Барбара Кингсолвер

Библия ядоносного дерева

Barbara Kingsolver

The Poisonwood Bible

© Barbara Kingsolver, 1998

© Перевод. И. Доронина, 2020

© Издание на русском языке AST Publishers, 2020

* * *

Посвящается Фрэнсис

От автора

Это повествование — роман. Все его основные персонажи вымышлены и, насколько мне известно, не имеют фактических прототипов. Но Конго, страна, в которую я их поместила, подлинна. Исторические фигуры и события, здесь описанные, реальны во всем их поразительном разнообразии настолько, насколько я сумела воспроизвести их с помощью документов.

Во время подготовительных изысканий и в процессе написания романа доступ в Заир был для меня закрыт, и я полагалась на память, на впечатления от путешествий по другим регионам Африки, на свидетельства людей о естественной, культурной и социальной истории Конго-Заира. Богатство и ценность этих источников — для меня, для любого читателя, который, вероятно, захочет узнать больше о фактах, на каких зиждется вымысел, — таковы, что я процитировала многие из них в библиографическом разделе в конце книги. Наиболее полезным среди них было описание постколониальной истории Заира Джонатаном Куитни в его превосходной книге «Бесконечные враги», она и стала пружиной написания романа на ту же тему. Я постоянно возвращалась к тексту, чтобы представить полную картину и бесчисленное множество мелких деталей, помогающих проникнуть в самую суть. Почерпнула я и самые разные полезные рекомендации из классического текста Дженхайнц Джэн «Мунту: новая африканская культура»; из романа Чинуа Ачебе «Все рушится»; из книги Алана П. Мерриам «Конго: история конфликта», а также из документального повествования Дж. Хайнца и Х. Доннея «Лумумба: последние пятьдесят дней». Я не смогла бы написать эту книгу без двух важных источников литературного вдохновения, приблизительно равных по размеру: киконго-французского словаря и Библии короля Якова.

Опиралась я также на помощь своих энергичных друзей, кое-кто из них, вероятно, боялся испустить дух прежде, чем я закончу громоздить перед ними новые версии огромного манускрипта. Стивен Хопп, Эмма Хардести, Френсис Голдин, Терри Картен, Сидель Креймер и Лиллиан Лент читали мои многочисленные черновики и делились со мной бесценными комментариями. Эмма Хардести проявила чудеса товарищеского такта, дружелюбия и эффективности, что позволило мне без помех заниматься писательским трудом. Энн Маирс и Эрик Питерсон помогали разобраться в грамматике киконго и конголезской жизни. Джим Малуза и Соня Норманн подарили мне свои идеи для окончательного отбора материала. Кейт Теркингтон поддерживала меня из Южной Африки. Мумиа Абу-Джамал читал рукопись и разбирал ее в тюрьме. Я благодарна ему за понимание и отвагу.

Особая благодарность Вирджинии и Уэнделлу Кингсолверам за то, что они ни в чем не были похожи на родителей, каких я создала для этой книги в своем воображении. Мне повезло быть дочерью врачей, работников здравоохранения, которых сострадание и любознательность привели в Конго. Они привезли меня в эту страну чудес, научили наблюдательности и рано поставили на путь освоения великого, постоянно меняющегося пространства между справедливостью и правом.

Почти тридцать лет я ждала, когда придут мудрость и зрелость, чтобы написать эту книгу. То, что теперь я ее сочинила, не свидетельствует об обретении ни того, ни другого, а стало возможным лишь благодаря бесконечной поддержке, безусловной вере, успокаивающим беседам и кипам справочников по обрядам и заговорам, доставлявшимся как нельзя вовремя моим замечательным мужем. Спасибо тебе, Стивен, за то, что показал мне: незачем ждать того, что только представляется далеким, и научил верить в то, что бывает полезно рискнуть.

Книга первая. Бытие

И благословил их Бог, и сказал им Бог: плодитесь и размножайтесь, и наполняйте землю, и обладайте ею, и владычествуйте над рыбами морскими [и над зверями] и над птицами небесными и над всяким животным, пресмыкающимся по земле.

Бытие 1:28

Орлеанна Прайс

Остров Сандерлинг, Джорджия

Представьте гиблое место, настолько странное, что в него невозможно поверить. Вообразите лес. Я хочу, чтобы вы стали его сознанием, глазами, прячущимися в листве деревьев. Эти деревья — столпы с гладкой пятнистой корой — напоминают мускулистых животных, выросших сверх всякой меры. Каждый клочок пространства наполнен жизнью: нежные ядовитые лягушки, воинственно разрисованные под скелеты, сцепившиеся в акте спаривания, прячущие бесценную икру на сочащихся влагой листьях. Лианы, сплетающиеся со своими родичами и тянущиеся вверх в вечной борьбе за солнечный свет. Дыхание обезьян. Змеиный живот, скользящий по ветке. Вереница выстроившихся в цепочку муравьев, обгладывающих секвойю однородными гранулами, которые они тащат вниз, в темноту, своей алчной королеве. А навстречу им — поднимающиеся из гнилых древесных пней кущи выгибающей шеи молодой поросли, высасывающей жизнь из смерти. Этот лес пожирает сам себя и живет вечно.

Внизу, в сторонке, ниткой тянется тропинка, по ней гуськом идут женщина и четыре девочки, все — в отрезных платьях. Отсюда, сверху, они видятся бледными, обреченными бутонами, вызывающими жалость. Однако не торопитесь. Позднее вам придется решить, какой жалости они заслуживают. Особенно мать — посмотрите, как она, целеустремленная, с тусклым взором, ведет их. Темные волосы связаны рваным кружевным платочком, выдающиеся скулы подсвечены серьгами с крупными искусственными жемчужинами, словно фонариками из иного мира, указывающими дорогу. Дочери следуют за ней — четыре девочки с напряженными, как натянутая тетива, телами, каждая готова выпустить стрелу женского сердца в свою мишень, будь то слава или вечные муки. Даже сейчас, стесненные, словно котята в мешке, они избегают близости: две блондинки — одна маленькая и суровая, другая высокая и надменная, — подпираемые спереди и сзади схожими друг с другом брюнетками; близняшка, идущая первой, нетерпеливо стремится вперед; та, что замыкает шествие, ритмично прихрамывая, едва волочит ноги по земле. Однако они весьма храбро все вместе перебираются через гнилые деревья, повалившиеся поперек тропы. Мать, ведущая процессию, взмахивает изящной рукой, раздвигая занавеси паучьей паутины. Впечатление такое, будто она дирижирует оркестром. Занавеси за их спинами снова смыкаются. Пауки возвращаются к своей убийственной деятельности.

На берегу речушки мать устраивает жалкий пикник, состоящий лишь из волглого крошащегося хлеба с тонкими ломтиками плантана[1], посыпанного толченым арахисом. Спустя месяцы умеренного голодания дети перестали жаловаться на пищу. Они молча проглатывают еду, стряхивают крошки и бредут вдоль быстротекущей реки к заводи, чтобы поплавать в прохладной воде. Мать остается одна под сводом гигантских деревьев на берегу. Это место знакомо ей теперь, как гостиная дома в той жизни, которой она не просила. Мать отдыхает, не сказать чтобы безмятежно, в тишине, наблюдая за копошением темных муравьев над крошками их, мягко говоря, скудного обеда. Всегда найдется кто-нибудь еще более голодный, чем твои собственные дети. Подоткнув под себя платье, она разглядывает свои худые голые ступни, покоящиеся в травяном гнезде у кромки воды, словно неоперенные птенцы-двойняшки, не способные подняться в воздух и улететь от беды, которая — она мать чувствует — уже надвигается. Она может потерять все: себя или, еще хуже, детей. А самое страшное — ее, свой единственный секрет. Свою любимицу. Как тогда жить матери с этим чувством вины?

Ей невыносимо одиноко. А потом — уже нет. Прекрасное животное стоит на противоположном берегу реки. Они смотрят друг на друга, каждый из своей жизни — женщина и животное, — удивляясь тому, что оказались в одном месте. Животное, замерев, прислушивается к ней, поводя ушами с черными кончиками. Спина у него в тусклом свете лилово-коричневая, она как бы плавно стекает вниз от покатого горбика плеч. Лесные тени падают на бело-полосатые бока. Передние ноги широко расставлены, как ходули, потому что она застала его в момент, когда он собирался склониться к воде. Не отводя от нее взгляда, он слегка дергает коленом, потом плечом, которое терзает муха. Наконец, преодолев любопытство, опускает голову и начинает пить. Мать почти физически ощущает прикосновение его длинного, сворачивающегося колечком языка к поверхности воды, будто он пьет из ее ладони. Его голова чуть-чуть покачивается, кивая маленькими бархатными рожками, подсвеченными снизу белым, как изнанка молодых листьев.

Это — что бы оно ни было — длилось всего лишь мгновение. Затаенное дыхание? Муравьиный полдень? Короткий миг, могу вас в этом заверить, потому что, хотя прошло много лет с тех пор, как моей жизнью управляли дети, мать всегда помнит меру тишины. У меня никогда не было больше пяти минут непрерывного покоя. Той женщиной на берегу реки была, конечно, я. Орлеанна Прайс, южанка, баптистка в замужестве, мать детей, живых и умерших. То был единственный раз, когда окапи подошел к реке, и я оказалась единственной, кто видел его, — больше никогда.

Его название я узнала через несколько лет в Атланте, когда недолго пыталась посвятить себя Богу, сидя в публичной библиотеке и свято веря, что все трещины моей души могут быть залечены с помощью книг. Тогда я прочитала, что самец окапи меньше размерами, чем самка, и более робок, и больше о них почти ничего неизвестно. Веками люди в долине реки Конго рассказывали об этом красивом, странном животном. Когда европейские первооткрыватели прослышали о нем, они объявили его легендарным единорогом. Еще один миф загадочной страны губ, проткнутых костями, и стрел с отравленными наконечниками. Позднее, в двадцатые годы, когда в других местах человечество в перерыве между двумя войнами совершенствовало аэропланы и автомобили, белый человек наконец обратил свой взор на окапи. Так и вижу, как он следит за ним через прицел своего ружья и, наведя на него перекрестье, обретает в личное владение. Целое семейство этих животных обитает ныне в нью-йоркском Музее естественной истории — мертвых, набитых ватой, с холодными стеклянными глазами. И теперь окапи, с научной точки зрения, — реальное животное. Просто животное, не легенда. Разновидность лошадеподобной газели из семейства жирафовых.

Но я-то лучше знаю, и вы тоже. Эти музейные, с остекленевшим взглядом, не имеют ничего общего с тобой, мое не пойманное любимое дитя, дикое, как всякий лесной зверь. Твои блестящие глаза неотрывно устремлены на меня, ими на меня смотрят живые и мертвые. Займи же свое место. Посмотри на то, что произошло, со всех сторон и представь, как все могло бы сложиться по-иному. Представь даже, что Африка осталась непокоренной. Вообрази, как те первые португальские искатели приключений приближаются к берегу, осматривают кромку джунглей в свои старинные медные телескопы. И представь, что каким-то чудом — из страха или почтительности — они опускают подзорные трубы, разворачиваются, снова поднимают паруса и плывут мимо. Представь, что все, кто приплывает позднее, делают то же самое. Какой была бы теперь Африка? Единственное, что возникает в воображении, это другой окапи — тот, в кого верили раньше. Единорог, умеющий смотреть прямо в глаза.

В 1960 году от Рождества Христова обезьяна промчалась по космосу в американской ракете; молодой Кеннеди выбил стул из-под почтенного генерала, которого называли Айком; и весь мир повернулся на оси под названием Конго. Обезьяна пронеслась прямо над нашими головами, а на земном уровне люди, запершись в кабинетах, торговались за конголезское сокровище. А я находилась там. Прямо на острие этой булавки.

Меня вынесло туда стремниной веры моего мужа и подводным течением нужд дочерей. Так я оправдываюсь, хотя ни одна из них особо во мне не нуждалась. Моя старшая и моя самая маленькая, обе, с самого начала старались сбросить меня, как шелуху, а близняшки уже родились с тем взглядом, какой позволял им просто смотреть мимо меня на более интересные вещи. А мой муж… о, никакой ад не сравнится яростью с баптистским проповедником. Я вышла замуж за мужчину, который, вероятно, никогда меня не любил. Это было бы посягательством на его преданность всему роду людскому. Я оставалась женой постольку, поскольку это было единственное, что я умела делать ежедневно. Дочери порой говорили: мама, у тебя нет собственной жизни.

Они ничего не понимали. У человека есть только его собственная жизнь.

Я видела такое, о чем они никогда не узнают. Я видела семейство ткачиков, они месяцами вместе вили гнездо, превратив его в чудовищное нагромождение веток, заполненное их потомством, под тяжестью которого дерево в конце концов рухнуло. Я не рассказывала об этом ни мужу, ни детям. У меня есть собственная история жизни, и с годами она все больше и больше давит на меня. Теперь, когда каждая перемена погоды отзывается в моих костях грызущей болью, я верчусь в постели, и воспоминания роятся вокруг меня, словно жужжащие мухи над трупом. Мечтаю избавиться от них, но ловлю себя на том, что проявляю осторожность, выбирая, какие из них все же можно выпустить на свет. Я хочу, чтобы ты признала меня невиновной. И так же, как прежде, меня тянет к твоему больше не существующему маленькому тельцу, я желаю, чтобы ты перестала по ночам гладить мои невидимые руки кончиками пальцев. Перестань шептать. Я буду жить или умру в зависимости от того, как ты рассудишь, но прежде дай мне поведать, кто я. Позволь объяснить, что с Африкой мы какое-то время водили дружбу, а затем наши дороги разошлись, будто мы состояли в отношениях, не имевших шанса на благополучный исход. Или можно сказать, что я была заражена Африкой, словно редкой болезнью, от которой мне так и не удалось окончательно исцелиться. Я даже готова признать, что прибыла туда со всадником апокалипсиса на белом коне и предвидела катастрофу, но все же настаиваю, что была лишь плененной свидетельницей. Кто есть жена завоевателя, если сама не пленница? Тогда кто же он? Когда он является, чтобы покорить первозданные племена, думаете, они с радостью падают ниц перед этими небесного цвета глазами? И вожделенно жаждут перемен, которые несут эти кони и ружья? Именно так мы огрызаемся на вопросы истории. Не только я; каких только преступлений не творилось, а мне нужно было кормить голодные рты. Я ничего не знала. У меня не было собственной жизни.

Вы скажете — была. Мол, я ходила по Африке без оков на запястьях, и теперь я — одна из свободных душ в белой шкуре, с ожерельем краденого добра на шее: хлопок или бриллианты, самое меньшее — свобода и благоденствие. Кому-то из нас известно, как мы приобрели свое богатство, кому-то — нет, но мы все равно носим его. Есть только один вопрос, который нужно теперь задать: как нам жить с этим?

Я знаю, что представляют собой люди с обычным складом ума. Большинство проплывают от колыбели до могилы с совестью, чистой, как снег. Легко указывать на других, сподручно для нас, уже покойных, начиная с тех, кто первым вычерпывал грязь с речных берегов, чтобы учуять запах истока. Полагаю, что и доктор Ливингстон был мошенником! Он и все те, кто впоследствии бросил Африку, как муж бросает жену, оставляя ее обнаженное тело свернувшимся вокруг опустошенного рудника ее матки. Я знаю людей. Большинство из них и понятия не имеют о мирской цене белоснежной совести.

И я бы ничем от них не отличалась, если бы не заплатила свою цену кровью. Я бездумно шагнула в Африку прямо из нашей семейной святости, и это было началом нашего ужасного конца. А между ними, полагаю, посреди тех душных влажных ночей и дней, окрашенных в темные тона и пахнущих землей, находится сама суть честного знания. Порой я почти ухватываю ее. Если бы могла, швырнула бы ее в лицо другим, рискуя взорвать их безмятежность. Я бы скинула со своих плеч эту жуткую ношу, растоптала ее, обрисовала бы наши преступления как схему проигранного сражения и сунула бы под нос соседям, которые уже опасаются меня. Но Африка скользит у меня в руках, отказываясь участвовать в неудавшихся отношениях. Отказываясь вообще быть каким-либо другим местом или чем-то, кроме себя самой: звериным царством, использующим свой шанс в царстве славы. Такие вот дела. Займи свое место и не оставляй старому одержимому нетопырю ничего, что нарушило бы мир. Ничего, кроме собственной жизни.

Нашей целью было не более чем получить власть над всеми существами, передвигающимися по земле. И так случилось, что мы вступили на землю, которую считали неразвитой, такой, где лишь тьма скользит по поверхности вод. Теперь вы смеетесь день и ночь, обгладывая мои кости. А что еще мы могли думать? Только то, что эта земля начинается и заканчивается нами. И что́ мы знаем, даже теперь? Спросите у детей. Посмотрите, кем они выросли. Мы способны говорить лишь о вещах, которые принесли с собой, и о вещах, какие унесем с собой.

То, что мы привезли

Киланга, 1959

Лия Прайс

Мы уезжали из Вифлеема, штат Джорджия, и везли с собой в джунгли сухую смесь для тортов «Бетти Крокер». Мои сестры и я собирались каждая отпраздновать там свои дни рождения за те двенадцать месяцев, которые должна была продлиться миссия.

— Бог его знает, — сказала наша мама, — есть ли в Конго «Бетти Крокер».

— Там, куда мы едем, вообще не будет ни покупателей, ни продавцов, — уточнил отец.

Его тон подразумевал, что мама не понимает сути нашей миссии и озабоченность сухой смесью «Бетти Крокер» делает ее союзницей корыстных грешников, возмущавших Иисуса, пока он не рассердился и не выкинул их из храма.

— Там, куда мы едем, — добавил он, чтобы расставить все точки над «i», — даже «Пигли-Вигли»[2] нет.

Очевидно, что в отцовских глазах это свидетельствовало в пользу Конго. Когда я попробовала представить это, у меня кожа покрылась мурашками.

Конечно, мама не решилась бы ему перечить и, как только поняла, что назад дороги нет, стала складывать в свободной спальне житейские вещи, которые, как считала, понадобятся нам в Конго, чтобы перебиться.

— Это самый минимум, для моих детей, — тихо объясняла она с утра до вечера. Вдобавок к сухой смеси мама положила дюжину банок пряной ветчины «Андервуд»; ручное зеркало Рахили в пластмассовой оправе цвета слоновой кости, с дамами в напудренных париках на тыльной стороне; наперсток из нержавеющей стали; хорошие ножницы; дюжину карандашей № 2; кучу лейкопластырей, таблетки анацина, абсорбина и термометр.

И вот мы здесь, со всеми этими цветастыми сокровищами, благополучно привезенными и сложенными до востребования. Наши запасы пока не тронуты, если не считать анацина, который приняла мама, и наперстка — его Руфь-Майя уронила в дыру выгребной ямы. Но припасы, привезенные из дому, уже стали напоминанием о мире, оставшемся в прошлом: здесь, в нашем конголезском доме, на фоне остальных вещей, имеющих преимущественно землисто-бурый цвет, они похожи на яркие остатки от празднества. Когда я смотрю на них в тусклом свете дождливого дня, ощущая, как Конго скрипит песком у меня на зубах, уже с трудом вспоминаю место, где подобные вещи были обыденными, — просто желтый карандаш, просто зеленый флакончик аспирина, один среди таких же зеленых бутылочек, стоящих на высокой полке.

Мама постаралась подумать обо всех непредвиденных обстоятельствах, включая голод и болезни. И отец в целом одобрил такую предусмотрительность, потому что только человеку Бог дарует способность предвидения. Она запаслась кучей антибиотиков с помощью нашего дедушки, доктора Бада Уортона, он страдает старческим слабоумием и любит голым выходить из дома, но кое-что делает идеально: выигрывает в шахматы и выписывает рецепты. Мы также привезли чугунную сковородку, десять брикетиков кулинарных дрожжей, фестонные ножницы, топор без топорища, складную армейскую лопату и много чего еще. Это был полный набор зол цивилизации, которые мы посчитали необходимым взять с собой.

Ехать сюда даже с этим минимумом вещей было пыткой. Когда мы полагали, что полностью готовы, и назначили отъезд, выяснилось, что «Панамерикан эйрлайнз» разрешает перевоз через океан только сорока четырех фунтов груза. Сорок четыре фунта на каждого пассажира — и ни на унцию больше. Мы были потрясены этой дурной новостью! Кто бы мог подумать, что на современном реактивном транспорте устанавливают подобные ограничения? Когда мы сложили все наши шесть раз по сорок четыре фунта вместе, включая и квоту Руфи-Майи — к счастью, несмотря на то, что она маленькая, ее посчитали за отдельного пассажира, — получился перевес в шестьдесят один фунт. Отец прореагировал на наше отчаяние так, словно ничего иного от нас и не ожидал, и предоставил жене и дочерям выбирать, выразив лишь надежду, что мы помним о полевых лилиях[3], которым не нужны ручные зеркала и таблетки аспирина.

