Гаранина Мария

Записки исторической сплетницы. О жизни королевских особ и аристократов XII-XVIII вв.

Мария Гаранина

Записки исторической сплетницы

Мария Гаранина

© Гаранина М., текст, 2020

© ООО "Издательство «Эксмо», 2020

Предисловие автора

Здравствуйте, меня зовут Мария Гаранина, и я сплетница. Да, знаю, собирать сплетни – не самое благородное увлечение. Однако в свое оправдание должна заметить, что интересуют меня сплетни исключительно исторического характера.

Горько признавать, но после прочтения исторических научных трудов в памяти у меня обычно остается информация на важнейшие темы: «кто с кем», «кто от кого», «кто кому по морде» и т. п. Если кто-то сомневается, что эти темы в историческом плане действительно самые важные, то пусть немедленно перестанет. Сильные мира сего тоже люди, у них всегда были свои большие и маленькие слабости, что трогательно сближает их с остальным населением. С той лишь разницей, что слабости рядовых граждан редко вызывают мировые потрясения и обычно приводят к довольно скромным последствиям. Например, вы опоздали на работу на восемь минут и лишились премии; весы после Нового года странные трехзначные числа демонстрируют; муж ключи от машины отобрал и подал на развод; с полицией пришлось объясняться, когда ее вызвали соседи, потому что вы Второй концерт Рахманинова без наушников в три часа ночи во всю мощь слушали и т. д.

Другое дело, когда слабости и капризы проявляли короли/королевы, принцы/принцессы, папы римские, а также примкнувшие к ним герцоги, графы, бароны и куртизанки. Могло так шандарахнуть – хоть святых выноси. Причем достаться могло не отдельным персонам, а целым государствам. Так что аккуратнее надо было вышеуказанным сиятельным особам жениться, любить, дружить, делать политические заявления и даже молиться. А они в большинстве своем не хотели быть аккуратными, считая, что могут все себе позволить и что ничего плохого не случится. Вот пусть теперь и не обижаются, что я безжалостно препарирую их личную и общественную жизнь в своих записках, причем делаю это с нескрываемым удовольствием.

Конечно, в одной книге – да и в целом собрании сочинений – не охватить всего богатого материала для исторических сплетен. Так что у меня выборочно попали под раздачу только некоторые значимые персонажи европейской истории, жившие и творившие что попало в XII–XVIII веках. Это и неудачно женившиеся короли, и неудачно вышедшие замуж королевы, и удачно НЕ вышедшие замуж королевы (о них сплетен традиционно больше), и короли, которые женились удачно, но не оценили своей удачи в силу скверного характера, и проблемные родственники монархов, и создающие массу неприятностей одним своим существованием фавориты и фаворитки, и воинственные принцессы, которых замуж долго не брали, а когда взяли, выяснилось, что лучше бы и не брали вовсе. Всех в кратком вступлении и не перечислишь. Указанные персонажи попали в сборник, потому что милы моему авторскому сердцу и вызывают здоровое любопытство, как никто другой.

Осторожно, в тексте упоминаются измены, таинственные убийства, сексуальные скандалы, бессовестная коррупция, чрезмерное употребление алкогольных напитков – в общем, те вещи, которые могут при определенных условиях до неузнаваемости изменить мир. Вот только сцен употребления табака, пожалуй, данное произведение не содержит – чего нет, того нет.

Скучно точно не будет. А познавательно – будет! Во всяком случае, я очень на это надеюсь.

Как женился один безземельный король

Главный герой: Иоанн Безземельный, король Англии.

Место действия: Англия, Франция.

Время действия: 1200–1216 годы

То есть не совсем безземельный. У английского короля Иоанна Безземельного, несмотря на прозвище, земель было предостаточно. Безземельность его осталась в далекой юности, когда были живы его старшие братья и отец, король Англии Генрих II из Анжуйской династии, получившей название Плантагенеты. Старших братьев было аж трое, но ведь и имущества, мягко говоря, немало: помимо Англии, Генрих владел обширными территориями во Франции, плюсуем сюда вотчину его супруги Алиеноры – богатейшее герцогство Аквитанское. Казалось бы, земель на десять принцев хватит. Однако Иоанн, как все младшие сыновья в сказках народов мира, был поначалу какой-то невезучий.

В один прекрасный момент Генрих II решил распределить между сыновьями владения во Франции: старшему, по прозванию Генрих Молодой, – Нормандию, Анжу и Мэн, Ричарду – Аквитанию, Жоффруа – Бретань, а Иоанну – шиш с маслом. В качестве компенсации отец, правда, даровал младшему Ирландию и велел немедленно отправляться to Dublin. «Куда, блин?» – опешил Иоанн, потому что Ирландия котировалась далеко не так высоко, как французские территории. «Tу Даблин!» – отрезал папа, который, правду сказать, по-английски вообще не говорил, даром что король Англии. Из Ирландии наш Иван-царевич английского разлива вернулся довольно быстро, потому что деньги кончились. Но что там Ирландия, когда его в дальнейшем ожидали масштабные перемены в общественном и имущественном статусе!

Не все вышеуказанные счастливчики, щедро наделенные ценными землями, сумели дожить до светлого будущего – до короны. Генрих Молодой и Жоффруа умерли еще при жизни отца. Поцарствовать успел только Ричард, известный под партийной кличкой Львиное Сердце. Ко времени описываемых мной событий (а это рубеж XII–XIII веков) безвременно скончался и Ричард, причем будучи бездетным. Наследник мужского пола имелся только у одного брата – Жоффруа, герцога Бретонского. Но получил все, чем владела семья, вовсе не он, а младший и самый живучий из сыновей Генриха II, Иоанн.

Правда, Ричард Львиное Сердце в качестве наследника решительно предпочитал своего племянника Артура, герцога Бретонского, а брата недолюбливал (а вы бы любили родственника, который уговаривал бы ваших врагов подольше не выпускать вас из плена, а сам зарился бы на ваше имущество?). Но где тот герцог Бретонский? Он слишком далеко. А Иоанн – хоть плохонький, да свой, решил Ричард, а вслед за ним и население Англии. И эта ущербная логика аукнулась потом всей стране. Хотя можно только догадываться, оказался бы Артур на таком высоком посту лучше своего дядюшки или нет. Скажем откровенно, тоже тот еще фрукт был.

Итак, Иоанн получил корону и правил, как мог, страною и людьми. Но песня, как водится, не о нем, а о любви. Решил король жениться. Он уже был однажды женат не понравилось – на наследнице графа Глостера, но еще до коронации супругов развели из-за кровного родства. Такое в королевской тусовке случалось сплошь и рядом: живешь себе с супругой годами, а потом, когда брак тебе больше невыгоден, внезапно вспоминаешь, что вы, оказывается, родственники. Вот удивительно, как это мы просмотрели! И бежишь к папе римскому с заявлением о разводе. Так вот и тут. Надоела Иоанну бездетная жена. Он довольно быстро получил развод и стал свататься к португальской принцессе.

А тут параллельно решил жениться его аквитанский вассал, граф Гуго де Лузиньян. На единственной дочке графа Ангулемского Изабелле, с которой уже давно был помолвлен. Но брак не состоялся, потому что к невесте воспылал чувствами сам король Иоанн. Не будем тут говорить о моральном облике этого малосимпатичного самодержца и о его любовных пристрастиях – Изабелле было примерно двенадцать лет. Во-первых, по каноническому праву[1] невеста уже достигла брачного возраста. Во-вторых, неизвестно, что руководило Иоанном – любовная страсть или горячее желание хапнуть себе в собственность графство Ангулемское. Помолвка Изабеллы его ничуть не смутила и препятствием не стала. Скорее наоборот: он был даже рад, что его строптивому вассалу не удастся усилить свои позиции, прибрав к рукам Ангулем. Сватался он, наверное, как царь у Леонида Филатова в «Сказе про Федота-стрельца, удалого молодца»:

Ты мне, девка, не дури!

Предлагают – дак бери!

Чай, к тебе не каждый вечер

Ходют вдовые цари разведенные короли!..

Сей же час, я говорю,

Собирайся к алтарю!

Очумела от восторга,

Дак нюхни нашатырю!

Очумел от восторга, скорее, папа девушки: еще бы, дочка будет не графиней, а – бери выше! – королевой! То есть граф Ангулемский воспринял сватовство короля с большим энтузиазмом. А дочка просто подчинилась. Вот так Иоанн Безземельный увел у своего вассала невесту.

Ну увел и увел, дело житейское. Брак в те темные времена рассматривался прежде всего как сделка, а сделки имеют свойство срываться. Но по сложившемуся этикету, если договоренность была нарушена, виновник этого должен был вежливо извиниться перед пострадавшим и как-то компенсировать потерю: мол, ты уж прости, товарищ Лузиньян, вот тебе немножечко денег, вот тебе новый замок, вот тебе мои личные королевские контакты – обращайся в любое время, всегда помогу. Но не таков был король. Иоанн и благородство – понятия из параллельных вселенных. Он с презрением посмотрел на проигравшего соперника и повел себя опять же по Филатову:

Ну-ко, мигом энту кралю

Мне доставить во дворец!

А коварного стрельца

Сей же час стереть с лица,

Чтобы он не отирался

Возле нашего крыльца!..

Умные люди его наверняка предупреждали:

Умыкнуть ее – не труд,

Да народец больно крут:

Как прознают, чья затея, —

В порошок тебя сотрут!

Но все без толку. Чувство собственной значимости снесло Иоанну крышу и окончательно лишило осторожности.

Гуго де Лузиньян обозлился и отправился искать справедливости у французского короля Филиппа II Августа. Это был красивый старинный обычай, которого строго придерживались еще братья Иоанна Безземельного: возник конфликт со своим королем – сразу бежишь к французскому с жалобой на то, как тебя, сироту, обидели. И французский король все разруливает. Правда, практически всегда в выигрыше почему-то оказывается только этот самый французский король, а остальные, как дураки, с битой мордой возвращаются на исходные позиции. Но, видимо, к тому моменту еще не набралась убедительная статистика, поэтому Лузиньян решительно направился к французскому двору. А так как граф он был авторитетный, то и других на свою сторону перетянул.

Явился Лузиньян к королю Филиппу Августу и говорит: «Государь, да что же это делается: невесту умыкнули, ничего взамен не дали – где справедливость, я вас внимательно спрашиваю? Он же твой вассал, сделай что-нибудь!» Филипп Август выслушал и очень обрадовался: понял, что теперь есть у него методы против Кости Сапрыкина, как в известной фразе из фильма «Место встречи изменить нельзя». Он уже давно мечтал отхватить себе земли Плантагенетов на континенте, но как-то неудобно было начинать без всяких на то оснований. А тут ему это основание принесли на блюдечке прямо к подножию трона.

Едва сдерживая радость, король сделал скорбное и понимающее лицо и сказал: «Разделяю твое возмущение, Гуго, дорогой ты мой человек. Как же земля носит таких тиранов, супостатов и вообще сволочей? Ну ничего, мы его вызовем в суд и рассудим по справедливости. Наш королевский суд – самый гуманный суд в мире!» И действительно отправил повестку английскому коллеге: гражданин Плантагенет И. Г. вызывается в суд в качестве ответчика по делу об умыкании невесты. Иоанн, когда ее получил, глазам своим не поверил. Перечитал еще раз и впал в бешенство. «Я, – кричит, – такой же король! Как смеет этот француз меня судить! Да что он о себе возомнил!» А Филипп Август, смахивая пылинки с мантии, невозмутимо отвечает: «Какой ты там король, мне это совершенно однофигственно. Я тебя вызываю как сюзерен вассала, герцога Аквитанского. А что ты по совместительству еще и король Англии, так это твои глубоко личные кадровые трудности. Изволь явиться и представить свои доводы».

Иоанн, понятное дело, на суд не поехал. Филиппу Августу, разумеется, только того и надо было. Он объявил несговорчивого коллегу виновным заочно и постановил конфисковать его французские владения. Во исполнение этого судебного решения Филипп Август для начала вторгся в Нормандию – и понеслось.

Говорили, что мать Иоанна Безземельного Алиенора Аквитанская скончалась, впав в отчаяние и ярость, когда узнала о падении замка Шато-Гайар. Алиеноре на тот момент было уже за восемьдесят, возраст более чем почтенный и в наше время, а уж тогда и вовсе мало кто доживал до таких лет. Так что вряд ли требовались какие-то специальные переживания, чтобы ускорить ее кончину. Однако если информация до нее дошла, она имела все основания горевать и гневаться. Замок был построен ее любимым сыном Ричардом Львиное Сердце и считался неприступной твердыней. И вот он внезапно в руках французов.

Но это еще что: за два года войны с Францией английский король потерял Нормандию, Анжу, Мэн и частично Аквитанию. Это уже само по себе было фиаско. Но дальше произошло еще много интересного: интердикт[2], наложенный папой римским на Англию и отлучение Иоанна от церкви, признание английского короля вассалом папы римского с обязательством платить кучу денег ежегодно, конфликты и войны с баронами, Великая хартия вольностей. То есть, мягко говоря, катастрофа по всем фронтам. Бароны докатились до того, что призвали на престол наследника Филиппа Августа, Людовика. Но в разгар гражданской войны, к всеобщему счастью, от дизентерии (а может, от яда, что было бы совсем не удивительно) умер Иоанн. И где-то чуть ли не в чистом поле и при помощи первого попавшегося под руку предмета, отдаленно напоминающего корону, был возведен на трон его малолетний сын Генрих III. Бароны облегченно выдохнули и сказали Людовику: «Все, чувак, отбой. У нас теперь нормальный король имеется. Ты иди домой, к папе». Тот и пошел, хотя и расстроился слегка: еще бы, такой шанс упущен.

А с Изабеллой Иоанн жил хорошо. Ну как – хорошо? Заботился о ней, как мог. Изменял, правда, на каждом шагу. Он вообще себя в сексуальном плане сдерживать не привык. Бароны его еще и поэтому недолюбливали: жен, дочерей и сестер приходилось держать под неусыпным надзором, чтобы уважаемый сюзерен к ним не подобрался. Изабелла, по слухам, тоже налево хаживала, но слухи уж очень темные и неконкретные, так что всерьез с ними считаться достаточно трудно. Вряд ли она мужа любила, но вот поддерживала всегда, понимая, что его интересы – ее интересы. И родила ему пятерых детей.

Овдовев, Изабелла вышла замуж то ли за своего прежнего жениха, то ли за его сына. Последнее маловероятно, учитывая, сколько тому сыну могло быть лет на момент брака. Но кто его знает – средневековые женщины в возрасте под тридцать вполне могли выходить за подростков, не попадая в поле зрения правоохранительных органов. Во всяком случае, в семью Лузиньянов она в итоге вошла. И началась у нее жизнь ничуть не менее увлекательная, чем в бытность королевой Англии. Но это совсем другая история.

Как Филипп Красивый с папой поссорился

Главные герои: Филипп IV, король Франции, Бонифаций VIII, папа римский.

Место действия: Франция, Рим и его окрестности.

Время действия: 1296–1303 годы

Вы, может, удивитесь, но в итальянских университетах на юридических факультетах по сей день программа предусматривает такой предмет, как каноническое право. Никаких иллюзий о его прикладной ценности, боюсь, не питают даже сами профессора. Но ценность ценностью, а изучать его ужасно интересно, не оторвешься. Откуда есть пошла католическая церковь, как она позиционировала себя в разное время, в каких сферах рулить пыталась, в каких действительно рулила, как относилась к земным владыкам и что предлагала своей пастве – и так далее. Конечно, это тема для большого и серьезного разговора, а у нас тут что? Правильно, сплетни. Так что не буду отклоняться от выбранного курса. Напишу тут только об одном эпизоде, навеянном мне музыкой канонического права, – эпизоде с участием известных средневековых персонажей.

Все (или почти все) любят писателя Мориса Дрюона. А раз любят, значит, помнят, что в романе «Железный король» есть такой персонаж – Гийом де Ногарэ, советник и хранитель печати французского короля Филиппа IV, прозванного за заслуги перед отечеством Красивым. И вот этот самый Ногарэ так усердно служил королю на пути укрепления королевской власти и разностороннего развития страны, что враги прогресса не выдержали и решили его отравить: подмешали ему какой-то дряни в свечу. А Ногарэ имел привычку работать ночами напролет и, следовательно, расходовать много свечей, сжигая их до конца, а не то, что на прикроватную тумбочку поставить и через три минуты задуть. Вот и надышался в короткий срок отравленной гадостью – не откачали. Товарищи! Соблюдайте режим труда и отдыха! Будете работать, как Ногарэ, тоже свалитесь, даже без всякой дополнительно отравы. Не упрощайте врагам жизнь.

Так вот, пока советник короля в мучениях умирал, ему в кошмарах являлись люди, которых он либо убил, либо как-то тяжко обидел. И все эти люди предъявляли ему справедливые претензии, всем своим видом намекая, что умри он только – они до него доберутся. Одним из таких беспокойных посетителей был папа – не его, Ногарэ, папа, а римский. Вот как описывает эту сцену Дрюон в своем романе:

И из самой густой тьмы возникла крупная фигура папы Бонифация VIII, заполнив то необъятное пространство, которым стал сам Ногарэ, вмещавший в себя горы и долы, где шествовали на Страшный суд несметные толпы.

– Сын катаров!

И голос Бонифация VIII вызвал в памяти Ногарэ самую страшную страницу его жизни. Он увидел себя ослепительно ярким сентябрьским днем, какими так богата Италия, во главе шестисот всадников и тысячи ратников поднимающимся к скале Ананьи. Чиарра Колонна, заклятый враг Бонифация, тот, что предпочел участь раба и три долгих года, закованный в цепи, на галере неверных скитался по чужеземным морям, лишь бы его не опознали, лишь бы не попасть в руки папы, – этот Чиарра Колонна скакал с ним бок о бок. Тьерри д’Ирсон тоже участвовал в походе. Маленький город открыл перед пришельцами ворота; дворец Гаэтани был захвачен в мгновение ока, и, пройдя через собор, нападающие ворвались в священные папские палаты. В просторной зале не было ни души, только сам папа, восьмидесятишестилетний старец с тиарой на голове, подняв крест, смотрел, как приближается к нему вооруженная орда. И на требования отречься от папского престола отвечал: «Вот вам выя моя, вот голова, пусть я умру, но умру папой». Чиарра Колонна ударил его по лицу рукой в железной перчатке.

– Я не позволил его убить! – кричал Ногарэ из той бездны, что зовется агонией.

Город был отдан на поток и разграбление. А еще через день жители переметнулись во вражеский лагерь, напали на французские войска и ранили Ногарэ; он вынужден был бежать. Но все же он достиг цели. Разум старика не устоял перед страхом, гневом и тяжкими оскорблениями. Когда Бонифация освободили, он плакал, как дитя. Его перевезли в Рим, где он впал в буйное помешательство, поносил всех, кто к нему приближался, отказывался принимать пищу и на четвереньках, как зверь, передвигался по комнате, охраняемой надежной стражей. А еще через месяц французский король мог торжествовать – папа скончался, прокляв и отвергнув в припадке бешенства святые дары, которые принесли умирающему.

Ага, зашибись, как хорошо жизнь прошла, есть что вспомнить: глубокого пенсионера железной перчаткой по лицу – так вообще-то и шею свернуть можно. В чем там душа у того папы держалась и как в таких военно-полевых условиях он умудрился до указанного возраста (восемьдесят семь лет) дожить, вообще непонятно. А тут еще эти отморозки из заплеванной подворотни: назовем так обоих, поскольку пощечину инкриминировали также Ногарэ, не только Колонне. Правда, нудные хронисты, а за ними и историки, не желающие расцветить историческую действительность элементами кровавой драмы, утверждают, что никакой пощечины не было. Просто ворвались в царское помещение и в малоцензурных выражениях попросили добровольно освободить кресло для более достойного кандидата. Но и это была с их стороны уж очень большая наглость: папа все-таки. Глава христианского мира, духовный лидер, так сказать. Довели старичка. Кстати, в реальности не был Бонифаций таким уж пожилым: около семидесяти лет ему было. А все равно не выдержал потрясений и вскоре после освобождения скончался. Ну вот разве можно так с понтификами поступать?

Надо сказать, что в жизни Бонифация VIII было мало событий, которые могли бы характеризовать его как нежную фиалку и невинную ромашку полевую. Вел он дела жестко и от принципов своих не отступал. С энтузиазмом утверждал главенство церкви в делах светских и свое несомненное право с полным основанием влезать туда, куда не просят. И влезал. И совершенно закономерно, что его интересы в один прекрасный момент пересеклись с интересами такого же упертого гражданина. Гражданин этот, уже упомянутый выше под именем Филипп Красивый, работал королем Франции и наивно полагал, что он в своей стране хозяин. Папа же пытался эти вредные иллюзии развеять и донести до царственного выскочки информацию, что хозяин во Франции, как и везде, на самом деле именно он, папа. «С фига ли?» – вежливо осведомлялся при случае Филипп. Папа отвечал буллами[3], где что-нибудь или кого-нибудь запрещал, ограничивал, отлучал. Так и развлекались.

Началось все, как обычно, с бабла денег. Франция и Англия собирались воевать за тяжелое наследие Алиеноры Аквитанской – герцогство Гиень. На войну, как водится, нужны деньги, и Филипп Красивый довольно успешно пополнял казну, взимая налог с духовенства. Бонифаций, усмотрев в этом попрание прав церкви и лично дорогого товарища папы римского, запретил духовенству платить этим рэкетирам-мирянам, а мирянам – взимать любые платежи с духовенства без прямого разрешения римской курии[4]. А кто не подчинится, отключим газ отлучим от церкви. Филипп, ясное дело, возмутился, а подданные в едином порыве его поддержали. Они и так уже нехорошо в сторону церковников посматривали: дерут, понимаешь, с трудящихся три шкуры, а как скидываться на банкет войну, так они кошелек дома забыли и вообще не обязаны, потому что особенные.

Чувствуя поддержку населения, Филипп запретил вывоз золота и серебра из страны. Папа на этом терял значительную часть дохода, а как такое выдержать официальному бессребренику, для которого главная забота – душа? Вот именно, никак. А тут король еще своих легистов на него натравил. Это были юристы такие, но не те, которые, четыре года проучившись, легальность от легитимности не отличают, а настоящие, законы знали. И начали они излагать свои прогрессивные для конца XIII века идеи: дескать, але, папа, новые песни придумала жизнь! Государство развивается, советская светская власть крепнет и приобретает авторитет, французы – подданные короля, а твое место – возле алтаря, и лучше бы тебе ограничиться духовной сферой влияния. В общем, это наша корова, и мы ее доим.

Папа вынужден был пойти на попятную и примириться с Филиппом. Буллу свою отменил и даже подкатил с предложением: а давай твоего дедушку, Людовика IX, канонизируем. А что, хороший был дедушка: в крестовые походы ходил, с неверными воевал (ну уж как мог, он старался), под дубом, опять же, сидел, жалобы посетителей там разбирал на управляющую компанию и грубость участкового терапевта с восьми до пяти без перерыва на обед. Ну реально святой! А что дедушка с Римом тоже некоторые разногласия имел, это мы из его резюме вычеркнем. С тех пор дедушка и стал известен широкой общественности как Людовик Святой.

Но конфликт, конечно же, на том исчерпан не был. Папа немного погодя издал очередную буллу, в которой утверждал, что он самый главный. Король, говорят, сжег эту буллу в соборе Парижской Богоматери. Никакого понятия о пожарной безопасности! Осторожнее надо быть в том соборе, недавние события это убедительно доказали[5].

А тут еще епископ Памье в качестве папского легата[6] во Францию прибыл, да как-то неаккуратно себя повел. Настолько неаккуратно, что его арестовали и обвинили: в предательстве, симонии[7], богохульстве, ереси, блуде, колдовстве, убийстве Кеннеди, краже сырников со сковородки, нарушении скоростного режима на объездной. Слуг епископа пытали, имущество конфисковали, все дела.

Папа, конечно, закричал королю, что это не его, короля, юрисдикция и вызвал его на ковер церковный Собор. Филипп приехать отказался, а вместо этого созвал первые Генеральные штаты и спросил у депутатов их мнение об этом алчном, скандальном и неприятном понтифике. Мнение было отрицательным. Даже духовные лица отправили папе коллективное письмо с просьбой разрешить им не посещать Собор, а то далеко и дорого, а толку – чуть. Папа заявил, что явка на родительское собрание Собор строго обязательна, но они все равно не поехали, потому что король запретил.

И напрасно – хоть поржали бы. Потому что папа для этого Собора подготовил совершенно бомбическую буллу, Unam Sanctam[8] называлась. С ее помощью он предельно ясно продемонстрировал, что вся эта новомодная фигня с автономией светской власти и государственным суверенитетом ему до лампочки. Тут надо сказать, что еще в XIII веке папу римского переквалифицировали из викария (то есть наместника) святого Петра в викария самого Христа. Повысили в должности. Вот Бонифаций от этой предпосылки и плясал. Христос это кто? Правильно, наш Господь. А господствует Он не только над духовным, но и над материальным миром. То есть вообще над всеми вашими паршивыми королевствами. А Христос сейчас где? На небе. А заместитель Его на земле в Его отсутствие кто? Я!!! И у меня есть два меча – духовный и светский. Духовным я могу сам махать, а светский вам дуракам, то есть земным правителям, вручил, полномочия делегировал. И вы за каждый свой чих должны передо мной отвечать. А то выговор и освобождение ваших подданных от всяких обязательств по отношению к вам. А спасетесь ли на небесах вы и ваши подданные – «от мене зависит». Так что не быкуйте тут, а быстренько целуйте мне ноги и просите благословения, пока я никого посохом не прибил.

Выразился предельно ясно. Церковь, надо сказать, никогда потом не рассматривала эту буллу как вот прямо обязывающую и связывающую всех и каждого. Дедушка старый, пишет себе статью «Как нам реорганизовать Рабкрин» буллу, ну и пусть пишет. Королю Филиппу принесли распечатку, он оторвался от соцсетей, где как раз ставил дизлайки тамплиерам, бегло прочитал и говорит: «Опять папа ересь какую-то несет!» «Точно! Ересь! – подхватил один из его верных легистов Гийом де Ногарэ. – Филиппыч, ты гений!»

Созвать Собор и обвинить папу в ереси – это была шикарная идея. Правда, трудноисполнимая, потому что созывать Собор имел полномочия как раз понтифик, а он вряд ли будет столь любезен, что созовет церковников для собственного обвинения. Но лазейку нашли, так и сяк перекрутив разные церковные предписания. Да и сам Бонифаций когда-то неосторожно писал, что всякий, кто обвинен в ереси, должен считаться виновным, пока не оправдается перед компетентными товарищами. А если всякий, то почему не папа? Он что, особенный? На самом деле да, но кого это волновало.

В один прекрасный день Ногарэ поднялся на трибуну в Лувре и зачитал ходатайство королю о необходимости немедленно выступить против папы:

«…беззаконного, еретического, симонистского, закореневшего в своих преступлениях: его уста полны проклятий, его когти и клыки готовы проливать кровь; он терзает церкви, которые должен питать, и крадет имущество бедняков <…> он разжигает войну, он ненавидит мир, он – гнусность, предсказанная пророком Даниилом».

«Филиппыч, зацени: нормально, не перебор? – спросил Ногарэ короля. – Если я в Рим с такой презентацией поеду, ничего?» С трудом отогнав от себя навязчивый образ папы с окровавленными клыками, крадущегося в ночи за имуществом бедняков, несколько обалдевший король выступление одобрил и выписал командировочные удостоверения Ногарэ и его сопровождающим. Они и поехали. По дороге собирали всех недовольных политикой папы, вот, например, Колонну встретили, с собой взяли. Добравшись до места назначения – то есть сначала до Рима, а потом до города Ананьи, где папа проводил отпуск, – Ногарэ почувствовал себя неуютно: все-таки понтифик, большой авторитет в христианском мире, а ну как посохом промежду глаз звезданет анафеме предаст, с него станется.

Помогло то, что папа и в отпуске работал. Стало известно, что он готовит буллу об отлучении французского короля от церкви. Ногарэ представил себе, что с ним сделает король, если он вернется домой с такой бумажкой, зажмурился и ломанулся в папские апартаменты, имея за спиной пятьсот-шестьсот всадников и тысячу пехотинцев. Ну и произошла вышеописанная сцена с не очень хорошими последствиями (нехорошими для папы, а для французского короля как раз наоборот).

Вот такая леденящая кровь история. А католическая церковь – она вообще-то молодец. Так отстаивала свое первенство, аж гул на всю Европу стоял. И идеи Бонифация VIII находили понимание у церковников. Веку к XVI церковь вроде бы смягчилась: согласилась отдать цезарю цезарево, формально признав за королями владычество в сфере материальной и оставляя за собой – опять же формально – владычество в сфере духовной. И даже соглашалась, что есть такие чисто технические сферы управления, куда она, церковь, ни при каких обстоятельствах вмешиваться не может. То есть вроде бы «я в твои мечты не лезу, и ты в мои не лезь». На деле же церковь сохраняла именно за собой право определять, какая сфера чисто техническая, а какая не чисто. Ну грубо говоря, построить дорогу – техническая сфера? Ошибаетесь, уважаемый, это дело общественное вполне может касаться церкви. Богоугодное это дело или не очень – зависит от того, сколько занести епископу местной епархии еще разобраться надо.

В общем, те же рэкет и вымогательство, облеченные в более благопристойную форму. Это как братки девяностых поснимали малиновые пиджаки и толстые золотые цепи, бросили бегать по улице со стволами, переоделись в дорогие костюмы и засели в приличных офисах. А образ мышления остался тот же.

И земные правители отвечали симметрично: тут вам и вмешательство в выборы папы для проталкивания своих кандидатов, и угрозы, и насилие, и разграбление Рима, и все тридцать три удовольствия.

Так что все молодцы.

Узник замка Беркли, или Беда от нежного сердца, трудолюбия и демократичности

Главный герой: Эдуард II, король Англии.

Место действия: Англия, Франция.

Время действия: 1297–1327 годы

Английского короля Эдуарда II широкий круг читателей знает как одного из персонажей серии романов Мориса Дрюона «Проклятые короли». Конкретно этого короля никто, как ни странно, не проклял, но его личная судьба сложилась так, что даже врагу пожелать язык не поворачивается. Ну да, он был не слишком способен к королевскому ремеслу и как выдающийся монарх не состоялся. Но сколько таких его коллег-королей знает история – королей, неспособных нормально править и при этом ухитрившихся остаться в веках как мудрые и благородные правители. Однако далеко не каждый допрыгался, как Эдуард II, до свержения и скорой таинственной смерти в заключении.

Особенно бледно выглядел Эдуард на фоне своего отца, короля Эдуарда I. Тот действительно был велик и могуч. Королевская власть при нем укрепилась, парламент стал собираться регулярно, появились новые законы. Кроме того, Эдуард I покорил Уэльс и мечтал прибрать к рукам Шотландию, ведя там бесконечные войны. Легко догадаться, что такой решительный и воинственный политик отличался крутым характером, подданные его уважали и побаивались. Его сын такими данными не обладал, но папа все равно пытался приобщить его к королевским занятиям, потому что способен не способен, тут тебя никто не спрашивает – королем все равно стать придется. Принц оставался вместо отца регентом[9], когда тот отлучался по своим военным делам, потом воевал с ним в Шотландии. Также папа-король назначил в свиту сына десять юношей из знатных семейств, чтобы он с ними общался и учился выстраивать отношения в коллективе. Ну Эдуард и выстроил, что сумел. Правда, не в коллективе, а индивидуально – с Пирсом Гавестоном, сыном гасконского барона. Скоро очаровательный Гавестон стал для принца дороже всего на свете.

В «Википедии» забавно цитируют некоторых исследователей, утверждающих, что между молодыми людьми возникла крепкая дружба «при очень близких рабочих отношениях», под флагом корпоративной культуры и в соответствии с трудовым кодексом. Что там за рабочие отношения, я не знаю. Знаю только, что большинство историков все-таки сходятся на том, что Эдуард с Гавестоном банально были любовниками. А то, что оба были женаты и имели детей, так одно другому не мешает. В общем, Эдуард старался удовлетворить любой каприз своего милого друга и даже попросил для него у папы графство Понтье (хорошее название, как раз для Гавестона – с его-то понтами!). В следующую минуту присутствовавшие при этой сцене граждане имели счастье наблюдать, как папа-король таскал наследника за вихры по всей комнате с дикими криками: «Да ты что, сукин сын, самозванец, казенные земли разбазариваешь! Так никаких волостей графств не напасешься!» А потом и вовсе распорядился выслать Гавестона из страны, будучи не в силах выносить это безобразие в собственном доме. Надо сказать, что окружение короля и принца вздохнуло с облегчением: «Слава Богу, отвязались от него, от упыря!» (Л. Филатов). Но ненадолго. Потому что когда старый король умер в разгар войны с Шотландией, его преемник тут же вернул Пирса Гавестона по месту прописки. Ну это же первоочередная задача, понимать надо. И пусть весь мир подождет.

Когда молодой Эдуард стал королем, склонности у него не изменились. Управлению страной он отдавался не сказать, чтобы с большим пылом: похоже, ему просто лень было этим заниматься. Турниры – любимое развлечение знати – терпеть не мог. Воевать не любил, хотя и приходилось. Охоту, правда, уважал, но больше всего ему нравилось лично дрессировать гончих и объезжать лошадей. Занимался спортом, в частности плаванием и греблей. А еще копал канавы, укладывал соломенные крыши, штукатурил стены, работал с металлом, мог самолично подковывать лошадей. В общем, руки у него росли из правильного места. Что и говорить, незаменимый работник в любом хозяйстве, мечта каждой женщины. Только не королевы Изабеллы, его жены, французской принцессы по происхождению и Французской Волчицы по прозванию. Ее такой «муж на час» (остальные часы в сутках принадлежали фаворитам: сначала Гавестону, потом Хью Диспенсеру) совершенно не устраивал. Вот как она жалуется на мужа своему родственнику Роберу Артуа в романе Дрюона «Железный король»:

– Вот уже пятнадцать лет, как начали перестраивать Вестминстер! – гневно воскликнула Изабелла (слово «Вестминстер» она произносила на французский манер: «Вестмостье»). – Шесть лет прошло со дня моей свадьбы, и все шесть лет я живу среди лопат и корыт с известью. Построят одно, а через месяц уже ломают. И не воображайте, что король любит каменные работы – он любит каменщиков! Вы думаете, они говорят ему «сир»? Они зовут его просто Эдуард, шутят над ним, а он от всего этого в восторге. Да посмотрите сами!

Эдуард II отдавал приказания, обнимая за шею молоденького рабочего. Во дворе царила какая-то двусмысленная фамильярность…

Поклеп! Эдуард очень даже любил каменные работы сами по себе. И каменщиков тоже любил. И совсем необязательно в сексуальном смысле. Он запросто общался с каменщиками, конюхами, возчиками, мастеровыми, матросами и другими представителями пролетарских профессий. Это бы еще ничего, но король докатился до такой степени цинизма, что дружил с художниками и актерами! Кошмар, да? В общем, король-демократ. А на дворе, на минуточку, XIV век, не располагающий к продвижению идей свободы, равенства и братства.

Знатные английские бароны смотрели на простецкие занятия короля и его отношения с простолюдинами с раздражением: каждый должен заниматься своим делом. Эдуард в силу объективных причин не мог ознакомиться с классификацией видов монархии и поэтому не осознавал, что за окном монархия сословно-представительная, то есть власть короля не безгранична. Другое дело при абсолютизме, но до него еще дожить надо пару-тройку веков. А пока желательно считаться с мнением крупных феодалов, если не хочешь неприятностей. А король в основном считался с мнением своего фаворита. Плюс еще военные неудачи, которые отношения монарха с его знатными подданными тоже не оздоравливали. Поэтому между королем и баронами возникали серьезные разногласия, переходящие в акты неповиновения. Как, например, восстание под руководством королевского родственника Томаса Ланкастера.

В ходе восстания баронам удалось поймать Пирса Гавестона и обезглавить после скорого формального суда – то есть по беспределу. Эдуард был зол и убит горем, но вынужден простить мятежников ради мира в стране. Вскоре он завел себе нового фаворита, который оказался еще наглее, чем Гавестон, хотя поначалу такое трудно было представить. Папа нового королевского любимчика тоже подобрался поближе к трону. Отец и сын, оба по имени Хью Диспенсер, прибрали к рукам власть и вертели королем, как хотели. Отец был не лишен способностей политика. Его влияние на короля могло бы приносить пользу, если бы не аппетиты этой семейки, которые Эдуард с удовольствием удовлетворял. Ради своего любовника Хью-младшего он опустошил ларцы с драгоценностями, принадлежащие королеве, а также отнял у нее некоторые земли – опять же в пользу фаворита. Потом по подсказке Диспенсера младшего Изабеллу отдалили от детей – мол, чтобы не оказывала на них дурного влияния. Хью вообще пытался свести роль королевы к минимуму и даже продвигал идею о разводе. Но развод – дело долгое, гораздо проще «ножичком по горлу – и в колодец», поэтому королева Изабелла начала опасаться за свою жизнь.

Бароны всего происходящего тоже, что характерно, не одобрили, и Томас Ланкастер попытался захватить земли, пожалованные Диспенсеру-младшему. На этот раз он потерпел поражение и был казнен. Его сторонники и товарищи по оружию сильно на короля обиделись. А лидером оппозиции, пришедшим на вакантное после казни Ланкастера место, стал считаться Роджер Мортимер, барон Вигморский. Отсидев какое-то время в Тауэре за участие в мятеже и сбежав оттуда, он нашел политическое убежище во Франции и стал ждать подходящего случая, чтобы взять реванш.

А Эдуард отправил свою жену Изабеллу во Францию в качестве посредницы на переговорах с французским королем Карлом IV. Туда же прибыл старший сын Эдуарда и Изабеллы, принц Эдуард, которого отец сделал герцогом Аквитанским и поручил принести оммаж[10] королю Франции, потому что сам не хотел мотаться на континент. И вот очень зря Эдуард II их отпустил. Потому что Изабелла отказалась возвращаться. Я, говорит, боюсь, что меня убьют – ну после того, как меня так нагло ограбили, я имею право опасаться.

Эдуард и Диспенсер запаниковали, начали заваливать королеву и наследника трона льстивыми письмами, умоляя вернуться и обещая золотые горы. Но Изабелла, продемонстрировав, что она далеко не дура, на такую фигню не повелась и сына домой не отпустила. Вместо этого она заключила союз с Роджером Мортимером, который как раз болтался тут же по Парижу, и стала его любовницей. Вместе они начали разрабатывать план вторжения в Англию и свержения непутевого супруга Изабеллы.

Так и хочется написать, что, узнав об этом, Эдуард сменил тональность писем: «Волчица ты, тебя я презираю…» и «Птибурдуков О, Мортимер, тебя я презираю, жены моей касаться ты не смей!» – отсюда и пошло прозвище Французская Волчица. Но не могу, потому что я всеми руками за историческую достоверность.

Заговорщики обратились к графу Вильгельму Геннегау (Эно), и вскоре, заручившись поддержкой графа и его брата Иоганна, войско, верное Изабелле и Мортимеру, высадилось на английском берегу. Эдуард пытался бежать вместе со своим фаворитом, но был схвачен Генри Ланкастером, братом казненного Томаса Ланкастера, и препровожден в замок Кенилворт.

Оба Диспенсера также были схвачены, и их почти сразу казнили. На Хью-младшем Изабелла отыгралась по полной. Его осудили за то, что он давал королю предательские советы и «побуждал не видеться с женою». Ничего себе! Спросит так король: «Где же моя молодая супруга?» Ты ему ответишь: «Да плюнь ты на нее!» А тебе за это – кастрация, повешение, четвертование и обезглавливание. Шучу. Кастрировали его не за дурные советы. Вероятно, Изабелла хотела доставить себе маленькую индивидуальную радость, наблюдая, как кастрируют человека, долго занимавшего ее место в королевской постели. Тут можно вспомнить, что давным-давно она ездила в Париж навестить папу, короля Филиппа Красивого, а заодно, чтоб два раза не вставать, сдала в руки правосудия своих блудливых невесток и их любовников. Ну может, и не сама Изабелла их сдала, но о казни тех самых любовников, братьев д’Онэ, она была хорошо осведомлена (там кастрация как раз входила в базовый пакет). Вот и решила королева перенять передовой опыт, ненавязчиво намекнув на личные пристрастия своего супруга всему свету.

С королем, конечно, так обойтись нельзя, даже если очень хочется. Для низложения Эдуарда собрали парламент. Епископ Орлетон, верный сторонник Изабеллы и Мортимера, произнес знаменитую речь с цитатой из Книги Экклезиаста[11] «Болит моя голова». В смысле, не у него, Орлетона, болит, а в государстве проблемы, когда глава государства не так себя ведет, – мол, рыба гниет с головы. А может, ту речь и не сам Орлетон толкнул, а его последователь, епископ Винчестерский. Неважно, от смены ораторов головная боль не уменьшилась. Парламент проголосовал за низложение, вменив королю некомпетентность, нежелание следовать добрым советам, разорение королевства (вообще-то бери любого правителя и предъявляй ему все вышеуказанное – не ошибешься). На царство призвали молодого принца Эдуарда. А он не хотел принимать корону без согласия отца. Пошли уговаривать Эдуарда II. Результат предсказуем – «папенька согласился».

И почти сразу же начались заговоры по освобождению свергнутого короля. Генри Ланкастер уволился по собственному желанию с должности тюремщика. Я, говорит, при выделенных мне средствах не могу гарантировать безопасность и неприкосновенность царственного узника. А вдруг заговорщики штурмом замок возьмут – мне что, короля убивать? Идите нафиг, он мой кузен как-никак.

Эдуарда перевели в замок Беркли, а сторожить его доверили Томасу Беркли и Джону Мальтраверсу – людям Мортимера, которому в данный момент уже принадлежала вся власть. Согласно легенде, по дороге в Беркли сопровождающие издевались над узником, как могли. Например, для бритья ему принесли холодной грязной воды из канавы. И Эдуард, плача, якобы сказал: «Теперь у меня будет теплая вода для бритья», имея в виду свои слезы. Приятно, что и говорить, немножко попинать поверженного льва. Высказывается предположение, что стражи с помощью издевательств надеялись сжить Эдуарда со свету, чтобы не мешал больше никому, но все же для скорой смерти оскорблений и холодной воды для бритья маловато.

Впрочем, в Беркли с Эдуардом обращались сносно. А заговоры между тем продолжали плодиться. Далеко не каждому безумно нравился Мортимер и его политика. Вскоре он перестал нравиться вообще всем, кроме влюбленной Изабеллы. И нашлось немало охотников вернуть на престол законного короля. В один прекрасный день заговорщики даже освободили Эдуарда, но долго он на свободе не проходил: поймали и вернули в Беркли. В связи с такими тревожными событиями Окл, слуга Мортимера (у Дрюона Огл), привез в Беркли послание хозяина, которое, возможно, содержало приказ устранить неудобного царственного узника. Завуалированный, наверное, приказ.

То, что произошло дальше, в подробностях неизвестно. Томас Беркли предусмотрительно уехал – видимо, знал о готовящемся убийстве и не хотел в нем участвовать. Королева Изабелла находилась достаточно далеко – в Линкольне, и этот факт некоторые исследователи приводят как доказательство ее невиновности в преступлении: мол, она бы физически не успела в такие сроки и на таком расстоянии отдать приказ. Так она его и не отдавала. И Мария Стюарт напрямую не приказывала убивать своего мужа. И Екатерина II. За этих прекрасных дам всю грязную работу (от приказа до исполнения) сделали их подельники, прекрасно знающие, каково истинное желание благородных правительниц. Изабелла могла бы не утруждаться отдачей приказа, даже если бы находилась поблизости.

Есть версия, что якобы епископ Орлетон послал в Беркли записку на латыни, которую можно было толковать двояко – в зависимости от того, где поставить запятую: «Не убивайте Эдуарда, должно бояться так поступать» или «Не должно бояться убивать Эдуарда, так и поступайте». Орлетон потом даже выпустил «Апологию», где всячески открещивался от любых записок и приказов, да и вообще от связи с этим делом.

В общем, никто не виноват, а труп лежит. Как обычно.

Если убийство и правда имело место, главными исполнителями были, скорее всего, Мальтраверс и Томас Герни, еще один страж Эдуарда. Что касается способа убийства, то версии разнятся. Самая дикая следующая. Ночью, когда король спал, на его тело положили доску от стола и изо все сил прижали, чтобы не вырвался. Потом вставили в задний проход жертвы раскаленный медный прут (или кочергу) и провернули внутри. Даже если отвлечься от ужасной жестокости этого способа и попытаться понять возможные побуждения убийц, все равно непонятно: зачем? Не проще ли подушкой задушить? Пишут, что убийцы не хотели оставлять на теле следов преступления (???). Но ведь существовала давняя традиция делать вскрытие тел умерших английских королей. С телом Эдуарда, кстати, так и поступили. То есть убийцы, наоборот, рисковали, что при вскрытии выяснится факт насильственной смерти.

И еще – хотели поиздеваться, напоследок таким образом выразив отношение к сексуальной ориентации низложенного короля. Но представим себе: этим неприятным людям поручено убить короля, то есть первую персону в Англии. Дело это грязное, опасное, последствия не ясны, поэтому провернуть его желательно быстро и без шума, с гарантией результата. Тут уж не до садистских фантазий. А как без шума, если жертва в момент убийства имеет возможность кричать, да еще и вряд ли умрет сразу, скорее всего, будет мучиться от нескольких часов до нескольких дней? А вдруг его кто-то увидит в таком состоянии? Вдруг какой гонец от королевы, от Эдуарда III или даже от Мортимера, а тут свергнутый король в таком виде? Или заметит умирающего в муках короля кто-то из слуг, растреплет еще где-нибудь от шока… К тому же в те времена в монархе видели не просто человека, облеченного властью – считалось, что он поставлен над своими подданными самим Богом. Убивать таким варварским способом венценосную особу, должным образом помазанную на царство, – это очень крепкие нервы надо было иметь. Да что там нервы, надо было быть полным отморозком. Может, кстати, Мальтраверс таким и был, кто его знает. Но его личные отрицательные качества не отменяют осторожности.

В ранних хрониках о смерти Эдуарда написано по-разному: или умер своей смертью, или был убит, но другим способом (скорее всего, задушен). Элисон Уэйр, автор книги «Французская Волчица – королева Англии Изабелла» пишет, что, скорее всего, свергнутый король был убит более гуманным и менее сложным способом, без применения кочерги или медного прута.

Однако она же рассказывает еще об одной версии судьбы Эдуарда II, причем версия эта, по мнению Уэйр, заслуживает серьезного рассмотрения. Однажды Эдуард III получил письмо от генуэзского священника Мануэло де Фиески, клерка папы Иоанна XXII и вроде бы дальнего родственника самого Эдуарда II. В письме сообщалось, что отец Эдуарда III не умер в замке Беркли. Поменявшись одеждой со своим слугой, он убил привратника и выбрался из замка. Тайно жил в замке Корф, затем переправился в Ирландию, а следом в Нидерланды. Потом оказался в Авиньоне и встречался с папой Иоанном в его резиденции – тоже, разумеется, тайно. Позже посетил Париж, Брабант, Кельн (господи, что ж его мотало-то так?), потом в Милане поступил в обитель. И окончательно осел в Павии, тоже в обители. Его охранники, убоявшись ответственности за побег узника, выдали тело убитого привратника за тело короля. Бальзамировать тело пригласили не докторов и аптекарей, а местную знахарку, которая раньше короля в глаза не видела, – якобы чтобы скрыть подмену. Гроб выставили в церкви на всеобщее обозрение, но близко любопытствующих не подпускали – так, поглазели издалека, и хватит с вас. Тут настораживают даже не конкретные действия тюремщиков, а психологический момент: так перепугались, так перепугались, что подменили тело! Что же когда короля в первый раз умыкнули из-под ареста, никто не перепугался, быстренько сообщили куда надо, организовали погоню и вернули узника в место заключения? А тут вдруг те же самые люди стали пугливыми как зайцы.

Неизвестно, поверил ли в эту историю Эдуард III. В любом случае закона о фейковых новостях в Англии не было, поэтому привлечь по нему Мануэло де Фиески все равно бы не удалось. А на фейк его история смахивает очень сильно, даже при наличии некоторых достоверных подробностей.

Честно говоря, я не люблю различные загадки истории. Мне кажется наиболее правдоподобной самая простая версия: король Эдуард II все же был убит в замке Беркли по прямому указанию Роджера Мортимера и с молчаливого согласия королевы Изабеллы (надеюсь, что все же не слишком жестоким способом). Но вера в чудо все еще почему-то теплится в душе, и мне нравится думать: а вдруг Эдуарду все же удался побег? Вдруг он все-таки после долгих скитаний поселился в монастыре, вел простую жизнь, молился, занимался физическим трудом и был хоть чуть-чуть счастлив (тут смахиваю навернувшуюся сентиментальную слезу)? А потерянная корона… Да и черт с ней. Не каждому дано быть приличным королем. Впрочем, приличным каменщиком быть еще труднее.

Безумное семейство, или Личная жизнь королевы

Главная героиня: Екатерина Валуа, королева-консорт[12] Англии.

Место действия: Франция, Англия.

Время действия: 1385–1437 годы

Вот вы думаете, почему знаменитый английский король Генрих VIII такой нервный был? То разводы, то казни, то войны, то террор по всей стране. Понятно, что семейная ситуация у него была не из лучших: жены, тещи, дети, за появление которых приходилось буквально со всем светом бороться, а они еще, назло родителю, нагло оказывались девочками. Плюс, безусловно, болезни и травмы, они тоже характер не улучшают. А уж наследственность! Мало того, что по маме Генрих был потомком английского короля Эдуарда III, так еще по линии отца в его родне присутствовали короли французские. Что с той, что с другой стороны попадались такие неординарные личности, прямо каждый третий – мечта платного психотерапевта, а то и психиатра. С французской стороны, конечно, особенно.

Генрих с полным основанием мог бы себя охарактеризовать, как тот король в «Обыкновенном чуде» Евгения Шварца:

– Я страшный человек! <…> Очень страшный. Я тиран! <…> Деспот. А кроме того, я коварен, злопамятен, капризен. <…> И самое обидное, что не я в этом виноват… <…> Предки. Прадеды, прабабки, внучатные дяди, тети разные, праотцы и праматери. Они вели себя при жизни как свиньи, а мне приходится отвечать. Паразиты они, вот что я вам скажу, простите невольную резкость выражения. Я по натуре добряк, умница, люблю музыку, рыбную ловлю, кошек. И вдруг такого натворю, что хоть плачь. <…> Я вместе с фамильными драгоценностями унаследовал все подлые фамильные черты. Представляете удовольствие? Сделаешь гадость – все ворчат, и никто не хочет понять, что это тетя виновата.

Не знаю, как там тетя – вроде тети Генриха ничем плохим себя не запятнали, хотя и не всех теть это уберегло от эшафота, – но в любом случае ему было на кого сваливать свои странности. Одна из прабабушек заслуживает в этом смысле пристального внимания: и с точки зрения фамильных черт (не столько подлых, сколько печальных), и с точки зрения биографии. Звали эту знаменитую королевскую прабабушку Екатерина Валуа.

Родители у нее, прямо скажем, были граждане сильно специфические. Отец – король Франции Карл VI. В юности очень симпатичный король был, между прочим: и собой красавец, и характер имел хороший. В двадцать лет отстранил от власти дядюшек, составлявших регентский совет, взял на себя управление страной. Заключил перемирие с Англией, с которой на тот момент продолжалась так называемая Столетняя война. Назначал своими советниками людей не обязательно знатных, зато достаточно компетентных. Был доброжелателен и любезен с окружающими, не забывал оказанных ему услуг, явных несправедливостей старался не творить. И в народе своего короля любили – а как его, такого прекрасного, не любить? И в семье у него царили мир да любовь.

Женат Карл был на Изабелле (Елизавете), баварской принцессе из семьи Виттельсбахов. Очень выгодный на тот момент был брак, надо сказать: Виттельсбахи, помимо Баварии, были правителями графств Эно и Голландия. Так что, женившись, король приобрел очень даже полезных стратегических партнеров. Ну и жену-красавицу, конечно.

Только вот… у вас красивая немецкая фамилия Виттельсбах никаких нехороших ассоциаций не вызывает? Если вызывает, то очень правильно. Баварские Виттельсбахи сквозь века гордо несли «гены безумия»: количество психически больных представителей этой фамилии превышало допустимые нормы. И опять же считалось, что виноват во всем их предок по имени Оттон, которого какая-то нелегкая понесла однажды на охоту. Охотился он высоко-высоко в горах, но не в нашем районе, а в Тироле. А тут навстречу откуда ни возьмись – фея. Чего, говорит, тебе надобно, старче? Оттон не стал размениваться по мелочам, как известный всем старик, поймавший золотую рыбку, и зашел с козырей: попросил корону. Фея сразу как-то замялась и говорит: «Ты знаешь, корону я тебе дать могу, но она идет в комплекте с такой вещью… Не очень хорошей вещью, я тебе ее прямо не советую приобретать». Но Оттон слишком долго мечтал о карьерном повышении до должности короля или даже императора, так что побочные эффекты его не сильно волновали. Ну и получили Виттельсбахи корону, а вместе с ней – несколько человек с левой резьбой в каждом поколении.

Карла VI такая семейная история невесты ничуть не смутила. Подумаешь, у него самого мама, Жанна Бурбонская, в конце жизни буйнопомешанная была. И ничего, вот он же сам в порядке. И действительно, сначала за королем никто ничего странного не замечал. Разве что в какой-то момент он уж очень откровенно стал посматривать налево – на жену своего брата Людовика Туреньского, Валентину Висконти, дочь миланского герцога. А она как раз мужа любила, хоть и непонятно за что, и королю решительно отказывала (прямо по Райкину: «деверь, закрой деверь с той стороны»). А Карл был одержим своим чувством – как сейчас принято говорить, впал в аддикцию. «Доктора перепужались, говорят: любовный шок!..» (Л. Филатов). Но если каждого короля, который упорно осаждает неприступную красавицу, объявлять сумасшедшим, то того же Генриха VIII надо было экстренно госпитализировать еще в начале отношений с Анной Болейн.

А у Карла в дальнейшем состояние здоровья стало ухудшаться. В возрасте примерно двадцати четырех лет он перенес лихорадку, после чего стал какой-то раздражительный. Однажды, во время похода на Бретань, один из пажей уронил копье, и оно упало с грохотом, ударившись о какую-то железяку. Задремавший было король проснулся от резкого звука и отреагировал немножко нервно. Он первым делом заколол пажа, а потом гонялся с оружием за своими родственниками и приближенными, не узнавая их. Еле повязали. (Не шумите в общественных местах! Например, в самолетах. А то неизвестно, в каком состоянии нервы вон у того дядечки, только что задремавшего в кресле через проход от вас.)

Потом был злополучный праздник, когда на короле загорелась одежда и он едва не погиб. Этот случай тоже способствовал развитию болезни Карла. Вскоре приступы безумия стали повторяться регулярно. Во время приступов король не узнавал королеву и требовал: «Уберите от меня эту психическую!» Приближенные ему возражали: «Да это же ваша супруга!» «Это моя супруга? – удивлялся король. – Мамуля? У которой мальчик и шесть девочек?» Ну да, примерно такая ситуация тогда была в королевской детской.

В периоды просветления Карл выглядел вполне нормальным человеком, занимался государственными делами и навещал спальню королевы. Супружеские отношения у королевской четы еще существовали, и дети рождались исправно. Главное было не пропустить момент, когда снова начнется. Когда подступала болезнь, король крушил все вокруг, не узнавал близких, уверял, что никакой он не король и фамилия его вовсе не Валуа, а имя не Карл. Иной раз воображал, что сделан из стекла, и не давал никому к себе прикоснуться, боясь быть разбитым. По этой же причине не давал себя переодевать, мыть и брить, так что воняло от его величества хуже, чем от вокзального бомжа.

Современные медики называют среди возможных диагнозов шизофрению и маниакально-депрессивный психоз.

Вот если бы Изабелла Баварская написала письмо одному из топовых блогеров Рунета и письмо было бы опубликовано, что первым делом посоветовали бы в комментариях? «Беги, Изабелла! Хватай детей и беги, дальше будет только хуже». За неимением комментаторов в точности такой совет дал королеве ее деверь, Людовик Туреньский. Беги, говорит, в Баварию, а я тут за делами пригляжу. У него был свой интерес: он хотел стать королем или, если нельзя сместить монарха из-за его безумия, хотя бы регентом. Но Изабелла никуда не побежала. Она осталась и попыталась как-то ориентироваться в создавшейся политической ситуации.

Изабеллу, надо сказать, как только ни поливают до сих пор. И мать она ужасная, и самка похотливая, менявшая любовников как перчатки, и спуталась она со своим родственником Людовиком Туреньским, и нарожала детей неизвестно от кого. Жаль только, что все это не подтверждают исторические документы. Может, и не тянула она на титул «Мать года», но до поры до времени нормальная была мать, не хуже многих. На токсичную мать-абьюзера, во всяком случае, походила мало. О ее шашнях с Людовиком и другими мужчинами вообще никаких более-менее достоверных свидетельств не существует.

Другое дело, что едва проявилось безумие Карла, тут же все произошло по старой доброй традиции: когда король утрачивает способность править самостоятельно (или еще не имеет ее в силу возраста), вокруг него резво собираются алчные родственнички и начинают когтями и зубами рвать друг у друга власть. Тут схлестнулись две партии: бургундская и партия брата короля. И королеве надо было между ними как-то лавировать и при этом вылавировать куда надо. Она и старалась, причем вряд ли через постель. Герцогство Орлеанское Людовик получил при ее посредничестве, это да. Но тут, скорее, речь о политическом альянсе, да и то непрочном, потому что Людовик у нее половину регентства оттяпал. Но все же через какое-то время они стали политическими союзниками, и, считается, что это конкурирующая фирма – бургундцы – повсюду трепала языками об их любовной связи. Черный политический пиар никто не отменял.

