и дать им всем свободу.

В дальнейшем я узнал от одного из своих офицеров, что бедная Сюзанна, так ее звали, рассказывала, что ее увезли вместе дочерью Рамини, последнего ампанскабе. Старуха говорила, что та женщина утверждала, будто я ее сын. А это делало меня наследником императора. К тому же Сюзанна заверяла всех, что я очень похож на Рамини. Над ее странной выдумкой можно было бы только посмеяться, но я сразу понял, какую выгоду могу из нее извлечь. Я доверительно сообщил старухе, что у меня есть личные причины скрывать от всех мое истинное происхождение. Это только подтвердило ее предположения. И чтобы быть уверенным, что она расскажет всему острову, я разрешил ей поделиться тайной только с узким кругом самых близких друзей.

До вождей самбаривов дошел этот слух, и вскоре они собрались на кабарру. Они устроили тайную церемонию, чтобы присягнуть на верность правителю, коим отныне признавали меня. И словно для того, чтобы придать большую значимость моему возрождению в качестве ампанскабе, случилось так, что один старик в местечке Манандзари изрек пророчество, всколыхнувшее все племена. Его слова предрекали великую перемену в управлении островом, когда потомок Рамини снова отстроит древнюю столицу.

В ситуации, когда мне предстояло объединить весь остров против секлавов, подобный обман представлялся бесценным подарком. И все же меня удерживала ненависть, которую Афанасия питала к суевериям.

Именно в этот момент она вела борьбу с жутким местным обычаем, опирающимся на веру в колдовство.

Мы быстро узнали, что дети, рожденные с каким-либо физическим недостатком или просто имевшие несчастье появиться на свет в определенные дни, считавшиеся зловещими, немедленно умерщвлялись, обычно через утопление. Афанасия, крепко сдружившаяся с туземными женщинами, со всей присущей ей энергией пыталась доказать им, что этот обычай ужасен. Она рассуждала с философских позиций, ссылаясь на уважение к человеческой жизни, на равенство всех людей, на силу любви. Ей удалось убедить их, и, по крайней мере, в нашем окружении так больше никто не поступал.

Мы много об этом говорили, потому что Афанасия день и ночь думала о судьбе несчастных младенцев и действовала с тем большей решимостью, что вскоре должен был появиться на свет наш собственный ребенок. Мы оба сошлись во мнении, что в основе этих варварских деяний лежит суеверие. Я прочел ей отрывок из Вольтера, где он выбрал мишенью религию в том ее проявлении, когда она содержит в себе нечто иррациональное, а иногда и бесчеловечное.

И вот теперь я был готов воспользоваться обманом, родившимся из того самого суеверия, которое мы вместе гневно осуждали. Я не знал, как сказать об этом Афанасии.

Тем временем ситуация становилась критической. Все сведения о секлавах, которыми мы располагали, свидетельствовали, что они собрали против нас тысячи хорошо вооруженных воинов. Они были прекрасно осведомлены о состоянии наших войск, и оно внушало им самые радужные надежды.

Отряд европейцев был истощен. Мы не меняли одежду с момента нашей высадки и ходили в лохмотьях. Нас постоянно донимала лихорадка, подрывавшая здоровье, а некоторым она даже стоила жизни.

В сезон дождей жизнь становилась вдвое тяжелее. Грязь, ураганный ветер, нашествие насекомых делали существование непереносимым. То немногое вспомоществование, которое мы получали с Французского острова, шло на подарки племенам. Мы держались только благодаря обмену с частными торговцами. Но самым трагичным были перемены, произошедшие в умах. Как наши товарищи с Камчатки, так и французы, присоединившиеся к нам в Лорьяне, — все отплывали в уверенности, что мы отправляемся на выполнение миссии, доверенной нам королем. Поначалу злонамеренность правителей Французского острова не очень нас встревожила. Я отнес ее за счет ревности, которая свидетельствовала, насколько наша миссия важна и завидна. Но всякий раз, когда я отправлял корабль на Французский остров или на Бурбон, чтобы испросить оружие, войска или умелых мастеров, наши посланники возвращались практически с пустыми руками, встретив самый недоброжелательный прием. Следовало признать очевидность: после года, проведенного на этом острове, мы оказались брошенными. Одним словом, мои люди больше ни во что не верили.

Между тем я, как мог, старался улучшить их быт. Благодаря группам туземцев, которых присылали дружественные племена, мы соорудили более удобные хижины, устроили больничные пункты, проложили дороги, возвели достаточно защищенные форты. Однако в момент, когда должна была произойти решающая битва, от которой зависело наше будущее на этом острове, речь шла не просто о том, чтобы выжить, — следовало собрать все силы, чтобы победить грозного противника. Единственным, что могло снова поднять дух моих людей, стало бы ощущение полной поддержки со стороны аборигенов, которые населяли нашу, восточную, часть острова. Если бы пришлось опасаться еще и их, ожидая каждую минуту отступничества, а то и предательства, то бесполезно было даже вступать в бой: мы бы его заранее проиграли.

Это были до крайности тяжелые дни. Стоял декабрь, шли сильные дожди. В Луисбурге, у края моря, все превратилось в сплошную воду: морская смешивалась с разлившейся половодьем речной и с потоками, хлещущими с неба. Поднимаясь к Долине Здоровья, люди испытывали ощущение, что уходят в облака. Пастбища были окутаны маревом, вдоль склонов сползали холодные туманы.

У Афанасии подходил срок рожать. Две туземные женщины постоянно дежурили рядом с ней, принося еду и помогая в бытовых делах. Влажность, от которой набухали растения, оказала свое воздействие и на тело Афанасии: в последние недели ее живот увеличился до такой степени, что она не могла долго стоять, ее ноги отекли и распухли.

Вокруг все пока было спокойно, но мои шпионы доносили, что секлавы, поддерживаемые арабами, ждали только окончания сезона дождей, чтобы приступить к боевым действиям. Они отправляли посланцев во все племена, предлагая присоединиться, когда они перейдут в наступление. Я чувствовал, что наши друзья-туземцы в нерешительности, они колебались, начинался разброд. Роптать стали и мои люди. Нельзя было исключить возможность мятежа. Я узнал, что некоторые солдаты получили предложения от туземцев: те обещали им спасение жизни и отправку на Французский остров на торговом корабле при условии, что они откажутся сражаться за меня.

Я все еще не решался переговорить с Афанасией. Она взяла инициативу на себя.

До одной из женщин племени самбаривов дошли слухи о пророчествах обо мне. Она открылась Афанасии, а та однажды вечером, когда я сидел у ее изголовья, взяла меня за руку и сказала:

— Друг мой, мы оба ненавидим суеверия, и я знаю, как велико ваше желание вести нас, ориентируясь лишь на свет разума. Однако случается так, что приходится отложить принципы в сторону до лучших времен, ибо сейчас не время следовать им.

На ее лбу блестели капли пота. Она была очень бледна. Я боялся, что лихорадка отнимет у нее силы, необходимые, чтобы произвести на свет наше дитя. У меня на глаза навернулись слезы: я чувствовал себя виноватым, что обрек ее на подобное существование. С крыши из пальмовых листьев с мрачным шумом стекала вода. Наступила ночь, и комната освещалась только тусклым огоньком масляной лампы.

Несмотря на утяжелившую ее тело водянку, лицо Афанасии исхудало, впавшие щеки обтянули скулы и рот. Губы высохли от лихорадки. Она говорила с трудом, и мне пришлось наклониться, чтобы разобрать слова, которые она произносила.

— Я знаю, что они принимают вас за короля, — сказала она со слабой улыбкой. — И они совершенно правы. Если бы спросили моего мнения, я бы сказала… что вы этого достойны.

Я сжал ее руку и поднес ее заледеневшие пальцы к своим губам.

— Скажите им, что это правда, — продолжала она, приподнимаясь. — Я знаю, что не следовало бы. Но у нас нет выбора.

Она положила руку на живот и посмотрела в пустоту, как будто существо, которое должно было из него выйти, было уже здесь, перед ней.

— Нужно думать о нашем ребенке. И потом…

Она помолчала, будто прислушиваясь к внутреннему голосу.

— И потом, кто знает, возможно, это самозванство пойдет во благо.

И хотя сейчас с присущей ей скромностью она это отрицает, я полагаю, что она видела намного дальше меня — начиная с того мрачного вечера и все, что случилось потом и что привело нас сюда.

На этом наш разговор оборвался. В тот же вечер у нее начались роды.

В то время когда она, отгородившись от всего мира, целиком отдалась рождению ребенка, я объявил сбор вождей острова, которые находились по соседству, и приказал вызвать остальных. Наутро я открыл кабарру и попросил вождя самбаривов объявить о моем истинном происхождении. Тот встал и официально признал меня потомком Рамини. Я подтвердил его слова и объяснил, что до сих пор не хотел заявлять о себе, чтобы по справедливости судить о поведении каждого племени. Но сегодня, перед лицом войны с секлавами, я прошу их поддержки уже как ампанскабе. Предвидя опасения некоторых вождей, я объявил о прощении тех, чьи племена когда-то участвовали в убийстве Рамини.

Повисло долгое молчание, потом все встали и торжественно обещали мне поддержку. Они будут биться вместе со мной в предстоящем сражении и клянутся, что отвергнут любой союз с секлавами.

В полдень меня провозгласили королем Мадагаскара. Чуть меньше часа спустя меня позвали к постели Афанасии. Разрешившись от бремени, она прижимала к себе нашего сына Шарля.

IV

Незадолго до начала боевых действий я узнал из письма, которое доставил зашедший в нашу бухту корабль, о смерти короля и восшествии на престол Людовика XVI. Похоже, в министерстве тоже начались перемены.

Эта дополнительная неопределенность не добавила мне спокойствия. Вот уже много месяцев я не получал распоряжений из Версаля и знал, что отныне главной заботой правителей Французского острова станет наша погибель.

До сих пор нам удавалось превозмогать последствия того, что нас бросили на произвол судьбы. Конфликты с туземцами решались в основном политическими методами и привели лишь к нескольким стычкам. С секлавами все обстояло иначе: готовилась настоящая война. Я нес ответственность за воинские отряды, которые доверил мне министр. Их численность не доходила до трехсот человек из-за потерь от болезней и нескольких вооруженных столкновений. Чудо, что их доверие не поколебалось, ведь эти люди прекрасно видели, что обещанная помощь не приходит, а министерство не отвечает на мои прошения.

Сплоченная поддержка со стороны многих туземных вождей успокоила их, и я разделил свою армию на три крыла, смешав европейцев и мальгашей. Я даже научил обслуживать артиллерию мозамбикских рабов, которые творили чудеса. К этой армии, которой командовал я сам и мои заместители-французы, добавились туземные войска, прибывшие на подмогу во главе со своими вождями. Всего мы смогли выставить пятнадцать тысяч человек.

Секлавы населяли очень богатые земли со здоровым климатом. Она мягким уклоном спускалась к западному побережью, где обосновались арабы, пришедшие с Коморских и иных островов. Секлавы могли бы располагать гораздо большей армией, если бы жестокость их короля по имени Симанур не отвратила от него многих вождей.

Нам удавалось играть на этих расхождениях все предшествующие недели. Племена, жившие неподалеку от территории секлавов, присоединились к нам, как и правитель по имени Розай: он был свергнут с трона, обчищен до нитки нынешним королем и жаждал мести.

Час битвы приближался. Туземцы, давно уже не знавшие подобного объединения, устраивали шумные, веселые игрища. Мальгашская ночь переливалась множеством огней. Слышался бой барабанов, отовсюду доносились крики танцоров, смех и воинственные песни.

Утром назначенного дня мы загрузили войско и артиллерию в шлюпки и туземные лодки, которые сотнями выстроились на рейде Луисбурга. Сначала морем, а потом пешком по горным тропам мы добрались до первых лагерей секлавов.

Мы различали их внизу, еще не подозревающих о нависшей над ними опасности. Первой вступила в бой артиллерия, сея ужас среди наших врагов. Воины, не привыкшие к такому оружию, обратившись в бегство, распространяли слух о напавших на них демонах. Война была легкой, мы сметали все лагеря противника, встававшие на нашем пути. Секлавы тысячами сдавались нашему авангарду.