— Зато полевым лилиям наверняка необходимы Библии и его поганая армейская лопатка, — пробормотала Рахиль, глядя, как ее любимые туалетные принадлежности извлекают из чемодана. Рахиль не ухватывает суть Писания.

Однако при всем уважении к полевым лилиям и даже без косметических средств Рахили наши сокращения не приблизили нас к цели. Мы оказались в тупике. А потом — аллилуйя! В самый последний момент пришло спасение. По недомыслию (или, вероятно, если подумать, из простой вежливости) самих пассажиров не взвешивают. На это нам намекнули в Лиге Южной баптистской миссии, ничего не говоря прямо и не предлагая нарушить закон о сорока четырех фунтах, но этого было достаточно, чтобы мы выработали план. Мы полетим в Африку, нацепив лишний багаж на себя, под одежду. Хотя мы и так уже надели одни платья на другие. Мы с сестрами вышли из дому, имея на себе по шесть пар панталон, по две нижние юбки и по два лифчика, несколько платьев, одно поверх другого, под ними — бриджи, и все это — под всепогодными пальто. (Судя по энциклопедии, там можно было ожидать дождей.) Другие вещи, инструменты, коробки с сухими смесями и так далее были рассованы по карманам, заткнуты за пояса, навешаны на нас, как лязгающие доспехи.

Желая произвести хорошее впечатление, лучшие платья мы надели сверху. На Рахили был ее зеленый льняной пасхальный костюм, которым она так гордилась; длинные светлые волосы зачесаны назад и перехвачены надо лбом широкой розовой эластичной лентой. Рахили пятнадцать лет, или, как она любит говорить, «скоро шестнадцать», и ее не интересует ничто, кроме внешности. Ее полное имя, данное при крещении, Рахиль Ревекка, и она считает себя в некотором роде той Ревеккой, девственницей у колодца, которая, согласно Книге Бытия, была «очень хороша видом», и ей в качестве свадебных подарков преподнесли золотые серьги, когда слуга Авраама увидел ее, идущую за водой. (Поскольку сестра на год старше меня, она утверждает, что к младшей сестре библейской Лии — бедной Рахили, которой пришлось так долго ждать замужества, не имеет никакого отношения.) Сидя в самолете рядом со мной, Рахиль все время хлопала своими розовыми, как у белого кролика, глазками и поправляла розовую ленту на голове так, чтобы я заметила, что она тайком покрасила ногти в такой же розовый, как жвачка, цвет. Я бросила взгляд на отца, он сидел в кресле у противоположного иллюминатора в ряду, полностью занятом Прайсами. В окно заглядывал кроваво-красный шар солнца, воспламенявший его взор, устремленный на горизонт в ожидании, когда там появится Африка. Рахили повезло, что мысли отца в тот момент были заняты гораздо более важными вопросами. Он бы выпорол ее за накрашенные ногти, невзирая на возраст. Но это как раз в духе Рахили: совершить хотя бы один, последний грех, перед тем как покинуть цивилизацию. По мне, так Рахиль скучна и очень уж от мира сего, так что я отвернулась к окну, там вид был поинтереснее. Отец считает, что косметика и накрашенные ногти, так же, как и проколотые мочки ушей, — предупредительные сигналы: следующий шаг — проституция.

Насчет полевых лилий он тоже был прав. Где-то над Атлантическим океаном шесть пар белья и сухие смеси превратились для нас в настоящий крест. Каждый раз, когда Рахиль наклонялась, чтобы порыться в своей сумке, ей приходилось одной рукой придерживать льняной жакет на груди, который все равно тихонько звякал. Теперь я уж и забыла, что за хозяйственные орудия были у нее там спрятаны. Я не обращала на сестру внимания, поэтому она в основном болтала с Адой, которая, впрочем, тоже ее игнорировала, но, поскольку Ада вообще никогда ни с кем не разговаривала, это не так бросалось в глаза.

Рахиль обожает находить смешное во всем на свете, особенно в нашей семье.

— Эй, Ада, — шептала она. — А не отправиться ли нам сейчас на «Домашнюю вечеринку» к Арту Линклеттеру?[4]

Я невольно рассмеялась. Мистер Линклеттер любит удивлять дам, заглядывая в их сумочки и извлекая их содержимое на всеобщее обозрение. Они находят весьма комичным, когда он достает оттуда консервный нож или фотографию Герберта Гувера. Представьте, что было бы, если бы он сейчас тряхнул нас и из нас посыпались бы фестонные ножницы и топор. От этой мысли я разнервничалась. А еще мне стало душно, и я почувствовала признаки клаустрофобии.

Но в конце концов мы всем стадом тяжело вывалились из самолета, по трапу спустились в леопольдвильский зной, и тут-то наша маленькая сестренка Руфь-Майя уткнулась в маму своими светлыми кудряшками и потеряла сознание.

Внутри здания аэропорта, провонявшего мочой, она быстро пришла в себя. Я разволновалась, мне требовалось посетить уборную, но я не знала, как ее здесь найти! Снаружи в ярком солнечном свете качали листьями пальмы. Толпы людей сновали туда-сюда. На полицейских были рубашки цвета хаки со множеством металлических пуговиц, и — вы не поверите — они были вооружены автоматами. Повсюду попадались очень маленькие темнокожие женщины, тащившие вдоль рядов пожухлой зелени полные корзины какой-то поклажи. Метались куры. Группки детей шныряли перед входом, явно подкарауливая иностранных миссионеров. Едва завидев нашу белую кожу, они набросились на нас, клянча по-французски: «Cadeau! Caudeau![5]» Я подняла руки, демонстрируя, что никаких подарков африканским детям мы не привезли. Мне начинало казаться: может, люди здесь просто присаживаются где-нибудь за деревьями — отсюда и такой запах?

Чета баптистов в черепаховых солнцезащитных очках выступила из толпы, направилась к нам, и мы обменялись рукопожатиями. У них была необычная фамилия — Андердаун: преподобный и миссис Андердаун. Они прибыли, чтобы проводить нас через таможню и помочь общаться с официальными лицами, поскольку мы не говорили по-французски. Отец намекнул, что мы абсолютно самодостаточны, но, тем не менее, поблагодарил их за любезность. Он сделал это так вежливо, что Андердауны даже не заметили его раздражения. Они суетились вокруг нас, словно мы были давними друзьями, и подарили нам москитную сетку — целую охапку, напоминавшую неуклюжий букет, какой старшеклассник преподносит девочке, которая ему нравится.

Пока мы стояли с этим пышным «букетом», исходя по́том под полными комплектами своей одежды, они потчевали нас информацией о Киланге, которой предстояло стать нашим домом. Им было что порассказать, поскольку они и их мальчики когда-то там жили и стояли у истоков всего, что там теперь имелось, — школы, церкви и прочего. В свое время Киланга была постоянной миссией, где жили четыре американские семьи и куда еженедельно наведывался врач. Теперь миссия пришла в упадок, поведали они. Врача больше нет, и сами они, Андердауны, вынуждены были переехать в Леопольдвиль, чтобы дать мальчикам шанс получить хорошее школьное образование, если, заметила миссис Андердаун, это можно так назвать. У остальных миссионеров, живших в Киланге, давно закончился срок пребывания. В общем, Прайсы теперь будут там одни, получая, конечно, всю посильную помощь, которую Андервуды смогут им оказать. Они предупредили, чтобы мы не ожидали многого. Сердце у меня колотилось, потому что я-то ожидала многого: тропических цветов, рева диких зверей. Царства Божьего в его чистой, первозданной славе.

Потом, когда отец что-то объяснял Андердаунам, те вдруг поспешно проводили нас к крохотному самолетику и простились. Остались лишь наша семья и пилот, который деловито прилаживал наушники под шляпой. Он не обращал на нас внимания, словно мы были обычным грузом. Мы расселись, задрапированные, как усталые подружки невесты, огромным количеством белой сетки, и нас оглушил чудовищный рев самолета, заскользившего прямо над верхушками деревьев. Мы начисто умаялись, как сказала бы мама. Она часто говорила: «Милая, смотри не споткнись, ты же начисто умаялась, это ясно, как Божий день». Миссис Андердаун посмеивалась над тем, что она называла «очаровательным южным акцентом», и даже пыталась подражать тому, как мы произносили «прямо сейчас» и «пока-пока». («Прям счас, — говорила она, — айрплан взлтит прям счас. Пка-пка».) Она заставила меня смутиться из-за того, как мы, оказывается, глотаем гласные; я прежде не считала, что говорю с акцентом, хотя, естественно, отдавала себе отчет в том, что по радио и телевидению наша южная речь звучит совсем не так, как речь янки. Сидя в маленьком самолете, мне было о чем поразмыслить, а к тому же по-прежнему нужно было попи́сать. Но к тому времени у нас у всех кружилась голова, никому не хотелось общаться, и мы уже начинали привыкать к тому, чтобы не занимать на сиденьях больше места, чем каждому причитается.

Вскоре самолет шмякнулся на посадочную полосу посреди поля высокой желтой травы. Мы вскочили из своих кресел — кроме отца: из-за своей солидной фигуры он не мог сидеть в маленьком самолете ровно и вынужден был скрючиться. Отец поспешно произнес молитву:

— Отец наш Небесный, прошу Тебя, дай мне сил стать орудием Твоей совершенной воли здесь, в Бельгийском Конго. Аминь.

— Аминь! — воскликнули мы, и он повел нас на свет через овальный люк.

Минуту мы постояли, моргая, глядя сквозь пыль на сотни темнокожих деревенских жителей, стройных и молчаливых, медленно покачивавшихся, как деревья. Мы покинули Джорджию в разгар летнего цветения персиков, а теперь стояли в мучительно сухом красном тумане неведомо какого сезона. В своих многослойных одеяниях мы, наверное, напоминали семью эскимосов, упавших в джунгли с неба.

Но таково уж было наше бремя, мы ведь столько всего должны были сюда привезти. Каждый из нас прибыл и со своим дополнительным объектом ответственности, впивавшимся в тело под одеждой: кто с гвоздодером, кто со сборником псалмов — ценными предметами, вес которых заместил те легкомысленные вещи, какие мы нашли в себе силы оставить дома. Наше путешествие должно было стать грандиозным испытанием на сохранение равновесия. Мой отец, естественно, нес Слово Божие, и оно, к счастью для него, ничего не весило.

Руфь-Майя Прайс

Бог говорит, что африканцы — племя Хама. Он был худшим из трех сыновей Ноя: Сима, Хама и Иафета. Все люди произошли от этих троих, потому что Бог наслал на людей большой потоп и утопил грешников. Но Сим, Хам и Иафет сели в ковчег, и поэтому с ними все было в порядке.

Хам был младшим в семье, как и я, и он был плохим. Я иногда тоже бываю плохой. После того как все они сошли с ковчега и выпустили животных, это и случилось. Однажды Ной лежал голый и пьяный. Хам нашел его и решил, что это ужас как смешно. Два других брата накрыли Ноя одеялом, но Хам хохотал так, что чуть живот не надорвал. Когда Ной проснулся, братья наябедничали ему на него. Тогда Ной проклял Хама и заявил, что все его потомство навечно будет рабами. Вот как они стали черными.

Там, дома, в Джорджии, у них была своя школа, поэтому в школу Рахили, Лии и Ады они — ни ногой. Лия и Ада называются «одаренные дети», однако им приходилось ходить в ту же школу, что и остальным. Но только не цветным. Дяденька в церкви говорил, что они отличаются от нас, поэтому должны держаться отдельно. Так сказал Джимми Кроу[6], а он устанавливает законы. И еще они не ходили в ресторан «Белый за́мок», куда водила нас мама пить кока-колу, и в зоопарк. Их в зоопарк пускали только по вторникам. Это все написано в Библии.

В нашей деревне белых людей вот столько: я, Рахиль, Лия и Ада, мама, папа. Всего шесть. Рахиль — самая старшая. Я — самая младшая. Лия и Ада — средние, и они — близнецы, так что, наверное, их надо считать за одного человека, но думаю, что все-таки за двоих, поскольку Лия везде бегает и лазает по деревьям, а Ада не может, у нее одна сторона тела больная, и еще она не разговаривает, у нее голова поврежденная, и она нас ненавидит. И книги Ада читает вверх ногами. А полагается ненавидеть только дьявола и любить всех остальных.

Меня зовут Руфь-Майя, и я ненавижу дьявола. Очень долго я считала, что меня зовут Сладкая. Мама меня так всегда называла: Сладкая, поди сюда на минутку. Сладкая, не делай так.

В воскресной школе Рекс Минтон сказал, что лучше бы мы не ехали в Конго, потому что местные жители кан-ни-валы, они сварят нас в котле и съедят. И еще добавил: я могу говорить на их языке, вот слушай: «Угга-бугга-бугга-лугга». Объяснил, что это значит: я возьму себе ножку от этой малышки с курчавыми светлыми волосами. Мисс Банни, наша учительница в воскресной школе, велела ему замолчать. Но вот что я думаю: сама она ведь ни слова не сказала про то, сварят нас в котле и съедят или нет. В общем, я не знаю.

Вот еще белые люди, которых мы пока видели в Африке: мистер Аксельрод, который летает на самолете. У него самая грязная шляпа, какую вы только видели. Прилетев сюда, живет возле летного поля в хижине один, и мама говорит, что это для него самое подходящее место. И еще преподобный и миссис Андердаун, они много лет назад начали приучать африканских детей ходить в церковь. Андердауны говорят друг с другом по-французски, хотя они белые. Я не знаю почему. У них есть два сына, мальчики Андердауны, они большие и ходят в школу в Леопольдвиле. Андердауны нас жалеют, дали нам в самолет книжки комиксов. Когда Лия и остальные заснули, я все их забрала себе. Дональд Дак. Одинокий рейнджер. И про Золушку и Спящую красавицу. Я спрятала их. А потом мне стало плохо, и меня стошнило прямо в самолете, и я испачкала сумку с вещами и Дональда Дака. Пришлось засунуть книжку под подушку на сиденье, поэтому у нас ее больше нет.

Так что в деревне теперь живут только Прайсы, Одинокий рейнджер, Золушка, Спящая красавица и племя Хама.

Рахиль Прайс

«Господи! О Господи! И теперь нам придется тут жить?» Это первое, что пришло мне в голову, когда мы только ступили на землю Конго. Предполагалось, что мы здесь будем хозяевами положения, но, судя по всему, мы не распоряжались ничем, даже самими собой. Папа представлял торжественную встречу как большое молитвенное собрание в старых традициях, служившую бы доказательством, что сам Бог послал нас сюда, чтобы мы тут обосновались. Но когда мы вышли из самолета и заковыляли через поле со своими многочисленными вещами, конголезцы окружили нас — о Боже! — что-то сердито скандируя. Наверняка заклинания. Нас обдало запахом потных тел. Что надо было все же запихнуть в сумку, так это антипреспирантные подушечки «5 дней».

Я обернулась к сестрам, хотела сказать им: «Эй, Ада, Лия, ну, вы рады, что пользуетесь „Дайалом“?[7] Хорошо бы им все пользовались, правда?», но не заметила ни одной из близняшек, зато увидела, как Руфь-Майя второй раз за день упала в обморок. Глаза у нее закатились, остались видны только белки. Чем бы ни было то, что сбивало ее с ног, я знала, что она сопротивлялась изо всех сил. Руфь-Майя на удивление упорна для девочки пяти лет и не желает пропустить никакого веселья.

Мама держала за руку ее и меня — чего я не стерпела бы дома, в Вифлееме. Однако здесь, в этой суматохе, мы бы просто потерялись, нас несло этой черной людской рекой. И эта грязь, Господи! Она была повсюду, буквально висела в воздухе, как пыль от красной охры, а я тут как тут — в своем зеленом льняном костюме. Я чувствовала песок в волосах, а они у меня такие светлые, что мгновенно пачкаются. Ох, ну и местечко! Меня уже охватили дурные предчувствия насчет смывного туалета, стиральной машины и других простых бытовых вещей, которые я считала само собой разумеющимися.

Люди подгоняли нас к какому-то внутреннему дворику с земляным полом, под навесом; дворик, как выяснилось, и должен был стать папиной церковью. Такое уж везение: земляная церковь. И должна заметить, что молитвенного собрания в расписании вечера не значилось. Мы остановились там, под соломенной крышей, окруженные толпой, и я чуть не закричала, обнаружив, что рука, которая меня держала, была не маминой ладонью, а толстой коричневой клешней какого-то незнакомца! От моего спокойствия не осталось и следа. Я рванула свою руку, и земля накренилась у меня под ногами. В панике я стала озираться по сторонам, как конь Черный Красавчик, окруженный языками пламени. Наконец увидела мамино белое платье, развевавшееся рядом с отцом, как флаг капутиляции. Следом, одну за другой, я различила пастельные фигуры сестер, напоминавшие связку праздничных воздушных шариков, только праздник был какой-то неправильный. О Боже! Я почувствовала, что погружаюсь в пучину отчаяния. Папа, напротив, казался довольным, и наверняка возносил хвалу Иисусу за эту возможность, до которой нам всем предстояло возвыситься.

Нам было необходимо переодеться — много слоев белья и платьев тянули нас вниз, но никакого шанса не предвиделось. Ни единого. Нас подталкивали прямо в гущу этого языческого столпотворения. Я понятия не имела, куда подевались наши чемоданы и холщовые сумки. Мои пяльцы и фестонные ножницы в кожаном футляре висели у меня на шее, создавая угрозу и мне, и окружающим в этой толкотне. Вскоре нам позволили сесть всем вместе за стол, плотно прижавшись друг к другу, на сальную скамью, сколоченную из необтесанных бревен. Первый день в Конго. Опасаясь испортить свой новенький, восхитительно сшитый льняной костюм ярко-зеленого цвета, с квадратными перламутровыми пуговицами, я не рисковала снять пальто. Мы сидели так тесно, что было трудно дышать, даже если бы хотелось это делать в ситуации, когда с каждым вдохом можно всосать в себя через нос всех микробов, какие только существуют. Еще что нам следовало привезти, так это листерин[8]. На сорок пять процентов снижает вероятность заболевания простудой. Рев голосов и каких-то потусторонних птиц оглушал, как артирелийская канонада, и распирал голову изнутри. Я чувствительна к любому шуму, от него и от яркого солнечного света у меня начинает страшно болеть голова. К счастью, хотя бы солнце к тому времени уже зашло. В противном случае я, не исключено, последовала бы примеру Руфи-Майи и упала в обморок или меня вырвало бы — таковы были два ее достижения за день. Я ощутила прикосновение к затылку, и сердце у меня заколотилось, как барабан. В дальнем конце «церкви» развели огромный ревущий костер. Маслянистый дым повис над нами густой вуалью, все ниже спускаясь из-под соломенной крыши. Запах у него был таким резким, что от него могло задохнуться любое живое существо. Внутри ярко-оранжевого огненного кольца я заметила очертания чего-то темного, вращающегося на вертеле, которым оно было проткнуто. Четыре негнущиеся ноги ритмично вскидывались вверх, словно в мольбе о помощи. Интуиция подсказывала мне, что я обречена умереть на месте, прямо сейчас, а мама даже не сможет приложить ладонь к моему вспотевшему лбу. Мне припомнилось несколько случаев из прежней жизни, когда я пыталась — признаю́ — вызвать у себя температуру, чтобы не ходить в школу или в церковь. Сейчас настоящий жар пульсировал у меня в висках — все лихорадки, которые раньше мечтала навлечь на себя, настигли меня.

Вскоре я сообразила, что прикосновение к затылку — мамино. Она обнимала нас четверых своими длинными руками: Руфь-Майю, меня и близняшек Лию и Аду. Руфь-Майя, конечно, совсем маленькая, но Лия и Ада — парочка весьма внушительных размеров, хотя Ада ниже ростом из-за своего увечья. Как маме удалось обнять всех нас четверых, было выше моего понимания. А биение моего сердца было биением не сердца, а барабанов. Мужчины били в огромные, тяжеленные барабаны, а женщины пели высокими дрожащими голосами, как птицы, обезумевшие в полнолуние. Песни представляли собой бесконечно повторяющуюся перекличку на местном языке между запевалой и остальным хором. Пение было таким странным, что мне понадобилось много времени, прежде чем я осознала: они исполняют христианские гимны «Воины Христовы, с радостью вперед» и «Что за друга мы имеем во Христе». От этого у меня по коже поползли мурашки. Естественно, они имели право петь их, но вот в чем загвоздка: прямо у нас перед глазами женщины стояли, освещенные пламенем, с голыми, как сойкино яйцо, грудями. Кто-то из них танцевал, остальные суетились над стряпней, будто в наготе не было ничего особенного. Они сновали взад-вперед с кастрюлями и котелками, не испытывая никакого стыда. Были заняты жарившимся на костре животным, отхватывая теперь от него куски и опуская их во что-то дымившееся в котле. Каждый раз, когда женщины наклонялись, их тяжелые груди свисали, как резиновые шары, наполненные водой. Я отворачивалась от них и от голых детей, цеплявшихся за их длинные запахнутые юбки, и смотрела поверх их голов на папу, недоумевая: неужели все это жутко шокирует только меня одну? У папы был тот самый вид — прищуренный взгляд, стиснутые зубы, — который свидетельствовал, что он медленно закипает, хотя никогда нельзя было угадать, к чему это приведет. Чаще всего это приводило туда, где вам меньше всего хотелось бы оказаться.