Людовика Орлеанского скоро убили политические оппоненты, но это отнюдь не привело к миру внутри Франции. Теперь рубились между собой крупные группировки: арманьяки (по фамилии Бернарда VII, графа Арманьяка, нового главы, пришедшего на смену Людовику Орлеанскому) и бургиньоны. Рубились так, что и до гражданской войны было недалеко. Начались мятежи в стране, а потом и из Англии подоспели вести: английский король Генрих V полон энтузиазма не дать Столетней войне просто так затухнуть и вот прямо сейчас готовит вторжение.

И, что характерно, Генрих V действительно вторгся во Францию. Состоялось знаменитое сражение при Азенкуре, которое обернулось для Франции катастрофой: англичане поубивали и взяли в плен дикое количество знатных французов. Дальше английский король победно прошел через север Франции и занял Париж.

Как будто мало было всех этих неприятностей: вскоре у короля и королевы один за другим умерли двое старших сыновей. Из двенадцати детей, рожденных королевой, в живых в тот момент оставалось пятеро: Мишель (это девочка), Мария, Жанна, Карл и Екатерина. Запомнить надо последних двух (потому что из трех старших дочерей две были замужем, а одна – монахиней, так что жили все довольно далеко). Хотя Карла – впоследствии короля Карла VII – наверное, и так все помнят.

В какой-то момент между приступами король изгнал королеву по навету партии арманьяков – то ли за измену, то ли много денег с карточки безумного мужа на тряпки потратила. Она вернулась вместе с герцогом Бургундским, выкравшим ее вместе с забором из места ссылки, и тут же началась резня: бургиньоны резали арманьяков. Нашли подходящее время, ага: у них враг прямо посреди городу Парижу расположился как у себя дома, а они друг друга режут. Молодцы. Дофин[13] Карл, симпатизировавший арманьякам, бежал в Бурж и стал ждать, чего будет дальше.

И вот в такой нервной обстановочке начались переговоры о свадьбе младшей королевской дочери Екатерины с тем самым вошедшим в Париж английским королем Генрихом V. Точнее, не начались, а возобновились. Еще при предыдущем английском короле, папе нынешнего, возникла идея прекратить военный конфликт с помощью брака. Переговоры то затухали, то снова возобновлялись. Англичане требовали в приданое два миллиона крон, Нормандию и владения, принадлежавшие когда-то Алиеноре Аквитанской. Французы вежливо спросили своих английских партнеров, не офигели ли они часом. Англичане в изысканных выражениях подтвердили: да, офигели, и что? В общем, переговоры опять сошли на нет.

Но после блестящих побед англичан во Франции Генрих V почуял близость французской короны и подумал, почему бы ему не жениться на французской принцессе? Семейный бэкграунд невесты нисколько его не тревожил. Да и королева Изабелла вместе со своими союзниками бургиньонами, так славно навтыкавшими мерзким арманьякам, была не прочь задружиться с Англией. А тут еще герцог Бургундский был убит кем-то из близкого окружения дофина Карла. Мама сильно обиделась на сыночка, что он так невежливо поступает с ее сторонниками, и в наказание отобрала у него планшет будущую корону. Бургундия и Англия слились в экстазе: новый герцог Бургундский Филипп Добрый и Генрих V подписали в Руане договор о дружбе и совместной борьбе против дофина.

Чуть позже в городе Труа был заключен знаменитый англо-французский договор о мире. По нему наследником пока еще живого Карла VI становился Генрих V. Широко распространена версия о том, что Изабелла объявила собственного сына недостойным престола, поскольку родила она его не от мужа, а от какого-то левого мужика. Историки это опровергают: нет никаких свидетельств, что она так сказала и таким образом предала своего сына, хорошенько вываляв в грязи репутацию всей семьи. Но в принципе – какая разница, говорила или нет? Само содержание договора, горячо одобренного Изабеллой, такое предательство предполагает: есть у короля и королевы родной сын, а по договору наследником становится не он, а будущий зять. Здрасте, приехали, распрягайте. Вот дофин Карл и остался ни с чем. Перспективы его оставались, мягко говоря, туманными, пока не пришла к нему некая юная особа по имени Жанна и не сказала: «Чего сидишь? Пойдем, будем тебя в Реймсе короновать».

Король Англии мало того, что становился наследником французского короля, так еще и брал в жены совершенно очаровательную девушку, в которую влюбился еще при первой встрече в городе Мелене. Невеста была действительно хороша: унаследовала красоту обоих родителей и мамино обаяние, была веселой и обворожительной. Что там у нее в голове и какие интересные болезни она может передать будущим детям, об этом жених старался не думать. Когда тебе на блюдечке дают всю Францию, можно и пренебречь такой фигней, как здоровье будущих потомков.

Обвенчались молодые в Труа, в скромной церкви имени святого Иоанна. Действительно молодые: жениху было тридцать три года, невесте – восемнадцать. Они были очень красивой парой, прекрасно смотрелись вместе. «И все так чинно-благородно, по-старому!» Все были довольны. А что страну врагу сдали, еще и в ножки ему поклонились – так это ничего. Понятие «нация» тогда еще не было сформировано, большее значение имели феодальные связи. Теперь это наш сюзерен, будем знакомы. Ну ладно, ладно, будущий сюзерен. Просто сюзерен актуальный не совсем в нужной кондиции.

Некоторое время супруги оставались во Франции. Екатерина в основном жила с родителями, а Генрих немножко завоевывал города в ее стране. Рождество встретили в Лувре, резиденции французских королей. И никого особо не тошнило от вида англичанина, обосновавшегося во дворце как дома и снисходительно похлопывавшего по плечу царственного тестя, который вряд ли понимал, что вообще происходит.

Потом английский парламент выразил обеспокоенность на предмет, где их король столько времени шастает, и настоятельно попросил вернуться домой. Король отплыл в Англию, прихватив молодую красавицу-жену.

В Англии царственных супругов встретили торжественно и радостно. Еще бы, не зря посылали своего короля в длительную командировку на континент! Франция наша (хотя, справедливости ради, не все пребывали в восторге и указывали, что от таких побед куда больше головной боли, чем преимуществ)! И как живой символ достижений и приобретений английского короля во Франции – новая очаровательная королева по фамилии Валуа.

Ей устроили грандиозную по торжественности и пышности коронацию в Вестминстерское аббатстве. Король в церемонии не участвовал, так что все внимание досталось Екатерине. Чуть позже король с королевой даже совершили турне по центральным и северным графствам страны, чтобы наглядно продемонстрировать свой счастливый брак, который, безусловно, в дальнейшем приведет Англию и Францию к светлому будущему под руководством одного прогрессивного лидера. Ну и с подданными познакомить Екатерину, конечно: «Знакомься, Катя, это подданные. Знакомьтесь, подданные, это Катя».

Но сильно расслабляться в родных краях королю было некогда. Во Франции следовало постоянно держать руку на пульсе. Брат Екатерины, дофин Карл, почему-то не хотел признавать заключенный в Труа договор (странно, да?) и все чего-то дергался, пытаясь защищать свое право на наследование французской короны. Какой он неприятный, этот шурин, с неудовольствием думал Генрих V, хотя «какой ни есть, а он родня». И отправился на континент, чтобы не дать этому бешеному родственнику погубить все, что нажито непосильным трудом в ходе войн и дипломатических переговоров. Беременная Екатерина осталась в Англии, готовясь обеспечить перспективной королевской династии достойное продолжение.

И обеспечила. Родился сын, названный в честь отца Генрихом, будущий король из династии Ланкастеров Генрих VI. Этот король в течение своей взрослой жизни проявлял явные признаки психических отклонений. Ничего удивительного – при наличии буйнопомешанного дедули и бабули из Виттельсбахов, предок которой имел привычку свободно общаться с феями.

Генрих V сына так никогда и не увидел. Когда Екатерина отправилась во Францию к мужу, а заодно и папу с мамой проведать, сына-младенца она оставила дома. И правильно сделала: даже сейчас, если полетишь с младенцем на отдых, неравнодушные граждане тебе живо объяснят, как вредно таскать с собой маленького ребенка, как надо, если уж родила, прочно сидеть дома, не доставая младенческим плачем соседей по корабельной каюте салону самолета, а в соцсетях приклеят позорный ярлык «яжемать». А уж в те времена, учитывая длительность и потенциальные опасности путешествия, и подавно тащить младенца через Ла-Манш было рискованно.

В общем, молодая английская королева прибыла на свою историческую родину, но слишком долго наслаждаться уютом родительского дома ей не пришлось. Генрих V отправился на осаду крепости Мо, которую никак не хотели сдавать люди этого нудного дофина. И там заболел, скорее всего, дизентерией. А что поделать, XV век на дворе, санитарно-эпидемиологические условия оставляли желать лучшего. Умер Генрих в Венсенне, недалеко от Парижа. Словом, до светлого будущего не дожил.

Поскольку медицинская страховка короля содержала пункт «репатриация останков», а страховая компания, как ни удивительно, выполнила свои обязательства, тело короля переправили в Англию и похоронили в Вестминстерском аббатстве. Теперь Екатерина стала вдовствующей королевой Англии и матерью нового короля, который еще в пеленках лежал. А потом, в том же году, что и Генрих V, скончался французский король Карл VI, так что, согласно договору в Труа, сын Екатерины стал считаться не только английским, но и французским королем. Считаться-то он мог, конечно, кем угодно, но за его права еще предстояло бороться. Поэтому главный регент, герцог Бедфорд, находился во Франции и управлял там северными территориями, а его младший брат Хамфри, герцог Глостер, остался в Англии – на хозяйстве, присматривать за королем и его мамой.

Матерью Екатерина оказалась довольно хорошей – во всяком случае, никаких порочащих слухов на этот счет не ходило. Она часто проводила время с ребенком, заботилась о нем, водила на развивающие занятия – на заседания парламента. То есть все чинно, благородно.

Но все же Глостер и другие сановники смотрели на Екатерину с подозрением. Что-то она не хочет в счастье материнства окунуться по самую макушку. Непонятно, чего ей надо – красотке двадцати лет с небольшим? Ешь, молись, вышивай. Но ей, заразе, кажется, хочется личного счастья. А вдруг замуж выйдет? И еще неизвестно, за кого. И как ее новый муж повлияет на расстановку политических сил при дворе? Да вон, что далеко ходить, Эдмунд Бофорт, племянник епископа Бофорта, вокруг нее все время крутится, отогнать не можем даже веником… Нет-нет, надо принимать срочные меры.

Срочные меры подоспели, когда королю уже было лет шесть. Парламент принял акт, который касался замужества вдовствующих королев Англии. Королева могла выйти замуж только с согласия короля, когда он станет совершеннолетним, и совета. Совет, ясное дело, согласия не даст. Король, когда подрастет, может, конечно, сжалиться над мамой и разрешить ей замужество, но ей тогда уже за тридцать пять будет, а это – спросите хоть российских мужчин со всяких антифеминистических интернет-ресурсов – уже глубокая старуха, мечты о личной жизни надо было отбросить за их полной несостоятельностью еще лет десять назад. То есть король должен был по этому поводу сказать: «Что вы, мамо, какая вам свадьба. Вы уж живите спокойно в замке в обществе сорока кошек. Кошек я вам, так и быть, подвезу».

Так вот, а если сыщется какой смельчак, который на королеве все же женится в обход короля и совета, так все его имущество подлежит конфискации. И пусть потом живут, как хотят. Пусть за какой-нибудь малогабаритный замок всю жизнь ипотеку выплачивают и на свечах экономят.

Протолкнув такой акт, герцог Глостер совершенно успокоился. И правда, ну какой дебил будет рисковать всем своим состоянием ради женитьбы? Вопреки романтическим представлениям о рыцарях прошлого, английские аристократы были граждане прагматичные и довольно прижимистые. При таких условиях жениться на вдовствующей королеве мог только тот, у кого и так нет почти ни черта. И Екатерина такого нашла! А я всегда говорила: когда женщина хочет замуж, любой парламент бессилен. Звали избранника Екатерины Оуэн Тюдор.

Ну не совсем так его звали. У него было сложное для англичан валлийское имя – Оуэн ап Мередидд ап Тюдор, попробуй выговори. Он называл себя землевладельцем и солдатом из Уэльса, потомком валлийского правителя по имени Рис ап Грифид, сыном Мередидда, внуком Тюдора. Кто он был такой на самом деле и откуда взялся, как попал ко двору, где и как познакомился с королевой – достоверно не известно. Одна из версий – сначала он состоял в свите сенешаля[14] Генриха V. Ясно одно – знатностью происхождения он, с точки зрения английских аристократов, не блистал. Он и правами англичанина-то поначалу не обладал. Так, иностранец какой-то, из дикого Уэльса.

Какую должность он занимал при английском дворе, тоже точно не известно. Он мог быть мажордомом (управляющим королевским дворцом), главным камердинером. В правление Ричарда III его ласково именовали «слугой при спальне королевы» или «портным королевы» – еще неизвестно, какая из двух версий была более издевательской. Кроме того, Ричард III лично распускал слухи, что папа Оуэна был простым трактирщиком, а никаким не землевладельцем. Вряд ли это соответствовало действительности, но информационная война против политических соперников – это святое. И пусть потом тот же Ричард не обижается на Шекспира, который в своей пьесе в угоду Тюдорам изобразил его моральным и физическим уродом. Кто первый начал черный пиар применять, а? То-то же.

Обстоятельства знакомства Тюдора с королевой – это тоже тайна, покрытая мраком. Но различными версиями эта тайна все же обросла. Например, писали, что на одном из балов, где с какой-то целью тот Тюдор присутствовал, он не удержался на ногах – то ли хотел исполнить какой-то суперсложный танцевальный пируэт, то ли просто бухой был в стельку – и свалился прямо на колени королеве со словами «Почему вы меня все время роняете? Я вот тут плечо ударил!» И конечно, Екатерина тут же влюбилась в него, прямо как Надя Шевелева в Женю Лукашина – ну чисто кино «Ирония судьбы, или С легким паром!».

Другая история – про женскую инициативу. Уведите поборников женской безупречной нравственности от наших голубых экранов. Екатерина увидела красавца-военного (портного, трактирщика, камердинера, черт его знает кого) и решила: «Все равно он будет мой, никуда не денется». Переоделась в платье служанки и назначила Оуэну свидание. И начала бегать на эти свидания по вечерам. Однажды, то ли уклоняясь от поцелуя, то ли совсем наоборот, она поцарапала щеку. Ну поцарапала и поцарапала, домой пошла. А на следующий день Оуэна официально представили королеве. Он смотрит и думает: «Да это ж та «служанка! Да нет… Пить меньше надо, надо меньше пить!» И тут замечает царапину на щеке королевы и все понимает. Наверняка ему стало нехорошо, в своем воображении он уже видел тюрьму, плаху и начал готовить прочувствованную последнюю речь. Но королева только посмеялась и отнеслась к нему благосклонно. Очень благосклонно.

Как бы там ни было, в то время как герцог Глостер пыхтел, разрабатывая содержание парламентского акта о браке вдовствующей королевы, Екатерина и Оуэн уже давно были любовниками. А их тайный брак был заключен примерно через пару лет после принятия вышеназванного акта. Особо ничего о браке не известно – где, когда, в чьем присутствии, при каких обстоятельствах, – на то он и тайный. И не факт, что это был брак, а не сожительство. Но тут надо заметить, что даже Ричард III, обзывая конкурирующее семейство Тюдоров худородными нищебродами, ни разу не назвал их незаконнорожденными. А мы Ричарда знаем по делам его, уж за ним бы не заржавело, если бы была хоть малейшая зацепка.

Конечно, многие знали об отношениях влюбленной парочки, как они ни шифровались. Наверное, Екатерина обладала определенным авторитетом и имела нужные связи в парламенте и совете, потому что несколько лет супруги прожили спокойно и счастливо. Если к ним и возникали вопросы, то королева наверняка сумела дать на них достойный ответ. Например: «Милорды, ша! Я делаю королю счастливую маму!» А что, по-моему, вполне достойно. И исчерпывающе.

Во время их брака произошло одно важное событие, тоже, наверное, благодаря влиянию Екатерины. Валлийца Оуэна уравняли в правах с англичанами и дали ему неплохую должность: поручили вести дела одного знатного землевладельца. Для Атоса скромного валлийца это было слишком много, для графа де Ла Фер мужа королевы слишком мало, но если не придираться, то вполне неплохо. И прежнее свое имя он изменил, чтобы нормально звучало на английский лад: сделал имя дедушки – Тюдор – своей фамилией.

В браке Екатерины и Оуэна родились дети, хотя их точное количество неизвестно, но вроде как были и сыновья, и дочери. Интересуют всех обычно двое: мальчик и мальчик, Эдмунд и Джаспер. Эти уж поучаствовали в борьбе за правое дело Ланкастеров, причем небезуспешно.

Екатерина Валуа умерла достаточно молодой, в возрасте тридцати шести лет. От чего умерла – сведения опять-таки противоречивы: то ли от болезни, то ли от родов, то ли от всего вместе. Последние месяцы жизни она чувствовала себя очень плохо. Она сама говорила, что у нее «длительное тягостное беспокойство и уныние» и что это наверняка «кара Божья» (за что – не уточняла). Может, она страдала депрессией, а может, еще какое тяжелое заболевание психики проявилось – гены предков к тому располагали. В общем, королева удалилась в Бермондсейское аббатство, где и умерла (предположительно родив дочь, которая тоже долго не прожила). В завещании она не упомянула второго мужа и детей от второго брака. В этом иногда усматривают косвенное доказательство того, что брак не был заключен по всем правилам. А может, Екатерина просто не хотела подставлять мужа и детей перед королевским советом. Без ее защиты неизвестно, как с ними могли поступить.

И действительно, вдовца Екатерины ожидало немало приключений и крупных неприятностей. И убегать ему приходилось, и скрываться, потому что Глостер пытался шить дело за женитьбу на королеве без согласия короля и совета. Потом Тюдор все же предстал перед советом и оправдался, с него сняли обвинения и отпустили в Уэльс. Но по дороге все же арестовали, наложили арест на имущество и посадили в тюрьму. Через некоторое время освободили под залог, а потом и вовсе простили и приблизили ко двору. Король к своему отчиму относился с почтением.

Под старость лет Оуэн воевал на стороне Ланкастеров: участвовал в знаменитой битве при Мортимер-Кросс, где победили Йорки, был схвачен и обезглавлен. Якобы перед смертью он сказал: «Голове этой надлежит быть преклоненной перед королевой». Какую королеву он при этом имел в виду, не пояснил (времени, наверное, не было): Маргариту Анжуйскую, которая была видной фигурой в той войне, или собственную жену вспомнил.

Эдмунд и Джаспер Тюдоры считались членами королевской семьи. Король любил их как братьев, даровал титулы графа Ричмонда и графа Пембрука, соответственно. Эдмунд женился на Маргарет Бофорт, правнучке знаменитого Джона Гонта, герцога Ланкастерского. Их сына (рожденного, к слову сказать, после смерти отца) назвали Генрихом. Генрих хорошо себя вел, кушал кашу, слушался маму и дядю Джаспера – и в итоге стал королем Англии. Дети, будьте как Генрих! Но не во всем.

И вот этот-то Генрих и стал, когда пришло время, отцом знаменитого короля Генриха VIII, который, как мы знаем, был очень нервный и вспыльчивый и характер имел тяжелый. А с чего ему другим-то быть, при таких-то интересных предках? Но, кажется, я это уже говорила в начале главы.

Мораль… А нет никакой особенной морали. Если вам достались не совсем вменяемые предки, с этим ничего не поделаешь. Надо жить, работать над собой и стараться по мере возможности быть счастливым, особенно если против вас лично пока парламентские акты не принимают. И не циклиться на роли в вашей судьбе бабушки-абьюзера и чокнутого семиюродного дедушки. Тем более не всегда они в ваших несчастьях виноваты. О, вот и мораль сложилась!

Обещать – значит жениться, или Как король наследников подставил

Ему надо было вовремя со своими женщинами разбираться и пистолеты не разбрасывать где попало.

Глеб Жеглов об Эдуарде IV

Главный герой: Эдуард IV, король Англии.

Место действия: Англия.

Время действия: 1461–1483 годы

Вот в последнее время так и тянет меня пофилософствовать о вопросах бытия. Прямо даже смеяться не хочется, а хочется пить плакать и искать решение двух исконно русских, давно запатентованных российской интеллигенцией вопросов: «Кто виноват?» и «Что делать?». Но искать почему-то на примере персонажей из английской истории века эдак XV. На своих соотечественниках и современниках как-то страшновато, можно в депрессию впасть и больше не выпасть. А эти далеко – и в пространственном, и во временном смысле, так что их поступки и мотивы препарировать легко и приятно. Конечно, мои рекомендации по вопросу «Что делать?» несколько припоздали – веков на пять с половиной. Другое дело – «Кто виноват?» Тут мы крайнего в любой исторический момент назначить можем и даже с большим удовольствием. Сегодня у меня виноватым в развале часовни назначен английский король Эдуард IV. Ладно часовню, чуть целую страну не развалили. Очень старались некоторые. А кто виноват? Вот Эдуард и виноват.

На роль виновного на первый взгляд, конечно, так и просится младший брат вышеуказанного монарха, тоже король – Ричард III. Но, во-первых, его многие любят, еще побьют меня за любимого персонажа. Во-вторых, он, прямо как Юрий Деточкин из фильма «Берегись автомобиля», виноват, но он… не виноват. Человеку в случае опасности все-таки свойственно бороться за свою жизнь и место под солнцем. И чрезвычайно странно бы выглядел Ричард, поднявший вверх лапки и с умилением взирающий на своих врагов, которые уже власть у него отобрали и того гляди убьют. Как-то это немножко диссонирует с его образом. Вот был бы он святым – другое дело. Тогда да, тогда и спрос с него другой. А так – человек как человек, действовавший в духе своего времени. Уж как мог. Вот какая я объективная, сама собой иной раз подолгу любуюсь.

В ситуации с королем Эдуардом IV я могу – на радость убежденным антифеминистам – с уверенностью заявить: «Все зло от баб!» Или от дам – зависит от сословия, к которому принадлежат антифеминист и окружающие его особы женского пола. Не попадись Эдуарду на жизненном пути Элеонора Батлер попалась бы какая-нибудь другая, как пить дать, Ричард не мог бы прицепиться к законности его брака, оттеснить его детей от трона и влезть на тот трон самолично. Были бы мир, благодать, красота, прогресс и прочие полезные в исторической перспективе явления. Но не сложилось. Возжелал юный король тесных плотских взаимоотношений с этой самой Элеонорой – и хоть ты тресни, а подай ее сюда!

Танком переть было как-то неудобно. Элеонора была женщиной из уважаемой аристократической семьи, папа ее носил титул графа Шрусбери. В родне у нее были и граф Уорик, и герцог Норфолк. А Эдуард только-только на трон вступил, причем в результате кровавых сражений, которые потом романтично назвали «Войны Роз». В общем, устал как собака, а кровищи уже пролито столько, что жалко все потерять (спойлер – дальше будет пролито еще больше). Как-то, наверное, ему не хотелось сходу злить собственных новоявленных подданных-аристократов, обесчестив знатную молодую вдову из их среды. И Уорик может обидеться, что нежелательно в свете текущей политической ситуации. Да и насильником король Эдуард вроде не был. Так что, видимо, постарался добиться добровольного согласия Элеоноры. Уж он к ней, как в песне поется, и так, и этак, со словами и без слов. Дров наломал – целую поленницу.

А Элеонора повела себя с молодым-горячим поклонником так же, как впоследствии некая Анна Болейн с его родным внуком Генрихом VIII: не дала отказалась вступать с ним в связь, не освященную узами брака. Не в пример семейно ориентированному внуку Эдуард под флагом «Обещать – не значит жениться!» пообещал даме своего сердца все, что она хотела, не имея намерения это обещание выполнять. И на этом прокололся.

Вообще, юридическая безграмотность некоторых королей удивляет. Понятно, что Эдуард Кембриджей и Оксфордов не кончал, но проконсультироваться-то с законниками и богословами можно было? Хотя о чем это я? Какие законники и богословы, когда тебе девятнадцать лет и ты хочешь трахаться? Вот Эдуард и обручился с Элеонорой, заключив таким образом предварительный брачный договор. Торжественная церемония в этом случае не требовалась, но, видимо, из уважения к статусу и религиозности своей дамы король попросил поучаствовать священника Роберта Стиллингтона. Тот и поучаствовал. И все бы ничего, только помолвка приравнивалась к совершенному браку. Выразили стороны должным образом свое добровольное согласие – все! Вот эта пошлятина типа «Ты обещал на мне жениться! – Мало ли что я на тебе обещал!» если и прокатывала, то из-за юридической неграмотности женщин и нерасторопности их законных представителей. С Элеонорой этот номер не прошел. Да и священник, присутствовавший при обмене клятвами, всю жизнь был совершенно уверен, что Эдуард был фактически женат на Элеоноре и не мог жениться ни на ком другом, пока она жива.

А дальше было прямо как в современной России после каждой новой переписи населения, когда неизменно выясняется, что из-за незарегистрированных официально отношений число замужних женщин превышает число женатых мужчин: женщина считала себя замужней, мужчина считал себя вольным орлом. Через некоторое (короткое) время после обручения Эдуард продолжил свой неутомимый бег по граблям бабам. Элеонора на это дело смотрела, ясное дело, неодобрительно. Но она была не из тех пробивных дамочек, которые, захомутав короля, хоть тушкой, хоть чучелом, а на престол влезут. Или разведутся и полкоролевства отожмут. Скандал поднимать она не стала, признать себя королевой не потребовала, расторгнуть помолвку – тоже. Последние годы жизни (она умерла задолго до Эдуарда) Элеонора провела в монастыре, хотя в монахини не постриглась.

А Роберт Стиллингтон, ставший епископом Батским, хранил-хранил в тайне обручение, мучился-мучился совестью, да и выступил с заявлением, раскрывающим правду о семейном статусе короля Эдуарда, на тот момент покойного. По чистой случайности это произошло в тот самый момент, когда брату Эдуарда Ричарду, герцогу Глостеру, до зарезу требовался предлог, чтобы отстранить сыновей покойного брата от трона. «Совпадение? Не думаю!»

Так откуда у Эдуарда взялись сыновья, способные претендовать на престол? А это уже после обручения с Элеонорой, но еще при ее жизни, он женился на некой Елизавете Вудвилл. Тем самым он сразу убедительно доказал всем своим подданным, а также иностранным государям, что при решении таких важных вопросов, как брак, он предпочитает не пользоваться головным мозгом, а консультируется с другим важным органом своего организма. С сердцем, а вы что подумали? Правильно подумали. Помимо удивительной красоты, у новоявленной королевы не было каких-то особенных преимуществ, да и брак был заключен как-то по-дурацки (как будто король Эдуард когда-то оформлял свои отношения иначе!).

Семья, из которой происходила Елизавета, была довольно почтенной, но не слишком знатной. Папа у нее был простым рыцарем. Вот мама – та была знатной дамой. Жакетта Люксембургская в первом браке была женой герцога Бедфорда, дяди короля Генриха VI и регента Франции. А овдовев, должна была сидеть тихо и снова замуж без согласия короля не выходить. Но там при дворе среди важных особ прямо какая-то эпидемия пошла: то мама короля замуж выскочит, никого не спросясь (см. главу «Безумное семейство, или Личная жизнь королевы»), то тетка тот же номер выкинет. Тетя Жакетта тайно сочеталась браком с Ричардом Вудвиллом, который ранее находился на службе у ее покойного мужа. Их, понятное дело, поругали за тайный брак, потом простили, и в правление Генриха VI Вудвиллы как сыр в масле катались. То есть обращаем внимание на то, что Эдуард, король из династии Йорков, взял в жены даму из семьи самых что ни на есть рьяных сторонников Ланкастеров. Они, правда, перековались после восхождения на трон Йорка, но все равно довольно оригинальный выбор.

Потом, Елизавета была не юной наивной студенткой девушкой, а вдовой с двумя сыновьями. Не разведенной, конечно, но повод для негодования людям, которые любят использовать слово «неликвид» в отношении женщин, побывавших в браке и родивших детей, она бы дала. А королю ничего, нормально. Вот только первый муж Елизаветы отдал свою жизнь за правое дело Ланкастеров: погиб в бою, сражаясь против йоркистов. Но и это никаких нехороших ассоциаций у влюбленного короля не вызвало.

Брак был заключен тайно, как и помолвка с Элеонорой Батлер. Хоть церемония и прошла по всем правилам, юридически такой брак был сильно уязвим с точки зрения законности. Потому что свадьбе должно предшествовать оглашение: чтобы все желающие могли вовремя назвать причины, по которым брак состояться не может. А если не назвали – все, поезд ушел, брак законный. Но нет, не захотел Эдуард подкрепить законность своей семьи положенным способом, предпочел жениться тайно. Может, ему казалось, что так романтичнее. А может, боялся, что, узнав об оглашении, Элеонора пришлет своего представителя или явится сама и со словами «А что здесь делается-то у вас? Ах ты, сучка ты крашена!» оттащит Елизавету за косы от алтаря, невзирая на разъяснения, что это натуральный цвет. Расторгнуть предыдущую помолвку и жениться потом нормально? Не, не слышал!

А может, король понимал, что у влиятельных английских аристократов его выбор восторга или даже простого понимания не вызовет. Например, наставник и главный сподвижник Эдуарда граф Уорик был убежден в необходимости союза с Францией, искал своему королю и подопечному французскую невесту, уже заказал банкетный зал, купил фломастеры и лично сел рисовать плакат с целующимися голубками и надписью «Совет да любовь!» на французском языке. А тут заходит, значит, Эдуард с какой-то чучундрой, одетой, как гопница из Нортгемптоншира, и говорит: «Привет, дядь Ричард! Это Лиза, моя жена, она будет жить у нас!» Когда Уорик фамилию Лизиного папы расслышал, его чуть не разорвало от чувств-с. Вся Библия нафиг все труды прахом. С тех пор отношения между королем и графом резко испортились. Дошло до того, что Уорик поднял мятеж против Эдуарда и вернул на трон ланкастерского короля Генриха VI. Кингмэйкер («Делатель королей» по-нашему), понимаешь. Потом, правда, Эдуард опять забрал себе корону, а Уорик был убит, но неужели нельзя было без этого всего? Беречь надо таких ценных сотрудников, а то страна живо останется без кадров.

Мама Эдуарда, герцогиня Сесилия, закономерно не пришла в восторг от невестки. Братья короля смотрели тоже как-то косо. И это еще мягко сказано. Да и верные друзья-сторонники что-то не очень были довольны. В Тайном совете[15] прямо высказали свое «фи». Все они могли бы хором исполнить песню «Нас на бабу променял!», позвав запевалой того же Уорика. Тем более к трону быстренько подтянулись родственнички новой королевы.

Видимо, Вудвиллы в глубине души понимали, что все те блага, которые на них посыпались в результате женитьбы короля на их родственнице, не совсем заслужены. Ни происхождением, ни особыми талантами они не удались. И смутно чувствовали, что надо взять власти и имущества столько, сколько унесешь, пока не отняли. Вот они и начали коллективно грести лопатой доходы, титулы, должности и, как ненормальные, родниться со старыми аристократическими домами Англии. Некоторые представители этих самых домов руками и ногами отбивались от предложенной чести. Например, Екатерина Невилл, герцогиня Норфолк, почтенная дама лет эдак шестидесяти восьми, без излишнего восторга восприняла весть о том, что ей следует выйти замуж за двадцатилетнего Джона Вудвилла, брата королевы. «Вы не поняли, – говорила пожилая женщина, – мне не нужен повод для участия в шоу сэра Эндрю Малахова. Я бы хотела спокойно жить, желательно не позорясь рядом с молодым муженьком, который мне во внуки годится». Куда там! Свадьба состоялась, так что пусть некоторые наши медийные персонажи не думают, что всех переплюнули в плане эпатажа. Куда им до Джона Вудвилла. Он, правда, не в телевизоре мелькал, а был воином: погиб в противостоянии с Уориком. И еще Генри Стаффорд, герцог Бэкингем, сильно обижался на то, что в одиннадцатилетнем возрасте его заставили жениться на сестре королевы.

В общем, за время правления короля Эдуарда Вудвиллам блистательно удалось достать практически всех. Даже сам Эдуард в конце концов заподозрил неладное и в своем завещании регентом при своем малолетнем сыне Эдуарде назначил не жену, а своего брата Ричарда, герцога Глостера. Наверное, появились некоторые сомнения в том, что можно оставлять страну и казну на растерзание Вудвиллам. Вообще, конечно, раньше нужно было думать и содействовать примирению хотя бы внутри собственной семьи. А то любезные взаимоотношения между Ричардом и семейством Вудвилл вылились в ситуацию «или я, или они».

После смерти короля Вудвиллы опять отличились. Забив болт на какое-то там дурацкое королевское завещание, они сами захватили юного Эдуарда по пути из Ладлоу. Стараясь не повстречаться с лордом-протектором[16], вышедшим им наперерез, они повезли наследника в Лондон, чтобы там быстренько короновать своего нового монарха и сплотиться вокруг него посильнее, а Ричарда и на пушечный выстрел не подпустить. Состоявшаяся все же по дороге встреча закончилась со счетом один ноль в пользу Ричарда. Он взял племянника под свою опеку, а брата и одного из старших сыновей вдовствующей королевы арестовал и вскоре казнил.

Дальше все знают. Епископ Стиллингтон выдвинулся, как рояль из кустов, со своими разоблачениями относительно Эдуарда IV и Элеоноры Батлер, царство им небесное, и юный король потерял свою корону, а его брат – статус наследника. Королем стал Ричард, герцог Глостер, под руководством которого всю эту операцию и провернули. И не последний раз такое случилось. Тот же внук Эдуарда IV Генрих VIII тоже аннулировал свой брак с Анной Клевской на том основании, что ее помолвка с герцогом Лотарингским не была расторгнута. Перенял, так сказать, ценный передовой опыт. Хотя Анна и тот герцог и думать забыли друг о друге.

Мораль: тщательне́е надо организовывать свои помолвки, браки и случайные связи, дорогие товарищи, тщательне́е. Как у Иосифа Бродского: «Нет для короны большего урона, чем с кем-нибудь случайно переспать». Переспал ты, а мучается вся страна. Не получив, в отличие от тебя, никакого удовольствия.

Все любят Ричарда, или Король под подозрением

Главный герой: Ричард III, король Англии.

Место действия: Англия.

Время действия: 1470–1485 годы

Я давно поняла, что все любят Ричарда. Того самого – под номером три, короля Англии. И далеко не все, наоборот, любят Шекспира – как раз за то, что в угоду правящей в его время династии он очернил светлый образ Ричарда III, конъюктурщик проклятый. И действительно, образ получился несимпатичный. Я даже спектакль видела по пьесе «Ричард III», где главный герой самоубился, не дожидаясь Тюдора с войском. Почему – точно не помню. Наверное, ужаснулся собственному несовершенству. А несовершенство там было такое, что даже, наверное, в зеркало смотреть было трудно без тошноты. Тут Шекспир постарался от души, надо отдать ему должное.

Так вот, пара-тройка-четверка веков, когда имидж у Ричарда был такой, что пробу ставить негде (узурпатор, злодей, убийца, урод – подойти страшно), незаметно пролетела, и маятник в какой-то момент качнулся в другую сторону. Теперь Ричард в глазах людей, интересующихся периодом Войн Роз, предстает как самый человечный человек. Добрый господин, талантливый государственный деятель и полководец, самый честный, самый справедливый, самый мудрый, самый совестливый… Поэтому данные о его неблаговидных поступках суть гнусная клевета и «наветы». Особенно это касается загадки убийства принцев, сыновей Эдуарда IV, в Тауэре. Ну не мог Ричард отдать приказ об их устранении. Хотя почему, собственно, не мог?

Основные доводы, почему не мог:

• Ричард был порядочным человеком.

• Ричард любил племянников.

• «Ричардуэтоневыгодно», а если и выгодно, то Тюдору все равно выгодно больше, поэтому Тюдор и убил. Инфа сотка.

Порядочность Ричарда, может, кто-то и будет оспаривать, я – никогда. Только тут важно понимать, что порядочный человек в наши дни и порядочный человек в те темные времена, о которых идет речь, – это могут быть четыре разных порядочных человека. Один из главных критериев порядочности для сословия, к которому наш герой принадлежал, – безупречная вассальная преданность своему сюзерену. С этим у Ричарда был полный порядок. В противостоянии короля Эдуарда IV и графа Уорика Ричард однозначно сделал выбор в пользу своего брата-короля. И уже одно это доказывает, что перед нами товарищ не шибко сентиментальный. Был бы сентиментальный – примкнул бы скорее к Уорику, в доме которого воспитывался, которого уважал и почитал. С Эдуардом он ко времени его восхождения на трон встречался считанные разы, да и в дальнейшем не разделял его отношения к жизни. Эдуард ведь не дурак был и бухнуть, и по дамам пройтись, и вообще все тридцать три удовольствия от жизни взять. А Ричард серьезный, религиозный, замкнутый, «облико морале» (хотя и были у него незаконные дети, но строго до брака!). С ним ни выпить нормально, ни по душам поговорить: такую кислую физиономию скорчит в ответ на воспоминания брата о бурной юности, что тому хоть в церковь иди и кайся. Казалось бы, мало что могло братьев связывать, но король есть король, так что надо ему служить, делать то, что до́лжно, и не выделываться.

А до́лжно иной раз и убивать во имя интересов короля и королевства. Да, вассальная преданность включала и такую опцию. Остаться с чистыми руками человеку такого положения, как Ричард, было нереально, можно было и не пытаться. И вот лично он, кстати, чистоплюем никогда не был. Согласно некоторым источникам, он полностью согласился с братом, что Генриха VI, свергнутого короля из династии Ланкастеров, надо устранить физически. Сам-то Генрих как личность опасности не представлял. Он вообще был довольно миролюбивый товарищ: например, герцогу Йоркскому, отцу Эдуарда и Ричарда, в свое время предлагал мир и прощение, хотя тот против него и выступил. Да и вообще страдал от тяжелого психического расстройства. Слабый, больной – да кому он нужен? Но Генрих самим своим существованием представлял угрозу безопасному правлению короля из династии Йорков. Он был препятствием, а препятствия надо устранять. В этом Ричард, похоже, ни минуты не сомневался. Так что жесткий был человек.

А как он в пору своего регентства с лордом Гастингсом поступил? Гастингс, лучший друг уже покойного к тому моменту Эдуарда IV, одно время был на стороне Ричарда и предупреждал его о кознях Вудвиллов. Те, как мы помним, уничтожили завещание короля, где Ричард назначался лордом-протектором королевства, захватили малолетнего короля Эдуарда V и предприняли все меры, чтобы отстранить от власти его дядюшку-протектора. Вудвиллы вообще мало кому нравились, и, если уж выбирать, Ричард посимпатичнее выглядел. По крайней мере тем, что свои обширные земли и многочисленные титулы заслужил благодаря своим административным и военным талантам, а не тупо из-за родственных связей, как Вудвиллы. Но потом, когда лорд-протектор установил свою власть и объявил детей покойного брата незаконнорожденными, Гастингс резко передумал и начал под него копать. Кончилось это тем, что в один прекрасный день Гастингса выволокли из зала, где заседал совет, и обезглавили по приказу Ричарда тут же во дворе, разрешив только наскоро исповедаться (есть еще версия, что какой-никакой суд все же состоялся, но она не основная). Не то чтобы совсем никогда такого не бывало и вот опять, но вообще-то обычно казни совершались по решению суда, тем более когда речь шла о важных персонах. А тут вот так. И этот поступок уж точно характеризует Ричарда как человека, не склонного размазывать сопли и подставлять свою голову под удар ради неукоснительного соблюдения закона. Нет уж, за власть он боролся жестко и использовал такие методы, которые, может, и были необходимы, но образованию нимба вокруг его головы сильно препятствовали.

Еще один аргумент в защиту Ричарда: его подданные, проживающие на северных территориях, его любили и на руках носили еще в бытность его герцогом Глостером. Сущая правда: и любили, и носили, и пылинки сдували, и верно служили. Потому что простых людей он старался не обижать. Правил справедливо, в важные вопросы благоустройства городов входил лично, ничего не оставлял без внимания, к нуждам населения относился серьезно. Вот вам, пожалуйста, свободные выборы мэра без пропихивания лояльного Глостеру кандидата, вот вам уменьшение налоговой нагрузки, вот вам все, что пожелаете, – в разумных, конечно, пределах. Это все так. Только принцы в Тауэре не были простыми представителями населения. Они были первыми среди аристократов королевства. И препятствием на пути своего дядюшки. А отношение к препятствиям у него было… ну мы знаем, какое.

Теперь о любви. Я не знаю, когда Ричард успел бы возлюбить своих племянников, тем более такой странной любовью, которая позволила бы признать их бастардами[17], заточить в Тауэре и забить болт на их дальнейшую судьбу (Ричард не мог не знать, что происходит со свергнутыми монархами: с Эдуардом II, например, с Ричардом II, с Генрихом VI, наконец), но не позволила приказать их убить, ни боже мой! Во время правления своего брата Ричард лишний раз при дворе не отирался. Если дела не требовали его присутствия, он уезжал домой, в свои поместья на севере. А будучи при дворе, вряд ли плотно общался с племянниками, потому что это автоматически означало плотное общение с Вудвиллами. Как он «любил» эту алчную семейку, все хорошо знают. Безусловно, будучи регентом, Ричард пытался наладить отношения с новым королем, Эдуардом V, но как-то без ошеломительного успеха. Юный Эдуард был мальчиком умным и обещал в будущем стать самостоятельным правителем. И своих родственников Вудвиллов он очень любил: любить свою маму, братьев и дядюшек, тебя воспитавших, вполне естественно. И к Гастингсу он относился с симпатией, потому что тот был лучшим другом его отца. Расправы над его близкими людьми Эдуард бы, что характерно, не одобрил. Ричард мог, конечно, прищучить и даже казнить всех этих персонажей, и новый король должен был бы смириться с его решениями, потому что пока не имел своего голоса. Но придет день совершеннолетия короля – и… беги, дядь Мить Ричард! Если, конечно, сможешь. Но ты вряд ли сможешь. У Ричарда появился бы уникальный шанс на своей шкуре прочувствовать ощущения Гастингса, впопыхах казненного без всякого суда. Если в таких условиях дядя и племянник сохраняли искреннюю любовь друг к другу, тогда они были натурально святыми людьми. И пусть тогда их канонизацией занимаются специально обученные люди, мне сказать нечего.

Больше всего я люблю аргумент «Ричардуэтоневыгодно». В смысле, убийство. Зато дико выгодно было держать под боком живых претендентов на престол – сыновей почившего короля. А, он же их незаконнорожденными объявил! Все, расходимся, Ричард оправдан. Интересно, кстати, как он их таковыми объявил? Нет, понятно, что через парламент решение провели, издали специальный акт. Но объявлять брак законным или незаконным светские власти, как я понимаю, не имели полномочий. Папа римский по этому вопросу не высказывался, потому что его никто не спрашивал. Допустим, дети и правда незаконные. Но это дети покойного короля, который не сомневался в том, что они его прямые наследники. При таких условиях заговорщики легко могут сделать принцев знаменем восстания против власти Ричарда. Да, всем было плевать на мальчиков как таковых, но посадить одного из них на престол, тем самым обеспечив себе множество привилегий, – заманчивая идея для многих. Оно надо? Чтоб да, так нет!

Может, конечно, приказ убить принцев отдал кто-то из тех вельмож, которые на тот момент были союзниками Ричарда. Ну чтобы порадовать нового короля, расчистив ему дорогу. Герцог Бэкингем, например. Якобы он воображал, что Ричард: а) будет благодарен ему за помощь и даст те земли и титулы, которые он, Бэкингем, просил, но которых так и не допросился; б) будет с ним скованным одной цепью, связанным одной целью, и можно будет на него легко влиять. Вместо этого Ричард якобы наорал на своего придурочного сподвижника и выгнал нафиг. Интересно, если это Бэкингем, он не боялся, что король отдаст его под суд? А что, удобно: принцы мертвы, а Ричард не виноватый, виноват подлюга Бэкингем. «Энто он, коровья морда, честь цареву обмарал!» (Л. Филатов). Крепкие нервы были у Бэкингема, я тоже такие хочу. Но я все же думаю, что это не он. Не совсем же он об забор ударенный, в самом деле.

Кстати, если принцы были убиты в правление Ричарда, но не по его приказу, то возникают вопросы к пропускной системе и вообще организации охраны узников Тауэра. В крепость, подконтрольную королю, может зайти как к себе домой кто попало и поубивать на свое усмотрение, кого хочет. Или подкупить охрану. Ну это же так просто, любой мимо проходящий гражданин справится.

В пользу версии об убийстве именно во время правления Ричарда говорит то, что принцев с определенного момента никто не видел. Казалось бы, если они тебе не опасны, предъяви их общественности, а то и вообще выпусти, пусть живут частной жизнью на попечении матери. А вот почему-то нет. Почему?

Что касается Тюдора, которому смерть принцев «более выгодна», чем Ричарду, так ведь не обязательно убивает тот, чья выгода больше. Убивает тот, кто успел и кому представилась подходящая возможность. Да и насчет выгоды… Для Тюдора, конечно, оставшиеся в живых принцы были бы неприятным сюрпризом, что и говорить. Но что мешало ему, в конце концов, сделать морду тяпкой и нахально заявить: «Да эти Йорки вообще нелегитимны – все как один. Что этот ваш Ричард, что его племянники – какая разница! Вот то ли дело мы, Ланкастеры. Вот мы – молодцы! А эти пусть от трона отойдут и под ногами не крутятся». Так что выгода от убийства Эдуарда V и его брата для Ричарда и его конкурента со стороны Ланкастеров была примерно одинакова.

В общем, вопросов больше, чем ответов. Я вовсе не утверждаю, что обязательно Ричард организовал убийство племянников. Но он мне кажется наиболее вероятным кандидатом. Большинство читателей, думаю, со мной не согласится. А все почему? Потому что все любят Ричарда.

Каин, Авель и Войны Роз

Главный герой: Джордж, герцог Кларенс.

Место действия: Англия, Франция.

Время действия: 1449–1478 годы

Продолжаем приятно проводить время, с легкостью находя виноватых в том бардаке, который случился в Англии во второй половине XV века. Мы уже прошлись тяжелым сапогом критики, подбитым железными гвоздями убийственного сарказма (как формулирую, а?!), по двум братьям-королям – старшему, Эдуарду IV, и младшему, Ричарду III. Неохваченным нашим справедливым негодованием остался средний брат – Джордж, он же Георг, он же Гога, он же Жора, герцог Кларенс.

Женился Джордж довольно грамотно, в отличие от старшего брата, и с трона, в отличие от младшего, никого сам не сбрасывал (хотя и очень хотел). Однако же он обладал редким талантом вносить сумятицу и неразбериху в любой проект, в котором участвовал. А участвовал он во всем, что попадалось под руку, был за любой дебош, кроме голодовки. И по итогам конкурса между братьями является безусловным победителем в номинации «Самый беспринципный гаденыш периода Войн Роз» (если есть тут поклонники этого персонажа, прошу прощения, но из песни слов не выкинешь). Так рвался к короне, что вообще не обращал внимания, кого предает: покойного папу, живую маму, братьев, а уж кузена-тестя-союзника в одном лице – вообще раз плюнуть, не о чем говорить.

Не сказать, что у Джорджа было трудное детство и деревянные игрушки, прибитые к потолку. Нормальное детство для отпрыска аристократического рода, как раз ведущего войну за власть. То есть мама, Сесилия Невилл, с ним не сидела круглосуточно и на развивающие занятия его лично не всегда успевала водить, поручив эти заботы специально обученным людям. А папа, Ричард Йоркский, все больше государственными делами занимался, когда ему это позволяли, и мятежи устраивал, когда его подальше от трона отодвигали. Что он имел весомые права на английскую корону – неоспоримо, вот и занимался тем, чтобы их отстоять. И как-то стремление к короне унаследовали все его сыновья, в том числе Джордж. Тот прямо с юных лет из себя выходил, когда думал о том, что перед ним в очереди за этим предметом еще люди стоят. Правда, папа Ричард и второй брат Эдмунд в ходе борьбы за трон из очереди выбыли, тем самым резко повысив шансы младших сыновей. Младшие сыновья, надо сказать, друг друга не то чтобы обожали, хотя и воспитывались вместе в замке Фотерингей. У них возникали непримиримые идеологические разногласия. Ну нормальная ситуация, когда кругом междоусобные войны.

Когда старший брат Джорджа (и Ричарда, конечно) взошел на трон под именем Эдуарда IV, на младших братьев полились его королевские милости. Но полились как-то неравномерно. Джорджу повезло куда больше: и титул герцога Кларенса ему в день коронации пожалуйте (Ричарду титул герцога Глостера достался где-то через полгода), и орден Подвязки[18] ему принесите (Ричарду – года через четыре), и должности ему более высокие, и поместья, и доходы. То есть Джордж имел куда больше привилегий, чем его младший брат. И не только потому, что по характеру был более близок жизнелюбивому королю, чем серьезный, замкнутый и религиозный Ричард. И не только потому, что имел пристрастие к горячительным напиткам не меньшее (а большее), чем сам король, а такие привычки до некоторой степени способствуют установлению нужных социальных связей пока, конечно, личность разрушаться не начинает. И не потому, что умел устроить такую дикую истерику, катаясь по полу в магазине игрушек, если считал себя в чем-то обделенным, что король немедленно подписывал приказ о назначении и шел в дворцовый медпункт за корвалолом и цитрамоном. А еще и потому, что Джордж в тот момент был старшим из оставшихся в живых братьев короля и условным наследником.

Если, может, кто не знает, условный наследник – это такой гражданин, который живет в подвешенном состоянии и видит свои перспективы крайне туманно. То есть сейчас он самый близкий к вожделенному трону человек, а потом – раз! – появляется безусловный наследник (сын у короля рождается или даже дочь, если вы, конечно, не наследник французского короля). И тогда у бывшего условного наследника есть два пути. Первый: перекреститься, вздохнуть, поднять руку, резко опустить, сказать: «А черт с ней, с короной!» и пойти заниматься своими делами. Второй: впасть в истерику, постараться физически или юридически устранить наследников актуального короля, поднять мятеж, а если сам его поднять не можешь, впутаться в тот, который до тебя подняли более компетентные в данном вопросе старшие товарищи. Джордж, герцог Кларенс, неизменно выбирал второй путь.

Старшим товарищем, поднаторевшим в мятежах и военных действиях, был кузен братьев Йорков, Ричард Невилл, граф Уорик. Он вообще-то приходился родственником Ланкастерам (его бабушка была дочерью Джона Гонта, первого герцога Ланкастера), но воевал на стороне Йорков, которым, впрочем, тоже родней являлся. При восшествии же Эдуарда на престол Уорик взял на себя нелегкий груз государственных дел, пока новый король бухал, по бабам бегал и женился на ком ни попадя. Надо сказать, царственный подопечный принялся разочаровывать своего кузена-наставника практически сразу. Например тем, что женился на вдове с двумя детьми, дочери простого рыцаря Елизавете Вудвилл, и стал одаривать все ее многочисленное семейство титулами и доходами. Уорик, планировавший для молодого короля французский брак, прямо в бешенство пришел. Это он еще про тайную помолвку Эдуарда с Элеонорой Батлер – своей, кстати, родственницей – не знал, а то бы вообще инфаркт до сорока лет заработал и инвалидность пошел бы оформлять. Но когда Эдуард, плюнув на необходимый союз с Францией, метнулся в сторону Бургундии и давай с ней дружить, Уорик окончательно понял, что зря он на этого балбеса столько нервных клеток, которые не восстанавливаются, потратил. И решил сделать для Англии какого-нибудь другого короля… Да нет, не в этом смысле. Просто балбеса, который не оправдал высокого доверия, свергнуть, а короля выбрать из других имеющихся балбесов. Они тоже звезд с неба не хватают, но, может, хоть будут ему благодарны за его труды неустанные. Выбирая кандидата, Уорик стал, во-первых, заигрывать со сторонниками Ланкастеров, у которых в запасе имелся ранее свергнутый король Генрих VI. Во-вторых, обратил внимание на болтающегося вот тут рядом Джорджа, герцога Кларенса. Тот тоже был недоволен политикой старшего брата – то есть тем, что все плюшки достаются не ему самому, а распределяются между членами семейки Вудвиллов. А это при его жадности совершенно недопустимо.

У Уорика было две дочки – Изабелла и Анна. За неимением наследников мужского пола, со временем они наследовали не только состояние и титулы своего отца. Им также переходили титулы и огромное состояние их маменьки, Анны де Бошан, графини Уорик в своем праве (то есть она передала мужу свой наследственный титул). На каждую такую дочку можно было ловить какого хочешь политического союзника. Вот Уорик и поймал для начала Кларенса. Кларенс, положив сами понимаете что на запрет короля жениться без его королевского согласия, быстренько обвенчался с Изабеллой, получив возможность хапнуть ее немаленькое приданое, а в будущем – и немаленькое наследство. Ну и надеялся, что тесть продвинет его по карьерной лестнице: сделает начальником департамента по делам молодежи королем. А что, Уорик мог бы, недаром по итогам последующих событий он получил почетное прозвище Кингмэйкер. Что на троне сидит его, Джорджа, родной брат и какие неприятности могут приключиться со свергнутым королем, думается, он прекрасно помнил. Но личные амбиции – это святое. Как в том стихотворении: «Каин в елку втыкает нож – тренируется паренек» (В. Шефнер).

В общем, Уорик намутил много воды. Он в открытую выступил против своего царственного кузена и подопечного, захватил его в плен и пытался управлять страной от его имени. Такая лайт-версия свержения короля. Потом, правда, вынужден был его отпустить, но отношения с королем испортил окончательно. Не понравилось тому почему-то сидеть под арестом у своего же подданного. А потом по стране волной прокатились мятежи, и Эдуард прислал Уорику и Кларенсу приказ немедленно явиться с войсками под его знамена. А те не очень торопились. А чего им, действительно, торопиться, когда Уорик был идейным вдохновителем этих мятежей, а Кларенс уже нетерпеливо бил копытом, готовясь напялить на себя корону и взобраться на трон? Тут-то Эдуард и заподозрил, что это ж-ж-ж неспроста, и тестю с зятем пришлось спешно валить за границу, во Францию, прямо в теплые объятия тамошнего короля. Был такой красивый старинный обычай у недовольных подданных английских монархов, я об этом писала в первой главе.

Людовик XI встретил беглецов ласково (потому что сделал английскому коллеге пакость – сердцу радость), вина налил с виноградников солнечной Нормандии (как бы издеваясь) и обещал поддержать их вторжение в Англию. Помог заключить союз с Маргаритой Анжуйской, женой свергнутого ланкастерского короля Генриха VI. Тут и вторая уорикская дочка, Анна, кстати пригодилась: ее быстренько обручили с наследником Генриха Эдуардом Вестминстерским. Нормальная такая компания сложилась, они еще и Джаспера Тюдора с собой взяли.

Сначала все шло хорошо. Мятежники разгромили королевские войска, Эдуард и его младший брат Ричард Глостер бежали. Уорик вытащил из Тауэра Генриха VI, тщательно отряхнул от пыли и снова назначил королем Англии. Поскольку наследником стал считаться, конечно же, его сын Эдуард Вестминстерский, Кларенса в благодарность за верную службу назначили наследником сразу после него, а его старшего брата, бежавшего короля, из очереди исключили, потому что он: а) изменник и предатель, б) бастард. Кларенс громче всех орал на всех углах, повторяя слух о том, что его мама, герцогиня Сесилия, родила Эдуарда не от мужа, а от какого-то постороннего мужика – вроде лучника, а может, не лучника, а может, это дворник был. Самого-то его, Джорджа, мама, ясное дело, родила строго от того, от кого надо. Вот сразу видна степень дальновидности – где-то на уровне собственного носа, не дальше. Не понимал, что себе же на будущее яму копает. Утвердись за герцогиней Сесилией репутация особы нетяжелого поведения, самого же Джорджа, займи он трон, через пять минут бы с этого трона попросили по причине незаконнорожденности. Но разве такие номинанты на премию Лаврова о будущем задумываются…

Но вообще-то Джордж уже начинал понимать, что где-то его кидают. Королем его никто делать не собирался. С точки зрения наследования короны он на одну позицию от трона отодвинулся. Были перспективы лишиться земель, которые могли вернуть сторонникам Ланкастеров. Не, ему такой хоккей не нужен. А тут и брат Эдуард армию собрал, щас как ударит! Может, назад отыграть, пока не поздно? Тем более и братья в его поддержке заинтересованы, чтобы Уорика свалить. И Джордж в обмен на полное прощение согласился перейти на сторону Йорков. А тесть – ну что тесть? Да пошел он, этот тесть, со своей Францией и своими ланкастрианами!

В общем, йоркисты разгромили сначала войска Уорика, а потом, в битве при Тьюксбери, – войска спешившей ему на помощь Маргариты Анжуйской. Эдуард IV триумфально вступил в Лондон. Рядом с ним почему-то так же триумфально ехал приспособленец герцог Кларенс.

И все у Кларенса опять стало зашибись. Он снова оказался в фаворе у короля (хотя казалось бы!..). По пятницам они вместе выпивали и выводили нестройными голосами песню «Брат ты мне или не брат, рад ты мне или не рад…». Все свое состояние Джордж сохранил, а тут и титул графа Уорика освободился после тестя, царство ему небесное. Граф Уорик – это звучит гордо. Да и владения Бошанов (то есть тещи) к рукам прибрать удалось. Так что все у Джорджа было хорошо, и совесть из-за двойного предательства его по ночам не мучила: как может мучить то, чего нет? А вот зависть мучила.