Когда я уже собирался отдать приказ продвигаться дальше, мне нанес визит вождь одного из племен по имени Тихенбато, который посчитал правильным оказать нам сопротивление и присоединиться к секлавам. Он явился с посланием от их короля, предлагавшего мир и договор о дружбе. Я сообщил о своих условиях. Переговоры начались, но главная цель была достигнута: война принесла нам победу.

Я вернулся в Луисбург, расставив посты по всей территории секлавов во избежание дальнейших враждебных действий.

Приехав, я нашел Афанасию уже на ногах, почти выздоровевшей и счастливой тем, что держит Шарля у груди. На смену тревоге последних недель пришло огромное счастье. Само небо, вновь ставшее лазурным и прозрачным, казалось, радовалось с нами. Мягкое тепло подсушивало землю, и было приятно посидеть в прохладной тени.

Мы стали хозяевами всего острова — и отнюдь не ценой жестокого господства. Между вождями всей территории установились прочные дружеские связи, и я не сомневался, что вскоре к нам присоединятся и секлавы. Никогда я не стремился превратить аборигенов в рабов, а с тех пор, как я начал делать все возможное, чтобы объединить их, а не разделить, между нами возникло доверие, доказательства которого они давали мне ежедневно.

Празднества, которые они устроили, чтобы отметить нашу общую победу, стали для них поводом не только выразить мне признательность, но и продемонстрировать привязанность. Рауль, Раффангур, Хиави и многие другие окружили меня как друзья, как братья. Кстати, я видел, что мои солдаты, служившие бок о бок с туземцами, испытывали к ним такие же теплые чувства.

Царила удивительная гармония. Но я опасался, что это взаимопонимание, уважение и братские чувства никогда не будут поняты хозяевами Французского острова или Бурбона.

Правители этих островов всегда рассматривали Мадагаскар как обширный запасник рабов, населенный примитивными и враждебными аборигенами. Именно по этой причине они не желали, чтобы там основали форт и тем более колонию. Я прекрасно понимал, что они вряд ли прислушаются к моим словам, решись я рассказать им о том, что мы тогда переживали. Возможно, у нас было бы больше шансов в Версале, где люди не так узколобы, а предрассудки не так укоренились?

Последовавшие дни были странными. По всей логике, они должны были быть отмечены нескончаемой радостью. На остров пришел мир. Вокруг нас были друзья. Афанасия разрешилась от бремени. Наш маленький Шарль купался в любви. Туземные женщины оспаривали друг у друга право держать его на руках или отгонять мошкару, обмахивая колыбельку банановыми листьями.

И тем не менее в Луисбурге и его окрестностях сгущалась одуряющая атмосфера тревоги, почти страха. Вожди — некоторые прибыли издалека с намерением сражаться бок о бок со мной — не спешили покинуть нас. Они отослали большую часть своих войск, но оставались поблизости от меня. Никто ничего не говорил. Казалось, все боятся какой-то новой угрозы.

Однако со стороны островитян опасаться было нечего. Все известия, поступавшие от секлавов, указывали на то, что они дорожат миром и дружбой, которые они же и провозгласили. Казалось, моя победа убедила их в том, что я и впрямь потомок Рамини. Родство с такой легендарной личностью делало их поражение менее позорным и даже оправдывало его.

Откуда же могла грозить опасность? Разумеется, со стороны Франции и ее представителей на соседних островах.

Пока что не появился ни один корабль, с которым могли бы прибыть новости. Я проводил эти дни рядом с Афанасией и нашим сыном, но я также воспользовался передышкой, чтобы обследовать некоторые близлежащие, но пока неизвестные мне районы. На каждом шагу я открывал новые богатства и красоты этого острова. Теперь я смотрел на него другими глазами, полными гордости и нежности, как если бы все это великолепие было моим, а главное — как если бы я сам стал островитянином. Я связал свою судьбу с этой землей. Я желал жить здесь и однажды здесь умереть. И моей высшей наградой было бы положить это сокровище в корзину нового короля Франции. Я не сомневался, что он оценит меня по достоинству и позволит править этой страной — к его огромной выгоде и к вящей свободе ее обитателей.

Судите сами, как я был поражен, когда новость наконец дошла до нас.

Она исходила от Хиави, ему пришлось вернуться в Фулпуант, а нам он послал с этой вестью гонцов. Они добрались до нас все в поту, задыхаясь, со сбитыми в кровь ногами. Хиави сделал все, чтобы предупредить нас, пока еще было время.

От частных торговцев, которые остановились у него, он узнал, что французский корвет «Консолант» бросил якорь на Французском острове. Он привез из Версаля двух комиссаров, посланных новым министром. В их намерения входило захватить мою персону, дабы предать меня суду, а также взять под свою власть форт, силой усмирив туземцев.

Я передал это известие вождям из моего окружения. Они выглядели подавленными, но были куда менее удивлены, чем я. В глубине души они никогда не строили иллюзий по поводу намерений Франции относительно их. Годы сопротивления французскому проникновению в их земли убедили вождей в том, что единственным стремлением этих иноземцев было порабощение местных жителей и захват их богатств.

Я боялся, что эта новость в корне изменит их мнение обо мне. По сути, с самого своего появления я действовал от имени короля Франции. От его лица я подписывал все договоры о дружбе. Туземцы могли решить, что я пособник колонистов и рабовладельцев, которые теперь явились сюда с намерением занять мое место.

Узнав о новых обстоятельствах, они удалились, не говоря ни слова, и укрылись в своих лагерях.

Должен признаться, что в какой-то момент меня охватила паника. Я располагал единственным кораблем и прикидывал, сколько времени мне потребуется, чтобы погрузить на борт семью и нескольких доверенных людей. Те, которым не удастся бежать, должны будут ожидать в форте прибытия «Консоланта». Когда я оглядываюсь назад, мне становится стыдно, что я не сумел сохранить хладнокровие. Будь я один, возможно, я отреагировал бы по-другому, но я думал об Афанасии и о невинном младенце, у которого могли отнять жизнь.

К счастью, я не успел приступить к исполнению этого плана. Туземные вожди прислали эмиссаров с просьбой созвать большую кабарру.

Получив подтверждение, что для кабарры все готово, они явились ко мне. Я издалека услышал, как они приближаются, потому что двигались они в окружении свиты из двух тысяч человек, вооруженных дротиками и щитами. Каждый вождь следовал за знаменосцем, несущим стяг его племени. Барабаны задавали ритм марша. Туземцы остановились на пороге залы, где должна была проходить кабарра и где я велел установить возвышение. Вожди расселись вокруг. Там были все мои друзья: Раффангур, Рауль, Сансе и многие другие. Лица у всех были замкнутые. Когда воцарилась тишина, Раффангур встал и торжественно заговорил.

Его речь началась с традиционных выражений вежливости. Затем он перешел к сути дела:

«Как наследник племени Рамини, я заявляю перед лицом всех собравшихся вождей, что я официально признаю твое прямое родство с ним и передаю тебе все его титулы, принадлежащие тебе по праву.

Мы, короли, принцы, рохандрианы и вожди племен Мадагаскара, выражаем тебе наше почтение и объявляем тебя нашим ампанскабе. Ты король над всеми нами, Август. Мы благодарим Бога за то, что Он послал тебя на этот остров, чтобы осуществить его объединение. Твои победы ясно свидетельствуют о том, что в бою тебя поддерживают высшие силы земли и неба».

На этот раз Афанасия сопровождала меня на кабарру. Я обменялся с ней тревожным взглядом. Выдумка, которую я подтвердил и которая превратила меня в мнимого короля, оправдывала себя только в момент крайней необходимости. Что же делать с ней теперь, когда остров объединился и настал мир? Следовало ли длить этот обман и самозванство? Я искал знака на лице Афанасии, который мог бы подсказать мне, что она чувствует. Мы привыкли вместе принимать решения во всем, что было важно для наших жизней и жизни нашего ребенка. Я не хотел навязывать ей выбор, который она не разделила бы от всего сердца. Казалось, она размышляет, опустив глаза. Потом подняла их, обвела взглядом молчавших вождей, которые ждали нашего ответа, и улыбнулась. Когда ее взгляд упал на меня, в нем играли веселые искорки. Она сжала мое запястье своими тонкими пальчиками и одобрительно кивнула. Я улыбнулся ей в ответ и встал.

С волнением я ответил на церемониальную речь Раффангура. С большой радостью принимал я доверенную мне ответственность. Торжественно обещал, не жалея сил, защищать жителей Мадагаскара, сражаться за их свободу, трудиться ради их благополучия, ради согласия и любви между народами, залогом чего будет справедливое правление.

Туземцы криками одобрили мой ответ. Потом слово взял вождь Рауль. «Мы знаем, — сказал он, — что французы готовятся прийти на наш остров, чтобы взять его под свой контроль и разделаться с вами. Знайте, что мы будем против. Вы обязались никогда не покушаться на нашу свободу. Со своей стороны мы клянемся, что никто не прикоснется к вам, в противном случае все воины наших племен встанут на вашу защиту».

Услышав это, я обнял Рауля, как брата. Я с трудом сдерживал слезы.

К счастью, чтобы заставить меня взять себя в руки, вожди предложили мне принести торжественную клятву ампанскабе. Я так и сделал, повторяя ритуальные слова. Потом один из воинов сделал небольшой надрез на моей руке, проведя по ней кончиком кинжала. Каждый из вождей по очереди подходил ко мне и прикасался губами к ране, откуда тонкой струйкой текла кровь. Один за другим они произносили пожелания мне и сыпали проклятия на головы тех, кто покусится на жизнь их ампанскабе. Потом мы все расселись по местам.

Глава племени беталименов взял слово. Он заявил, что раз уж французы своим поведением показали, что они враги не только мальгашей, но и мои, то мне следовало бы отказаться служить им. Его предложение вызвало у меня колебания: несмотря на все, что нам пришлось пережить, я до сих пор хранил лояльность французскому королю. Мне казалось, что еще есть надежда найти у него поддержку моих взглядов и я смогу послужить одновременно и интересам мальгашей, которые меня приняли, и интересам Франции, во имя которой я пустился в это предприятие.

В то же время я прекрасно понимал, что оставаться под властью королевских посланников означало принять их приговор, не противиться их приказам, даже если они сместят меня с должности. Другими словами, чтобы защищать свои воззрения перед французами, мне в первую очередь следовало освободиться от обязательств перед ними. Поэтому я принял предложение туземцев и ответил, что с этого момента я более не француз.

После этого встал другой вождь и, поздравив меня, сказал, что, как ампанскабе и мальгаш, я должен выбрать себе королевское имя, отличное от полученного при рождении. Эта просьба застала меня врасплох. Напряженное молчание говорило о том, что вожди с любопытством ждут моего предложения. Мне ничего не приходило на ум. В голове мелькали смутные картины, и большинство из них были связаны с Сибирью. Как ни странно, в тропическом тепле мне пришли на память ледяные пейзажи, почти приятное ощущение жгучего холода и вид застывших озер. В этой суровой необъятности бегали покрытые мехом животные, способные выжить везде, как выжил и я сам, потому что они хранили в себе жар жизни. И я вновь увидел тонкие пальцы Афанасии, погрузившиеся в пушистую шкурку белого соболя.

— Соболь! — воскликнул я без раздумий.

Вожди повторили незнакомое слово, чье звучание им понравилось, как если бы они распробовали вкус неизвестного фрукта.

— Король Соболь!

Они полюбили эти слова, упавшие с неба, как заклинание колдуна, словно несущие в себе загадочные знаки судьбы. Когда волнение поутихло, среди собравшихся вновь прошел гул. Теперь взгляды обратились на Афанасию. Вождь сафиробеев решился наконец заговорить. Голос его звучал менее уверенно.

— А какое имя выберет королева? — спросил он, вызвав у присутствовавших смущенные смешки.

Я взглянул на покрасневшую Афанасию. Позже она призналась, что приготовилась к этому вопросу, хотя и не была уверена, что его зададут. Увидев, как я подбираю новое имя, она спросила себя, что бы ответила сама. А потому, когда к ней обратились, ответ был уже готов.