После этого весьма долгого концерта народной музыки — пения так называемых гимнов с перекличками — закопченное угощение было снято с огня, переложено в сковороды, если их так можно было назвать, и смешано в серую дымящуюся массу. Затем ее стали шлепать в оловянные тарелки или миски, поставленные перед нами. Ложки, которые нам выдали, были старыми большими металлическими половниками, и я точно знала, что ни одна из них не войдет в мой рот. У меня такой маленький рот, что зубы мудрости растут вкривь и вкось. Я осмотрелась по сторонам в поисках кого-нибудь, с кем можно было бы поменяться, и — о чудо! — выяснилось, что ни у кого, кроме членов нашей семьи, вообще не было никаких ложек! Что все эти люди собирались делать со своей едой, было даже страшно представить. Большинство из них еще ждали, когда им подадут ее, как птицы в пустыне. Они весело стучали своими пустыми металлическими мисками или котелками, как по барабану. Это напоминало оркестр со свалки металлолома, причем у каждого предмета был свой особый звук. Руфи-Майе дали маленькую чашечку, что — я точно знала — ей не понравилось, поскольку заставляло чувствовать себя маленькой.

Вдруг до меня дошло, что среди всего этого гвалта кто-то говорит по-английски. Было почти невозможно разобрать, что именно, потому что люди вокруг пели, пританцовывали, стуча своими тарелками и размахивая руками, как деревья ветками во время урагана. Но возле костра, на котором готовили еду, угольно-черный человек в желтой рубашке с закатанными рукавами показывал на нас и во всю мощь своих легких вопил по-английски:

— Добро пожаловать! Мы приветствуем вас!

За ним стоял еще один человек, много старше, обернутый по местным обычаям куском ткани, в высокой шляпе и очках. Взмахнув хвостом какого-то животного, он что-то выкрикнул на здешнем языке, после чего все притихли.

— Преподобный, миссис Прайс и ваши дети! — возопил более молодой, в желтой рубашке. — Добро пожаловать на наш праздник! Сегодня мы зарезали козу в честь вашего приезда. Скоро ваши животы наполнятся нашим фуфу[9] пили-пили[10].

Полуголая женщина, стоявшая за ним, принялась хлопать в ладоши и ликовать так, словно не могла долее сдерживать свой энтузиазм по поводу мертвой козы.

— Преподобный Прайс, — произнес мужчина, — пожалуйста, скажите нам благодарственное слово за этот праздник.

Он жестом пригласил папу приблизиться, хотя в этом не было необходимости. Папа уже стоял на скамейке, поэтому казался футов на десять выше. Он остался в одной рубашке, однако ничего необычного в этом не было: часто в разгар проповеди отец снимал пиджак, мог позволить себе сделать это и сейчас, поскольку в отличие от нас не был обвешан под ним вещами. Брюки с заглаженными стрелками были туго перетянуты ремнем, отчего грудь и плечи казались широченными.

Папа медленно поднял руку над головой, словно какой-то из римских богов, намеревающийся обрушить на землю громы и молнии. Присутствующие смотрели на него, задрав головы, улыбаясь, хлопая в ладоши, размахивая руками, голыми грудями и всем прочим.

— Вот, Господь восседит на облаке легком и грядет в Египет[11], — угрожающе произнес он.

— Ура! — отозвалась толпа, а у меня желудок будто завязался узлом. У папы — о Боже — был тот самый взгляд, который как бы говорил: вот подождите, спустится тяжелой поступью Моисей с горы Синайской с десятью новыми способами разрушить вашу жизнь!

— В Египет, — нараспев повторил он, то повышая свой проповеднический голос, то понижая его, вверх-вниз, вверх-вниз, как пила, врезающаяся в древесный ствол, — и во все уголки земные, куда свет Его… — папа сделал паузу и осмотрел всех строго, — куда свет Его еще не дошел!

Он перевел дыхание и продолжил, слегка раскачиваясь в такт декламации:

— Господь грядет в лице ангелов милосердия Его, посланников праведности Его в города на равнине, где Лот живет среди грешников!

Радостный гвалт стих, теперь все внимательно слушали его.

— И сказал Лот грешникам, столпившимся у дома его: молю вас, братие, не творите зла! Ибо грешники содомские изъявляли свою злую волю перед входом в дом его.

Я вздрогнула. Разумеется, я знала девятнадцатую главу Книги Бытия, которую отец заставлял нас переписывать множество раз. И я ненавидела ту часть, где Лот предлагает собственных дочерей-девственниц этому сброду грешников, чтобы те делали с ними что хотят, только бы оставили в покое ангелов Божиих, гостивших у него. Ничего себе мена! А его несчастная жена, конечно, обратилась в соляной столб.

Но папа все это пропустил и перешел сразу к страшным последствиям:

— Посланники Божии сокрушили грешников, представших перед лицом Господа в своей наготе.

Он замолчал, протянул свою огромную руку к пастве, привлекая ее внимание, а другой указал на женщину у костра. Ее обвисшие большие груди распластались, словно приглаженные утюгом, но она, судя по всему, не находила в своем внешнем виде ничего необычного. Одной рукой женщина держала длинноногого ребенка, оседлавшего ее бедро, другой скребла свою коротко остриженную голову. Она нервно осмотрелась, поскольку глаза присутствовавших вслед за осуждающим взглядом моего отца уставились на ее наготу, чуть присела и подтянула повыше крупного ребенка на бедре. Его голова свесилась набок. У мальчика были рыжеватые волосы, торчавшие вихрами, и оцепенелый взгляд. Бесконечно долго мать стояла в полной тишине, в центре всеобщего внимания, втянув голову в плечи, испуганная и озадаченная. Потом наконец развернулась и, взяв длинную деревянную ложку, пошла мешать варево в котле.

— Наготе, — повторил папа, — и тьме душевной! Как сказано в Писании: «Ибо мы истребим сие место, потому что велик вопль на жителей его к Господу».

Никто уже не пел и не веселился. Понимали они или нет значение слов «вопль на жителей его», однако больше не шумели. Даже не дышали, во всяком случае, так казалось. Отец может многого добиться одним лишь тоном своего голоса, поверьте. Женщина с ребенком на бедре стояла спиной ко всем, присматривая за готовящейся едой.

— И вышел Лот и говорил с теми, кто был достоин… — Теперь папа остудил свой пыл и вещал более мягким голосом: — И сказал: встаньте, выйдите из сего места тьмы! Поднимайтесь и идите к свету! Давайте же помолимся Господу, — завершил он, резко спрыгнув на землю. — Господи, даруй тем из нас, кто достоин, силы подняться над злом и выйти из тьмы на дивный свет Царя нашего Небесного. Аминь.

Все лица были по-прежнему обращены к папе, словно они были блестящими темными цветками, а его рыжая голова — солнцем. Настроение у людей медленно падало от радости через смущение к тревоге. Теперь, когда чары были разрушены, присутствовавшие задвигались и забормотали. Несколько женщин подтянули свои запахивающиеся юбки и, прикрыв грудь, закрепили их спереди. Остальные, собрав бесштанную ребятню, исчезли в темноте. Насколько я понимаю, отправились спать без ужина.

Воздух у нас над головами стал совершенно неподвижным. Не было слышно ни звука, кроме стрекота кузнечиков где-то там, в непроглядно-черной тьме.

Ничего не оставалось, кроме как приняться за еду. Под взглядами присутствовавших мы с сестрами взялись за свои огромные ложки. То, что нам подали, было совершенно безвкусным варевом — просто какие-то влажные комки, которые разжевывались до клейкой массы. Но как только я взяла это в рот и раскусила, язык у меня словно охватило пламенем. Барабанные перепонки будто обожгло изнутри. Из глаз потекли слезы, проглотить это я не могла. Чувствовала, что у меня, мечтавшей только о веселом празднике шестнадцатилетия и мохеровой двойке, начинается истерика.

Руфь-Майя задохнулась, сделав страшное лицо. Мама наклонилась, чтобы, как я думала, похлопать ее по спине, но вместо этого шипящим жутким тоном зашептала: «Девочки, ведите себя вежливо, вы слышите? Мне очень вас жаль, но если вы выплюнете, я задам вам такую трепку, что не обрадуетесь».

И это была мама, которая ни разу в жизни не подняла руку ни на одну из нас. Я представила эту картинку, прямо здесь, в наш первый африканский вечер. Я сидела, дышала через нос, держа во рту нечто пылающее, с ужасным запахом и колючее от жесткой щетины с горелой шкуры мертвого животного. Крепко зажмурилась, но даже тогда слезы продолжали катиться у меня из глаз. Я оплакивала грехи всех тех, кто швырнул мою семью на этот жуткий мрачный берег.

Ада Прайс

Рассвет манит, дурной глаз ворожит: это утро, розовый Конго. Любое утро, каждое утро. Цветущий, розовый, наполненный птичьим пением воздух, неприятно испещренный дымком костров, на которых готовятся завтраки. Широкая красная полоса земли — так называемая дорога — прямо перед нами, теоретически она ведет отсюда к чему-то там, вдали. Но я через мои глаза Ады вижу ее как плоскую планку, нарезанную на куски — прямоугольники и трапеции — тощими черными тенями высоких пальмовых стволов. В глазах Ады мир — это путаница цветов и форм, соревнующихся за внимание половины мозга. Этот парад никогда не заканчивается. На ломаные кусочки дороги из буша, кукарекая, выходят дикие петухи. Они с дерзкой самоуверенностью вскидывают лапы, словно еще не слышали о двуногих зверях, которые собираются поработить их жен.

Конго распластался посередине мира. Солнце встает, солнце садится — всё ровно в шесть часов. То, что является утром, отменяется перед наступлением ночи: петухи уходят обратно в лес, костры гаснут, птицы лишь тихо воркуют, солнце меркнет, небо кровоточит, чернеет, ничто больше не существует. Прах к праху.

Деревня Киланга тянется вдоль реки Куилу длинным рядом маленьких глинобитных хижин, выстроившихся одна за другой по краю красной дороги-змеи. Со всех сторон нас окружают деревья и бамбук. В детстве у нас с Лией была длинная нитка разномастных бусин — на выход, однажды мы подрались из-за нее, она порвалась и змейкой разрозненных осколков упала на землю. Точно так же из самолета выглядела Киланга. Каждая красно-глиняная хижина словно сидит на корточках посреди своего утоптанного красно-глиняного двора, потому что земля в деревне тщательно очищена от растительности, как кирпич. Как нам объяснили, так удобнее высматривать и убивать наших друзей-змей, когда они наведываются к нам в гости. Таким образом, Киланга — длинная плоская змея, очищенная от растительности, как от кожи. Глинобитные хижины, выстроившись в ряд, стоят на коленях лицом на восток, будто молятся о том, чтобы не рухнуть, — не на тот восток, где Мекка, а на тот, где тянется единственная деревенская дорога и течет река, а за ними — розовое чудо восхода.

Церковь, место нашего недавнего праздника, расположена в конце деревни. На противоположном ее конце — наш дом. Поэтому, когда семья Прайсов шествует в церковь, у нас есть возможность по пути заглянуть во все деревенские жилища. В каждом из них — одна квадратная комната и навес под соломенной крышей, где мог бы жить кто-нибудь вроде Робинзона Крузо. Но здесь никто под навесами не живет. Всё происходит в переднем дворе — на открытой сцене с утоптанной красной глиной под босыми ногами, — где усталые тощие женщины в одеяниях разной степени изношенности ворошат палками маленькие костры и готовят на них еду. Стайки детей бросаются камнями, гоняя обезумевших маленьких коз через дорогу, чтобы потом, когда животные тихонько прокрадутся обратно, снова начать их гонять. Мужчины сидят на перевернутых ведрах и глазеют на то, что движется мимо. Чаще всего мимо медленно проплывают женщины со множеством нагроможденной друг на друга поклажи на голове. Эти женщины — столпы чуда, отрицающие закон гравитации при исполнении самых обыденных дел. Они могут сидеть, стоять, разговаривать с кем-нибудь, грозить палкой пьяному мужчине, протянуть руки назад, чтобы переместить вперед подвязанного платком на спине ребенка и покачать его, и все это не снимая с головы навьюченной на нее поклажи. Они — словно балерины, не ведающие того, что пребывают на сцене. Я от них глаз отвести не могу.

Когда бы женщина ни покидала свой открытый всему миру широкий двор, чтобы отправиться на работу в поле или прогуляться по какому-то делу, сначала она должна привести себя в благопристойный вид. Для этого, несмотря на то, что на ней уже есть запашная юбка-канга, как их тут называют, она отправляется в дом, берет еще один прямоугольный кусок материи, оборачивается им поверх первой юбки так, чтобы он покрывал ноги до подъема, и подвязывает его под обнаженной грудью. Ткани обычно имеют яркий рисунок и носят их в причудливых сочетаниях, например, красный в полосу и оранжевый в клетку. Свободное соединение цветов, нравится вам это или представляется безвкусным, позволяет этим женщинам выглядеть более празднично и менее изнуренно.

Вид за живой картиной Киланги, позади домов, «смазывает» высокая стена слоновьей травы, остается лишь ощущение дали. Солнце, висящее над ней днем, розовое — круглая дыра в простирающемся белом мареве; на него можно смотреть бесконечно и не ослепнуть. Кажется, что настоящая земля, где светит настоящее солнце, находится где-то в другом месте, далеко отсюда. А на востоке, за рекой, словно старая огромная скомканная скатерть, раскинулась гряда темно-зеленых холмов, наползающих друг на друга и растворяющихся вдали в бледной туманной голубизне. «Нависают, как приговор», — говорит мама, глядя на них и вытирая влажный лоб тыльной стороной ладони.

«Место — прямо как из книги сказок, — любит вставить в ответ моя сестра-близняшка Лия, широко открывая глаза и заправляя за уши свои короткие волосы, будто хочет как можно лучше увидеть и услышать все в мельчайших подробностях. — И все же мы, Прайсы, живем тут всей семьей!»

Дальше о своих наблюдениях сообщает Руфь-Майя: «Здесь у всех мало зубов во рту». И наконец Рахиль: «Господи, разбудите меня, когда это закончится». Так Прайсы по очереди выносят свои суждения. Все, кроме Ады. Она суждений не выносит. Потому что я — та единственная, кто вообще не разговаривает.

Насколько я понимаю, наш отец говорит за всех нас. Однако в данный момент он немногословен. Поиски отняли у него два или три фунта веса, поскольку в глиняно-соломенном поселке Киланга, как выяснилось, нет гвоздей. Открытое со всех сторон строение, служащее церковью и школой, состоит из бетонных столбов, поддерживающих пальмовую крышу, и лавины алых бугенвиллий, благодаря которой «помещение» лишь выглядит более-менее закрытым. Наш дом тоже из глины, соломы, цемента и цветущих лиан. Лия по-своему честно помогала отцу рыскать вокруг в поисках чего-нибудь, похожего на гвозди, но, увы, нигде не нашлось ничего, по чему можно было бы ударить молотком. Для нашего отца, обожающего что-нибудь чинить между воскресеньями, это явилось страшным разочарованием.

Тем не менее здесь нам придется жить. Самолет «Летающий куст», который плюхнулся на здешнее поле, чтобы высадить нас, сразу улетел обратно, и никакого другого сообщения не будет, пока он не вернется в следующий раз. Мы спросили насчет грунтовой дороги, которая тянется вдоль деревни, и нам объяснили, будто она достигает Леопольдвиля. Сомневаюсь. Неподалеку от деревни дорога с обоих концов превращается в клубок твердых коле́й, напоминающих океанские волны, заледеневшие в разгар шторма. Папа полагает, что за ближайшим окружением, вероятно, простираются болота, они способны поглотить боевой корабль, не говоря уж об автомобиле. В деревне можно найти рудименты машин, но они напоминают рубцы той жизни, в поисках которой следовало бы раскапывать кладбище, если вам по душе подобное времяпрепровождение. Это какие-то проржавевшие детали, разбросанные вокруг и использующиеся для чего угодно, только не для передвижения. Однажды, когда мы шли по деревне с папой, он указал нам в назидание на крышку воздушного фильтра карбюратора, подвешенную над огнем, в которой что-то варили, и на глушитель от джипа, какой шесть мальчишек одновременно использовали в качестве барабана.

Единственная магистраль здесь — река Куилу. Это слово, которое ни с чем не рифмуется. Почти прелюдия, но не совсем. Куилу. Она тревожит меня как сомнительный маршрут побега. Она течет без ответа, на мой слух — как музыкальная полуфраза.

Папа утверждает, что Куилу судоходна на всем протяжении отсюда до места впадения в реку Конго. Вверх по ней можно проплыть только до высоких живописных порогов, их рев распространяется на юг аж до нас. В общем, мы подобрались очень близко к краю земли. Порой мы видим проплывающий мимо странный кораблик, но он перевозит людей только из соседней деревни, такой же точно, как наша. Чтобы узнать новости, получить почту или какие-нибудь сведения о том, что Рахиль называет «чертой, за которую мы слишком далеко перешагнули», мы ждем пилота эффективного маленького самолета, мистера Ибена Аксельрута. О его надежности можно сказать следующее: если говорят, что он прилетит в понедельник, значит, он появится в четверг, в пятницу или вовсе не прилетит.

Так же, как у деревенской дороги и здешней реки, тут ни у чего, в сущности, нет конца. Конго — длинная тропа, она ведет тебя от одного укромного места к другому. Пальмы стоят вдоль нее, глядя на тебя сверху в ужасе, словно слишком высокие испуганные женщины со вставшими дыбом волосами. Но я, несмотря ни на что, намерена пройти по этой тропе, даже при том, что хожу плохо и медленно. Вся моя правая половина волочится. Из-за внутриутробной травмы я родилась с половиной мозга, высохшей, как чернослив, и лишенной кровоснабжения. Теоретически мы с сестрой Лией идентичны, так же, как теоретически мы все созданы по Божьему образу и подобию. Лия и Ада зародились как идеальные зеркальные отражения друг друга. У нас одинаковые темные глаза и каштановые волосы. Но я хромое не пойми что, а она осталась безупречной.

О, я легко представляю эту внутриутробную травму: мы лежим в мамином чреве вместе, тра-ля-ля, все прекрасно, и вдруг Лия поворачивается и заявляет: «Ада, ты какая-то заторможенная. Я тебя ждать не буду, и все питание забираю себе». Она растет сильной, а я слабой. (Да! Иисус любит меня!) И таким образом получается, что в раю маминой утробы моя сестра меня наполовину сожрала.

Официально мое состояние называется гемиплегией. Геми — значит «половина»: гемисфера (полушарие), гемианопсия (потеря половины поля зрения), гемианестезия (потеря чувствительности в одной половине тела). Плегия — это прекращение движения. После нашего осложненного рождения врачи в Атланте поставили несколько диагнозов, явившихся последствиями асимметричности моего мозга, в том числе — афазия Вернике и Брока[12], и отправили моих родителей домой по обледеневшим дорогам в сочельник с полуторным набором идентичных близнецов и предсказанием, что я, возможно, когда-нибудь научусь читать, но не произнесу ни слова. Мои родители, судя по всему, отреагировали на это спокойно. Не сомневаюсь, преподобный объяснил своей изнуренной жене, что такова воля Бога, которому — после рождения еще двух девочек сразу вслед за первой — стало ясно: в нашем доме уже достаточно женщин, чтобы наполнить его болтовней. У них тогда даже еще не было Руфи-Майи, но была собака, тоже девочка, она выла, и наш отец до сих пор любит повторять: слишком много сопрано в церковном хоре. Или еще: собака, которая переломила хребет верблюду. Наш отец, вероятно, интерпретировал афазию Брока как рождественский подарок от Бога одному из своих достойнейших служителей.

Я не склонна нарушать предсказание докторов и держу свои мысли при себе. В молчании много преимуществ. Если ты не разговариваешь, люди полагают, что ты и не слышишь или что ты слабоумна, и, ничего не опасаясь, перестают скрывать собственные недостатки. Лишь порой я бываю вынуждена нарушить свое спокойствие: когда на меня орут или забывают обо мне в суматохе. Обо мне часто забывают в суматохе. Я пишу и рисую у себя в блокноте и много читаю.