Завидовал он теперь не только старшему брату, но и младшему. Ричард собрался жениться: младшая дочка покойного Уорика, Анна, овдовела (Эдуард Вестминстерский погиб в бою), так почему бы ей не стать женой герцога Глостера? Кларенс, разумеется, в очередной раз впал в форменную истерику. Еще бы, он надеялся один распоряжаться наследством тестя и тещи (пока еще, между прочим, живой), а если свояченица выйдет за Ричарда, с ним же придется делиться имуществом, он просто так не отстанет. В общем, дальше был целый роман. Анну попытались спрятать, Ричард нашел ее в Лондоне в каком-то доме, переодетую кухаркой, и поместил в святилище церкви святого Мартина, чтобы алчный родственничек подобраться не мог. Потом оба брата кинулись к королю и изложили ему каждый свои аргументы. Поскольку цитрамон в медпункте давно кончился герцог Кларенс уже страшно задолбал даже самого короля, тот встал на сторону Ричарда, и бракосочетание состоялось. Джордж продолжал истерить на тему «Пусть женится, но земли все мои!», но его быстро прищучили и имущество поделили между сестрами Невилл. Тещу, кстати, Ричард к себе забрал, золотой человек. Кларенс, конечно, опять начал орать, что не надо освобождать тещу из святилища, где она скрывалась после поражения Уорика, и не надо отдавать ее под опеку Ричарду. Но утомленный его визгом король пригрозил, что восстановит графиню в правах и назначит Ричарда ее наследником. А кое-кто, не будем пальцем показывать, останется ни с чем: начнет овсянку по акции покупать и ипотеку двадцать лет выплачивать. Если не заткнется.

Джордж, разумеется, заткнулся, но продолжил с удвоенным энтузиазмом копать под обоих братьев. До поры до времени он все-таки как-то держался в рамках. А потом умерла его жена Изабелла. И он тут же кинулся делать предложение Марии Бургундской, единственной дочери и наследнице герцога Карла Смелого, падчерице своей сестры Маргариты. Король же, получив от жены по башке скалкой, предложил Марии другую кандидатуру – Энтони Вудвилла, графа Риверса. Мария обоих перспективных женихов решительно послала в пешее эротическое путешествие. Кларенс по этому поводу очень расстроился, в путешествие не пошел и на всякий случай обвинил Вудвиллов и самого короля в отравлении своей супруги Изабеллы. Потом был обмен любезностями в виде повешения служанки Изабеллы, якобы подкупленной Вудвиллами, и слуги Кларенса. Герцога ботинки окончательно понесли не в том направлении: он обвинял короля в занятиях черной магией и завел старую песню о его незаконном происхождении, опять всеми силами стараясь вывалять в грязи репутацию своей почтенной матушки. Потом попытался устроить бунт в паре графств, но без мудрого руководства тестя получилось плохо. Зато Эдуард, наконец, озверел от такого хамства и повелел арестовать придурочного родственника.

Ричард Глостер, как ни странно, горой стоял за непутевого среднего брата, ходатайствуя за него перед королем. Может, из-за своей религиозности («Каин, где брат твой Авель?» и вот это вот все). Может, представил, как расстроится мама, если один ее сын велит казнить другого. Может, потому что Вудвиллы как раз хотели смерти Кларенса, а Ричард Вудвиллам уже привык противостоять просто автоматически. В общем, он отговаривал Эдуарда от радикальных мер. Но все напрасно. Под давлением Вудвиллов король сам выдвинул обвинение в измене, а парламент признал Джорджа виновным и приговорил к смертной казни.

Джордж был тайно казнен в Тауэре. Поговаривали, что он сам выбрал себе смерть – быть утопленным в бочке с мальвазией. Тут вопрос – кто кого троллил. Если это правда (что вряд ли), тогда Джордж троллил королеву Елизавету Вудвилл, которая предпочитала сладкую мальвазию другим винам. После такой оригинальной казни она якобы резко бросила пить этот напиток. И правильно: пьяная королева – горе в Вестминстере. Если неправда, то народная (и не только народная) молва троллила самого Кларенса, намекая на его пристрастие к алкогольным напиткам, – дескать, только так он и мог помереть, мордой в салате бочке. Бочки тогда действительно были огромные – не только морда, весь человек поместится легко. И при эксгумации тела Кларенса стало понятно, что обезглавлен он не был. Однако это не значит, что обязательно утонул. Что мешало тихо и аккуратно его придушить? Да ничего.

Как бы там ни было, казнь Джорджа только ухудшила и так непростые отношения между Ричардом Глостером и Вудвиллами, что в дальнейшем сильно аукнулось детям короля Эдуарда и фатально отразилось на их судьбе. Эдуард, конечно, хорош: сначала дружил взасос с братцем-предателем, не считая нужным его как-то приструнить, а потом под влиянием родни жены отправил на смерть. То есть опять, как ни крути, он, получается, больше всех виноват. И мы его снова решительно осуждаем. Что, разумеется, не снимает вины с самого Кларенса. Все виноваты. В следующий раз еще кого-нибудь виноватого найдем. Есть из кого выбирать.

Мораль: пить меньше надо, надо меньше пить. И к маме желательно относиться с уважением. А за свои поступки, малыш, надо отвечать, а не сваливать всю вину на какого-то Карлсона Уорика, которого уже не существует. Как-то так.

Женщина и паровоз, или История одного развода

Главная героиня: Екатерина Арагонская, королева-консорт Англии.

Место действия: Испания, Англия.

Время действия: 1485–1536 годы

Нет, я сейчас не про Анну Каренину: все-таки я специализируюсь на исторических сплетнях, а не на литературных. И героиню данной главы звать вовсе не Анной. Анной звалась ее знаменитая соперница, которую тот метафорический паровоз тоже знатно раскатал, вплоть до физического уничтожения. Но у той Анны обстоятельства в определенный момент сложились таким образом, что с рельсов сойти и спасти себя она уже не могла: куда бы ни метнулась, все равно бы снесло могучей и неостановимой силой. А вот наша героиня очень долго сохраняла шансы отойти в сторонку, остаться целой и относительно невредимой и, поставив ладонь козырьком, с интересом наблюдать за дальнейшей судьбой промчавшегося мимо поезда – не исключено, что и за его крушением.

Вот только она довольно своеобразно толковала различные морально-нравственные понятия и религиозные нормы, и это толкование не позволяло ей сойти с места, даже когда от предупреждающего гудка уже уши закладывает, а шлагбаум перед путями давно опущен. Шаг в сторону для нее был предательством Бога и совести, неуважением к памяти почтенных родителей и очернением собственного громкого имени. Имя у нее действительно звучало громко и красиво – Екатерина Арагонская.

Краткое содержание предыдущих серий для тех, кто, может быть, его – содержание то есть – не знает. Екатерина была дочерью Католических королей, знаменитых правителей Испании – Фердинанда Арагонского и Изабеллы Кастильской, на тот момент очень авторитетных в христианском мире товарищей. И, следовательно, числилась в ряду самых завидных невест на европейском брачном рынке. С детских лет она была помолвлена с принцем Артуром, старшим сыном и наследником первого английского короля из династии Тюдоров, Генриха VII. От такой помолвки всем участникам вроде бы сплошная польза. Католические короли получали союзника против Франции. Екатерина, будучи младшей дочерью в большом семействе, имела все шансы стать королевой, а не какой-нибудь там заштатной герцогиней, когда старшие сестры расхватают всех приличных принцев поближе к дому. А Генрих мог бы укрепить фундамент своей власти и как-то легитимизировать собственную династию, потому что права на корону у него были немножко шаткие. Право сильного, позволившее сесть на трон, это, конечно, хорошо, но лучше всего все-таки выглядеть королем законным. Для этого Генрих Тюдор что только ни делал: то на дочери короля из конкурирующей династии Йорков женится, то старшего сына Артуром назовет в знак преемственности власти от легендарного короля, то вот невесту ему подыщет правильную – чтобы те, кто вякает на Тюдоров, понимали, что это автоматически означает вяканье на куда более древние и сильные королевские династии, поэтому нечего тут.

Екатерина благополучно прибыла в Англию и с подобающей пышностью вышла замуж за своего нареченного, принца Артура. Но не прошло и полгода, как мечты о светлом будущем счастливой пары и англо-испанского альянса накрылись медным тазом: молодой муж умудрился скончаться то ли от туберкулеза, то ли от воспаления легких, и Екатерина осталась вдовой в возрасте шестнадцати лет. И сразу же обнаружила, что – внезапно – никому не нужна. Ну то есть всю жизнь была ценным призом, а теперь стала вдруг досадной помехой и источником больших расходов, а кому это надо?

Родители Екатерины не спешили отдать оставшуюся часть ее приданого, потому что она уже вдова. Свекор – английский король – также не рвался выделить ей вдовью долю, потому что приданое еще не выплачено. Каждый из этих достойных людей хотел спихнуть на другого обязанность содержать вдовствующую принцессу. В результате, около восьми лет Екатерина жила в крайне стесненных условиях, не будучи в состоянии достойно оплачивать труд своих слуг, а уж содержать положенный ей по рангу двор – об этом смешно было и говорить. Гречка по акции, просроченные коммунальные платежи, распродажа на Авито серебряной посуды из той части приданого, которую папа с мамой соизволили выплатить, перехватить у короля до зарплаты в ожидании перевода из родной Испании – вот это вот все.

Конечно, в течение этих восьми лет делались попытки эту Золушку как-то пристроить, чтоб под ногами не путалась в своих заштопанных платьях. Она могла бы вернуться обратно в Испанию, но папа Фердинанд уже сдал ее жилплощадь родственники с обеих сторон все-таки не теряли надежды как-то восстановить политический союз, залогом которого было присутствие Екатерины в Англии. Король Генрих VII, овдовев к тому времени, сам было решил жениться на бывшей невестке. Заботливые папа с мамой подняли крик, что не бывать такому, не для того они кровиночку растили, чтобы за старого пня ее выдавать. К тому же на этого старого пня фиг повлияешь в политическом смысле через его молодую и неопытную жену. Другое дело – на младшего сына короля, принца Генриха, который из-за смерти брата обломался с церковной карьерой и стал готовиться к поступлению в короли. Принц молоденький, на шесть лет младше испанской родственницы, уж она его построит в правильном направлении, уж она ему не даст съехать с темы дружбы с Испанией.

Правда, существовала вероятность, что церковь выступит против этого брака: все-таки Екатерина – вдова родного брата принца Генриха. Хотя она с пеной у рта и утверждала, что ее брак не был консуммирован[19] и поэтому не может считаться законным. Но великие испанские владыки такие мелочи препятствием не считали: они и сами в свое время с поддельным папским разрешением поженились – и ничего, ничего, жизнь прожили, детей вырастили, честно отработали по специальности. Поэтому высокие особы сошлись на том, что Испания выплачивает Екатерине оставшееся приданое, Англия вдовью долю не выплачивает, потому что зачем, раз Екатерина становится женой наследника, зато от Англии ей положено ежемесячное содержание. Папа дал разрешение на брак, специально уточнив, что пусть женятся, даже если первый брак был консуммирован. «Да не был!» – кричала Екатерина в тысячный раз, уже охрипнув. Но ее, похоже, никто там вообще не слушал: «Отойди, девочка, видишь, взрослые дяди политикой занимаются, не мешай».

Вроде бы договорились, но тут умерла королева Изабелла, мама принцессы. А ее папа… Как бы это объяснить… В общем, папины взаимоотношения с ближайшими родственниками и политическими союзниками во многих случаях можно описать емким словом «кидалово». Нет, слово «предательство» здесь не подойдет – из-за оттенка благородно-трагической окраски, ему свойственного. Если вспомнить, как Фердинанд поступил с другой своей дочкой, королевой Хуаной, становится ясно, что Екатерине крупно повезло: папа всего-навсего не стал выплачивать обещанную часть ее приданого. Господи, ерунда какая! Ну бросил ребенка без средств, ну поставил под угрозу ее новый брак – с кем не бывает!

Генрих VII при этом стал каким-то неприветливым, начал воротить физиономию от союза с Испанией, раз у них такое несерьезное отношение. Даже хотел невестку домой отправить, уже билет ей купил (взяв, конечно, деньги из выплаченной части приданого) и велел собирать чемоданы. Но тут пришла телеграмма от папы Фердинанда, который заботливо напоминал, чтобы в чемоданы не забыли положить то самое приданое – до последней серебряной тарелки, он лично проверит. Потому что если дочка у него на пороге просто так нарисуется, без ничего, он ее обратно пешком отправит. Генрих выматерился, сдал билет, велел разобрать чемоданы. Ему было морально тяжело расставаться с деньгами и имуществом.

Однажды Екатерина обнаружила у себя на карточке нулевой баланс, потому что король перестал перечислять ей обещанное содержание. В ответ на отчаянную телеграмму в Испанию «Вышли сала денег, здравствуй, папа!», Фердинанд прислал на имя Екатерины верительные грамоты посла. Типа денег нет, но ты держись, вот тебе должность посла, больше ничем помочь не могу. Нечего на родительской шее сидеть, сама зарабатывай.

Екатерина старалась, как могла, утрясти вопросы со своим будущим браком, в чем ей помогал другой посол – по фамилии Фуэсалинда. Получалось, прямо скажем, неважнецки. И неизвестно, чем бы дело кончилось, не помри как раз в это время король Генрих VII. А его наследник был не прочь жениться на Екатерине. Она ему, видимо, просто очень нравилась как женщина. Правда, потом Генрих VIII утверждал, что это отец на смертном одре взял с него честное комсомольское слово, что он женится на испанской принцессе и будет всеми силами укреплять дружбу и сотрудничество между двумя великими народами в экономической, социальной и культурной сфере. Вот Генрих и женился и начал укреплять. К полному удовольствию своей невесты и своих подданных. Да и к своему собственному удовольствию, что уж греха таить.

Паровоз стоял на запасном пути…

Как только ни клевещут на Генриха VIII уже многие века. Помимо того что тиран, так еще и к семейной жизни был не приспособлен: завел батальон любовниц, жен менял по своему капризу, и ни одна даже пикнуть не смела в его присутствии, так и стояли на кухне по очереди – молчаливые, босые и беременные. А я хочу заступиться за «нашего рубаху-парня, нашего королька». Поклеп, клевета и гнусные измышления врагов! Генрих был по своей натуре семейным человеком. Первые годы они с Екатериной жили хорошо и даже, не побоюсь этого резкого слова, счастливо. Екатерина прилежно выполняла свои обязанности королевы – благотворительность, представительские функции, вот это все. Генрих жену любил, уважал и берег. И, что немаловажно, доверял ей.

Когда король зачем-то уехал воевать во Францию, он назначил жену регентом королевства. И тут – только Генрих за порог – через границу поперла шотландская армия с какими-то не очень дружелюбными намерениями. Причем возглавлял вторжение лично королевский родственник – шотландский король Яков IV, который приходился мужем Маргарет, старшей сестры Генриха. Против незваного родственника следовало принимать срочные меры, и руководила обороной именно Екатерина – правда, совместно с опытным полководцем Томасом Говардом. В знаменитой битве при Флоддене шотландцы были разбиты и даже своего короля не уберегли, овдовела сестричка Маргарет. Довольная королева вместе с отчетом о проделанной работе послала мужу во Францию окровавленное обмундирование убитого противника. Так себе сувенирчик, по-моему, но зато наглядно и как бы подразумевается вопрос: «А чего добился ты в своей Франции?» Стошнило ли Генриха и сколько раз, когда он развернул такой подарочек, это исторической науке неизвестно.

Кроме того, в первые годы брака Генрих внимательно прислушивался к советам супруги при принятии внешнеполитических решений. Курс, конечно, был взят на дружбу с Испанией, а как иначе – там же папа, то есть тесть! Пламенная вера в честность и могущество тестя не покидала молодого и наивного короля до того момента, пока Фердинанд в свойственной ему манере не на… (извините, чуть не вырвалось), не обманул зятя прямо во время совместной войны с Францией. Это отдельная печальная и поучительная история, но надо сказать, что именно тогда Генрих всерьез задумался о том, что, наверное, не следует претворять в жизнь вот прямо все идеи испанской семейки. Иначе можно остаться без ключа от квартиры армии и денег, а то и без штанов короны. Поэтому он постепенно перестал доверять Екатерине в вопросах внешней политики, а начал доверять кардиналу Уолси, который как раз держался противоположного курса – возлагал надежды на дружбу с Францией.

Но это все, конечно, не главное. А главное – отсутствие сыновей у королевской четы. Все дети Генриха и Екатерины, кроме одной дочери, либо рождались мертвыми, либо умирали сразу после рождения. Это само по себе большое горе, и не каждая пара может преодолеть подобные испытания – что тогда, что сейчас. Поэтому ничего удивительного, что супруги друг от друга отдалились. Екатерина ушла в религию, у Генриха, как говорится, победила молодость: балы, турниры, охота, сочинение музыки и стихов, пьянство, бабы, флирт с придворными красотками. Любовницы появились. Кстати, Генриху приписывают слишком большие достижения в этой области. А ведь более-менее достоверно известно только о двух его пассиях: Бесси Блаунт и Марии Болейн. С остальными мог быть просто галантный флирт и рыцарские ухаживания. Если учесть возможности Генриха как короля, – это вообще ничто, не о чем говорить. А способы, с помощью которых некая Анна Болейн развела его на обещание жениться, и скорость, с которой Генрих клюнул на все это разводилово, как бы косвенно намекают, что не было у него слишком уж обширного опыта в делах амурных. Вот и влюбился как дурак, и побежал разводиться с надоевшей постаревшей женой. Чтоб, значит, любовь и новая жизнь с понедельника.

И опять же не все так просто. Выживи хоть один из сыновей, рожденных Екатериной, у Анны шансов потеснить соперницу с трона было бы ровно ноль целых шиш десятых и ни одной десятой больше. Потому что вопрос наличия наследника – это главный вопрос во всей этой длинной и юридически запутанной истории. В те времена правители обычно имели привычку связывать свою личную судьбу с судьбой вверенной им персонально Богом территории. А многие из них были настолько нервные и тревожные, что их волновало даже то, что будет с родиной после их смерти. В условиях сословно-представительной и даже абсолютной монархии, всходы которой уже тогда заколосились на политическом поле Англии, отсутствие прямого наследника – это с большой вероятностью смута и гражданская война с доставкой на дом. И, конечно, пресечение династии. А династия из двух представителей, как в случае Тюдоров на тот момент, – это не династия, а недоразумение какое-то. За что боролся папа Феликс Генрих Эдмундович? О чем думал он, стоя на Босвортском поле под боевым стягом с изображением дракона? «Господи, я же вчера уходил огородами, зачем я вернулся, что же я за идиот такой?! Если выживу, никогда больше не буду мать слушать и дядю Джаспера нафиг пошлю. А во Франции сейчас ужин, макароны. А у нас, если король Ричард до этого угла поля доберется, будет винегрет – причем из меня и немножко из дракона». А, нет-нет, это не надо! Это из черновиков к монументальному труду «Великие мысли великих людей». Очень, знаете, тешит самолюбие, когда чувствуешь себя тварью дрожащей и права не имеющей.

Так вот, наследник был насущной необходимостью. Было совершенно ясно, что к сорока годам, вследствие частых неудачных родов и болезней, Екатерина способность к деторождению утратила окончательно. Она возлагала надежды на дочь Марию как единственную наследницу своего отца. Король тоже поначалу пытался, планируя брак Марии, как-то выправить ситуацию, но в благополучный исход не очень верил (как показали результаты правления королевы Марии I, в этом он был не так уж неправ). Лучшим выходом ему представлялся развод с Екатериной и новая женитьба – на молодой плодовитой женщине. В том, что сам он вполне может стать отцом здорового сына, король убедился опытным путем: Бесси Блаунт родила ему сына Генриха. Счастливый папаша буквально завалил незаконного отпрыска множеством громких титулов, должностей и прочих привилегий. На своем отцовстве он заострял внимание публично по поводу и без повода: мол, смотрите, у меня все в порядке, это Екатерина виновата!

Значит, решился король на развод. Хотя тут развод – слово неправильное. Церковные правила предусматривали в данном случае скорее аннулирование брака. То есть король фактически дал понять женщине, которая прожила с ним в браке двадцать лет и всегда была ему хорошей женой, что это были вовсе не священные узы, а греховное сожительство, которому пора положить конец. Можно представить себе, как «обрадовалась» религиозная, добродетельная и правильная Екатерина. В качестве препятствия для их брака Генрих назвал запрет жениться на вдове брата: мол, журнал «Здоровье» Библия, в частности Книга Левит, прямо так и указывает: «Если кто возьмет жену брата своего: это гнусно; он открыл наготу брата своего, бездетны будут они». Вот, Кать, потому и детей у нас нет. Дочь не считается. Потому что ты мне, Кать, не жена, а невестка. Почти что сестра. Ох и нагрешили мы с тобой, давай исправлять.

Екатерина не признавала полномочия суда в Англии, требовала, если уж все так серьезно, рассмотрения дела о разводе в Риме и твердо придерживалась своих убеждений. Она законная жена короля. Ее брак с принцем Артуром консуммирован не был, а значит – не существовал. А даже если бы и был, папа римский выдал разрешение на ее брак с Генрихом, а это снимает все сомнения.

И вроде на первый взгляд она была полностью права. Но. Тут надо сказать, что католическая доктрина была неоднородной и даже противоречивой. Вот хотя бы по поводу консуммации брака, чем задолбали Екатерину еще в юности и продолжили приставать к ней с этим в рамках дела о разводе. Да, были такие несознательные богословы (и среди них, кстати, Грациан, отец-основатель канонического права как самостоятельной дисциплины), которые приравнивали брак к сделке купли-продажи имущества. Они указывали, что момент совершения брачной сделки – по аналогии с передачей предмета продажи – это «передача» жены мужу, выраженная в физической консуммации брака. То есть супруги для законности своего брака должны совершить сексуальный акт. Причем потенциально пригодный для зачатия потомства, без извращений там всяких, пожалуйста, а то знаем мы вас!

Другие богословы задавали справедливый вопрос: а как же тогда Дева Мария и Иосиф? Они что, получается, не святое семейство, а так, сожители? Вы, уважаемые оппоненты, на кого рот разеваете – на Богоматерь, что ли? В общем, в каноническом праве довольно прочно утвердилось убеждение, что брак, заключенный должным образом, по обоюдному согласию дорогих брачующихся – хоть консуммированный, хоть нет – действителен. Но неконсуммированный отличается тем, что в некоторых особых случаях может быть расторгнут папой римским. Брак Екатерины и Артура расторгнут не был, даже заявления на то не поступало, так что есть довольно веские основания считать его вполне законным, а Екатерину – вдовой старшего брата, вышедшей замуж за младшего.

Получается, что к ситуации вполне подходят слова Книги Левит. Но, с другой стороны, папа же дал разрешение. Папа может, даже если первый брак был законен. Папское разрешение устраняет все возможные препятствия. А вот и нет. Все опять неоднозначно.

Папская диспенсация[20] снимает все препятствия, если они установлены людьми. Ну собрали церковный Собор, слушали, постановили, папа утвердил. Вот такие нормы папским разрешением преодолеваются на раз-два. А вот то, что сам Бог установил, тут извините, любой человек бессилен, даже если он такой замечательный и с такими положительными характеристиками, как папа. А Священное Писание, включая Книгу Левит, как раз и содержит нормы, предписанные Богом. Генрих и напирал на то, что разрешение тут давать было нельзя. Он же не дурак был, хорошо учился, много теологической литературы перечитал, обещал бабушке по духовной линии карьеру сделать.

Получается, прав Генрих? Нифига. Потому что в другой части Библии – Второзаконие называется – содержится прямое предписание взять в жены вдову умершего брата и продолжить род. Тоже Бог сказал, между прочим. Вроде бы противоречие с предыдущим предписанием. Но толкователи говорили о том, что Книга Левит запрещает вострить лыжи в сторону жены еще живого брата и умыкать ее из крепкой советской семьи с целью жениться. Вот таким несознательным элементам и надлежит испытать все прелести гнева Господня. А кто не оставил своим вниманием овдовевшую невестку, тот, наоборот, молодец, медаль ему во всю грудь и благословение его многочисленному потомству. То есть тут правда на стороне Екатерины.

Я это все к чему? Не к тому, чтобы выяснять, кто прав, а кто виноват: там люди куда умнее и компетентнее меня мозги набекрень вывихнули. Я про то, что брак короля и королевы в юридическом и каноническом смысле действительно давал широкое поле для толкования. И вырулить можно было в любую сторону. И совершенно ясно было, что вырулит туда, куда ему надо, тот, кто сильнее. А кто более прав – это представляет чисто академический интерес для всяких там высоколобых теологов.

Я думаю, что права-то как раз была Екатерина. И аргументы, как мы видим, в ее пользу были убедительные, и действовала она всю жизнь, что называется, bona fides, то есть добросовестно, а это тоже важный показатель. То есть она жила с искренним убеждением, что не была женой Артура, а вот женой Генриха как раз была полноправной. Да, я думаю, правда была на ее стороне.

И вот ты такой правый в белоснежном пальто выходишь на железнодорожные пути. Ты хочешь остановить голыми руками мчащийся поезд. Не, ну а что? Ты прав. Значит, бог на твоей стороне. Значит, он поможет тебе остановить этот поезд. И тебе как-то не приходит в голову, что это именно бог в великой мудрости своей устроил мир именно таким образом, что, если стоять на пути поезда, он тебя снесет и размажет. И вряд ли бог вот прямо сейчас все бросит и начнет специально ради тебя менять физические и прочие законы. Это все немножко отдает гордыней, даже если ты в целом хороший человек.

Екатерина бы со мной не согласилась.

Сначала Генрих самоуверенно думал, что аннулирование брака не займет много времени, – верный советник кардинал Уолси добудет соответствующее папское разрешение в кратчайшие сроки и представит его пред ясны королевски очи на блюдечке с голубой каемочкой. А что, делал же он раньше все, что король попросит, вот и теперь пусть сделает. А всю правду ему с самого начала говорить необязательно. Пусть думает, что старается ради французской принцессы и, следовательно, ради англо-французского альянса, а не ради худородной выскочки Анны Болейн, которой тот же Уолси в прошлом запретил выходить замуж за Генри Перси, наследника графа Нортумберленда – как раз из-за ее худородности (автозамена все время исправляет на «худосочности»… Ну наверное, и этот параметр Уолси тоже учитывал). Уолси, конечно, практически сразу все узнал, но тут уж было не до его мнения, потому что «Великое дело короля» (так скоро стали называть дело о разводе) ощутимо запахло керосином.

Уолси как папскому легату не удалось самому вынести решение. Требовалось вмешательство папы римского. А поведение папы во всей этой долгой истории прекрасно описывается одной фразой из рассказа Зощенко: «Хозяин держится индифферентно – ваньку валяет». Для папы все это безобразие было совершенно некстати. Не ко времени.

Бывало, и нередко, что короли с женами разводились. Вон, что далеко ходить, собственная семья Генриха была не совсем благополучна в этом смысле, прямо хоть бери и всех на семейную терапию строем веди. Муж его сестры Марии, французский король Людовик XII, развелся с первой женой, в комплекте с которой и получил королевство. Или другая сестра Генриха, Маргарет (та самая, которая так неудачно лишилась первого мужа в битве при Флоддене), развелась со вторым мужем – и ничего. И Генриху можно было бы навстречу пойти, но момент, повторюсь, был крайне неудачный. Папе жутко не хотелось ссориться ни с Англией, ни со Священной Римской империей. А тут еще императорские войска захватили Рим, и папа оказался фактически пленником императора. И как-то не очень удобно действовать против родственников человека, который держит нож у твоего горла. Удобно, но не очень. А Екатерина приходилась родной теткой императору Карлу V.

Вот почему папа не рвался выносить решение в пользу Генриха. Правда, отправил в Англию специально для участия в бракоразводном процессе своего легата, кардинала Кампеджо, с отеческим напутствием: «Тяни время, гад!» А там, мол, или ишак сдохнет, или падишах, или я. Само как-нибудь рассосется.

Никто своевременно не сдох Само не рассосалось. В Англии начался суд под председательством Кампеджо, на который в качестве ответчицы явилась Екатерина и, опустившись перед королем на колени, заявила, что: а) она была ему верной и любящей женой; б) до брака с ним она была девственницей, так что свои измышления о ее свершившемся браке с Артуром пусть он засунет себе под мантию; в) «нет у тебя ничего на меня, начальник» против нее у короля и суда никаких доводов нет, вот когда они появятся, тогда и приходите. После чего встала и вышла. И больше на заседания не приходила, сколько повесток ей по почте ни отправляли. Она вообще юрисдикцию этого суда не признавала, а считала, что если какие-то вопросы возникают, они должны слушаться только в Риме.

Кампеджо тоже долго засиживаться не стал, даже чаю не попил. Дело, говорит, сложное, мне надо посоветоваться с товарищами в Риме. Нет, по скайпу не могу, его еще не изобрели. Мы посоветуемся, и наш уважаемый папа известит вас о принятом решении. Ариведерчи. Собрал наспех чемоданы и растворился в очереди на посадку на рейс «Лондон, Хитроу – Рим, Фьюмичино» в туманной дали. Больше его в Англии никто не видел. Как и папского разрешения на развод.

Следующие несколько лет король Генрих посвятил попыткам выцарапать у папы нужную бумагу и надавить на Екатерину, чтобы она в этом деле действовала с ним заодно: признала, что никакая она ему не жена. Или, в крайнем случае, ушла в монастырь. В ответ на все эти интересные предложения Екатерина вежливо, твердо, смиренно, в изысканных выражениях посылала царственного супруга непосредственно в пень.

Анна Болейн вышла из тени и постепенно начала вести себя как настоящая королева. Не в смысле «с королевским достоинством», с этим у нее как раз были большие проблемы, а просто много времени проводила с королем, занимала лучшие покои во дворцах, носила королевские драгоценности и собирала вокруг себя придворных, которые, конечно же, понимали, в какую сторону дует ветер. Екатерина на это все взирала с видимым спокойствием, не позволяла себе ни одного недоброго слова в адрес окончательно сбрендившего на своей идефикс (разводе) супруга даже ни разу его козлом не назвала и была неизменно вежлива со своей преемницей. Хотя мнение о ней, безусловно, имела.

Екатерина не только потеряла любовь мужа – это бы еще полбеды или совсем не беда – она начала терять свое королевское положение. У нее постепенно отнимали доходы, имущество, разлучили с единственной дочерью, а в один далеко не прекрасный день лишили и королевского титула. Генрих больше не мог терпеть неопределенность и выдерживать скандалы Анны. Семь лет тянулась эта волынка, сколько можно ждать милостей от природы папы, взять отобрать их у него – наша задача! «Слова Мичурина? Нет, мои! – заявил Генрих. – Потому что Мичурин сказал это про яблоки и груши, а я говорю про верховную власть над церковью!»

Генрих обвенчался с Анной (к тому моменту уже беременной), архиепископ Кентерберийский Томас Кранмер объявил брак Генриха и Екатерины недействительным. Потом последовал Акт о супрематии, который объявлял короля верховным главой церкви на территории Англии. Вот так Англия вступила на путь Реформации. Наверное, самому Генриху это не слишком нравилось. Он в душе был правоверным католиком и очень не любил все эти протестантские штучки. А что поделать? Хотел Анну? Вот тебе Анна, уже даже беременная твоим наследником (ну все так думали). Только она идет в комплекте с религиозными реформами. Так себе комплект, честно говоря, но уж кто за что боролся.

У Екатерины отобрали королевский титул и стали именовать вдовствующей принцессой. Она в своем кругу продолжала называть себя королевой. Последние годы своей жизни Екатерина провела, переезжая по приказу Генриха из замка в замок. Слуг и приближенных рядом с ней осталось совсем мало: слугам нечем было платить, а посещения друзей и переписка с ними были фактически запрещены королем. Императорский посол Эсташ (Юстас) Шапюи как-то прорывался, да и сообщения ловко передавал. Он вообще много сделал, чтобы поддержать королеву и ее дочь, принцессу Марию, которая, кстати, в результате всех этих потрясений стала считаться незаконнорожденной. Шапюи даже вроде бы пытался организовать побег принцессы на континент и вообще защитить ее всеми возможными способами. Потому что существовала ненулевая вероятность, что любящий папаня под давлением новой жены может дочку укокошить, обвинив в измене. А чо она папеньку главой церкви не признает и не хочет называть брак своих родителей позорным кровосмешением, а себя незаконнорожденной? Странная какая-то, ей-богу.

В том числе за положение Марии билась королева Екатерина, когда отказывалась признавать свой брак незаконным. В качестве наказания ее с дочерью разлучили: даже когда Мария была серьезно больна, матери не позволили за ней ухаживать или хотя бы мельком ее увидеть. Здоровье самой Екатерины тоже сильно пошатнулось. Не укрепляло его и то, что она с ужасом была вынуждена наблюдать, как страна коллективно впадает в ересь. Для нее, дочери Католических королей, это был страшный кошмар и дно, ниже которого падать некуда. Все эти переживания ускорили кончину королевы. Впрочем, ходили упорные слухи, что ее поторопили в мир иной с помощью яда. Кто знает, как там было. Вроде уже и незачем было ни Генриху, ни Анне убивать Екатерину: если уж и делать это, то раньше. Если король и его вторая жена предпринимали что-то в смысле отравления неугодных, то получалось у них из рук вон плохо. Но далеко не факт, что предпринимали.

Что сказать про всю эту историю с королевским разводом? Встретились два упрямства, и ожидаемо победило упрямство того, кто держал в руках рычаги власти и не стеснялся эти рычаги использовать. У второй стороны шансы уцелеть и сохранить, хотя бы частично, свое положение были весьма невелики. Но, на мой взгляд, все же были. Дальше только мое предположение, соглашаться с ним совсем не обязательно, а конструктивно критиковать – можно и нужно.

Конечно, Екатерина не должна была врать по поводу брака с Артуром и признавать себя незаконной сожительницей короля, это было бы полным безобразием, тут и говорить не о чем. Мне кажется, в какой-то момент ей следовало оглядеться вокруг, «трезво содрогнуться», понять, что лучше уже не будет, – и согласиться на жизнь в монастыре. Существовала точка зрения, что принявший монашество человек удаляется от мира, переходит на совсем другой уровень и мирские узы его больше не связывают. Так что оставшийся в миру супруг мог с чистой совестью вступить в новый брак.

Эта точка зрения не была бесспорной, и, разумеется, могли набежать всякие больно сведущие в теологии умники со своими ценными противоположными мнениями, но все частности можно было бы благополучно утрясти, приложив некоторые усилия. Уж Генрих бы расстарался, да и папа вряд ли стал бы чинить препятствия в этом вопросе: от мирного решения проблемы ему была бы сплошная польза. Уж он бы поспособствовал тому, чтобы Екатерина смогла уйти в монастырь на своих условиях, и помог бы защитить права ее дочери. И император остался бы доволен: впрягаться за тетю и кузину у него желания не было, а тут можно было с покер-фейсом во всю гамбургскую физиономию заявить: «Дражайшая тетушка решила уйти в монастырь, она у меня очень благочестивая, у нас вся семья такая, тетя, я тобой горжусь, так держать. Развод? Какой развод? Война с Англией? Какая война с Англией? Ах, оставьте, у нас сплошная дружба и тесное сотрудничество».

Теоретически рассуждая, какие преимущества могла бы извлечь Екатерина из своей уступки?

Во-первых, не было бы всех этих унизительных выяснений, кто с кем спал-не спал, и последующих манипуляций с титулами. Никаких «вдовствующих принцесс». Королева ушла в монастырь – и баста. Никаких репутационных потерь вообще, наоборот: благочестивая королева настолько благочестива, что не смогла жить на помойке, в которую превратился английский королевский двор.

Во-вторых, раз брак не аннулируется, значит, положение дочери, рожденной в этом абсолютно законном браке, остается неизменным. Какой смысл теперь лишать ее статуса законной наследницы? Да никакого. Мария, конечно, уступала бы сыновьям отца, рожденным во втором браке, зато стояла бы впереди всех последующих дочерей в очереди за короной. Шансов занять престол у нее оставалось бы немного, зато ее можно было бы выдать замуж за какого-нибудь приличного принца, потому что никаких сомнений в ее статусе не возникало бы. Как показывает практика, солнце не всем на планете одинаково светит. Принцессе оно светит все же немножко иначе, чем простой проводнице незаконнорожденной леди. И брак принцессе светит более выгодный, тут не поспоришь.

В-третьих, не пришлось бы Генриху рвать с Римом и сворачивать на путь Реформации, начиная новый масштабный проект под названием «Англиканская церковь». Насколько это было бы хорошо для страны, можно спорить, но для Екатерины, останься Англия под крылышком Рима, однозначно было бы хорошо. И окончательного роспуска монастырей, кстати, можно было бы не бояться: как их упразднишь, когда у тебя в монастыре бывшая жена? Чтобы она у тебя на пороге дворца появилась, требуя свои законные квадратные метры жилплощади и алименты, потому что ей больше некуда идти? Нет уж, пусть сидит, где сидит, мы тому монастырю еще и деньжат подкинем на обзаведение новыми предметами культа и вообще на безбедную жизнь.

Могли Екатерине перепасть и бонусы из серии «пустячок, а приятно». Ну например, к ней бы хорошо относился бывший муж. Несказанно благодарный за такую серьезную уступку, он бегал бы вокруг с вопросами «Чего изволите?», старался бы удовлетворить любое желание своей бывшей жены и соглашался бы на любые условия. За неимением бывших мужей не могу сказать, является ли такое поведение разлюбившего тебя мужчины каким-то особенным благом, но, думаю, в любом случае это лучше, чем бывший муж, ежеминутно мечтающий, чтобы ты поскорее сдохла, да еще имеющий в своем распоряжении средства твою кончину максимально приблизить. Ну и дожить до того момента, когда король бросит свою лахудру, и посмотреть, что дальше будет, Екатерине тоже могло быть интересно. Если неинтересно, то она прямо натурально святая, тогда ее место точно в монастыре, а не среди обычных грешных людей с их суетными страстишками и вульгарным любопытством к жизни ближнего своего.

Екатерина, как известно, таким путем не пошла и стояла насмерть за свои убеждения, хотя уже под конец и не надеялась что-нибудь выстоять. Ну как – не надеялась… Она не могла не видеть, что происходит вокруг, но, видимо, продолжала верить, что наведенный злой ведьмой (Анной Болейн) морок внезапно рассеется, ведьма испарится, а король стряхнет оцепенение, оглянется по сторонам и в ту же секунду станет тем прекрасным принцем, который когда-то выбрал ее в жены. Вернется к ней, законной супруге, которую положено любить просто потому, что она законная супруга, и будут они продолжать свою счастливую семейную жизнь прямо с того места, где в прошлый раз закончили. Потому что так правильно. А как оно происходит в реальной жизни – да по барабану, мы будем ориентироваться на то, как должно быть по нашим религиозным представлениям.

Вот странно, казалось бы, немолодая и неглупая женщина, довольно сложную жизнь прожила, а искренне верила, что можно дважды войти в одну реку. Такая наивность у них – фамильная, Марии это тоже передалось. Они с мамой обе были любительницы паровозы на полном ходу останавливать. И ни одна не преуспела, хотя в вере своей были крепки и несгибаемы. Вот, кстати, доказательство того, что постулат «Главное – верить, и все получится!» работает не всегда. Желательно еще и связи с реальностью не терять.

Ну, по возможности, конечно.

Это, кстати, мораль сейчас была.

Анна Без Головы, или Как важно не промахнуться со статусом в соцсетях

Главная героиня: Анна Болейн, королева-консорт Англии.

Место действия: Англия.

Время действия: примерно 1501–1536 годы

Браться за описание жизненного пути второй жены Генриха VIII – дело трудное, нудное и неблагодарное, потому что ранее за это описание брались все, кто только мог дотянуться до клавиатуры. В том числе те граждане, которые смутно представляют, кто такой этот самый Генрих VIII, как его фамилия по паспорту и в каком веке он жил и царствовал. Уж больно увлекательная история любви видится во взаимоотношениях короля Генриха с Анной Болейн. А если еще сериал «Тюдоры» на эту тему посмотреть, так вообще можно вообразить себе такой накал чувств, из-за которого мягкая мебель в королевских помещениях должна была самовозгораться от одного присутствия сладкой парочки. Джонатан Рис-Майерс и Натали Дормер так старательно изображали отпечаток страсти на лицах, так спортивно кидались друг другу в объятия (прямо по Аверченко: «Не помня себя, он судорожно прижал ее к груди, и все заверте…»), в таких развратных позах возлежали на всех доступных горизонтальных поверхностях, что основательно сбили прицел неискушенным зрителям. Мол, в первую очередь там была любовь, потому король и бросил свою прежнюю жену. А все остальное – отговорки и побочные эффекты светлого и могучего чувства.

Я вот прямо чуть ли не с лупой и микроскопом наперевес вглядываюсь во все известные мне обстоятельства данной истории и упорно вижу на первом плане две вещи, которые мне представляются самыми важными. Первое: брак Генриха с Анной стал катализатором для религиозных реформ, с помощью которых Англия круто сменила свой политический курс. Второе: Анна стала матерью королевы Елизаветы I. Боюсь, что любовь в полном смысле слова там и не ночевала. Старею я, наверное, раз везде сначала вижу не любовь, а политику. Ну или там финансы. Так что сплетничать про Анну с Генрихом и их матримониальные[21] приключения мне не очень интересно. Но, как говорится, взялась за династию Тюдоров – не обойти генриховских жен, как ни старайся.

Об Анне Болейн столько информации (хоть иной раз и противоречивой), что говорить и писать о ней – Анне, а не информации – можно при желании круглыми сутками. У меня желания нет, я ночью спать люблю. Поэтому взяла у сына-пятиклассника тетрадь по литературе, чтобы посмотреть, как нынче модно составлять план сочинения. Оказалось, ничего особенного – так же, как во времена моей пионерской юности. Значит, надо составить план и шпарить по нему, по возможности не отклоняясь. Дисциплина – наше все.

Итак, план:

1. Происхождение.

2. Образование и записи в трудовых книжках.

3. Внешность.

4. Кто придумал брак.

5. Развод короля и его последствия.

6. Свадьба, рождение ребенка.

7. Обвинение.

8. Казнь.

Да, возможно, последние два пункта содержат спойлер. Хотя мне трудно представить человека, который не знает, как окончила свое бренное существование вторая жена Генриха VIII. Но это у меня уже деформация: начиталась я про этих Тюдоров, теперь думаю, что все, как я.

Так вот, пункт номер один – происхождение. Принято считать, что по отцу Анна происхождения более чем скромного, а благородная кровь у нее в организме исключительно от матери. Но тогда невольно возникает вопрос: как так получилось, что ее мать, девушку из благородного семейства Говардов, дочь графа Суррея, впоследствии герцога Норфолка, выдали замуж за худородного выскочку, который вот буквально только что щи лаптем хлебал, а разбогател исключительно благодаря бесценному своему качеству – умению без мыла влезать повсюду?

Да ладно, не такие уж эти Болейны были кошмарные в плане происхождения, правила плетения лаптей и вкус щей им были мало знакомы. Конечно, были у них в роду торговцы (довольно богатые, кстати) и мелкие землевладельцы, но попадались и лорды с леди, и даже какие-никакие графья, то есть их наследники. Потому что кушать обычно хочется всем, даже, как ни странно, лордам и леди, вот они и вступали в брак с теми, кто мог достойно подпитать и одеть их хрупкие организмы. Вот с Болейнами, например. И пусть злые языки клевещут, что настоящая фамилия этой достойной семейки Буллен, а Болейнами они стали исключительно выпендрежа для. Все равно Суррей был смертельно рад пристроить дочку за такого перспективного и пробивного парня, как Томас Болейн. Тем более тот иностранными языками владеет и по карьерной лестнице так уверенно вверх топает, и вообще дипломат из-за границы может тестю настоящие джинсы привезти. А у дочки, скажем прямо, приданое не ахти какое. Потому что хорошее отношение короля приходится иногда покупать поместьями и деньгами, где тут на безбедную дочкину жизнь напасешься, когда все на короля уходит. И Болейну от брака тоже сплошная польза: родство с представителями высшей знати существенно увеличивало шансы на жизненный успех. А жизненный успех – это то, что папаня Анны всю жизнь ценил превыше всего. Выше всяких там дурацких родственных чувств.

Дети тоже должны были стать частью жизненного успеха гражданина Болейна. Поэтому надо было дать им образование и ввести в приличное общество. Еще по малолетству Анну отправили ко двору Маргариты Австрийской, регентши испанских Нидерландов. Там ее многому научили в смысле различных наук, а также пения, танцев, верховой езды, рукоделия и прочих достойных занятий. Уже тогда Анна умудрилась стать заметной при большом, многолюдном и прогрессивном европейском дворе. Как правильно замечал в своей песне Андрей Губин про данную категорию молодых особ, «Такие девушки – как звезды!» Где эти звезды ни появляются, слышен дружный хруст мужских позвонков, спровоцированный сворачиванием шей. Преимуществами, которые дает привлекательность, девушки типа Анны Болейн пользуются лет до семидесяти включительно. Если доживают, конечно.

Отшлифовала Анна свое образование и приобрела внешний лоск уже при французском дворе, потому что родственники ухитрились пропихнуть ее вместе со старшей сестрой Марией в свиту сестры короля Генриха VIII, которая отбывала во Францию, дабы стать женой тамошнего престарелого короля. Недолго, как говорится, музыка играла, потому что французский король и полгода не протянул в условиях счастливой семейной жизни, и его вдова вернулась на родину. Но ее фрейлина Анна Болейн во Франции подзадержалась, ей хватило времени, чтобы уподобиться настоящей француженке – соблазнительной и следующей самым модным тенденциям в одежде, манерах и развлечениях. Она и была похожа больше на француженку, чем на англичанку: худая, высокая, черноволосая, черноглазая, с выразительными чертами и убийственным шармом. Неудивительно, что Генрих VIII, завидев ее при своем дворе и разглядев как следует, обалдел. Еще бы, такая экзотика!

Сам-то Генрих всю жизнь предпочитал дам покрупнее и попышнее, светловолосых и спокойных. Ну вот как Мария Болейн, например, которая и стала для начала его любовницей и довольно долго в этом статусе просуществовала. Ей и мужа нашли скромного и покладистого, все честь по чести. Знаменит тот муж в основном двумя вещами: собственно, тем, что он был мужем Марии Болейн, и тем, что его как-то играл Бенедикт Камбербэтч. Согласитесь, уже весомо. Не всякий удостоится.

Анна же в смысле замужества поставила себе планку куда выше, чем сестра. Нет, на короля она не зарилась. Болейны и Говарды были, безусловно, граждане сильно отмороженные амбициозные, но не настолько, чтобы набиваться в ближайшие родственники самому королю. Да и королева, Екатерина Арагонская, была жива и здорова. Поэтому всяких шальных мыслей о новом королевском браке не возникало ни с той, ни с другой стороны.

Зато у Анны возникла взаимная симпатия с Генри Перси, наследником графа Нортумберленда. Видимо, там действительно были искренние чувства, все вот эти вот любовь, комсомол и весна. И дело вполне могло дойти и до свадьбы, но тут вмешался кардинал Уолси и вынудил Генри Перси разорвать тайную помолвку. Об Анне Уолси отозвался крайне пренебрежительно: дескать, кто она такая, что посмела вообразить себя парой мальчику из хорошей семьи. У него уважаемые папа и мама, у него английская спецшкола в элитном районе, у него консерватория, у него МГИМО, крутая тачка и импортные шмотки. Что тут забыла эта гопница с района? Вообще, со стороны Уолси эта непримиримая борьба за чистоту крови старых дворянских семей выглядела немного странно, потому что сам-то он происхождением не слишком вышел, его называли «сыном мясника». В любом случае, обидев Анну, он довольно сильно налажал. Генри Перси женился, на ком было велено – на дочери графа Шрусбери, и всю жизнь они с супругой испытывали друг к другу стойкое и полностью взаимное чувство – ненависть. Анна, прямо как Лариса Гузеева в роли Ларисы Огудаловой, драматически воскликнула: «Я не нашла любви, так буду искать золота!». И записала себе в ежедневник: «Не забыть при случае устроить кардиналу Варфоломеевскую ночь[22], утро стрелецкой казни и последний день Помпеи, чтоб знал, как в чужую любовь с ногами влезать!» И три раза красным фломастером подчеркнула.

Как-то так получилось, что девушка, которая была недостаточно хороша для будущего графа Нортумберленда, внезапно стала очень даже хороша и дико желанна для действующего короля. У Генриха в жизни совпало много факторов, которые определили дальнейшую судьбу Англии. Прежде всего – отсутствие прямого наследника. Все его дети от Екатерины Арагонской родились мертвыми или умерли сразу после рождения, кроме одной дочери. А дочь – наследник ненадежный. Тут только отпусти вожжи – сразу попрут изо всех щелей дальние родственники хотя бы минимально королевского происхождения, такая свара за корону начнется, что ой мама, сразу Войны Роз вспомнятся тем, кто про них уже неосмотрительно забыл. Нужен прямой и безусловный наследник – сын. Причем Генрих убедился, что отцом мальчика он стать способен: как мы знаем, его любовница Бесси Блаунт сына ему уже родила. Может, вот этого незаконного сына наследником сделать? Рискованно: подданные могут его не принять – ведь он незаконнорожденный! – и затеять смуту.

А тут еще туда-сюда ходит красотка Анна Болейн, на нервы действует своей нетипичной внешностью и нетипичной же недоступностью. И в королевскую койку не спешит, хотя ей было многократно вежливо и культурно предложено. Нет, побеседовать, потанцевать, на охоту съездить – это она да, это пожалуйста, а остальное – ах, оставьте. Видимо, внимательно проанализировала жизненный путь своей сестры, которая королю уже надоела и стала не нужна.

А Генрих, постоянно думавший, что делать с наследованием короны, постепенно додумался до того, не развестись ли ему с женой и не жениться ли снова. А если жениться, то почему бы не на Анне, чем она хуже других? Лучше даже. Светская, общительная, законодательница моды, вот это все. А главное – королю нравится. Анна согласилась с его доводами и стала умело подогревать его решимость, как бы невзначай намекая: «Я б для батюшки-царя родила богатыря». Плюс бонусом обещала невиданные доселе сексуальные утехи.

Когда различные высоконравственные моралисты обвиняют Анну Болейн в том, что она разбила семью Генриха и стала причиной религиозного раскола в стране, они забывают предложить свои варианты правильного поведения для женщины, на которую положил глаз сам король. По-моему, существовало всего два варианта: первый – стать любовницей, второй – вести себя так, как она и повела, согласившись ждать его развода и последующей женитьбы на ней самой. Выбери Анна первый вариант, те же моралисты затоптали бы ее большими сапогами как нравственно неустойчивую особу. Вот так вот, и в шапке дура, и без шапки она же. А не дура, так тварь распущенная. А король, который ее преследовал домогательствами и не оставлял выбора помимо двух изложенных выше вариантов, – он белый пушистик. Он не виноват, он что-то захотел – ему вынь да положь.

И потекли долгие годы бесплодных попыток добиться аннулирования королевского брака. Екатерина Арагонская категорически отказалась идти на любые уступки. Папа римский сильно не хотел огорчать императора – родного племянника Екатерины. Уолси бился как рыба об лед, силясь угодить своему королю. А Анна постепенно заполучала все бо́льшую власть над царственным поклонником. Она довольно часто открывала ежедневник, где у нее была вписана напоминалка, подчеркнутая красным фломастером. В результате Уолси, не достигший по итогам квартала плановых показателей своей деятельности, лишился бонусов и вообще попал в опалу и под следствие. Во время расследования он умер, а то не миновать бы ему казни за госизмену. В кругу королевской фаворитки кардинала достойно помянули развеселым представлением, в котором по сюжету черти тащили новопреставленного верного королевского слугу в ад. Будущая королева вообще показала себя крайне тактичной, ага.

Со временем Анна осмелела настолько, что позволяла себе высказываться о своей пока еще госпоже Екатерине Арагонской – мол, она ненастоящая королева, просто невестка короля, вдова его покойного брата. Кроме того, пыталась вмешиваться в политические решения и интересовалась протестантской религией, чувствуя полную поддержку короля. Генрих действительно всегда был на стороне своей фаворитки, всячески возвышая ее и ее родственников, которые только успевали подгребать к себе лопатой различные блага, сыпавшиеся на них как из рога изобилия. Правда, помереть из-за любви Генрих оказался не готов. Когда вспыхнула эпидемия потницы – это была такая очень заразная форма гриппа, похлеще китайского коронавируса – и Анна заболела, король быстренько надел маску с респиратором, закупил в ближайшем супермаркете пять мешков макарон, ящик тушенки и бочку эля и укрылся в подземном бункере смотался от нее подальше. И из безопасного места посылал заверения в любви и какую-то самостоятельно приготовленную хрень, которую он называл лекарством. Дескать, укрепляйте организм, принимайте меры, капли настойку датского английского короля пейте, кавалеры и дамы. А король сам в карантине посидит, от греха подальше.

То ли Анна заболела в легкой форме, то ли такую, как она, никаким коронавирусом не убьешь, но она не сыграла в ящик, как многие надеялись, а выздоровела вопреки благодаря современным ей лекарственным препаратам. Что еще раз доказывает – сильный и здоровый организм способен сам справиться с вирусом.

Но это все детали, хотя и весьма показательные в смысле истинного отношения короля к любимой женщине. Главное, что Анна постепенно становилась некоронованной королевой Англии, а вот коронованной ей стать как раз не давали. А без статуса жены ты в глазах мировой общественности – простая наложница, если не сказать другого слова. Да, постель с королем Анна до поры до времени не делила. Но общественности было на это наплевать, разве что она, общественность, еще больше убеждалась в коварстве королевской – пусть потенциальной – любовницы, решившей влезть на место законной королевы. Поэтому надо было срочно что-то решать со статусом. Генрих даже присвоил Анне титул маркизы Пембрук в своем праве, освободившийся после смерти знаменитого Джаспера Тюдора. С таким титулом Анна взобралась на ту же почетную ступеньку пьедестала, где с комфортом располагалась высшая знать королевства, включая родственников и друзей самого короля. И покои отосланной от двора Екатерины заняла. То есть вроде бы уже была достойной кандидаткой на роль королевской невесты. «Кому и кобыла маркиза невеста!» – тонко иронизировали подданные над любовными пристрастиями обожаемого монарха.

«Великое дело короля», то есть развод, длилось долгих семь лет. И неизвестно, чем бы закончилось, если бы на должность советника не был приглашен некий Томас Кромвель, который ранее служил под началом покойного Уолси. В пылу консультаций на тему «Как заставить папу одобрить развод» всплыл вопрос: а зачем нам папа? Он нам кто? «Это папа ваш – Студебеккер папа?» Он нам «не мать, не сестра и не любовница». В сад папу. Всех в сад. Мы и сами церковные дела в королевстве вершить можем, без внешнего управления – чай, не дурнее прочих. У нас теперь король будет главой церкви в Англии. И спрашивать ни у кого разрешения не будет ни в делах светских, ни в делах церковных. Так сказать, власть по принципу «одно окно», как в МФЦ. То есть фактически утверждалось главенство внутреннего церковного права над международным. Уничтожались довольно действенные сдерживающие рычаги, с помощью которых римский понтифик мог осадить зарвавшегося государя. Теперь над английским королем не оставалось никакой власти, кроме Бога: звездное небо над головой и нравственный закон внутри… Хотя о чем это я, какой там нравственный закон внутри Генриха VIII? Как говорится, совесть при вскрытии не обнаружена.

Резко возрастал, правда, риск схлопотать по кумполу и лишиться короны благодаря усилиям иностранных правителей – добрых католиков, которые могли счесть Англию, лишенную покровительства Рима, легкой добычей. Но Генрих, видимо, рассчитывал на свое умение держать удар, да и идти на попятный в деле с разводом не хотел. Коней на переправе не меняют, вот это вот все. Опять же деньги можно теперь в Рим не посылать, нехилая такая сумма будет оставаться в бюджете. А денежный фактор – он имеет свойство перевешивать многие другие доводы.

На том и порешили. Томас Кромвель внес в парламент акты, в которых английскому духовенству горячо не рекомендовалось выполнять приказания папы римского в ущерб интересам короны и обращаться к нему за судебным решением. На удачно освободившееся место архиепископа Кентерберийского был назначен Томас Кранмер, совместный ставленник семьи Болейнов и лично Томаса Кромвеля. И то верно – свой человек на таком важном посту не помешает. Он долго кобениться не будет, когда надо будет вопросы порешать.

Анна все эти нововведения всецело одобряла. И не только потому, что они ее приближали к заветной короне. Она интересовалась протестантским движением, читала соответствующие книжки, подсовывая их царственному возлюбленному, а значит, разрыв с Римом ее нисколько не огорчал.

Наконец Генрих и Анна тайно поженились. Анна уже была беременна. Генрих, разумеется, усмотрел в этом факте знак особого расположения к нему Бога и дал соответствующую отмашку новому архиепископу. Кранмер объявил брак короля с Екатериной Арагонской незаконным, а с Анной Болейн, наоборот, законным и угодным Богу вот прямо со всех сторон. Была запланирована (и состоялась) торжественная коронация в Вестминстерское аббатстве, чтобы подданные понимали, кто есть кто и что вот такова воля короля. Не нравится? А никто не обещал вам нравиться!