— Магнолия, — произнесла она, к моему большому удивлению.

Я знал, что в Париже, в салонах, которые она посещала со своей подругой Жюли, она познакомилась с натуралистом Бюффоном, который проникся к ней большой симпатией. Узнав, что мы скоро отправляемся в экспедицию, старик подарил Афанасии несколько семян цветка родом из Японии, который только недавно прижился в Ботаническом саду. Климат Мадагаскара оказался благоприятным для этого растения. Отныне у порога нашего дома в Луисбурге цвел куст магнолии.

После того как мы получили имена, нам пришлось ответить и на другие вопросы. Вожди спрашивали, где я собираюсь возвести столицу, и я сказал, что на плоскогорье, — на мой взгляд, оно подходило для этого лучше всего.

Потом мы вышли наружу и объявили о своих решениях. Первыми меня встретили мои солдаты. Я опасался, как бы они не решили, что я их бросил. К моему великому удивлению, они бурно приветствовали мой выбор. Выяснилось, что многие европейцы, последовавшие за мной, обжились в племенах и заверяли, что тоже хотели бы остаться на острове навсегда.

Затем вожди торжественно объявили обо всем толпе туземцев, которая ответила радостными криками. Я сразу же сказал, что жертвую двух быков, чтобы угостить толпу, и восторженные крики раздались вновь.

Незадолго до наступления ночи наблюдательный пункт известил о появлении трехмачтового судна. Вскоре на рейде встал «Консолант». Начиналось новое сражение.

V

Вы достаточно пожили и знаете, что самые драматичные моменты в жизни бывают и самыми счастливыми. У наших чувств иная скорость, чем у мира вокруг нас. Вот так на пике тревог, когда с часу на час ожидалось появление вестника бедствий, мы с Афанасией пережили моменты беспредельного блаженства. По правде говоря, я и не думал, что способен так любить и без всякого сопротивления принимать дарованное счастье. Ничто в моем детстве на располагало меня к этому. И когда мой воспитатель Башле призывал меня искать счастья, то делал он это с унылой безнадежностью человека, который счастья ни разу не испытал.

Афанасия рассказала вам, к какой хитрости она прибегла, чтобы раскрыть мне глаза. В тот момент я пережил потрясение, ничего не зная о тщательной подготовке. С тех пор мы не раз вспоминали об этом и смеялись. Мало сказать, что я совершенно не сержусь на Афанасию за ее тогдашние уловки, я глубоко ей признателен.

Благодаря этому на Мадагаскаре я сумел дать определение своим чувствам. Я просто был без ума от любви. Рождение Шарля не только не умалило этой любви, напротив, оно ее умножило. Я научился выражать ее, предаваться ей без остатка. Мирное существование на острове позволяло мне все успевать. Вместе с туземными вождями я трудился над созданием таких законов, которые обеспечили бы в стране справедливое правление и, признавая власть суверена, накладывали бы на нее ограничения. Я вдохновлялся идеями Джона Локка и Монтескье и старался донести их до мальгашей с помощью наших переводчиков.

К моему большому удовлетворению, они восприняли эти взгляды, проявив критический ум и незаурядную проницательность. Концепция, согласно которой они соглашались передать власть в руки монарха при условии, что тот гарантирует их свободу и защитит их естественные права, привела их в восторг. Они прекрасно понимали, что если они признали меня своим ампанскабе, то лишь потому, что я обязался не порабощать их, не навязывать им какую-либо религию и защищать их свободу.

Вопрос об уравновешивании властных полномочий был более сложным. До сих пор на острове ответом на злоупотребление властью оставалось бегство на другую территорию. Я объяснил им, что примерно таким было положение в Италии с ее обилием герцогств и королевств. В сущности, туземцы с этим свыклись, и мне пришлось зарыться в тексты Монтескье, чтобы найти аргументы, способные убедить их, что бегство от тирании, без сомнения, благо, еще лучше — бороться с ней, но идеал — это не дать ей зародиться.

Как ни парадоксально, в этих спорах моим уязвимым местом было то, что пославшее меня на остров государство демонстрировало ничтожно мало примеров политической мудрости. Островитяне могли сколько угодно слушать мои рассуждения о справедливости и достойном правлении, однако то, что они наблюдали в моих отношениях с Французским островом, сводилось к обману, произволу и насилию, от чего я, как сам утверждал, пытался их избавить.

В ответ на эти возражения я обращал их внимание на то, что они, не будучи отягощены многовековой монархией и могущественной церковью, были вольны придумать такую форму правления, которая отвечала бы их природе, опередив в этом даже Европу. Эти споры тормозили принятие важных решений, касающихся организации жизни на острове. Мы договорились создать «генеральную народную ассамблею», высший совет и постоянный президиум. Установили разделение острова на шесть губернаторств, в каждом из которых будет свой совет, состоящий из губернатора и представителей от различных социальных слоев. Помимо этого мы приступили к общественным работам, за ходом которых я приглядывал.

Выполнив все эти обязанности — а времени на них уходило не очень много, — я возвращался к Афанасии. Мы так хорошо обустроили свое жилище, что оно без преувеличения могло называться домом. Там было несколько комнат с обитыми деревом стенами и полом красного дерева. Мы купили у частных торговцев рулоны тонкой ткани и сшили занавеси и постельное белье. Столяр, один из редких ремесленников, которым было позволено приехать с Французского острова, изготовил нам прекрасную мебель из ветвей, которые еще пахли лесом.

Вспоминая, с какой легкостью Афанасия приспособилась к парижскому образу жизни, посещая элегантные салоны, со вкусом выбирая наряды и украшения, я побаивался, что, пройдя через мучения беременности и родов, она станет прежней и будет болезненно воспринимать отсутствие изысканности. Но ничего такого с ней не происходило, а когда я заговорил об этом, она ответила, что и сама удивляется, как мало это ее заботит. На самом деле она очень счастлива на острове. И предложила объяснение, которое показалось мне весьма оригинальным: по ее словам, домам Парижа, как и других городов Европы, отчаянно не хватало солнца и природы, поэтому приходилось расписывать стенные панели в светлые тона, обивать кресла блестящим шелком и развешивать, будто световые окна, картины с изображениями лазурного неба и густых лесов. А на Мадагаскаре у нее все это было всегда перед глазами, так что не возникало надобности воспроизводить что-либо специально.

Вообще-то, мы жили в полном согласии; ею, как и мной, владело единственное желание: остаться на острове и жить здесь счастливо. Ее дружеские связи с мальгашками с каждым днем становились все крепче. Она, у которой было невеселое одинокое детство, обретала рядом с туземками легкость, желание смеяться и праздновать, получать удовольствие от общения, которое есть источник больших радостей. Она восхищалась их языком, культурой, верованиями и развлекалась тем, что за разницей в поведении и обычаях обнаруживала общие для всех человеческие страсти. И наоборот, ей доставляло удовольствие видеть, что ее собственные чувства встречают понимание: к примеру, умерщвление детей, так ее возмутившее, совершенно прекратилось в племенах, с которыми мы соседствовали.

Заговорив о суевериях, я спросил у нее, почему она в конце концов согласилась, чтобы я поддержал слух о моем королевском происхождении. Она ответила, что, хорошенько подумав, поняла, что эта ложь, спасшая нам жизнь, сама по себе ни хороша, ни плоха — все зависит от того, для чего она послужит. Если, став королем мальгашей, я воспользуюсь своей властью, чтобы сдать их французам, стремящимся их поработить, то совершу преступление, которое нельзя простить. Но если благодаря единению, которое я постарался установить на острове, я помогу вождям сопротивляться и добиться признания и уважения, то ложь обернется величайшим благом.

Прибытие «Консоланта» вскоре поставит нас перед этой альтернативой и заставит выбирать, на чьей мы стороне, какую бы цену ни пришлось заплатить.

* * *

Господин де Белькомб, лагерный маршал, и господин Шевро, генеральный интендант, были двумя посланниками нового министра, которых привез ко мне «Консолант».

Едва их судно бросило якорь в бухте, они прислали мне письмо, в котором подтверждали свои полномочия и приказывали именем короля прибыть на борт корабля. Ловушка была грубой. Я ответил, что моим самым горячим желанием было немедленно подчиниться, однако, пока я не освобожден от своих обязанностей, мне не должно покидать побережье. Ночь прошла в тайных совещаниях на борту корабля его величества.

Понимаю, почему эти господа не спешили с высадкой. Если бы им удалось захватить меня, скорее всего, они бы сразу же отплыли. Мой отказ вынуждал их пересмотреть свои планы.

Трудно себе представить, как часто трусость и раболепие могут толкать людей навстречу опасности. Не имея смелости оспорить приказы и боясь навлечь на себя неудовольствие тех, кому они служат, некоторые придворные, проявляя чрезмерную осторожность, в конце концов сильно рискуют. Именно в такой ситуации господа де Белькомб и Шевро решились сесть в шлюпку и велели доставить их на берег.

Я принял их при полном параде: приказал починить мундир и вышить на нем венгерские и польские знаки отличия, а также новую эмблему, эскиз которой нарисовал сам: отныне она обозначала армию Мадагаскара. Те из моих офицеров, которые последовали за мной с Камчатки, были в алых мундирах, которые я распорядился пошить им в Макао. Туземные вожди расположились вокруг меня согласно протоколу, учитывающему их рождение и значимость их племени.

Господин де Белькомб был маленьким, тщедушным человеком. Он мнил себя высокопоставленным вельможей и пытался держаться с величественностью, подражавшей ни много ни мало королевской. Ему непременно надо было сойти со шлюпки первым. Увы, он двинулся раньше, чем швартов был надежно натянут, и шлепнулся верхом на планшир[49], отчего сильно пострадала его промежность. На берегу не было ни одного мужчины, который бы не проникся сочувствием к получившему удар в столь чувствительное место. С помощью господина Шевро и моряков его уложили на причале. Мало-помалу к нему вернулось самообладание, он в конце концов встал и с яростным видом направился ко мне.

— Напоминаю, что это вы, Бенёвский, должны были явиться к нам, — выплюнул он.

У него были острые черты лица, гноящиеся глаза и бледная кожа. Полагаю, что подобные люди испокон веков произрастают в сырой тени сильных мира сего, они защищены этим соседством от ударов и используются там, где нужно выразить презрение или объявить о наказании.

А Шевро был здоровяком-молодчиком из военных; он явно решил, что пора сушить весла, когда принял интендантскую должность, что позволяло оставаться подальше от боевых действий. Однако было понятно, что в этой парочке он играл самую незначительную роль.

Белькомб, едва придя в себя, сделал вид, что не заметил моей протянутой руки, с ужасом оглядел нашу компанию европейцев и туземцев и, выхватив из кармана белый носовой платок, прикрыл им рот.

— Господин маршал, соблаговолите следовать за мной, — сказал я.

Я повел его туда, где проходили большие кабарры и где мы собирались устроить зал для высшего совета. Белькомб последовал за мной; когда ему пришлось идти перед великими мальгашскими воинами, выстроившимися на пляже, он втянул голову в плечи. Его ноги в туфлях с пряжками, предназначенных для паркетов Версаля, вязли в песке.

Добравшись до квадратной площади, вокруг которой располагались главные постройки Луисбурга, а на флагштоке развевался бело-синий флаг, Белькомб остановился и обвел взглядом сначала фасады, потом сопровождавшую нас процессию. Этот взгляд был таким жалостливым и презрительным, что в одно мгновение полностью изменил наше собственное видение окружающего. Для нас эти большие хижины, которым мы, как могли, постарались придать официальный вид, несли на себе печать неимоверных страданий, которые мы претерпели, возводя их. Мы помнили первые ночи на берегу, на том самом месте, которое позже станет главной площадью. Голод, страх, сырость — все это мы пережили здесь, и, чтобы установить мир, завершить эти постройки и вдохнуть в них жизнь, мы пошли на невероятные усилия и лишения.

И вот маленький перепуганный человечек, который пытался защититься от грозящей ему лихорадки тем, что прикрыл рот батистовым платочком, одним своим взглядом открыл нам глаза. Большая площадь, которую одни уже называли площадью Совета, а другие — площадью Оружия, стала всего лишь квадратом земли с чахлой травой и булыжниками, застроенным по периметру кособокими лачугами. Дожди холодного сезона подмыли основание стен, обнажив их жалкую обмазку: нищенскую смесь из соломы, глины и коровьего навоза.