Это правда, что я не могу говорить так же хорошо, как думать. Однако так ведь бывает у большинства людей, насколько я могу судить.

Лия

Поначалу мои сестры суетились в доме, играя роль маминых помощниц по хозяйству с бо́льшим энтузиазмом, чем раньше, дома, за всю свою жизнь. По единственной причине: они боялись ступить за порог. У Руфи-Майи возникла дикая идея, будто наши соседи хотят ее съесть. Рахиль, которой постоянно мерещились змеи, восклицала: «О Господи!», закатывала глаза и объявляла, что все следующие двенадцать месяцев проведет в постели. Если бы за продолжительность сроков болезни давали премии, Рахиль уже озолотилась бы. Но скоро ей это надоело, и она за шкирку вытащила себя из кровати, чтобы посмотреть, что происходит вокруг, принявшись вместе с Адой и Руфью-Майей помогать маме распаковывать и расставлять хозяйственные принадлежности. Нужно было извлечь противомоскитную сетку и натянуть ее над нашими четырьмя одинаковыми койками и более широкой родительской кроватью. Малярия — враг номер один. Каждое воскресенье мы глотали таблетки хинина, такие горькие, что, казалось, язык вот-вот вывернется наизнанку, как посыпанный солью слизняк. Однако миссис Андердаун предупредила нас: таблетки — не таблетки, но если москитных укусов много, они способны пересилить действие хинина в крови, и тогда нам конец.

Лично я держусь в стороне от войны с кровяными паразитами. Предпочитаю помогать папе по огороду. Я вообще всегда выбирала работу на свежем воздухе, например, сжигание мусора и сорняков, в то время как мои сестры ссорились из-за мытья посуды и прочего. Раньше, дома, у нас был великолепный огород, обильно плодоносивший каждое лето, поэтому, естественно, папа решил привезти с собой семена, которыми набил карманы: бобы «кентуккское чудо», длинные кабачки и патиссоны, помидоры «великан»… Он намеревался разбить показательный огород, с него мы будем собирать урожай для собственного стола и снабжать плодами и семенами жителей деревни. Это должно было стать нашим первым африканским чудом: бесконечные ряды доброты, прорастающие из семян, привезенных в маленьких шуршащих пакетиках, протягивающие свои побеги из нашего огорода к другим, текущие потоками дальше, по всему Конго — как горные ручьи сливаются в озера. Благородство наших намерений позволяло мне чувствовать себя здравомыслящей, осененной Божиим благословением и защищенной им от змей.

Однако времени терять было нельзя. Сразу после того как мы преклонили колена на крыльце нашего скромного жилища в благодарственной молитве, сложили под навесом кухонную утварь и одежду, за исключением минимума необходимой в первую очередь, папа начал расчищать клочок земли у кромки джунглей неподалеку от дома и размечать грядки. Было бы большим, можно сказать, гигантским шагом вперед, если бы он сначала спросил: «Мама, можно?»[13] Но моему отцу не требовалось ничьего разрешения, кроме Божьего, а Спаситель явно одобрял обращение дикой земли в огород.

Папа прибил высокую траву и дикие красные цветы на квадратном участке земли, даже не взглянув на меня. Потом вскопал землю и принялся быстрыми резкими движениями выдергивать из нее траву — как будто волосы с головы грешного мира. На нем были мешковатые, с отворотами, рабочие брюки цвета хаки и белая рубашка с короткими рукавами, он работал посреди взметнувшегося красного облака пыли, похожий на коротко остриженного джинна, только что появившегося из ниоткуда. Красная пыль, как мех, покрывала курчавые волосы на предплечьях отца, по вискам ручейками стекал пот. Желваки ходили у него на скулах, поэтому я знала, что он готовится к назиданию. Отец никогда не забывает о воспитании душ своих домочадцев и часто повторяет, что видит себя капитаном тонущего корабля наших женских душ. Знаю, что он, наверное, считает меня надоедливой, но я люблю проводить время с папой.

— Лия, — произнес он, — как ты думаешь, зачем Господь дал нам семена для выращивания вместо того, чтобы еда просто являлась нам готовой, как кучка камней в поле?

Это была картина — глаз не оторвать: пока я размышляла над его вопросом, он взял лезвие тяпки, которое пересекло Атлантику в маминой сумке, и насадил на длинную палку, обструганную им заранее под гнездо. Зачем Господь дал нам семена? Их, конечно, легче рассовать по карманам, чем целые овощи, однако я сомневалась, что Богу действительно интересны дорожные трудности. В тот месяц мне было ровно четырнадцать с половиной лет, и я еще не привыкла к месячным. Я всей душой верую в Бога, но в последнее время считаю, что большинство мелких деталей жизни намного ниже его достоинства.

Я призналась, что не знаю ответа.

Отец проверил тяжесть и прочность своей тяпки и внимательно посмотрел на меня. Он весьма солидный, мой отец: широкие плечи, необычно крупные руки. Это тот тип красивых рыжеволосых мужчин, которых обычно принимают за шотландцев, темпераментных, хотя и вспыльчивых.

— Потому, Лия, что Господь помогает тем, кто помогает себе сам.

— О! — воскликнула я, и сердце подскочило у меня к горлу, ведь я, конечно же, это знала. Если бы я могла хоть когда-нибудь высказать то, что знаю, достаточно быстро, чтобы соответствовать папиным требованиям!

— Господь создал мир труда и воздаяния, — продолжил папа, — идеально уравновешенный. — Он достал из кармана носовой платок и вытер пот: сначала вокруг одного глаза, потом вокруг другого, очень аккуратно. У него на виске был шрам, и отец плохо видел левым глазом — результат полученной на войне раны, о которой он никогда не рассказывал, не был хвастуном. Сложил платок, засунул его обратно в карман и, вытянув руки в стороны ладонями вверх, продемонстрировал божественное равновесие мира. — Маленькое доброе дело здесь, — отец немного опустил левую ладонь, — маленькое воздаяние тут. — Его правая ладонь будто поникла под тяжестью почти невесомого воздаяния. — Большая жертва — большое воздаяние! — сказал он, и обе его руки опустились, а я всей душой возжелала этой сладкой тяжести добра, которую отец взлелеял на своих ладонях.

Потом он потер руки и произнес:

— Господь ждет от нас, чтобы мы просто проливали свою часть пота за щедрые дары жизни, Лия.

Отец снова взялся за тяпку и продолжил вскапывать и рыхлить маленький квадрат своей власти над джунглями, набросившись на работу с такой мускульной силой, что, разумеется, должно было, причем скоро, появиться столько помидоров и бобов, что они будут лезть у нас из ушей. Я знала: Божии весы громадны и идеально точны, мне они представлялись увеличенной копией тех, что стояли на прилавке мясника в вифлеемском «Пигли-Вигли». Я поклялась усердно работать во славу Его, превзойдя всех остальных в своем ревностном служении делу преображения этой земли во имя Господа. Вероятно, когда-нибудь я покажу всей Африке, как надо выращивать урожай! Без единой жалобы я ведро за ведром таскала воду из большой оцинкованной ванны, стоявшей возле крыльца. Папа смачивал землю, прежде чем взрыхлять ее тяпкой, чтобы поднималось меньше этой ужасной пыли. Красная глина высыхала на его брюках, как кровь зарезанного животного. Идя вслед за ним, я находила оторванные головки множества мелких ярко-оранжевых орхидей. Одну я поднесла к глазам. Она была нежной и необычной: с выпуклым желтым язычком и бордовым крапчатым горлышком. Никто никогда не сажал эти цветы, уверена, и не собирал тоже, это от начала до конца была работа Его самого. Наверное, Он не очень верил в способность человечества довести дело до конца в тот день, когда создал цветы.

Мама Беква Татаба — маленькая, черная как смоль женщина — наблюдала за нами. Плечи у нее торчали, как крылья, огромный белый эмалированный таз каким-то чудом неподвижно покоился на голове, несмотря на то, что она быстро поводила ею справа налево. Работой мамы Татабы, как мы с удивлением узнали, было жить с нами и получать небольшое жалованье за то, чтобы выполнять те же обязанности, какие она выполняла для нашего предшественника по килангской миссии, брата Фаулза. Вообще-то он оставил нам двух жильцов: маму Татабу и попугая по имени Мафусаил. Обоих учил английскому языку и, судя по всему, еще много чему, потому что воспоминания о нем были окутаны тайной. Из подслушанных мною разговоров родителей о брате Фаулзе я поняла, что тот вступал в нетрадиционные отношения с местными людьми и еще он был янки. Я слышала, как они упоминали, что он был нью-йоркским ирландцем, а это свидетельствует о многом: те печально известны как паписты-католики. Папа нам объяснил, что брат Фаулз, совсем сойдя с ума, вступал в брачные связи с местными.

Вот почему Союз миссионеров в конце концов и позволил нам сюда приехать. Вначале они оскорбили папу, ответив отказом, даже после того как вифлеемский приход собрал специальную десятину, чтобы послать нас сюда на целый год для окропления местных именем Иисуса. Но больше никто не согласился занять пост в Киланге, а Андердауны потребовали, чтобы это был кто-то уравновешенный и с семьей. Ну вот, мы — семья, а наш отец уравновешен, как пень. Тем не менее Андердауны настаивали, чтобы продолжительность миссии ограничивалась одним годом, — это, мол, срок, недостаточный, чтобы полностью (видимо, можно только частично) сойти с ума, даже если все пойдет плохо.

Брат Фаулз провел в Киланге шесть лет. Это, если подумать, действительно достаточно долго для любого вида вероотступничества. Трудно сказать, как он мог повлиять за это время на маму Татабу. Однако мы нуждались в ее помощи. Она носила воду из реки, чистила и зажигала керосиновые лампы, колола дрова, разжигала огонь в кухонной печи, ведрами забрасывала золу в дыру уборной, а в перерывах между более тяжелыми работами убивала змей. Нам с сестрами мама Татаба внушала благоговение, но мы еще не совсем к ней привыкли. Один глаз у нее был слепой. Он напоминал яйцо, у которого желток лопнул и размешался. Пока мама Татаба стояла возле нашего будущего огорода, я пялилась на ее мертвый глаз, а она — на моего папу.

— Это для чего вы тут копаете? Собираете червей? — спросила она, слегка покачав головой и продолжая наблюдать за папиной работой взглядом, который он называл «острым одноглазым прожектором». Эмалированный таз на ее голове даже не качнулся — как огромная парящая корона.

— Мы культивируем землю, сестра, — ответил он.

— Вон то дерево, брат, оно кусается, — произнесла она, указывая узловатой рукой на маленькое дерево, какое папа выкорчевывал со своего огородного участка. Белая жидкость сочилась из рассеченной коры. Он вытер ладони о брюки.

— Ядовитое дерево, — уныло добавила она, с нисходящей интонацией, словно все деревья ей опостылели.

Папа снова промокнул лоб и принялся рассказывать притчу об одном горчичном зернышке, упавшем на бесплодную почву, и другом, упавшем на почву плодородную. Я вспомнила яркие остроносые бутылочки с горчицей, мы в изобилии потребляли ее с венскими сосисками на церковных ужинах — там, далеко-далеко от всего, что когда-либо доводилось видеть маме Татабе. Делом папиной жизни, специально для него созданным, было нести слово Божие в такие места, как это. Мне хотелось обнять его жилистую шею и погладить по растрепанным волосам.

Мама Татаба показала на красную глину.

— Нужно делать горбы.

Папа стоял на своем, высокий, как Голиаф, и чистый душой, как Давид. Тонкая пленка красной пыли покрывала волосы, брови и край мощного подбородка, придавая ему вид человека жестокого, что совсем не соответствует его характеру. Он провел своей большой ладонью по виску, где волосы были подстрижены коротко, потом по взъерошенной шевелюре, где мама оставляла их более длинными. При этом продолжал глядеть на маму Татабу с христианским смирением, мысленно формулируя ответ.

— Мама Татаба, — наконец сказал он, — я возделываю землю с тех пор, как научился ходить следом за отцом.

Что бы он ни говорил, даже что-то совсем простое насчет машины или починки водопровода, у него все облекалось в выражения, какие можно было истолковать как духовное наставление.

Плоской голой ступней мама Татаба лягнула землю и посмотрела на нее с отвращением.

— Тут ничего не вырастет. Нужно делать горбы, — объявила она и, развернувшись на пятках, пошла в дом помогать нашей маме обрызгивать пол разведенным в воде средством, чтобы убить личинки глистов.

Я была потрясена. В Джорджии я видела людей, которых папа сердил или даже пугал, но чтобы кто-нибудь относился к нему с пренебрежением — никогда.

— Что она имеет в виду под «делать горбы»? — спросила я. — И почему думает, будто дерево может тебя укусить?

Он не выказал и намека на беспокойство, хотя волосы вспыхнули от луча дневного солнца, будто загорелись.

— Лия, наш мир исполнен тайны. — Таков был его ответ.

Среди африканских тайн были те, что сразу себя обнаруживали. На следующее утро папа проснулся с ужасной сыпью на руках — предположительно от дерева, которое кусается. Даже его правый, здоровый глаз, вокруг которого он вытирал пот, заплыл так, что совсем не открывался. Желтый гной сочился из исполосованной шрамами кожи. Когда мама смазывала ему раны, он рычал от боли. Сквозь закрытую дверь их спальни мы слышали, как папа кричал:

— Нет, ты скажи, откуда это? О Господь всемогущий, Орлеанна! Почему на меня обрушилось это проклятие, если такова была воля Божья — возделать эту землю!

Дверь со стуком распахнулась, и папа вылетел из спальни. Мама бежала за ним с бинтами, но он грубо отмахнулся от нее, выскочил на крыльцо и стал нервно расхаживать по нему. Вскоре он вернулся и позволил ей полечить его. Маме пришлось обернуть руки отца чистыми тряпочками, прежде чем он смог взять в них вилку или Библию.

Сразу после молитвы я пошла посмотреть, как там растет наш огород, и была поражена, увидев, что мама Татаба подразумевала под «горбами». Они напоминали могильные холмы, длина и ширина которых соответствовала средним размерам покойника. Она за одну ночь переделала наш огород, устроив на нем восемь аккуратных погребальных холмов. Я побежала за папой, он явился быстро, как будто я обнаружила гадюку, которую следовало немедленно обезглавить. К тому времени он кипел от раздражения. Потом долго и мучительно щурил свой больной глаз, чтобы различить место, на каком находился наш огород. А после этого мы вдвоем молча снова сгладили его, сделав плоским, как Великие равнины. Я орудовала тяпкой, щадя папины пострадавшие руки, указательным пальцем проводила длинные прямые борозды, и мы бросали в них наши драгоценные семена. В конце каждой борозды втыкали насаженный на палку яркий пакетик, чтобы знать, где что посеяно: кабачки, бобы, тыквы для Хэллоуина…

Через несколько дней, как только папа вновь обрел самообладание и оба глаза, он заверил меня, что мама Татаба не хотела разрушить наш показательный огород. Существуют местные традиции, сказал он. В нашем служении нам понадобится терпение.

— Она просто по-своему пыталась помочь, — объяснил он.

Вот что я больше всего люблю в папе: как бы плохо ни оборачивались дела, он в конце концов найдет в себе милосердие, чтобы успокоиться и простить. Люди считают его излишне суровым и наводящим страх, но это потому лишь, что он наделен даром проницательности и душевной чистоты. Отец был избран для жизни-испытания, как Христос. Поскольку он первым видит пороки и грехи, ему и приходится выносить приговор. И в то же время отец готов признать, что в душе каждого грешника живет стремление к спасению. Я знаю, что скоро, когда лучше постигну тайну Духа Святого, заслужу его искреннее одобрение.

Не всем дано это видеть, но у моего папы сердце такое же большое, как руки. И он очень мудрый. Он никогда не был одним из тех неотесанных священников, которые призывают пороть детей и поощряют всякие предрассудки. Мой папа верит в просвещение. В детстве он сам научился читать Библию на иврите, а перед тем как отправиться в Африку, заставлял нас изучать французский, чтобы приносить пользу нашей миссии. Отец уже побывал в очень многих местах, включая другие заморские джунгли, на Филиппинах, где участвовал во Второй мировой войне и был ранен. Так что он может позаботиться обо всем.

Рахиль

К нашему конголезскому пасхальному воскресенью обновок для девочек Прайсов не предвиделось, это уж как пить дать. Мы топали в церковь в своих старых туфлях и платьях, в которых ходили и во все наши африканские воскресенья. Никаких, разумеется, белых перчаток. И прихорашивания, потому что единственным зеркалом в доме было мое ручное зеркальце в оправе под слоновую кость, привезенное из дома, и мы вынуждены были им пользоваться. Мама поставила его на столе в гостиной, прислонив к стене, и мама Татаба каждый раз, проходя мимо, взвизгивала, будто ее змея укусила. Итак, пасхальное воскресенье в перепачканных землей полуботинках на низком каблуке — чудесный вид! Что касается моих сестер, то, надо заметить, им это безразлично. Руфь-Майя — из тех, кто и на собственные похороны надела бы закатанные джинсы «Блю белл», близняшкам тоже всегда было безразлично, как они выглядят. Они так насмотрелись друг на друга еще до рождения, что всю оставшуюся жизнь готовы ходить мимо зеркал.

Кстати, об одежде. Видели бы вы, в чем ходят конголезцы! Дети — во всякой всячине из баптистской благотворительной помощи, а то и вовсе ни в чем. Цветовые сочетания — не здешний конек. Взрослые мужчины и женщины, похоже, полагают, что красная клетка и розовый цветочный рисунок прекрасно дополняют друг друга. Женщины носят канги из одной ткани, а поверх них оборачиваются другой. Никаких джинсов или брюк — ни при каких условиях. Груди, заметьте, могут развеваться на ветру, а вот ноги должны быть спрятаны, это — совершенно секретно! Когда мама вышла из дома в черных брюках-капри, они глазели на нее с открытыми ртами. Один мужчина из-за этих маминых брюк врезался в дерево прямо перед нашим домом и выбил себе зуб. Женщины должны одеваться все одинаково. Но мужчины — о, это целая прорва вариантов одежды разных цветов. Некоторые надевают длинные рубахи из тех же тканей с цветочным рисунком, какие носят женщины, или наматывают на себя рулон материи, перекидывая его через плечо, — в стиле «Геркулес». Носят рубашки на пуговицах в американском духе с шортами грязно-серых или тускло-коричневых тонов. Мужчины помельче даже щеголяют в нижних рубашках с детским рисунком, и никто, похоже, не видит в этом ничего странного. Тот, кто выбил зуб, был в фиолетовом, с металлическими пуговицами, наряде, который напоминал выкинутую на помойку униформу какого-нибудь швейцара. Что же касается аксессуаров, то не знаю, с чего и начать. Популярны сандалии из автомобильных покрышек. А также допотопные броги с загнутыми мысами, черные резиновые галоши без застежки, хлопающие на ходу, или ярко-красные резиновые шлепанцы, или босые ноги — причем все это может сочетаться с любой перечисленной одеждой, а также с солнцезащитными очками, простыми очками, шляпой, непокрытой головой — с чем угодно, даже с вязаной шерстяной шапкой с пумпоном на макушке или женским ярко-желтым беретом. Все эти чудеса — и еще много чего — я видела собственными глазами. Отношение к одежде такое: если у тебя это есть, почему бы не надеть? Многие мужчины ходят по своим ежедневным делам, вероятно, готовясь к неожиданной снежной буре, а другие надевают на себя шокирующе мало: пара шортов, и все. Когда смотришь вокруг, создается впечатление, будто эти мужчины собрались на разные вечеринки, каждый на свою, а потом вдруг их согнали в одно вместо.

Вот таким пасхальное воскресенье было в нашей церкви. Впрочем, и сама церковь едва ли предназначалась для кринолинов и лакированной обуви. Стен практически не было. Птицы могли свободно залететь сюда и принять твои волосы за свое гнездо. Папа соорудил алтарь из пальмовых листьев, он выглядел вполне претензабельно, в деревенском стиле, но на полу все равно были угли и обгоревшие круги от костра, который нам устроили в первый день в качестве праздничного приветствия. Они вызывали неприятные ассоциации с Содомом, Гоморрой и тому подобным. Я до сих пор давлюсь при воспоминании о козьем мясе. Я его тогда так и не проглотила. Целый вечер продержала во рту и выплюнула по дороге домой.

Ну ладно, пришлось обойтись без нового платья. Но мне даже не разрешалось пожаловаться на это — догадайтесь почему. Это вообще-то не было настоящей Пасхой. Мы явились сюда прямо в разгар лета, задолго до ближайшего праздника. Папа был разочарован данным обстоятельством, пока не сделал поразительного для века высоких скоростей открытия: дни и месяцы для людей в этой деревне ровным счетом ничего не значат. Они не отличают воскресенья от вторника, пятницы или скончания века! Считают только до пяти, потом наступает базарный день, а затем все начинается сначала. Один мужчина из папиной паствы признался ему: их всегда озадачивало в христианах то, что у них вместо базарного дня — постоянно церковные. Это нас, конечно, рассмешило. В общем, папа ничего не терял, установив собственный календарь и полагаясь на него. Пасха — Четвертого июля. А почему бы нет? Он объяснил, что ему нужна исходная точка, чтобы запустить работу церкви.