Не нравилась Анна практически всем. Некоторые аристократы были на ее стороне, но разве что в надежде урвать побольше плюшек благодаря близости к новой королеве. В основном же ее не одобряли. Простой народ на то и простой, чтобы понимать происходящее без излишних сложностей и выказывать свои чувства с помощью ясных и понятных выразительных средств, как то: матерные частушки, уничижительные прозвища, грубые выкрики, в крайнем случае – зловещее молчание. Видимо, все эти средства подданные из простых сословий отработали на Анне Болейн во время ее торжественного проезда по городу в Тауэр, где полагалось провести ночь перед коронацией. Народ в основном мрачно безмолвствовал, но раздавались и разговорчики в строю. Люди обсуждали внешность новой королевы, пытались разглядеть под воротником зоб, шушукались о якобы имеющемся шестом пальце – ведьма же, что с нее взять. Какой-то мужик выразился в том смысле, что будь он, мужик, королем, он ни за что не женился бы на этой Нан Буллен, как ее называли, намекая на низкое происхождение. В переводе на современный язык – «ябневдул». Ехидничали насчет уже заметной беременности королевы-выскочки. Чепчики в воздух не бросали и «Да здравствует королева!» почти не кричали. Потому что поддерживали Екатерину Арагонскую и возмущались низким уровнем социальной ответственности королевской фаворитки. Отношение народа как-то не очень монтировалось с выбранным Анной статусом в соцсетях девизом – «Счастливая жена и мама» «Самая счастливая».

Лорд-мэр потом получил нагоняй: почему, мол, не радостны лица простых англичан? На что раздраженно ответил, что не властен над людскими сердцами. Слабак! Эх, не было у него перед глазами передового опыта Северной Кореи, нечего было перенять и приспособить под свои реалии. А то бы народ в едином порыве горько плакал или радостно смеялся под участливым взглядом компетентных товарищей, армии и полиции. А кто недостаточно радостно смеется или недостаточно горько плачет, к тому принять решительные меры как к неблагонадежному. А эти развели, понимаешь, английскую демократию. Не любят они королеву, ишь какие. Полюбите!

Папа Климент, который не мычал, не телился, когда его просили определенно высказаться во время процесса о разводе Генриха и Екатерины, сейчас встрепенулся и выдал английскому государю свадебный подарок – отлучение от церкви. Но Генриху отступать было уже некуда. И новой жене он велел не волноваться и родить богатыря ему к исходу сентября.

До исхода сентября не дотянули: роды начались в начале этого месяца. С богатырем тоже не сложилось. Папа хотел мальчика, а родилась девочка – Раиса Захаровна Елизавета Генриховна. Знать бы сразу, что она станет великим правителем, тогда, возможно, ее появление на свет сопровождалось бы более позитивными эмоциями, чем разочарование. А так у папы Генриха сильно покачнулась вера в светлое будущее и в одобрение своих действий со стороны Бога. Но надежда на сыновей еще оставалась. Поэтому Генрих делал все, чтобы укрепить положение своей новой семьи и свою роль как главы церкви.

Был издан Акт о престолонаследии, подтверждавший наследственные права маленькой Елизаветы, а также отстранение от трона дочери Екатерины Арагонской, Марии. За ним последовал Акт о супрематии, окончательно провозглашавший короля главой церкви в Англии, а венчал всю эту конструкцию Акт об измене – специально для тех, кому что-то там не нравится в первых двух актах. Кто не признает второй королевский брак и отказ подчиняться папе, тот изменник проклятый, агент Рима, пятая колонна, и того уж точно пристроят под топор, можете не сомневаться. Многих по этому делу осудили, в частности престарелого епископа Фишера и личного друга короля, бывшего лорд-канцлера[23], гуманиста Томаса Мора. На старшую дочь Генриха оказывали давление, чтобы она признала брак своих родителей недействительным, себя – бастардом, а отца – главой церкви. Мария решительно отказывалась, поэтому папа ее своей милости лишил и запретил видеться с матерью, жившей в далеком замке в очень стесненных условиях, фактически под домашним арестом.

Вообще-то Генрих начал довольно быстро тяготиться своей новой супругой. Сына пока не родила. Ничего особенного в сексе ему не открыла, никакого неба в алмазах не показала. Баба как баба, да еще и не в его вкусе. Во все лезет, вмешивается. Душой и телом возле нее не отдохнешь. Невозможно прийти в апартаменты жены и там спокойно посидеть на диване в трусах с кружкой пива: у нее там вечная тусня, мужики какие-то, все танцуют, музицируют, глаза закатывают, о высоком говорят. Нет, Генрих и сам любил музыку и развлечения, но не каждый же день, мать вашу!

А еще эта Анна орет все время, скандалит, права качает. Вот Екатерина так не делала, она мужу всегда угодить старалась, а эта как циркулярная пила с утра до вечера. Это она его заставила Мора казнить! Это она его старшую любимую дочку унижает, даже отравить ее грозила, заставила прислуживать маленькой Елизавете. То, что он сам одобрил все эти меры и даже подумывал, не обвинить ли Марию в измене, Генрих, видимо, и не вспоминал. Это очень удобно, когда во всем виноваты другие, а ты сам стоишь весь в белом и выглядишь жертвой подлых злодеев.

Да, а еще Анна исповедует явно протестантские идеи. Задолбала всякие крамольные книжечки подсовывать. Неужели непонятно, что уход от власти Рима и последовавшее за этим разорение монастырей не означают, что он, король, стал еретиком. Вовсе нет, он правоверный христианин, в душе добрый католик, просто ему нравится лично командовать церковью и стричь с нее доходы. И его не устраивает, в каком направлении благодаря Анне пошла религиозная политика страны – в какие-то лютеранские дебри. «Нет уж, мы пойдем другим путем… Не помню, кто сказал, – подумал Генрих. – Мор, наверное. Теперь у него уже не спросишь».

А королева из Анны такая, что перед людьми стыдно, ей-богу! Где сострадание, где милосердие, где разумность и способность принимать правильные управленческие решения? Такую регентом уже не оставишь, она завалит всю работу отдела легонькой промышленности. Вернулся домой из командировки, а у тебя в столице шотландцы бухают за свою победу. Или еще кто-нибудь.

В общем, стал Генрих посматривать, а то и похаживать налево. Придворные хихикали в кулаки. Анна скандалила, потому что никак не могла предположить, что бумеранг и в ее сторону прилетит. Вторая ее беременность закончилась выкидышем. Но все же Анна была еще молода, да и любовь к ней короля не прошла окончательно. Поэтому ей удалось забеременеть еще раз, и все вроде бы предвещало благополучный исход.

Но что-то опять пошло не так. Для начала в изгнании умерла Екатерина Арагонская. Хотя по этому поводу при дворе устроили торжество и радовались, что теперь «не грозит никакая война», радость эта была не совсем искренняя. Анна внезапно поняла, что живая Екатерина выступала для нее самой, Анны, какой-никакой гарантией королевского положения. Потому что брось Генрих Анну – и ему пришлось бы вернуться к Екатерине, а он этого категорически не хотел. Теперь же он Анну бросит и не будет ничем связан, сможет жениться на другой. Тем более эта другая уже, кажется, появилась: Анна как-то застала свою фрейлину Джейн Сеймур сидящей на коленях у короля. Она на них, конечно, ужасно наорала, но уже и сама понимала, что прежнее свое влияние потеряла навсегда.

Кроме того, в один прекрасный день произошло тревожное событие: Генрих во время турнира умудрился навернуться с лошади всем организмом, будучи в тяжелых доспехах, и чуть не расшибся вдребезги. Упал очень неудачно: попал под лошадь, прямо как Остап Бендер. Говорили, что он пару часов лежал без сознания и никто не знал, выживет ли он. Формально у Анны появились шансы стать регентом при малолетней дочери-королеве. Но она понимала, что в случае смерти короля почти все придворные дружно ломанутся к леди Марии и призовут ее на трон, невзирая на формальное признание ее бастардом, а саму Анну с удовольствием затопчут вместе с дочерью. Так что смерть короля не сулила его супруге ничего хорошего. Генрих выжил, но падение фатально сказалось на его здоровье и психическом состоянии.

В довершение всего у Анны постепенно возникло противостояние с советником Генриха, Томасом Кромвелем, хотя раньше они были в одной лодке. Анна, решив, что она сильна и ей все дозволено, высказывалась против Кромвеля и даже однажды заказала проповедь про хорошую царицу и дурного советника, которая была прочитана во время торжественного публичного богослужения. Кромвель понял, что его дело труба, если не принять мер, и начал по возможности копать под королеву.

Прямо в день похорон Екатерины у ее преемницы случился очередной выкидыш, причем поговаривали, что мертворожденное дитя оказалось мальчиком. Теперь всем было понятно, что недолго Анне сидеть на троне. Но оказалось, что и жить ей осталось недолго. Любящему супругу теперь позарез требовалось избавиться от Анны, чтобы успеть осуществить проект «Законный наследник» с другой женщиной. Как избавиться? Развод? Это само собой, но куда ее девать физически? Монастыри обречены. Сослать в глушь, в Саратов? Опасно: мало ли что там замутит эта политически активная барышня. Сиди и бойся, как бы тебе по наущению бывшей жены нож между лопаток не воткнули. Нет, проблему надо решать радикально.

Мне странно слышать и читать риторические вопросы, как король мог отправить на смерть женщину, которую он когда-то любил. Даже если в наши дни посмотреть на иные пары в процессе развода или после него, становится ясно, что дай им волю, они бы друг другу бошки начисто поотрубали. А не делают этого просто потому, что не могут. А Генрих мог. Так что дальнейшие события случились прежде всего по воле Генриха, хотя и Кромвель носом землю рыл, стараясь освободить своего повелителя (а заодно и себя) от неудобной королевы.

Генрих заявил, что его брак недействителен, потому что жена опутала его с помощью колдовства. И началось. Арестовали и пытали музыканта Марка Смитона, который в покоях королевы часто бренчал на лютне. Музыкант, не выдержав пыток, заявил о том, о чем его и просили заявить: о любовной связи с королевой. Следом арестовали еще пятерых молодых людей, в том числе брата Анны Джорджа и ее же давнего поклонника поэта Томаса Уайетта. Этих пятерых пытать было не комильфо ввиду их благородного происхождения, поэтому они все дружно и с возмущением отрицали свою вину и вину Анны. В итоге соскочить удалось только поэту (вот она, великая сила искусства), остальных же признали виновными в шашнях с супругой короля. В том числе ее родного брата. Говорят, против Джорджа свидетельствовала его собственная жена, с которой у него были очень плохие отношения.

Анну арестовали и доставили в Тауэр. Предстоял суд. От предъявленных обвинений офигели все – и сторонники Анны, и ее противники. Там и колдовство упоминалось, и измены чуть ли не с каждым встреченным на пути мужчиной, включая брата, и злоумышление убить короля в составе группы лиц по предварительному сговору. Доказательства, которые собрало следствие, были уровня «они были между собой знакомы и иногда разговаривали». Видя такое безобразие, Анну начали жалеть даже ее враги. Тем более в суде она защищалась очень достойно, в пух и прах разбивая нелепые доводы обвинения. Но ее это все равно не спасло, потому что исход суда был предопределен заранее, и попробовал бы кто из пэров Англии раздражать короля своими сомнениями. Вот только Генри Перси, будучи в составе судейского жюри, догадался в обморок грохнуться, чтобы не участвовать в вынесении смертного приговора своей бывшей возлюбленной. А вот ее дядя, герцог Норфолк, никуда грохаться не стал, а, наоборот, громогласно жалел несчастного, обманутого короля и решительно осуждал свою подлую и коварную племянницу.

В связи с обвинением в измене Анне предстояла казнь путем сожжения на костре. Но король – он же отец родной своим подданным и самый человечный человек: несмотря на все те ужасные страдания, которые Анна принесла ему своими вымышленными изменами, он заменил сожжение на отсечение головы. А если не будет артачиться и признает свой брак недействительным, а маленькую дочку бастардом, то и воды в бассейн нальем вместо отечественных палачей, работающих по старым технологиям, выпишем классного специалиста из Кале с новомодным орудием производства – мечом вместо пошлого топора. А он, между прочим, по двойному тарифу работает, но ладно уж, как на жену не разориться, пусть и бывшую. Видишь, какой муж у тебя заботливый, а ты, гадюка, ему столько неприятностей причинила!

Брак был аннулирован, «любовники» Анны казнены. Анна в ожидании смерти держалась в высшей степени достойно. Если бы она вела себя так в пору своего триумфа, глядишь, и получилось бы у нее стать настоящей королевой и завоевать любовь подданных. Она молилась, просила передать слова раскаяния королевской дочери леди Марии, которую когда-то обижала и унижала, ни слова дурного не сказала о короле. Хотя нервы у нее иногда сдавали, а у кого бы не сдали?

Приговор был приведен в исполнение на эшафоте возле Белой башни Тауэра. Похоронили Анну в часовне Святого Петра в оковах (это не Анну заковали в цепи, это часовня так называется). Она там оказалась в теплой компании Мора и Фишера. Позже присоединились Кромвель, Екатерина Говард и Джейн Грей.

Анне удалось остаться в истории: 1) шлюхой и ведьмой; 2) мужественной, умной и достойной женщиной; 3) великой любовью одного великого короля и предметом вожделений длинного ряда других товарищей; 4) движущей силой глобальных политических перемен в стране, после которых Англия уже не могла стать прежней; 5) матерью прославленного монарха. Неплохой набор. Мало кому дано. Вот только со статусом она промахнулась. Какая же она «Самая счастливая»? «Самая знаменитая» или там «Незабываемая» было бы более правильно. Хотя тоже самоуверенно, конечно.

Мораль: если мужчина готов ради вас бросить прежнюю жену, вероятность того, что он бросит и вас, стремится процентам к девяноста пяти. Ну его, уезжайте лучше в свой замок, меньше проблем наживете. А если потащится за вами, вы ему скажите, что у вас был контакт с больными потницей или коронавирусом, потому что вы недавно в Милан за шмотками гоняли. Он тогда сам от вас сбежит, на ходу натягивая респиратор. Что от него и требуется.

Серая мышь, или «Господин назначил меня любимой женой!»

Главная героиня: Джейн Сеймур, королева-консорт Англии.

Место действия: Англия.

Время действия: 1508–1537 годы

Я заметила, что в популярной психологии лозунги типа «Ведь ты этого достойна!», «Будь собой!» и «Пусть тебя любят такой, какая ты есть!» изрядно поистрепались от частого использования и к ним уже не так охотно обращаются все, кому не лень. Видимо, лозунги эти как-то не так работают и не на то настраивают население. Теперь какой-нибудь ехидный психолог (или выдающий себя за такового гражданин) на просторах интернета нет-нет, да и спросит ядовито у барышни, находящейся в поисках личного счастья и уже наметившей кандидатуру того, кто счастье ей принесет: а что ТЫ можешь предложить этому красавчику на «бентли» с двумя высшими образованиями, собственной нефтяной компанией и двумя замками на Луаре? Ты на себя посмотри, мышь белая серая! А ну, быстро в спортзал, к косметологу, в библиотеку, на поиск работы с такой зарплатой, чтобы соседний замок на Луаре купить могла (так и быть, можно не два, а один, хотя это и нищебродство, конечно). Потому что если ты мышь, ничего у тебя с тем парнем не выйдет. И в этом есть определенная правда.

Иногда, однако, получается что скромная дама, лишенная каких-то особенных достоинств, выходит замуж так удачно, что возносится в смысле общественного положения прямо до космических высот. Вот как Джейн Сеймур, третья жена нашего старого знакомца – английского короля Генриха VIII. Все, что она сделала – это оказалась в нужное время в нужном месте и не была похожа ни внешне, ни характером на предыдущую супругу короля, которая к тому времени его страшно утомила. Потом Джейн исполнила свой долг перед правителем и страной и немедленно умерла. Не женщина, а мечта Пенсионного фонда Российской Федерации.

Не будем забегать вперед, расскажу сначала про детство героини, ее юность, университеты… Хотя какие там университеты, я вас умоляю. Образование только мешает женщине исполнять ее истинное предназначение – быть хорошей женой своему единственному мужу и матерью своим многочисленным детям. Вот хоть священников спросите или депутатов Госдумы.

Но в случае с Джейн эта логическая конструкция дала непонятный сбой. Образование она получила очень скромное, в отличие от безнравственной Анны Болейн, – читать-писать умела, ну и ладно. Помогала матери вести домашнее хозяйство. Была старшей из многочисленных дочерей в семье, так что было на ком тренироваться исполнять материнские обязанности. Была скромна, тиха, неамбициозна и религиозна. Чего вам еще, мужики, надо? А тем не менее замуж не брали. Пытались ее как-то сосватать за Уильяма Дормера, но его семья расторгла помолвку – возможно, по причине недостаточной знатности невесты (ага, как в случае с Анной Болейн и Генри Перси: для подданного недостаточно хороша, а для короля ничего, нормально, король не гордый). Больше брачных предложений не поступало, хотя младших сестер расхватали в довольно юном возрасте. А Джейн, вся такая правильная, жила незамужней – сначала под родительским кровом, потом при дворе. Королевский двор, между прочим, такие возможности для знакомств предоставлял, что куда там «Тиндеру». А вот поди ж ты…

Семья Джейн была довольно знатной: и папа, и мама происходили из древних родов. Особенно мама, которая приходилась родней Говардам и кузиной матери Анны Болейн. В молодости родители Джейн довольно успешно зажигали при дворе, а потом успокоились, остепенились и осели в своем поместье Вулфхолл. Но детям не мешали выбиваться в люди, так сказать. Особенно старший сын Эдвард по карьерной лестнице начал резво взбираться: служил сначала при кардинале Уолси, а потом и при короле. А в родительский дом с удовольствием приезжал в отпуск, потому что он, родительский дом, начало начал и в жизни Эдварда Сеймура надежный причал.

Однако злые языки говорили, что не все так благостно было в дружной семье уважаемого сельского джентльмена, сэра Джона Сеймура. Эдвард Сеймур почему-то развелся с первой женой Екатериной, несмотря на наличие двух сыновей. Екатерину заточили в монастырь, где она через несколько лет умерла, будучи в глубокой депрессии. Сыновей признали бастардами, законный статус им вернули только спустя годы.

И чего, спрашивается, Эдвард разводиться побежал? Вероятно, у него имелись веские причины. Тут надо сделать экскурс в историю, причем не в английскую, а в нашу, родную, русскую. Было в русской деревне такое явление – снохачество. Когда женатый сын уезжал на заработки, его отец, глава большой крестьянской семьи, подваливал к его оставшейся дома жене, своей снохе, с предложениями сексуального характера. В ход шли угрозы, запугивания, обещания, подарки, а то и просто физическая сила, и обычно папенька добивался своего, потому что снохе банально некуда было от него деваться. Если вернувшийся муж о связи узнавал, он лупил смертным боем жену. Не папеньку же лупить: он старик еще крепкий, в ответ навалять может. Да и почитать родителей следует, невзирая на их поведение. А баба по умолчанию во всем виновата. Такой алгоритм всех устраивал. Кроме пострадавшей бабы, конечно, но кто б ее спрашивал.

Так вот, сэр Джон Сеймур, даром что не крестьянин и не в русской деревне, поступил в полном соответствии с описанным выше сценарием: пока сыночка делал карьеру при королевском дворе, вступил связь с его женой. И дети неизвестно чьи. Когда все открылось, возможно, Эдвард и сказал отцу несколько горьких и не вполне цензурных слов, но по полной получила все равно одна Екатерина: развод, монастырь, разлука с детьми. А семья зажила тихо и размеренно, по-старому. Потому что нечего выносить сор из избы, тем более это не совсем изба, а господский дом в богатом поместье.

Возможно, эта история и не происходила в действительности, а молодые Сеймуры развелись по другим причинам. Но слухи ходили. И Джейн, наблюдая за подобным развитием событий, могла сделать для себя выводы: семья – это вот так. Жена всегда в подчиненном положении, а если что-то пошло наперекосяк, виновата именно она. Поэтому лучше молчать, подчиняться, не сопротивляться и стараться по возможности слиться со стеной. Меньше народу тебя заметит – меньше тебе прилетит.

Впервые Джейн попала к королевскому двору в качестве фрейлины Екатерины Арагонской. Генрих должен был уже тогда ее видеть, но вряд ли обратил на нее какое-то особое внимание. Да и как обратить, когда в его сердце, я извиняюсь за выражение, царила Анна Болейн. Кто такая простушка Джейн супротив блистательной Анны? «Ты, Каштанка, насекомое существо и больше ничего. Супротив человека ты все равно, что плотник супротив столяра…» Извините, вырвалось. Просто уж очень к случаю подходит.

Когда прежнюю королеву лишили статуса и сослали подальше, Джейн перешла по наследству в свиту новой королевы. От такого поворота в своей судьбе она была не то чтобы в восторге, но продолжала делать то, что от нее требовали. Анна когда-то стояла на той же ступени в дворцовой иерархии, что и она, Джейн, а быстрый карьерный взлет бывшей товарки мало кого радует, особенно если взлетала та счастливица преимущественно благодаря своим женским чарам. Вот и Джейн явно без особой радости взирала на свою новую начальницу, тем более с Екатериной Арагонской почти у всех фрейлин были хорошие отношения, и они скучали по бывшей королеве.

Однажды король с королевой Анной в рамках ежегодного турне по стране осчастливили своим визитом поместье Вулфхолл. Джейн присутствовала там же: то ли прибыла в свите королевы, то ли заранее на каникулы домой отпросилась и вот теперь помогала встречать царственных работодателей у родного очага. Генриху в Вулфхолле чрезвычайно понравилось. Простая сельская жизнь, свежий воздух – залог здоровья, «вишня взошла, свекла заколосилась», уютное поместье, гостеприимные хозяева, стол ломится от простых, но вкусных английских блюд. Торопливо прожевывая третий кусок пирога, Генрих, должно быть, думал: «Эх, и счастливчик же сэр Джон! Какая у него домовитая и любезная жена. Не то что моя: пилит и пилит, зараза. А леди Сеймур еще и девять детей нарожала, из них выжили трое сыновей и сколько-то там дочерей. Опять же – не то что моя! Одну девку родила, а гонору-то, гонору! А леди Сеймур еще и от короля Эдуарда III свой род ведет, то есть знатного происхождения. Везунчик этот сэр Джон!»

Видимо, никто не просветил короля относительно взаимоотношений радушного хозяина дома с его первой невесткой. Вот король и посчитал Сеймуров идеальной семьей, на которую стоит всеми силами равняться. На волне умиления Генрих и разглядел старшую дочку Сеймуров, Джейн, которая была полной противоположностью его жене: светловолосая, неяркая, скромная, глазки опускает, слова лишнего никогда не скажет. Вот же повезет кому-то… Кому-то… А почему, собственно, не мне?

Когда братья Джейн, Эдвард и Томас, увидели, что король оказывает знаки внимания их сестре, они ошалели от радости и сестру проинструктировали, как ей следует себя вести. Как Анна привязала к себе короля, известно было всем. Так вот братцы Сеймур вслед за Болейнами и Говардами решили: «Можем повторить!» Они еще не знали, что такие игры могут привести к плахе не только королевскую возлюбленную, но и ее братьев. А то бы, может, поостереглись. Но они пока этого не ведали, к тому же кто не рискует, тот не пьет шампанского из золотого кубка, инкрустированного драгоценными камнями. Вот они и велели сестричке короля слишком близко не подпускать и постоянно талдычить про свою драгоценную добродетель и о намерении сохранить ее во что бы то ни стало. Хотя там ситуация с добродетелью уже могла быть описана фразой: «Надьке скоро двадцать восемь стукнет, тут не только за Ксан Ксаныча – за козла пойдешь». Вот она и пошла.

Джейн безропотно включилась в увлекательный квест по завлечению короля. То ли от привычки слушаться старших по званию (в данном случае братьев), то ли она сама была не так проста, какой хотела казаться. Во всяком случае, на коленях у чужого мужа эта скромница сидела – в таком интересном положении, как нам уже известно, Анна их и застукала. Закатила, конечно, дикий скандал, но Джейн все было как с гуся вода. Еще бы – теперь на ее стороне сам король! Генрих стал появляться с новой фавориткой в обществе и осыпать ее подарками. Общество встретило Джейн довольно благосклонно и даже с радостью: мол, получи, Анютка, бумеранг, подавись своим королевским положением, недолго тебе нами править, король тебе уже замену нашел. Практически никто не видел в Джейн опасного политического соперника (кроме Анны, конечно), всех она устраивала.

Короля она устраивала не только скромностью и привычкой молчать в тряпочку, когда мужчины разговаривают, но и приверженностью католической вере. С такой королевой можно будет отойти от всех новомодных протестантских веяний. Вот прямо со всех сторон идеальная жена. А то, что не особо красивая, так это и хорошо, меньше мужиков вокруг нее крутиться будет. Нафиг эти соблазны.

Но куда девать актуальную супругу? Все чаще и чаще после общения с новой дамой сердца король заговаривал о том, что его второй брак незаконный, потому что его завлекли туда колдовством. И надо срочно взять новую жену. А от старой избавиться. Тогда колдовские чары развеются, всем станет хорошо, особенно ему.

В общем, Анна была арестована по надуманному обвинению и лишилась головы. Через одиннадцать дней Генриха и Джейн обвенчал тот самый Томас Кранмер, который три года назад венчал Генриха и Анну. С коронацией новой королевы Генрих спешить не стал, а то коронуешь ее вот так, с бухты-барахты, а она возьми и окажись бесплодной. Нет уж, пусть сначала сына родит. А если не родит, то от некоронованной королевы избавляться психологически проще. Так что Джейн взяла себе скромный девиз «Готовая подчиняться и служить» и зажила в тени своего блистательного супруга.

На политику она никак не влияла, разве что самой своей персоной символизировала разворот от протестантизма к светлым идеалам католичества. Правда, монастыри король восстанавливать не собирался и с папой римским мириться тоже не хотел. Уж очень ему понравилось распоряжаться теми доходами, которыми раньше распоряжалась церковь, и пополнять свою казну за счет бывшего церковного имущества. «Ведь это же Клондайк! Эльдорадо!» Поэтому его так взбесило, когда Джейн однажды решила что-то там промямлить в защиту монастырей и участников «Благодатного паломничества».

Это было такое народное движение против церковных реформ. А полномасштабное народное движение попробуй подави. Генриху это удалось, но путем подлой подставы, предательства и обмана. И он был склонен жестоко расправиться с участниками «паломничества», которые посмели бочку катить на своего повелителя, – чтоб другим неповадно было. И тут здрасте, Джейн падает ему в ноги и просит о прямо противоположном.

Джейн не с потолка взяла образ доброй королевы, кротко взывающей к милосердию своего супруга и повелителя. Говорят, Екатерина Арагонская в молодости в компании обеих сестер своего супруга кидалась ему в ноги с просьбой помиловать приговоренных. Однако тот спектакль был срежиссирован лично Генрихом, который хотел проявить снисхождение, но боялся, что это негативно отразится на его репутации крутого парня. А когда королева и две принцессы с распущенными волосами валятся ему в ноги с мольбой о милосердии, это: а) красиво, б) оправдывает мягкость королевского сердца и его снисходительность. К тому же происходило это в те далекие времена, когда Генрих еще считал находящуюся рядом с ним женщину человеком и иногда прислушивался к ее мнению. Джейн же взяли в качестве инкубатора для вынашивания долгожданного сына, а во всех остальных случаях – для мебели. Поэтому, когда Джейн отважилась проявить инициативу и выступить в качестве королевы-миротворицы, Генрих испытал удивление и раздражение: как если бы скамеечка с подушкой для ног вдруг заговорила и стала что-то там просить и к чему-то призывать. Не скрывая раздражения, король резко отчитал супругу, которой не следовало вмешиваться в государственные дела, а то вот одна до нее уже вмешивалась – и где она теперь? А я напомню: под плитами часовни Святого Петра лежит, отдыхает.

Намек оказался более чем понятен, так что Джейн больше в политику не лезла. Настояла только на возвращении ко двору принцессы Марии. И то это получилось не сразу, а только после того, как Мария подписала все нужные акты, касающиеся порядка престолонаследия и новой религиозной политики. А в основном Джейн занималась делами своего двора. Кстати, не очень-то она была мягкой и доброй по отношению к своим придворным дамам и фрейлинам. Она хотела во что бы то ни стало искоренить развеселую придворную атмосферу и всякие вольности, процветавшие во времена королевы Анны. Так что новая жена короля могла показаться довольно мрачной и жесткой особой, а жизнь при дворе выглядела скучной и чересчур правильной. Зато все чинно, благородно, благочестиво.

Но все это второстепенно. Главное, что Джейн сумела забеременеть. Король был вне себя от счастья и готовился стать отцом долгожданного наследника. Поскольку уже тогда заметили связь психологического состояния будущей матери и течения беременности, король во всем старался угождать жене. Братца Эдика сделать членом Тайного совета? Да не вопрос, милая, тем более парень он и правда способный, далеко пойдет. Еще что? Перепелов из Кале, таких, как мы ели на прошлой неделе? Дорогая, но сейчас три часа ночи, а Кале за проливом, это далеко. Может, пажа опять в супермаркет сгоняем за арбузом и горчицей? Или за кефиром, селедкой и крабовыми палочками с авокадо? Нет? Хорошо-хорошо, не плачь, я сейчас губернатору Кале про перепелок напишу, а ты пока в холодильнике посмотри: может, еще парочка с прошлого раза завалялась… А тебе точно можно столько есть? Все-все, пишу губернатору! Только не плачь!

Если верить источникам, роды Джейн были настолько трудными, что от них она так и не смогла оправиться. Да, действительно, нелегкие и продолжительные – длились то ли двое, то ли трое суток. Многовато, конечно. Но, благодаря молве, роды эти обросли таким количеством подробностей, что уж и не знаешь, где правда, а где гнусная клевета.

Прежде всего история о том, как к Генриху пришли и спросили, кого спасать в критической ситуации: мать или младенца. И Генрих якобы ответил, что о чем разговор, младенца, конечно, а баб он себе найдет сколько угодно. Во-первых, мне бы интересно было узнать, кто тот отчаянный смельчак, который рискнул припереться к Генриху с таким вопросом и как долго и какими моющими средствами его мозги отскребали от дорогих гобеленов в королевском кабинете? Во-вторых, в чем была суть вопроса этого смельчака? В свете тогдашнего состояния медицины и недоступности эффективных средств КАК врачи и повитухи собирались спасать или мать, или ребенка по выбору? Что такого они должны были сделать, чтобы спасти ребенка в ущерб матери? Кесарево? Но кесарево сечение тогда – это не кесарево сечение сейчас. Тогда это означало скорую и мучительную смерть матери, а ведь Джейн после родов прожила еще почти две недели и часть этого времени относительно хорошо себя чувствовала. Значит, не стали в последнем отчаянном усилии спасать ребенка, значит, он сам родился благополучно, значит, ситуация была не настолько критическая. И значит, с большой вероятностью, никто не ходил к королю с идиотскими вопросами и, следовательно, король не отвечал на них как последняя сволочь.

Дальше. Принято считать, что Джейн умерла от родильной горячки, то есть от инфекции, занесенной ей в процессе родов, потому что тогда повитухи рук особо не мыли и антисептиками не пользовались. Но как-то странно проявились у нее симптомы этой якобы горячки – через четыре дня после родов. К тому же прямых упоминаний о жаре и лихорадке в источниках не обнаружено. Пишут то о кровотечении, то о диарее и рвоте. К тому же после смерти Джейн высказывались предположения о плохом уходе за королевой после родов, в частности о том, что приближенные потворствовали ей в поедании нездоровой пищи. Покушать-то Джейн любила всегда, это факт. И, возможно, слуги и фрейлины побоялись противоречить королеве, которая только что исполнила самое заветное желание грозного короля и любой каприз которой теперь должен немедленно удовлетворяться. Вот и таскали ей с кухни тяжелую пищу, хотя следовало бы ограничиться слабым бульончиком с сухариком.

Некоторые историки предполагают, что Джейн стала жертвой банального пищевого отравления: съела что-то несвежее. А может, свежее, но жирное, и ослабленный родами организм не справился. А может, то и другое. Понос, рвота, обезвоживание, в результате нагрузка на сердце. А тут, например, еще до кучи закупорка кровеносных сосудов. Элисон Уэйр в пояснениях к своему роману «Джейн Сеймур. Королева во власти призраков» пишет: «Сочетание анемии, возможной значительной кровопотери в процессе долгих родов, обезвоживания от диареи с малой подвижностью при соблюдении постельного режима могло привести к закупорке сосудов и появлению нескольких тромбов. Этих факторов было недостаточно для провоцирования мгновенной смерти, но хватило для постепенного развития кардиопульмональной недостаточности, результатом которой стала гибель Джейн. Симптомы, которые она испытывала перед кончиной, особенно постоянное ощущение холода, навели меня на мысль, что кожа ее, особенно конечности, должны были приобрести синюшный оттенок».

Как бы там ни было, Джейн умерла спустя двенадцать дней после того, как родился ее сын, будущий король Эдуард VI. А поскольку предназначение свое она исполнила и проблем никаких не создала, то стала казаться безутешному вдовцу идеалом женщины, была объявлена самой любимой женой, и покоиться после смерти Генрих пожелал рядом с ней. Не с Анной же, в самом деле. С той никакого покоя и после смерти не дождешься.

Неизвестно, что было бы, проживи Джейн подольше. Возможно, и даже очень вероятно, что она до зубовного скрежета надоела бы своему царственному мужу. И хорошо, если бы он просто пошел на сторону. А если бы захотел от жены избавиться? Правда, существовал сын, и его законностью Генрих вряд ли захотел бы рисковать, разводясь с его матерью. Так, тем более раздражение из-за невозможности разрешить ситуацию к своему полному удовольствию могло накапливаться и прорываться самым печальным образом, если учитывать характер короля. А может, стерпелось бы и слюбилось. Брак ради ребенка, то да се.

Мораль… Нет морали. Она могла бы звучать «Промолчи (или вообще умри) – за любимую жену сойдешь», но я такое советовать не буду. Не те времена, товарищи женщины! И вполне в вашей власти не выходить замуж за мужчину, которому вы просто подвернулись под руку и который использует вас как лекарство от токсичных отношений с бывшей. Здесь ему не аптека и не кабинет психолога в бесплатной поликлинике. Да, и еще: обжорство вредит вашему здоровью. И хоть как-то контролируйте качество доставляемой вам еды – принесут ее хоть с королевской кухни, хоть курьером из соседнего ресторана пришлют. А то, знаете, бывали случаи.

«Ну что ж ты страшная такая»[24], или Как Анну Клевскую оклеветали

Главная героиня: Анна Клевская, королева-консорт Англии.

Место действия: герцогство Клевское, Англия.

Время действия: примерно 1515–1557 годы

«Вот вы говорите – царь, царь…» Ну в данном случае король. А вы думаете, им – царям и королям – легко? Вон Генриху VIII, наверное, до сих пор на том свете нервно икается, потому что как всплывет его имя, так сразу вспоминают про его жен. Собственно, в отрыве от жен Генриха вообще довольно редко вспоминают (не ожидал он, конечно, при жизни, что шесть незначительных, по его мнению, теток его так основательно затмят). Как будто он только и делал, что женился, не приходя в сознание. Больше всего интерес вызывает Анна Болейн. Заслуженно, тут спору нет. А мне нравится ее тезка – королева под инвентарным номером четыре, Анна Клевская. Хотя я добросовестно прошла в интернете тест «Кто вы из жен Генриха VIII» и узнала, что я вылитая Екатерина Парр.

Считается, что брак с Анной Клевской был самым неудачным из браков короля. Неудачный – это как посмотреть. Королева осталась жива, при деньгах и поместьях, сохранила хорошее отношение короля без необходимости мириться с его идиотскими причудами, а король в короткий срок получил свободу и мог продолжать жениться, сколько его душе угодно. Так что при разводе ни один из супругов не пострадал, все остались довольны, все танцуют. Кроме советника Генриха, Томаса Кромвеля. Этому танцевать не пришлось, потому что жертвой четвертого королевского брака стал именно он. Но обо всем по порядку.

С рождением сына Эдуарда Генриха слегка отпустило. А то он очень переживал, что нет наследника, по этому поводу развелся с первой женой, казнил вторую, положил тьму народа, рассорился с папой римским и развернул политику Англии в неожиданную сторону, да так, что назад пути очень быстро не стало. И вот появился долгожданный сын, которого родила третья жена (родила – и тут же умерла, как мы помним). Теперь бы королю успокоиться, но, принимая во внимание уровень детской смертности в те времена, останавливаться на достигнутом было бы нежелательно. Нужны еще сыновья, да побольше. Да и в личном плане оставаться одиноким Генриху не хотелось. Связи с любовницами его в этом смысле не удовлетворяли, поэтому во весь рост встала необходимость найти новую жену.

На этот раз Генрих решил жениться, как все нормальные короли: не только для своего удовольствия, но и чтобы политические выгоды от брака получить. И тут надо было определиться, в чью сторону метнуться: в сторону Испании (и империи, потому что в то время король Испании по совместительству занимал должность императора) или в сторону Франции. Испания и Франция, две сильнейшие европейские державы, постоянно соперничали друг с другом, а Англия дружила то с одной, то с другой, таким образом усиливая позиции то одного, то другого лидера. К тому же приходилось следить, чтобы Франция с Испанией случайно не объединились и вместе Англию не сожрали. Так что было о чем подумать.

Со стороны империи (и, следовательно, Испании) самой завидной невестой была шестнадцатилетняя вдова миланского герцога, Кристина Датская, родственница императора. Она, собственно, приходилась родственницей и самому Генриху. Не очень близкой родственницей, разрешение легко можно было бы получить… Стоп! А у кого получить разрешение? Англия уже вышла из-под власти папы римского волей своего короля. Так что спросить не у кого. И маловероятно, что Кристину удовлетворит разрешение архиепископа Кентерберийского – кто он вообще такой, по сравнению с папой римским? Эти проблемы можно было бы, конечно, как-то утрясти (за что дипломаты, в конце концов, зарплату получают?), но тут возникла трудность иного характера: потенциальная невеста оказалась далеко не дурой. Она вспомнила трех покойных жен Генриха, подумала хорошенько и решила за этого мужчину замуж не выходить. Ну просто так, на всякий случай. А то мало ли. А поскольку ей было только шестнадцать лет, она не стала отвечать посланникам уклончиво: оставьте свои контакты, мы обязательно свяжемся с вами и сообщим о принятом решении. Нет, со всем подростковым пылом Кристина так и рубанула правду-матку: мол, она слышала, что первая жена английского короля была отравлена, вторая казнена, а третья умерла из-за плохого ухода после родов. Если бы у нее, Кристины, были две головы, одну она бы, так и быть, предоставила его величеству. А поскольку голова одна, она ею рисковать не может. Так что до свидания, «передай твой король мой пламенный привет». И пошли послы, солнцем палимые. (Элементарная честность вынуждает меня признать: прямых свидетельств, что Кристина сказала именно так особенно про пламенный привет королю, не существует. Но уж больно настойчиво ей эти фразы приписывают. Да и помолвка в итоге не состоялась. Сеанс элементарной честности в ущерб красочности повествования окончен.)

Во Франции были невесты не хуже: три сестры де Гиз – Мария, Луиза и Рене, – Мария Вандомская, Анна де Лоррен. Было из кого выбирать. Правда, Мария де Гиз уже была просватана за племянника Генриха, шотландского короля Якова V. Ее так же, как Кристину Датскую, вовсе не вдохновляла перспектива стать английской королевой. Она вышла замуж за короля Шотландии и родила дочь, Марию Стюарт. А на предложение Генриха Мария де Гиз якобы ответила, что шея у нее короткая и под топором будет смотреться не очень эффектно, так что не надо такой чести, спасибо. Но это опять же только слухи. Даже если вычеркнуть из списка Марию де Гиз, претенденток оставалось достаточно. Генрих сделал королю Франции Франциску I предложение: а может, привезти все потенциальных невест в Кале, там он с ними пообщается, потанцует, выпьют как следует, а потом сделает окончательный выбор. Франциск возмутился и ответил Генриху, что здесь ему не «Тиндер» и уж тем более не бордель какой, здесь это жлобское «а можно всех посмотреть?» не прокатит. Так что выбирай одну, ее для знакомства и привезем, так и быть, а потом – венчаться. Генриху больно было такое слышать, потому что, несмотря на богатый матримониальный опыт, он еще ни разу вслепую не женился: со всеми своими предыдущими женами он был знаком задолго до брака и имел возможность оценить их внешность и характер. Нетипичная ситуация для короля, прямо скажем.

Пока Генрих выбирал, император и французский король заключили мирный договор. Плюс папа римский как раз вовремя выпустил буллу, в которой объявлял Генриха лишенным трона и освобождал английских подданных от обязательств по отношению к нему. Какие уж тут супружеские утехи, «ты посмотри вокруг и трезво содрогнись», как говорили в сериале «Ликвидация». Генрих посмотрел, содрогнулся и понял, что, если не принять мер, ему в самом скором времени наступит эта… труба. И вот тут подал идею Томас Кромвель. Он предложил с помощью брака заключить союз с сильным германским протестантским княжеством Клеве.

У Кромвеля, надо сказать, были свои причины напрягаться. Дело в том, что Генрих в деле государственного управления применял метод «разделяй и властвуй». При дворе существовали непримиримые противоборствующие партии, и Генрих отдавал предпочтение то одной, то другой, вынуждая противников не расслабляться и яростно бороться между собой за его благосклонность. Кромвель представлял протестантскую партию. Он, конечно, был верным и самым деятельным соратником короля, когда проводилась английская Реформация, но это не давало ему права почивать на лаврах и не гарантировало долгой и счастливой жизни. За королевское доверие следовало ежечасно бороться. Поэтому, предлагая немецкую невесту и союз с протестантским государством, Кромвель рассчитывал решить несколько задач: защитить Англию от вторжения католических Испании и Франции, обеспечить продолжение курса на протестантизм, угодить королю, сделать так, чтобы новая королева своей короной была обязана ему, Кромвелю, и влиять на короля еще и через его новую супругу. То есть он хотел максимально укрепить свои позиции.

Итак, Кромвель стал главным вдохновителем идеи брака Генриха с сестрой герцога Клевского. Герцогство было очень удачно расположено стратегически. Герцог имел разногласия с императором по поводу некоторых территорий, так что тоже был не прочь заключить союз с английским королем. К тому же члены этой семьи не были такими уж яростными протестантами: мать герцога и его сестер и вовсе была католичкой. Это должно было понравиться Генриху, который отнюдь не был поклонником идей Лютера.

У герцога были две незамужние сестры – Анна и Амелия. Насчет их внешности что-либо сказать на том этапе было трудно. Когда посланники прибыли на смотрины, девушек к ним вывели упакованными в такие громоздкие одежды и головные уборы, что хотя бы примерно понять, какая красота за ними скрывается, было решительно невозможно. На просьбу послов открыть этим гюльчатай личико, герцог Вильгельм ядовито спросил: «Может, вам еще их голые фотки в мессенджер скинуть?» Послы приуныли, спросили: «Художника-то можно прислать? А то трудно королю так жениться, не зная, кого ему подсовывают». Герцог скроил кислое лицо, но в конце концов разрешил приехавшему художнику Гансу Гольбейну нарисовать портрет. Тот и нарисовал. Не знаю, обеих ли сестер, знаю только, что Генриху понравился портрет Анны. А тут еще и Кромвель ему нашептывал:

Все восхваляют красоту леди Анны, так как и лицо и фигура ее восхитительны. Она далеко превосходит герцогиню Саксонскую, как золотое солнце превосходит серебряную луну. Все восхваляют ее добродетель и честность, вместе со скромностью, которая ясно видна в ее наружности.

Герцогиня Саксонская была старшей сестрой Анны, уже замужней. Маленькая деталь: Генрих ту герцогиню Саксонскую в глаза никогда не видел, поэтому слова о превосходстве Анны над сестрой никакой ценной информации не несли. Но Генрих, глядя на портрет Анны и забывая стряхивать с ушей лапшу, обильно развешанную там Кромвелем, вообразил свою новую невесту ослепительной красоткой, при этом светочем добродетели и по совместительству образцом сексуальной привлекательности. Немножко смущало, что невеста не умеет петь, танцевать, играть на музыкальных инструментах, чрезвычайно скромна и застенчива, не привыкла участвовать в придворных развлечениях. А что поделать, последствия строгого воспитания. Ничего, заверил короля Кромвель, воспитаем королеву в своем коллективе.

Брак стал делом решенным, и невеста тронулась в путь навстречу своему сомнительному счастью. В Кале ее приветствовала целая английская делегация. Мнения участников этой делегации о внешности и манерах Анны опровергают сложившееся о ней впоследствии представление как об очень некрасивой и вообще неприятной женщине. Адмирал Саутгемптон написал королю, что он сделал достойный выбор, молодец. Леди Лайл писала дочери, что новая королева благородна и хороша, прислуживать ей будет приятно. Ей было, скорее всего, двадцать три или двадцать четыре года, одета она была, с точки зрения английских придворных, немодно (это ерунда, что, английскую королеву по моде нельзя переодеть, что ли?), но была приветлива и любезна. По-английски не говорила, это факт, поэтому ее часто представляют особой недалекого ума. Это тоже домыслы. Вот вы не чувствуете себя скованно, когда говорите на языке, который знаете недостаточно хорошо? Лично я – постоянно, вообще дура дурой. Так что Анне требовалось только время на изучение языка и обычаев новой страны.

А вот как раз времени освоиться ей совсем не дали. Генрих решил устроить невесте романтическую встречу, для чего весь такой в образе нетерпеливого жениха приперся в Рочестер, где временно остановилась Анна со свитой. Ему бы посмотреть в зеркало трезвыми глазами и понять, что он давно не стройный золотоволосый принц, а рано постаревший дядечка внушительной комплекции с кучей болезней и невыносимым характером. Спокойствие и достоинство – вот что могло бы хоть как-то спасти его имидж. Да нет, куда там. В один прекрасный момент в комнату перепуганной принцессы ворвалась толпа неизвестных мужчин в масках. Надо сказать, что Генрих еще с юности практиковал вот такие романтические сюрпризики, врываясь к Екатерине Арагонской и ее дамам, но Екатерина знала, что делать, поэтому картинно пугалась при виде «разбойников», а когда они снимали маски, так же картинно ликовала. Ну с прибабахом муж, бывает, ради мира в семье надо относиться к его забавам снисходительно. Анна Клевская же о королевских пристрастиях к розыгрышам понятия не имела, языка, повторюсь, не знала, поэтому, когда к ней приблизился толстый потный мужик, что-то громогласно вещая и пытаясь ее поцеловать, она выдала естественную реакцию – в ужасе шарахнулась от этого неприятного субъекта. Король был очень обижен: какая неромантичная, не оценила, зараза, рыцарственных манер. Да и страшная какая-то, на портрете была лучше.

Видимо, Генрих испытал разочарование, сходное с тем, которое переживает современный мужчина, поведясь на вусмерть уфотошопленные фотки на сайте знакомств и обнаружив на свидании живую женщину со всеми недостатками, живым женщинам свойственными. А когда разочаровываешься, хочешь кого-нибудь назначить виноватым. Современный мужчина лишен возможности расстрелять изобретателей фотошопа, да и коварной обманщице мало что может предъявить. У Генриха возможности были пошире. Казалось бы, главный виновник – Гольбейн. Чего так красиво нарисовал, где реализм?! Но Генрих оказался человеком широких взглядов на искусство и понимал, что Гольбейн «художник, он так видит», нельзя требовать от творца простого копирования. Поэтому король все высказал главному идейному вдохновителю нового брака – Кромвелю. «Я ее не хочу! Я не хочу ее!» – с интонациями Евстигнеева из «Невероятных приключений итальянцев в России» твердил Генрих. «Да ты погляди на нее! – увещевал Кромвель. – Сколько в ней секса!» Все напрасно, король гневался и за глаза обзывал невесту фламандской кобылой. Ага, как будто на портрете она Дюймовочка.

Кромвель занервничал и попытался свалить всю вину на адмирала: почему, мол, не задержал Анну в пути и не сообщил о том, что она внешне как-то не очень. Адмирал аргументированно послал Кромвеля с его претензиями, спросив: «А что я должен был написать королю о будущей королеве – ой, твоя такая страшная, ябневдул? Еще за неуважение к власти в Тауэр посадят, оно мне надо?»

Жениться королю все же пришлось. Юристы по приказу короля искали зацепку для расторжения помолвки, но ничего не вышло, тем более Кромвель яростно тянул в противоположную сторону, настаивая на необходимости брака. Оставшиеся до свадьбы дни король ужасно стенал, рассказывая всем, что надевает на шею хомут, потому что он все делает для других, а о себе забывает, и как он несчастен, и вообще все плохо. Анна чувствовала напряженность в атмосфере и не понимала, что она такого сделала, почему король так холоден, а придворные так смущены. Кромвель нервничал еще больше, потому что когда король страдает – ховайся кто может. Этот несчастный страдалец всех сожрет и не подавится.

После первой брачной ночи ситуация не улучшилась. Выйдя из спальни, Генрих объявил, что королева «не мила и от нее дурно пахнет», вследствие чего он не смог выполнить супружеские обязанности. По поводу дурного запаха, как и по поводу внешности Анны, было много домыслов. В одном романе даже говорилось, что Анна делала маски для волос из сырых яиц и не заметила, что попалось одно тухлое. Но, скорее всего, имела место обычная несовместимость двух людей, когда и запах тела кажется неприятным.

О своей временной (?) импотенции король трезвонил на каждом углу. Оно и понятно: он уже был полон решимости развестись, поэтому все должны были знать, что брак не консуммирован. Анна не протестовала, она, похоже, вообще не очень-то понимала, что должно происходить в спальне между мужем и женой, и по своей скромности не хотела, чтобы ее в этом вопросе просвещали. Она жила себе спокойно, учила английский язык, танцевала, играла в карты, заодно обновила гардероб. Многие считали ее женщиной чрезвычайно милой и приятной. Анна подружилась с детьми короля, даже с принцессой Марией, которая поначалу настороженно относилась к мачехе-протестантке.

А тем временем политическая необходимость сохранять королевский брак с принцессой Клевской отпала: Франция и Испания снова перегрызлись между собой, и серьезная угроза с их стороны миновала. При английском дворе стала усиливаться католическая партия, в большой фавор снова входили Говарды, к тому же король воспылал страстью к юной племяннице герцога Норфолка и кузине своей покойной жены Анны Болейн, Екатерине Говард. Звезда Кромвеля, приверженца курса на протестантизм, следовательно, закатывалась. Кромвель был арестован, препровожден в Тауэр, а после обезглавлен. Генрих потом, конечно, сожалел о его казни, понимая, что такие толковые советники вообще-то на дороге не валяются, но что поделать – лес рубят, эффективные менеджеры летят.

Наконец-то нашлось и основание для аннулирования брака: за уши притянули давнюю нерасторгнутую помолвку Анны с герцогом Лотарингским (за герцога, кстати, вышла замуж Кристина Датская). Когда Чарльз Брэндон и Стивен Гардинер явились к Анне сообщить, что ее брак недействителен, ей сразу поплохело. Памятуя о печальном опыте Анны Болейн, она решила, что ей теперь одна дорога – в тюрьму и на плаху. Когда она, наконец, поняла, в чем дело, то расцвела от счастья: «Развод? Да не вопрос, где подписать? И вот кольцо еще королю верните. Да-да, я ужасно страдаю, что потеряла такого мужчину, но ничего, я сильная, я справлюсь… Урааа!!!»

Может, короля и покоробило, что жена была так рада от него избавиться, но он все же испытал такое облегчение от ее сговорчивости, что назвал своей «любимой сестрой», пожаловал солидный доход и поместья, в том числе замок Хивер, раньше принадлежавший семье Болейнов. Вообще Анна при жизни Генриха как сыр в масле каталась. Единственным условием было – остаться в Англии. Генриху была совсем невыгодна ситуация, когда бывшая жена в образе отвергнутой, униженной и оскорбленной благородной принцессы возвращается ко двору брата, который бы тоже оскорбился и должен был как-то реагировать. Да этого и самой Анне не хотелось. Она свободна, богата, отвечает только перед королем, а тот ее особо своей опекой не прессует, в отличие от брата. Поэтому она написала герцогу письмо, что очень счастлива в Англии и пусть дома ее не ждут.

Анна наладила отношения с новой королевой, Екатериной Говард, и бывала на торжествах при дворе. Король, не выносивший Анну в роли жены, всегда тепло и с удовольствием принимал ее в качестве сестры и друга. Он, наконец, оценил ее неконфликтный характер, доброжелательность и проявляемый ею здравый смысл. В моем нелюбимом сериале «Тюдоры» Генрих после развода даже спит с Анной, изменяя обожаемой молоденькой жене. А как, скажите, не спать, когда Анну играет Джосс Стоун и ее героиня совершенно очаровательное создание? Возникает только один вопрос к Генриху: «Чего же тебе надо, собака?»

Замуж Анна больше не выходила, хотя царственный «брат» на это дело ее вроде как благословил. Зачем, когда она пользовалась полной свободой, а по своему положению была ниже только короля, его супруги и детей? Да и, честно говоря, Генрих сильно очернил ее репутацию как женщины, вопя на каждом углу о ее существующих или мнимых интимных недостатках. Ну и личным примером показал, как с браком можно вляпаться во что-нибудь нехорошее. Так что Анна выбрала покой и волю. Но, может, проявляя полное довольство жизнью, она в какой-то момент была бы не прочь вернуть себе королевский статус. Есть свидетельства, что после казни Екатерины Говард, Анна надеялась, что Генрих опять приблизит ее к себе в качестве жены. А когда узнала о его свадьбе с Екатериной Парр, возмущалась: я, мол, гораздо красивее этой финалистки конкурса «Королева-1543». И никто, что характерно, не ржал. Еще один довод в пользу того, что с внешностью у Анны Клевской все было нормально. А если у некоторых нет вкуса, так кто ж им доктор.

Анна до конца жизни оставалась частью королевской семьи, хотя ее финансовое положение после смерти Генриха ухудшилось. Умерла она от болезни в возрасте сорока двух лет во время правления королевы Марии. Похоронена в Вестминстерское аббатстве – это тоже говорит о том, что персоной она была вполне уважаемой.

Мораль: не перебарщивайте с критическими замечаниями по поводу чужой внешности. Вы тоже, небось, не Аполлон Бельведерский (не Венера Милосская). Но даже если лично вы близки к идеалу, все равно не перегибайте с критикой не отнимайте хлеб у тех, кто делает это профессионально. Да, и не женитесь по чужой указке – даже если на вашей свадьбе настаивают ваши друзья, ваша мама или ваш первый министр.

«Коли все любви покорны, так и я покорный тож», или Пятый брак короля

Главная героиня: Екатерина Говард, королева-консорт Англии.

Место действия: Англия.

Время действия: примерно 1520/1522–1542 годы

После неудачного брака с Анной Клевской король Генрих VIII решил, что хватит с него этих свиданий и браков вслепую, теперь он выберет жену сам, не слушая никаких дурацких советов, а полагаясь только на свой собственный вкус и трепетное сердце, которое, как известно, не врет. Он и положился – еще во время брака с Анной Клевской. Трепетное сердце ему так прямо и указало на девятнадцатилетнюю фрейлину Анны Екатерину Говард – мол, вон на той срочно женись, и будут тебе счастье, покой, тихие семейные радости, перемежаемые ураганом страстей, прямо как в мексиканских сериалах.

Злые языки, правда, клеветали, что по вопросу пятого брака Генрих советовался не с сердцем, а с совсем другим органом, плюс со своим гигантским самомнением. Оно-то и внушило ему, что у него получится создать нормальную семью с юной девчонкой, которая была моложе его на тридцать лет, и что достойную королеву он сможет слепить из любого материала – даже из Екатерины Говард. Слова Пушкина «Ах, обмануть меня нетрудно, я сам обманываться рад», если бы они тогда уже были написаны, следовало перевести на английский язык и золотом оттеснить прямо на стене в личных королевских покоях.

Впрочем, нельзя сказать, что Екатерина прямо вот так специально и целенаправленно короля обманывала. Да нет, она просто так жила. Тем более в детстве никто не утруждался систематически ей объяснять, что такое хорошо и что такое плохо, прямо по Маяковскому, как-то не до того было. Происходила Екатерина из знатной семьи Говардов. Ее отец, Эдмунд Говард, был третьим сыном герцога Норфолка, а мать до брака носила фамилию Калпепер (запомните ее, пригодится). То, что Эдмунд был третьим сыном, негативно сказалось на его финансовом положении: младшим сыновьям в Англии мало что перепадало, даже если семья была богатой. А детей, как назло, у него родилось десять штук. И как, скажите, всем им дать соответствующее происхождению воспитание и образование? Тут бы прокормить всех, уж не до хорошего. Поэтому Екатерина, несмотря на наличие герцогской крови в организме, была простая как дверь. Добрая, с легким характером, веселая девчонка, не привыкшая много раздумывать и живущая инстинктами.

Все эти качества только усилило пребывание Екатерины в доме вдовствующей герцогини Норфолк, мачехи Эдмунда. Тогда среди аристократов обычным делом было отправлять своих отпрысков в дома богатых и влиятельных родственников на воспитание. И получалось, надо признать, не всегда плохо. Только не в этом случае.