Белькомб вышел на середину площади и поднял голову к флагу.

— Что это за цвета? — спросил он.

— Мои.

Конечно, я был не прав, ответив так. Но как ему объяснить, что таков был стяг, выбранный мною как ампанскабе, когда кабарра оказала мне честь и присвоила этот титул?

— Уберите это, — бросил Белькомб своему приспешнику.

Шевро поспешил покончить с оскорбительным для него зрелищем. Стяг с моими цветами был спущен при всеобщем молчании.

— Не будем здесь задерживаться, — сказал маршал.

Я повел его в зал совета, туземцы сопровождали нас.

— Почему эти дикари идут за нами?

— Они вожди острова, и я думал, что вы захотите поговорить с ними.

Белькомб пожал плечами:

— Проводите меня в свой кабинет. Полагаю, он у вас все-таки имеется. Или же пойдемте прямо к вам и поговорим в кругу цивилизованных людей.

Я пригласил посланников в наш дом. Афанасия сидела у двери вместе с двумя темнокожими женщинами, которые занимались младенцем.

— Моя супруга.

Белькомб склонился в придворном поклоне, не отнимая платка от губ и не рискуя протянуть руку. Афанасия приветствовала его любезной улыбкой, в которой, однако, я уловил некоторое беспокойство.

— Что ж, зайдем, если вам будет угодно.

Мы расселись вокруг стола — оба посланника и я.

— Закройте эту дверь, прошу вас.

— Но жара…

— Я предпочитаю задохнуться, нежели быть подслушанным, — проворчал Белькомб.

Так начался допрос, который продолжился до середины дня. Посланники подготовили длинный список вопросов. Они касались использования средств, которые были мне доверены, состояния добровольцев из моего отряда, отношений с туземцами и частными торговцами. Все вопросы были вполне закономерными, но сформулированы с явным недоброжелательством.

Они были продиктованы совсем иными соображениями — без сомнения, самыми важными для тех, кто уполномочил посланников.

— Вожди, от которых вы вроде бы добились подчинения, — платят ли они вам дань и в каком размере?

— Они ничего не платят. Они одарили меня своей дружбой, вот и все.

Белькомб бросил взгляд на Шевро. Тот, похоже, мало что понимал, но, когда спутник обращался к нему, он бросал: «О! О!» — с многозначительным видом.

— Сколько, по-вашему, аборигенов на острове?

— Не знаю. Но, учитывая его обширную территорию, он заселен отнюдь не густо.

— Сколько рабов они могут поставлять в год на наш рынок? Тысячу? Две тысячи?

— Если мы будем вывозить отсюда по две тысячи человек, то не пройдет и десяти лет, как остров опустеет.

Быстрый взгляд Белькомба — и Шевро с хитрой улыбочкой издал свое: «О! О!»

— Позволю себе высказать одно замечание, — добавил я. — Не думаю, что искать здесь рабов было бы разумной политикой.

— Надо же! — прервал меня Белькомб, пожимая плечами.

— Во всяком случае, освоение Мадагаскара может принести короне куда большие прибыли. Здесь замечательные пастбища, богатые рисовые плантации, много полезных ископаемых.

— Вот и поговорим об этом! Нельзя сказать, что при вас торговля пошла в гору. Вы поставили смехотворное количество этой продукции на Французский остров, тогда как он предоставлял вам средства закупать куда больше.

— Позвольте вам возразить. Я получал лишь жалкие крохи от того, что было мне обещано.

— Хватит, с этой вашей жалобой я уже ознакомился.

— И все же я готов это повторить. И добавлю: если мы желаем, чтобы этот остров давал нам столько, сколько позволяет его природа, нам следует обеспечить благоденствие туземцев, а это значит, что они должны получить доступ к знаниям, которыми обладают наши крестьяне, ремесленники и инженеры.

— О! О! — выдал Шевро.

Но поскольку это восклицание было единственным и неуместным, он, взглянув на Белькомба, покраснел.

— Насколько я понял, эти туземцы в основном воины, — сказал тот.

— Увы, между племенами было много столкновений. К счастью, у меня есть все основания надеяться, что отныне остров обрел единство.

— Если они хорошие бойцы, — продолжал Белькомб, развивая свою мысль, — вероятно, мы сможем использовать их в наших войнах?

— Я сделал все, чтобы они больше не затевали своих собственных войн, а вы хотите, чтобы они участвовали в наших!

Этот диалог глухих продолжался в том же ключе на протяжении многих часов. Намерения, находившие отражение в вопросах, были более чем прозрачны. Речь шла о том, чтобы покорить остров и превратить его в еще большей степени, чем раньше, в огромную кладовую пленников и пушечного мяса.

Тут я вспомнил о нашем разговоре с Афанасией. «Лучшее и худшее из возможного». Мое возвышение в королевский сан предоставляло мне ключ к тому, чтобы отдать остров в руки французов, то есть Белькомба и его клики с соседних островов. Или же оно превращало меня в заслон от этих манипуляций.

— Позвольте вам сообщить, что я сложил с себя обязательства, возложенные на меня покойным королем Людовиком XV.

— Вы подали в отставку?

— Да. Я передал командование волонтерами своему заместителю.

— А вы сами?

— Я? Я остаюсь здесь.

— В каком качестве?

— Как частное лицо.

Белькомб взглянул на меня исподлобья. Мое сообщение было объявлением войны, и он это понял. Он также взвесил и то обстоятельство, что я говорил с позиции силы и он не мог дать мне бой, пока я оставался на этом острове. Как и бывает в подобных случаях, он вспомнил о своих навыках придворного и одарил меня почти любезной улыбкой.

— Так, значит, вам нравятся здешние места?

— Клянусь, они изумительны. И моей жене они по душе.

— Все дело в климате, конечно?

— Возможно.

— Весь год он такой же мягкий, как сегодня?

— Отнюдь. Бывает сезон дождей и даже разрушительных ураганов.

— Ну надо же.

Я увидел, как его лицо омрачилось. И догадался, каким будет следующий вопрос.

— А болезни?

— Их полно.

— А! И тяжелые?

— Очень.

— И вы их не боитесь?

— Мы все уже переболели и, к счастью, выжили. Впредь заражение нам не грозит. С вновь прибывшими дело обстоит иначе.

Белькомб промокнул лоб и снова поднес платок ко рту.

— Идемте, Шевро. Не будем задерживаться! Скоро ночь. Нам нужно вернуться на «Консолант».

Я предложил показать им склады и форт, но они довольствовались беглым осмотром и погрузились в шлюпку, наговорив мне массу комплиментов, один фальшивее другого.

Уже на следующий день корабль с посланниками поднял паруса, взяв курс на Французский остров. Отныне мы знали, что нас ждет и что нам следует делать.

Я созвал кабарру и объявил о своем отбытии в Версаль. Мальгаши предложили мне остаться и руководить сопротивлением, когда французы придут захватывать остров. Но я предложил им нечто иное. Еще не поздно было поколебать позицию короля. Мне следовало появиться при дворе прежде, чем Белькомб передаст ему свой доклад, который, я уверен, будет отнюдь не в мою пользу.

— А ты не думаешь, что мы способны побить французов? — спросил вождь Рауль в своей обычной мягкой манере. — Пусть нападают, мы дадим отпор, как делали это всегда. А на этот раз благодаря тебе мы еще и объединились.

Начались долгие споры. Я пытался убедить их, что недостаточно добиться от короля отказа от планов господства. Следовало еще заручиться его помощью или же, в случае неудачи, помощью другого могущественного союзника. Чтобы остров жил и благоденствовал, нам необходима поддержка партнера. Он послал бы к нам мастеров, техников, образованных людей, которые нам так нужны. Я хотел, чтобы мальгаши не просто выжили, но стали великим и свободным народом.

Афанасии, принимавшей участие в обсуждениях, эти планы не нравились. Оставаясь поклонницей Дидро, она защищала его идеи, которые сводились к тому, что острову никто не нужен. На этот раз многие туземцы возражали ей, одобряя мои инициативы. Провели голосование, и большинство оказалось на моей стороне.

Перед отъездом нужно было воплотить в жизнь придуманную нами систему управления островом. Европейцы и мальгаши разделили обязанности в совете и правительствах. Французские волонтеры составили костяк армии.

Во время последней ассамблеи я поклялся вернуться. Это было не сиюминутное обещание, как на островах Японии или Китайского моря.

Я знал, и Афанасия тоже, что мы вернемся. Мы этого хотели. Путешествия продолжаются, скитаниям пришел конец. Наше место было здесь, на острове, и мы от этого не отступим.

Четырнадцатого декабря в странной атмосфере надежды, праздника и печали мы поднялись на борт брига «Бель-Артур» и взяли курс сначала на Кейптаун, а затем на Францию.

Так началось путешествие, которое привело нас к вам.

VI

— На этом поставим точку! — взвизгнула Салли, дочь Франклина, она вернулась и выжидала момент, чтобы перейти к действиям.

— Но… мадам… мы же еще…

— Нет, нет и нет, — запротестовала Салли, вставая между Августом и своим отцом, чтобы тот не мог слышать их разговора.

— Вот уже почти неделя, — прошипела она тихо, злобно вращая глазами, — как вы приходите сюда каждый день и одолеваете бедного старика своими историями. Хватит.

Август встал, возразил, что они только-только добрались до главного и им еще нужно сказать важные вещи.

Франклин, который перестал видеть собеседников и не слышал, о чем они говорят, принялся кричать, стуча локтями по подлокотникам кресла. Носильщики решили, что он хочет вернуться к себе в комнату, и взялись за ножки кресла, чтобы поднять его. Франклин стал шлепать их по голове, требуя немедленно поставить его на место.

Во время всего этого переполоха, как, впрочем, и чуть раньше, когда Август заканчивал свой рассказ, никто не заметил шума подъехавшего экипажа на Маркет-стрит, который остановился возле узкого прохода между фасадами, ведущего к дому Франклина. Точно так же никто не обратил внимания на вооруженных людей, которые заняли посты в саду и коридорах. И на то, что Ричард незаметно ввел в комнату человека и тот уже давно стоял в полутемном углу.

Салли, которая с большим сожалением вынуждена была отступить ввиду бурных протестов отца, только сейчас заметила мужчину в черном, почти слившегося с темным деревом стен.

— Благодарение Господу! Вы пришли. Вот кто нам поможет.

С этими словами она снова ринулась в атаку, обращаясь к Франклину:

— В любом случае, отец, вам придется прерваться. К вам именитый гость, который не может более ждать. Подойдите, Томас, прошу вас.

Человек сделал пару шагов и вышел на свет. Он был высок и худ, затянут в элегантный сюртук, который носил расстегнутым поверх узорчатого жилета. Его узкое вытянутое лицо было безбородым и гладким. На вид ему было не больше тридцати, хотя в действительности не так давно перевалило за сорок.

Франклин с трудом повернулся, не вылезая из кресла.

— Джефферсон! — воскликнул он. — Зачем пожаловали?

Он заговорил тоном старого брюзги, но лицо его осветилось широкой улыбкой. Они вместе трудились над составлением Декларации независимости. Франклину очень не понравилось, что младший коллега приписал все ее достоинства себе, но он его простил. Благодаря этой работе они оба провели потрясающие часы. Он часто вспоминал об этом, когда, гуляя неподалеку, проходил мимо Индепенденс-холла, где в один жаркий июльский день они подписали этот исторический документ.

— Я отбываю в Париж, — ответил гость. — Вы ведь знаете, я пошел по вашим стопам.

— Посол?

— Постараюсь проявить себя достойным образом, — произнес Джефферсон, почтительно кланяясь.

— Конечно, конечно.

Франклин невольно выдал свое недовольство. Это официальное назначение напомнило обо всем, в чем ему было отказано.

— Направляясь на свой корабль, я хотел засвидетельствовать вам свое почтение. Вчера Салли прислала мне записку с просьбой навестить вас как можно скорее.

— В кои-то веки она была права, — сказал Франклин.