Наша поддельная Пасха была пышным празднеством, организованным папой и всеми, кто был готов поддержать его энтузиазм. Пока, в течение первых недель нашего пребывания в Киланге, посещаемость церкви характеризовалась почти полным отсутствием прихожан. Поэтому папа замышлял это торжество как впечатляющий старт последующего взлета. Четверо мужчин, включая того, что в униформе швейцара, и какого-то одноногого, исполняли роли солдат и несли настоящие копья. (Женщины службы практически не посещали, и залучить их в исполнители возможным не представлялось.) Сначала мужчины желали, чтобы кто-нибудь играл роль Иисуса и восставал из мертвых, однако папа этому воспротивился принципиально. Тогда они просто оделись наподобие римских стражников и стояли вокруг могилы, хохоча от своей языческой радости, что им удалось убить Бога, а во втором акте прыгали вокруг нее, демонстрируя великое смятение оттого, что нашли камень отваленным от входа в пещеру.

Мне не хотелось смотреть на этих мужчин, участвующих в представлении. Начать с того, что мы не привыкли к африканской расе, поскольку там, у нас дома, ее представители держались в своих районах города. Но здесь, естественно, все было «их районом». К тому же участники данного торжества доводили все до предела. По-моему, не так уж нужно подчеркивать свою африканскость. На их черных руках было множество стальных браслетов, вокруг талии кое-как заткнуты свободные, развевающиеся полотнища ткани. (Даже у того, на деревянной ноге!) Они вбежали, вернее, припрыгали в церковь, неся те же тяжелые копья, какими в последующие дни недели будут убивать животных. Мы знали, что они это делают. Каждый день их жены подходили к нашему дому с целыми оковалками чего-то, убитого не более десяти минут назад, — еще кровь не перестала капать. Предполагаю, по папиному замыслу, к окончанию великой миссии его дети должны были научиться есть мясо носорога. Антилопье уже более-менее стало нашим хлебом насущным. Нам начали приносить его с самой первой недели. Мама Татаба торговалась с женщинами перед входом, а затем возвращалась к нам, воздев кверху, как боксер-чемпион, тощие руки, в которых держала наш обед. Господи, разбудите меня, когда все это закончится! Затем она топала в кухонный домик и разводила такой гигантский костер в железной печке, что ее можно было принять за стартовую площадку космической ракеты, только что запущенной с мыса Карниверал[14]. Мама умеет приготовить все что угодно, живое или мертвое, но обезьяну с мертвой полуулыбкой на губах — хвала Небесам — все-таки отвергла. Она попросила маму Татабу ограничиться тем, что меньше напоминает нам подобных.

В общем, когда мужчины с испачканными кровью копьями прыгали по проходу, рассекавшему пополам наше пышное пасхальное торжество, это, безусловно, являло собой прогресс, однако не было тем, на что папа надеялся. Он рисовал в своем воображении крещение. Весь смысл июльской Пасхи состоял в призыве к покаянию, после него веселая процессия, с детьми, одетыми во все белое, должна была проследовать к реке для крещения. Папа стоял бы по пояс в воде, как Иоанн Креститель, с простертой рукой, и во имя Отца и Сына и Святого Духа погружал бы их под воду, одного за другим. Реке предстояло до краев заполниться очистившимися душами.

Вдоль деревни протекает ручеек с маленькими заводями, в нем люди стирают одежду и из него берут воду для питья, но он даже отдаленно не так глубок и широк, как требуется для подобающего эффекта крещения. Папе нужна была широкая Куилу, не меньше. Я точно знала, как он представлял церемонию. Зрелище должно было быть действительно впечатляющим.

Мужчины сказали: нет, этого не будет. Женщины, по слухам, были так настроены против макания в реку, что в тот день держали детей как можно дальше от церкви. Задуманные папой драматические моменты торжества большей частью килангцев оценены не были. Притом что мы с сестрами, мама и мама Татаба были единственными присутствовавшими особами женского пола, а мужчины, способные ходить, были заняты в пьесе, гораздо большая, чем хотелось бы, часть аудитории либо предавалась мечтам наяву, либо разглядывала содержимое собственных ноздрей.

Вместо крещения папа заманил людей как можно ближе к реке старым испытанным способом: церковным ужином. Мы устроили пикник на берегу Куилу, которая сильно пахла тиной и дохлой рыбой. Семьи, которые не переступали порога церкви, где, кстати, за неимением двери никакого порога не было, сочли возможным присоединиться к нему. Естественно, поскольку значительную часть еды принесли мы. Видимо, они принимают нас за коллективного Санта-Клауса: каждый день дети приходят к нам просить еду и вещи, а мы сами бедны, как церковные мыши! Одна женщина, которая пыталась продать нам самодельные плетеные корзины, заглянула в дверь, увидела ножницы и без церемоний попросила отдать их ей! Только представьте эту наглость!

Итак, все чинно явились на пикник: женщины с головами, замотанными набивной тканью, как деньрожденные подарки, дети в том, что нашлось, — да и то наверняка лишь ради нас, после того как папа вспылил из-за местного дресс-кода, — но почему-то они все равно выглядели голыми. Многие женщины принесли и своих новорожденных — крошечные желтовато-коричневые сморщенные существа в огромных тюках, навороченных из кусков материи и одеял, и даже в малюсеньких шерстяных шапочках — и это при такой-то жаре! Полагаю, для того, чтобы показать, как они ими дорожат. Посреди всей этой пыли и грязи, в отсутствие хотя бы чего-нибудь нового и яркого, новорожденный воспринимался как большое событие.

Разумеется, все глазели на меня, как они это делают всегда. Я — самая блондинистая из блондинок. У меня сапфирово-синие глаза, светлые ресницы и платиновые волосы до пояса. Они такие тонкие, что приходится пользоваться шампунем «Брек» со специальной формулой, и я даже думать не хочу о том, что будет, когда закончится единственная бутылка, которую папа позволил взять с собой. Что же мне тогда, отбивать волосы камнем, как делает мама Татаба, стирая наше белье? Восхитительно! Конголезцы по собственной инициативе вряд ли способны произвести что-нибудь для волос — половина из них вообще лысые, как жуки, даже девушки. Как-то не по себе делается, когда видишь уже довольно взрослую девочку в пышном платье и совсем без волос на голове. В результате они так завидуют моим волосам, что нередко подходят и дерзко дергают их. Удивительно, но мои родители спускают им это. Порой они бывают такими строгими, что с равным успехом можно было бы быть дочерью какого-нибудь коммуниста, но когда доходит до чего-то, на что ты действительно хотел бы, чтобы они обратили внимание… Ну, что поделаешь? Вероятно, родительская мягкотелость теперь норма.

Пасхальный пикник на Четвертое июля тянулся целую вечность, как нескончаемый конголезский день. Берег реки, хотя издали смотрится живописно, оказывается вовсе не таким приятным местом, стоит лишь к нему приблизиться: осклизлые вонючие берега, опоясанные спутанными зарослями кустов с кричаще оранжевыми цветами, такими огромными, что, если бы вы попробовали заткнуть один из них за ухо, как актриса Дороти Ламур, выглядели бы так, будто на ухе у вас висит меламиновая[15] супница. Куилу — не то что река Иордан, широкая и прохладная. Куилу — ленивая река, теплая, как вода в ванне, и говорят, что крокодилы ворочаются в ней, словно бревна. Противоположный берег тоже не кисельный, там вонючие джунгли простираются в дрожащем мареве так далеко, как далека теперь память о пикниках, какие устраивали в Джорджии. Я закрыла глаза и представила содовую воду в удобной одноразовой банке. Мы ели жареных кур, от начала — с отлова и отрубания голов — до конца приготовленных нашей мамой по южному рецепту. Это были те самые куры, за которыми Руфь-Майя гонялась по дому утром, до посещения церкви. Мои сестры хандрили, а я радостно грызла куриную ножку! Учитывая мою ситуацию, я не была расположена тревожиться по поводу разных аспектов смерти на этом пикнике. Просто была благодарна за любимый вкус хрустящей курочки, которая связывала эту ползучую жужжащую жару с настоящим летом.

Куры явились для нас еще одним сюрпризом, наряду с мамой Татабой. Когда мы приехали, нас ждала целая стая черно-белых пестрых кур. Они вырывались из курятника, рассаживались на деревьях и вообще везде, потому что после отъезда брата Фаулза, в промежутке между миссиями, научились находить себе укромные местечки, нести яйца и высиживать потомство. Деревенские жители хотели помочь нам, отловив и съев часть кур до нашего приезда, но, уверена, мама Татаба отгоняла их палкой. Идея пустить часть птиц на то, чтобы накормить деревню в порядке задабривания, принадлежала маме. В день пикника она уже на рассвете принялась убивать и жарить кур. А во время самого пикника двигалась сквозь толпу, раздавая куриные голени и бедра детям, которые были на седьмом небе от счастья, облизывали пальцы и распевали гимны. Несмотря на то, что мама, как рабыня, целое утро простояла над раскаленной плитой, папа едва ли заметил, как она расположила к себе сборище. Его мысли витали за два миллиона миль отсюда. Он стоял, уставившись на реку, где никто не собирался подвергнуться окунанию. По воде проплывали лишь большие «матрасы» из спутанных растений, по которым на тощих лапах важно расхаживали птицы, несомненно, воображавшие себя царицами мира.

Я очень сердилась на папу — прежде всего за то, что он нас сюда привез. Но было ясно, что папа и сам сильно расстроен. Когда он что-то вбивает себе в голову, готовьтесь к тому, что он это осуществит. Пикник был праздником, однако не таким, каким папа его задумал. С религиозной точки зрения он не имел никакого смысла.

Руфь-Майя

Если человек голодает, почему у него такой большой живот? Не понимаю.

Детей тут зовут Тумба, Бангва, Мазузи, Нсимба и другими подобными именами. Один из них чаще всего приходит к нам во двор, его имени я вообще не знаю. Он приблизительно того же возраста, что и мои сестры, но на нем нет ничегошеньки, кроме старой серой рубахи без пуговиц и висящих мешком серых подштанников. У него огромный круглый живот с пупком, торчащим, как черный стеклянный шарик. Я узнаю́ его по рубахе и подштанникам, а не по пупку. Пупки у них у всех одинаковые. Я думала, что они толстые, но папа сказал, что это не так. Они очень голодные и не получают витаминов. И все равно Бог сделал их такими, что они выглядят толстыми. Наверное, это им за то, что они — племя Хама.

Одна из них — девочка, потому что на ней платье. Оно ярко-красное в клетку и разорвано на груди так, что один сосок торчит наружу, но она так и бегает в нем, будто ничего не замечает. У нее и туфли есть. Раньше они были белыми, а сейчас стали цвета грязи. Здесь все белое перестает быть белым. Даже белый цветок на кусте какой-то тусклый.

Я привезла с собой только две игрушки: ершик для чистки трубки и плюшевого обезьяна. Обезьяна уже нет. Я оставила его на веранде, а когда вышла на следующее утро, его уже не было. Кто-то из детей украл его, это большой грех. Папа сказал, чтобы я простила их, поскольку они не ведают, что творят. А мама объяснила, что это и грехом-то назвать нельзя при такой нужде, как у них. В общем, я теперь не знаю, было это грехом или нет. Но я, конечно, разозлилась, и у меня случился приступ. И я нечаянно написала в штаны. Моего обезьяна звали святой Матфей.

Взрослых мужчин-конголезцев называют папа Такой-то. Тот, которого зовут папа Ундо, у них главный. Он одевается полностью: кошачьи шкуры, шляпа и все такое. Папе пришлось сходить к нему, чтобы заплатить долг дьяволу[16]. А все женщины — мамы Такие-то, даже если у них нет детей. Как мама Татаба, наша кухарка. Рахиль называет ее мама Тейтер Тотс[17]. Только она их не готовит. Жаль.

Женщина, живущая в маленьком домике рядом с нами, это мама Мванза. Когда-то у нее загорелась крыша, упала и сожгла ей ноги, но остальное сохранилось. Это случилось много лет назад. Мама Татаба рассказывала про это нашей маме в кухне, а я услышала. Они не разговаривают о неприятных вещах в присутствии моих сестер, а я могу слушать долго-долго, пока беру банан и чищу его. Мама Татаба вешает огромную банановую семью высоко в углу, чтобы пауки-тарантулы, которые любят устраивать себе дом внутри, могли входить и выходить, когда им вздумается. Я сидела на полу тихо-тихо и чистила банан, как делал бы святой Матфей, если бы был настоящей обезьяной и его бы не украли, и слышала, как они разговаривали об этой женщине, которая загорелась. Крыши горят, потому что сделаны из палок и соломы, как у трех поросят. Волк может разозлиться, дунуть и свалить дом. Даже наш, хотя он надежнее других, однако все равно не кирпичный. Ноги у мамы Мванзы сгорели не совсем, но похоже, как будто она сидит на подушке или еще на чем-то, завернутом в мешок. А передвигаться ей приходится на руках. У нее внутренняя сторона ладони выглядит как пятка, только с пальцами. Я туда пошла и хорошенько рассмотрела ее и девочек, совсем без одежды. Она была очень добра и дала мне пососать кусочек апельсина. Мама не знает.

Мама Мванза едва не сгорела до смерти, но потом ей стало лучше. Моя мама говорит, что бедной женщине не повезло, поскольку теперь ей приходится заботиться о муже и семерых или восьмерых детях. Им безразлично, что у нее нет ног. Для них она просто мама и — где обед? И остальным конголезцам тоже наплевать. Они даже не притворяются, она для них — обычный человек. Они и глазом не моргнут, когда мама Мванза ковыляет мимо на руках, направляясь в поле или к реке постирать вместе с другими женщинами, работающими там каждый день. Все вещи она несет в корзине на голове. Корзина такая же большая, как мамин белый бак для грязного белья там, дома, и всегда кажется, будто там у нее тысяча вещей. Когда ковыляет по дороге, никто даже не расступается. Другие женщины тоже носят корзины на головах, так что на маму Мванзу никто не пялится.

На кого они пялятся, так это на нас. А больше всего на Рахиль. Сначала мама с папой считали, что Рахили пойдет на пользу, если ее щелкнуть по носу разок-другой. Папа сказал маме: «Девочка не должна думать, будто она лучше других, потому что у нее волосы светлые, как шерсть у белого кролика». Я передала это Лие, и она громко хохотала. Я тоже блондинка, но не как белый кролик. Мама называет меня «клубничной блондинкой». В общем, надеюсь, меня не будут щелкать по носу разок-другой, как Рахиль. Клубнику я люблю больше всего на свете. Кролика можно держать в доме как домашнее животное, а можно и съесть. Бедная Рахиль! Каждый раз, когда она выходит из дому, конголезские дети бегут за ней по дороге, догоняют и дергают за длинные белые волосы, желая посмотреть, не снимаются ли они. Порой так делают даже взрослые. Наверное, у них это нечто вроде охоты. Лия сказала мне, мол, они не верят, будто это настоящие волосы, и думают, что она что-то странное наматывает на голову вместо волос.

Еще Рахиль жутко обгорает. Я тоже обгораю, однако не так, как она. Любимый цвет у Рахили розовый, и это хорошо, ведь теперь она и сама розовая. Папа говорит, что каждой молодой женщине следует учиться смирению и Бог для каждой выбирает свой особый способ.

А мама возразила: «Неужели обязательно смотреть на нас как на ошибку природы?»

Рахиль всегда была принцессой, а теперь она — ошибка природы. Ада была единственной из нас, с кем что-то было не так. Но здесь никто не пялится на Аду, разве что совсем чуть-чуть, поскольку она белая. Всем безразлично, что у нее половина тела плохая, потому что у них есть свои дети-инвалиды, или безногая мама, или один слепой глаз. Выгляни за дверь и увидишь, что мимо проходит кто-нибудь, у кого чего-нибудь недостает, но их это ничуть не смущает. Они дружелюбно помашут тебе обрубком, если он у них есть.

Поначалу мама ругала нас, если мы глазели и показывали пальцами на людей, и постоянно шипела: «Девочки, неужели я должна каждую минуту напоминать вам, чтобы вы не пялились?» Теперь мама и сама смотрит на них. Порой она говорит нам или, может, себе: тетя Зинзана — это та, у кого нет пальцев. Или: маму Нгузу я узнаю́ по опухоли с гусиное яйцо под подбородком.

А папа замечает: «Они живут во тьме. С искалеченными телами и душами, не представляю, как их можно исцелить».

Мама отвечает: «Ну, вероятно, у них другой взгляд на свои тела?»

Папа считает, что тело — храм. У мамы иногда появляется этот особый голос: она не то чтобы огрызается, но почти. Вот она шьет занавески из платяной ткани, чтобы на нас не глазели в окна, и у нее во рту булавки. Мама вынимает их изо рта и произносит: «Здесь, в Африке, этот храм вынужден каждый день проделывать бог знает какую уйму работы, Натан. Тут им приходится пользоваться собственными телами так, как мы дома пользовались разными вещами, — например, одеждой или садовыми инструментами. Если вы, сэр, протираете ткань своих брюк на коленях, то они вынуждены протирать собственные колени! — Папа сурово смотрит на маму за то, что она ему возражает. — Вот так-то, сэр, мне это представляется. Таковы мои наблюдения. По-моему, их тела просто изнашиваются, как наши вещи».

На самом деле мама не огрызалась. Она называет отца «сэр», как называет нас «сладкая» или «милая», стараясь быть ласковой. И все же. Если бы я так ему ответила, он бы заявил: «По лезвию ходите, юная леди». Папа собирался и маме ответить нечто подобное. Он размышлял об этом, стоя в проеме входной двери, солнце с трудом пробивалось внутрь, обтекая его со всех сторон. Папа такой большой, что занимал почти весь проем, а голова почти касалась притолоки. Мама, сидевшая за столом, снова принялась за шитье.

Вскоре отец произнес:

— Орлеанна, человеческое тело гораздо более ценно, чем пара брюк из «Сирса и Робака». Надеюсь, ты понимаешь разницу. — Он взглянул на нее, и его зрячий глаз сделался злым. — Уж ты-то как никто другой.

Она покраснела и заметила:

— Даже ценная вещь со временем изнашивается. Учитывая, чему им тут приходится противостоять, вероятно, это и не такая плохая для них жизненная позиция. — Мама опять взяла в рот булавки, чтобы ничего больше не говорить.

Отец молча отвернулся и вышел. Не любит, когда ему перечат. А если бы это была я — о Боже! Этот ремень для правки бритвы так обжигает — ложишься в постель, а ноги исполосованы, как кожа у зебры.

Я вам скажу, что́ папа протер до крайности: свое старое зеленое кресло-качалку у нас в гостиной, когда мы жили в Вифлееме, штат Джорджия. На нем образовалась белая проплешина в форме его зада. И никто, кроме отца, в этом кресле не сидел. А он всегда сидел по вечерам и читал. Изредка он зачитывал нам вслух истории из Священного Писания. Я расчесывала свои ссадины и думала о комиксах, а не об Иисусе, и Он это видел. Но Иисус меня любит, и одно я знаю точно: никто не имеет права сидеть в кресле-качалке, кроме папы.

Мама сообщила, что в нашем доме в Вифлееме живет другой человек с женой и двумя маленькими дочерьми. На время нашего отъезда он будет священником вместо папы. Надеюсь, они помнят про папино кресло, потому что, если на нем кто-нибудь будет сидеть, тогда помилуй их Бог. Они свое получат.

Ада

В этом не было ничего ни дьявольского, ни божественного; просто оно распахнуло тюремные двери моего сознания, и то, что находилось за ними, вырвалось наружу, как пленники города Филиппы. Так я чувствую. Жизнь в Конго распахнула двери моего внутреннего самоощущения и выпустила наружу всех тамошних скверных испорченных Ад.

Чтобы позабавить мою порочную Аду, я, когда мы делали домашние задания, написала по памяти цитату на маленьком треугольном листке бумаги и передала его Лие с вопросом: «Из какой книги Библии?» Сестра мнит себя папиной первой ученицей в вопросах, касающихся Библии. Ученица-звезда. Мисс Учеда прочитала цитату, торжественно кивнула и написала внизу: «Евангелие от Луки. Какой стих — не помню».

Ха! Я умею хохотать, как сумасшедшая, внешне даже не улыбаясь.

Это цитата из «Странной истории доктора Джекила и мистера Хайда», которую я перечитывала много раз. Меня непреодолимо влекут темные желания доктора Джекила и скрюченное тело мистера Хайда.