В своем большом доме герцогиня собрала девушек из знатных семей. Собрать-то она их собрала, но наладить дисциплину, установить строгое расписание занятий и контролировать то, чему и как воспитанницы обучаются, – не, это как-то слишком сложно. За тем, как они проводят свободное время, тоже почти не следили. Девчонки росли, как та придорожная трава. Покои, где они размещались, напоминали студенческую общагу. «У нас бабушка шутит, – говорили обитательницы дома. – С тех пор, как прибыли новые фрейлины, она наше поместье общежитием стала называть». И, как в любой среднестатистической общаге, там кипели нешуточные страсти. Дождавшись, когда герцогиня отправится спать, девочки устраивали ночные вечеринки с водкой и пельменями, приводили мальчиков и развлекались нередко по-взрослому. Нет, герцогиня, разумеется, как порядочный комендант, требовала соблюдать правила внутреннего распорядка – ну пыталась – и запирала помещение на ключ. Но девушки без труда решали эту проблему, сговорившись с горничными и другими слугами. Это надо было умудриться – не замечать творящегося в доме грандиозного бардака, в котором участвуют почти все воспитанницы и слуги. Хорошей хозяйкой и наставницей была герцогиня, что уж там. В сериале «Тюдоры» она вообще очень колоритная особа, сильно напоминающая хозяйку борделя. В реальности это было, конечно, не так. Дом ее претендовал прямо-таки на звание дома высокой культуры быта, пока не вскрылись похождения Екатерины, взлетевшей к тому времени так высоко, что больно падать было не только ей, но и всей ее семье.

Считается, что первым возлюбленным Екатерины (на тот момент ей было четырнадцать лет) стал учитель музыки Генри Мэннокс. Чего там эти деятели культуры вдвоем намузицировали, сказать с уверенностью трудно. Позднее Мэннокс свидетельствовал, что они с барышней Говард дошли только до совместного лежания в кровати одетыми и немногих ласк. Проводили время они таким образом чуть ли не год, пока их не спалила герцогиня. Безусловно, эта достойная дама вряд ли могла быть номинирована на премию «Бабушка года» или «Педагог года», но и навыки конспирации, проявляемые Екатериной, тоже оставляли желать лучшего. Бабуля решительно (хотя и несколько запоздало) прекратила эту связь, аннулировав пропуск музыканта в женское общежитие.

С другим поклонником, Фрэнсисом Деремом (угадайте, на какое слово автозамена постоянно норовит исправить его фамилию – где-то даже заслуженно), у Екатерины было все серьезно. То есть это была полноценная сексуальная связь. В отличие от Мэннокса, которого уж никак нельзя было считать ровней девушке из семейства Говардов, Дерем был довольно приличного происхождения (и приходился Екатерине дальним родственником) и не совсем бедным. Так что он вполне мог бы посвататься к Екатерине. Многие считали, что он так и сделал и молодые люди тайно обручились. Или по крайней мере надавали друг другу романтических клятв в надежде потом когда-нибудь узаконить отношения, а пока трахались в свое удовольствие. Бабуля-герцогиня не возражала. Возможно, и в самом деле надеялась сплавить внучку за Дерема, а может, как обычно, ничего не замечала, кошелка старая.

Так вот, воспитавшись таким образом и доведя до совершенства свои сексуальные навыки, Екатерина попала к королевскому двору. Дерем к тому моменту уехал – может, с намерениями вернуться к возлюбленной, которую якобы уже считал женой, а может, свинтил под благовидным предлогом, чтобы прекратить роман с надоевшей женщиной и не надевать ипотечный брачный хомут на шею. Нет свидетельств того, что Екатерина ужас как расстроилась и головой о стенку билась. Скорее всего, она положительно оценила перспективы, открывавшиеся перед ней в связи с должностью фрейлины новой королевы Анны Клевской.

Вряд ли герцог Норфолк (вдовствующей герцогине он приходился пасынком) специально пристроил племянницу в свиту, чтобы потом подсунуть в койку королю. Во-первых, нельзя было предугадать, что король на Екатерину клюнет: яркостью своей кузины Анны Болейн она и близко не обладала. Во-вторых, как раз дело Анны Болейн должно было отучить герцога бездумно подсовывать королю своих родственниц, потому что так и головы на плечах можно недосчитаться – ладно родственниц, а то ведь и своей собственной! Но то ли герцог решил, что один раз – не статистика, то ли действительно ничего не имел в виду, а просто руководствовался принципом «Больше при дворе Говардов – хороших и разных! А также таких, на которых клейма ставить негде, они тоже пригодятся». Как бы там ни было, Екатерина оказалась среди фрейлин королевы Анны и вскоре обратила на себя внимание короля.

Вообще, правильно король развелся с Анной Клевской. Если его устраивала в качестве королевы такая девушка, как Екатерина Говард, ему нечего было делать рядом с настоящей принцессой, какой была Анна, – умной, скромной, полной достоинства и благородства. Для Генриха имело значение только то, что Анна была совершенно неопытной в постели и непривлекательной для него сексуально. А Екатерина – совсем наоборот. Вот это несомненное достоинство – сексуальная привлекательность – и сделало ее королевой. В остальном она не была чем-то особо примечательна, сейчас в любом банке найдется множество операционисток такого типажа. (Ни в коем случае не хочу оскорбить банковских операционисток, многие из них компетентные и деятельные сотрудники, а если среди них есть не такие, то они вполне могут считать, что похожи на королеву Англии. Впрочем, некоторые их них, видимо, и без меня так считают.)

Королю, как говорили в фильме «Обыкновенное чудо», вожжа попала под мантию, и он срочно возжелал жениться на хорошенькой, живой и непосредственной фрейлине. И женился, предварительно разведясь с четвертой женой. Он бы хоть, доставая паспорт перед началом церемонии, пролистал его и освежил в памяти дату своего рождения, не говоря уже о медицинской карте размером с хороший кирпич. Но это мы такие умные, даем рекомендации из своего XXI века. А в XVI веке такие мелочи, как тридцатилетняя разница в возрасте и плохое состояние здоровья жениха, препятствием к браку не считались. И никакая мама не стала бы хвататься за декольте, симулируя сердечный приступ, лишь бы уберечь кровиночку от брака со старым пнем, если у пня деньги и высокий статус (хотя что я про XVI век, как будто сейчас так не бывает). Так что родственники Екатерины Говард ошалели от счастья и начали предвкушать новые фантастические преференции для своей семьи.

После свадьбы Генрих прямо помолодел. Он не выпускал молодую жену из объятий даже во время официальных приемов. Что происходило в спальне, этого мы знать в подробностях, конечно, не можем (да и не хотим, правда?), но, похоже, на новую королеву отзывалось не только сердце короля, другие части тела тоже участвовали. Все придворные заметили, как их грозный и капризный повелитель приободрился и почти стал похож на нормального человека. Прямо хотел «задрав штаны, бежать за комсомолом», как сказал Сергей Есенин по совершенно другому поводу.

При этом самомнение Генриха никуда не делось. Он искренне полагал, что его жена – «роза без шипов», как он ее ласково называл, – досталась ему невинной девушкой, а ее активность в постели объясняется бешеной страстью, которую он, престарелый муж, ей внушил. «А чаво?.. Мужик я видный и на ласку заводной!..» (Л. Филатов). В общем, Екатерина казалась Генриху идеальной женой. Да, без образования, да, разговор на серьезную тему поддержать не может. Ну и что, зато какая хорошенькая, а как радуется подаркам! Король, переживающий вторую молодость, завалил супругу драгоценностями, пожаловал ей земли. Ну и родственники ее не ушли обиженными. Скоро многие, видя жадную пасть и загребущие руки Говардов, начали со слезой умиления вспоминать казненного Томаса Кромвеля.

Екатерина относилась к Генриху с уважением – на свой лад. Обаяние власти, значительность королевской персоны, грозный вид короля – все это внушало ей благоговение. Но романтической любви и страсти она, конечно, к нему не испытывала. Тем более болезни стареющего короля отступили лишь ненадолго, а быть сиделкой Екатерина не испытывала желания. Да и сам король не хотел видеть свою романтическую возлюбленную суетящейся с тазиками возле постели, где он сам лежит в очень непрезентабельном виде, стеная от боли. Генриха мучили приступы: больше всего страданий ему доставляла язва на ноге – это не считая других недомоганий, виной которым была старая травма, полученная при крайне неудачном падении с лошади. В такие моменты Генрих молодую жену до себя не допускал. Ну она и заполняла пустые часы как могла – общением.

В желающих общаться недостатка у нее не было. Как только Екатерина стала королевой, к ее порогу уверенно потянулись знакомые из прошлой жизни, в частности обитатели дома вдовствующей герцогини. Обычно так и бывает: стоит вступить в выгодный брак или устроиться на денежную должность, тут же о тебе вспоминают родственники и знакомые, которые в последние годы и думать о тебе забыли. Вон, стоят у двери с копченой рыбой в бумаге и авоськой яблок. Мы, говорят, случайно мимо проезжали, пусти переночевать. А потом им и прописку в Лондоне, и работу во дворце… Екатерина своих бывших друзей привечала – то ли по доброте душевной, то ли потому, что они ее банально шантажировали информацией о ее свободном поведении в девичестве. Среди прочих и Дерем нарисовался – не сотрешь. Смертельно соскучился по своей любви, когда узнал, на кого именно она его променяла. До этого скучал не так смертельно. И Екатерина пристроила бывшего любовника на должность своего секретаря. И очень плохо сделала, потому что язык за зубами он держать не умел и все время намекал, что с королевой его связывает ооочень тесная дружба.

К тому же Екатерина завела себе друга сердечного – это был ее давний поклонник, молодой придворный по имени Томас Калпепер (он приходился родственником Екатерине по материнской линии). Характер у нового ухажера был скверный, честолюбие огромно, и, видимо, помимо страсти, он испытывал некоторые надежды на светлое будущее под крылышком королевы. Екатерина же, похоже, искренне влюбилась и забрасывала Самохвалова Калпепера любовными письмами, одно из них даже до наших дней сохранилось. Письма прямо не указывали на свершившиеся интимные отношения, но косвенно – очень даже. Видимо, во время летней поездки на север страны королева по ночам тайно встречалась со своим любовником. Помогала ей в этом леди Рочфорд, вдова Джорджа Болейна, брата второй жены Генриха. Чего она туда влезла – непонятно. Наверное, чисто из любви к скандалам, интригам, расследованиям.

Почему влезла в эту историю Екатерина, как раз по-человечески понятно: очень хотелось большой и чистой любви. Но ей бы подумать, что Генрих – это не бабуля-герцогиня. Та могла разве что по заднице надавать за шашни с учителем музыки. Король мог надавать по шее, причем топором, причем всем участникам этого банкета. Так оно в итоге и вышло.

Сдали королеву, разумеется, персонажи из прошлого. Один малоприятный тип, Джон Ласселз, убежденный протестант, как-то отловил архиепископа Кентерберийского Кранмера и сообщил, что у него есть информация о королеве. А информация им получена от его сестры Мэри Холл, которая служила в доме герцогини и была свидетельницей любовных приключений барышни Говард, будущей королевы. Если бы брат и сестра хотели предупредить короля о том, что в данный момент происходит у него под носом, в их поступке еще можно было искать какие-то следы благородства. Но поскольку речь шла о делах минувших дней, можно заключить, что они руководствовались святым и искренним чувством – стремлением нагадить ближнему своему, который что-то слишком высоко вознесся.

Кранмер Говардов как раз не любил и понял, что наступил момент их слегка потеснить. Вряд ли он хотел смерти Екатерины, скорее аннулирования брака из-за помолвки с Деремом. Кранмер передал Генриху секретное письмо, где описал ситуацию. Король отмахнулся, посчитав новые сведения наветом завистников, но расследование велел назначить, чтобы очистить доброе имя королевы от порочащих слухов. Ну расследование и вскрыло все тайны прошлого.

Были арестованы Мэннокс, Дерем и несколько придворных дам из свиты королевы. Сама королева должна была оставаться в своих покоях до окончания разбирательства. Она просила свидания с мужем, но Генрих не пожелал ее видеть. Однажды Екатерина вырвалась из своих комнат и побежала по коридору. Она рыдала и громко звала короля, но все было тщетно: ее поймали и доставили обратно. Генрих в это время был поглощен своим любимым занятием: жалел себя.

Но это еще что. Дерем решил, что один на нарах париться не будет, и сдал Калпепера. Теперь речь шла уже не об обмане и сокрытии прошлого, что само по себе могло иметь сильно негативные последствия, а о самом настоящем адюльтере. То есть Генриху впервые за всю его жизнь по-настоящему наставили большие ветвистые рога. И как такой себялюбивый мужчина, как Генрих, должен был отреагировать на такие вот последние известия? Да известно как. Сначала он потребовал меч, чтобы лично зарубить неверную супругу, потом начал плакать и жаловаться. Он не просто пережил предательство, он понял: прошла молодость. Что толку гоняться за призраками, цепляться за какую-то там романтику, когда впереди – старость и болезни? Крушение он пережил, конечно, мощное. Но мы же не будем жалеть человека, который отправил на плаху двадцатилетнюю легкомысленную девчонку?

Можно было и не отправлять. Можно было признать существование помолвки Екатерины с Деремом, расторгнуть королевский брак, заставить сладкую парочку пожениться (так им обоим и надо) и сослать с глаз долой. Но Екатерина упорно помолвку отрицала, говорила, что она настоящая, законная жена короля. Она и связь с Калпепером отрицала: оба они признавались в ночных свиданиях, но твердили, что во время них не делали ничего предосудительного. Кто знает, может, так оно и было (хотя вряд ли). Екатерине не дали даже попытаться аргументированно защитить себя перед судом.

Отрицание помолвки не имело большого значения: если бы было надо, королеве убедительно разъяснили бы, чем она рискует, и добились бы признания в том, что она обещала руку и сердце Дерему. Но, видимо, Генрих опасался, что в случае развода собственные подданные будут ржать над ним, как над легковерным дураком, которого обожаемая женушка сделала рогоносцем. И можно не сомневаться – так бы оно и было. А вот когда юная заплаканная королева поднимается на эшафот, где ей отрубают голову, кровища льется, стройное тело безвольно оседает на солому, – вот тогда всем становится уже не так смешно. На короля уже смотрят не с глупыми ухмылками, а со страхом. Фарс превращается в трагедию. Пусть уж лучше обманутого мужа считают чудовищем, чем ослом.

К тому же не до смеха стало Говардам, которые посыпались с самой вершины, куда им удалось вскарабкаться. Были арестованы вдовствующая герцогиня и некоторые другие представители славной фамилии. Их, правда, вскоре выпустили, но о золотых днях, когда они были в фаворе, можно было смело забыть. Герцог Норфолк, разумеется, открестился от племянницы и демонстративно жалел короля, но, поняв, что причитания не помогут, удалился от двора.

Любовников королевы приговорили к смертной казни, причем Калпепера – к более гуманной, через простое обезглавливание, а вот Дерема – к полному комплекту процедур, предусмотренных для изменников: повешению, четвертованию, обезглавливанию. Дерема король, как ни странно, ненавидел больше, чем Калпепера: мол, это именно он растлил Екатерину, из-за него она стала такой, какой стала, – развратницей, обманщицей и притворщицей.

Екатерина вместе с леди Рочфорд взошла на плаху на лужайке Тауэра. Ну как – взошла… Она была так слаба, что сама взойти не могла, ее почти внесли по ступенькам. Екатерине приписывают фразу: «Я умираю королевой, но предпочла бы умереть женой Калпепера». Вряд ли она ее произнесла, на это нужна была особая сила духа, которой Екатерина не обладала. Всего-то и было у нее – очарование и молодость. Но и этого хватило, чтобы попасть в жернова.

А король… что король? Поплакал, но не очень долго. Во всяком случае, по Екатерине он убивался меньше, чем по Джейн Сеймур. И начал искать новую супругу – на этот раз с навыками сиделки. В его новой жизни это было особенно актуально.

Мораль: вот прямо по тексту песни – «Прежде чем жениться на молоденькой, паспорт свой открой и посмотри». Можно прочитать несколько раз. И даже спеть. Лучше в ванной.

И еще: не пускайте на порог старинных якобы приятелей, которые вовсю пытаются использовать ваши финансовые и жилищные возможности. У вас все-таки не гостиница. Даже если живете в замке и располагаете помещениями. А уж если в двухкомнатной квартире – тем более. Перебьются. А вам спокойнее.

Жена шестая – финальная, или Остаться в живых

Главная героиня: Екатерина Парр, королева-консорт Англии.

Место действия: Англия, Франция.

Время действия: 1512–1548 годы

Ведь вот как бывает? Живешь, живешь, и хорошо вроде живешь, правильно. Но не для себя. Постоянно ты кому-нибудь должен и кого-то бросить не можешь. Вот и отдаешь долги, стараешься, сознаешь ответственность за тех, кого приручил или не приручал, а они сами набежали. И вот, казалось бы, миссия твоя завершена, долги отданы, дети (свои или чужие) выращены и в большую жизнь отправлены, больные благодаря твоей заботе выздоровели или – вопреки твоим стараниям – отправились в лучший мир. Ты понимаешь, что настало время отдохнуть, прийти в себя и немножко пожить для собственного удовольствия. Потому что удовольствия ты на самом деле суетными проявлениями греховной человеческой натуры не считаешь, а очень даже ценишь. Жить хочешь, так сказать, не только для совести, но и для радости. И тут – бац! – вторая смена. Кто-то опять в тебе остро нуждается. И отказаться нельзя. То есть можно, но с неясными последствиями, вплоть до потери свободы, имущества и даже жизни. Причем нужду в тебе нуждающийся обставляет так, словно делает тебе великое одолжение, и тебе остается фальшиво во весь рот улыбаться и прыгать якобы от счастья. А на самом деле – чтобы преодолеть соблазн на стенку тут же полезть от отчаяния. И опять у тебя долг вместо удовольствий. И ты себя спрашиваешь: когда ж я столько задолжать-то успел, Господи? Ну в данном случае, не успел, а успела. Потому что речь идет о финальной жене семейно ориентированного короля Генриха VIII, Екатерине Парр.

В общем, история с пятой женой Екатериной Говард наглядно и доступно продемонстрировала Генриху то, что он до поры до времени не хотел признавать: молодость прошла и вряд ли вернется, сделав исключение для такого уважаемого человека, как король. Он внезапно уже не золотоволосый, полный жизни и обаяния прекрасный принц. И если начать его из себя строить, будет немножко неловко всем. К тому же нога зверски болит, там постоянное воспаление, и смердит так, что приближение короля придворные за версту чуют. И лишний вес замучил, потому что считать калории и соблюдать баланс БЖУ король с детства был как-то не приучен. Да и вообще ограничивать себя не любил – ни в еде, ни в развлечениях. Отсюда болезни, а от болезней – скверный характер, который с каждым днем все больше и больше портился. В сочетании с практически неограниченными королевскими полномочиями это дало потрясающий эффект: Генриха стали воспринимать как настоящего монстра и под руку ему старались не попадаться. Его тиранические замашки достигли своей наивысшей точки. Так что это был мрачный, подозрительный, хитрый, озлобленный и гневливый пожилой дядька, страдающий от болей и передвигающийся преимущественно в специальном кресле, а не на своих больных ногах.

При этом его семейноориентированность никуда не делась, и самого себя он считал завидным женихом, потому что король. Но жену он себе теперь присматривал, учитывая негативный опыт предыдущего брака. Не чтоб танцульки всякие, прогулки и развлечения, а чтоб человек был хороший, спокойный, терпеливый и ответственный. Конечно, у Генриха по старой памяти еще загорались глаза на придворных красоток, но все же хватало ума не рассматривать вариант, похожий на Екатерину Говард. Может, король уже понимал, что честный ответ на вопрос: «Нешто я в интимном смысле и одну не потяну?..» (Л. Филатов) – будет: «Нет, не потяну». А может, честность тут ни при чем, и король каждую последующую жену выбирал просто по контрасту с предыдущей. Анна Болейн ничуть не походила на Екатерину Арагонскую, Джейн Сеймур была противоположностью Анне Болейн, у Екатерины Говард не было ничего общего с Анной Клевской, а Екатерина Парр, шестая жена, резко отличалась от Екатерины Говард.

Происхождения она – Екатерина Парр, то есть – была достаточно знатного: папа ее в свое время был придворным, мама служила Екатерине Арагонской. Финансовое положение семейства после смерти отца было не очень. Мать старалась вывести в люди прежде всего сына Уильяма, но и для дочери Екатерины все же смогла подыскать выгодную партию – Эдварда Боро. Партия-то была, конечно, выгодная, но вот жених был немножко не в кондиции – здоровье подкачало. Болел и болел, так что юная невеста могла поставить жирный крест на каких-либо романтических отношениях и начала практиковаться в работе сиделки. Но, видимо, судьбе показалось, что Екатерина недостаточно овладела навыками выхаживания больных, и после смерти лорда Боро послала ей (уж послала так послала!) Джона Невилла, лорда Латимера, вдовца с детьми и тоже с незавидным состоянием здоровья – практикуйся не хочу! Лорд Латимер в свое время участвовал в Благодатном паломничестве. Его не преследовали, но он знал, что про него вряд ли забыли и что ошибки прошлого могут еще как аукнуться, неизвестно ведь, что королю в голову стрельнет. И как в таких условиях сохранить здоровье? Вот и пришлось Екатерине во второй раз посвятить себя лечению больного мужа.

Лорд и леди Латимер жили в основном в провинции, но в Лондон все-таки наезжали время от времени: на обследование в Лондоне аппаратов МРТ было больше, а в Йоркшире пока в очереди на квоту отстоишь и для поддержания каких-никаких придворных связей. Тогда-то, наверное, Екатерина и попалась на глаза двум роковым в своей жизни мужчинам: королю Генриху и Томасу Сеймуру.

Генрих стал слегка приударять за Екатериной еще до смерти ее второго мужа. Ну так, ничего серьезного: подарочек пошлет, спросит, как дома, все ли здоровы, не умер ли случайно муж. Не умер – ну и слава богу. Вычеркиваем леди Латимер из списка кандидаток в жены. А вот с Томасом Сеймуром у Екатерины явно возникла взаимная симпатия и даже страсть, хотя вряд ли леди Латимер мужу изменяла. Но могла планировать свой будущий брак с красавцем-придворным, дядей наследника. Сеймур, скорее всего, тоже был не прочь жениться на богатой вдове, но и как женщина Екатерина ему нравилась. Что, раз он Сеймур, карьерист и брат карьериста, он и влюбиться не мог? Мог, еще как мог!

И вот лорд Латимер умер, Екатерине тридцать один год, она вся такая в мечтах о жизни для своего удовольствия в объятиях любимого мужчины, и тут – бац! – вторая смена. То есть даже третья. Заступай сиделкой в третью смену. Пациент – король. Как и ее предыдущие мужья, немолодой, больной, но гораздо более психованный и с казненными и разведенными женами в анамнезе. Подвалил к ней и спрашивает, не мечтает ли она скрасить его, короля, старость. Конечно, мечтает, о чем речь. Другого ответа попросту не предполагалось.

Томас Сеймур благоразумно растворился в туманной дали до лучших времен, а Екатерина пошла под венец с королем. И тут же принялась исполнять свои обязанности.

Надо сказать, что женщина она была неглупая. Но и прямо вот выдающимся ученым, полностью погруженным в свои научные труды, как ее иногда любят представлять, тоже не была. Она была куда менее образованна, чем, например, дочери короля. Потребность в интеллектуальном труде она чувствовала, но также любила веселье, танцы, наряды, за собой ухаживала – словом, настоящая женщина, симпатичная, чувственная, с мягким характером. Мужика бы ей хорошего (извините, товарищи радикальные феминистки!). Но не сложилось.

Дружелюбная и общительная королева наладила отношения с детьми своего нового мужа, даже с принцессой Марией, которой исполнилось двадцать семь лет. Это может показаться странным, ведь Мария была убежденной католичкой, а Екатерина склонялась к протестантизму. Но на тот момент Мария еще не долбанулась окончательно на почве религиозного фанатизма, Екатерина тоже особо за свою правоту не воевала, так что женщины вполне поладили. А уж Эдуард и Елизавета новую мачеху и вовсе обожали, да и она к ним с нежностью относилась. Так что Екатерина создала для Генриха какое-то подобие настоящей семьи, которая у него была разве что с Екатериной Арагонской и про которую он уже забыл, как она выглядит, запутавшись в женах, казнях и детях – то законных, то незаконных, то наследниках, то не наследниках.

Генрих заслуги новой жены ценил мало. Достаточно вспомнить фантазийный семейный портрет, где изображены Мария, Елизавета и Эдуард, а рядом с самим Генрихом скромно восседает не актуальная жена, выхаживавшая его в периоды нездоровья и дарившая его детям любовь и заботу, а давно покойная Джейн Сеймур, которую господин назначил любимой женой, – ведь та родила ему сына и тут же умерла. Вот, мол, какая прекрасная у нас семья могла бы быть! Ну Генрих был известным любителем натягивания сов на глобусы, невзирая на полную непригодность сов и глобусов для сего действа. Екатерину просто не учли, отодвинули в сторону. Мертвых почитать, конечно, хорошо, но и к живым желательно относиться как к людям. Но Генрих не умел. Екатерина, наверное, почувствовала себя оскорбленной, но промолчала. Король все-таки. Хоть с деторождением к ней не приматывается, не терроризирует, как первую, вторую и третью жену – и то спасибо.

Вообще-то Генрих вряд ли мог пожаловаться на неудачный выбор. Скорее всего, шестая жена оправдала все его ожидания. Он доверял ей не только своих детей, но и свой драгоценный королевский организм. Никто так не умел наложить повязку, обезболить и успокоить. И поговорить с ней наверняка приятно было. Она вообще все желания мужа старалась предугадывать, видя в том свой долг. И страну ей можно было доверить, как оказалось.

Генрих отправился воевать во Францию в союзе с императором, причем желал самостоятельно возглавить свою армию. Император был не в восторге от личного присутствия своего союзника и бывшего родственника. Говорил: «Дядюшка, да вы же на ногах не стоите, ну куда вы претесь – при вашем-то состоянии здоровья! Мы всю дорогу только и будем вас откачивать, вместо того чтобы французов бить. Товарищи советники, скажите хоть вы ему, я не могу уже, у меня нервов никаких не хватает!»

Советники ничего не могли поделать, король желал «саблю, да коня, да на линию огня!» (Л. Филатов). А когда король желает, все должны заткнуться и исполнять. У нас тут абсолютная монархия или что? Но хорошо бы короля малость привести в чувство, чтобы он был в состоянии хоть как-то двигаться. Занялась этим Екатерина. И в короткий срок более-менее поставила короля на ноги. Ее счета за лекарства достигли больших сумм, но ведь главное – результат. Король отбыл во Францию, оставив жену регентшей королевства, как оставлял только Екатерину Арагонскую.

Конечно, Екатерина отличалась от своей предшественницы. Она не была принцессой крови, не вращалась с детства в компании правящих монархов и их советников, не умела мыслить по-государственному. Зато можно было быть уверенным, что она будет внимательно прислушиваться к мнению членов Тайного совета, не будет вылезать с инициативой там, где ничего не понимает, будет серьезно относиться к своим обязанностям и достойно представлять королевскую власть. И Екатерина с этим справилась на отлично.

А французская военная кампания прошла как-то не очень. Генрих, прямо как в фильме «Иван Васильевич меняет профессию», Булонь брал, Монтрей брал (его без особого успеха), Париж не брал. Хотя император очень просил. Говорил: «Скажите, дядя, ведь недаром а сколько вы у этой Булони торчать планируете? Вы задолбали уже, пойдемте на Париж! Вот я как чувствовал, что вы мне не союзник, а недоразумение одно!» В конце концов плюнул и заключил мир с французами. Генрих тоже плюнул ему в спину и продолжил брать Булонь самостоятельно. И в итоге взял. Не то чтобы это была стратегически значимая победа, да и заплачено за нее было большими потерями, но ведь главное, что король съездил во Францию, развеялся, повеселел. И домой вернулся довольный, в хорошем настроении. Жену на пороге поцеловал и французские духи подарил. Все чин чином.

Вообще-то у Екатерины был один довольно крупный недостаток: она исповедовала протестантскую религию и любила письменно и устно вступать в дискуссии по поводу христианской доктрины. До поры до времени муж это ей позволял. Генрих, хотя и реформировал английскую церковь, выведя ее из-под власти Рима, в душе оставался приверженцем католического вероучения, а лютеран не любил вплоть до сжигания на костре. Правда, не все время он к ним относился с одинаковым отвращением. Вон, подсунутые Анной Болейн книжки, видимо, почитывал, чтобы знать врага в лицо. После падения Екатерины Говард король проникся к ее католически настроенным родственникам сильной неприязнью, поэтому слегка смягчился по отношению к протестантской придворной партии. Вот Екатерина и чувствовала себя довольно свободно, высказывая свои воззрения и продвигая реформистские идеи. Определенную черту не переходила, сильно не зарывалась – и ладно. Однако не учла, что король в своей политике был очень переменчив, причем с тем расчетом, чтобы ни одна придворная политическая фракция не чувствовала себя в вечном фаворе, а то расслабятся и забудут, кто в доме хозяин.

В какой-то момент Генриха снова стали раздражать: а) больно наглые протестанты, б) больно умная жена. Наверное, Анну Болейн вспомнил, которой слово скажешь – а она тебе десять в ответ. И эта взяла моду умничать. Книжки она, понимаешь, пишет, теологические диспуты ведет. Забыла, кто она такая есть – неразумная женщина, которую он, король, до таких высот вознес не для того, чтобы ее умничанье слушать и поучения от нее терпеть. И пожаловался епископу Стивену Гардинеру, по совместительству своему родственнику, внуку Джаспера Тюдора, королевского двоюродного дедушки.

Гардинер встрепенулся. Он вообще-то стоял у истоков англиканской церкви, но теперь принадлежал к лагерю консерваторов – врагов королевы. Вот он шанс разворошить протестантское гнездо! И, заручившись поддержкой короля, Гардинер начал копать под Екатерину и ее окружение.

Королева действительно собирала вокруг себя единомышленников, сочувствующих идеям протестантизма. Некая дворянка по имени Анна Эскью, протестантка радикальных взглядов, была осуждена и казнена за ересь. Стало известно, что она была связана с окружением Екатерины. Земля уходила у королевы из-под ног, а она ничего не замечала и по-прежнему увлеченно предавалась теологическим диспутам.

Приказ об аресте королевы был подписан, но один из нерадивых служащих потерял его копию в коридорах дворца. Какая-то добрая душа подняла документ и принесла его королеве, чтобы предупредить. Екатерина прочитала и начала громко плакать и кричать – настолько громко, что в своих апартаментах ее крики услышал король. «Кто там так жутко воет на болотах?» – удивленно осведомился он. «Королева, сир!» – невозмутимо ответил джентльмен личных покоев по фамилии Бэрримор. Тогда Генрих лично отправился посмотреть, в чем дело. Интересно же узнать, почему плачет женщина, которую он завтра отправит в Тауэр, а потом, наверное, казнит за ересь. Мало ли, может, кошелек потеряла. Или ноготь сломала, а маникюрша в отпуске до следующей среды.

Спросив рыдающую жену, что случилось, король получил подробный и развернутый ответ. «Я, – сказала Екатерина, – так убиваюсь из-за того, что вас расстроила. Но я не специально. Это все потому, что я дура-баба. Курица, вот как есть курица! Куда мне до моего супруга – гиганта мысли, отца русской демократии английского абсолютизма, особы, приближенной к императору, которая этого плюгавого императора одной левой пришибет. Вот и несу всякую ересь, то есть, я хотела сказать, всякую чушь. Ересь я как раз не несу. А если я и позволяла себе рот открывать и с Вашей Милостью спорить, так это чтобы отвлечь вас. Ну чтоб вы посмеялись над бредом, который я несу, и забыли о боли в ноге. А еще я надеялась в спорах с вами хоть чему-то научиться. Понятно, что мозгов мало, да и те не работают, но, может, хоть что-то из поучений великолепного супруга в голове останется. Например, «жи-ши пиши с буквой и». Или при скольких градусах вода закипает. Потому что сама-то я пропаду без вашего мудрого руководства».

Растроганный самокритичностью королевы, король объявил мир и полное прощение. Но канцлеру Ризли дать отбой забыл или не захотел. Легко догадаться, какие чувства испытала королева Екатерина на следующий день, когда спокойно сидела вместе с королем в саду и дышала свежим воздухом, а тут нарисовался канцлер со стражей и объявил, что пришел ее, королеву, арестовывать. Правда, Генрих тут же начал орать на него: «Да кто ты такой, холоп, чтобы самовольно арестовывать мою жену?! Я приказал?! Я те щас этот приказ знаешь куда засуну? Не, Кать, ты посмотри, с кем приходится работать. Одни сволочи кругом. Он всегда тебя ненавидел, и, если бы не я, ты бы сегодня в Тауэре ночевала, в камере!»

В общем, консервативная партия обломалась, а Гардинер, вызвавший неудовольствие короля, даже не был включен в регентский совет при малолетнем наследнике. Говарды посыпались с пьедестала окончательно. Однако расслабляться Екатерине не следовало, и впоследствии она была несравненно более осторожной – до самой смерти своего царственного супруга. Только домашние дела, только молитвы, только забота о здоровье мужа и благополучии его детей. Киндер, кюхе, кирхе[25], так сказать. Еще и в неправильную кирхе постарайся не ходить, если жить хочешь.

Овдовев и избавившись от изнуряющего страха снова быть обвиненной, Екатерина наконец-то решилась жить так, как хотела. Она тайно вышла замуж за своего давнего поклонника Томаса Сеймура, хотя как вдовствующая королева была обязана спросить разрешения регентского совета, где главенствующее положение занимал брат Томаса, Эдвард. Но что ей тот совет, она гнев грозного короля пережила, уже тренированная. Тем более что ее пасынок, новый король, был в восторге от того, что любимая мачеха и любимый дядюшка поженились. Так что обошлось. А еще Екатерина взяла в свой новый дом любимую падчерицу Елизавету. О чем впоследствии сильно пожалела.

К слову сказать, неизвестно, который по счету муж принес наибольшие моральные страдания Екатерине – третий или четвертый. По мне, так Томас Сеймур в этом забеге невероятными усилиями вырвался вперед и отобрал переходящий вымпел «Наихудший муж королевы» у самого Генриха VIII. Но это, как говорится, уже совсем другая история.

Кровавая Мэри – убийственный коктейль

Главная героиня: Мария I, королева Англии.

Место действия: Англия.

Время действия: 1516–1558 годы

Есть у меня такая категория исторических персонажей: их самих я не люблю, а вот читать и рассказывать о них всем, кто почему-то соглашается слушать, очень люблю. В первых рядах таких персонажей шагает английская королева Мария I из династии Тюдоров, также известная как Кровавая Мэри. Многие утверждают, что прозвище дали ей совершенно необоснованно: дескать, слишком мало народу она поубивала, чтобы иметь право называться Кровавой. Другие соглашаются, что народу она поубивала вполне достаточно, но оправдывают ее жестокость и многочисленные ошибки тяжелой жизнью: трудное детство, тревожная юность, развод родителей, лишение статуса принцессы и так далее. Но если сравнивать Марию с ее единокровной сестрой, королевой Елизаветой I, так у той обстоятельства пострашнее будут: у нее родители не просто развелись, ее отец приказал отрубить матери голову (предварительно, кстати, разведясь с ней и лишив младшую дочь титула принцессы). Вот где, казалось бы, гарантированно сломанная жизнь и неизлечимые травмы. Но нет, Елизавета сумела выстоять. Так что дело не столько во внешних обстоятельствах, сколько в том, силен ли ты перед их лицом или слаб. Мария была сильна только до поры до времени, а в конце жизни оказалась окончательно сломленным человеком. Большую червоточину в ее личности проделал религиозный фанатизм.

А ведь поначалу такого исхода ничто не предвещало. Мария от природы вовсе не была злой, скорее наоборот. Она была единственным и обожаемым ребенком своих родителей, неоднократно здесь упомянутых – английского короля Генриха VIII и его первой жены Екатерины Арагонской, дочери знаменитых Католических королей Фердинанда и Изабеллы. Вот как раз в том, что она была единственной дочерью, крылась трагедия всей семьи и источник будущих бед Марии (не говоря уже о будущих преобразованиях в Англии). Екатерина Арагонская была беременна много раз, но дети либо рождались мертвыми, либо умирали вскоре после рождения. Рождению Марии родители, конечно, обрадовались – слава те господи, наконец-то живой и здоровый ребенок! – но проблема престолонаследия тем не менее стояла во весь рост. Династия была молодая, Генрих VIII стал всего лишь вторым ее представителем. Генрих прекрасно понимал, что если бы его папа, Генрих VII, завоевав корону в бою, не сумел передать ее сыну, битва при Босворте могла остаться лишь эпизодом в многолетней кровопролитной «войне кузенов». Да будь ты хоть трижды сильный и мудрый король, а нет у тебя сына-наследника – после твоей смерти с большой вероятностью случится смута и гражданская война. Не хочешь таких последствий – обеспечь преемственность власти. «Государственное дело, расшибись, а будь добер!» (Л. Филатов).

На Марию в этом смысле у папы надежды не было никакой, потому что она девочка. Девочка вырастет и отдаст Англию мужу. А это как-то плохо стыкуется с независимостью страны. Поэтому Генрих не терял надежды на то, что Екатерина родит сына. При этом Марии, конечно, подыскивали подходящего жениха, но осторожно, потому что вдруг она все же останется единственной наследницей. Не хотелось просто так сдать Англию Франции или Священной Римской империи (Мария побывала невестой и императора, и французского принца).

Образованием Марии, безусловно, занимались. Музыка и танцы – обязательно, папа Генрих знал в этом толк. А еще пригласили известного испанского гуманиста Хуана Луиса Вивеса (раз он испанец, видимо, пригласила его мама Марии), чтобы он составил план обучения принцессы. Помимо методики преподавания грамматики, языков, изучения Священного Писания и прочих наук, программа содержала и методику нравственного воспитания. Женщина, пишет Вивес, это существо греховное по умолчанию, и с этими базовыми настройками своей натуры ей надлежит нещадно-таки бороться. Принцессе надо держаться подальше от мужчин, всячески уменьшать свою женскую привлекательность (что Марии блистательно удалось еще в юности), не петь легкомысленных песенок и не читать увлекательных книг (только жития святых да рассказы о добродетельных женщинах, над которыми мужчины так и рады поиздеваться, и которые либо кротко терпят, либо самоубиваются), заниматься рукоделием и молчать в тряпочку. И ни в коем случае не доверять своим суждениям, а полагаться на других, потому что, не будем забывать, женщина от природы порочная дура (а эти «другие», надо полагать, сплошь светочи разума и добродетели). Так, напомню, предполагалось воспитывать принцессу, которая в будущем могла занять престол и править целой страной.

Товарищи родители! Нанимая репетитора, проверьте, не исповедует ли он каких-нибудь интересных гуманистических взглядов, а то ваш ребенок потом всю жизнь не отмоется: не устроит личную жизнь, не сможет выполнять свои профессиональные обязанности, а ваше наследство спустит на психотерапевтов. Нет, ну ладно Вивес – гуманист, что с него взять. На фоне остальных прогрессивных деятелей своей эпохи он не особо выделялся. Папе Генриху было, очевидно, все равно, он не мог до конца поверить в то, что после него будет царствовать дочь. Но Екатерина! Она же была дочерью королевы Изабеллы Кастильской, которая правила сама, пользовалась уважением знати, участвовала в войнах. Сама Екатерина в отсутствие Генриха, как мы помним, была регентом и успешно исполняла королевские обязанности, включая командование армией во время вторжения шотландцев. А дочь, которую надеялась увидеть на троне, она как будто специально воспитывала не сильной и самостоятельной личностью, а потенциальной игрушкой в руках первого приблизившегося к трону проходимца.

А Генрих тем временем искал решение в плане наследования престола. Он возвысил своего незаконного сына Генри Фицроя, даровав ему множество титулов. Очень вероятно, что король подумывал о передаче короны именно ему. Но не решился: легитимность незаконнорожденного монарха могла быть легко оспорена, и тогда снова начнется свара за корону. Другое решение – признать-таки, что рано или поздно на трон взойдет Мария. И это король попробовал – скрепя сердце и выпив ведро валерьянки. Даровал Марии титул принцессы Уэльской (то есть титул наследницы английского трона) и даже отправил ее в Ладлоу осваивать навыки государственного управления. И консультировался с правоведами, уточняя, на что может рассчитывать будущий муж Марии: обязательно признавать его королем Англии или перебьется?

Но все же в итоге король решил опробовать другой способ, самый радикальный: развод и новый брак с молодой женщиной, которая сможет родить ему сыновей. Что из этого получилось, мы знаем из предыдущих глав.

В ходе развода Генрих наглядно продемонстрировал, что относится к той распространенной разновидности мужчин, которые, разводясь с женой, разводятся также с ребенком. Дочка, которую папа еще не так давно называл лучшей жемчужиной в своей короне, стала ему не нужна. Не просто не нужна, а очень мешала. Девочка-подросток решительно приняла сторону матери, чем заслужила немилость отца. К тому же, будучи глубоко верующей католичкой, она отказывалась признавать короля главой церкви. Генрих, надо сказать, тоже по сути своей был католиком, очень не любил всяких еретиков-протестантов, которые с его отходом от Рима почувствовали себя в Англии излишне свободно. Идеи Мартина Лютера уже вовсю распространились в Европе. Но Генрих вел себя в стиле «здесь играем, здесь не играем, здесь рыбу заворачивали»: давайте молиться как католики, только я сам теперь вместо папы римского, плюс могу разорять монастыри и грабить церкви, потому что мне казну пополнять надо. Мария, как и многие-многие другие подданные короля, не могла согласиться с такой трактовкой религии. Необходимость защищать свое право исповедовать «старую религию», наверное, тоже способствовала тому, что ее религиозность и верность традициям перешли в самый настоящий фанатизм.

Положение Марии ухудшилось еще сильней, когда Анна родила. Правда, родила она дочь, а не долгожданного сына. Не оправдала, так сказать, возложенного на нее высокого доверия. Генрих рвал и метал (кто же знал, что родилась будущая великая королева?), придворные хихикали, простолюдины откровенно ржали над своим правителем и его обманутыми ожиданиями. Анну никто не любил. А вот Екатерину и Марию – совсем наоборот. В народе слагали легенды о прекрасной и угнетаемой принцессе, жертве ведьмы-мачехи и тирана-отца. Материал для этих легенд Генрих и Анна поставляли в избытке. Марию уже давно разлучили с матерью. Екатерина, формально утратив титул королевы, жила в старых, не приспособленных для нормальной жизни домах, практически в нищете, в окружении немногочисленных слуг, которым не могла платить почти ничего. Ее право принимать гостей и вести переписку было сильно ограничено. К тому же от переживаний она стала постоянно болеть. Заболела и Мария, едва не отправившись на тот свет, но кого это волновало! Даже хорошо было бы, если бы она умерла: нет человека, нет проблемы. Но ведь выжила, непокорная, не уважила короля и его новую королеву!

Через несколько недель после рождения Елизаветы Марии объявили, что титул принцессы она утрачивает, а принцессой становится Елизавета. Марию зачислили в штат младшей сестры, которой она должна была прислуживать. Протесты старшей дочери короля только озлобляли. У нее были серьезные основания опасаться за свою жизнь. Дело в том, что парламент принял Акт о супрематии и Акт об измене. Первый содержал признание короля главой английской церкви, а второй объявлял изменником всякого, кто письменно не признает Акт о супрематии и новый порядок престолонаследия (Мария исключается, трон наследуют дети Анны). Марии предлагалось подписать соответствующую присягу. Ясное дело, что она отказалась, то есть формально стала считаться государственной преступницей, которой полагалась смертная казнь. Кто тогда знал, до чего мог дойти ее отец в стремлении настоять на своем… Тем более под действие этого закона попали многие уважаемые и авторитетные люди: даже бывший друг Генриха Томас Мор сложил голову на плахе.

Интересно поведение заграничных родственников Марии со стороны матери. Императорский посол Эсташ Шапюи бился как рыба об лед, чтобы то сподвигнуть императора Карла V помочь опальным женщинам, то самостоятельно организовать побег Марии на континент. И Генрих, наверное, побаивался императорского военного вторжения, тем более папа римский подтвердил статус Екатерины как королевы. Напрасно боялся. Император не собирался начинать войну. Родственники родственниками, а политика политикой. Этот урок Марии бы запомнить, чтобы, будучи королевой, относиться к родственным заверениям в любви и дружбе с большей осторожностью. Но она не запомнила.

Время шло, от тяжелой болезни умерла Екатерина. Генрих по этому поводу устроил праздник, разоделся, явился на торжество веселый, прохаживался среди гостей с маленькой Елизаветой на руках и делился со всеми своими соображениями на тему «старая карга померла, теперь нам не грозит война». Но это, скорее, была хорошая мина при плохой игре. Анна до сих пор не родила ему сына, для чего ее, собственно, и брали в жены. Шанс, конечно, оставался, вот прямо в тот момент она снова была беременна. Но в день похорон Екатерины у Анны случился очередной выкидыш, и всем стало ясно, что ее дни как королевы сочтены. Оказалось, что не только как королевы.

Мария, несомненно, радовалась падению и казни мачехи. Как же, злая ведьма испарилась, морок, который она навела на короля, рассеялся, сейчас наступят всеобщее счастье и благоденствие. Интересно, Марию никак не насторожило то, что вот никакой Анны уже нет, она давно в могиле, а ей, Марии, папа объятий не раскрывает, со слезами к груди не прижимает и в своем дворце апартаменты ей не готовит? Что бы это значило? Может, то, что основная вина за все несчастья Марии лежит не на Анне (которая, кстати, в Тауэре мучилась угрызениями совести и просила передать той мольбу о прощении), а на Генрихе, без согласия которого никогда бы такая ситуация не возникла? Да нет, ерунда! Мария, видимо, сделала вывод: бывают нехорошие женщины-ведьмы, их Бог наказывает, но она-то сама хорошая и добродетельная, ее наказывать не за что, поэтому уж ее-то брак будет совсем другим. Лучше бы записала себе на подкорке: «Не суй голову в петлю», – как сделала впоследствии ее младшая сестренка Елизавета…

Условия для Марии между тем не изменились: подписывай присягу. Шапюи, серьезно опасаясь за жизнь принцессы, уговорил ее все же присягу подписать, объяснив, что клятва, данная по принуждению, не действительна. Однако Мария все равно ужасно мучилась, думая, что предала себя, мать и Бога и что хуже нее человека нет. Но другого выхода у нее и правда не было. Наконец, она была приглашена ко двору. В этом была немалая заслуга ее новой мачехи, Джейн Сеймур, на которой Генрих женился неприлично быстро после казни предыдущей жены. Джейн была женщина добрая и стремилась примирить мужа с его дочерями. Но недолго длилось это подобие семейной идиллии: Джейн, родив королю долгожданного наследника, умерла. Король, хоть и горевал, мог теперь расслабиться и выдохнуть: наследник-то есть! И спокойно приступил к поиску новой жены, не суетясь и без спешки.

С очередной мачехой, Анной Клевской, у Марии сложились хорошие отношения, хотя Анна и была протестанткой (а Мария по-прежнему убежденной католичкой). Но Генрих с Анной быстро развелся: не нравилась она ему как женщина, а нравилась молоденькая фрейлина Екатерина Говард. Вот она-то и стала его пятой женой. И никто его не остановил, потому что таких самоубийц в окружении короля давно не водилось, в тюрьму и на плаху никто не хотел. Мария терпеть не могла новую мачеху: у них были непримиримые идеологические разногласия. Екатерина всяких там Вивесов не изучала и потому жила весело. Когда король узнал, НАСКОЛЬКО весело, он велел ее казнить, благо опыт уже был. И привел во дворец новую королеву, Екатерину Парр. Она была умница с покладистым характером, трогательно ухаживала за уже пожилым и насквозь больным мужем, перевязывала рану на его ноге. А главное, дала Генриху полноценную семью, собрав под одной крышей троих его детей и фактически заменив им мать (хотя она была ненамного старше Марии).

Генрих, понятное дело, ничего этого не ценил и едва не положил своего ангела-хранителя под топор, потому что слишком много умничать стала, вместо того чтобы слушать своего мудрого господина, разинув рот. Но обошлось: Екатерина признала, что она дура-баба, и король сменил гнев на милость. А вскорости и вовсе умер, освободив жену от ежедневного страха быть арестованной и казненной. Перед смертью король оставил завещание, где определил четкий порядок наследования: сначала принц Эдуард и его потомки, потом Мария и ее потомки, потом Елизавета и ее потомки. Так что всем своим детям он дал шанс наследовать корону, хоть дочери по-прежнему считались незаконнорожденными.

На престол взошел малолетний Эдуард, при котором правил назначенный еще Генрихом регентский совет. Вскоре, однако, дядя нового короля Эдвард Сеймур оттер в сторону советников и забрал власть в свои руки. Время правления короля Эдуарда VI (а точнее, его советников) – это время, когда в Англии пышным цветом расцвел протестантизм. Сам Эдуард под влиянием своего окружения становился фанатичным протестантом, а его сестра Мария оставалась убежденной католичкой. В этом и была суть их разногласий. Если бы не пропасть между их религиозными взглядами, они бы вполне поладили. Эдуард очень любил старшую сестру, по возрасту годившуюся ему в матери, да и она свои неистраченные материнские чувства изливала на брата. Эдуард очень горевал, что Мария заблуждается, а Мария горевала, что заблуждается Эдуард. Так и жили. Но, конечно, Мария чувствовала на себе очень сильное давление из-за своей религиозной принадлежности. Из-за необходимости постоянно сопротивляться давлению она сильно изменилась. У нее появились какие-то идеи о своем высшем предназначении, связанные с католической религией, которые еще аукнутся во время ее царствования.

Дальше стало еще веселее. Эдварда Сеймура сместили и отправили на казнь. Власть оказалась в руках одного из советников по имени Джон Дадли, граф Уорик. Он присвоил себе титул герцога Нортумберленда, начал проворачивать коррупционные делишки, продавил новые религиозные законы и довольно успешно разваливал страну в экономическом смысле. Кроме того, он ссорил короля Эдуарда с Марией. Положение Марии как католички осложнилось настолько, что ее сторонники разработали план ее побега за границу, потому что дело уже пахло керосином. Побег не состоялся, и Мария, сильно рискуя своей свободой и жизнью, продолжала противостоять советникам брата.

А брат заболел – скорее всего, туберкулезом. Запах керосина явственно ощутил сам Нортумберленд: Мария-то наследница, и в случае смерти Эдуарда его судьбу предугадать не сложно. А ему хотелось остаться не просто живым и здоровым, но и у власти. К тому же он наворовал столько, что жалко отдавать. И тогда этот коварный тип придумал схему, которая могла бы сработать, если бы не одна мелочь, существование которой так не любят учитывать иные правители – народ.

Нортумберленд уговорил Эдуарда определить новый порядок наследования: Марию и Елизавету нафиг вычеркиваем как незаконнорожденных, зато вписываем потомков младшей сестры Генриха VIII – Джейн, Екатерину и Марию Грей и их отпрысков. Потом Нортумберленд сговорился с родителями Джейн и устроил ее брак со своим сыном Гилфордом. Вуаля! Эдуард умирает, сажаем Джейн на трон, Марию арестовываем, сына коронуем как мужа правящей королевы, Джейн пусть вышивает крестиком и рожает детей, Гилфорд пусть бухает и шляется по борделям, как он это любит, а я на постоянной основе правлю Англией и загребаю денежки в свой карман в немыслимых количествах – профит! Джейн, разумеется, никто не спрашивал, одобряет ли она такой смелый план. А она не одобряла, но сопротивляться не могла.

Эдуард умер, Джейн провозгласили королевой. Мария, несмотря на приказ совета явиться к ложу умирающего брата, бежала на восток Англии, почуяв ловушку. Нортумберленд отправил своего сына Роберта (будущего фаворита королевы Елизаветы) захватить Марию, но тот с задачей не справился. Мария начала собирать свою армию, причем очень быстро и успешно: она пользовалась колоссальной поддержкой и знати, и простых людей. Все знали, что законная наследница – именно она, а не какая-то там Джейн, седьмая вода на киселе. Мария отправила советникам письмо, в котором содержалось официальное заявление о ее правах, чем вызвала волнения и панику в их рядах. Нортумберленд тоже собрал армию и выдвинулся против Марии. Воля народа оказалась полностью на стороне Марии: законность ее прав люди поставили выше религиозных разногласий. Нортумберленд был разбит, а когда его захватили, запоздало попытался переобуться в прыжке, крича: «Да здравствует королева Мария!» Пострадавшую от его художеств Джейн Грей вместе с мужем заточили в Тауэре. Вскоре королева Мария торжественно въехала в Лондон. Ликованию толпы не было предела.

Поначалу Мария проявила истинно королевское милосердие, отказавшись мстить тем, кто участвовал в попытке переворота в пользу Джейн Грей. Саму Джейн и ее мужа она планировала отпустить, как только волнения улягутся. Отца Джейн отпустила сразу же (зря). Нортумберленда, конечно, казнила, но тут у нее вариантов и не было. Его сыновей тоже помиловала, хотя в тюрьме посидеть им пришлось. Королева чувствовала, что избрана для того, чтобы исполнить Божью волю и привести заблудшую Англию к свету истины, так что на такие мелочи, как личная месть, отвлекаться не хотела. Но милосердие – это еще не все, чем следует обладать монарху. Посол императора писал, что у новой королевы совсем нет жизненного опыта и обмануть ее чрезвычайно легко. Хорошенькая характеристика для тридцатисемилетней женщины, да еще правителя.

Сначала Мария соблюдала осторожность. Она проявляла некоторую терпимость в религиозных вопросах, хотя это, разумеется, была временная мера. Титул главы церкви королева официально пока не отвергла, но отказалась от его использования. Относительно внешней политики она определилась сразу: дружить она будет с Испанией и, соответственно, с империей (император был также королем Испании). Проанализировать международное положение, взвесить риски, определить, что выгодно Англии в данный момент? Не, не слышала. Испанцы – ее родственники, они помогут и поддержат. Ясное дело, родственники встрепенулись и налетели с целью нанести поддержку и причинить помощь. Тот самый император Карл V, который забил болт на помощь Марии, когда ей угрожала смертельная опасность, теперь поздравлял ее с вступлением в должность, желал успехов в труде и большого счастья в личной жизни. Счастье в личной жизни для Марии, по мнению Карла, заключалось в браке с его сыном Филиппом. Когда-то Карл хотел пристроить сына после себя в императоры, но император – должность выборная, а Филипп не зарекомендовал себя так, чтобы у него были шансы быть избранным. А тут подворачивался такой хороший вариант – Англия, где надо просто жениться и все.

Ничего против замужества Мария не имела, совсем наоборот. Развод родителей лишил ее определенного статуса и снизил вероятность заключить выгодный брак. К тому же ее отец не особенно горел желанием выдавать старшую дочь замуж: а вдруг муж, размахивая наследственными правами жены, заберет себе английскую корону? Теперь все изменилось. Да еще император предлагает ей в мужья своего сына! А императору королева писала, что относится к нему как к отцу родному. На самом деле он приходился ей двоюродным братом. А жених, ясное дело, племянником (хоть и двоюродным). Нет, не смотрела я эту вашу «Игру престолов»! И был моложе невесты на одиннадцать лет.

Правда, было непонятно, как осуществить проект замужества королевы. В Англии к тому моменту не существовало положительного опыта женского правления (да что там положительного, вообще никакого, если не считать очень краткого правления Матильды, дочери Генриха I). Поэтому в каком качестве приедет жених, какие титулы и привилегии ему можно пожаловать, насколько можно позволить ему вмешиваться в дела страны, где он жить, наконец, будет – никто понятия не имел. Да и как народ отреагирует на то, что консортом станет иноземец – черт его знает. Все эти вопросы предстояло серьезно проработать совету и парламенту, да и Марию терзали некоторые сомнения о целесообразности испанского брака. Но если женщина хочет замуж, ее ничто не остановит, по себе знаю.

Сказать, что не все англичане были в восторге от предстоящего бракосочетания, это ничего не сказать. Никто не хотел, чтобы хозяином в стране стал испанец, отодвинув королеву на второй план. А иной вариант и не рассматривался. Почему-то никто не помнил, что родная бабушка Марии – Изабелла Католичка, королева Кастилии в своем праве, правила самостоятельно, а ее мужа кастильская знать просто терпела из уважения к своей королеве. В Кенте вспыхнул масштабный мятеж (так называемое восстание Уайатта), участники которого хотели «спасти» страну и королеву от всяких там чужестранцев. Мятеж был подавлен, его самые активные участники казнены, в том числе отец «девятидневной королевы» Джейн Грей, который полез туда не от большого ума, крупно подставив дочку и зятя, – Джейн и Гилфорд тоже были обезглавлены. Нет, правда, как в условиях мятежа миловать претендентов на трон? К тому же вдруг Филипп испугается и жениться перестанет? Нет-нет, в лучших традициях папы Генриха проведем зачистку политического поля от потенциальных претендентов. Младшая сестра королевы, которой к тому моменту исполнилось уже двадцать лет, тоже попала под подозрение, и с тех пор Мария относилась к ней как к врагу.

Но вот пришла пора Филиппу отправляться в Англию навстречу своей судьбе. Отец надавал ему кучу наставлений, как себя вести: «Войдешь – поздоровайся, мой руки перед едой, в носу не ковыряй, в скатерть не сморкайся, много не пей, поухаживай за невестой. Нет, понятно, конечно, что она немолодая, некрасивая, одинокая женщина…» «Она не женщина, она директор королева», – вяло огрызнулся Филипп и пошел собирать чемоданы.

Прибыв в Англию, Филипп и его испанская свита почему-то почувствовали, что им тут не рады. Наверное, потому что так оно и было. Хмурые лица англичан не давали никакой надежды на благополучное проживание в Англии. Невеста не понравилась ни жениху, ни его приближенным. Если когда-то Марию и отличала привлекательность, то теперь она начисто испарилась. Сказались жизненные испытания, плюс – хозяйке на заметку: если все время думать о своей якобы порочности и виновности перед всем миром и постоянно стараться искоренять в себе эти несуществующие качества, огонь в глазах очень быстро тухнет и ты превращаешься в унылое г… унылое существо, я хочу сказать. Испанцы узрели рано постаревшую, хилую, измученную, болезненного вида женщину без следа обаяния, хотя и роскошно одетую. И начали очень жалеть своего принца. Но тому жениться все равно пришлось, деваться было некуда. После первой брачной ночи один из приближенных Филиппа намекнул в письме: «Чтобы испить эту чашу, нужно быть богом». Видимо, принц за кружкой пива поделился с мужиками своими впечатлениями о сексе с женой. Впечатления были, мягко говоря, так себе.