И, осененный внезапной мыслью, продолжил:

— Как давно вы здесь?

— Со вчерашнего вечера, а что?

— Нет, я имею в виду в этой комнате. Когда вы вошли?

— Около получаса назад. Я не хотел прерывать этого господина.

Джефферсон с вежливым поклоном указал на Августа.

— Значит, вы все слышали? И что вы думаете об этой истории? Это самое необычайное, что мне когда-либо рассказывали. Я думал, что немало попутешествовал в своей жизни, но эти молодые люди убедили меня, что по сравнению с ними я практически не трогался с места.

— Вы преувеличиваете, отец, — резко возразила Салли: если с глазу на глаз она и относилась к отцу как к ребенку, то при посторонних первой бросалась на защиту его репутации.

Потом, обратившись к Августу и Афанасии, она добавила:

— А теперь, господа, прошу дать возможность послу побеседовать с моим отцом. Ступайте за мной, я провожу вас.

Возникло минутное замешательство. Франклин не осмеливался ни противоречить дочери, ни повести себя оскорбительно по отношению к своему официальному посетителю. В то же время его обуревала досада из-за столь внезапного прощания с людьми, к которым он успел искренне привязаться. Он уже собирался вмешаться, когда Афанасия встала и заговорила громким уверенным голосом:

— Подождите!

Август, не понимавший, как вести себя в сложившейся ситуации, застыл. Франклин широко раскрыл веселые глаза, а Джефферсон, несмотря на холодность манер, не смог скрыть удивление: до этого мгновения на месте Афанасии он видел только молчаливую и сдержанную молодую женщину. А тут она вдруг проявила властность, которая говорила о многом.

— Подождите еще немного, прошу вас, — повторила она. — Действительно, вот уже неделю мы рассказываем нашу историю, но явились мы сюда не за этим. На самом деле мы желаем подать ходатайство и не намерены останавливаться тогда, когда почти добрались до цели.

Салли взглянула на отца и поняла, что проиграла по всем статьям.

— Разумеется, — любезно ответил тот, обращаясь к Афанасии. — Мы вас слушаем.

Молодая женщина поблагодарила его улыбкой, но осталась стоять.

— Присутствие господина Джефферсона, — начала она, по-прежнему стоя, — это счастливое стечение обстоятельств.

От Августа она научилась, отдавая дань уважения Башле, которого не знала, никогда не упоминать Провидение.

— Через него мы обращаемся к правительству Соединенных Штатов Америки. Кроме того, мы кое-что скажем о Франции, куда вы направляетесь. Мы шесть месяцев пробыли в пути, чтобы добраться до этой страны. Август сказал вам: мы хотели убедить в своей правоте короля, прежде чем клевета управляющих Французским островом настроит его против нас.

Франклин сделал знак Ричарду, чтобы тот поставил рядом с ним кресло и усадил Джефферсона.

— Наши усилия, — продолжала Афанасия, — оказались бесполезными. Мы опередили доклад посланников, но этого было недостаточно, чтобы изменить ход событий. Видите ли, мы нашли Францию в полном смятении, король был невидим и недосягаем, и, похоже, встреча с ним не дала бы результатов — настолько он нерешителен. Париж показался нам тревожным и печальным. Моя подруга Жюли, которую мы посетили по прибытии, больна одним их тех недугов, которые подхватывают в поиске удовольствий, и ее состояние, на мой взгляд, символизирует упадок, в котором теперь пребывает страна. Кстати, я опасаюсь, как бы на сегодняшний день Жюли уже не была мертва. Как странно: все предстало перед нами в совершенно ином свете по сравнению с первым посещением. Теперешняя Франция вызвала у нас ощущение, будто мы приехали с визитом к дорогому нам существу, но постаревшему, угасающему, которое трудно узнать. Следует сказать, что в эту пору горечь там ощущается во всем. Никто не знает, как все обернется, — настолько глубоким видится недовольство.

Но главное отличие по сравнению с нашим первым пребыванием заключается в том, что мы больше не изгнанники. Отныне мы связали свою судьбу с определенной землей и определенным народом. Не было и дня, чтобы, глядя на серое небо над оцинкованными крышами, мы не думали с нежностью о нашем доме в Луисбурге под крышей из пальмовых листьев, о мощной природе нашего острова с его неистовым солнцем и жестокими дождями, каких не знает вялый климат Европы. Конечно, мы нашли во Франции ту же страсть к морским экспедициям, но она совершенно иного свойства. Речь теперь идет не об исследованиях, а о покорении. На просторах северной части Тихого океана, от Аляски до Японии, где пролегало наше плаванье десять лет назад, европейские нации теперь ведут войну не на жизнь, а на смерть. Кук водружал британский флаг везде, где только мог. Испанцы множили свои экспедиции, а русские распространили захватнические рейды на американское побережье. В ответ король Франции и его министры послали морскую флотилию во главе с неким Лаперузом…

А именно этот офицер командовал эскадрой на Французском острове и был одним из тех, кто чернил нас в глазах короля.

В таких обстоятельствах наш план по созданию на Мадагаскаре суверенного, независимого государства мог вызвать только улыбку.

Мы отбыли из Франции, пока нас принимали за мечтателей и прежде, чем объявили бы преступниками. Мы перебрались в Англию. Хотя там нас приняли лучше, мы вскоре поняли, что англичане слушают нас, только чтобы получить сведения о намерениях французов и противодействовать им. Судьба мальгашей заботит их не больше, чем других.

Потом мы списались со многими влиятельными персонами в Голландии и Португалии. Ответ был всегда один и тот же: переходите к нам на службу, помогите нам покорить этот остров, и вы будете осыпаны титулами и почестями.

Август впал в отчаяние. Он начал склоняться к моей точке зрения. Как вы знаете, я не была сторонницей его идей о великом внедрении цивилизации или того, что себя цивилизацией считает. Я оставалась на позициях, которые были изложены в небольшой работе, которую мне читал Дидро и которую он, как я с сожалением узнала, до сих пор не опубликовал. Он назвал ее «Добавление к „Путешествию Бугенвиля“», и мне бы очень хотелось, чтобы в один прекрасный день она увидела свет. Это единственный автор, который говорит о дикарях с долей проницательности, как мне кажется. Он не рассуждает, пытаясь доказать, добры они по природе своей или злы. Они такие, какие есть, и наши усилия их «возвысить» в конце концов их развращают и подчиняют.

Я не стану сейчас возвращаться в тому спору. Вы вправе не соглашаться со мной. В любом случае вопрос так более не стоит. Мы пришли туда — и они переменились, будущее покажет, к добру или худу. На сегодняшний день проблема в том, чтобы выяснить, могут ли народы, принадлежащие к разным цивилизациям, встретившись, сохранять уважение друг к другу и бережное отношение к свободе, или же все неизбежно должно завершиться, как того желают французы и другие европейские нации, покорением и господством. Вот единственный вопрос, который имеет смысл обсуждать.

Так вот, ответ, дорогой господин Франклин, заключается именно в вас. К такому выводу мы пришли во время нашего пребывания в Лондоне. Многие рассказывали нам о том, как повлиял на вас собственный приезд в Англию. Вы прибыли туда как представитель колоний, оставаясь при этом роялистом, благожелательно настроенным к англичанам, признающим их власть и желающим только одного — чтобы они позволили мирно развиваться своим американским владениям. Вы уехали, разочаровавшись в этих воззрениях и сделавшись сторонником идеи независимости.

Поразмыслив над этим, мы пришли к выводу, что, сами того не ведая, шли по вашим стопам. В свое время мы приехали во Францию с желанием преподнести Мадагаскар королевской короне и с надеждой, что она будет уважительно относиться к своим новым подданным. И мы покинули Францию с глубоким убеждением, что только борьба и суверенитет позволят той земле сохранить свободу и человеческое достоинство. В итоге ваш пример может послужить всем, и мы подумали, что если есть народ, способный оказать этому острову бескорыстную помощь и поддержку, которая не будет лишь маской, скрывающей стремление к подчинению и захвату, то это именно ваш.

Вот так. Одним словом, мы здесь, чтобы организовать новую экспедицию на Мадагаскар. Она привезет на остров ремесленников, управленцев, земледельцев, которых там не хватает. Они обоснуются там, уважая существующие на острове законы. Как только это предприятие будет завершено, королевское правление Августа перестанет быть необходимостью и остров станет управляться силой собственной конституции, благодаря которой и аборигены, и приезжие будут совместно принимать решения.

Мы торжественно просим вас, господа, поддержать нас в этом начинании.

Франклин, слушая ее рассказ, оживился. Он не сводил с Афанасии глаз и закрывал их только для того, чтобы насладиться ароматом ее духов, который доносился до него, когда она подчеркивала свои слова грациозным жестом. Он уже собирался открыть рот, чтобы ответить, когда вставший Джефферсон заговорил первым:

— Мы благодарим вас за это предложение, мадам, и гордимся тем, что американская Декларация независимости смогла послужить примером для других народов. Однако вы должны принять во внимание, что наша революция еще очень молодая и хрупкая. Англия всячески пытается удержать свои права на колонии. Следует опасаться войны, и именно готовясь к ней, я и отправляюсь во Францию в поисках союзников.

Остров, который вы избрали своим домом, располагается в зоне, на которую у французов есть свои виды. Любое вмешательство с нашей стороны, имеющее целью помешать им, может расцениваться как недружественный жест, чего мы ни в коем случае не желаем. Поэтому я опасаюсь, что вы зря проделали весь этот путь.

Сначала Франклин слушал речь Джефферсона с почтительностью. Он не очень в нее вдумывался, слишком довольный приятным оживлением в своем доме. Но по мере того как слова Джефферсона проникали в его сознание, Франклин мрачнел.

— Как! — внезапно запротестовал он, не позволив новому послу завершить свою тираду. — Разве таков должен быть ответ, достойный нашей Родины? Мы зажгли в мире маяк, эта женщина права, маяк свободы. И мы никого не можем упрекать за то, что он пользуется им как ориентиром. Следует ожидать, что завтра многие другие присоединятся к нам или обратятся за помощью, чтобы и они, в свою очередь, могли добиться независимости.

В сущности, сам Мадагаскар не имел для Франклина никакого значения. Он видел в нем только первый акт новой истории, в написании которой сам принимал непосредственное участие. А главное, это происшествие всколыхнуло в нем злость на неблагодарных, сдавших его в архив после возвращения. Несколько дней назад они нанесли ему нестерпимое оскорбление: его, создавшего американскую почту, лишили ранее пожалованного освобождения от гербового сбора[50], которое, по его мнению, должно было действовать пожизненно.

— Боюсь, не смогу убедить вас в этом, как и во многом другом, — добавил он, сам не зная, говорит ли он о Мадагаскаре или о марках и гербовом сборе. — Но какая разница! Поскольку теперь мы свободная нация, то можем обратиться за поддержкой к всесильному правительству. Благодарение Богу, у нас не тирания, а мы больше не подданные. Когда народ чего-то хочет, он это берет.

Он дал знак Августу и Афанасии подойти к нему ближе. Взял их руки и крепко пожал:

— Я сам помогу вам. Если мое имя еще не пустой звук в этой стране, можете мне поверить: вы получите то, чего желаете. Вы увезете отсюда все, что вам требуется, и сделаете свободным народ, который вас избрал.

Сцена была трогательная, и даже Салли смягчилась, видя, какой энергией наполнила эта встреча старика.

Джефферсон пустил в ход весь свой дипломатический талант, который ему предстояло проявлять на новом поприще: он проигнорировал обиду и постарался сохранить лицо. Для него Франклин был уже прошлым. В данном случае он ошибался.

Он покинул дом патриарха, скрывая мелькнувшую на лице презрительную улыбку.

Август и Афанасия тоже решили уйти, прежде выпив со стариком по стаканчику бренди и провозгласив тост за свободу.

Оставшись наедине с Ричардом, Бенджамин Франклин отказался от ужина. Он впал в легкое оцепенение, исполненное волнений и грез, стараясь сохранить в себе свежесть аромата лилий и жасмина, исходивший от королевы Мадагаскара.

Были призваны слуги, они подняли его в кресле и перенесли на второй этаж. Час спустя он заснул счастливым.