До отъезда из Вифлеема я успела прочитать в его мрачных библиотеках «Путешествие пилигрима» Джона Баньяна, «Потерянный рай» Джона Милтона (там сюжетные линии слабее, чем в «Докторе Джекиле») и много других книг, о чем папа понятия не имел, включая стихи мисс Эмили Дикинсон, а также «Гротески и арабески» Эдгара Аллана По. Я обожаю мистера По и его Ворона-предсказателя: «Никогда!» — «Ад Гокин!»

Заметила мама, сказала, что это дурные книги, и начала нам с Лией вслух читать псалмы и разную «семейную классику». У мамы языческое отношение к Библии. Она любит повторять такие фразы, как «Окропи меня иссопом»[18], или «Множество тельцов обступили меня; тучные Васанские окружили меня»[19] или «…и ты снял с меня вретище и перепоясал меня веселием»[20]. Похоже, не будь она обременена высокой миссией материнства, бегала бы по полям во вретище, в поисках иссопа, среди тучных тельцов. Особенно мама была озабочена нашим с Лией статусом особых детей. Когда мы поступали в первый класс, нас экзаменовала старая дева директриса Вифлеемской начальной школы мисс Лип. Она объявила, что мы одаренные: Лия — поскольку легко набрала поразительное число баллов за тесты на чтение-понимание, а я — по ассоциации, ведь предполагалось, что у меня такой же мозг в той мере, в какой работают его неповрежденные части. Для мамы это стало шоком; до этого момента она не помышляла для нас об образовании, превышающем названия диких растений, растущих вдоль канав, по которым мы брели босиком (когда испепеляющий папин взгляд не был направлен на нас: «солнце да не зайдет во гневе вашем»[21]) из дома приходского священника в угловой магазинчик. Мое первое воспоминание о маме: она, синеглазая, сама еще девочка, хохоча, лежит в траве, перекатываясь с одного бока на другой, а Рахиль и Лия украшают ее драгоценностями из соцветий лилового клевера. Как только мы с Лией оказались одаренными, все переменилось. Данный вердикт наших учителей будто отрезвил ее, словно Бог назначил ей особую кару. Мама сделалась скрытной и деятельной. Прекратила наши прогулки на природе и взялась за дело, вооружившись читательским билетом в библиотеку.

О секретности она беспокоилась зря. Впервые услышав то, что сказала мисс Лип, папа лишь закатил глаза — будто ему сообщили, что во дворе две собаки насвистывают «Дикси»[22], — и предупредил маму, чтобы она не пренебрегала Божьей волей, ожидая для нас слишком многого.

— Посылать девочку в колледж — все равно что лить воду себе в туфли, — все еще любит он вставить при каждом удобном случае. — Трудно понять, что хуже: видеть, как она вытекает и вода пропадает зря, или как она остается внутри и портит туфли.

В общем, у меня не будет возможности испортить свою кожу колледжем, но я всегда буду обязана мисс Лип тем, что она избавила меня от кучи отбросов, которую представляет собой наша начальная школа. Менее наблюдательный педагог поместил бы Лию в разряд одаренных, а Аду — в спецшколу для монголоидов и всех шестерых сосущих палец и оттягивающих уши детей вифлеемских Кроули, и проторчала бы я там, научившись только оттягивать собственные уши. Быдлоид-гориллоид-монголоид. У меня даже сохранилось дружеское расположение к этому миру с привкусом миндаля.

Сильно расстраивались вифлеемские матроны, наблюдая, как несчастное существо ковыляет в класс впереди их собственных детей, а там великолепно-быстро-ловко решает задачи по математике. В третьем классе я начала в уме подводить итог наших счетов в продуктовом магазине, молча записывать результат на бумажке и вручать его Делме Ройс быстрее, чем она успевала подсчитать общую сумму на кассовом аппарате. Это стало знаменитым аттракционом и всегда собирало множество зрителей. Меня просто притягивали эти звонкие свободные числа, которые следовало призвать к порядку. Никто, похоже, не понимал, что подсчет сумм требует лишь элементарных, основных навыков и концентрации внимания. Поэзия — это сложнее. И палиндромы с их совершенным, доставляющим удовольствие стилем: Аргентина манит негра! Ну и пусть впечатление производят унылые магазинные счета.

Мое хобби — игнорировать награды и собственное превосходство. Я могу читать и писать на французском языке, на котором в Киланге говорят все, прошедшие через школу Андердаунов. Моим сестрам не следует долго тянуть с изучением французского. Способность говорить, как я уже сказала, наряду с остальной жизненной акробатикой можно рассматривать в определенном свете как развлечение.

Когда я заканчиваю читать книгу от начала до конца, я читаю ее снова, от конца до начала. И это получается иная книга, задом наперед, и, читая ее, можно научиться чему-то новому.

Можете соглашаться или нет — ваше дело. Таков другой способ читать книгу, хотя мне говорят, что нормальному мозгу подобное недоступно: онпутсоден отэ угзом умоньламрон отч тяровог емн ятох угинк татич босопс йогурд вокат. Нормальный, как я понимаю, может видеть слова так, как я, только если они достаточно поэтичны: «Но ты тонка, как ноты тон».

Мое собственное имя, как я привыкла думать, Сйарп Нелле Ада. Порой я его так и пишу, не задумываясь, а люди недоумевают. Для них я просто Ада или иногда для моих сестер — жуткая односложная А-и-да[23] — аскар-ида, гн-ида, паних-ида, хлам-ида, об-ида.

Я предпочитаю — Ада, читается туда и обратно, как я люблю. Я — идеальный палиндром. Саван на вас! На обложке блокнота наискосок написала в качестве предупреждения: «Болвана — в лоб!»

Свою сестрицу-близняшку я предпочитаю называть Спящая Лия, потому что с моей половины игрового поля, откуда обычно наблюдаю за ней, она напоминает сонную массу мышц, какой в сущности и является.

Конго — отличное место, чтобы научиться читать одну и ту же книгу много раз. Когда льет сильный дождь и мы на много часов оказываемся пленниками в собственном доме, мои сестры жутко скучают. Однако есть же книги! Звенящие слова на бумажной странице призывают мои глаза потанцевать вместе с ними. Любой другой продерется раз через книгу и тем ограничится, но Ада способна сделать в ней новые открытия, читая туда-сюда.

Когда сезон дождей настиг нас в Киланге, это стало настоящим бедствием. Нас предупреждали, что в октябре следует ждать дождей, однако в конце июля — что не удивило в Киланге никого, кроме нас, — безмятежное небо вдруг разверзлось, обрушив на нас хляби свои. «Льет как из ведра», — говорила мама. Действительно, лило как из ведра, из бадьи, из цистерны. Такой дождевой чумы прежде мы не видели и даже не представляли у нас в Джорджии.

Сидя под карнизом крыльца, наш питомец Мафусаил-Метусела визжал, как человек, тонущий в клетке. Метусела — африканский серый попугай с изящной «чешуйчатой» головой, острым скептическим, как у мисс Лип, взглядом и алым хвостом. Живет во внушительной бамбуковой клетке высотой с Руфь-Майю. Его жилище представляет собой огороженное крепкими рейками треугольное пространство. Давным-давно кто-то выделил ему эти девятнадцать на тридцать шесть дюймов и предоставил в полное распоряжение.

Попугаи славятся своим долголетием, а африканские серые попугаи среди всех на свете птиц — лучшие мастера подражать человеческой речи. Слышал об этом Метусела или нет, но он говорит плохо. Целый день бормочет что-то себе под нос, как дедушка Уортон. В основном произносит что-то невнятное на киконго, но порой выкрикивает нечто бессвязное, как Ворон мистера По, по-английски. В первый дождливый день попугай поднял голову и пронзительно прокричал сквозь рев бури две свои лучшие фразы на нашем языке. Первую голосом мамы Татабы, с повелительной интонацией: «Вставайте, брат Фаулз! Вставайте, брат Фаулз!» А потом низким рокочущим голосом: «Отвали к свиньям, Метусела!»

Преподобный Прайс в свою очередь поднял голову от стола, стоявшего у окна, и отметил слова «отвали к свиньям». Нравственно сомнительный призрак брата Фаулза навис над нами.

— Это, — заявил преподобный, — католическая птица.

Мама оторвала взгляд от шитья. Мы с сестрами заерзали на стульях, ожидая, что сейчас папа назначит Метуселе наказание в виде Стиха.

«Стих» — наше семейное проклятие. Других, счастливых детей могли просто выпороть за их прегрешения, однако нас, девочек Прайс, карали с помощью Библии. Преподобный смотрел на тебя пронзительно и объявлял: «Стих!» Затем медленно, пока ты извивался у него на крючке, писал на листке бумаги, например: «Иеремия 48:18». И тогда прощай на сегодняшний день солнечный свет или Братья Харди[24], потому что ты, бедная грешница, будешь до одурения переписывать своей левой, здоровой рукой Иеремию 48:18 — «Сойди с высоты величия и сиди в жажде, дочь — обитательница Дивона, ибо опустошитель Моава придет к тебе и разорит укрепления твои» — и еще тридцать девять последующих стихов. Сто полных строк будет переписано от руки, поскольку вину твою обличает только последний. В случае с Иеремией 48:18 это стих 50:31 — «Вот. Я — на тебя, гордыня, говорит Господь Бог Саваоф; ибо пришел день твой, время посещения твоего». Только дойдя до этой, сотой строки, ты поймешь наконец, что наказана за грех гордыни. Хотя могла об этом догадаться и раньше.

Порой отец заставляет нас переписывать из Библии «короля Якова», но предпочитает пользоваться американским переводом, куда входят его любимые Апокрифы. Заветное желание преподобного — чтобы все баптисты усвоили Апокрифы.

Кстати, интересно, неужели наш отец настолько хорошо помнит всю Библию, что может с ходу выбрать нужный назидательный стих и сделать обратный отсчет на сто предыдущих? Или просиживает ночи напролет, подбирая стих для каждого вероятного проступка, и складирует эти боеприпасы впрок для своих дочерей? В общем, это впечатляет не меньше, чем устный подсчет итоговой суммы в «Пигли-Вигли». Мы все, особенно Рахиль, живем в страхе перед проклятым Стихом.

Но что касается сквернословия Метуселы в тот первый дождливый день, то, повторю, птицу нельзя было заставить переписывать Библию. Забавно, Метусела был таким же исключением из правил преподобного, как те конголезцы, которых наш папа не мог подчинить себе. Метусела был хитрым маленьким представителем самой Африки, открыто жившим в нашем доме. Более того, он в нем поселился первым.

Мы слушали болтовню попугая, сидя невольными затворницами в доме, неуютно близко к папе. Пять часов наблюдали сквозь ливень за маленькими красными лягушками с длиннющими, как у персонажей комиксов, пальцами на лапах, которые облепляли окна и постоянно прыгали вверх по стенам. Наши всепогодные плащи висели на шести своих крючках; вероятно, они были рассчитаны на любую погоду, кроме этой.

Дом состоит из глинобитных стен и пальмовой соломенной крыши, но отличается от остальных домов в Киланге. Прежде всего, он больше, имеет просторную переднюю комнату и две спальни в глубине, одна из них напоминает больничную палату времен Флоренс Найтингейл, потому что заполнена койками под москитными сетками — для избыточного количества девочек в семье. Кухня — в отдельной хижинке позади главного дома. На расчищенной площадке за нею — уборная, торчит совершенно бесстыдно, несмотря на жуткие проклятия, которыми Рахиль осыпает ее каждый день. Там же неподалеку — курятник. Окна в нашем застеклены, сам он стоит на цементном фундаменте и имеет цементный пол. В остальных домах полы земляные. Мы видим, как женщины часто метут хижины и голые площадки перед ними метлами из пальмовых листьев, и Рахиль со своей обычной злобностью замечает, что подобный пол можно мести хоть до второго пришествия, он все равно никогда не будет чистым. Благодарение Богу и цементу, наша семья от такой безысходности избавлена.

Стол в нашей передней комнате выглядит так, словно найден среди обломков кораблекрушения; и еще есть секретер с убирающейся крышкой (наверное, с того же потерпевшего крушение корабля), за которым папа сочиняет свои проповеди. У секретера деревянные ножки с чугунными «ступнями» в виде куриных лап, в каждой зажат стеклянный шарик, хотя три из них с трещинами, а один вообще потерялся и заменен осколком кокосовой скорлупы, чтобы поддерживать равновесие столешницы. В комнате наших родителей есть и другая мебель: деревянное бюро и старый кабинетный граммофон с неработающими внутренностями. Все это было привезено другими бесстрашными баптистами, побывавшими здесь до нас, правда, трудно понять — как; разве что вообразить некие иные средства передвижения, позволяющие пассажирам иметь при себе более сорока четырех фунтов багажа. Есть у нас обеденный стол и грубо сколоченный кухонный шкаф, набитый купленной на барахолке разномастной коллекцией стеклянных и пластмассовых тарелок и чашек, а также приборов, которых все равно на всех не хватает, поэтому мы, девочки, в процессе еды меняем друг у друга ножи на вилки. В шкафу еще есть старое треснутое блюдо — память о Международной ярмарке в Сент-Луисе, Миссури, и пластмассовая кружка с мышиными носом и ушками. И среди всего этого хлама — безмятежная, как Богородица в хлеву, полном пастухов и покрытого струпьями скота, одна удивительно красивая вещь: большое овальное белое, расписанное нежно-голубыми незабудками блюдо из тонкого фарфора, такого тонкого, что сквозь него просвечивает солнце. Происхождение блюда неизвестно. Если бы это не было кощунством, мы бы ему поклонялись.

Снаружи к дому пристроено длинное тенистое крыльцо, наша мама на свой миссисипский манер называет его верандой. Мы с сестрами обожаем нежиться на нем в гамаках и даже в первый день ливня прятались там. Но ветер гнал косые струи дождя и туда, они поливали стены и бедного Метуселу. Когда его вопли сделались совсем уж невыносимо жалобными, мама с суровым выражением лица внесла клетку в дом и поставила на пол под окном, где попугай продолжил громко выкрикивать свои бессвязные комментарии. В добавку к папизму преподобный, вероятно, заподозрил это шумное существо еще и в скрытой женоподобности.

Перед закатом ливень наконец прекратился. Мир выглядел растоптанным и насквозь промокшим, но мои сестры вырвались из дому, чтобы посмотреть, что оставил нам потоп, визжа, как первые поросята, сбежавшие с ковчега. Низкое облако, висевшее в воздухе, было скоплением миллионов маленьких муравьиноподобных существ. Оно висело прямо над землей, издавая протяжный низкий гул, который наверняка было слышно даже на краю света. Когда мы от них отмахивались, их тельца производили щелкающие звуки. Задержавшись на краю двора, там, где покрытая жидкой грязью прогалина сползала по длинному поросшему травой склону, мы ринулись вниз и бежали, пока дорогу нам не преградили тысячи сплетенных древесных ветвей на краю леса: авокадо, пальмы, высокие заросли дикого сахарного тростника. Этот лес заслоняет нам вид на реку и пространство на том берегу. Единственная проселочная дорога огибает наш двор и тянется дальше, на юг, к соседней деревне; северный ее конец теряется в лесу. Хоть мы постоянно наблюдаем, как мама Татаба исчезает там, а потом целая и невредимая возвращается с полными ведрами воды, наша мама боится, что эта дорога может проглотить ее детей и не отдать их. Поэтому мы повернули обратно и потопали вверх по склону к двум цветущим кустам гибискуса, которые растут по обе стороны нашего крыльца.

Наша процессия выглядела как забавный десантный отряд одинаково одетых — в комбинированные кожаные полуботинки, рубашки с длинными по́лами и хлопчатобумажные брюки пастельных тонов, — но таких разных девочек. Лия шла первой, как всегда; наша богиня охоты — волосы цвета горностая, модная стрижка пикси, бьющая через край энергия, мышцы работают слаженно, как часовой механизм. За ней — остальные: Руфь-Майя с подпрыгивающими «хвостиками» волос, поспешающая изо всех сил, поскольку она самая младшая и верит, что последний станет первым. За ней Рахиль, царица Савская нашего семейства, моргающая своими длинными ресницами, встряхивающая длинными белыми волосами, словно соловая лошадь с белой гривой, какую она когда-то мечтала иметь. Царица Рахиль будто бы плыла по течению, витая мыслями где-то в другом месте. Почти шестнадцатилетняя, она была выше всего этого, однако не хотела, чтобы мы что-то открыли без нее. Последней плелась Ада-уродка, Квазимодо, волочившая правую половину тела позади левой под нескончаемый ритм шагов: левой… подтянуть, левой… подтянуть…

Таков наш обычный строй — Лия, Руфь-Майя, Рахиль, Ада, — не основанный ни на возрастном, ни на алфавитном порядке, однако сохраняющийся почти всегда, если только Руфь-Майя не отвлечется на что-нибудь и не выпадет из него.

Под кустом гибискуса мы обнаружили упавшее гнездо с утонувшими птенцами. Мои сестры разволновались при виде крохотных голеньких телец с крылышками, похожих на сказочных грифонов, и были потрясены фактом, что они мертвы. Потом мы увидели огород. Рахиль победно возопила, что он разрушен навсегда. Лия упала на колени, от имени нашего отца демонстрируя горе. Поток воды размыл плоские грядки, и семена плавали по поверхности, как сорвавшиеся с привязи лодочки. Мы находили их скопившимися в высокой траве у края дороги. Большинство из них успели прорасти за минувшие недели, но коротенькие корешки не сумели удержать их на плоском, как канзасская равнина, огороде преподобного. Лия поползла на коленях, собирая ростки в подол рубашки, — вероятно, воображала, что так же делала в аналогичной ситуации Сакагавея[25].

Позднее папа вышел оценить ущерб, и Лия помогала ему рассортировывать спасенные семена. Он заявил, что заставит их расти во имя Господа или посеет новые (преподобный, как всякий уважающий себя пророк, всегда имел какое-то количество их про запас), если только солнце когда-нибудь выйдет и высушит эту окаянную трясину.

Эта парочка даже на заходе солнца не явилась в дом ужинать. Мама Татаба в мамином большом белом фартуке, который придавал ей неестественный и комичный вид, словно она исполняла роль горничной в пьесе, наклонившись над столом у окна, неотрывно наблюдала за их трудами, улыбаясь своей особой улыбкой — с опущенными уголками губ, и самодовольно поцокивала языком. Мы принялись за ее стряпню — жареные бананы с такой роскошью, как консервированное мясо.

Вскоре папа отправил Лию домой, но еще долго после ужина мы слышали, как преподобный бил землю мотыгой, обрабатывая ее на новый лад. Было очевидно, что отец усвоил урок, хотя для этого потребовался потоп, и он никогда в жизни не признал бы, что это не его собственная идея. В общем, Африка оказывала влияние на нашего отца. Он уже обустраивал огород высокими прямоугольными, защищенными от наводнения насыпями длиной и шириной с надгробный холм.

Лия

В жаркую погоду требуется всего пять дней, чтобы бобы «Кентуккское чудо» набрались вегетативной силы и проросли. Мы считали, будто это все, что требуется. Как только дожди ослабели, огород пышно разросся. Папа говорил, что любит просто стоять и наблюдать, как все растет, и я его понимала. Бобовые стебли вились вокруг вигвамов из веток, которые он для них соорудил, а потом колебались над ними выше и выше, как женские голоса в хоре, каждый из которых, соревнуясь с другими, стремится всех превзойти. Они доросли до ветвей ближних деревьев и вплелись в их кроны.

Тыквенные плети тоже приняли вид тропических растений. Листья на них выросли такими странно огромными, что Руфь-Майя, играя в прятки, могла сидеть под ними очень долго незамеченной, пока мы не сдавались и не прекращали поиски. Заглянув под них, рядом с широко раскрытыми голубыми глазами Руфи-Майи мы видели желтые цветки огурцов и кабачков в темноте густой листвы.

Мой папа следил за ростом каждого нового листочка и упитанного бутона. Я шла за ним следом осторожно, чтобы не затоптать ни одного ростка, и помогала ему строить крепкую баррикаду из жердей по периметру, чтобы животные из джунглей и деревенские козы не забрели в огород и не загубили нежные плоды, когда те появятся. Мама утверждает, что я сама веду себя как дикое животное, поскольку я девчонка-сорванец, однако по отношению к огороду всегда держусь уважительно. Папина преданность ему, наряду с его преданностью церкви, все прошлое лето служила якорем в моей жизни. Я видела, что он пробует на вкус «Кентуккское чудо» с тем же чувством, с каким чистая душа вкушает райские плоды.

В конце августа наступил день рождения Рахили, но сухая смесь «Бетти Крокер» подвела нас, хотя прежде не давала повода усомниться в ее высоком качестве.