А Марии очень нравилось быть замужем, хотя и о своем долге перед страной она старалась не забывать. Еще до помолвки королева говорила о том, что ее первый и главный муж – это Англия (эту фразу у нее потом слямзила сестричка Елизавета и в несколько переработанном виде использовала в пропагандистских целях), а Филипп будет вторым. «Выходит, у вас два мужа?» – осторожно спрашивали окружающие. «Выходит, два», – скромно отвечала королева. И оба Бунши. Права «второго мужа» были существенно ограничены парламентом, в управлении государством он участвовать не мог, и единственная надежда на укрепление его позиций – рождение наследника.

И, – о чудо! – вскоре после свадьбы Мария почувствовала первые признаки беременности. Чудо – это для нас просто фигура речи, а для Марии случившееся было чудом в прямом смысле. Она тут же уверовала, что на нее снизошло благословение Господне, что Бог ее одобряет, что она избрана Его орудием и вся такая прочая ерунда. Королева приободрилась и начала предпринимать более решительные шаги по сближению с Римом. Помогал ей в этом кардинал Реджинальд Поул, как раз в это время возвратившийся из-за границы. Поул был троюродным братом Генриха VIII и представителем династии Йорков, внуком мятежного герцога Кларенса, якобы утопленного в бочке с мальвазией. Когда-то матери Марии и Поула надеялись, что их дети поженятся. Наверное, это было бы неплохим вариантом – по крайней мере, с Поулом у Марии взаимопонимания было куда больше, чем с Филиппом. Не сложилось, тем более Реджинальд резко выступил против религиозных преобразований Генриха. Его самого Генрих из-за границы достать не мог, поэтому уничтожил под корень его семью, включая престарелую мать. Сломленный горем, Реджинальд находил утешение в служении Богу и был полон решимости восстановить в Англии старые порядки. В этом они с королевой были единомышленниками: оба считали, что с божьей помощью можно руками остановить мчащийся паровоз (горячий привет маме Марии), а фарш провернуть назад.

Начались первые, пока немногочисленные, сожжения протестантов. Увлеченная идеей своей избранности, Мария могла много чего наворотить, но сдерживал ее, как ни странно, Филипп. Будучи правоверным католиком и ненавистником еретиков, он тем не менее глаза на окружающую действительность не закрывал. Он видел, что англичане – дикий народ, не привыкший к таким изысканным культурным мероприятиям, как массовые сожжения людей на кострах. Если слишком настойчиво внедрять такие инновации, еще, чего доброго, всех испанцев на вилы поднимут, включая королеву, которая тоже наполовину испанка. А уж его-то самого – с дорогой душой и песней на устах! Поэтому Филипп увещевал жену, прямо как Беня Крик: «Маня, вы не на работе!… Холоднокровней, Маня!» И Маня слушалась, тем более будущий ребенок занимал все ее мысли. С ним связывались большие надежды на преобразование Англии и окончательное торжество католицизма.

Шли месяцы, проводились бесконечные богослужения о благополучных родах, Филипп терпеливо ждал, когда кончится эта тягомотина и можно будет свалить от скучной жены… Прошло девять месяцев, пошел десятый. Врачи и повитухи сказали, что неправильно посчитали дату родов и объявили новую – правильную. Одиннадцатый, двенадцатый месяц… А ребенка все нет. Оказалось, что его и не было – беременность была ложной. Никто не понимал, что это было: то ли королева всех обманывала, то ли на самом деле не знала, что происходит. В обман с ее стороны мне верится слабо: какой в нем смысл, если разоблачение в скором времени неизбежно? Скорее всего, Мария сама поверила в беременность, которая так ладно укладывалась в концепцию ее избранности, а когда себя основательно накрутила, то и признаки беременности появились, такое случается. Может, она страдала каким-то недугом, объясняющим ее состояние, – в числе прочих называют онкологию. Но бесконечно обманываться невозможно, пришлось признать, что наследника не будет. Странная история с беременностью сильно подорвала авторитет королевы, плюс начавшиеся казни…

А тут еще Филипп получил телеграмму от папы-императора: «Передаю тебе Нидерланды тчк К обязанностям правителя приступить с понедельника тчк Выезжай немедленно вскл Целую тчк». Филипп радостно собрал манатки и растворился в туманной дали, несмотря на слезы жены и ее просьбы остаться.

А Мария как с цепи сорвалась. Теперь она решила, что Бог отказал ей в своей милости, отняв у нее ребенка и мужа, потому что она не выполнила главную задачу: искоренение ереси. И яростно принялась защищать Бога на вверенной ей территории (как будто Бог сам о себе позаботиться не может). Участились жестокие казни. Казнили и мужчин, и женщин, и подростков, и стариков. Одним из самых знаменитых осужденных был архиепископ Кранмер, главный идеолог английской Реформации и сподвижник Генриха VIII. Мария, надо полагать, с особым удовольствием расправилась с ним, поскольку Кранмер способствовал разводу ее родителей. Вообще, в деле Кранмера Мария повела себя, простите, как полная идиотка. Перед угрозой костра Кранмер полностью отрекся от своих взглядов и объявил о своей поддержке нынешней религиозной политики. Тут бы его и освободить, а его отречение использовать как инструмент пропаганды: «Смотрите, даже Кранмер, ранее убежденный протестант, теперь с нами – значит, за нами правда! Вот что крест животворящий свет истины делает! Вливайтесь в наши ряды, товарищи, искореним вместе протестантскую заразу!» Но нет, Мария его все равно велела сжечь, добившись тем самым потрясающих результатов. На костре Кранмер заявил, что отрекся он под влиянием страха, но теперь он ничего не боится, его вера – истинная, и он вот прямо сейчас за нее умирает. И сунул в костер правую руку, потому что этой рукой он подписал отречение. В результате казненный архиепископ превратился в глазах общественности в мученика, а Мария – в злобную фурию, которая никак не насытится кровью своих подданных.

Всего за пять лет правления Марии было сожжено около трехсот человек. Вроде бы не так много по масштабам того времени, но ведь лиха беда начало. Проживи королева подольше, размах репрессий, судя по тенденции, принял бы неслыханный характер. К тому же многие казни совершались без малейшей на то причины: не то слово, не тот взгляд, малейшее подозрение, что ты сомневаешься в истинности католической религии – и человек мог быть арестован. Плюс жестокий способ казней. Плюс их полная бесполезность в политическом смысле. Королева таким образом пыталась наладить свои собственные отношения с Богом и своей совестью, только при чем тут другие люди?

В стране росло недовольство, религиозные противоречия обострились, усугублял ситуацию экономический упадок. Все было плохо. Королева плакала и страдала. Наконец, после долгих месяцев отсутствия, нарисовался Филипп. И не потому, что соскучился по жене. Он готовился к войне с Францией, и велел Марии подкинуть ему на это дело деньжат и солдат дать побольше. Мария ужаснулась. «Да ты что, – говорит, – какая-такая война? У меня в стране нищета, религиозные баталии, до гражданской войны недалеко. Зачем мне эта Франция?» «Ага! – обиженно восклицает Филипп. – Ты плохая жена! Ты перед алтарем обещала уважать меня и слушаться, а теперь что? Не дашь того, что прошу, – разведусь!» И королева нажала на парламент, настояв на вступлении Англии в ненужную войну. Удовлетворенный Филипп снова уехал. Война для Англии закончилась плохо, чтоб не сказать трагически: было потеряно последнее английское владение на континенте – порт Кале. Марию эта потеря подкосила сильнейшим образом.

Тем более на ниве религиозных преобразований дела шли все хуже и хуже. Марии и Поулу казалось, что стоит помириться с Римом – и благодать снизойдет на Англию. Но оказалось, что благодать благодатью, а восстановление католицизма требует кропотливой, монотонной каждодневной работы, то есть решения тысяч и тысяч практических задач. Восстановить монастырь – это же не просто собрать нужное количество монахов (хотя и это нелегко, многие после расформирования монастырей разбежались), это еще и восстановить монастырское имущество. Монастырские здания зачастую лежали в руинах, земли были в собственности новых владельцев. Даже составить список движимого имущества каждого конкретного монастыря было практически невозможно: никто уже не помнил, что и кому принадлежало. Время вспять повернуть не удалось. Главное дело жизни королевы Марии и кардинала Поула потерпело крах.

Они умерли в один и тот же день. Мария умирала от болезни – то ли от рака, то ли от обыкновенной лихорадки (ее иммунитет был сильно подорван). Она плакала, гневалась на Филиппа, который так безобразно бросил ее, горевала о несбывшихся надеждах. Ей пришлось совершить последнее насилие над своей волей, назвав наследницей ненавистную сестру, протестантку Елизавету. Она наказала Елизавете защищать католическую веру, но, наверное, и сама понимала, что ее наказы никакой силы не имеют.

День смерти Марии – он же день восшествия на престол Елизаветы – стал праздником для англичан, которые увидели свет надежды в окружавшем их мраке.

Мораль: если тебя мучают детские и прочие травмы, иди к психологу. Если ты королева в XVI веке, то сразу к санитарам к хорошему священнику, который снимет тяжесть с твоей души. Не надо вымещать свои комплексы на подданных. И на обычных подчиненных нежелательно. Они как-никак тоже люди.

Как Елизавета Тюдор не вышла замуж

Главная героиня: Елизавета I, королева Англии.

Место действия: Англия.

Время действия: 1533–1603 годы

Вот что я не люблю, так это тайны и загадки истории. Потому что обычно, по мнению серьезных историков, разгадки у них самые простые, а конспирологические версии накручивают от недостатка знаний. Не всегда, конечно, но частенько. Еще больше я не люблю, когда тайной и загадкой обзывают самые обычные вещи. Английская королева Елизавета I не вышла замуж – здесь кроется какая-то тайна! Сенсация! Загадка! И сейчас, мои маленькие невзыскательные друзья, я вам расскажу, как все было! Королева имела физиологическое уродство. Или – еще лучше – была мужчиной. Вот-вот, точно – мужчиной! Ибо какая женщина в здравом уме и твердой памяти откажется от такого подарка судьбы, как муж?

А я скажу – какая. Та, у которой все есть. Та, которая с замужеством приобретает немного, а потерять может все. Та, у которой при этом хватает ума сложить два и два и осознать последствия. Вообще очень странно, что, по прошествии четырех веков со дня смерти Елизаветы, ее сознательный отказ от замужества вызывает удивление публики и обрастает самыми невероятными теориями. Понятно, что великая королева намного опередила свое время, так что ее поведение современникам было непонятно. Но уж в двадцать первом-то веке никого не удивишь тем, что женщина, облеченная властью и обладающая огромными возможностями, поступает так, как выгодно ей. Может себе позволить.

А я между тем брожу по интернету в поисках подробностей частной жизни людей тюдоровской эпохи, но, видимо, не там хожу, потому что в глаза то и дело настырно лезет сотни раз пересказанная всеми, кому не лень, версия Брэма Стокера (того самого, который о Дракуле писал) о мальчике из деревни Бисли. В Бисли жила десятилетняя леди Елизавета, младшая дочь короля Генриха VIII, объявленная незаконнорожденной и лишенная титула принцессы, сплавленная подальше от венценосного родителя. И тут в деревню пришла чума, леди Елизавета заболела и умерла. Ее воспитатели и слуги, убоявшись королевского гнева, решили скрыть от всех печальное происшествие, потихоньку похоронить девочку и заменить ее на другую, более-менее похожую. И что-то не нашли. Внезапно кончились в той местности девочки, похожие на опальную принцессу. Пришлось хватать похожего мальчика, переодевать его в девчачью одежду и заставлять прикидываться королевской дочерью. Мальчик переборщил с применением системы Станиславского: так вошел в роль, что выйти из нее не смог и прикидывался следующие шестьдесят лет. А внешне похож он на покойную Елизавету был потому, что являлся бастардом Генриха VIII. Какая удача, что он проживал в той же деревушке – ну прямо рояль в кустах.

В этой красивой романтической легенде меня поражает даже не слепота и умственная ограниченность абсолютно всех представителей королевского двора (включая папашу-короля), которые мальчика от девочки отличить не смогли и даже не заподозрили, что им подсунули другого ребенка. Нет, гораздо больше меня настораживает пугливость приближенных маленькой Елизаветы. Когда умер единственный сын и наследник Ричарда III, отцу тут же сообщили. Когда у Генриха VII умер старший сын Артур, надежда молодой династии, – сообщили. Когда у самого Генриха VIII умер полуторамесячный сын, и тут сообщили, не стали скрывать. И когда у него же скончался незаконный, но признанный сын Генри Фицрой – тоже. Воспитатели этих принцев, наверное, боялись приносить такие ужасные новости, но обязанности свои выполняли. А тут умирает забытая всеми девочка, папино разочарование (потому что девочка), сосланная с глаз долой, чтобы не напоминала о своей маме – «шлюхе и ведьме» Анне Болейн, казненной за измену (якобы за измену). И ее воспитатели впадают в такую панику и истерику, что притаскивают ей на замену мальчика, который, повторюсь, совершенно случайно оказывается бастардом короля, проживающим тут же. Причем страх затмевает им разум столь основательно, что им и в голову не приходит: а вдруг король Генрих невзначай поинтересуется, куда девался мальчик. За незаконного мальчика, надо думать, он взыскал бы строже, чем за незаконную девочку.

Но это еще что. Фантазия любителей исторических загадок иногда бьет таким мощным фонтаном, что это даже восхищает и умиляет. На просторах интернета я встретила рассказ о том, как сам Генрих велел выдавать новорожденного мальчика за девочку. То есть в борьбе за наследника трона он поставил на уши всю Англию, развелся с первой женой, тетушкой могущественного императора Священной Римской империи, отверг власть папы римского, ввел новую религию, чем спровоцировал раскол, – словом, рискнул короной и благополучием своей страны. А когда долгожданный сын родился, подумал и сказал: «А давайте его в девчонку переоденем. Хоть поржем». Придворные согласились: «А давайте! Действительно, хоть поржем». Наверное, потому что других поводов для смеха к тому времени осталось маловато.

Нет, эту версию я даже рассматривать не буду, и шутить на эту тему тоже: она настолько совершенна сама по себе, что комментировать – только портить. Вернусь к версии про мальчика из Бисли: она тоже, конечно, безумная, но… Да никаких «но», она просто тоже безумная.

Косвенным доказательством якобы служит необыкновенная привязанность Елизаветы к своим воспитателям и слугам – Кэт Эшли, Томасу и Бланш Пэрри. Оно и понятно: любить тех, кто тебя воспитывал и заботился о тебе долгие годы можно только в том случае, если ты подмененный ребенок и вас связывает общая Страшная Тайна. В других случаях – ни-ни. Даже не думай. Перестали быть нужны – пошли нафиг без выходного пособия.

Еще одно доказательство – обильный макияж Елизаветы (или как этого парня надо называть?). Красилась (-лся) она (он), чтобы скрыть грубую кожу и пробивающуюся щетину. Господи, сколько, оказывается, я сегодня на улице мужчин в юбках и на каблуках встретила, срам какой! Думала, это просто ярко накрашенные женщины, ан нет! Косметика – она существует для того, чтобы щетину скрывать.

Туда же – парики. У женщин, конечно же, волосы не выпадают и не редеют, как компетентно заявляют сторонники теории «Елизавета была мужчиной». Спрашивается, зачем тогда с давних времен делают женские парики. Наверное, исключительно для мужчин, которым нравится притворяться женщинами.

А еще внимательного исследователя наводят на подозрение наряды, которые носил тот мужик, который скрывался под маской королевы Англии. Королева якобы ввела в моду высокий и широкий воротник, чтобы скрыть кадык. Она или не она ввела такую моду, я не знаю, это вопрос к историкам моды (я сомневаюсь). Интересно другое. Елизавета была неравнодушна к моде и носила самые разнообразные платья в соответствии с требованиями сезона. Есть свидетельство французского посла о том, что Елизавета, будучи уже дамой в годах, приняла его в итальянском платье с декольте по самое не балуйся. Посол не знал, куда глаза девать – именно потому что узрел почти голую грудь женщины, которая на тот момент была молода только душой. Про кадык ничего не сказал. Я уж не говорю о том, что в течение жизни Елизавету осматривали врачи, приближенные женщины помогали ей раздеваться-одеваться и мыться. Но это же совсем не доказательство для любителей тайн истории. Им гораздо важнее, что королева в завещании запретила вскрывать свое тело, чем нарушила давний обычай. А ведь вполне возможно, что она просто боялась развенчания кропотливо созданной легенды о королеве-девственнице.

Но главный аргумент, который кроет все эти воротники, белила с румянами, парики и подозрительные отношения со слугами – это отказ Елизаветы от замужества. Действительно, единственное объяснение тому – принадлежность к мужскому полу. Ну ладно, не единственное: может, у нее уродство какое было, не позволявшее вступать в интимные отношения, – такие слухи пересказывала в ядовитом письме к Елизавете Мария Стюарт. Тут важно понимать, что Мария Стюарт была дура женщина эмоциональная: ей, возможно, трудно было поверить, что кто-то может добровольно выбрать стиль жизни, отличный от ее собственного. Если вспомнить, как Мария последовательно посадила себе на шею двух мужей, из-за которых слетела с престола, еще задумаешься, которая из двух королев была права – и я знаю ответ на этот вопрос. Ну и стремление побольнее ужалить вечную соперницу и на тот момент тюремщицу присутствовало. То есть сколько-нибудь убедительных оснований подозревать у Елизаветы уродство не существует. Тогда почему же?..

Есть версия (уже более приемлемая, чем предыдущие), что королева панически боялась интимных отношений с мужчинами и родов, поэтому и предпочла остаться незамужней. Насчет родов не знаю, а отношение к сексу у нее вряд ли было слишком негативное. Еще на заре туманной юности, в четырнадцать лет, она попала в центр сексуального скандала, который по совместительству оказался скандалом политическим, потому что все его участники были фигурами заметными и близкими к королевскому трону. После смерти отца Елизавета одно время жила у своей мачехи Екатерины Парр, которая, овдовев, вышла замуж за свою давнюю любовь – Томаса Сеймура, дядю нового короля Эдуарда VI и брата лорда-протектора Эдварда Сеймура. Томас был красавчик и сердцеед, а также чрезвычайно амбициозный товарищ. Он сильно обижался, что делами в стране рулит его брат, и предпринимал всевозможные шаги для того, чтобы подобраться поближе к трону и влиять на юного племянника-короля.

Получалось как-то не очень. Томас попробовал достичь своих целей через брак. Сначала он зашел с козырей: посватался по очереди к сестрам короля – Елизавете и ее старшей сестре Марии. В обоих случаях был вежливо послан, да и лорд-протектор, Эдвард Сеймур, был в ярости: куда ты, мол, с суконным рылом в калашный ряд. Тогда Томас предложил руку и сердце более для него доступной королевской особе: вдовствующей королеве Екатерине Парр. Та с энтузиазмом согласилась, тем более любовные отношения их связывали еще до брака Екатерины с королем Генрихом. Венчаться пришлось тайно. Лорд-протектор и члены совета, узнав о свадьбе, опять были в ярости (потому что для брака с такой важной особой нужно было получить разрешение совета, уж слишком серьезное это дело, а политические последствия могут быть непредсказуемыми). Но все же молодым их поступок сошел с рук. Жили они в Лондоне, в Челси, и на их жилплощади также проживала юная Елизавета, о которой добрая мачеха заботилась, как о собственной дочери. О чем впоследствии пожалела.

Неизвестно, привлекла ли Томаса Елизавета сама по себе или его возбуждали ее королевское происхождение и близость к трону, только проходу он ей не давал чуть ли не с первых дней ее пребывания в доме. Врывался с утра пораньше в спальню, срывал со спящей девочки одеяло, хватал за все места. Днем тоже правилами приличия себя не сковывал: зажимал падчерицу жены по углам, отпускал сальные шутки, затевал какие-то дурацкие игры – с разрезанием платья, например. В общем, все это выглядело форменным позорищем. Однако Елизавета не слишком активно сопротивлялась, скорее, ей нравилось внимание взрослого и красивого мужчины. Ни о какой боязни интимных отношений речи тогда не шло, совсем наоборот! Екатерина Парр до поры до времени не вмешивалась: предпочитала закрывать глаза на сомнительные шалости мужа, из последних сил сохраняя, я извиняюсь за выражение, «мир в семье». А потом в один момент выставила Елизавету из дома. Почему? Вывод напрашивается сам собой: увидела то, чего перенести уже не могла – очень может быть, что полноценную постельную сцену.

Елизавета уехала, Екатерина вскоре умерла от родильной горячки (да, Сеймур не стеснялся проявлять свою… эээ… любвеобильную сущность перед глубоко беременной женой). Перед смертью она жестоко упрекала супруга в том, что он ей пренебрегал и вообще плевать хотел на ее благополучие. Надо сказать, что, будучи мужем вдовствующей королевы, Томас еще держался в каких-то рамках. После ее смерти, что называется, понесли ботинки Митю, то есть Тома. В одну далеко не прекрасную ночь он, вооруженный, ворвался в спальню своего племянника-короля с намерением его захватить. Разумеется, был тут же арестован. Тут-то ему и припомнили все, в том числе связь с Елизаветой и попытку тайно на ней жениться, что вообще-то приравнивалось к государственной измене. Допрашивали и саму Елизавету, и ей чудом удалось выйти сухой из воды. Соучастницей Сеймура ее, скорее всего, не признали благодаря доброму отношению к ней брата-короля. В итоге Сеймур отправился на плаху, а Елизавета присмирела и сидела тихо, как мышка. Возможно, эта история отбила у нее охоту к сексуальным приключениям, но вряд ли, потому что впоследствии ее флирт с Робертом Дадли всегда был на грани неприличия, а уж насколько далеко зашли отношения между ними, никто не знает. Скорее всего, Елизавета, будучи девочкой умной не по годам, тогда сделала первые выводы о том, как даже один неверный шаг отражается на репутации публичной персоны, и о том, что идти на поводу чувств и эмоций категорически нельзя. Такие выводы очень пригодились ей в будущем и помогли удержать на голове корону.

Она вообще много наблюдала и довольно разумно свои наблюдения интерпретировала. Она помнила историю своей матери, которую отец казнил по своей прихоти. Знала историю Екатерины Говард, пятой жены отца, также казненной – за измену. Была в курсе истории отцовского развода с другими женами. Могла знать и то, что последняя ее мачеха, та самая Екатерина Парр, едва не была арестована и спаслась только ценой своего унижения перед королем. Кроме того, ходили слухи – скорее всего, ложные, но упорные, – что Генрих, зная о сложностях в родах своей третьей жены, велел спасать ребенка, а женой был готов с легкостью пожертвовать. Не говоря уже о «счастливом» браке старшей сестры Елизаветы Марии Тюдор. «Да ну нафиг! – могла сказать себе молоденькая Елизавета. – Зачем попадать в зависимость от мужчины и так рисковать своей жизнью, свободой и честью, если можно этого не делать?» И со временем ее уверенность только окрепла.

Нет, ну правда. Пройти через столько препятствий и страданий: быть признанной незаконнорожденной, постоянно находиться под неусыпным контролем, ходить по лезвию ножа, будучи подозреваемой в заговорах, жить в ссылке, сидеть в Тауэре, ожидать казни со дня на день… Пройти все это, стать королевой, то есть полной хозяйкой не только самой себе, но и всей стране, поступать, как хочется, прислушиваться только к тем людям, которых сама же и избрала себе в советники, – и внезапно отдать все это какому-то неизвестному гражданину с риском, что он задвинет тебя в дальние покои детей рожать, а сам будет управлять твоим королевством на том простом основании, что он мужчина? Нет уж, свою независимость Елизавета чрезвычайно ценила – и правильно делала.

Тут следует добавить еще пару моментов. Королева Елизавета была личностью довольно прогрессивной, хотя иной раз старалась это скрывать. Она настаивала на божественности королевской власти и ответственности монарха только перед Богом и тем не менее постоянно ставила собственную легитимность в зависимость от воли народа: мол, я ношу корону, потому что это угодно моему народу. Она прекрасно помнила, как плохо англичане приняли мужа Марии Тюдор Филиппа Испанского, и не хотела навязывать им еще одного иностранного (да и отечественного тоже!) претендента, который, став заметной политической фигурой, вызовет всеобщее недовольство. Королева уважала желания своих подданных, понимая, что от этого зависит и ее собственная безопасность.

И потом – когда мужчина сватается, он не воюет. Если выгода приходит с браком, зачем тратиться на войну? Вот Елизавета и держала на привязи своих царственных поклонников, кормя их пустыми обещаниями и давая ложные надежды. Выйти замуж и лишиться такого действенного политического инструмента? Ну уж нет!

Шотландский посол Мелвилл как-то сказал английской королеве: «Ваше Величество думает, что если вы выйдете замуж, то будете просто королевой английской, а сейчас вы король и королева в одном лице!» Этой фразой я бы закрыла рассуждения о «странном» решении королевы остаться незамужней: самый простой ответ часто оказывается и самым верным.

Смерть в Камнор-Плейс, или Кто подставил графа Роберта

Главные герои: Эми Робсарт, леди Дадли, Роберт Дадли, впоследствии граф Лестер.

Место действия: Англия.

Время действия: 1550–1560 годы

Значит, так. Жил-был один парень, очень честолюбивый, стремился к красивой и роскошной жизни. А девушка ему попалась довольно простая, не из тех, кто своему спутнику эту самую красоту и роскошь может обеспечить. Она все больше в смысле скромной семейной жизни могла пригодиться. А ему не надо. У него завязались отношения с другой особой – как раз богатой и знаменитой, которая приблизила его к себе и ввела в свой круг избранных, и он как давай там вращаться. Понял, что вот это подходящая для него жизнь, да и девушка новая – огонь просто, не то что его скромница. И стал мечтать о женитьбе. И, что интересно, новая возлюбленная стала мечтать о том же. И все могло бы быть хорошо, но куда девать ту, которая предыдущая? В общем, предыдущую скоро нашли мертвой, и нашего донжуанистого любителя красивой жизни заподозрили в убийстве. Не факт, что убил на самом деле он, но все обернулось плохо, а с новой возлюбленной, конечно же, ни черта не вышло.

Нет, я не сошла с ума и не принялась с какого-то перепою перепугу пересказывать вам содержание романа Теодора Драйзера «Американская трагедия». Сижу вот, пишу строго по выбранной тематике – про исторические сплетни. И эпоха такая уютная – время правления Тюдоров, и герои уже как родные. И на электрический стул в этой истории никого не посадили, потому что: а) не поставили еще электричество на службу человечеству, б) новая возлюбленная – не дочь фабриканта, а прямо-таки правящая королева Англии, так что могла посодействовать тому, чтобы несостоявшийся женишок остался в живых (теоретически могла поспособствовать и обратному, возможности у нее были широкие). Только вот трагедия все равно имела место, хоть и не американская. Молодая женщина как-то уж очень вовремя для некоторых участников событий отошла в лучший из миров, расставшись с жизнью при весьма подозрительных обстоятельствах.

Итак, кто у нас этот Клайд Гриффитс недобитый? Звали его Роберт Дадли. Происходил он из аристократической семьи, представители которой верой и правдой служили Тюдорам. Правда, по итогам этой службы хотя бы один представитель каждого поколения славного семейства Дадли оказывался на плахе: сначала дедушка Роберта (финансовый специалист при Генрихе VII), потом его же папа (регент при Эдуарде VI), потом брат (муж «девятидневной королевы» Джейн Грей). Дети Роберта эту не очень добрую традицию не продолжили, наверное, просто потому, что не было у него законных сыновей. Зато продолжил пасынок – граф Эссекс, последняя привязанность престарелой королевы Елизаветы, она-то его под топор и отправила. Ну а там и Тюдоры кончились.

Отец Роберта, Джон Дадли-старший, он же граф Уорик, он же впоследствии герцог Нортумберленд, старался с помощью браков своих многочисленных отпрысков установить крепкие семейные связи с королевским домом и усилить влияние Дадли в государственной сфере. Джон Дадли-младший, например, женился на Анне Сеймур, дочери герцога Сомерсета и кузине короля Эдуарда VI. Гилфорд Дадли и вовсе стал мужем Джейн Грей, которую король Эдуард (не без давления Нортумберленда) указал в завещании как свою наследницу. То есть Гилфорд имел все шансы стать консортом правящей королевы. На этом блестящем фоне Роберт выглядел, как лох неудачник. Он взял в жены Эми Робсарт, дочь помещика из Норфолка. Помещик был, спору нет, богатый, но не из тех, кто постоянно находится при королевском дворе и занимает высокие придворные должности в силу аристократического происхождения – просто скромный эсквайр[26], по вероисповеданию – протестант, как и все Дадли. Но Джон Дадли заключить этот брак сыну почему-то позволил. Наверное, решил разбавить ряд жутко родовитых и важных невесток кем-то попроще. Да и протестантские сторонники в Норфолке не помешают.

Бракосочетание было задумано довольно пышным, но происходило оно на следующий день после свадьбы Джона-младшего и Анны Сеймур, поэтому вышло не таким многолюдным. Не все гости преодолели похмельный синдром и были в состоянии продолжать банкет. Но свадебный генерал король Эдуард все же заехал, свой конвертик оставил, так что достаточно высокий статус брачующихся был очевиден.

Жили молодые хорошо, хоть и не очень богато. Личный доход Роберта был невелик, а Эми не могла получить деньги, пока были живы ее родители. Но любовь позволяла не обращать внимания на временные трудности, тем более не такие уж это были и трудности, чтобы их сравнивать с ипотекой на двадцать лет и экономией на продуктах и памперсах. Кстати, о памперсах: детей у Роберта и Эми не было – вполне возможно, что это обстоятельство сильно омрачало их брак.

После смерти Эдуарда VI благосостояние и благоденствие семейства Дадли рухнуло из-за непомерных амбиций папы Джона. Наверное, ему не давали покоя лавры Уорика по кличке «Делатель королей», но судьба в этом смысле не была к нему благосклонна. Грандиозный проект возведения на трон протестантки Джейн Грей (и Гилфорда вместе с ней) с треском провалился. Королевой стала старшая сестра покойного короля, католичка Мария Тюдор, пользовавшаяся поддержкой населения и собравшая большое войско. Именно Роберту папа поручил перехватить и задержать Марию на пути к столице, но тот не оправдал возложенного на него высокого доверия и упустил опасную соперницу. Мария была провозглашена королевой и торжественно въехала в Лондон.

Фирма «Дадли и сыновья» в полном составе оказалась в Тауэре по обвинению в измене, имущество их было конфисковано. Отец семейства был казнен почти сразу, Гилфорд и его жена Джейн – после восстания Уайатта. Роберт вместе с еще тремя братьями остался мотать срок в Тауэре. Эми навещала его, приносила теплую одежду, пирожки, чай и сигареты. Кстати, по приказу королевы ее выставили из Сомерсет-хауса, где они с мужем жили до всех этих драматических событий, и Эми была вынуждена поселиться в доме своего покойного дедушки, но не как хозяйка, а как гостья у прямых дедушкиных наследников. Зато недалеко ходить мужа проведывать в тюрьме, троллейбус ходил прямо до Тауэра.

Одновременно с братьями Дадли в Тауэре находилась давняя знакомая Роберта – принцесса Елизавета, подозреваемая в измене. Сидели они, конечно, в разных помещениях, но несколько раз увидеться могли, и это обстоятельство нещадно эксплуатируется авторами романов на историческую тематику и сценаристами: букет полевых цветов, который мальчик, прислуживавший в Тауэре, доставил Елизавете от джентльмена за вторым столиком из соседней башни, и вот это вот все.

По ходатайству родственников братьев освободили, а потом Роберт и его братья Амброуз и Генри (Джон к тому времени умер) участвовали в войне между Францией и Испанией на стороне Испании. Войну эту затеял муж королевы Филипп Испанский. Братьям Дадли война представлялась более предпочтительным выбором, чем тюрьма и дальнейшая перспектива остаться без башки за былые «заслуги» – собственные и своей семьи. Для Англии война закончилась плохо, а для Роберта Дадли вполне хорошо: он остался жив, здоров и вместе с братом Амброузом был восстановлен в имущественных правах (количество братьев сократилось до двух, потому что Генри погиб). А дома Роберта ждала любимая красавица-жена. Ну как – дома. Собственно, своего дома у них так и не появилось, мыкались они по чужим домам, и в отсутствие мужа Эми билась над решением финансовых проблем и выплатой долгов.

В большом фаворе Роберт Дадли оказался с восхождением на трон королевы Елизаветы. Она назначила его начальником транспортного цеха своим конюшим. Должность эта была почетной и предполагала постоянное присутствие при дворе и тесный контакт с королевой. Нет, ну ТАКОГО тесного контакта, который получился у Елизаветы и Дадли, должность, конечно, не подразумевала. Как поет Татьяна Зыкина, «и меня накрывает, несмотря на твой статус семейный». Елизавету, видимо, действительно крепко нахлобучило, раз она со всем свойственным ей здравомыслием не понимала, как выглядит со стороны ее особое внимание к Дадли и какие оно может иметь последствия. Ее советники надеялись, что она выберет себе достойного мужа и родит наследников, но Елизавета к политически выгодному браку не стремилась, потому что на самом деле была мужчиной, предпочитая флирт со своим фаворитом. Тут же поползли слухи, что Дадли – любовник королевы и будущий муж. Это уже само по себе не всем нравилось (Уильям Сесил так просто из себя выходил), а усугублялась ситуация тем, что претендент был женат. Роберт наверняка в то время уже рассматривал Эми как препятствие к своему счастью, потому что кто ж отказался бы стать королем-консортом… ну ладно, принцем-консортом, тоже неплохо. Да и чувства к Елизавете у него, похоже, были искренними, как показали дальнейшие события: все-таки притворяться десятилетиями трудновато.

В общем, придворные сплетничали, иностранные дипломаты краснели как маков цвет, когда садились писать донесения о событиях при английском дворе, народ посмеивался, а Елизавета купалась в своем счастье. Вправить ей мозги попыталась ее бывшая воспитательница, а к описываемому моменту старшая фрейлина, Кэт Эшли. Она, помня историю с Томасом Сеймуром и отсидев по этому делу в Тауэре, почему-то не желала повторения чего-то подобного, а то и чего похуже. Поэтому по поводу отношений с Робертом Дадли она не стала говорить фраз вроде: «Женщина ничего никому не должна» и «Надо себя любить и баловать, ведь ты этого достойна». Нет, как самый натуральный токсичный абьюзер (не уверена, что правильно применяю термин) Кэт сказала своей царственной госпоже: «Ты что ж это, паразитка, делаешь? Я тебя зачем воспитывала, ночей не спала – чтобы ты с трона из-за своей безмозглости слетела? Вместо того чтобы выйти замуж за ровню, ты тут хвостом крутишь перед придворными прощелыгами, не будем пальцем показывать, хотя фамилия этого прощелыги слишком известна, чтобы ее называть. Да подданные от тебя отвернутся, а потом начнется схватка за трон, никому мало не покажется. Да лучше бы я тебя в колыбели задушила, честное слово, чем вот это все наблюдать своими глазами».

Елизавета не очень сильно обиделась и даже слова про удушение в колыбели приняла довольно спокойно, потому что в те темные времена родителям и воспитателям и не такое прощали. Ответила она довольно противоречиво. Я, говорит, себя нормально веду, а если завистники и хейтеры на меня клевещут и всякие непотребства выдумывают, так на то они завистники и хейтеры. Но! Я испытала в этой жизни так мало радости! Если и были какие-то непотребства с моей стороны, так я ведь заслуживаю счастья! И если бы я во всяком разврате находила удовольствие (боже сохрани!), то нет человека, который мог бы запретить мне это.

То есть вправление мозгов результатов не принесло. Ну может, Елизавета стала чуток осторожней, но не слишком. Она пожаловала своему драгоценному Роберту орден Подвязки, отодвинув в сторону графа Бедфорда, который сам мечтал этот орден получить и имел на то больше оснований. Также Дадли получил недвижимость, плюс лицензии на ведение доходных коммерческих дел, плюс солидную сумму денег на «покрытие расходов».

А покрывать было что: хоть Роберт теперь и был восстановлен в имущественных правах и осыпан королевскими милостями, все равно его расходы были значительными, и денег хватало не на все. Жизнь при дворе была дорогая, а ему и вовсе приходилось соответствовать статусу королевского фаворита, у которого не может не быть айфона последней модели. К тому же надо было делать подарки Елизавете, которая это дело очень любила. С чахлой гвоздичкой и дешевой шоколадкой к королеве не попрешься, так что на подарки уходили большие суммы.

Эми все это время жила в провинции, причем не в собственном доме, а у друзей. Ну не мог могущественный фаворит своей жене нормальные жилищные условия обеспечить. С мужем она виделась крайне редко: то он заедет на пару дней, то она приедет, например, на церемонию вручения ордена Подвязки, и задержится в Лондоне. Лишь изредка Роберт отправлял жене подарки (далеко не такие роскошные, как Елизавете – только чтобы откупиться и совсем бесчувственной скотиной не прослыть в глазах общественности) и оплачивал расходы на шопинг обновление гардероба. При дворе ее не привечали, и об этом ходило множество слухов: в частности, говорили, что она серьезно больна, поэтому не может составить компанию мужу. Настоящая причина была, конечно, в другом: Елизавета совсем не жаждала видеть рядом жену своего возлюбленного. Говорили о грядущем разводе четы Дадли, а также о том, что фаворит может расчистить себе дорогу и другим способом: испанский и императорский посол в переписке упоминали, что Роберт, наверное, замыслил отравить жену медленным ядом, чтобы после ее смерти жениться на королеве. Уильям Сесил вслух выражал надежду, что Дадли воздержится от совершения убийства.

В общем, Эми, скромно живущая в провинции, в деревне Камнор-Плейс среди чужих людей, была очень интересна сильным мира сего. Иностранные правители, послы, придворные аристократы делали ставки: что же с ней будет? Должна же эта ситуация как-то разрешиться! И разрешилась.

В один непрекрасный день тело Эми нашли у подножия лестницы в доме, где она жила, со сломанной шеей и двумя ранами на голове. Кстати, произошло это восьмого сентября – кто-то преподнес хорошенький подарочек на день рождения королеве Елизавете (седьмое сентября). Или не кто-то, а так случайно вышло? В любом случае всем участникам событий как-то сразу стало не до смеха. Комедия про любовный треугольник закончилась. Началась, извините, драма.

Значит, действующие лица драмы следующие: Эми (уже мертвая), Роберт Дадли (спасибо, что живой), королева Елизавета как коварная разлучница, Уильям Сесил как второстепенный персонаж – хитрый советник, роль которого не совсем ясна, но который крутится рядом по ходу действия и одной своей фразой способен круто развернуть сюжет. Исполнители… нет, не ролей, а убийства – какие-то темные личности, существование которых под большим вопросом, но все же очень вероятно. Ну еще, конечно, Рок, Судьба, вот эти отвлеченные понятия, которые могут пригодиться как альтернатива именам исполнителей за неимением таковых. То есть когда виноватых нет, а мертвое тело, наоборот, почему-то есть.

В зрительном зале – иностранные монархи, в частности Мария Стюарт, которая ядовито прошипела что-то насчет того, что Елизавета теперь выйдет замуж за своего конюшего, убившего свою жену (кто бы говорил, ага), придворные, дипломаты. На галерке – народ, который тоже любит такие зрелища в стиле не совсем интеллектуальных, зато захватывающих телешоу. Вооружившись ведрами попкорна, зрители с удовольствием – хотя притворялись, что с ужасом – следили за развитием сюжета. Никому, разумеется, не было дела до самой Эми, да и супруг ее тоже не самый значимый персонаж. Все хотели знать, как поведет себя власть и удастся ли королеве, которая эту самую власть воплощала, выйти сухой из воды и сохранить свой авторитет, а то и корону. Да, вопрос стоял примерно так.

Общественный резонанс в связи со смертью Эми вышел нешуточный. До флэшмоба «МыЭмиДадли», конечно, не дошло, но замять дело не получилось бы в любом случае. Во время убийства Роберт находился в Виндзоре с королевой – правильно, где же ему еще быть? Узнав о происшедшем, он немедленно отправил своего управляющего Томаса Блаунта в Камнор-Плейс, чтобы тот посмотрел, как там и что, и проследил за ходом расследования и подкупил кого надо. Блаунт побеседовал с обитателями дома, ознакомился с составом коллегии присяжных, которая должна была выносить вердикт по этому делу, и отправил своему господину отчет, где успокоил его насчет объективности присяжных (не все они знакомые хозяина дома, где жила Эми, так что скрывать в его пользу ничего не должны). А также уточнил, что в самоубийство здесь не верят, но состояние покойной в последнее время было угнетенным: уныние, слезы, бесконечные молитвы. Странно, конечно. Обычно, когда муж бросает жену в провинции на съемной квартире с тремя копейками денег, а сам развлекается в столице с любовницей на, в том числе, семейные доходы и уже год как не показывается дома, это повод для веселья и радости. А Эми впала в депрессию. Необъяснимый факт.

Следствие вел коронер[27], а вердикт выносила коллегия из пятнадцати присяжных. Обычно присяжными были люди уважаемые, но незнатные: торговцы там, ремесленники, мелкие землевладельцы – в общем, те, которые стояли «подальше от начальства, поближе к кухне», то есть жили и работали, не ожидая каких-нибудь титулов и государственных/придворных должностей. Это позволяло надеяться, что судить они будут объективно. Но среди присяжных, выносивших решение по делу Эми Дадли, были джентльмены, то есть люди, по своему общественному положению стоявшие выше своих коллег. Может, благородными господами разбавили коллегию для того, чтобы придать ей авторитета в глазах публики, а может, чтобы легче было влиять на мнение присяжных. Вердикт выносили долго, почти год. В течение этого времени глава присяжных писал Роберту и заверял его, что все указывает на несчастный случай. Хорошенькая такая объективность – вести переписку с первым подозреваемым и сообщать ему информацию о расследовании. Роберт, похоже, всю дорогу держал руку на пульсе. Он даже приказал от себя лично провести еще одно расследование, и сделать это должны были близкие люди Эми – ее братья Артур Робсарт и Джон Эпплъярд. С этим Эпплъярдом потом одни проблемы были. Он получал выплаты от Роберта Дадли, а через несколько лет после смерти сестры его пытались втянуть в заговор, чтобы того Дадли свалить: от него требовалось обвинить своего бывшего родственника в убийстве жены за вознаграждение. Эпплъярд отказался, но к тому моменту он уже сам был убежден, что Эми была убита, и просил Дадли возобновить расследование. Дадли закономерно ответил, что дело закрыто, сдано в архив и не надо тут всякими висяками резко снижать показатели раскрываемости. Посидев в тюрьме в связи с несостоявшимся заговором, Эпплъярд отрекся от своих соображений по поводу убийства, но это тот случай, когда ложечки находятся, а осадок остается.

Присяжные вынесли вердикт: несчастный случай. Леди Эми случайно упала, скатилась по лестнице, сломав шею и получив травмы головы в виде двух вмятин – одна глубиной в четверть пальца, другая глубиной в два пальца. Умерла мгновенно. «Пришла беда в виде смерти», – написали присяжные. Дело закрыто. Всем спасибо, все свободны. Расходимся, товарищи. Еще бы им все поверили, было бы совсем хорошо. Но поверили далеко не все.

Нет, верить, конечно, можно. Но не получается. И даже не потому, что на присяжных могли надавить (хотя могли), а потому что уровень развития криминалистики в те далекие времена не всегда позволял найти доказательства совершенного преступления. Например, характер травм головы – кто ее знает, о лестницу она ударилась или по голове чем-то тяжелым для начала получила. В наше время некоторые британские ученые сомневаются, что у Эми был перелом позвоночника – положение головы умершей могло быть истолковано ошибочно.

В общем, поскольку ничего не понятно, придется изложить основные версии того, какая скотина убила Эми и развязала руки ее мужу (а потом связала еще крепче). Версий много и все имеют право на существование.

Первая группа версий – никакая. То есть никакой скотины не было, и Эми никто не собирался убивать. Причиной могло стать состояние здоровья леди Дадли. Например, аневризма. Из-за разрыва аневризмы женщина, подошедшая к краю лестницы, чтобы спуститься и беспечно пойти гулять, падает, скатывается с лестницы, бьется о ступеньки, но умирает не от этого, а именно от разрыва. Или вот в переписке посланников проскакивала информация, что Эми была больна раком груди. Правда, Сесил на эти измышления отвечал, что леди Дадли здоровее многих, а если и помрет, то от отравления ядом, но он мог не знать или, предположим, просто врал. Если Эми действительно страдала этой болезнью, рак мог дать метастазы в позвоночник, сделав его хрупким, и тогда получить перелом шейных позвонков – раз плюнуть.

В ту же группу причин – действительно несчастный случай. Споткнулась или голова закружилась – и полетела со ступенек. Лестница, конечно, была низкая, но, говорят, бывают такие счастливчики, которые падают с высоты своего роста и получают черепно-мозговую травму, а уж доведись им свалиться с пяти ступенек – переломают вообще весь организм. Может, Эми вот так же «повезло». Бывает. Единственное, что настораживает – это то, как вовремя все произошло как раз с тем человеком, который очень мешал другим. А еще Эми могла неудачно упасть, убегая от кого-то.

Еще одна версия – самоубийство. В том эмоциональном состоянии, в котором пребывала Эми из-за художеств супруга, оно было бы вполне объяснимым. Но в целях самоубийства бросаться с пяти ступенек лестницы – это, надо признать, довольно оригинально. Так ведь не убьетесь, как говорится. Зачем избирать такой способ, рискуя покалечиться – например, сломать ногу и хромать потом всю жизнь? Возможно, что накрыло в одну секунду прямо на лестнице: сознание туманом заволокло, и Эми в отчаянии бросилась, куда пришлось. Но при этом так удачно упасть, чтобы до смерти…

В пользу самоубийства якобы говорит тот факт, что Эми спровадила обитателей дома на ярмарку, а когда одна из женщин отказалась уходить, очень рассердилась. То есть явно хотела остаться дома одна. Так может, не собиралась самоубиваться, а просто ждала кого-то. Например, муж мог ей написать, что должен приехать тайно по какому-то секретному делу и никому нельзя об этом рассказывать. Или любовника завела (так тому Роберту и надо!). Кто-то мог втереться к ней в доверие как друг или любовник, чтобы подобраться поближе и в итоге убить. Или не виноват ни в чем тот человек, которого она ждала. В общем, причин остаться дома одной у Эми могло быть достаточно и без самоубийства.

Вторая группа версий или, вернее, единая версия – убийство. Очень и очень вероятная, что бы ни говорили присяжные и ни утверждали сегодняшние британские и не только британские ученые. И тут у нас несколько подозреваемых.

Королева Елизавета. Мотив у нее был серьезный: своего Роберта она искренне любила и в какой-то момент, возможно, серьезно раздумывала, не сходить ли за него замуж. Еще до того, как стало известно о смерти Эми, королева небрежно сказала испанскому послу: «Жена Роберта умерла или при смерти». Это, безусловно, наводит на подозрения (вот и посол офигел от такой информации, отодвинулся от этой странной женщины и сжал в кармане газовый баллончик), но Елизавета могла иметь в виду слухи о смертельной болезни Эми – о раке груди, например. В любом случае она сразу же отослала Роберта подальше от двора и не желала с ним видеться до окончания расследования. Скорее всего, она-то последствия предвидела с самого начала и понимала, что теперь-то уж точно о браке с Дадли не может быть и речи. Тогда зачем было карму убийством портить? В Елизавету в качестве заказчика не верю.

В Сесила тоже не верю. Якобы он боялся, что Елизавета выскочит за Дадли, и решил его скомпрометировать. Говорил всем и каждому, что леди Дадли здорова, но ее могут вот-вот убить, а потом сам потихоньку подстроил убийство, переведя стрелки на Дадли. Знаете, это какая-то слишком сложная многоходовочка. Надо было очень хорошо знать свою молодую королеву, чтобы быть уверенным, что она не поступит, как дура Мария Стюарт, и не кинется под венец с главным подозреваемым. Даже мудрый Сесил не всегда мог предугадать, что в следующую минуту выкинет его госпожа, поэтому вряд ли стал бы так рисковать репутацией королевы – ведь тогда ему самому конец. Да и как он, стремясь подставить кролика Роджера Роберта, допустил, чтобы присяжные вынесли вердикт о несчастном случае? Недоработка гражданина Сесила налицо! И вообще бестолковщина какая-то.

Наконец, самый главный подозреваемый во всей красе – муж жертвы, «граф Роберт», который в связи с убийством жены удостоился приглашения на бал к сатане. Что интересно, появился он там один, без Елизаветы. Читаем у Булгакова:

…По лестнице поднимался вверх бегом одинокий фрачник.

– Граф Роберт, – шепнул Маргарите Коровьев, – по-прежнему интересен. Обратите внимание, как смешно, королева, – обратный случай: этот был любовником королевы и отравил свою жену.

– Мы рады, граф, – вскричал Бегемот.

Фраза об отравлении могла бы нас запутать, но мы помним, что слухи о яде циркулировали при английском дворе еще до смерти Эми. Графский титул Роберт получил, хотя и не сразу. Так что тот самый, голубчик, тот самый.

Меня несколько смущает нынешняя тенденция на основании различных «психологических портретов» и «новых данных» оправдывать тех исторических персонажей, которых веками принято было считать вероятными убийцами. Причем не просто сомневаться, а именно оправдывать. Вот и в нашем случае я замучилась читать аргументы вроде «Дадлиэтоневыгодно». А с какого перепугу невыгодно? Может, я необъективна, потому что загадки истории не люблю, а детективы Агаты Кристи, наоборот, люблю. А у нее есть два постулата. Первый: самая вероятная версия обычно оказывается правдой. Второй: если убит женатый мужчина, надо обратить пристальное внимание на жену, если замужняя женщина – на мужа. Необязательно они убийцы, но проверить не мешает, сходу их вину отметать нежелательно. Причина убийства часто кроется в нелегких семейных обстоятельствах.

Так вот, Роберту смерть жены была очень даже выгодна. Он слишком явно стремился жениться на королеве и надеть на себя брачную корону – чем не мотив? А то, что вышло криво, так ведь не такого великого ума был наш «граф Роберт», чтобы спрогнозировать, чем обернется гибель скромной провинциальной домохозяйки. Думал, не заметят, а если заметят, то похоронят и забудут. И потом долгие годы надеялся, что королева за него замуж все-таки выйдет, не понимая, что такое резонансное дело не имеет срока давности и один неверный шаг может повлечь за собой чудовищные последствия.

Конечно, политические противники пытались очернить Дадли и распространяли про него слухи разной степени достоверности, но, подозреваю, нанимать крутых пиарщиков и платить копирайтерам за сочинение слухов подлым врагам особо не пришлось. Поведение Дадли само по себе предоставляло им материал в избытке. Так что я Дадли решительно осуждаю и считаю, что имело место убийство, и Дадли приложил к нему руку, никто его не подставлял.

Еще одна группа подозреваемых – слуги и приближенные указанных выше товарищей. Приказов им никто, допустим, не отдавал, но слуга, знающий истинные желания своего господина, вполне мог выслужиться, по своей инициативе эти желания реализовав. Ну и, само собой, получение тайного приказа тоже возможно. Натянул незаметно веревочку у лестницы или стукнул женщину по голове тяжелым предметом, отчитался, получил премию от господина, через пару дней найден в канаве без признаков жизни. Очень, кстати, правдоподобно. В истории осталось имя Ричарда Вернея, арендатора Дадли, очень подозрительной личности, потенциального убийцы Эми. Вальтер Скотт в романе «Кенилворт» писал именно про него.

Дадли, как видим, был оправдан, возвращен ко двору и оставался в фаворе у королевы до самой своей смерти. Елизавета замуж так и не вышла, а новую женитьбу Роберта, последовавшую через много лет, восприняла как личное оскорбление и навсегда отодвинула его новую супругу от королевского двора, прямо как Эми. Сесил долгие десятилетия верой и правдой служил своей госпоже и пользовался ее полным доверием. Мария Стюарт, оказавшись в ситуации, схожей с делом Эми Дадли, быстренько вышла за главного подозреваемого в убийстве своего второго мужа, продемонстрировав свою полную неспособность учиться на чужом примере; ее свергли с трона, она провела в заточении девятнадцать лет и была казнена. Эми упокоилась в церкви святой Марии в Оксфорде и стала героиней легенд, романов, опер, сериалов, научных исследований и познавательных роликов на «Ютубе».

Мораль: близость к власти развращает – особенно тех, кто и так не очень морально устойчив. Но с этим ничего не поделаешь. И еще: если вы вышли замуж за мужчину, которому жизнь не в жизнь без карьеры и столичных удовольствий, не надо ждать, что он после свадьбы перекуется, бросит всю эту бездуховную мишуру и осядет возле вас, довольствуясь скромным доходом и вскапыванием грядок в качестве воскресного развлечения. Если цели и представления о жизни у вас не совпадают, лучше развестись. Тем более возможностей у вас больше, чем у леди Дадли, царство ей небесное.

Как Елизавета Тюдор людям жизнь отравляла

Главная героиня: Елизавета I, королева Англии.

Место действия: Англия, Шотландия.

Время действия: 1515–1603 годы

Английская королева Елизавета Тюдор не хотела выходить замуж. Ну то есть как не хотела… Она хотела, потому что женщиной была чувственной и страстной. Однако прекрасно понимала, что для нее замужество было бы нецелесообразно. Конечно, выбранный имидж королевы-девственницы хорошо работал как пропаганда величия королевской власти, но счастья в личной жизни не заменял. Королева, вступив на престол в цветущем возрасте двадцати пяти лет, была вынуждена задвинуть свои желания и страсти подальше, смириться со своим положением и наслаждаться ролью полновластной правительницы, единственная забота которой – жила бы страна родная. А это, между прочим, трудно даже таким, казалось бы, железным леди, как Елизавета. Тем более в реальности она была далеко не железная.

Мирилась она с ситуацией довольно своеобразно: постоянно срывала зло на близких и подчиненных (хотя что там своеобразно, как будто не все так делают). Ругалась, как солдат, швырялась предметами домашнего обихода в своих служанок и придворных дам – одной сломала палец, запустив в нее подсвечником, другую в ярости полоснула по ладони то ли ножом, то ли ножницами. Но вспышки ярости по мелочам – это еще что. Вот если кто-то из ее родственниц или фаворитов пытался устраивать свою семейную жизнь – тут уж, что называется, туши свет, бросай гранату. Здесь королева с легкостью ломала не пальцы, а целые жизни. В одних случаях для вмешательства у нее были некоторые основания, в других – просто обида и зависть. А что поделать, все мы люди. Только у правителей больше рычагов воздействия на людей, которые им мешают. Вот в чем вся драма.

Среди родственников Елизаветы Тюдор самыми известными и самыми значимыми в историческом смысле особами были ее двоюродные племянницы: именно они считались главными претендентками на престол. Да, вроде бы седьмая вода на киселе, но так уж получилось, что с наследниками у семейства Тюдоров было негусто. Так что ближе всего стояли к трону дети кузины и кузена королевы, причем все девочки. Как-то так распорядилась судьба, что в Англии обязательно должна была править королева, даже если и не Елизавета. Равенство полов, понимаешь.

Начать имеет смысл с младшей ветви рода Тюдоров, то есть с потомков Марии Тюдор, родной тетушки и полной тезки Кровавой Мэри, потому что именно их Генрих VIII указал в своем завещании как наследников трона после трех своих детей – Эдуарда, Марии и Елизаветы. Мария Тюдор была младшей сестрой Генриха. Сначала ее выдали замуж за французского короля Людовика XII, который, к огромному счастью своей молодой жены, после свадьбы долго не протянул. Царственный брат, разумеется, мечтал и дальше устраивать будущее овдовевшей сестрички и уже подыскивал ей нового, политически перспективного жениха, который, может, не сразу помрет. Однако Мария проявила своеволие и тайно обвенчалась с другом Генриха, Чарльзом Брэндоном, герцогом Саффолком, своим поступком как бы заявив братцу:

Коли ты в Расее Англии власть,

Дак и правь Расеей Англией всласть.

А в мою судьбу не суйся

И в любовь мою не влазь.

Я не виновата, что не могу обойтись без цитирования Филатова, прямо к каждому случаю идеально подходит. Генрих гневался, орал, топал ногами и знать не желал больше ни сестру, ни своего задушевного приятеля, который подло, за его спиной породнился с королевским домом (а это, между прочим, состав преступления под названием «государственная измена»; дальше тюрьма, суд, плаха, если ты аристократ, и еще менее приятная процедура казни, если ты не он). Потом остыл, смирился, в тюрьму никого бросать не стал, пытаться брак аннулировать – тоже. Правда, наложил на счастливую парочку такой штраф, что они выплачивали его долгие годы. Нет, ну а что – просто так простить, что ли, без всяких санкций? Этак все толпой побегут жениться, как попало, а нам тут такого разврата и демократии не надо. Чай, в XVI веке живем, да еще и в первой его половине.