Эпилог

Двадцать пятого октября тысяча семьсот восемьдесят четвертого года корабль «Интрепид», оснащенный двадцатью пушками и двенадцатью мушкетонами[51], покинул причал Балтимора.

Август Бенёвский с Афанасией и сыном были на борту. Судно зафрахтовала одна американская торговая компания. Вмешательство Франклина стало решающим в получении поддержки. Он сумел убедить коммерсантов, что независимость лишит их привилегий в колонии и внесет разлад в установившийся обмен со старой метрополией, а значит, они должны искать новых партнеров.

На долю «Интрепида» выпала миссия создать опорный пункт на восточном побережье Мадагаскара и наладить торговый обмен с Америкой.

К своему большому сожалению, Август не сумел завербовать в Америке плотников, каменщиков, кузнецов и виноделов, на которых он так рассчитывал, чтобы дать возможность Мадагаскару развиваться. Ему пришлось довольствоваться людьми, не внушающими особого доверия, которым он к тому же посулил обширные владения и благоденствие; они неизбежно будут разочарованы, не увидев всех этих благ. Впрочем, у него еще будет время на месте разобраться, чем их занять.

Вместе с тем он собрал группу искренних сторонников, исповедующих те же идеалы. Некоторые бежали вместе с ним с Камчатки. Другие были поляками, сражавшимися за американскую независимость. Все разделяли его мечту создать в Африке свободную колонию по образу Соединенных Штатов.

Они решили покинуть изменчивый и подчас суровый климат Новой Англии ради солнечной и ласковой земли Мадагаскара.

Атмосфера на борту была проникнута беспечной апатией. Каждый знал, что путешествие будет долгим. Медленный ход корабля под гигантскими, надутыми ветром парусами баюкал умы и заставлял грезить одних о том, что им предстоит обрести, а других — о том, что они теряют.

Даже моряки заразились этой меланхолией. Когда подошли к Карибским островам, ласковый бриз, теплый воздух и обжигающее солнце размягчили сердца, и каждый отдался на волю своего воображения.

Может, именно эта расслабленность и стала причиной ошибки капитана в прокладывании курса? Никто не знает, но факт в том, что корабль, намеревавшийся пересечь Атлантику, оказался у берегов Бразилии, где и сел на мель возле острова Жуана Гонсалвиша, неподалеку от устья реки Амаргозы. Эта вынужденная стоянка на экваторе заняла многие месяцы.

Время тянулось медленно. Маршрут, по которому только и могли совершать прогулки потерпевшие кораблекрушение, пролегал вдоль нескончаемых песчаных пляжей, куда море выбрасывало обломки водорослей и отполированную гальку. Малыш Шарль был уже в том возрасте, когда пора было начинать обучение, и Август давал ему уроки на борту судна. Капли пота ученика и учителя падали на печатные страницы, пятная прозу Декарта и Руссо. После полудня, но еще до того, как внезапно наступала экваториальная ночь, отец и сын сражались на пляже бамбуковыми тростями вместо шпаг. На берег спустили лошадей, которых перевозили на судне в трюмах. Шарль научился ездить верхом, и ему это так понравилось, что он целыми днями где-то пропадал, взнуздав рыжую кобылу.

Когда ремонт судна был закончен, корабль встал под паруса и одним махом пересек Атлантику, обогнул, не делая остановки, мыс Доброй Надежды и прибыл в Мозамбик, чтобы пополнить запасы.

Потом судно направилось к Мадагаскару. Август колебался между западным побережьем, где имелся риск наткнуться на арабов, и восточным, где бывали французы.

С момента их отъезда минуло девять лет. За это время могло произойти все, что угодно. Осторожность диктовала, что следует пристать к берегу на нейтральной территории. Идеально подходила северная часть Мадагаскара, возле мыса Сан-Себастьян, недалеко от острова Нуси-Бе. Высадившись на берег, Август встретил группу аборигенов, которые согласились проводить его к королю Ламбуину. Тот встретил его криками радости и оказал самое теплое гостеприимство. Афанасия с Шарлем тоже сошли на сушу. Ламбуин предоставил им отдельное жилище. Первую ночь они провели в просторной хижине, самой большой, какую только мог отыскать король, но сырой и темной.

Мальчик открыл для себя мальгашскую ночь, такую непроглядную, что звезды казались слишком яркими, чтобы можно было долго на них смотреть. Воздух был напоен запахами корицы и морских водорослей. Сплетенные из рафии[52] стены хижин плохо защищали от ветра, дующего с моря. Снаружи шептались женщины, разжигая огонь, чтобы готовить пищу.

Август и Афанасия провели ночь, лежа на подстилке, обнявшись и слушая шум леса и побережья. Их охватило чувство одиночества, какого они еще никогда не испытывали. В начале своих странствий, когда они еще не повидали мир, они, оказавшись на пустынных пространствах Дальнего Востока, не имели возможности с чем-то их сравнивать. Теперь же они побывали везде и все оставили. Ради чего? Ради счастья или химеры? Ни один из них не знал, но обоих мучило мрачное предчувствие.

Однако страшились они только смерти любимого.

В ночи раздавались крики. Перекликались невидимые птицы. Насекомые ползали по перегородкам, издавая шум, словно кошки. А издалека, приглушенный расстоянием и густой растительностью, доносился мерный, как неумолимое колебание гигантского маятника, шум прибоя.

Они столько мечтали об этом моменте! Их заставило вернуться не только данное когда-то обещание. Мадагаскар был для них лекарством от всех бед, прочной опорой, внутренним прибежищем, защищавшим от унижений, тягот изгнания и будничных печалей.

И вот теперь они вернулись. И остались без мечты, а значит, без надежды и без защиты.

К счастью, давящая темнота африканской ночи сменялась солнечными днями с их ослепительным светом и целой палитрой насыщенных красок леса, красной земли и неба. Ламбуин разослал гонцов в племена, чтобы объявить о возвращении Августа. Еще ночью те пустились в дорогу, и к утру второго дня первые посланники уже вернулись. С ними были представители племен, которые спешили отдать почести ампанскабе и заверить, что все его ждали.

Ламбуин вкратце описал Августу и Афанасии все события, происшедшие со времени их отъезда. Поскольку переводчика не было, они поняли только, что опять воцарилась анархия. По счастью, среди тех, кого племена послали к Августу, был молодой мальгаш из Фулпуанта, который учился французскому. Благодаря его посредничеству они узнали немного больше.

Общественные институты, которые они учредили на острове до своего отплытия, сначала хорошо выполняли свою роль. Однако частные торговцы, вернувшиеся к своей коммерции в разных частях острова, обзавелись сообщниками, подкупив некоторых вождей. Правители Французского острова после отъезда Августа сделали все возможное, чтобы разобщить племена, играя на слухах и раздавая мелкие льготы. Все это разожгло старые распри, потушить которые верховному совету не удалось, и в конце концов они привели к распаду самого совета. Многие погибли в постоянных стычках. Заодно пришло в упадок земледелие, потому что люди бросали свои земли и шли воевать. Остров наводнился оружием, которое поставляли французы, так что в сражениях, раньше проходивших на копьях, теперь использовались мушкеты и даже немного артиллерии. Возобновилась и торговля рабами, а пленников, захваченных в братоубийственных сражениях, всех поголовно продавали торговцам, которые увозили их целыми кораблями.

Однако в этой мрачной картине мерцал и лучик надежды: воспоминания об Августе еще не стерлись. Жива была тоска по краткому периоду мира, с которым связывали его присутствие. И несмотря на то, что прошло много времени, многие по-прежнему ждали его возвращения.

В доказательство этого Август увидел, как к нему присоединяются старые знакомцы. Раффангур, вождь самбаривов, его друг и самый верный союзник, тоже прибыл на третий день. Август жарко обнял его, и вождь, всегда такой сдержанный, заплакал в его объятьях. Раффангура почти невозможно было узнать. Чудовищные раны обезобразили его лицо. Он потерял глаз, а щека была изборождена шрамами от страшного ожога. Он объяснил, что французы сосредоточили свои атаки именно на нем, поскольку все знали, что он был самым надежным союзником Августа.

Ламбуин велел принести в жертву быка, и началась долгая ночная трапеза у костров, во время которой каждый рассказывал о минувших годах. За долгими речами последовала новая клятва на крови. Все присутствовавшие вожди приняли в ней участие. Но одно происшествие, к которому в тот момент никто серьезно не отнесся, стало провозвестником грядущей трагедии. Два благородных секлава, утверждавших, что прибыли засвидетельствовать почтение Августу, сказавшись больными, не стали давать клятву.

Празднество было слишком бурным, и никто не обратил внимание на этот отказ. По распоряжению Ламбуина водка лилась рекой, и Август в середине ночи попросил одного из своих соратников, европейца по имени Пашке, доставить еще бочонок водки с корабля. Тот сел в шлюпку и погреб к «Интрепиду», стоявшему довольно далеко от берега. Однако вернуться он не успел, потому что перед самым рассветом неподалеку от лагеря раздались выстрелы. Позже, когда ситуация была снова взята под контроль, стало понятно, что два секлава, улизнув из лагеря, повели воинов своего племени в атаку на деревню.

Эта стычка не имела серьезных последствий для лагеря Ламбуина, если только не считать, что двое его людей погибли. Но она повлекла за собой крайне важное событие. На американском корабле, услышав выстрелы, подумали, что Август попал в засаду. На борту началась паника, и капитан отдал приказ спешно поднять якорь. Отправившийся за бочонком водки Пашке, сидя в шлюпке, с удивлением увидел в безлунной ночи, как огромный трехмачтовик уходит в морской простор. Он решил, что ему это привиделось, и стал грести сильнее, чтобы нагнать его. Однако дул ветер, корабль набирал скорость, и гребец потерял надежду добраться до него.

В конце концов Пашке бросил весла. Его лодка мягко покачивалась на почти неподвижной глади бухты. Он был суровым человеком, участвовавшим во многих сражениях. Но тут, в незнакомом месте, окруженном мрачным лесом, откуда доносились крики лемуров и попугаев, он почувствовал себя настолько потерянным, что вцепился обеими руками в уключины и заплакал.

Тем временем на суше нападение секлавов всех отрезвило. Предстояло занять позиции, сражаться, обезоружить племена, ставшие игрушкой в руках французов.

Август предложил Афанасии остаться вместе с Шарлем в стане Ламбуина. Отплытие корабля было ужасной новостью. Оно означало, что им придется биться, будучи прижатыми к неприступной стене, имя которой океан.

Прежде всего следовало связаться с большинством племен юга, среди которых у Раффангура было много союзников, по-прежнему преданных Августу. Затем из них и европейцев, которые решили в свое время остаться на острове, будет сформирован армейский корпус. Тогда они смогут атаковать Ангонтзи — место, где французы построили склады, служившее им опорным пунктом для торговли с туземцами.

Август оставил все свое военное обмундирование на борту — равно как и одежду Афанасии и Шарля. Он был в костюме дворянина и без оружия. Ламбуин преподнес ему в дар мушкет и кинжал. Август снял свои городские туфли и решил идти босиком. Он расстегнул рубашку и засучил рукава. Раффангур, прежде чем отправиться в поход, настоял на том, чтобы лично нанести на белое лицо Августа боевую раскраску, которая призвана была его защитить.

Шарль видел, что его отец собирается уходить в таком виде. Он подошел обнять его, и немного красной краски отпечаталось у него на щеке. Всю свою жизнь, через много-много лет после того, как след исчез, он как будто ощущал ожог на коже в этом месте.

Август поцеловал Афанасию. Это был долгий поцелуй, исполненный любви, хоть и болезненный из-за надвигающейся опасности. Оба они понимали, что в своих странствиях достигли того момента, когда продолжение, быть может, ждет их в ином мире.

Август покинул стан Ламбуина вместе с Раффангуром и сотней мальгашских воинов.

Погода была жаркой, небо безоблачным. Они шли вереницей через лес. Ноги Августа покрылись коркой грязи, которая отчасти их защищала. Каждый вечер они останавливались на ночевку в новой деревне, и жители приветствовали их появление радостными криками. И каждое утро они снова пускались в путь, уводя с собой новых воинов.