Начать с того, что наша печка — хитроумное железное сооружение с такой необъятной топкой, что человек может при желании влезть в нее целиком. Однажды мама вытащила Руфь-Майю за руку, найдя ее внутри, отругала и напугала тем, что мама Татаба в очередном приступе активности может растопить плиту, не заметив там ребенка. Опасение не было беспочвенным. Руфь-Майя так стремилась всегда победить в игре в прятки, как и в любой другой, что могла сгореть в печи и не закричать, чтобы не выдать своего местонахождения.

Мама научилась-таки «всеми правдами и неправдами», как она выражалась, выпекать хлеб, но в плите не было такой духовки, какая требовалась для торта. Эта плита похожа не столько на плиту, сколько на какую-то машину, собранную из деталей некой другой машины. Рахиль говорит, что это часть железнодорожного локомотива, однако Рахиль славится тем, что выдумывает белиберду на пустом месте, а потом утверждает это безапелляционным тоном знатока.

Но плита была не самым большим препятствием для торта. Во всепоглощающей сырости с сухой смесью произошла та же метаморфоза, что и с несчастной женой Лота, обернувшейся назад, когда они бежали из Гоморры, и превратившейся в соляной столб. В день рождения Рахили утром я нашла маму сидящей в кухне, обхватив голову руками, и плачущей. Она подняла коробку со смесью и стукнула ею по железной плите всего один раз, желая показать мне, что стряслось. Коробка лязгнула, будто молотком ударили по колоколу. Мамины способы выражаться иносказательно отличаются от папиных.

— Если бы у меня было хотя бы отдаленное представление, — произнесла она, не сводя с меня тусклых, наполненных слезами глаз, — хотя бы самое отдаленное… Все, что мы привезли, — совершенно не то, что нужно.

Впервые, когда папа услышал от Метуселы слово «черт», он странно дернулся, будто глотнул спирта или почувствовал приступ изжоги. Мама извинилась и ушла в дом.

Рахиль, Ада и я остались на крыльце, и он внимательно посмотрел на каждую из нас. Мы помнили, что папа ограничился гримасой, когда Метусела произнес «отвали к свиньям», но то, разумеется, было делом «рук» брата Фаулза и оставалось на его совести, не являясь грехом папиного семейства. А вот «черта» Метусела прежде не поминал, это было нечто новое, произнесенное отрывисто женским голосом.

— Кто из вас научил Метуселу говорить это слово? — грозно спросил папа.

Мы молчали. Для Ады это, конечно, естественное состояние, и потому обвинение зачастую падает на нее, если никто другой не признается. Да и по правде сказать, если кто-либо из нас и расположен к ругательствам, так это Ада, которой совершенно наплевать на грех и спасение. Это главная причина, почему я попросила маму сделать мне стрижку пикси — чтобы никто нас не путал, поскольку Ада носила длинные волосы. Сама я никогда не ругалась, ни при Метуселе, ни без него, ни даже во сне, поскольку мечтаю попасть на Небеса и быть папиной любимицей. И Рахиль не ругается — лишь произнесет с отвращением: «Господи Иисусе!» или «О Боже!», если чем-то возмущена, а в основном, на людях, она всегда — благовоспитанная леди. Ну а Руфь-Майя еще слишком мала.

— Не понимаю, — сказал папа, хотя прекрасно все понимал, — зачем вам нужно, чтобы несчастное безмозглое существо проклинало нас всех на вечные муки?

Я должна, однако, заметить, что Метусела вовсе не безмозглый. Он не просто повторяет слова, а имитирует голоса людей, которые их произносят. От него мы научились узнавать интонации янки-ирландца брата Фаулза, кого представляли похожим на отца Фланагана, руководившего приютом «Город мальчиков»[26], и голос мамы Татабы, и наши собственные голоса. Кстати, Метусела не просто подражал, он знал слова. Одно дело тупо выкрикивать: «Сестра, Бог велик! Закрой дверь!», когда тебе вздумается, и совсем другое — называть банан бананом и арахис арахисом, когда видишь их у нас в руках и хочешь, чтобы тебя угостили. Часто попугай наблюдает за нами, копирует наши движения и, судя по всему, знает, какие слова вызывают смех, какие — шок, а на какие мы огрызаемся. И сейчас мы сообразили, что Метусела может выдать наши секреты.

Разумеется, этого я не сказала вслух. Я никогда, ни в чем не перечу папе. Наконец Рахиль выпалила:

— Папа, прости нас!

Ада и я притворились, будто увлечены своими книгами. Мы привезли с собой учебники и принимались усердно изучать их каждый раз, когда мама грозно напоминала, что мы отстанем от класса и по возвращении нам впору будет носить «дурацкие колпаки»[27], хотя это не грозило никому, кроме Рахили, в нашей семье она одна обладала на удивление посредственными умственными способностями. Думаю, мама просто боялась, что мы позабудем самые обычные вещи вроде переправы Джорджа Вашингтона через Делавэр, осенней листвы и поезда, спешившего на запад, в Сент-Луис, со скоростью шестьдесят пять миль в час.

Я подняла голову от книги. О Господи! Отец смотрел прямо на меня. Сердце у меня заколотилось.

— Бог простит тебя, если попросишь, — тихо произнес он, с отвращением, тоном, от которого мне становилось не по себе. — Бог наш милостив. Но эта несчастная африканская птица не сможет избавиться от того, чему ты ее научила. Невинное существо способно лишь повторять то, что слышит. Вред уже причинен.

Папа стал поворачиваться. Мы затаили дыхание, но, задержавшись на ступенях, он оглянулся и посмотрел мне в лицо. Я вспыхнула от стыда.

— Если это может чему-нибудь научить, — добавил он, — так тому, как грязен и как смердит первородный грех. Я хочу, чтобы вы думали об этом, когда будете переписывать Стих. Все трое. Книга Чисел, двадцать девять — тридцать четыре. — И папа решительно вышел, оставив нас на крыльце, как сироток.

Мысль, что придется потратить остаток дня на переписывание нудной Книги Чисел, быстро привела меня в чувство, пока я смотрела вслед папе, шагавшему по направлению к реке. Он ходил туда почти каждый день, проделав себе туннель через огромные листья бегонии, которые заслоняли от нас берег реки, — искал места́, подходящие для обряда крещения.

Я уже знала, чем заканчиваются стихи двадцать девять тридцать четыре Книги Чисел, потому что переписывала их раньше; когда грешишь против Бога, грех не остается тайным, и ты воочию видишь, что происходит изо рта твоего.

Я даже не задумывалась о необратимости ущерба, нанесенного невинности Метуселы, что лишь доказывает, насколько многому мне еще предстоит научиться. Но, признаюсь, в тот день я молилась, чтобы папа принял извинение Рахили за признание и не считал, что грех — мой. Трудно слушать его обвинения молча. Мы все прекрасно знали, кто выкрикивал это слово — «черт, черт, черт!». Она произносила его снова и снова, обливаясь слезами над своими испорченными сухими смесями. Однако ни одна из нас не открыла бы отцу этого ужасного секрета. Даже я, а именно я чаще всего поворачиваюсь к ней спиной.

Это случалось редко, но нам приходилось защищать ее. Оглядываясь назад, когда мы были еще совсем маленькими, я вспоминаю, как подбегаю к маме и обхватываю руками ее колени после того, как он задал ей взбучку — словесную, а то и хуже — за незадернутые шторы или промахи в поведении, за женские, так сказать, грехи. С раннего детства мы заметили, что не все взрослые одинаково защищены от унижения. Мой отец носит свою веру, как бронзовый нагрудный знак пехотинца Божьего воинства, а мама — скорее, как перешитый простой плащ с чужого плеча. Все то время, пока папа допрашивал нас на крыльце, я представляла, как она сидит в кухонном домике, опустив плечи, в отчаянии молотя коробкой по этому локомотивному мотору, называемому плитой. В руке у нее — твердая, как камень, коробка с сухой смесью Рахилевой деньрожденной «Мечты ангела»; в сердце — картинка: мама гордо вносит и ставит на стол божественное глазурованное розовое совершенство с горящими свечами на бесценном фарфоровом блюде с голубыми цветочками. Мама держала это в секрете, но хотела устроить для Рахили настоящий праздник шестнадцатилетия.

Однако «Мечта ангела» оказалась неправильным выбором. А поскольку она пересекла Атлантику заткнутой за мой пояс, то вроде как часть ответственности лежала на мне.

Ада

«Отец небесный, благослови нас и призри на рабы твоя», — сказал преподобный. Твоя рабы на призри и нас благослови небесный. И все мы с закрытыми глазами, через прямоугольники отсутствующих стен вдохнули аромат красного жасмина, такой сладостный, что он вызывал в воображении картины греха или рая — в зависимости от того, на что вы настроены. Преподобный возвышался над хлипким алтарем; его огненный «ежик» полыхал, как красная «шапочка» на голове дятла. Когда Дух снизошел на него, он издал стон, предавая тело и душу еженедельной процедуре очищения, которую я называла «клизма аминь» — «нима амзилк».

Мама Татаба на скамье рядом со мной застыла. Ее оцепенение вызывало в памяти выброшенную на берег реки рыбу — чешуйчатый ком вроде куска засохшего потрескавшегося мыла. И все из-за способа ловли душ, который придумал наш отец. Из-за его высокомерной демонстрации силы. Он приказал мужчинам отплыть от берега на каноэ и бросать в воду динамит, глуша все в пределах слышимости. Вы спросите, где он взял динамит? Естественно, никто из нас не привез его сюда на себе. Приходится предположить, что отец купил его у Ибена Аксельрута за большие деньги. Наша семья ежемесячно получала пособие в пятьдесят долларов за свое миссионерство. Это не стандартное для баптистов пособие. Наш папа мятежник, прибывший сюда без официального благословения Союза миссионеров, он добился разрешения своим упорством и тем, что согласился на меньшее пособие. Но даже и оно — это куча конголезских франков, и для жизни в Конго было бы целым состоянием, если бы оно до нас доходило. Но оно не доходило. Деньги прибывали в конверте на самолете, их привозил Ибен Аксельрут, бо́льшую часть он же и увозил. Прах к праху.

Голодным жителям Киланги папа пообещал щедрый дар Божий к концу лета — больше рыбы, чем они видели когда-либо в жизни. «Иисус сын Божий возлюбленный! — выкрикивал он, стоя в лодке и опасно балансируя в ней. — Тата Жезю из бангала!» Уж так решительно был отец настроен завоевать их души или заставить, силой притащить их на путь Христа, что однажды во время нашего общего ужина его осенило. «Сначала накормим живот, а душа придет следом», — провозгласил он. (Не заметив — кто же обращает внимание на жену, — что именно это и сделала наша мама, когда зарезала своих кур.) Но после подводного взрыва всплыли не души, а рыбы. Кувыркаясь, они поднимались на поверхность с открытыми от чудовищного звукового удара ртами и выпученными пузырями вместо глаз. Деревня праздновала целый день — ела и ела, пока мы сами не почувствовали себя теми рыбами, перевернутыми вверх пузами, с выпученными глазами. Преподобный Прайс исполнил притчу о хлебах и рыбах шиворот-навыворот, попытавшись затолкать десять тысяч рыб в пятьдесят ртов. Таскаясь туда-сюда по берегу в мокрых до колен брюках, с Библией в одной руке и обугленной рыбиной на палке в другой, он угрожающе размахивал своим щедрым даром. Еще тысячи рыб, выброшенных на оба берега, судорожно дергались и начинали тухнуть на солнце. Наша деревня на несколько недель была осчастливлена гнилостной вонью. Вместо праздника изобилия получился праздник пустого расточительства. Льда ведь не было. Наш папа забыл, что рыбная ловля требует льда.

В сегодняшней проповеди он благоразумно решил не касаться хлебов и рыб. Отец просто причащал паству раздачей обычной иллюзии — будто они едят плоть и пьют кровь Христову. Вероятно, интерес прихожан это и возбуждало, но мы, девочки Прайсы, слушали его вполуха. А Ада еще и вполума. Ха-ха! Теперь церковная служба длится вдвое дольше, поскольку сначала преподобный произносит несколько фраз по-английски, а потом школьный учитель папа Анатоль повторяет их на киконго. Наш отец наконец сообразил, что никто не понимает его чудовищных попыток говорить по-французски или на местном наречии.

— Беззаконие вышло из Вавилона! Без-за-ко-ние! — возгласил преподобный, выразительно помахав рукой в сторону якобы Вавилона.

Создавалось впечатление, будто местные безобразия таились непосредственно за школьной уборной. Сквозь провисшую крышу, словно Божий прожектор, на его правое плечо упал луч солнца. Папа ходил туда-сюда, делая паузы, снова говорил и вышагивал за своим алтарем из пальмовых ветвей, делая вид, будто библейские притчи приходят ему на ум прямо здесь и сейчас. Нынче утром он разворачивал перед слушателями историю о Сусанне, красивой и благочестивой жене богатого человека по имени Иоаким. Аннасус о! «Когда мылась она в саду, двое старейшин-судей видели ее, и в них родилась похоть к ней, и извратили они ум свой. Выпрыгнули они из кустов, где прятались, и потребовали, чтобы она легла с ними». Бедная Сусанна! «Если откажешься, сказали они, то мы будем свидетельствовать против тебя, что с тобою был юноша». Разумеется, благочестивая Сусанна отвергла их, даже зная, что ее ложно обвинят в прелюбодеянии и побьют камнями. Прелюбодеяние, стенание, камнямипобивание. Предполагалось, что мы не будем задаваться вопросом, каким же мужем был Иоаким, если мог убить собственную любимую жену, не выслушав даже ее версию событий. А вавилоняне, конечно же, уже шастали вокруг в поисках камней.

Преподобный возложил длань свою на алтарь и сделал паузу. Его торс в белой рубашке едва заметно вздымался и опадал, отсчитывая секунды, не давая сбиться заданному им себе ритму. Он пристально вглядывался в ничего не выражавшие лица прихожан в надежде увидеть в них нетерпеливое ожидание продолжения. Среди них было одиннадцать или двенадцать новых — повод для гордости преподобного. Мальчик с открытым ртом рядом со мной закрывал то левый, то правый глаз. Все ждали, когда папа Анатоль, учитель-переводчик, закончит переводить очередной пассаж.

— Но Господь не допустил того, — пророкотал преподобный и, повысив голос на целую октаву, будто исполнял гимн Соединенных Штатов, продолжил: — Он возбудил святой дух молодого юноши по имени Даниил!

О, ура! Даниил спешит на помощь. Наш папа любит Даниила, прототипа «тайного ока». Папа Даниил (так он его называл, чтобы местные почувствовали его своим) вышел вперед и произнес: «Отделите их друг от друга подальше, и я допрошу их». Папа Даниил каждому в отдельности задал вопрос: «Если ты сию видел, скажи, под каким деревом видел ты их разговаривающими друг с другом?» — «Под мастиковым», — ответил первый. «Под зеленым дубом», — заявил другой.

Глупо, что они даже не сговорились заранее, как отвечать. В Библии все злодеи на удивление тупые. Я наблюдала за папой Анатолем, ожидая, когда он споткнется на «мастиковом дереве» и «зеленом дубе», ведь в языке киконго не могло быть таких названий. Но он даже не запнулся. «Куфвема, кузикиза, кугамбула…» — Слова плавно лились из него, и я поняла, что с помощью этого хитрого трюка он может говорить все, что взбредет ему в голову. Наш папа никогда не поумнеет. Итак, они побили камнями даму, взяли каждый по новой жене и впредь жили долго и счастливо. Я зевнула; благочестивая и красивая Сусанна меня не вдохновляла. Мне ее проблемы не грозили.

Я придумывала себе мласпиовс’ы, как я их называла, то есть свои псалмы, псалмы-перевертыши, которые можно петь туда и обратно. «Умер — и мир ему». А еще я использовала редкую возможность рассмотреть маму Татабу с близкого расстояния. Обычно она двигается слишком быстро для этого. Я считала ее своей союзницей, потому что, как и я, мама Татаба была неполноценной. Неизвестно, что она думала о папиных проповедях, в церкви или вне ее, поэтому я размышляла о более интересных тайнах, таких, как ее глаз. Как она его потеряла? Из-за него ли не вышла замуж, как, полагаю, не выйду и я? Я имела слабое представление о ее возрасте или чаяниях. Я знала, что многие женщины в Киланге были искалечены больше, чем мама Татаба, но, несмотря на это, имели мужей. Здесь телесные дефекты рассматривались как побочное явление жизни, а не позор. С точки зрения физического состояния и людской молвы, в Киланге я наслаждаюсь подобным милосердным отношением, какого никогда не наблюдала в Вифлееме, штат Джорджия.

Покончив с Сусанной, мы спели «Изумительную благодать» в ритме панихиды. Разношерстная паства подпевала кто во что горазд — и в смысле слов, и в смысле мелодии. О, здесь, в Первой баптистской церкви Киланги, мы являли собой типичную Вавилонскую башню, поэтому никто не заметил, что на правильную мелодию я пою свои слова:

О гладобать сапсен отбой

Я из чипуны бед.

Лыб тверм и дучмоласт вижой

Лыб плес и ивуж всеет[28].

По окончании службы мама Татаба повела нас обратно домой, а мудрый преподобный с женой остались улыбаться, пожимать руки и греться в лучах общей благодати. Мама Татаба тяжело топала впереди, мы с сестрами — за ней. Плетясь в арьергарде, я сосредоточилась на том, чтобы идти в ногу с неспешившей Рахилью. Та шествовала, немного отведя руки от бедер, изображая, как она это любила делать, коронованную «Мисс Америку».

— Держите руки так, будто вы только что бросили стеклянный шарик, — обычно поучала она нас, прохаживаясь по дому, как манекенщица.

Несмотря на всю величавость ее походки, я все равно не поспевала за ней. Оранжево-белая бабочка вилась над Рахилью и в конце концов села на ее белую голову. Потыкала своим крохотным хоботком в ее волосы — нет ли там чего-нибудь, чем можно поживиться — и, недовольная, улетела. Мама Татаба этого не видела. Она пребывала в дурном настроении и громко откровенничала:

— Преподобный Прайс… он лучше бы бросил это!

Может, мама Татаба имела в виду поедание плоти и питие крови? Папина проповедь незаметно свернула с благочестивой Сусанны на Рахаб, иерихонскую блудницу. В Библии столько имен-перевертышей вроде Рахаб[29], что я порой задаюсь вопросом: уж не какой ли нибудь умственный урод вроде меня написал ее? Вскоре папа завершил тему, сведя все к крещению. И, похоже, это тревожило маму Татабу. Наш отец не мог смириться с тем, что было ясно, кажется, даже ребенку: когда он изливал на здешних людей идею крещения — «батиза» по-ихнему, — они съеживались, как ведьма от воды.

Позднее в тот же день, за ужином, отец был все еще воодушевлен, впрочем, по воскресеньям это было его обычным состоянием. Взойдя утром на кафедру, он уже не желал покидать ее.

— А вы знаете, — вопрошал отец, сидя в своем кресле, высокий, прямой, с огненной головой, как свеча, — что в прошлом году некие люди приехали сюда из самого Леопольдвиля на пикапе с порванным ремнем вентилятора? Это был «мерседес».

О Боже! Он пребывал в своем «сократическом» настроении. Это не опасно, потому что за столом отец редко позволял себе ударить кого-то из нас, но его намерением было показать, что все мы тупоголовые коровы. Подобные допросы всегда завершались его возмущенными личными беседами вслух с Богом на тему нашей безнадежности.

Метусела определенно примыкал к женскому лагерю. У него вошло в привычку во время наших воскресных ужинов верещать во всю мощь своих легких. Как многие человеческие существа, попугай подхватывал последнюю реплику и громко вступал в разговор. Мама в отчаянии накрывала его клетку скатертью.

— Мботе! Мботе! — орал он сейчас, что на киконго означает и «здравствуйте», и «до свидания».

Такая языковая симметрия мне по вкусу. Многие слова на киконго напоминают английские, произнесенные задом наперед, и имеют противоположный смысл. «Сйебо» означает чудовищный, разрушительный ливень; прочитанное от конца к началу, оно похоже на английское «обей», по контрасту означающее нечто вроде «повиноваться».

Мы рассеянно слушали папин рассказ о мнимом пикапе-«мерседесе». Единственными материальными свидетельствами существования внешнего мира за последнее время стали для нас книжки комиксов, которые мои сестры хранили бережно, как китайские специи «Марко Поло», да еще порошковое молоко и яичный порошок, к каким мы были равнодушны. Все это привозил Ибен Аксельрут. А что касается той истории с пикапом и порванным ремнем вентилятора, то преподобный обожал говорить иносказаниями, и мы, естественно, поняли, что грядет очередное.

— По этой дороге? — озадаченно уточнила мама, вялым жестом показывая на дорогу через окно. — Не представляю. — Она покачала головой. Неужели мама осмелилась не поверить ему?