Двое сыновей Марии и Брэндона умерли в детстве, остались две дочери – Фрэнсис и Элеонора. Когда девочки выросли и вступили в брак, их догнала фирменная тюдоровская проблема – отсутствие сыновей. Младшая, Элеонора, была замужем за графом Камберлендом, у нее выжила только одна дочь – леди Маргарет Клиффорд. С Фрэнсис получилось интереснее: ее семейка умудрилась впутаться в борьбу за трон, причем с тяжелыми последствиями. Мужем Фрэнсис стал Генри Грей, маркиз Дорсет (впоследствии через жену получил титул герцога Саффолка). В браке родились четыре дочери, выжили три. Все три девочки особыми амбициями в смысле наследования трона не страдали, но как марионетки в чужих руках вполне годились. Поскольку они были не только упомянуты в завещании Генриха, но и абсолютно точно были законнорожденными, то смело могли занимать очередь к престолу прямо за Марией, старшей дочерью Генриха, отпихивая локтями Елизавету с криком «Женщина, вас тут не стояло!», потому что Елизавету многие считали рожденной вне брака и не имеющей прав наследования. А кое-кто считал, что и Марию Тюдор надо из очереди выкинуть, потому что папа-король также признал брак с ее матерью недействительным. Таким образом, сестрам Грей дорога к короне могла быть расчищена.

И расчистить ее попытался Джон Дадли, герцог Нортумберленд, правивший Англией от имени юного короля Эдуарда VI, сына уже покойного Генриха VIII. Предварительно он женил своего сына на старшей из сестер Грей, леди Джейн. Средняя сестра, Екатерина, в тот же день вышла замуж за сына графа Пембрука. Пембрук не позволил сыну и невестке консуммировать брак под предлогом того, что они слишком молоды. На самом деле он хотел посмотреть, что получится у Нортумберленда: если ему удастся протолкнуть семейство Грей к трону, тогда все хорошо, если нет – он расторгнет брак и сделает вид, что знать не знает этих Греев, не видел их никогда вообще. Молодец такой, предусмотрительный товарищ. Нортумберленд уговорил больного короля изменить порядок наследования, установленный его отцом, и сделать наследницей Джейн Грей. После смерти Эдуарда Джейн была объявлена королевой, но продержалась, как мы помним, недолго, всего девять дней, потому что большинство ее подданных вообще не понимало, кто она такая и откуда ее вытащили. Народ-то простой, рассуждал незатейливо: самая близкая родственница покойного Эдуарда – его старшая сестра Мария, вот она и должна стать королевой. Она и стала, собрав армию сторонников и разгромив войска Нортумберленда. Джейн и ее муж Гилфорд Дадли оказались в Тауэре, а Пембрук выставил Екатерину из дома и начал предпринимать шаги для расторжения брака (успешно). Как будто мало было всех этих неприятностей, Генри Грей принял участие в восстании Уайатта, чтобы вернуть престол дочери. Восстание было подавлено, Грей казнен, а вместе с ним казнены Джейн и Гилфорд. Остальное семейство попало в опалу, Фрэнсис вышла замуж за своего шталмейстера[28] и сидела тихо как мышка. Желание проталкивать оставшихся в живых дочерей поближе к трону у нее почему-то начисто пропало.

Ко двору королева Мария Тюдор своих родственниц все-таки вернула, помня их былые заслуги и поддержку своей матери в нелегкое время развода, но свое место они должны были знать. А место их было с тех пор очень скромным. Тут уж не до короны, голову бы на плечах удержать.

Когда на престол взошла Елизавета, для девушек-наследниц Екатерины и Марии Грей наступили тяжелые времена. Новая королева не благоволила этому семейству, потому что в свое время они выступали против брака ее, Елизаветы, родителей – Генриха VIII и Анны Болейн. Бабушка сестер Грей, Мария Тюдор (герцогиня Саффолк), открыто высказывалась против развода своего брата-короля с Екатериной Арагонской и громогласно давала характеристику моральному облику Анны Болейн, не утруждая себя выбором выражений. К тому же законность происхождения девушек была их серьезным козырем, в то время как положение Елизаветы было двусмысленным. Закономерно, что она видела в родственницах конкуренток.

Тем более вокруг Екатерины начали виться испанцы, прощупывая почву на тот предмет, нельзя ли использовать претендентку на трон в своих целях. Поговаривали, что Екатерину хотели похитить и обвенчать с кем-то из Габсбургов, а потом уж доработать напильником создать из нее символ борьбы за истинную (католическую) веру и посадить на трон, и пусть правит под мудрым руководством испанского короля. Под это дело ее уговаривали сменить протестантскую веру на католическую. Екатерине, честно говоря, все религиозные вопросы были глубоко по барабану. В отличие от своей сестры Джейн, у которой была возможность спастись от казни, сменив веру, и которая не смогла пойти против своей совести, Екатерина не придавала особого значения всяким серьезным вещам и железных принципов не имела. Лишь бы королева обращалась с ней хорошо, а не как сейчас. Ну или испанцы чтобы хорошо с ней обращались. Неважно – кто. И конечно – «любовь, комсомол и весна». В общем-то, понять ее очень даже можно: не все хотят делать карьеру, для некоторых любовь и семья – на первом месте.

Екатерина влюбилась в молодого и красивого Эдварда Сеймура, графа Хартфорда (сына уже знакомого нам Эдварда Сеймура и племянника королевы Джейн Сеймур), и тайно вышла за него замуж. В общем, вся в бабулю удалась. Но бабуля хоть могла надеяться, что любящий брат ее простит, Екатерине же рассчитывать на добрые чувства царственной двоюродной тетки было нечего. Вот она и молчала как рыба об лед.

Сеймура услали во Францию продолжать образование (на самом деле, Елизавете не понравилось, как он крутится вокруг ее племянницы), а Екатерина осталась при королеве, каждый день старательно драпируя и затягивая свою талию, чтобы никто не заметил беременность. Но когда срок беременности переваливает за восьмой месяц, скрывать становится немножко сложно. И как-то не очень удобно целый день находиться на ногах, обслуживая грозную начальницу, без надежды на скорый декретный отпуск. А муж во Франции. А роды близятся. А как сказать королеве – непонятно, она же убить может.

Тогда Екатерина бросилась за поддержкой к придворным. Сначала к Бесс из Хардвика: за советом и возможной протекцией. Бесс в ужасе выставила ее за дверь, потому что не желала иметь ничего общего с государственной изменой. Потом Екатерина темной-темной ночью прокралась в покои королевского фаворита Роберта Дадли (он же ей родственник, Джейн была замужем за его братом Гилфордом) и умоляла замолвить слово о бедной родственнице. Разбуженный среди ночи Дадли, как и Бесс из Хардвика, перепугался до ужаса. Он понимал, что если впутается в это дело, а королева узнает, ударом подсвечника по башке он вряд ли отделается, и статус фаворита не поможет, а в Тауэре он уже сидел, больше что-то не хочется. Поэтому на всякий случай побежал и сдал молодых супругов с потрохами.

Елизавета топала ногами и орала так, что папа Генрих, если наблюдал за дочкой с того света, наверняка одобрительно кивал и гордо говорил: «Наша порода!», – а некоторые особо экспрессивные выражения даже записывал и сожалел, что не использовал их при жизни. Когда королева чувствовала угрозу своей короне, становилась просто невменяемой. А чувствовала она ее постоянно.

Беременную Екатерину она посадила в Тауэр, туда же доставили Эдварда Сеймура, которого немедленно отозвали из Франции, какая ему после этого учеба за госсчет, гаду такому. В Тауэре и родился их сын. Елизавете такого счастья, разумеется, даром не надо было: как же, законнорожденная претендентка на престол, способная рожать сыновей, запросто может стать знаменем нового заговора, пусть даже и не по своей воле. Ну и зависть, понятное дело, присутствовала как движущий фактор, и она потребовала аннулировать брак и признать ребенка незаконным. Супруги не могли доказать законность своего брака, потому что единственная свидетельница – сестра Сеймура – умерла, а документы, свидетельствующие о браке, хранились у Екатерины (сейчас тоже так делают, в загсе тетенька-регистратор торжественно произносит: «Этот первый семейный документ я вручаю вам, жена!»), и она их потеряла, потому что ветер в голове. Брак аннулировали, ребенок, естественно, в перспективе лишался права наследовать трон, потому что бастард. Екатерина и Эдвард сидели в тюрьме, а Эдвард был еще и оштрафован за соблазнение девицы королевской крови. При попустительстве охраны супруги время от времени встречались и в итоге довстречались до второй беременности. Родился второй сын. Тут уж Елизавету совсем переклинило. Она распорядилась поместить Екатерину и ее мужа под домашний арест, но не вместе, а раздельно. Эдвард со старшим сыном поехал к своей матери, а Екатерина с младшим отправилась под надзор своих родственников. Прожила она в разлуке с мужем и старшим ребенком не очень долго и скончалась в возрасте двадцати семи лет от туберкулеза. Эдвард Сеймур потом долго добивался признания своего брака действительным, а детей – законными. Его усилия увенчались успехом только при преемнике Елизаветы, Якове I.

Следующей в очереди за короной стояла младшая сестра Екатерины леди Мария Грей. Она красотой не блистала, была очень малорослой и, возможно, горбатой. Добрая тетушка Елизавета ласково называла ее «коротышкой, карлицей и уродиной» и даже подумать не могла, что леди Мария при таких своих физических данных тоже сможет преподнести сюрприз в виде замужества. А зря. Мария вышла замуж за начальника королевской гвардии Томаса Киза (Кейеса). Разумеется, тайно, потому что на одобрение Елизаветы рассчитывать было бы слишком наивно. Но Мария учла печальный опыт средней сестры Екатерины и пригласила на свадьбу родственников, друзей, слуг, сняла ресторан на пятьсот гостей, позвала тамаду, устроила праздник с выкупом невесты, с конкурсами, поеданием каравая и обязательной дракой. Чтобы ни одна зараза не могла брак расторгнуть как несуществующий. В случае сомнений кто-нибудь из гостей обязательно подтвердит, что венчание состоялось по правилам, вряд ли все коллективно умрут.

Елизавета, разумеется, о свадьбе узнала. И это произошло в очень плохой момент: пришло известие о браке еще одной ее двоюродной племянницы – Марии Стюарт, выбор которой Елизавета не одобряла. А тут и Мария Грей туда же. «Да вы что, сговорились все, что ли?!» – закричала королева и приказала Марию поместить под домашний арест, а ее мужа в тюрьму Флит. Супруги очень скоро поняли, что зря они позаботились о подтверждении законности брака. Условия в тюрьме были такие, что Томас Киз немедленно предложил аннулировать брак в обмен на свободу. Мария тоже была согласна на расторжение брака, видимо, потому, что чувствовала свою ответственность за неприятности, свалившиеся на мужа. Оснований для расторжения не нашли, но из тюрьмы Киза освободили и позволили ему уехать домой в Кент. Больше он никогда не виделся с женой. Мария оставалась под домашним арестом и опекой родственников до самой смерти своего супруга. А через несколько лет после освобождения умерла от болезни.

Вот так, сходили, называется, девчонки замуж. Вряд ли сестры Грей стремились бы к трону и интриговали против королевы, да и мужья их на отпетых заговорщиков были похожи меньше всего. Скорее всего, Екатерина и Мария просто хотели наслаждаться семейной жизнью. Но Елизавета, видимо, считала, что если ты женщина королевских кровей, то шиш тебе, а не личное счастье. А то мало ли что. Находите удовольствие в круглосуточном прислуживании капризной повелительнице, оставаясь при ней в течение долгих лет без отпусков и выходных. Желательно до той поры, пока репродуктивная функция не угаснет и интерес к жизни окончательно не пропадет. Не хотите? Сидите тогда в тюрьме или под домашним арестом. Королева сказала – в морг, значит, в морг.

После смерти сестер Грей оставалась еще одна наследница – Маргарет Клиффорд, графиня Дерби. В отношении нее Елизавета оригинальной не была, действовала по уже отработанной схеме: посадила под домашний арест, обвинив в том, что она злоумышляла против государыни (развод как дополнительная мера не понадобился – муж Маргарет к тому времени уже сам сбежал). Она, видите ли, без особого восторга высказалась насчет предполагаемого брака королевы с французским принцем. И, кроме того, консультировалась с колдунами, хотела узнать дату смерти Елизаветы (рассуждать о смерти монарха уже само по себе считалось преступлением), чтобы, видимо, тщательне́е подготовиться к занятию престола. А если бы дата оказалась слишком отдаленной, планировала ее приблизить. Маргарет с негодованием отвергала все обвинения, но фиг ей это помогло. Елизавета так и не сменила гнев на милость. После смерти Маргарет, которая, кстати, не пережила Елизавету, наследницей вроде бы должна была стать ее внучка Анна Стэнли, но на нее уже мало кто обращал внимание. К тому времени многим стало ясно, что трон займет представитель шотландской ветви рода Тюдоров.

Король Генрих VIII своих шотландских родственников из числа наследников исключил. Оно и понятно: с Шотландией у Англии взаимоотношения были довольно напряженные, да и со старшей сестрой Маргарет, шотландской королевой, у Генриха особой душевной близости не было. Однако, вопреки народной мудрости, написанное пером запросто можно если и не вырубить топором, то изменить волей следующего монарха. Поэтому многие надеялись, что Елизавета Тюдор назовет своей наследницей еще одну двоюродную племянницу – шотландскую королеву Марию Стюарт, внучку Маргарет Тюдор и единственную дочь шотландского короля Якова V.

Мало того, что она происходила из старшей ветви семейства Тюдоров, так еще и являлась желательной кандидатурой для католиков, которых в Англии, несмотря на реформы, оставалось предостаточно. Религиозная принадлежность племянницы как раз и не устраивала Елизавету. Да и не только в этом дело. Елизавете не нравилась сама идея назначить наследника, потому что она на собственном опыте знала: в монархе подданные очень быстро разочаровываются, а все надежды связывают с наследником, который придет, порядок наведет, после чего наступит всеобщее незамутненное счастье, а мешает всему этому благолепию только актуальный на данный момент правитель. Нет уж, Елизавета предпочитала быть единственной и неповторимой для своих подданных – так безопаснее. К тому же Мария Стюарт уж слишком нахально зарилась на английский трон.

Прижучить Марию Стюарт было гораздо сложнее, чем сестер Грей и Маргарет Клиффорд. Довольно трудно посадить под домашний арест правящую королеву чужой независимой страны, но Елизавета с этой задачей справилась: Мария провела у нее в плену девятнадцать лет, после чего была казнена по приговору суда. За это прежде всего надо поблагодарить саму Марию, которая как будто специально вела себя так, чтобы влипнуть в большие неприятности. Особый «талант», унаследованный от английской бабушки, она проявляла в выборе мужей.

Первым браком Мария была замужем за французским королем Франциском II. Просватана за него она была еще ребенком, и мнения ее, разумеется, никто не учитывал. Овдовев, она вернулась в Шотландию и стала подумывать о выборе нового супруга. Довольно долго она мела хвостом перед Елизаветой, давая понять, что в деле замужества полностью полагается на мнение «дорогой сестры» (так она именовала тетушку). Видимо, надеялась, что за такое подобострастное поведение Елизавета назначит ее наследницей.

Но Елизавета не спешила никого назначать, а в мужья Марии предложила своего фаворита Роберта Дадли. Мария расценила такое предложение как издевательство: ей предлагают подбирать тетушкиных подержанных любовников! «Да пошла она!» – решила Мария и объявила о своей помолвке с Генри Дарнли, своим двоюродным братом и тоже двоюродным племянником Елизаветы (вот, у нее изредка попадались родственники мужского пола). Дарнли был сыном графа Леннокса и леди Маргарет Дуглас. Леди Маргарет была любимой племянницей короля Генриха VIII, дочерью Маргарет Тюдор от второго мужа, шотландского аристократа Арчибальда Дугласа. То есть тоже являлась потенциальной претенденткой на английский трон и передала свои права сыновьям.

Союз Марии и Дарнли очень не понравился Елизавете: сразу два претендента на престол, образующие одну ячейку общества, это перебор. Да еще католики! Но воспрепятствовать не смогла, это не беззащитные сестрички Грей. Смогла только маму жениха в тюрьму посадить, благо она была у нее под рукой, в Англии. Маргарет Дуглас приходилось каждый раз сидеть в Тауэре, когда женился кто-то из ее сыновей невестки передавали Елизавете горячее спасибо. Елизавета своих предполагаемых наследников и конкурентов разнообразием методов не баловала: кого не под домашний арест, того в Тауэр («Граждане претенденты! Организованно строимся в две колонны и отправляемся к местам лишения свободы!»).

Второй раз Маргарет загремела в Тауэр, когда ее младший сын Чарльз женился на Элизабет Кавендиш, дочке Бесс из Хардвика и падчерице графа Шрусбери. Она, понятное дело, была не королевских кровей, но для королевы достаточно было брака возможного претендента без ее, королевы, согласия. У Чарльза и Элизабет родилась – конечно же – дочь, Арабелла Стюарт, которая тоже долгое время считалась претенденткой на английский престол (даже мне уже нехорошо от количества претенденток, представляю, каково было Елизавете).

В конце концов Елизавета смирилась с браком Марии Стюарт, но муж перестал нравиться самой Марии – еще до свадьбы. Зато она родила от него сына, который в итоге выиграл забег, главный приз которого – корона Англии. При известии о его рождении королева Елизавета загрустила, всплакнула и высказала свою зависть к родственнице, сравнив саму себя с высохшим деревом (бесплодной смоковницей).

Плодовитость – это единственное, чему можно было завидовать у Марии. Что касается ума и дальновидности, они под большим вопросом. Вскоре муж Марии был убит, а она поспешила выйти замуж за его предполагаемого убийцу. В результате подданные выступили против такого беспредела со стороны своей монархини, и ей пришлось бежать из страны – прямо в теплые объятия английской тетушки, которой она ни на какой черт не сдалась и которая так ни разу и не пожелала ее лично увидеть. Мучилась Елизавета, пытаясь решить, что с этой заразой делать, как я уже сказала, долгие девятнадцать лет, в течение которых Мария с энтузиазмом участвовала в заговорах против английской королевы, не оставив ей другого выбора, кроме казни. Сына Марии в самом конце жизни Елизавета объявила своим наследником.

В смысле тайных браков для нас интересен Роберт Дадли, он же граф Лестер, тот самый фаворит Елизаветы, отвергнутый Марией Стюарт (и тот самый, кого Екатерина Грей напрасно посреди ночи разбудила). После смерти своей первой жены Эми Робсарт Дадли очень надеялся жениться на Елизавете. Амбициозный был товарищ, весь в папу – того самого Джона Дадли, который пытался посадить на трон Джейн Грей. Несмотря на постоянное противодействие своих политических противников, из которых самым сильным был Уильям Сесил, он верил, что все получится и будут они с королевой жить долго и счастливо. Верил, пока однажды не посмотрел на себя в зеркало и не обнаружил седые волосы в бороде. И еще потухший взгляд человека без перспектив. Потому что у королевы постоянно то женихи всех мастей, то молодые фавориты, а за него замуж она явно не собирается, держит во френд-зоне, у них даже не секс-онли, прошу обратить внимание! Часики тикают, а он, между прочим, не молодеет. Деньги есть, графский титул есть, а кому все это передать? У него был признанный сын, тоже по имени Роберт, от любовницы Дуглас Шеффилд (который, кстати, впоследствии утверждал, что его родители были женаты и он законный), но это не то. Нужна нормальная семья. И Роберт женился (разумеется, тайно, потому что спросить разрешения у своей царственной подруги и получить канделябром промеж глаз ни малейшего желания не имел) на – вы будете смеяться – двоюродной племяннице королевы по имени Летиция Ноллис.

Летиция, вдова Уолтера Девере, графа Эссекса, была молодая рыжеволосая красотка, мастью вся в Тюдоров. Ирония в том, что родственницей королеве она приходилась не по линии Тюдоров, а по линии Болейнов: ее бабушкой была сестра Анны Болейн, Мария. Но поговаривали, что Мария Болейн родила свою дочь Екатерину (мать Летиции) не от мужа, а от самого Генриха VIII, в любовницах которого тогда еще состояла. Так что вполне возможно, что Летиция приходилась Елизавете племянницей не двоюродной, а самой что ни на есть родной.

Однако теплых чувств к этой своей родственнице Елизавета не испытывала, как любят говорить в интернете, от слова совсем. То есть сначала испытывала, а когда заметила флирт Летиции и Роберта, сразу испытывать перестала. Особенно когда узнала о свадьбе (молодых сдал французский посол). Как говорила главная героиня сериала «Секс в большом городе»: «Я часто представляла себе встречу с Мужчиной Моей Мечты и его женой. Но в этих фантазиях я всегда была за рулем грузовика». Грузовики тогда, к сожалению, еще не изобрели, поэтому Елизавете пришлось бороться с соперницей другими средствами. В тюрьму она никого не посадила (быть фаворитом было намного выгоднее, чем родственницей, имеющей право наследования), зато на веки вечные отлучила «кровожадную волчицу», как она теперь ласково именовала Летицию, от двора и запретила на глаза попадаться. Когда жена графа Лестера приезжала в их лондонский дом, Елизавета прямо из себя выходила: она предпочитала, чтобы эта холера почаще сидела в провинции и не высовывалась. Уже лет через семь после заключения брака королева отправила Роберта в Нидерланды с важной миссией – нужно было поддержать борьбу против испанского короля, – а жена якобы собралась ехать с ним с большой пышностью, во главе целой процессии, как королева какая-нибудь. Это были, скорее всего, только слухи, но Елизавета не хотела слушать никаких оправданий. Она рвала и метала, написала письмо Роберту, где припомнила все, что для него сделала, и поставила в вину, что он, скотина, так себя ведет и позволяет так вести себя своей мерзкой Летиции. Хотела даже немедленно отозвать его из Нидерландов, и только Сесил героически сдержал ее порыв.

Такая реакция королевы говорит о том, что даже годы спустя она не смирилась с браком своего главного фаворита. А Роберт, хотя и был искренне привязан к королеве, жену любил. Жаль только, что семьи, о которой он мечтал, так и не получилось: их единственный сын умер в детстве. После смерти Роберта Летиция вышла замуж за мужчину на двенадцать лет моложе себя, а ее сын от первого брака стал новым фаворитом стареющей Елизаветы. И это для него очень плохо закончилось.

Еще одним пострадавшим от деспотизма Елизаветы был сэр Уолтер Рэли. Причем здесь никакие королевские племянницы даже замечены не были, редкий случай. Рэли был моряк и воин, он осуществлял пиратские нападения на испанские корабли (что королевой только поощрялось), отправлял экспедиции в Америку, а в некоторых из них участвовал лично, это не говоря о том, что он был поэтом и писателем.

Елизавете очень нравился этот красивый, умный и отважный человек, она осыпала его своими милостями, пожаловала ему рыцарское звание и сделала одним из самых богатых людей в Англии. Но в обмен на все эти блага сэр Уолтер почему-то не захотел все время просиживать у королевской юбки, а завел роман с фрейлиной Бесс Трокмортон. Вскоре им пришлось пожениться, потому что Бесс ждала ребенка. Поженились – по старой доброй традиции – тайно. Молодая жена осталась в поместье, а муж почел за лучшее свалить в Америку, пока не началось. Нет, не потому что боится, а просто по работе, осваивать новый континент – дело всей его жизни. Я, говорит, быстренько сплаваю, страну Эльдорадо немножко поищу, а вы тут сами как-нибудь. И поднял паруса в надежде отсидеться за океаном. Ага, не тут-то было. Злая как черт королева послала за ним вдогонку корабль с приказом немедленно вернуться. Поскольку бросаться за борт – не вариант, сэр Уолтер подчинился, а в Лондоне его гостеприимно встретил открытыми воротами Тауэр.

Бесс, конечно, сослали с глаз долой. Потом Елизавета простила своего любимчика и выпустила на свободу, не стала отбирать то, что подарила. Но относилась к нему прохладно и к себе больше не приближала. Рэли, хоть и был счастлив со своей семьей, потерю доверия королевы воспринимал болезненно и сильно печалился по этому поводу. Кто бы ему объяснил, что и на елку влезть, и не ободрать ничего не получится при всем желании. Даже Роберту Дадли, графу Лестеру – и тому не удалось в полной мере.

Так что Уолтеру надо было ценить ту царскую жизнь, которую обеспечила ему Елизавета. Потому что после ее смерти король Яков обходился с ним, мягко говоря, далеко не так хорошо, а в конечном итоге вообще казнил. Так что свою покровительницу Рэли, наверное, не раз вспомнил добрым словом, несмотря на Тауэр и почетную ссылку.

А Елизавета до конца жизни оставалась собственницей и считала, что близкие люди принадлежат ей с потрохами и она может распоряжаться их жизнями – как из государственных соображений, так и по своему капризу. Бывает, когда у тебя на голове корона. Не обязательно Англии.

«Мари, шотландцы все-таки скоты», или Кому «дала» и «не дала» Мария Стюарт

Мари, шотландцы все-таки скоты.

В каком колене клетчатого клана

предвиделось, что двинешься с экрана

и оживишь, как статуя, сады?…

…Что делает Историю? – Тела.

Искусство? – Обезглавленное тело.

Взять Шиллера: Истории влетело

от Шиллера. Мари, ты не ждала,

что немец, закусивши удила,

поднимет старое, по сути, дело:

ему-то вообще какое дело,

кому дала ты или не дала?

Но, может, как любая немчура,

наш Фридрих сам страшился топора.

А во-вторых, скажу тебе, на свете

ничем (вообрази это), опричь

Искусства, твои стати не постичь.

Историю отдай Елизавете.

И. Бродский

Главная героиня: Мария I, королева Шотландии, королева-консорт Франции.

Место действия: Шотландия, Франция, Англия.

Время действия: 1542–1587 годы

Прочитав книгу Джона Гая о Марии Стюарт, я поняла, что Иосиф Бродский не всем сестрам роздал по серьгам. Шотландцы там, безусловно, скоты, но англичане ничуть не лучше – особенно Уильям Сесил, главный советник королевы Елизаветы Тюдор. Да и французы недалеко ушли. И чего там скрывать – испанцы тоже какие-то не такие, как надо. В общем, представители каждой из перечисленных наций приложили руку к несчастьям бедной женщины, которая сражалась, страдала, боролась, пыталась править страной; вот только получалось у нее это, скажем откровенно, кривовато, и все попытки неизменно кончались провалом. Собственно, выиграла Мария Стюарт только один раз – на эшафоте, сумев войти в историю трагической героиней. И – да что ж ты будешь делать! – даже этот ее образ оказался неустойчивым. Стефан Цвейг, например, написал биографию королевы, где изобразил ее довольно вздорной тетенькой, игрушкой низменных страстей. Про якобы бушующие в душе Марии Стюарт страсти разговор отдельный, а вот перечисление ее человеческих и политических ошибок (а у абсолютного монарха первые обычно плавно перетекают во вторые) займет ну очень много времени, а мне лень, тем более я все же больше про сплетни. А все почему? «Может, что-то в консерватории подправить?» – наивно спросите вы вслед за известным сатириком. «Нет! – гневно ответит вам уже упомянутый Джон Гай, автор книги «Две королевы». – Многочисленные фатальные ошибки – вовсе не результат необдуманных действий самой королевы и ее весьма средних способностей, это все внешние силы постарались». Да кто бы сомневался.

Вообще, книга мне очень понравилась. В отношении фактов автор достаточно аккуратен и дотошен – по крайней мере, на мой дилетантский взгляд. Но он так любит свою героиню (которая там вообще-то одна, несмотря на название в русском варианте), так силится сделать ее образ безупречным, что это даже трогательно. Когда Мария косячит не очень сильно, Гай с восторгом рассказывает нам, какая это смелая, мудрая женщина, как надежно она держит власть в своих руках, как мужественно преодолевает неприятности, как ее все окружающие любят и уважают (хорошие люди) или боятся (гады всякие). Когда Мария косячит так, что у читателя палм неудержимо тянется к фейсу, Гай как бы пожимает плечами: а что вы хотели? При таких-то могущественных, умных и смелых врагах! Видимо, вечная соперница Марии Елизавета заранее заняла очередь к складу, где выдают врагов, и получила, на свое счастье, незначительных, глупых и слабых, поэтому довольно успешно выруливала в бурных водах большой политики. Но проклятые факты, которые, к сожалению, под ковер не заметешь, опять портят нам такую стройную картину и говорят, что в смысле благосклонности судьбы Мария была одарена несравненно более щедро, нежели Елизавета. И первый такой подарок – несомненная законность происхождения и трон, полученный сразу после рождения.

Ведь кто такая Мария Стюарт? Это женщина, которая была королевой всегда. Принцессой она оставалась первые пять дней своей жизни, потом скончался ее отец, шотландский король Яков V. И младенец в пеленках (да еще и женского пола, что дополнительно расстроило умирающего папу) занял трон. И тут началось. Все, кому не лень, – что внутри страны, что за ее пределами, – попытались урвать свой кусок власти, да побольше. Когда еще такой случай подвернется!

За границей Шотландии не лень было прежде всего Генриху VIII, королю Англии (да, тот самый, который жен казнил, но мы сейчас не об этом). Английские короли много веков пытались подчинить Шотландию. Казалось бы, делов на копейку: маленькая, бедная, дикая страна – заходи и бери. Ага, щас. Шотландия успешно оборонялась (а то и нападала) и оставалась независимой, хоть ты тресни. А тут еще король Яков V, не считаясь с чувствами родного дядюшки Генриха VIII, крепко задружился с Францией, даже двух жен себе оттуда привез (по очереди!). Ну и надо оно Англии, разорвавшей отношения с папским престолом и поэтому довольно уязвимой, иметь у себя под боком вот такое – непокорную католическую Шотландию в тандеме с сильной католической Францией? Чтоб да, так нет! И Генрих решил получить Шотландию, обвенчав своего сына Эдуарда с Марией, и начал переговоры по этому вопросу. И даже договор был подписан, и англичане стали настырно требовать переезда Марии на родину ее будущего мужа. Мать Марии, француженка Мария де Гиз, став регентшей вместо проанглийски настроенного графа Аррана, от ответа дипломатично уходила, так как подозревала, какая примерно судьба ждет ее дочь в Англии: убьют нафиг, чтобы Эдуард унаследовал шотландский трон, за этими не заржавеет. В общем, обстановка накалялась: тут тебе и сложные дипломатические переговоры, и военные действия – так называемые «грубые ухаживания», когда английский граф Хартфорд (кстати, наш старый знакомый Эдвард Сеймур, брат третьей жены Генриха VIII) с армией сжигал к черту приграничные шотландские поселения, чтобы сделать Шотландию сговорчивей. Но не забываем, что у нас тут сплетни, да и в Википедию лишний раз лезть неохота, поэтому только упомянем, что в результате всего этого безобразия пятилетнюю Марию тайно вывезли во Францию, чтоб она не досталась англичанам, а досталась, наоборот, французам. То есть чтоб стала женой наследника французской короны, дофина Франциска. А что, во Франции живут родственники – де Гизы. Они, если что, помогут советом и добрым словом. А в Шотландии междоусобные разборки, усиление протестантизма, политические убийства и война с Англией. Как в такой нервной обстановке королевского ребенка растить? Насмотрится сцен насилия прямо из окна и вырастет агрессивной. Королева-мать осталась, чтобы сохранить власть для дочери – задача, надо сказать, нетривиальная.

А во Франции Мария стала звездой. Еще бы, королева по собственному праву. Ей оказывали бо́льшие почести, чем детям короля Генриха II. Да и девочка красивая, веселая и обаятельная, с ней королевским детям играть было самое оно. А взрослые, как обычно, старались урвать свою выгоду от того, что у них тут под рукой правящая королева, которая править пока не может, а слушается кого попало, то есть старших и опытных родственников. Когда Марии было пятнадцать лет, состоялась ее свадьба с дофином Франциском, которому было на год меньше. Красивая была свадьба, в соборе Парижской Богоматери. Невеста была в белом, что для того времени не типично, а скорее вызов и эпатаж. Но королеве можно. В чем был жених – не так уж и важно, кто там его вообще заметил за великолепием невесты. Важно было другое: согласно секретному приложению к брачному договору, в случае смерти бездетной Марии Шотландия отходила французскому королю. Неплохо так, а?

Но что мы все про политику? Главный вопрос всех времен и народов: был ли секс? Считается, что все время брака Франциск был не в той кондиции, чтобы предаваться любовным утехам. Болезни, слабость – в общем, до любви ли тут. Однако Джон Гай пишет, что вскоре после свадьбы Мария какое-то время считала себя беременной. Вряд ли от полного невежества: все-таки французский королевский двор кругом, там, даже если уши заткнуть и глаза закрыть, сексуального просвещения невозможно было избежать. Да и трудно представить, чтобы родственнички Гизы не позаботились донести до Марии нужную информацию: ведь если бы она родила будущего короля, в котором течет кровь Гизов, их семейство взлетело бы так высоко, что камнем не докинешь. В общем, вполне возможно, что брак был консуммирован, однако беременности не случилось.

Тем временем в Англии на трон восходит королева Елизавета, дочь Генриха VIII и сестра предыдущих монархов Эдуарда VI и Марии I. А с ее происхождением не все ясно, многие считают ее незаконнорожденной и, как следствие, недостойной трона. А Мария Стюарт – ее родственница по линии старшей сестры отца, причем, несомненно, законнорожденная. Ну ей и насоветовали старшие товарищи (ее свекор Генрих II и Гизы), чтобы она включила в свой герб английскую корону. Она и включила. В Англии напряглись. Даже не знаю, с чего они такие нервные: у них всего лишь в прошлом столетии велись кровавые войны за корону, плюс вот прямо сейчас острые религиозные противоречия, раскалывающие страну. Только очухались и начали потихоньку эти проблемы решать, а тут – бац! – иностранная католическая претендентка на свои права намекает. Совершенно не о чем беспокоиться, правда? А они распсиховались, невзлюбили бедненькую Марию. «Вы звери, господа!» Особенно Сесил, сволочь эдакая.

Кто-то скажет: «Мария же совсем молодая была, неразумная, просто послушалась дурного совета». Да, но я своего десятилетнего сына учила: грозишь дать кому-то в глаз, подумай, сможешь ли действительно эту угрозу осуществить, если придется. Если не сможешь, не грози – это и смешно, и опасно. А Марии-то в те времена было побольше десяти. Но результат был ровно тот же, что и с моим сыном: ачотакова? Воевать за свое право я не буду, но корона на гербе пусть висит и всех раздражает.

Тем временем французский король Генрих II погиб, и Франциск с Марией взошли на трон. И вроде все хорошо, и королева-мать, Екатерина Медичи, стала Марии дорогу уступать. Губы поджимала, это правда, но уступала. Только вот… кто хотя бы раз слышал про Варфоломеевскую ночь, представьте себе, что на вас, поджав губы и тщательно, но безуспешно скрывая неприязнь, смотрит Екатерина Медичи. То-то. «Неприятно» – здесь не то слово. А тут еще мать Марии в Шотландии умерла, не удержав власть в своих руках. И дядюшки Гизы немножко подложили племяннице свинью: поспособствовали заключению Эдинбургского договора между Англией и Францией, по которому французские войска покидали Шотландию, а Елизавета признавалась законной королевой Англии. И Марии Стюарт такой договор предлагалось ратифицировать, а она не хотела, потому что в глубине души (не очень глубоко, намерения ее были видны всем, кто способен был хоть что-то соображать) надеялась отхватить английскую корону себе. Это к вопросу про «неразумное дитя, стремящееся к миру во все мире, но подло обманутое коварными родственниками». На этом крупные неприятности не закончились: муж стал болеть. Это само по себе, конечно, огорчительно, да и о личных перспективах во Франции заставляет задуматься.

Худшие прогнозы очень скоро сбылись: Франциск умер. И тут со всей очевидностью стало ясно, что его восемнадцатилетняя вдова никому не нужна. Гизам уже неинтересно использовать ее как пешку в своих политических играх, у них к тому времени другие проблемы появились. Екатерина Медичи перестала скрывать свое отношение к невестке и всем своим видом как бы говорила «пошла вон». Выход, собственно, оставался один: собирать манатки и удаляться в закат. То есть в Шотландию, по месту прописки, исполнять обязанности согласно занимаемой должности. И Мария Стюарт села на корабль вместе со своей свитой и отбыла в Шотландию. Просила у Елизаветы разрешения на проезд через английские земли, то есть более коротким путем, но получила изысканный ответ: шиш тебе, сначала ратификация Эдинбургского договора, а потом все остальное. Ну и черт с тобой, решила Мария и двинулась в объезд.

В Шотландии обстановка вырисовывалась прямо как в известной советской песне: «Здесь у нас туманы и дожди, здесь у нас холодные рассветы», то есть погодка кардинально отличалась от той, к которой Мария привыкла во Франции. А уж строки про «Здесь на неизведанном пути ждут замысловатые сюжеты» как нельзя лучше описывают ситуацию, сложившуюся в первые дни пребывания Марии на исторической родине. Шотландия находилась под властью протестантских лордов, и как себя вести королеве-католичке, было совершенно непонятно. У власти, в числе прочих лордов, находился протестант Джеймс Стюарт, граф Морей – единокровный брат Марии, незаконный сын короля Якова V. Джон Гай пишет, что мама Морея, леди Маргарет Эрскин, утверждала, будто она была обвенчана с королем, поэтому право на престол имеет ее сын, а не какая-то там Мария. Но, видимо, утверждала как-то вяло и непоследовательно, потому что Морей никогда особо не выступал против Марии в духе «на ее месте должен был быть я!», хотя к власти стремился и регентство свое отстаивал, как мог.

Так вот, Мария поначалу благоразумно решила ни на кого не давить, тем более и возможностей у нее для этого было мало. Наоборот, давить пытались именно на нее: чтобы она отказалась от католической веры или хотя бы поддержала протестантизм в стране, подружилась бы с Англией. Мария и сама внимательно смотрела в сторону Англии, но исключительно с целью завладеть в будущем английской короной. Казалось бы, у тебя дома проблем выше крыши, займись ты своими делами, хватит пялиться в окно соседки: подумаешь, у нее в спальне именно та люстра висит, которую ты упустила на распродаже, со своей пойди пыль вытри! Но нет. Мария то заискивала перед Елизаветой, мечтая стать ее наследницей, то высокомерно давала понять, что она-то уж знает, кто в Англии настоящая королева, а кто кошка помоечная, не будем показывать пальцем, хотя это вон та рыжая лахудра. Были какие-то высшие политические обоснования такого поведения, которые мне с моим плебейским умом до конца не понятны.

Между тем в Шотландии Марию не все в должной степени уважали, хотя и признавали за ней право на трон. Был такой радикальный протестантский проповедник Джон Нокс, чрезвычайно влиятельный среди шотландской общественности. Основными постулатами его проповедей были заявления, что «все паписты – козлы!» и что «курица не птица, баба не человек». Свои воззрения он не считал нужным скрывать от королевы – женщины и католички. И в ходе личной аудиенции высказал ей все это прямо в лицо, не забыв добавить, что, если монарх как-то неправильно себя ведет, подданные имеют полное право погнать его с трона поганой метлой (вот они, первые идеологические цветочки английской революции!). Мария пыталась что-то возражать, но, конечно, этот баттл она с треском проиграла. И расплакалась прямо в присутствии Нокса – как так, она привыкла, что к ней все относятся с почтением просто по факту ее королевского происхождения. По-моему, монарх, рыдающий при своих подданных, – так себе зрелище. Хотя по-человечески Марию можно понять – обидно! Но ей бы тогда определиться, кто она: девочка, которую нельзя обижать, или политик, умеющий держать удар. И она, кажется, выбрала…

Злобная Елизавета не отдает ей люстру, то есть корону, Нокс не уважает, лорды рвут власть каждый себе. Поэтому щас она всем отомстит: выйдет замуж. И муж ее защитит. В общем-то, мысль не такая уж плохая, а прямо-таки хорошая. Во-первых, стране нужен наследник. Во-вторых, в тех условиях, в которых оказалась Мария, защита ей была необходима. Предполагалось, что мужем станет знатный, влиятельный, сильный и богатый человек, который будет твердо отстаивать интересы королевы, потому что это будут и его интересы. Тут вопрос в том, как взяться за реализацию брачного проекта. Невестой Мария была завидной, вполне могла бы рассчитывать на иностранного принца, а то и на короля. Но вот как-то все не складывалось. Мария не придумала ничего лучшего, чем спросить совета у Елизаветы: мол, если не спросить, Елизавета ее наследницей не сделает. То есть опять подобострастные пляски. А у Елизаветы, понятное дело, были свои интересы, в чем-то диаметрально противоположные интересам Марии. Брак шотландской родственницы с иностранным принцем-католиком был ей категорически невыгоден: зачем ей под боком страна, управляемая католической супружеской четой, да с иностранными гарнизонами? Поэтому она предложила Марии другого претендента. Но какого! Собственного своего возлюбленного – Роберта Дадли, за которого когда-то сама подумывала выйти замуж, но после загадочной смерти его жены подумывать резко перестала.

До сих пор не очень понятно, что имела в виду Елизавета, предлагая своей сопернице в женихи своего же – вполне вероятно – б/у любовника. Может, хотела с помощью верного Роберта управлять Марией и более тщательно за ней присматривать. Может, хотела Марию просто потроллить и позлить. А может, предложила с таким расчетом, чтобы Мария с негодованием отказалась, и под предлогом ее непокорности проще было бы отказать ей в праве наследования. Скорее, последнее. Мария действительно пришла в ярость, считая, что такой брак несовместим с королевским достоинством. Королевской крови в претенденте не было ни капли. Более того, как мы помним, он был сыном герцога Нортумберленда, изменника, казненного сестрой Елизаветы Марией Тюдор. Не говоря уже о его дедушке, казненном Генрихом VIII. И о брате, муже «девятидневной королевы» Джейн Грей, который тоже был казнен. В общем, изменник на изменнике и изменником погоняет. К тому же Марии совсем не улыбалось донашивать любовников за Елизаветой (ходили упорные слухи, что взятое Елизаветой прозвище «королева-девственница» – это скорее пропагандистский приемчик, чем отражение реального положения дел).

Итак, Мария с негодованием отказалась от интересного предложения и решила больше не советоваться с кузиной, а голосовать сердцем. Лучше бы, конечно, умом, но кто руководствуется умом в матримониальных вопросах в двадцать лет, да еще когда есть свобода выбора? Мария остановила свой выбор на красавчике Генри Дарнли, английском подданном и своем двоюродном брате: его мама была единоутробной сестрой Якова V. То есть он был мало того, что красавчик и католик, так еще и имел определенные права на английский трон, так что, объединившись, Мария и Дарнли могли стать серьезной политической силой и заставить Елизавету и Сесила сильно поволноваться. Разве плохо? Да нет, хорошо. Плохо другое: на этом все достоинства жениха заканчивались. В конфетно-букетный период он, понятное дело, изображал из себя галантного рыцаря, влюбленного в свою прекрасную даму, но когда перспектива будущего брака определилась более четко, силы у парня кончились. Еще до свадьбы Мария поняла, что больше всего на свете жених увлекается алкогольными возлияниями, а каких-либо способностей и талантов не имеет, зато понтов у него – выше крыши Холирудского дворца[29]. Мария была нужна ему только для того, чтобы с ее помощью взобраться на вершину власти. Как женщина она его мало интересовала, тем более его пристрастия в личной жизни носили гомосексуальный характер. Выходить за такого вот субъекта замуж было очень грустно, но назад оглобли не повернешь, дело сделано. И Мария, решившись все-таки назло Елизавете отморозить уши, поплелась к алтарю, на этот раз в черном платье. Наверное, она себя уговаривала, что стерпится-слюбится.

Не все были в восторге от ее брака с католиком. Морей психанул и затеял мятеж. Мария лично повела против него войско, проявив храбрость и некоторые организаторские способности. Это мероприятие известно под названием «Загонный рейд». Морей был разбит, бежал, и Мария потом выражала надежду, что любимый братец сдохнет в изгнании.

После свадьбы Дарнли вообразил себя настоящим королем. Начал писать письма иностранным монархам в духе «ну мы, великие короли, всегда поймем друг друга». Возомнил, что может в одно лицо восстановить католицизм в Шотландии, активно продвигал служение мессы, которая раньше была практически вне закона (сама Мария раньше признала протестантизм как официальную религию Шотландии). Мария его в этом поддерживала. В этот период, несмотря на характер супруга, она почувствовала, что позиции ее усилились. Тем более она забеременела. Наличие прямого наследника – это крайне важно. В общем, все складывалось неплохо.

Но Дарнли был недоволен. Он велик, а его не уважают. Жена не спешит пожаловать ему брачную корону, то есть официально высокого статуса у него нет. А ведь он этого достоин, как сказали бы по этому поводу в рекламе одной косметической фирмы. Поэтому он – убежденный католик – вступил, чтобы не сказать вляпался, в сотрудничество с протестантскими лордами. Те ему сказали: будет тебе корона, все будет, нагнем парламент, надавим на королеву, а ты нам помогай. И в знак нашей дружбы и сотрудничества давай убьем секретаря королевы Давида Риччо. Он имеет влияние на королеву, льет ей в уши всякую католическую муть, к тому же папский агент, это уж как пить дать. Да и наверняка твоя жена с ним спит, ты че, лох, что ли? Что говоришь? Ах, это ты сам с ним спишь?.. М-да, задача… Ну одно другому не мешает. Когда там вы с ним дружили и спали в одной постели, а теперь-то, теперь-то он с королевой все время проводит. Ты – оскорбленный муж! Вот тебе перо, подписывай бумагу, что ты с нами в этом деле. Да, письменно. А ты что, соскочить, что ли хочешь?

Подписал, а куда деваться? Убийство это нужно было лордам, чтобы держать Дарнли на крючке, а вместе с ним и Марию. И ведь оно было реализовано. Заговорщики вместе с Дарнли ввалились в покои беременной королевы во время ужина и зарезали Риччо, как свинью. Там сцена вообще-то душераздирающая получилась: Риччо прятался за спиной Марии, цеплялся за ее юбки, дико кричал, но его силой отодрали от королевы, отволокли за дверь и убили, нанеся многочисленные удары кинжалами. Это, собственно, все, что надо знать об «уважении» лордов к своей королеве, которая, по словам Джона Гая, имела среди них достаточный авторитет и твердой рукой управляла внутренней политикой. То, что потом королеву посадили под замок – это так, небольшой штришок к тому, что и так уже ясно: в гробу верные подданные видели своего монарха; какой-никакой авторитет Марии основывался только на ее королевском происхождении, да и то этого становилось уже мало.

Гай дальше восхваляет мудрость и хитрость королевы, которая льстивыми речами перетянула мужа на свою сторону и с его помощью бежала. Невольно возникает вопрос: а какого этого самого ее собственный муж с самого начала не был на ее стороне? Она, как в «Простоквашино», его на помойке, можно сказать, нашла, от очисток очистила, а он ей такие грандиозные фигвамы рисует. Так что отмороженные назло Елизавете уши начали почему-то сильно болеть у самой Марии. Но ей все же удалось бежать (что опять же Гаем подается как великое достижение, хотя бежать от своих же подданных – это, извините за выражение, полный зашквар) и объявить мятежников вне закона. Правда, для этого ей пришлось простить Морея, которого она не так давно гоняла по Шотландии, но поддержка же нужна! Впрочем, некоторых из убийц Риччо ей тоже пришлось простить, когда убили Дарнли.

Да, Дарнли тоже убили. Не сразу. Сначала Мария родила сына (будущего короля Англии и Шотландии) и вроде как примирилась с мужем. Но иллюзий о его надежности больше не имела. Да и видеть его было просто противно. И Мария начала сближаться с одним товарищем по имени Джеймс Хепберн, граф Босуэлл. Он был протестант и противник союза с Англией, но главное – настоящий мужЫк, не то, что истеричный и вечно бухой Дарнли. Джон Гай, создавая идеальный образ королевы, разумеется, отрицает, что Мария прониклась к нему страстью: якобы она сначала видела в нем лишь защиту и опору, а потом – бац! – с какого-то перепугу сдала ему всю власть в стране. Нелогично. Явно она в него влюбилась и постепенно подпадала под его влияние. У Босуэлла была любимая жена, леди Джин Гордон. Но что такое законный брак, когда корона плывет тебе в руки. Вот он и развелся, однако поговаривали, что леди Джин навещал и даже жил с ней как муж.

Однажды темной-темной ночью дом, где ночевал Генри Дарнли, взлетел на воздух от мощного взрыва пороха. Но Дарнли там уже не было: его нашли задушенным в саду. Видимо, он что-то заподозрил и попытался скрыться, но не успел. Общественное мнение немедленно обвинило Марию и Босуэлла в этом убийстве. Ведь, как завещала Агата наша Кристи, обычно убийца – это садовник как раз тот, кому больше всех выгодно и на кого можно подумать в первую очередь. И, по-моему, не так уж она была неправа. Джон Гай, правда, среди организаторов убийства называет в первую очередь лорда Мортона, во вторую – нехотя и со всякими оговорками – Босуэлла, а Марию вообще обеляет. Но факт есть факт: поведение Марии после убийства второго мужа говорит о том, что мозгами она в то время не пользовалась вообще. Она не придумала ничего лучше, как выйти за Босуэлла замуж. Да, за того, кого все называли убийцей ее мужа. Да, прямо сразу. А чтобы как-то оправдать этот брак, придумали идиотскую историю с похищением.

Едет Мария однажды со своей охраной, тут из-за куста показывается Босуэлл со своими людьми и объявляет, что сейчас будет захватывать королеву. Королевская охрана, превосходящая противника численно, готовится порубить наглецов в капусту, но тут королева повелительно их останавливает: «Нет-нет, я не хочу крови. Пройдемте, товарищ, в ваш замок». И удаляется с Босуэллом на глазах у офигевшей охраны. Дней через десять она выходит из замка и объявляет, что Босуэлл ее изнасиловал и теперь как честный человек обязан на ней жениться. Рядом стоит Босуэлл и кивает, соглашаясь жениться. Оно и понятно, для него ситуация складывается в полном соответствии с цитатой из «Кавказской пленницы»: «У меня из этого дома замка только два пути: либо я веду ее в загс, либо она меня ведет к прокурору».

И началась подготовка к свадьбе. Перво-наперво выбранный для венчания авторитетный священник послал всех нафиг и отказался проводить церемонию, потому что жених и невеста вообще обнаглели и берега попутали. Потом лорды начали раскачивать лодку, задавая дурацкие вопросы: почему, мол, за похищение и изнасилование королевской особы теперь полагаются не топор и плаха, а рука этой особы и неограниченная власть (а Босуэлл к тому времени подмял под себя все и всех)? В общем, пришлось Марии заявить, что не было никакого насилия, все исключительно добровольно (фейспалм, лютый фейспалм!). На священника надавили, и он все-таки вынужден был обвенчать сладкую парочку, но перед церемонией громогласно ознакомил присутствующих со своим мнением по поводу этого цирка с конями. Мнение оказалось каким-то уж очень негативным.

Результат заключения брака был потрясающим. Если раньше на улицах люди кричали про Босуэлла: «Убийцу на нары!», то теперь начали кричать еще и: «На костер шлюху!», имея в виду свою мудрую и авторитетную королеву. Босуэлл за короткое время брака обнаглел уже просто вкрай: как по отношению к своей жене, так и в отношении страны. Он вел себя, как хозяин, абсолютно везде, считая, что его собственная сила и положение жены-королевы, которую он не любил и вообще в грош не ставил, делают его неуязвимым. Он забыл, что он не один такой борзый и жадный до власти, их тут сотни. Лорды собрали военные силы, выступили против королевы и ее супруга – и победили. Войска королевы разбежались, Босуэлл скрылся (впоследствии он умер в плену у датского короля), а королева сдалась на милость победителей.

Ее доставили в замок Лохливен, располагавшийся на острове. Хозяйкой замка была мать Морея – можно себе представить, как она «любила» Марию. С Марией в замке произошли два ужасных события. Во-первых, выкидыш: она потеряла близнецов. Во-вторых, она вынуждена была отречься от престола в пользу своего сына. Это, прямо скажем, был полный жизненный крах для человека, который был монархом с самого рождения и в другом качестве себя не помнил. Крушение было настолько сильное, что Мария не могла его осознать и принять всерьез. Отречение она не считала чем-то важным, она была полна решимости вернуть себе власть. И случай ей представился, потому что победившие лорды, разумеется, перегрызлись между собой и кое-кто из них готов был оказать Марии поддержку. Мария бежала, собрала войско и выступила против Морея, который уже стал регентом при племяннике. И потерпела поражение.

И опять нужно было бежать. За время своего правления Мария бегала постоянно. И вот теперь она стояла, как тот витязь, на распутье. Куда бежать? Вариантов было три: Испания, Франция, Англия. Я когда-то читала длинное и вроде бы разумное обоснование того, что во Францию Марии ехать было никак нельзя. И ни одного довода не помню. Там у нее по крайней мере жили родственники, наверняка были в собственности какие-то поместья, к ней сохранялось хоть какое-то почтение как к вдовствующей королеве. Но из Франции до английской короны точно не дотянешься, а Мария, видимо, не собиралась отступать от своей мечты. И отплыла в Англию. С этого шага начался ее уверенный и добровольный путь к эшафоту.

Мысль о том, что старая и страшная Елизавета погубила молодую и красивую Марию из банальной бабской зависти, не выдерживает никакой критики. Во-первых, к концу жизни Марии неизвестно, которая из двух королев выглядела старше и непривлекательнее: условия заключения и малоподвижный образ жизни сильно сказались на внешнем виде и здоровье Марии. Во-вторых, никто так не боролся за жизнь и свободу шотландской королевы, как Елизавета. Ей совершенно не был нужен прецедент свержения, осуждения и казни суверенного монарха, потому что под ней престол тоже ощутимо качался. Католические заговоры сопровождали ее всю жизнь. А тут еще папа римский выпустил буллу, согласно которой тот, кто убьет королеву-еретичку, не преступник, а, наоборот, молодец, и все грехи ему будут отпущены. Заговоры начали плодиться, как грибы после дождя, причем не только внутри Англии, но и с континента начали пачками прибывать лица духовного звания с намерением вести антипротестантскую пропаганду, а также подстрекать англичан к свержению и убийству королевы. И отовсюду торчали уши Испании, военная интервенция с ее стороны совсем не исключалась. Этим заговорам находящаяся в заключении Мария Стюарт способствовала не только одним своим существованием, но и активными действиями. И в конце концов вопрос встал ребром: или одна, или другая.

Елизавета это отлично понимала, тем более ее советники (прежде всего Сесил) умоляли ее покончить с Марией, пока не началось. Но она стояла насмерть. Первое время Елизавета постоянно наезжала на шотландских лордов, требуя принять Марию обратно и восстановить на троне. А то, говорит, денег больше не дам. Устрашенные такой перспективой, лорды плакали, рвали на груди камзолы, но тем не менее забирать себе свою королеву наотрез отказывались. Даже предъявили знаменитые «Письма из ларца», которые демонстрируют шашни Марии с Босуэллом и ее виновность в убийстве Дарнли. По мнению лордов, упомянутые письма полностью оправдывали их действия – мол, как тут не свергнуть королеву, когда от нее один бедлам, попрание моральных ценностей и осложнение криминогенной обстановки?

Знамениты эти письма тем, что ни черта не понятно, в какой мере они подлинные, а в какой – подделка. Джон Гай говорит о том, что по крайней мере часть писем подлинная, но фрагменты искусно подогнали друг к другу, чтобы создать нужное впечатление. Я не очень понимаю, как это возможно. Если сложить листы не так, как они следовали друг за другом изначально, будет сразу видно. Дописать нужные фразы, подделав почерк Марии? Так ведь Елизавета и подлюга Сесил, которого хлебом не корми, элем не пои, дай только опорочить и погубить несчастную женщину, велели провести тщательную экспертизу, причем особое внимание уделяли именно почерку. Они не хотели принимать от шотландцев какую-то фальшивку, состряпанную на коленке, и на ее основании обвинять помазанного монарха.

В общем, разбирательство длилось долго, и по сей день к «Письмам из ларца» у историков остаются серьезные вопросы. Джон Гай тщательно исследует временные и фактические нестыковки, заставляющие заподозрить фальшивку. Мне как простому читателю довольно трудно следить за ходом исследования и удерживать в голове противоречия между мелкими фактами, так что я готова верить автору на слово. Но с одним его доводом я бы поспорила: мол, Мария находилась тогда-то там-то и поэтому не могла отдать приказ об убийстве Дарнли – значит, она невиновна. Да кто же отдает такие приказы напрямую! Наверняка и Екатерина II не отдавала прямого приказа об убийстве Петра III. И Французская Волчица Изабелла лично не приказывала убить своего мужа, английского короля Эдуарда II. И Генрих II Английский не приказывал убить Томаса Бекета, он просто крикнул в пространство: «Как же он меня достал-то, господи! Избавит меня кто-нибудь от него, а?» И его услышали, и Бекета убили. Но не просто потому, что услышали эту фразу, а потому что сказано было не на эмоциях, все знали, что на самом деле это и есть подлинное желание короля. Так вот и здесь. Марии со всех сторон была выгодна смерть второго мужа, и она совершенно точно желала его устранения, даже если сама участия не принимала. А ее дальнейшее поведение в отношении главного подозреваемого ставит ее на одну с ним доску, тут уж ничего не поделаешь.

Мария оставалась в заключении девятнадцать лет. Все это время, как я уже сказала, заговоры следовали один за другим. Мария делала много такого, за что простой подданный английской королевы давно бы уже лишился головы по обвинению в измене. Она морально и финансово поддерживала католических мятежников. Ей позволялось пользоваться своими доходами вдовствующей королевы Франции, так что деньги у нее были. Правда, она не хотела тратить их на свое содержание в плену – пусть тратятся те, кто ее сюда посадил. Что понятно и логично. В письмах она рассуждала о том, что тиран должен быть немедленно убит. Всем было понятно, кого она имела в виду, но ничего ей за это не было: может, она просто отвлеченно рассуждает о библейских сюжетах.