Однако, по мере того как они приближались к восточному побережью, прием, который им оказывали, становился все сдержаннее, хотя был все еще дружелюбным. Вожди племен, несмотря на свою лояльность к ампанскабе, тревожились, видя его столь слабым и во главе столь плохо вооруженной армии. Они полагали, что, если французам удастся отразить эту атаку, они потом обязательно обрушат свою месть на тех, кого сочтут соратниками Августа и Раффангура. И нелепо было укорять вождей за подобную осторожность. Уважая их нейтралитет, Август решил разбить недалеко от Ангонтзи собственный лагерь, отдельный от всех туземных поселений. Он приказал возвести редут с деревянным частоколом и земляными насыпями.

Это укрепление служило тыловой базой на то время, пока они вели наблюдение за оборонительными сооружениями французов и строили планы по их захвату. Задержка также должна была позволить воинам из других племен в большом количестве прибыть к ним и пополнить малочисленную армию.

К несчастью, Август не знал, что французы тоже не сидели сложа руки. Американское судно, на котором они прибыли, бросив его на берегу, отправилось за пополнением припасов в Ангонтзи. Капитан, свободный от обременительного присутствия Бенёвского, не имел никаких оснований опасаться французов. Кстати, те оказали ему прекрасный прием. Именно от него они и узнали о прибытии на остров бывшего посланника короля. Его репутация, несмотря на истекшее время, осталась прежней, поскольку правители Французского острова всячески ее поддерживали. Они ничего так не боялись, как его возвращения. Все начальники гарнизона в Ангонтзи получили приказ любой ценой не допустить, чтобы он ступил на берег Мадагаскара.

Вот почему, узнав от американцев о его возвращении, французы немедленно сформировали отряд из всех имевшихся воинских частей. Они подняли по тревоге племенных вождей, которые были вынуждены подчиниться по соображениям коммерческим и в зависимости от того страха, который французы смогли им внушить. Власти незамедлительно получали сведения о том, по какой дороге движутся Август и Раффангур и о силах, находящихся под их командованием.

Редут был сооружен всего за три дня до того, как французы узнали о его расположении. Теплая ночь была освещена светом походных костров. Лес полнился шелестом листьев и криками. Август сидел у разведенного огня вместе с Раффангуром и другими вождями. Люди из его отряда спали прямо на земле, подсунув под головы сложенные руки. Немногочисленные часовые несли караул, ничего не различая в обступившей их тьме.

На песке рядом с походным очагом Август набросал чертеж вражеского укрепления, насколько мог его представить, опираясь на рассказы разведчиков. Он долго обсуждал с мальгашами план будущей атаки. В конце концов все сошлись на предложении Раффангура. В сражении, где силы будут, скорее всего, неравными, и учитывая, что у них нет артиллерии и очень мало легкого огнестрельного оружия, эффект неожиданности и подвижность оставались их единственными козырями.

Утвердив план, они решили немного отдохнуть, а утром начать боевые действия.

Август долго лежал на спине в ожидании сна. Безлунная ночь была непроглядна, как бывает только под африканским небом. Звезд было такое множество, что за самыми яркими, свет которых буквально слепил глаза, открывалось неисчислимое скопище других, и Земля словно летела к ним на огромной скорости. В этом головокружительном вращении на него и снизошел сон или, скорее, видение. Оно поглотило его сознание и как будто перенесло во времени.

Все происходило во время их бегства из Большерецка. Между Японией и Формозой они пристали к маленькому острову с очень мягким климатом, чье население было обращено в христианскую веру заезжим португальским миссионером. Священнослужитель ушел из жизни, но сельчане почитали его, установив настоящий посмертный культ. Один человек, выходец из Тонкина[53], в силу никому не известных причин обосновавшийся на острове, по-доброму принял беглецов. Деревня располагалась вокруг белоснежной церкви, уступами спускаясь к небольшому порту, где покачивались на воде рыбачьи лодки. Людям из экипажа пришлась не совсем по вкусу эта слишком спокойная стоянка: желанию подебоширить население противопоставило такую великодушную наивность, которая исключала любое проявление насилия.

Август настоял на том, чтобы провести на берегу три полных дня: надо было испечь хлеб и пополнить запасы пресной воды. На самом же деле он был совершенно очарован этим местом. Пока его люди суетились в порту, он предложил Афанасии прогуляться вглубь острова. Земли здесь были обширные, и стоило отдалиться от побережья, как козьи тропы уводили далеко в горы, изрезанные глубокими ущельями. Они поднялись по одному из них, ступая по серому песку почти пересохшего потока. Тонкий ручеек, зеленый от речных водорослей, связывал между собой озерца светлой воды между камнями. После теснины, где грозовые потоки оставили на утесах причудливые выбоины и узоры, ущелье расширялось. Уступы из красного камня нависали над речным руслом, и широкий извилистый водоем раскинулся между глыбами скал, отполированных течением. Невысокие стенки на берегах ограждали маленькие террасы, где росли финиковые пальмы и карликовые манговые деревья. Ущелье было пустынно. Никто не работал в садах. Афанасия взобралась на стенку и, расставив руки, со смехом пошла по узкому верхнему краю, повторяющему изгибы пересыхающей речки. В какой-то момент она обнаружила нечто вроде деревянного водосборника, откуда вытекала обжигающе горячая вода источника, бьющего выше из склона горы.

Афанасия спрыгнула со стены и неожиданно сбросила с себя рубашку и рваные штаны. Обнаженная, она встала под струю прозрачной воды. Август никак не мог освободиться от груза капитанской ответственности: он беспокоился, что их могут увидеть. Но залитая водой Афанасия схватила его за руку и помогла раздеться. Вскоре они вместе стояли под горячими струями. Афанасия собрала со стены мох и сделала что-то вроде жгута, которым они растерли себе тело. Солнце слепило их, мокрых, с волосами, прибитыми к затылку обжигающим потоком. Кожа Афанасии под пальцами Августа была теплой и упругой; казалось, это и была та материя, из которой соткано счастье. Но в ту пору он не сознавал этого, он по-прежнему спешил добраться до королевского двора и исполнить свою высокую миссию.

Сейчас, в ночь ожидания на Мадагаскаре, в безмолвии сфер Паскаля[54], подавляющих его своей леденящей угрозой, Август с ослепительной ясностью осознал, что тот простой момент был, вне всякого сомнения, самым счастливым в его жизни.

Первый выстрел раздался на рассвете. Воины поднялись и рассредоточились вдоль палисада. В лесу невозможно было различить ничего, кроме обычного переплетения темных стволов.

— Не сопротивляйтесь! — закричал по-французски голос, доносящийся из растительных глубин. — Вы окружены!

Август сделал знак не отвечать. После долгой паузы голос спросил:

— Кто из вас Бенёвский?

Один из воинов в редуте, держащий в руках мушкет, выстрелил. Слышно было, как пуля ударила в ствол дерева.

В ответ раздалось десять, двадцать, сотня выстрелов со всех сторон. Один из мальгашей, раненный в голову, упал навзничь и остался лежать на земле.

Снова воцарилась тишина, пока на поляне медленно рассеивался голубоватый дымок.

— Повторяю: нам нужен Бенёвский, и только. Пусть встанет и выйдет, тогда все остальные останутся живы.

Другой голос с туземным акцентом перевел эти слова на мальгашский язык.

В редуте ни один воин не дрогнул. Август переглянулся с Раффангуром. Тот улыбнулся. Улыбка вышла скорбной и была наверняка болезненной, потому что изувеченное лицо воина искажало мимику. Но в его взгляде читалось доверие, гордость и братство, которые тронули Августа до глубины души. Эта преданность, разделяемая всеми его людьми, вызвала у него какое-то особенное ликование, может, даже ощущение счастья.

Он повернулся в сторону леса, к голосу, который его вызывал.

— Вам нужен Бенёвский? — крикнул он.

Повисла пауза, означавшая, что нападающие не ожидали его ответа.

— Да. Это вы?

— Нет.

Новая заминка указывала на то, что французы совещаются, не зная, что сказать.

— Тогда кто вы?

— Король.

И снова удивление замедлило ответную реплику.

— Какой король?

— Ампанскабе, король Мадагаскара.

— Король?..

От изумления голос из леса запинался. Когда он зазвучал снова, то прерывался от смеха:

— Бенёвский считает себя королем!

В лесу послышались взрывы хохота.

— Да, я король, — крикнул Август. — Смейтесь. Вот увидите, придет время, когда вам будет не смешно.

И, несмотря на волнение, при мысли, что однажды придет кто-то другой, чтобы продолжить борьбу, он тоже засмеялся. Мальгаши в редуте смотрели на него, не понимая. Потом Раффангур засмеялся в свой черед, вторить ему стали другие вожди, а за ними и все их люди.

Среди этого странного веселья Август прикрыл глаза и почувствовал, как к нему возвращается ночное видение: высохшее русло, гладкие, прогретые солнцем камни, нежная кожа Афанасии, по которой еще сбегали капли воды. Мелькнули и другие счастливые воспоминания: тонкое запястье матери, протянутое к теплу горящих дров, набухшая после муссонных дождей кожица листьев и кора деревьев, ласкающая округлость высоких волн Китайского моря во время бури. И все эти образы растворялись в гигантском женском лице, к которому блаженно скользил Август.

К большому удивлению мальгашских воинов, он встал. В лесу это внезапное появление над стеной редута тоже вызвало изумление и оторопь.

Август взглянул на небо, но все, кто присутствовал при этой сцене, в один голос утверждали, что глаза его казались обращенными внутрь, словно он разглядывал что-то, давным-давно спрятанное в нем самом.

— Я люблю!.. — вскричал он.

Внезапно раздался выстрел. По-прежнему стоя на ногах, Август опустил взгляд на темную береговую растительность.

На груди у него появилось алое пятнышко. Он поднес к нему руку, посмотрел на окровавленные пальцы и на какое-то мгновение забеспокоился, как это случалось с алеутскими охотниками, не слишком ли испорчена шкура. Ведь белый соболь ценен только нетронутым.

Потом он упал навзничь, и это было последнее, о чем он подумал.

Послесловие

Мориц Август Бенёвский (или Беньовский, 1746–1786) долгое время оставался самым знаменитым авантюристом и путешественником XVIII века. Его «Мемуары», написанные по-французски, имели огромный успех. Они публикуются по настоящее время, и я могу только рекомендовать прочесть их.

И все же постепенно эту личность в Западной Европе стали забывать — разумеется, потому, что на смену ей пришли новые первооткрыватели и мореплаватели.

Однако память о нем жива в трех странах, претендующих на то, чтобы считаться его родиной. Венгрия, Словакия и Польша оспаривают друг у друга Бенёвского, причем с таким пылом, что каждая из них воздвигла в его честь на Мадагаскаре свой памятник, отличный от остальных и во многом им противоречащий. В этих же странах ему посвящено множество исторических и архивоведческих трудов. В истории его приключений, хоть и известных в подробностях, еще остаются темные места.

О Бенёвском написаны романы, поставлены пьесы, сняты фильмы. Такое обилие художественных вымыслов вызвано не только исключительным характером похождений данного персонажа. Во многом оно объясняется той тайной, которой была окутана его жизнь. Парадокс в том, что он сам о ней много рассказывал. И хотя он то и дело себя оправдывал и объяснял свои поступки, суть его личности так и осталась загадкой.

По существу, он представил нам лишь оболочку, и каждый волен наполнить ее чем угодно. К этой оболочке я отнесся вполне уважительно: рассказ о его путешествиях максимально приближен к реальности, притом что ради стройности изложения я позволил себе некоторую вольность в датировках. В главном же этот персонаж — мое творение. Я наделил его верностью — которой в действительности он не отличался — по отношению к Афанасии, вполне реальному лицу, дочери коменданта Большерецка. Я хотел изобразить его солнечным, каким он, возможно, и был, а также мечтателем, и, прочитав его записки, никто не сможет сказать, что он им не был. Не исключено, что сомнения, тревоги, уязвимость, которые я ему приписал, присущи больше мне, чем ему. Но, в конце концов, он герой романа, и его единственной жизнью будет та, которую согласится признать за ним читатель.

Никто не может с уверенностью сказать, что произошло в дальнейшем с Афанасией и их сыном. Некоторые полагают, что они остались на острове, а Шарль даже стал кем-то вроде туземного воина.

Другие отмечали присутствие в городе Бордо в начале XIX века некоей вдовы Бенёвской, которая прибыла на корабле, идущем из Африки. Говорят, это была очень красивая женщина, говорившая по-французски с акцентом, происхождение которого никто не мог определить. Она продала несколько драгоценных камней, так и не уточнив, откуда она их взяла, но камни были невероятных размеров. На вырученные деньги она приобрела имение в деревне, где и прожила до самой смерти, устраивая празднества и принимая гостей из столицы. Кое-кто утверждал, что она выбрала эти владения, даже не посетив их, только потому, что ее очаровало само название места — Меж-двух-Морей.

Другие же, менее поэтично настроенные, придерживались мнения, что ни о мадам Бенёвской, ни о ее сыне ничего не известно, поскольку они никогда не существовали…

* * *

Бенёвский всегда был объектом очернения в мемуарах французов. С самого начала они ставили под сомнение реальность его действий на Мадагаскаре, а его самого описывали как авантюриста и мошенника. А между тем мальгаши продолжают чтить его память. Они видят в нем поборника единства их острова, провозвестника его независимости и одного из первых борцов с колониализмом. Один из бульваров в их столице Антананариву носит его имя. Внедрив в умы мальгашей идею политического единства острова, он на свой манер проложил путь великому королю Радаме I[55], которой взошел на трон в 1810 году. Именно этот просвещенный монарх объединил территории и создал в глазах внешнего мира Королевство Мадагаскар.

Это объединение позволило острову на протяжении века оказывать сопротивление колонизаторам. Только в 1895 году французы заняли весь остров и «умиротворили» его по указке генерала Галлиени посредством военной кампании, стоившей жизни более чем ста тысячам человек.

Примечание

Места и народности, упомянутые в книге, стали за время, прошедшее с кончины Бенёвского, объектом многочисленных исследований, и теперь большинство из них носит другие имена. Названия, используемые в XVIII веке, часто представляли собой примитивную фонетическую транскрипцию, которую первые путешественники сделали на основе туземных языков. Эти люди, несведущие в местных культурах, плохо распознавали звуки, не существующие в их собственных языках, и заменяли их знакомыми фонемами. На сегодняшний день, когда разработаны и установлены строгие принципы транскрибирования, написание этих слов изменилось.

И все же в нашем рассказе мы решили остановиться на названиях, присущих XVIII веку. Их неточность отражает уровень знаний той эпохи. Так, разнообразие народностей российского Крайнего Севера было малоизвестно. Их различие сводилось к обобщающим понятиям: сибиряки, камчадалы (когда речь шла о жителях восточного полуострова Камчатки), американцы (для обозначения инуитов, обитающих на Аляске).

Точно так же изменилось и большинство наименований на Мадагаскаре. Иногда в старинных названиях можно проследить деформированную орфографию названий этносов, существующих и сегодня. Так, секлавы в нашем рассказе легко распознаются как сакалава[56]. Иногда участники экспедиции принимали за народность одно из племен, входивших в более обширную группу, и обозначали часть как целое. Подобным же образом мы испытывали затруднения, пытаясь вычленить в современной классификации мальгашских народностей тех, кто в давние времена именовался самбаривами и сафиробеями.

Как бы то ни было, не желая подвергаться обвинениям в анахронизмах, мы во всех случаях использовали орфографию имен, которую употреблял сам Бенёвский в своих «Мемуарах».

Огромная работа, проведенная историками Восточной Европы в исследованиях, посвященных этому персонажу, дала нам возможность пользоваться весьма точными и крайне ценными разъяснениями для современного издания нашего рассказа о его путешествии.

Иллюстрации

Примечания

1

Пассионарность, по Л. Н. Гумилеву, проявляется в поведении личности как предприимчивость, готовность нести жертвы ради идеала, желание и способность изменять мир, в частности свой ландшафт.

2

«Мемуары и путешествия Морица Августа графа Бенёвского: состоящие из его военных действий в Польше, ссылки на Камчатку, его побега и путешествия с этого полуострова через Северный Тихий океан, Японию и Формозу в Кантон в Китае, обустройства во Франции и организации экспедиции на остров Мадагаскар» (англ.).

3

Jean-Christophe Rufin. Le tour du monde du roi Zibeline. Paris: Gallimard, 2017.

4

Бифокальные очки и молниеотвод — наиболее известные изобретения Бенджамина Франклина. (Здесь и далее примечания переводчика.)

5

Дозорные пути — коридоры внутри стены, окружающей замок.

6

«Энциклопедия, или Толковый словарь наук, искусств и ремесел» — французская энциклопедия эпохи Просвещения, одно из крупнейших справочных изданий XVIII века (т. 1–35, 1751–1780), которое, как считается, подготовило почву для Великой французской революции. Главный редактор — Дени Дидро.

7

Этьенн Бонно де Кондильяк (1715–1780) — французский философ, аббат. Принадлежал к кругу энциклопедистов.

8

Джон Локк (1632–1704) — английский педагог и философ, представитель эмпиризма и либерализма. Оказал большое влияние на развитие политической философии.

9

Жан Лерон д’Аламбер (1717–1783) — французский ученый, с 1751 г. работал с Дидро над «Энциклопедией», автор ее статей по математике и физике.

10

Поль Анри Гольбах (1723–1789) — французский философ немецкого происхождения, писатель, энциклопедист. Обосновывал материализм и атеизм.

11

Фридрих Гримм (1723–1807) — немецкий публицист и критик, состоял в переписке с Екатериной II.

12

Дэвид Юм (1711–1776) — шотландский философ, представитель эмпиризма и скептицизма, друг Руссо (потом враг).

13

«Кандид» — одна из наиболее известных повестей Вольтера. Была в «Индексе запрещенных книг».

14

«Трактат об ощущениях» — произведение Кондильяка.

15

«Рассуждение о происхождении и основаниях неравенства между людьми» — книга Жан-Жака Руссо.

16

«Письмо о слепых в назидание зрячим» — произведение Дени Дидро.

17

Перипатетики — ученики Аристотеля, его философская школа. Название произошло от греческого глагола, означающего «прохаживаться», и объясняется привычкой Аристотеля прогуливаться с учениками во время чтения лекций.

18

Ин-октаво — формат «восьмушки», ⅛ листа.

19

Большая Индия — исторический регион, который находился под значительным влиянием индийской культуры и индуизма: от Афганистана до островов Юго-Восточной Азии и Дальнего Востока, от Цейлона до предгорий Гималаев и Тибета.

20

С 1569 по 1795 г. Литва входила в Речь Посполитую — федерацию Королевства Польского и Великого княжества Литовского.

21

Ошибка автора: тунгусы (эвенки) не принадлежат к татарскому этносу; возможно, автор называет так всех монголоидов Севера России. См. авторское примечание (с. 376–377 наст. изд.) к роману, где объясняется, что в тексте сохранены наименования XVIII в.

22

Очевидно, имеется в виду, что большая часть полуострова Камчатка отделена от материка Охотским морем.

23

«Юлия, или Новая Элоиза» — роман в письмах Жан-Жака Руссо.

24

Сен-Пре, Элоиза, Клара — персонажи романа.

25

Ошибка рассказчицы, возможно сознательно сохраненная автором: байдары делались из моржовых или тюленьих шкур.

26

Джордж Ансон (Энсон) (1789–1868) — британский адмирал, прославился своими кругосветными плаваниями, а также считался «отцом флота».

27

«Te Deum laudamus» (лат.) — «Тебя, Бога, хвалим», старинный христианский гимн.

28

Белый соболь — редчайший представитель семейства куньих, которого встретить удается не каждому охотнику, захотевшему поймать это чудо. Высокая стоимость белого соболя объясняется малочисленностью особей.

29

Естественная религия — понятие, сформировавшееся в эпоху Просвещения. Имеется в виду религия, возникшая естественным путем, то есть без участия божественного откровения.

30

Район Макао — бывшая португальская колония, поэтому местными деньгами были пиастры.

31

Лорьян — портовый город на западе Франции, в Бретани.

32

Суффло Жак-Жермен (1713–1780) — знаменитый французский архитектор, предвозвестник стиля ампир.

33

Парижский договор — мирный договор между Великобританией и Португалией с одной стороны и Францией и Испанией — с другой, подписанный в Париже в 1763 г. и положивший конец Семилетней войне. По условиям мира Франция отказалась от каких-либо притязаний на Канаду, Новую Шотландию и все острова залива Святого Лаврентия.

34

Ив-Жозеф Тремарек Кергелен (1734–1797) — французский мореплаватель, открыл в 1772 г. острова Кергеленовой Земли (ныне — архипелаг Кергелен, группа островов в южной части Индийского океана).

35

Очевидно, речь идет о масонах.

36

Мари де Виши-Шамрон, маркиза Дюдеффан (1607–1780) — хозяйка блестящего парижского философского салона, переписывалась с Вольтером и другими писателями.

37

Мария Тереза Жофрен (1699–1777) — хозяйка знаменитого литературного салона, где на протяжении двадцати пяти лет собиралась избранная публика.

38

«Прокоп» — старейшее кафе Парижа, расположенное в Латинском квартале; существует с 1686 г.

39

Томас Гоббс (1588–1679) — английский философ-материалист, один из основателей современной политической философии.

40

Речь идет о Театре итальянской комедии (Комеди Итальен) — так назывались выступавшие в XVII–XVIII вв. в Париже труппы итальянских актеров, придерживавшиеся эстетики комедии дель арте, и оперные труппы XVIII–XIX вв.

41

Эпифания — зримое или слышимое проявление некоей силы, прежде всего божественной или сверхъестественной, внезапное озарение.

42

Французский остров (Ile de France (фр.), Иль де Франс) — название острова Маврикий в Индийском океане между 1715 и 1810 гг., когда этот регион находился под властью Французской Ост-Индской компании и был частью французской колониальной империи.

43

Бурбон — так в период с 1649 по 1848 г. именовался остров Реюньон (расположен в Индийском океане в 700 км к востоку от Мадагаскара), который много раз переименовывался, пока за ним не было закреплено современное название.

44

Форт-Дофин — устаревшее название города Тауланару на Мадагаскаре.

45

Фулпуант — поселение на Мадагаскаре, сейчас — город.

46

Мальтийская лихорадка — старое название бруцеллеза.

47

Небольшая ошибка рассказчика: Бернар Клервоский, католический теолог-мистик (1090–1153), после смерти канонизированный, в возрасте 20 лет поступил в недавно основанный монастырь Сито. Позже он основал монастырь Клерво и оставался его настоятелем до самой смерти.

48

Рохандриан — почетный титул, упомянутый в «Энциклопедии» Дидро. Согласно Дидро, одной из привилегий рохандрианов, помимо руководящих функций, было право резать скот.

49

Планшир — брус вдоль верхней кромки борта.

50

Игра слов: гербовый сбор, или налог на приобретение недвижимости, оплачивался специальной маркой, похожей на почтовую.

51

Мушкетоны — небольшие орудия, бросавшие 250–300-граммовые ядра, впоследствии особый род короткоствольных ружей, стрелявших картечью.

52

Рафия — листья пальмового дерева, родиной которого является Мадагаскар и тропическая Африка.

53

Тонкин — северная часть Вьетнама.

54

Блез Паскаль, французский математик и философ XVII в., писал: «Природа — это устрашающая сфера, центр которой везде, а окружность нигде».

55

Радама I Великий (ок. 1793–1828) — первый король Мадагаскара, объединивший остров в единое государство.

56

Сакалава, или сакалаварцы, — народность на Мадагаскаре, когда-то населявшая более половины острова.

Content

Жан-Кристоф Руфен
Кругосветное путешествие короля Соболя

Жизнь как роман

Кругосветное путешествие короля Соболя

Август

I

II

III

IV

V

VI

VII

Афанасия

I

II

III

IV

V

VI

VII

Август

I

II

III

IV

Афанасия

I

II

III

IV

V

Август

I

II

III

IV

V

VI

Эпилог

Послесловие

Примечание

Иллюстрации

Примечания