Она, как могла, стимулировала английских подданных к борьбе за смену власти и с энтузиазмом впутывалась в их заговоры, забывая о всякой осторожности. Например, когда благодаря стараниям бывшего испанского посла возник заговор – герцог Норфолк должен жениться на Марии, после чего испанские войска вторгаются в Англию, сажают эту парочку на престол, и они правят под мудрым руководством испанского короля, – Мария тут же с восторгом согласилась с этим планом, послав Норфолку заверения в любви. Заговор был раскрыт (спецслужбы Елизаветы работали отлично, спасибо Сесилу и Уолсингему), Норфолк был казнен. Марию не тронули, хотя все давно понимали, что с ней пора покончить. Да, страшно. Но выхода просто уже не было. И Мария любезно помогла своим врагам, впутавшись в заговор Энтони Бабингтона, а Фрэнсис Уолсингем поймал ее на горячем. Джон Гай пишет, что вряд ли Бабингтон был агентом-провокатором Уолсингема. Скорее всего, это был просто романтически настроенный молодой человек недалекого ума, мечтавший о славе. Он написал Марии письмо о том, что вместе со своими друзьями готов совершить убийство Елизаветы и ждет только ее, Марии, согласия. Она и ответила, что согласна на то, чтобы «работа» была сделана. Тут-то мышеловка и захлопнулась, потому что вся переписка давно была в руках Уолсингема.

Кстати, Елизавета незадолго до этого сделала еще одну попытку спасти непутевую родственницу. Она написала уже взрослому сыну Марии Якову VI и попросила взять маму себе в соправители: мол, будете формально вместе править, а ты будешь за ней присматривать и сдерживать ее идиотские порывы. Яков опешил: «Да вы че, теть Лиза?! На кой черт она мне сдалась?» Потом от любящего сыночка прибыл посол и мягко намекнул, что если Мария скончается в заключении от естественных причин, Яков скандал поднимать не будет. Ну так, выразит протест для порядка – и на этом все. Елизавета возмутилась, послала посла, но сама все чаще задумывалась на эту тему. И жаловалась окружающим на непонятливость Эмиаса Паулета, тюремщика Марии, который – будь он по-настоящему верным слугой своей королеве – давно бы мог пленницу по-тихому придушить. Паулет услышал, возмутился, послал королеву туда же, куда она до того послала посла, заявил, что он не убийца и пусть его во все это дерьмо не вовлекают. Пришлось действовать по закону и на глазах у общественности.

Юрисдикцию суда Мария сначала отрицала: английский суд не может судить суверенного монарха. Ей бы твердо стоять на этом, тогда, может, удалось бы развалить дело, вынуждая Елизавету искать другое решение. Но нет, в конце концов под давлением она согласилась ответить перед этим судом. Гай пишет, что Мария держалась на судебном заседании очень хорошо. Но я бы сказала, что держалась она как могла. Сначала просто отрицала предъявленные обвинения. Потом, когда огласили письма Бабингтона и ее ответы, сделала совершенно безумное заявление о том, что письма рассматривать надо не вместе, а по отдельности – тогда, мол, станет ясным невинное содержание ее корреспонденции. Мало ли о какой «работе» она писала, че сразу убийство-то! Уж не знаю, в чем она таким образом пыталась убедить судей – в том, что хотела поручить Бабингтону и его подельникам потолки побелить или полы помыть, что ли? Скорее всего, просто использовала любую возможность оправдаться, хотя и была загнана в угол.

Когда Марии стало ясно, что ее дело окончательно проиграно, она просто расплакалась. А Сесил еще и назидательно напомнил ей, что все происходящее с ней сейчас – результат ее собственных действий, а вовсе не вмешательства злых сил. В общем-то, правильно сказал. «О, так вы мой враг!» – воскликнула Мария. Сесил ничуть не смутился: «Да. Я враг врагам моей королевы». Суд признал Марию виновной и вынес ей смертный приговор.

Но предстояло еще убедить Елизавету подписать приговор. А она не хотела. Ох, как она не хотела! Не так давно она вынуждена была отправить на плаху своего родственника герцога Норфолка, это далось ей крайне тяжело, а тут в ее руках оказалась жизнь Марии – тоже родственницы, да еще женщины, да еще помазанного монарха! Тут речь шла не только о жалости и милосердии, тут Елизавета выбирала собственную дальнейшую судьбу и ошибиться не имела права. Помиловать Марию – Мария может выиграть битву за корону и тогда уж точно не помилует ее саму. Казнить – создать опасный прецедент: если Марию можно положить под топор, значит, и с Елизаветой в схожей ситуации враги не постесняются повести себя так же. Времени на размышления было мало, а торопиться Елизавета не любила. И тогда она обманула саму себя, в чем ей помогли услужливые подданные.

Секретарь принес ей пачку бумаг на подпись, запрятав в середине приговор. Елизавета прекрасно знала, что он там, но сделала вид, что не знает, и подписала всю пачку, не глядя. Потом передумала, пыталась отозвать приговор, но было уже поздно. По требованию Сесила секретарь доставил бумагу на исполнение сразу же после подписания королевой. Когда Елизавета узнала о свершившейся казни, она отреагировала в духе: «Как умерла, я не давала такого распоряже… Почему умерла, зачем умерла?» Конечно, она лукавила. Чтобы хоть частично снять с себя ответственность, Елизавета обрушила свой гнев на секретаря: это, мол, его идиотская инициатива все испортила, заставь дурака богу молиться!.. Секретаря посадили в тюрьму, но потом втихаря выпустили и, кажется, наградили за перенесенные неприятности.

Про казнь Марии Стюарт написано очень много. Она до мелочей продумала свой образ: одежда, обязательные католические атрибуты (крест, четки, молитвенник), поведение, походка, выражение лица, последние слова. Безусловно, выглядела она величественно и в высшей степени достойно. Свидетели казни видели не рано состарившуюся, грузную, больную женщину со вздорным характером, а благородную королеву и христианскую мученицу. Такой она и осталась в истории. Марии было не занимать мужества, а оно ей понадобилось, ее предсмертные страдания были ужасны: палач не смог отрубить голову одним ударом. Мария не была невинной жертвой, но за свои ошибки она поплатилась по максимуму и даже чрезмерно жестоко.

Джон Гай пишет, что многих врагов королевы Марии быстро настигло возмездие: Морея убили, Мортона казнили, Леннокса – отца Дарнли – тоже убили. Кстати, последними словами смертельно раненного Леннокса были: «Если с ребенком все хорошо, значит, все в порядке». Гай с некоторым ехидством замечает: это он имел в виду, что, пока жив Яков VI, у их семейства есть шанс взойти на английский престол. А мне видится беспокойство любящего дедушки за внука, пусть внук этот и король. Что-то я становлюсь слишком сентиментальной.

К вопросу о возмездии: странно, но молния не поразила Сесила и Уолсингема, они еще пожили на свете. Елизавета так прожила еще больше пятнадцати лет, и самая громкая слава ее была впереди.

А почему же проиграла Мария? Версия Джона Гая: умная, красивая, благородная, неординарная, одаренная всевозможными талантами женщина пала жертвой козней подлых врагов. Версия Стефана Цвейга: умная, красивая, благородная, неординарная, одаренная всевозможными талантами женщина пала жертвой своих собственных страстей, потому что головой не думала. Тут вопрос, что понимается под страстями. Если склонность к импульсивному поведению в соответствии с одним только собственным «хочу», это одно. Если любовные страсти, это другое. Конечно, Мария Стюарт, бывало, действовала импульсивно. И свое «хочу» считала своим священным правом, потому что была королевой и, в своем представлении, отвечала исключительно перед Богом. Но все же иной раз она верно оценивала ситуацию и шла на уступки.

С любовными страстями вообще сложно. «Число твоих любовников, Мари, превысило собою цифру три». Это опять Бродский. У меня даже цифра три никак не вырисовывается. И два тоже. Худо-бедно один – Босуэлл, но он быстренько переквалифицировался в мужа. А кто еще? Слегка чокнутый французский поэт по имени Пьер де Шателяр, который спрятался под кроватью в спальне королевы и за это лишился головы? Да ладно. Риччо? Тоже как-то не очень на любовника похож, больше на друга и приятного собеседника. Подозрения вызывают, скорее, как я уже говорила, его взаимоотношения с Дарнли. Граф Шрусбери, один из ее первых тюремщиков, который якобы в нее был влюблен, что страшно бесило его супругу Бесс из Хардвика? Если и был влюблен – это его глубоко личное дело, никаких свидетельств любовной связи нет. Молодые люди, с которыми Мария танцевала и флиртовала во Франции и Шотландии? Тоже нет. А кто тогда? Да никто. Ей-богу, на королеву-девственницу Елизавету можно накопать больше компромата: у нее в биографии, по крайней мере, были Томас Сеймур и Роберт Дадли, хотя и неизвестно, перешла ли она «последнюю черту». Так что не тянет Мария на сладострастную женщину, приносящую в жертву похоти свою корону.

Так в чем причина неудач Марии Стюарт? Наверное, в том, что обычная, заурядная, среднестатистическая женщина волей судьбы была принуждена играть важную политическую роль, то есть заняла место, которое вообще-то занимать не могла в силу своих скромных способностей. Зато амбиции имела большие и считала, что может справиться не только со своими обязанностями, но еще и захватить власть в чужой стране. И не потянула, что вполне естественно.

Так что мораль: не зарьтесь на чужое, особенно если явно не унесете. И не выходите замуж за мужчин, которым на вас плевать. Даже если вы королева. Тем более если НЕ королева.

Сплетни, деньги и мужья, или Жизненный путь Бесс из Хардвика

Главная героиня: Элизабет Толбот, графиня Шрусбери.

Место действия: Англия.

Время действия: 1527–1608 годы

Что это мы все о королях и королевах? Нет, они ребята в большинстве своем довольно интересные и материала для исторических сплетен предоставили в избытке, постарались на совесть. Но некоторые некоронованные граждане в Средние века или в эпоху Возрождения жили не менее веселой и насыщенной жизнью, только письменных свидетельств о ней чисто статистически сохранилось меньше – по причине малой значимости в сравнении с жизнью королей и принцев. А ведь были, были и тогда интересные персонажи, которые сделали себя сами и достигли вершин финансового благополучия, имея весьма скромные стартовые условия. В том числе женщины. Как известно, «есть женщины в русских селеньях, а в прочих селеньях их нет». Неправда, в английских селеньях тоже встречались такие дамочки, которые и графа на скаку остановят и жениться сподвигнут, будучи сами далеко не графского происхождения и не наипервейшими красавицами, и избу по новомодному дизайну построят такую, что потом несколько веков потомки будут только восхищенно присвистывать.

Все вышесказанное – про Бесс из Хардвика. Я, честно говоря, ее терпеть не могу, эту сплетницу и акулу, практичную и хваткую особу весьма приземленных интересов. По контрасту с ней я вроде бы должна любить ее антипода – Марию Стюарт, возвышенную королеву, душой принадлежавшую к рыцарской эпохе. Но в действительности Мария, похоже, была примерно такой же недалекой и склочной теткой, как Бесс. Но это вовсе не значит, что писать о них мне неприятно. Совсем наоборот!

Происхождением Бесс – полное имя Элизабет – не блистала. Родилась она в семье мелких дворян (они, конечно, возводили свою родословную аж к Эдуарду I, но фамильная гордость не прибавляла им ни денег, ни положения), причем в многодетной семье. Отец семейства скончался, когда Бесс исполнился год. Наследником небольшого имения стал ее брат, которому тоже до совершеннолетия было далеко, а разменивать квартиры имения и выделять каждому ребенку почившего собственника его долю тогда в Англии было не принято. К тому же мама Бесс снова вышла замуж, а ее новый муж скоро оброс долгами настолько, что попал в тюрьму. Бесс решила, что так, наверное, жить не надо. Она мечтала стать богатой и знатной леди, но в родной семье в этом смысле ловить было нечего. Тогда она, с детства обладая практичным умом, определила для себя верный источник дохода и всяческих привилегий: мужчины. Да, неоригинально, но действенно. Вот так описала ее нехитрую философию Филиппа Грегори в романе «Другая королева»:

Всякой женщине следует выходить замуж с выгодой для себя, поскольку муж будет представлять ее до самой своей смерти, он все время будет на виду, словно входная дверь ее дома. Выбери она мота, все соседи станут избегать ее, как нищенку; излови герцога, сделается Ее Светлостью, и все готовы будут с ней дружить. Сама по себе она может быть благочестивой, ученой, остроумной, мудрой и прекрасной; но если она замужем за дурнем, она до его последнего дня останется «этой бедняжкой миссис Дурень». <…> Если уж в этой жизни женщина – лишь предмет собственности, ей стоит поработать над собой, позаботиться о продаже себя по наивысшей цене и о будущем владельце. А как иначе? Что же, позволить себе скатиться под откос?

Под откосом Бесс оказаться явно не планировала. В подростковом возрасте она поступила на службу в дом к богатой родственнице Анне Гейнсфорд, леди Зуш. Круг ее знакомств при этом существенно расширился. Неизвестно, сама ли она заприметила Роберта Барлоу, наследника вполне приличного имения, расположенного по соседству, или тут постаралась леди Зуш, а только теперь ему было не отвертеться от женитьбы. Он и не пытался, тем более тоже был совсем юн. Через несколько месяцев после заключения брака Роберт Барлоу умер. Не потому, разумеется, что молодая жена довела его до ручки или, того хуже, грибочками траванула, а просто потому, что состояние здоровья у него было не очень. Любезно умерев раньше времени, он оставил жене треть своего состояния. Немного, но уже кое-что. С таким доходом в люди выйти уже не стыдно.

По протекции леди Зуш Бесс стала фрейлиной Фрэнсис Брэндон, племянницы Генриха VIII, матери печально известных Джейн, Екатерины и Марии Грей. То есть все быстрее продвигалась в сторону королевского двора. А там и новое предложение руки и сердца подоспело, очень выгодное, хотя и от мужчины намного старше ее.

Жениха звали Уильям Кавендиш. Был он казначеем королевской палаты и близким соратником Томаса Кромвеля. Злые языки нагло клеветали, что своим значительным состоянием он был обязан не только милости короля Генриха VIII. Поговаривали, что свои земли и дома Уильям Кавендиш приобрел не на жалованье, а просто очень хорошо погрел руки на конфискации и распределении монастырского имущества, затеянных тем же королевским советником Томасом Кромвелем с согласия Генриха VIII. То есть взятки, откаты, присвоение казенного имущества – вот это все, что из чиновничьей практики почему-то не исчезает даже спустя столетия. Но, поскольку чиновники и их жены тогда не были обязаны публично декларировать свои доходы, Уильям Кавендиш и Бесс жили спокойной, богатой и счастливой семейной жизнью (задавали им, наверное, кое-какие вопросы в правление Марии Католички, но до серьезных последствий дело не дошло). Бесс родила восемь детей и воспитывала еще двух дочерей Уильяма от предыдущего брака. Уильям купил большое поместье Чатсуорт в Дербишире, которое им пришлось долго реставрировать (зато не зря – до сих пор стоит и глаз радует). Кроме того, Уильям научил жену вести дела в поместье, и она со временем стала такой хорошей хозяйкой, что муха через ее владения не могла пролететь, не будучи учтенной и записанной в соответствующие книги. Ну а как же – столько заработали и наворовали, и все меж пальцев спустить? Ну уж нет. Бесс свое состояние только приумножала и не была намерена разориться.

Кавендиш умер от тяжелой болезни, и все имущество оставил жене. Не детям, между прочим, а только жене. Наверное, знал, что уж она-то не промотает. Или подвергся массированной психологической обработке и жесткому моральному или физическому давлению. Бесс было около тридцати лет, она была молода, привлекательна и очень богата. Можно было не спеша искать нового мужа, еще лучше предыдущего.

На этот раз она поймала довольно крупную рыбку: к ней посватался Уильям Сент-Лоу, приближенный королевы Елизаветы, капитан королевской охраны. Причем был он настоящим аристократом самых благородных кровей. Он помог Бесс рассчитаться с долгами, которые с прошлого замужества у нее оставались перед короной (вот так, денег много, а долги есть), и представил жену королеве. А та была настолько милостива, что предложила Бесс стать придворной дамой. Та и стала. И выполняла свои обязанности не хуже других. Но тут ведь дело какое: если ты ошиваешься прямо возле трона, надо внимательно смотреть по сторонам и вести себя максимально осторожно во избежание всяких неожиданностей. Например, двери кому попало в ночи не открывать. Даже если за дверями слабая всхлипывающая девушка, неспособная треснуть тебя по голове и ограбить. В одну далеко не прекрасную ночь к Бесс постучалась ее давняя знакомая, двоюродная племянница королевы Екатерина Грей. Она тайно вышла замуж и была уже беременна, а королеве сказать боялась, вот и искала помощи и поддержки. Бесс в ужасе выставила ее за дверь, но стучать королеве не стала. Королева все равно узнала, сочла замужество и беременность Екатерины подлым заговором против своей особы и попыткой государственного переворота, так что сели все, включая Бесс, заподозренную в соучастии. Потом, правда, ее отпустили и отослали от двора.

Бесс тихо-спокойно жила в поместье в Дербишире. Третий муж у нее, кстати, тоже умер. Подозревали, что он был отравлен родным братом. Но состояние его досталось вовсе не брату, а угадайте, кому? Правильно, безутешной вдове. Так что зря брат старался, если это, конечно, он. Читай мы сейчас роман Агаты Кристи, непременно бы начали подозревать неладное: три мужа, не будучи древними стариками, так удачно покидают земную юдоль, завещая немалое имущество любимой жене. Но мы сейчас ничего такого не читаем, поэтому никаких подозрений у нас нет. Тем более не все мужья умирали сразу: Кавендиш вон десять лет продержался, Сент-Лоу – пять.

Как бы там ни было, овдовевшая Бесс стала одной из богатейших женщин в Англии. Естественно, привлекательность ее как невесты только увеличилась, невзирая на статус самки богомола трижды вдовы. Понижать планку после Сент-Лоу она наверняка не хотела. В четвертые мужья ей достался один из первых аристократов королевства – Джордж Толбот, граф Шрусбери. Причем вряд ли он женился на Бесс только из-за ее денег: Шрусбери сам был далеко не нищеброд. Так что есть основания подозревать, что брак этот был по любви. Чтобы закрепить успех, Бесс еще и свою дочку выдала за сына Шрусбери, а своего сына женила на графской дочке. То есть Бесс шла и шла – и пришла к ошеломительному успеху по всем фронтам: у нее были деньги (много), титул (графский, очень престижный), дети (здоровые и перспективные), муж-красавец (любящий). Вот скажите, что тут еще можно пожелать? Но закон Всемирной Максимальной Подлости – он работает для всех и исключений не знает.

Шотландская королева Мария Стюарт, как и Бесс, тоже была не первый раз замужем (а третий). Причем два последних брака она заключила так удачно, что пришлось ей отрекаться от престола и бежать со всех ног из своей страны под крики любящих подданных «На костер шлюху!» Она высадилась на английском берегу и попросила убежища у своей родственницы королевы Елизаветы. Та, будучи, конечно, смертельно рада такому вот подарочку, принялась думать, куда эту гангрену девать, чтобы она подкоп под английский трон не устроила. В Тауэр не посадишь, это перебор. Надо так, чтобы в заточении и под присмотром, но в приличных условиях, как того заслуживает королева, пусть и свергнутая. Лучше всего дома у какого-нибудь аристократа, преданного Елизавете. Ну вот хоть у графа Шрусбери.

Итак, почетную миссию охранять и удерживать в плену шотландскую королеву доверили мужу Бесс. Ну это всегда так: если говорят про почетную миссию, большую честь и высокую ответственность, значит, денег на это дело выделят мало, а то и вообще шиш что дадут. Так и получилось. Елизавета была дама прижимистая, Мария Стюарт имела доход как вдовствующая королева Франции, но платить за себя, будучи в плену, не желала. Поэтому значительные суммы денег на ее содержание шли из семейного бюджета четы Толбот. Можно представить, как этому радовалась бережливая графиня.

Сначала, надо сказать, у Бесс с Марией Стюарт отношения были вполне хорошие. Дамы вместе вышивали гобелены, причем обе создавали настоящие шедевры. За этим занятием Бесс развлекала шотландскую королеву придворными сплетнями и рассказывала много интересного о королеве Елизавете: какая она неженственная, как ругается, как неизящно смеется, какая у нее странная походка («И вот чешет на заседание совета, будто сваи вколачивает»). Над ней, говорила Бесс, все дамы ржут… ну в смысле, изящно смеются. Мы, говорит, с леди Леннокс, вашей свекровью, дай бог ей здоровья, старались не смотреть друг на друга в присутствии королевы, а то как бы не расхохотаться в лицо повелительнице. Мария Стюарт все это слушала с удовольствием, потому что убеждалась: она сама-то, уж конечно, намного лучше выглядит и ведет себя правильнее, чем ее вечная соперница.

Потом Бесс стала чувствовать некоторое недовольство. Потому что деньги, нажитые непосильным трудом ее мужей, царство им небесное, грозили растаять в довольно короткие сроки. Содержать королеву (автозамена настырно подсовывает здесь слово «корову», так что пусть так и будет), содержать королеву – это не то, что содержать корову. Это дороже. Шрусбери, конечно, аристократ и рыцарь, у него в голове, может, еще жили всякие стереотипы о служении прекрасной даме, поэтому он легче переживал исчезновение значительной части состояния, но практичной Бесс-то это было зачем? К тому же она начала подозревать, что не только в рыцарских идеалах дело, а просто все мужики козлы одинаковые, даже графы: влюбился ее драгоценный Джордж в эту коронованную заразу.

Впрочем, тут не было бы ничего удивительного: для аристократа голубых кровей Шрусбери, который видел прямо рядом с собой благородную королеву в изгнании, хозяйственная и приземленная супруга, в детстве жившая в бедности и сумевшая выбраться наверх, могла казаться «мулом в лошадиной сбруе», как говорили в известной книге. То есть обеспечить и украсить себя смогла, а настоящей породы как не было, так и нет. Не факт, что именно так и произошло, но отношения между графом и графиней сильно испортились, а скандалы, закатываемые Бесс, как и то, что она выносила свои подозрения на публику, еще больше все осложнили.

К тому же честолюбивая Бесс решила устроить брак своей дочки Элизабет Кавендиш с Чарльзом, сыном Маргарет Дуглас, леди Леннокс. Жених приходился младшим братом Генри Дарнли, второму мужу Марии Стюарт, царство ему уже к тому моменту небесное. Граф Шрусбери сказал, что он в таких мероприятиях участвовать отказывается, потому что последствия брака с представителем королевского семейства предугадать несложно. И действительно, арестовали и Бесс, и ее дочь, и графиню Леннокс (она даже в Тауэре успела посидеть). Но брак не расторгли, и в положенный срок на свет появилась девочка, которую назвали красивым именем Арабелла. Бесс стала опекать внучку, а после смерти ее матери и вовсе забрала к себе. Мария Стюарт поняла, что ее тюремщица прочит девочку в королевы Англии в обход ее самой. Бабушка правящей королевы – это вам не шутки. И Мария с возмущением смотрела, куда навострила лыжи эта плебейка – прямо к трону. Захотела стать владычицей морской, калоша старая.

Мария написала Елизавете письмо с целью убить двух зайцев сразу: и Елизавете нагадить, и Бесс подставить по-крупному. «Ой, – написала она, – дорогая сестра, графиня Шрусбери такое о вас говорииит! Это кошмар! Я ее, разумеется, не слушала, я с негодованием ее прерывала, а она знай свое талдычит. И что вы, даром что старая перечница, с графом Лестером спите, и с начальником вашей охраны, и с герцогом Анжуйским, и с французским посланником целуетесь на глазах у изумленной общественности. И страшная вы как смертный грех, и уже молью побитая, а заставляете всех петь вам дифирамбы и восхвалять вашу, прости господи, «красоту». Ну это она так говорит, а я просто вас предупреждаю по доброте душевной. Да, и что у вас уродство по женской части: вы не то, что рожать, вы и сексом-то заниматься полноценно не можете, а с толпами мужиков, о которых речь выше, у вас жалкое подобие нормальных интимных отношений. Не, ну не стерва ли? Вот прямо так и говорит!»

Не факт, что Елизавете это письмо показали. Но скандал имел последствия. Граф Шрусбери не смог простить Бесс клеветы и (или) вынесения сора из избы. Бесс, в свою очередь, не могла простить мужу разбазаривание семейного имущества на нужды королевы Шотландии. Граф даже обращался к Елизавете с просьбой о разводе, но та отказала: еще чего, разбивать крепкую советскую английскую семью, «в прах разметать домашний очаг, одни руины». Поэтому супруги просто разъехались и жили раздельно до самой смерти графа (Бесс и этого пережила на целых восемнадцать лет). А Марию Стюарт передали другому тюремщику. Что с ней случилось потом, мы знаем из предыдущих глав.

Бесс посвятила себя воспитанию Арабеллы. Любящая бабуля все силы положила на то, чтобы сделать из внучки настоящую принцессу. Но внучка оказалась с характером и с собственным мнением относительно своей будущей судьбы, в частности своего брака. Она очень расстроила престарелую королеву Елизавету тем, что попыталась выйти замуж за Эдварда Сеймура, внука Екатерины Грей. Брак не состоялся, бабушка рассорилась с внучкой и поклялась королеве в своей преданности.

Гораздо лучше, чем воспитание будущих королев, у Бесс получалось строительство. В родном Хардвике она построила знаменитый Хардвик-Холл – по весьма оригинальному проекту, с необычной планировкой и остеклением. Стекло тогда было очень дорогим материалом, и сделать в поместье огромные стеклянные окна могли позволить себе лишь очень богатые люди. Бесс могла. Она вообще могла ни в чем себе не отказывать, но не во всех своих начинаниях проявила такой отменный вкус, как в архитектуре. И это еще мягко сказано.

Мораль: не сплетничайте в женском коллективе о кривых ногах и неудавшейся личной жизни начальницы. Начальнице об этом непременно доложат те же самые люди, которые вместе с вами самозабвенно ее высмеивали. И если почуяли соперницу, не орите об этом на весь королевский двор или в соцсетях: себя же глупой и выставите. Лучше попытайтесь обезопасить свое имущество. И делом займитесь. Вот хоть строительством. Или вышиванием.

Уж замуж невтерпеж, или Маленькие радости Великой Мадемуазель

Главная героиня: Анна Мария Луиза Орлеанская, герцогиня де Монпансье.

Место действия: Франция.

Время действия: 1627–1693 годы

Сейчас я, пожалуй, к женской аудитории обращусь. Вот представьте, что вы принцесса. Не только в душе, а вот прямо по происхождению. Папа у вас самый что ни на есть принц и носит титул герцога. Дядюшка ваш – король, а следующий король, сменивший почившего дядюшку на троне, – ваш кузен. Мама ваша тоже кровей наиблагороднейших, да еще и оставила вам такое состояние, что вы – если мыслить современными нам категориями – в булочную можете не то, что на такси ездить, вы туда можете личным самолетом каждый день летать, если, конечно, нужна вам эта булочная, и транспортных расходов даже не заметите. Внешность у вас обычная, со здоровьем все в порядке. И вы хотите выйти замуж, потому что идеи радикального феминизма до вас еще не докатились – XVII век на дворе. И, наверное, думаете, что уж с такими-то возможностями, как у вас, к вам будет стоять очередь из принцев с записанными на ладонях номерами. Периодически в ней, в очереди то есть, будут разноситься гневные крики «Герцог, вас тут не стояло!», случаться мелкие потасовки, в пылу дискуссии с самых знатных европейских аристократов будут срывать жабо… А вы из этой очереди выберете самого достойного после жесткого собеседования. Если, конечно, царственные родственники еще раньше вас не просватают за какого-нибудь перспективного парня с обширными владениями и приличной родословной.

Очень может быть, что лично с вами все так и было бы. Но в истории осталась некая мадемуазель, которая, несмотря на сказочные стартовые условия, сумела так организовать свою жизнь, что женихи от нее разбегались со страшной скоростью, на ходу придерживая короны, чтобы не попадали. За что мадемуазель и прозвали Великой – мол, надо же умудриться, такое мало кому удается! Шучу. Вовсе не за это ее прозвали Великой, а потому что так было положено, согласно строгой системе титулов при французском дворе.

Папой ей приходился Гастон, герцог Орлеанский, младший сын короля Франции Генриха IV и Марии Медичи, брат Людовика XIII. При жизни брата-короля Гастона титуловали Месье, а его дочь Анну Марию Луизу как старшую незамужнюю дочь герцога Орлеанского – Мадемуазель. При восшествии на трон Людовика XIV Месье повысили в звании, потому что брат актуального короля Филипп тоже должен был титуловаться Месье – как их тогда различить? Крикнет так король из тронного зала: «Эй, Месье, подь сюды!», Гастон подумает, что зовут Филиппа, Филипп подумает, что зовут Гастона, и не придет никто они с разных сторон и понабегут. Поэтому Гастона стали называть Великий Месье, а Анну – Великая Мадемуазель специально чтобы через триста лет путать ее с Коко Шанель.

Кстати, папе в свое время очень повезло с браком, невесту он себе оторвал хоть куда: Мария де Бурбон, герцогиня де Монпансье, была дамой с огромным приданым и громкими титулами. Собственно, плюшки с королевской стороны посыпались на Гастона как раз после женитьбы: герцогские титулы и почетные звания, ну и несметные богатства жены тоже грели сердце. Герцогиня умерла при родах своей единственной дочери. Маленькая Анна Мария Луиза воспитывалась при французском дворе под присмотром королевы Анны Австрийской, которая, как мы знаем из истории, в молодости была та еще оторва.

Как уж там ее воспитывали, я не знаю, но вот личный пример ее папеньки явно многому девочку научил. Любимым занятием Гастона было организовывать мятежи и впутываться в заговоры против своего царственного брата – этому хобби он посвящал значительную часть своего времени. А во время Фронды мотался с одной стороны на другую, стараясь быстренько оказаться на стороне более удачливого противника. Чем-то неуловимо напоминал Джорджа, герцога Кларенса, брата английского короля Эдуарда IV. И так же, как Кларенс, он умудрялся выходить сухим из воды. Кларенс, однако, в итоге плохо кончил, а вот Гастон оказался более везучим: он даже в тюрьму не попал, отделался ссылкой в свое поместье. Но в результате своих выкрутасов лишился возможности стать регентом при малолетнем племяннике, вынужденно уступив эту почетную должность его маме, Анне Австрийской. И все равно должен был радоваться: могло быть хуже, дух Кларенса не даст соврать.

Анна смотрела на папенькины подлянки в отношении благородных родственников, и у нее, наверное, даже вопроса «А че, так можно было?» не возникало. Потому что она знала – можно! Тем более такие родственники бывают, что в их присутствии рука сама тянется к доступным материалам для строительства баррикад.

Но сначала Анна вовсе не стремилась повторять подвиги взбалмошного родителя. У нее было простое и понятное стремление – выйти замуж. Вроде бы проблем с этим делом не должно было возникнуть. Одним из ухажеров Анны стал будущий король Англии Карл II. Так кто ж знал, что он будущий король! Тогда бы с ним был совсем другой разговор – в охапку и к алтарю. А так… кузен, сын французской принцессы и английской королевы Генриетты Марии (сестры Гастона и Людовика XIII), приехал во Францию во время тяжелых социальных потрясений в Англии. Кто его знает, что он там унаследует. Может, всю жизнь в изгнании просидит без всяких перспектив и из наследных принцев будет уволен с плохой записью в трудовой книжке. Нет уж, не для него роза цвела.

Анна решительно предпочитала другого своего кузена – Людовика XIV. Ну и пусть он на десяток лет младше ее самой, кого это когда останавливало, я вас умоляю. Опекуны малолетнего Людовика (его мать Анна Австрийская и кардинал Мазарини) восторга по поводу этой светлой идеи что-то не выказывали. Наоборот, готовили династический испанский брак ради мира между двумя великими народами: французским и испанским. Сам Людовик с ранних лет, когда понял, что к чему, старательно избегал кузину, если у него была такая возможность. А что еще ему оставалось делать? Она ему, может, все счастливое детство испортила своим навязчивым вниманием. Представьте, лежите вы себе в пеленках, никого не трогаете, погремушкой играете. И тут к вашей кроватке подходит крупная девочка, пялится на вас с хищным интересом и называет «мой маленький муж». Нормальная вообще? И так ходит постоянно. И когда вы уже подросли и погремушку отбросили, таскается к вам, как к себе домой, мужем обзывает. Уже, небось, ремонт в Лувре запланировала, обои в зеленый цветочек для будущей детской присмотрела. Даже если вы мужчина возрастом за тридцать, вам и то может стать неуютно, а тут ребенок! В общем, Мадемуазель добилась потрясающих результатов: Людовика от нее стабильно тошнило. Но упорная девушка надежд не оставляла.

Впрочем, рассматривала Анна и других кандидатов. Например, императора Фердинанда III, вдовца сестры Анны Австрийской. Или эрцгерцога Леопольда, правителя Нидерландов. Беда была только в том, что кандидаты ее никак не рассматривали. По разным причинам, прежде всего политического характера.

Кипучая натура, унаследованная от неугомонного папаши, толкала Великую Мадемуазель к великим свершениям. Раз уж не удалось обрушить лавину чувств на какого-нибудь зазевавшегося короля или императора, значит, надо реализоваться в другой сфере. И Анна ушла в революцию. То есть во Фронду. Тем более неугомонный папаша уже туда как раз ввязался.

Фронда – это такие военные действия против правительства, бунт, практически гражданская война. Сначала парламент бузил, потом аристократия подтянулась. То есть компания собралась хорошая, все свои – приличные люди знатного происхождения. Анна стала под знамена принца Конде и проявила себя с самой лучшей стороны. Лично участвовала в боевых действиях, командовала одной из армий повстанцев, пленных не брала.

Вот зря некоторые авторы статей про мадемуазель де Монпансье так удивляются этому якобы противоречию: она хотела выйти замуж за короля и при этом стала бунтовать против него. Наверное, просто решила, что немножечко пострелять по королевским войскам и выйти замуж за короля – это вещи между собой никак не связанные. Тем более фрондирующие товарищи выступали не столько против короля (тот еще маленький был), сколько против политики кардинала Мазарини. А он как раз был против брака Мадемуазель с королем. Вот и получи, фашист, гранату.

Конде ее очень хвалил, но замуж тоже не взял: жена у него уже была. Когда кардинал Мазарини узнал о том, как, спасая Конде и его сторонников, Анна открыла по противнику огонь из пушек Бастилии, он съехидничал: «Она только что расстреляла своего мужа!» И то верно. Поиски женихов теперь осложнились еще больше, потому что такие факты в биографии невесты нравились далеко не всем. Ну ее к черту, эту Анку-пулеметчицу, думали европейские принцы. Это же налево нормально не сходить. Возвращаешься так ночью домой от какой-нибудь новой фрейлины – счастливый, пьяный и с помадой на жабо, а из окон собственного замка тебя артиллерийский огонь встречает. Это жена не спит, ждет, скучает. И таким вот образом выражает свое отношение к происходящему. Ну нафиг.

Фронда закончилась со счетом один ноль в пользу регентши и Мазарини, поэтому герцогине де Монпансье пришлось выходить из-за пулемета с поднятыми руками и отправляться в изгнание. То есть к себе домой ехать, в свое поместье. А там скучно, потому что никто не стреляет и ничего не горит синим пламенем. Чтобы развеять грусть-тоску, Анна в своем еще далеко не преклонном возрасте села за мемуары. Пишут, что это довольно увлекательное произведение, хотя и с несколько хаотичным и отрывочным изложением. Много внимания там уделено важным историческим персонам, причем не в тот момент, когда они в коронах и мантиях на троне и близ него находятся, а когда в халате и тапочках цветочки на балконе поливают, образно говоря.

Кроме того, Анна открыла литературный салон и начала оказывать покровительство писателям, музыкантам и артистам. Ну это нормально. Мне даже кажется, что было такое неписаное правило для знатных и богатых дам прошлого: в любой непонятной ситуации открывай литературный салон и собирай вокруг себя деятелей искусств. Может, этим даже прославишься. Ну и время приятно проведешь, тем более все так делают. Это как сейчас «Инстаграм» завести.

В Париж ей в итоге вернуться разрешили, жизнь постепенно наладилась. Но наша Мадемуазель вдруг обнаружила, что ей уже стукнуло сорок, а она все еще мадемуазель, пусть и Великая. А замуж по-прежнему хочется. А кругом только сорок кошек деятели культуры крутятся, от которых никакого толку. Надо признать, что Людовик XIV как честный человек ранее все же пытался подогнать женихов неугомонной двоюродной сестричке, чтобы перенаправить ее энергию в нужное русло. Но из предложенных кандидатов Альфонсо Португальского она отвергла, потому что он алкаш и импотент, а герцог Савойский сам съехал с темы женитьбы. Так что в личном плане Анну продолжали преследовать неудачи. А в такой ситуации нельзя заранее предсказать, в какую сторону человека поведет. Может, Анна ударилась бы в радикальный феминизм и уже тогда призывала бы женщин пересесть с иглы мужского одобрения в Бастилию куда-нибудь в другое место. Но времена для этого были еще малоподходящие, поэтому Мадемуазель только в переписке со своей знакомой упоминала, каким вульгарным она считает этот противный институт брака.

Мнение о вульгарном институте брака герцогиня де Монпансье изменила, когда повстречала на жизненном пути одного… мужчину по имени Антуан Номпар де Комон, герцог де Лозен, маркиз Пюйгилем. Не пролетарских, конечно, кровей, аристократ, но в смысле знатности происхождения и материального благосостояния далеко не пара нашей Мадемуазель. Для дамы, которая когда-то влегкую разбрасывалась заморскими принцами, это вообще никто и звать никак. Если бы не ее отчаяние, тикающие часики и уходящий поезд, тому Лозену, полагаю, ловить было бы нечего. Но Анна вцепилась в него мертвой хваткой, а он снисходительно позволял себя любить и жениться не отказывался. Кто же отказывается от перспективы стать королевским родственником и фактически хозяином огромных владений? На самом деле многие отказывались, но только не этот беспринципный тип гражданской наружности. Довольно обаятельный, впрочем.

Анна решительно потребовала у кузена-короля разрешения на брак. Король тут же подписал, чего просили, и, может быть, облегченно вздохнул: наконец-то пристроил сестрицу в хорошие руки. Или не в хорошие. Да в любые руки сплавил – и хорошо! Но довольно быстро отозвал разрешение. Может, сам передумал, может, подсказал кто. Злые языки говорили, что подсказала его фаворитка, мадам де Монтеспан. «Куда, – воскликнула она, – этот мир катится: все в королевскую семью лезут, будто она резиновая! Моншер[30], эта шелупонь подзаборная будет тебя кузеном называть, ну куда это годится!»

Узнав об отозванном разрешении, жених очень расстроился. Настолько расстроился, что – опять же говорят злые языки – пошел культурно побеседовать с королевской фавориткой и объяснить ей свое видение ситуации. Может, говорил он немного эмоционально. Может, зря он использовал чересчур экспрессивные выражения. Он громогласно сравнивал любимую женщину короля с девушками, стоящими в вечернее время на трассе с целью оказания сексуальных услуг населению. Не выдержав обезоруживающей правдивости его горьких слов, фаворитка зарыдала и пожаловалась королю. А когда фаворитка жалуется королю, король обязан все бросить и реагировать – на том стоит институт фаворитизма. Вот Людовик и посадил несостоявшегося родственника в тюрьму, чтобы успокоить даму.

Скорее всего, эта история наглая ложь неправдива. За что на самом деле Лозен мотал срок – сначала (предварительное заключение) в Бастилии, потом в крепости Пинероло – неизвестно. Зато известно, что все годы его заключения Великая Мадемуазель его ждала на воле. Свидания были запрещены, но она носила ему передачи и добивалась условно-досрочного освобождения. Все без толку. Только через десять лет ей удалось смягчить сердце короля хорошей такой взяткой: она согласилась отдать некоторые свои владения его внебрачному сыну. И наконец-то воссоединилась с возлюбленным. И – опять же, наконец-то – вышла замуж. В возрасте пятидесяти четырех лет. Тайно. Мечты, как говорится, сбываются и выходят боком тому, кто слишком долго мечтал.

То ли тюрьма радикально испортила характер молодого пятидесятилетнего мужа, то ли он изначально не был порядочным человеком (а скорее всего, просто не любил Анну никогда), но только сразу после свадьбы он начал вести себя, как форменный абьюзер: жену ни в грош не ставил, несмотря на ее происхождение и на то, что она его содержала, унижал, в том числе публично. Анна ради семейного счастья такое года три потерпела, а потом выставила возлюбленного супруга за порог. И не пожелала больше видеть – никогда. Как говорится, умерла так умерла. Кстати, когда Анна тяжело заболела, супруг рвался ее увидеть (не знаю, может, совесть проснулась, а, может, по завещанию хотел что-нибудь уточнить), но и в этой драматичной ситуации был послан жестко и бескомпромиссно. И правильно.

Умерла Великая Мадемуазель от болезни в Париже, в Люксембургском дворце. И теперь в виде статуи украшает собой Люксембургский сад, занимая достойное место среди французских королев и других прекрасных дам, имеющих отношение к истории Франции. И конфеты монпансье назвали ее именем. И Дюма про нее писал.

Мораль: жизнь надо прожить так, чтобы набралось материала хоть на какие-никакие мемуары. А десятилетиями ждать равнодушного мужчину, наверное, не надо. Нет, не только из тюрьмы, а вообще. Просто в целях экономии временны́х, финансовых, физических и душевных ресурсов.

Семь слов Марии-Антуанетты, или Светский треп как двигатель мировой истории

Главная героиня: Мария-Антуанетта, дофина Франции.

Место действия: Франция, Австрия.

Время действия: 1770-е годы

Всем известно, что французская королева (сначала – дофина) Мария-Антуанетта не блистала государственным умом и способностями к политическим и светским интригам даже в зрелые годы, а уж в юности тем более. Для таких занятий она была слишком проста, естественна и прямодушна. Качества, что и говорить, самоубийственные, если ты вынуждена существовать в такой клоаке, какую представлял собой королевский двор в XVIII веке, во время царствования Людовика XV. Зато она блистала молодостью, красотой и живостью характера, не говоря уже о высоком происхождении (по рождению она была австрийской эрцгерцогиней, дочерью великой императрицы Марии Терезии). Поэтому королевская семья и прочие придворные бездельники сочли ее небезнадежной, то есть вполне годным материалом для превращения в типичную высокопоставленную даму королевского двора, поклоняющуюся Его Величеству Этикету и ведущую себя так, как от нее требует общество.

Обтесать молодую-зеленую родственницу взялись дочери Людовика XV, то есть тетушки ее мужа – Мадам Аделаида, Мадам Виктория и Мадам Софи. Эти мудрые наставницы не представляли собой ничего особенного, из всех возможностей для саморазвития предпочитали сплетни и поездки на воды с огромной свитой за бешеные деньги. Интриги у них тоже получались так себе. На политику они влияния не оказывали, потому что ни особым умом, ни решительностью не обладали. Придворные, мечтающие получить титулы и должности, в очередь к ним не стояли, потому что бесполезно. Казалось бы, как такие недалекие особы могут кого-то чему-то научить? Но, во-первых, учить других – не мешки ворочать. Во-вторых, в Марии-Антуанетте они почуяли человека, которого можно использовать в своих благородных целях: кому-нибудь напакостить. А напакостить лучше всего женщине, которая, в отличие от самих тетушек, имела влияние на короля и держала власть в своих руках. Женщину эту звали Жанна Дюбарри.

Злые языки уверяли, что в резюме этой достойной дамы в разделе «Предыдущее место работы» было написано «публичный дом». И злые языки в данном случае не врали. Жанна вышла из самых низов и вознеслась на самую вершину, потому что была молода, красива и сексуальна, а именно эти качества превыше всего ценил король Людовик. Придворные, по своим моральным характеристикам недалеко ушедшие от проститутки по имени Жанна, конечно, возмущались, чопорно поджимали губы и воздевали руки к небу, но их возмущение ничего не меняло. Абсолютизм – это, как правильно сказано в фильме «Золушка» по пьесе Евгения Шварца, такое дело, когда «никто никаких фантов не назначает, а что король захочет, то все и делают». Только перед одним божеством вынужден был преклоняться король – перед Этикетом. Нельзя было просто достать девушку из канавы, слегка отряхнуть и поместить в лучшие покои Версаля. Поэтому Жанне нашли мужа, дворянина по фамилии Дюбарри (брата ее бывшего сутенера), который благоразумно сразу же испарился, а Жанна вошла во дворец и заняла свое место рядом с Людовиком.

Вот к ней-то как раз очереди и стояли. Титулы, деньги, новые должности были у нее в руках, потому что она вертела королем как хотела. Мадам Дюбарри тратила огромные суммы на наряды, драгоценности, кареты, лошадей, убранство своего жилища, да на все! Выросшая в нищете, она, будучи королевской фавориткой, брала все, что ей хочется, и не видела в этом ничего зазорного: ачотакова, король же одобряет! Собственно, она была фактической хозяйкой версальского дворца. И только одно препятствие существовало для ее полного и безоговорочного триумфа – чертов Этикет!

Дело в том, что, когда на территории дворца сталкивались две дамы, первой заговорить должна была та, которая выше по своему положению. Если первой заговорит та, что ниже по положению, ее немедленно расстреляют за сараем. Шучу. Ее подвергнут остракизму, заклюют, забьют крыльями и не пустят больше в приличное общество, так что бедняжке даже расстрел за сараем покажется более предпочтительным вариантом. Этикет, как я уже говорила, это святое. Поэтому при встрече с Марией-Антуанеттой – дофиной Франции, первой дамой королевского двора – Дюбарри должна была молчать в тряпочку и ожидать, когда к ней обратятся.

А Мария-Антуанетта, науськанная ханжами-тетушками, делать этого не собиралась. На светских тусовках она мило и непринужденно болтала со всеми, но, когда встречала Дюбарри, проходила мимо нее, как мимо стенки, тем самым ставя могущественную фаворитку в очень неприятное положение. Это унижение королевской метрессы[31] видели все, и уже начались ехидные смешки (делать-то нечего, знай следи, кто на кого посмотрел и кто кому что сказал), так и до падения авторитета, завоеванного на постельном фронте, недалеко. Раз так произошло, два, три… И тогда Дюбарри закатила королю грандиозный скандал: мол, дофина меня не уважает, че я как дура стою в бриллиантах за семь миллионов, некому меня защитить, ты меня не любишь, собираю чемоданы и ухожу к маме (интересно, была ли жива к тому времени ее мама-кухарка?)! Король сначала добродушно посмеялся (схлестнулись, понимаешь, гламурные кукушки!), а потом ему стало не очень смешно, потому что Жанна продолжала скандалить и вбивать любовнику в голову мысль, что это неуважение не только к ней, но и к нему, королю. Марии-Антуанетте мягко намекнули, чтобы она изменила свое поведение. Но ей было все нипочем. «Кто я, а кто она!» – думала Мария-Антуанетта и продолжала демонстративно не замечать мнущуюся у стены фаворитку.

Австрийский посланник Мерси написал о положении дел маме дофины, императрице Марии Терезии, и она очень встревожилась. Некоторое ханжество не было чуждо императрице, она стеной стояла за безупречную нравственность и была очень набожна, поэтому развратная выскочка Дюбарри была ей, мягко говоря, несимпатична. Но она столько труда положила на создание альянса между Австрией и Францией, скрепленного браком Марии-Антуанетты с дофином Людовиком, что потерять все завоеванное нечеловеческими усилиями для нее было смерти подобно. И тогда она в письмах осторожно стала советовать дочери не упрямиться, а сказать пару слов этой гангрене, потому что ее решил приблизить король, а решения короля не обсуждаются. Теперь на Марию-Антуанетту давили не только при французском дворе, но и из Австрии. Столько дипломатических ухищрений из-за такой фигни, скажете вы – и я с вами соглашусь. А вот французские и австрийские монархи не согласились бы.

Наконец, дофина согласилась уступить. Был назначен торжественный день, когда фаворитка будет удостоена разговора о моде или погоде. Придворные затаили дыхание. Повышенная боевая готовность. Решаются судьбы Европы. Дофина идет по залу, перекидываясь парой-тройкой словечек с присутствующими дамами. Приближается к Дюбарри. Придворные вытянули шеи. Воображаемая барабанная дробь. И тут одна из тетушек проворно метнулась к племяннице, взяла ее под локоток и со словами «Пойдем отсюда, поздно уже» потащила к двери. И Мария-Антуанетта охотно позволила себя увести, радуясь, что не придется наступать на горло собственной песне и разговаривать с кем попало.

В Версальском дворце наступил локальный армагеддон. Оскорбленная Дюбарри опять выговаривала королю. Король, замученный этими дрязгами и полностью вставший на сторону своей любовницы, был в ярости. Письмо Мерси дипломатической почтой полетело к Марии Терезии. Та его прочитала, и ее чуть не хватил инфаркт.

Дело в том, что король Фридрих Прусский сделал интересное предложение императрицам России и Австрии: разделить Польшу. Марии Терезии все это очень не понравилось. Она понимала, что это разбой на большой дороге, и не очень-то хотела в нем участвовать. Зато ее сын-соправитель Иосиф II и канцлер Кауниц стали прыгать от радости и предвкушать эпохальное событие. Делать нечего, политика есть политика, пришлось Марии Терезии соглашение подписать. Но она очень боялась реакции Франции. Что предпримет французский король (его покойная жена, между прочим, была дочерью польского короля)? Промолчит? Или начнет протестовать, потребует свою долю, объявит войну? Совершенно очевидно, что Людовика надо умилостивить. А как, спрашивается это сделать, когда жена наследника французского трона – австрийская эрцгерцогиня, на минуточку – из-за своей дурацкой гордости теряет хорошее отношение короля не по дням, а по часам? Казалось бы, какая разница, что думает этот старый ловелас, тут дело государственное, какое к нему отношение имеют идиотские разборки двух светских (одна из них полусветская) дурех, которые в наши дни непременно бы завели «Инстаграм» и воевали бы там? А вот и имеет. Предшественник и прадедушка Людовика XV, Людовик XIV, сказал: «Государство – это я». А может, он этого не говорил, но своя сермяжная правда в этой фразе была. В случае Людовика XV ее следовало понимать так, что любое личное дело, любой каприз монарха мог стать судьбоносным для страны. Обиделся на Марию-Антуанетту, потом обидится на Австрию – и понеслось. Разгребай потом последствия.

Поэтому Мария Терезия написала дочери почти истерическое письмо: что тебе, жалко пару слов из себя выдавить? Как будто тебе предлагают невесть что сделать! Трудно, что ли, королю угодить? И не такая уж эта Дюбарри ужасная, и не такая уж низкая ее социальная ответственность… И вообще, не делай маме нервы, «их есть еще где испортить»!

А Мария-Антуанетта привыкла маму слушаться. Послушалась и на этот раз. По поводу Нового года собралась очередная тусовка, на которой Мария-Антуанетта, беседуя с одной из придворных дам, слегка повернула голову как бы в строну Дюбарри и пробормотала как бы ей, а как бы и просто в никуда: «Сегодня на приеме в Версале много народу». Дюбарри чуть не скончалась от счастья и от сознания одержанной победы. Придворные сосчитали слова (семь!), повторили их друг другу тысячу раз, отлили в граните. Людовик остался доволен и опять раскрыл родственные объятия дофине. Мария Терезия успокоилась, потому что Франция в раздел Польши не полезла, пилить можно было смело. Тетушки негодовали и вопрошали, куда катится этот мир, прямо подрыв устоев какой-то, вот то ли дело в их время… Мария-Антуанетта была сильно уязвлена и заявила, что больше эта зараза (Дюбарри) ни слова от нее не услышит, во веки веков, аминь. Зараза пыталась потом неуклюже подкатить к ней с предложениями дружбы и сотрудничества, но безуспешно.

Вот так иной раз делалась политика при французском королевском дворе.

Иногда кажется, что эти ребята заслужили революцию. Более того, сами упорно ее приближали.

А вы, когда будете возмущаться, что в сети неделями обсуждают какое-нибудь случайное высказывание популярной певицы или свежий шпагат известной балерины, вспомните, что не вчера такие развлечения начались. Они, как видим, изобретены задолго до «Инстаграма».

Послесловие

И это еще не конец. То есть книга, конечно, закончена. Но неиссякаем источник слухов и пересудов о личной и общественной жизни значимых исторических персонажей! Из сегодняшнего дня можно бесконечно смотреть вглубь веков на некоторые вещи: как Эдуард II помогает каменщикам возводить стену, как в очередной раз женится Генрих VIII, как Елизавета Тюдор отказывает непонятно какому по счету жениху, как Мария-Антуанетта шествует не останавливаясь мимо замершей в ожидании королевской фаворитки… Да мало ли, на что еще. Если кто-то желает приобщиться к другим историческим сплетням в моем исполнении, милости прошу в мой блог на платформе Livejournal https://besshardwick.livejournal.com. Называется он «Журнал исторических сплетен» и ведется от имени не раз упомянутой в этой книге знаменитой сплетницы Бесс из Хардвика. Если для кого-то более удобен «Яндекс. Дзен», те же публикации здесь – https://zen.yandex.ru/id/5d40358d6c3004130d696cf0, на канале «Исторические сплетни».

Примечания

1

Каноническое право – перечень декретов и правил, составляющих основу церковного законодательства.

2

Интердикт – временное запрещение всех церковных действий и треб, налагаемое папой или епископом; инструмент борьбы средневекового высшего духовенства со светской властью. И. налагался чаще всего на население целой страны, региона или города.

3

Булла – официальный документ папы римского. Назывался так благодаря прикрепленной к документу свинцовой печати (лат. bulla), на которой были изображены апостолы Петр и Павел.

4

Римская курия – один из основных административных органов католической церкви, действующий от имени папы римского.

5

Речь идет о пожаре в соборе Парижской Богоматери в апреле 2019 года.

6

Папский легат – официальный представитель папы римского, отправляющийся в другие страны с поручением к правительству или монарху.

7

Симония – покупка и продажа церковных должностей.

8

Единый, святой (лат.).

9

Регент – временный правитель, замещающий монарха, пока тот отсутствует (находится в походе, серьезно болеет) или еще слишком мал, чтобы править самостоятельно.

10

Оммаж – в Средневековье церемония, в ходе которой землевладелец становился вассалом своего сюзерена.

11

Книга Экклезиаста (Екклесиаста) – книга, входящая в состав Ветхого Завета Библии.

12

Консорт – супруг или супруга правящего монарха, которые сами не являются суверенными монархами в своем праве.

13

Дофин – титул наследника французского престола.

14

Сенешаль – один из высших сановников, заведующих жизнью при дворе.

15

Тайный совет – совещательный орган при английском монархе.

16

Лорд-протектор – регент, единолично управляющий государством (в отличие от регентского совета, в который входило несколько человек).

17

Бастард – ребенок, рожденный вне брака.

18

Орден Подвязки – высший рыцарский орден Великобритании, учрежденный Эдуардом III. Кроме монарха, одновременно в него могли входить только двадцать четыре члена. Здесь имеется в виду подвязка, надеваемая через плечо, которая свидетельствовала о принадлежности к Ордену.

19

Консуммация – первый сексуальный контакт между супругами.

20

Диспенсация – термин канонического права, обозначающий освобождение отдельного человека или группы лиц от обязательного исполнения церковного закона или послабление в его исполнении.

21

Матримониальный – относящийся к браку.

22

Один из эпизодов религиозных войн во Франции XVI века. Массовое убийство протестантов-гугенотов, устроенное католиками в Париже в ночь на 24 августа 1572 года, в канун дня святого Варфоломея.

23

Лорд-канцлер – одно из главных лиц в окружении короля, его секретарь, хранитель королевской печати, которой скреплялись указы монарха.

24

Фраза из песни на стихи А. Алексина.

25

Дети, кухня, церковь (нем.).

26

Эсквайр – титул дворян, не являющихся высшей знатью королевства (пэрами) или рыцарями. Эсквайры относились к джентри, мелкопоместному английскому дворянству.

27

Коронер (англ. coroner) – должностное лицо, специально расследующее смерти, имеющие необычные обстоятельства или произошедшие внезапно, и непосредственно определяющее причину смерти.

28

Шталмейстер – главный конюший.

29

Холирудский дворец – в XVI веке резиденция шотландских королей.

30

Mon cher – мой дорогой (фр.).

31

Метресса – то же, что фаворитка.

Content

Гаранина Мария Записки исторической сплетницы. О жизни королевских особ и аристократов XII-XVIII вв.

Мария Гаранина Записки исторической сплетницы

Предисловие автора

Как женился один безземельный король

Как Филипп Красивый с папой поссорился

Узник замка Беркли, или Беда от нежного сердца, трудолюбия и демократичности

Безумное семейство, или Личная жизнь королевы

Обещать – значит жениться, или Как король наследников подставил

Все любят Ричарда, или Король под подозрением

Каин, Авель и Войны Роз

Женщина и паровоз, или История одного развода

Анна Без Головы, или Как важно не промахнуться со статусом в соцсетях

Серая мышь, или «Господин назначил меня любимой женой!»

«Ну что ж ты страшная такая», или Как Анну Клевскую оклеветали

«Коли все любви покорны, так и я покорный тож», или Пятый брак короля

Жена шестая – финальная, или Остаться в живых

Кровавая Мэри – убийственный коктейль

Как Елизавета Тюдор не вышла замуж

Смерть в Камнор-Плейс, или Кто подставил графа Роберта

Как Елизавета Тюдор людям жизнь отравляла

«Мари, шотландцы все-таки скоты», или Кому «дала» и «не дала» Мария Стюарт

Сплетни, деньги и мужья, или Жизненный путь Бесс из Хардвика

Уж замуж невтерпеж, или Маленькие радости Великой Мадемуазель

Семь слов Марии-Антуанетты, или Светский треп как двигатель мировой истории

Послесловие

Примечания