— Это было в конце сухого сезона, Орлеанна, — огрызнулся отец. — В это время все лужи высыхают. — Добавлять «безмозглая дура» не было необходимости, это подразумевалось.

— Но как, скажи на милость, они сумели проехать весь путь без ремня вентилятора? — спросила мама, поняв по раздраженному тону преподобного: он ждет, чтобы она вернулась к существу вопроса.

Мама протянула ему булочки на фарфоровом блюде, которое иногда, втайне, вымыв и вытерев, баюкала, как младенца. Сегодня она нежно провела пальцами по ободу, прежде чем сложить руки на коленях, демонстрируя покорность папиной воле. На ней было веселенькое платье-рубашка, белое, с маленькими красными и синими семафорными флажками — последнее, что мама сшила перед отъездом сюда. Теперь, после зверской мама-табабиной стирки в реке, задорные флажки сигнализировали бедствие.

Папа наклонился вперед, чтобы мы лучше прочувствовали эффект предстоявшего высказывания, усиленного видом его рыжих бровей и выдававшейся вперед челюсти.

— Слоновья трава! — победно провозгласил он.

Мы замерли, мгновенно перестав жевать.

— Дюжина мальчишек, прицепившись к машине сзади, махали веерами, сделанными из слоновьей травы.

Лия, спеша опередить всех, выпалила:

— Значит, простая трава, созданная Богом, обладает такой же силой, как резина или что-либо иное! — Она сидела, прямая, как шомпол, словно в телевизионной викторине ответила на вопрос ценой в шестьдесят четыре доллара.

— Нет, — возразил папа. — Каждый «веер» выдерживал всего две-три мили.

— О! — расстроилась Лия. Остальные дурочки не решились озвучить свои соображения.

— Но, — продолжил папа, — как только один истрепывался, наготове был уже другой.

— Здорово, — неубедительно произнесла Рахиль.

Она больше всех в семье склонна к театральным эффектам, хотя актерские способности у нее никакие, а это важнейшее искусство для нашего клана. Мы старательно принялись за порошковое картофельное пюре. Предполагалось, будто все должны были проникнуться пониманием того, что воздушный вентилятор из слоновьей травы есть не что иное, как демонстрация безграничного Божьего могущества, однако никто не желал, чтобы его «вызвали к доске».

— «Мерседес»-пикап! — воскликнул отец. — Вершину немецкой инженерной мысли может держать на ходу дюжина маленьких африканцев и какая-то слоновья трава.

— Сестра, закрой дверь! Уэнда мботе! — заорал Метусела и добавил: — Ко-ко-ко! — Этот возглас — обычное приветствие, которое произносят пришедшие в гости килангцы, появляясь на пороге, поскольку дверей, в которые можно постучать, в здешних домах обычно нет. Его часто можно было услышать и в нашем доме, но мы всегда знали, что это Метусела, поскольку в нашем доме двери были, а посетителей, как правило, не было. Если кто-нибудь иногда и приходил с намерением продать нам какую-то еду, то не стучал в дверь, а слонялся по двору, пока его не заметят.

— Что ж, надеюсь, и ты сможешь справиться со всем с помощью достаточного количества мальчиков и достаточного количества слоновьей травы, — заметила мама. Судя по тону, ее это не слишком радовало.

— Правильно. Нужно просто научиться приспосабливаться.

— Черт, черт, черт! — заметил Метусела.

Мама окинула его тревожным взглядом.

— Если эта птица переживет девятьсот баптистских миссий, ей будет много что сказать.

Мама встала и начала собирать тарелки. Ее «Живой гребень»[30] давным-давно опал и почил в бозе, и в целом она приспособилась к своей нынешней жизни в малейших ее проявлениях. Извинившись, мама отправилась греть воду для мытья посуды.

Не сумев «подогнать» ни воду для мытья посуды, ни долгую память Метуселы под завершение своей притчи, папа просто обвел нас взглядом и издал тяжелый вздох мужчины, обремененного семьей, не оправдывающей его ожиданий. О, этот вздох! Столь глубокий, что мог вобрать в себя всю воду из колодца, если бы тот находился под полом населенного ничтожествами дома преподобного. Вздох подразумевал: я пытаюсь вытащить всех вас к свету из этой бабской трясины.

Мы опустили головы, отодвинули стулья и гуськом отправились помогать разводить огонь в кухне. Полдня здесь уходит на приготовление еды, вторая половина — на мытье посуды. Приходится кипятить воду, потому что ее берут из речки, кишащей мгновенно быстро размножающимися паразитами. Африканские паразиты так многообразны и специфичны, что захватывают каждую нишу человеческого тела: кишечник, толстый и тонкий, кожу, желчный пузырь, мужские и женские половые пути, тканевые жидкости, даже роговицу глаза. В библиотечной книге об африканском общественном здравоохранении еще до отъезда я нашла рисунок червя, тонкого, как волосок, ползущего по глазному яблоку перепуганного человека, и была изумлена собственной неортодоксальной молитвой, возникшей в голове: хвала тебе, повелитель всех эпидемий и тайных болезней! Если Бог получал удовольствие, создавая полевые лилии, то от африканских паразитов он и сам наверняка остолбенел.

Выйдя из дома, я увидела, как, направляясь в кухню, мама Татаба зачерпывала воду ладонью прямо из ведра и пила ее. Я скрестила пальцы за ее единственный здоровый глаз и содрогнулась, вообразив, какое количество этих Божьих созданий, которые будут высасывать ее изнутри, она сейчас проглотила.

Лия

Папа ходил на огород каждый день один, чтобы посидеть и подумать. Его расстраивало то, что растения пышно разрастались и цвели, заполняя весь огороженный участок, как могильный цветник, но не плодоносили. Я знала, что папа молится об этом. Порой я тоже ходила посидеть с ним, несмотря на то, что мама возражала, — она объясняла: ему нужно побыть одному.

Папа строил догадки: мол, на огороде слишком много тени от деревьев. Я долго и усердно размышляла над его словами, потому что всегда старалась расширить свои знания в области овощеводства. Это правда, деревья действительно покушались на наш маленький расчищенный участок. Нам постоянно приходилось обламывать и обрубать ветви, отвоевывая солнечный свет для своей земли. Вьющиеся бобовые лозы, стремясь к нему, добирались до верхушек крон.

Однажды, когда мы сидели над нашими тыквами, неожиданно отец спросил меня:

— Лия, знаешь ли ты, о чем спорили на прошлом съезде Библейского общества в Атланте?

Не предполагалось, что я могу это знать, поэтому я молчала. Я была взволнована уже тем, что он говорил со мной добрым, задушевным тоном. Отец не смотрел на меня, конечно, потому что, как обычно, в голове у него мелькало много мыслей. Мы так усердно трудились во славу Господа, но, вероятно, Бог ждал от нас каких-то дополнительных усилий, и папа должен был понять, каких именно. Своим здоровым глазом он вглядывался в тыквенный цветок, пытаясь разгадать источник болезни своего огорода. Цветки распускаются, отцветают, потом появляются зеленые завязи плодов, а вскоре они сморщиваются и коричневеют. Не было ни одного исключения. В награду за свой честно пролитый пот мы пока получали лишь листья и цветы — и ничего такого, что можно было бы приготовить на ужин.

— О размере неба, — наконец произнес он.

— Что? — На мгновение у меня замерло сердце. В этом месте я обычно пытаюсь предугадать следующий этап папиных размышлений, потому что он всегда мыслит на два шага впереди меня.

— О размере неба возникли дебаты на съезде Библейского общества. Сколько в нем фарлонгов[31]. Сколько в длину, сколько в ширину. Посадили людей с арифмометрами подсчитывать. В главе двадцать первой «Откровения» мера идет на трости, в других книгах — на локти, но ни то ни другое не точно.

По непонятным причинам отца злило, что на Библейский съезд призвали людей с арифмометрами, они бы еще к самой Библии с арифмометром подступились! Я ощущала неловкость.

— Ну, надеюсь, что там всем места хватит, — сказала я. Это была какая-то совершенно новая для меня тревога. Я вдруг начала думать о людях, которые уже собрались на небе, большей частью старых, не в очень хорошей форме, и представила, как они толкаются локтями, словно на церковной распродаже.

— Для праведных всегда место будет, — заявил отец.

— Аминь, — выдохнула я.

— «Много скорбей у праведного, и от всех их избавит его Господь»[32]. Но знаешь, Лия, порой Он не избавляет его от всех скорбей. Он спасает нас, не устраняя тяготы, а через них.

— Господь небесный, избави нас, — произнесла я, хотя не испытывала особого интереса к этому новому повороту в разговоре.

Папа уже склонил свою волю к Африке тем, что переустроил огород на местный лад, холмиками. Это, конечно, был знак Богу о смирении и покорности, и справедливо было бы ждать награды за это. А что за история с избавлением через преодоление тягот? Имел ли папа в виду, что Бог не обязан вообще посылать нам бобы и кабачки, независимо от того, как упорно мы трудились во славу Его? Не предполагается ли, что Он просто будет сидеть там и насылать на нас тяготы одну за другой? Разумеется, не мне рассуждать о великих замыслах Божьих, но как насчет весов правосудия?

Папа молча сорвал бобовый цветок и воздел его к небу, всматриваясь в него в африканском свете, как врач в рентгеновский снимок, стараясь разгадать секрет: почему все пошло не так.

Его первая августовская проповедь тянулась долго, торжественно и была посвящена крещению. Позднее, когда мама попросила маму Татабу поставить разогревать суп на плиту, та сразу, между словами «суп» и «плита», повернулась и вышла из дома. Подойдя к папе, она принялась бранить его, грозя пальцем через грядку бесплодных помидоров. Что бы он там ни сделал неправильно с ее точки зрения, это стало последней каплей. Мы слышали, как голос звучал все выше и выше.

Конечно, нас до полусмерти напугало то, что кто-то посмел подобным образом терзать папин слух. Но еще больше нас шокировало то, что папа стоял перед ней с красным лицом, пытаясь вставить слово в ее тираду. Четыре девочки с отвисшими челюстями, прилипшие к окну, вероятно, напоминали сестер Леннон из «Шоу Лоренса Велка». Мама шуганула нас от окна, приказав достать учебники и засесть за них. Это не было обычным временем для занятий, и даже день был в школе неприсутственный, но в тот момент мы сделали так, как она велела. А вскоре увидели, как она через всю комнату запустила коробку с сухим картофельным пюре.

После бесконечно тянувшегося затишья в этой Троянской войне мама Татаба влетела в дом и швырнула на стул свой фартук. Мы закрыли учебники.

— Больше я здесь не останусь, — объявила она. — Вы посылать за мной девочка в Бангу, когда вам нужна помощь. Я прихожу показывать вам, как готовить угря. Они там, в реке, вчера поймать большого угря. Рыба детям полезно.

Это был ее последний совет ради нашего спасения. Я проводила маму Татабу до двери, посмотрела, как она топает по дороге — бледные подошвы ступней словно подмигивали мне, — и отправилась искать папу. Он сидел, прислонившись спиной к дереву, поодаль от нашего огорода, и пальцами с двух сторон держал за крылышки нечто похожее на осу, еще живую. Она была шириной с мою ладонь, и на каждом прозрачном крыле у нее виднелась желтая восьмерка, выделявшаяся очень четко, словно ее нарисовал какой-то прилежный ученик или сам Господь Бог. Папа выглядел так, будто только что ему открылась Главная улица рая.

— Тут нет опылителей, — сказал он.

— Что? — удивилась я.

— Нет насекомых, которые опыляют растения.

— Но здесь целое море жуков! — Излишнее было замечание, полагаю, потому что мы оба видели это особое насекомое, бившееся у него в руках.

— Африканские жуки, Лия. Создания, предназначенные Богом для африканских растений. Посмотри на это существо. Откуда ему знать, что делать с бобами «Кентуккское чудо»?

Я не понимала, прав он или нет. Слабо разбиралась в опылении. Помнила только, что его часть выполняют трудолюбивые пчелы.

— Наверное, нам надо было привезти с собой в карманах и несколько пчел? — произнесла я.

Папа посмотрел на меня с каким-то новым выражением, странным и неуверенным. Как будто маленький озадаченный незнакомец глядел в прорези маски с папиными чертами. Он глядел на меня так, словно я была его только что родившимся младенцем, которого он уже очень любил, но боялся, что мир никогда не будет для него таким, на какой надеялся каждый из нас.

— Лия, пчел нельзя привезти. Для этого нужно было бы перенести сюда целый мир, а тут для него нет места.

Я судорожно сглотнула.

— Знаю.

Мы сидели рядом, глядя через кривую бамбуковую ограду на пышное разнообразие пустоцветов папиного огорода. Во мне боролось столько эмоций: восторг от нежности в выражении папиного лица и отчаяние от его поражения. Мы так усердно работали — и зачем? Я испытывала смятение и ужас, чувствуя, что здешнее солнце сожжет многое из того, во что я верила.

Метусела из своей клетки на крыльце крикнул нам: «Мботе!», и я подумала: это «здравствуйте» или «прощайте»?

— Почему мама Татаба тут так бушевала? — осмелилась я спросить. — Мы видели, как она орала.

— Из-за маленькой девочки.

— У нее есть дочь?

— Нет. Одна девочка из этой деревни погибла в прошлом году.

— Как это случилось?

Теперь отец смотрел не на меня, а куда-то вдаль.

— Крокодил убил и съел ее. С тех пор они не позволяют свои детям даже ногой ступать в реку. Даже ради того, чтобы омыться кровью Агнца.

Меня саму крестили, как и всех, на чьем крещении мне пока довелось присутствовать, в чем-то вроде большой ванны или маленького бассейна в баптистской церкви. Худшее, что могло там с тобой случиться — поскользнуться на ступеньках. Я надеялась, что на небе найдется место для этой маленькой девочки, в каком бы виде она туда ни попала.

— Не понимаю, — сказал папа, — почему потребовалось полгода, чтобы мне наконец сообщили об этом простом факте?

Прежний огонь возвращался в эту странную задумчивую оболочку моего отца. Я обрадовалась.

— Ко-ко-ко! — выкрикнул Метусела.

— Входи! — раздраженно ответил ему папа, которого попугай достал уже до печенок.

— Просыпайтесь, брат Фаулз!

— Отвали к свиньям! — заорал папа.

У меня перехватило дыхание.

Он вскочил, зашагал к крыльцу и распахнул дверцу клетки Метуселы. Тот опустил голову и бочком подошел к открытому проему. Его выпученные глаза бегали вверх-вниз, словно он пытался оценить угрозу, исходившую от этого огромного белого человека.

— Ты свободен, — сообщил папа. Но птица не выходила. Тогда отец протянул руку и взял его.

В папиных руках Метусела выглядел не более чем игрушкой из перьев. Когда папа подкинул его вверх, он в первый момент не взлетел, а лишь завис в воздухе, как бадминтонный волан с красным оперением. Я подумала, что папа чересчур сильно стиснул несчастное существо и оно сейчас рухнет на землю.

Но нет. Метусела расправил крылья и взвился, как воплощение самой свободы, над нашим «Кентуккским чудом», над самыми высокими кронами джунглей, которые, несомненно, заберут обратно все свое, как только мы уедем.

Книга вторая. Откровение

И стал я на песке морском, и увидел выходящего из моря зверя…

Кто имеет ухо, да слышит.

Откровение 13:1,9

Орлеанна Прайс

Остров Сандерлинг, Джорджия

Раз в несколько лет, даже теперь, я чувствую запах Африки. И тогда мне хочется голосить, петь, громко хлопать в ладоши или лечь на землю под деревом, чтобы черви взяли из меня все то, чем еще можно поживиться.

Это невыносимо.

Спелые плоды, едкий пот, моча, цветы, неведомые специи и еще что-то, чего я никогда не видела, — не могу сказать, что входит в эту смесь и почему этот запах неожиданно ударяет мне в нос за каким-нибудь случайным поворотом. Однажды он настиг меня здесь, на этом острове, в нашем маленьком городке, в переулке позади домов, где хорошо одетые мальчишки курили на лестничной клетке среди разбросанного мусора. А несколько лет назад — в Миссисипи, на берегу залива, куда я приехала на похороны родственника. Африка буквально возникла передо мной и схватила меня, когда я шла по пирсу мимо старых рыбаков с головами, торчавшими из плащей, как головы черепах из-под панцирей. Ведерки с приманкой были расставлены вокруг них, как угощения на пиршестве. А в Атланте я вышла из библиотеки — и этот запах едва не сбил меня с ног. Данное ощущение вырастает изнутри меня, и в этот момент я понимаю, что ты все еще здесь, владеешь мною. Ты проделываешь со мной какой-то фокус, разделяя мои клетки так, что тело никак не может освободиться от маленьких фрагментов Африки, какие оно вобрало в себя. Африки, где тело одной из моих дочерей покоится в сырой красной земле. Это запах осуждения. По-моему, я сознаю себя теперь лишь по твоему присутствию в своей душе.

Ты скажешь, я могла бы быть другой матерью. Разобраться и увидеть то, что приближалось, потому что оно уже сгустилось в воздухе, окружавшем нас. Это был тот самый запах базарного дня в Киланге. Каждый пятый день был базарным — не седьмой или тридцатый, его нельзя было назвать ни «субботой», ни «первым днем месяца», просто каждый большой палец руки, если считать дни по пальцам. В этом нет смысла, пока в конце концов именно в этом не сосредоточивается весь смысл жизни, как только понимаешь, что в Конго принято держать ее в собственной руке. Отовсюду, откуда можно дойти пешком, каждый пятый день люди с полными или пустыми руками стекались в нашу деревню, чтобы, торгуясь, фланировать туда-сюда вдоль длинных рядов, где на постеленных на землю циновках свои товары выкладывали торговки — хмурые женщины, опирающиеся подбородками на сложенные руки, сидящие на корточках перед крепостными валами орехов кола, пучков ароматных палочек, кучек угля, пустых консервных банок и бутылок, высушенных частей животных. Они постоянно ворчали, складывая и перебирая задубевшими умелыми руками свои пирамиды крапчатых зеленоватых апельсинов, манго, целые дамбы загнутых твердых зеленых бананов. Я делала глубокий вдох и говорила себе, что женщина повсюду на земле поймет другую женщину в базарный день. Однако я не могла разгадать этих торговок: они накручивали на голову нечто вроде тюрбанов из тканей ярких веселых расцветок, но из-под них выглядывали лица, взиравшие на мир глазами-щелками с неизменной хмуростью. Укладывая друг другу волосы в ореолы торчащих словно бы в изумлении «колючек», женщины со скучающим видом запрокидывали головы. Как я ни прикидывалась их соседкой, их нельзя было обмануть. Я оставалась бледнокожей и круглоглазой, как рыба. Рыба, выброшенная на пыльную землю базарной площади, пытающаяся плыть, а остальные женщины спокойно дышали воздухом, насыщенным запахами перезрелых фруктов, сушеного мяса, пота и специй, питающим их жизни силами, которых я боялась.

Не могу забыть один особый день. Я шла, стараясь поспевать за своими девочками, но видела только Лию. Помню, она была в нежно-голубом платье с кушаком, завязанным сзади. Часто дочери, кроме Рахили, ходили в чем попало, так что, наверное, то было воскресенье — для нашей семьи — и по совпадению базарный день для местных. В руках у Лии была корзинка, нелегкая, из-за нее она и не шагала впереди всех, как обычно. Остальные уже скрылись из виду. Я знала, что Натан будет нервничать, если мы не вернемся вовремя, поэтому махнула Лие рукой — иди, мол, быстрее. Чтобы приблизиться ко мне, ей надо было пересечь торговый ряд. Не задумываясь, будучи той из близняшек, у которой с ногами все в порядке, она перехватила корзинку левой рукой и подняла ногу, чтобы перешагнуть через апельсиновую пирамиду. Я протянула ей руку. Однако в тот момент, когда Лия дотянулась до нее, нога зависла над горкой апельсинов, и она не смогла поставить ее на землю. Потому что — пф-ф-ф! — женщина, сидевшая на корточках рядом с апельсинами, вскочила, шипя, словно ножницами, рассекая руками воздух между нами, испепеляя меня взглядом, исполненным такой злобы, что шоколадные радужки ее глаз, казалось, плавились, белея. Мужчины, сидевшие на скамье, подняли головы от своих плошек со свежесваренным пивом и, уставившись на нас такими же мрачными взглядами, замахали руками — чтобы я остановила своего ребенка. Дурное привидение! Нелюдь! Сейчас оно отпугнет базарную удачу женщины. Мне до сих пор становится не по себе, когда я вспоминаю, как Лия стоит там — кто знает, может, без трусиков, — занеся ногу над апельсинами той женщины. Мать и ребенок, чужеземцы, ощущающие себя во враждебном окружении, внезапно растоптанные до полного ничтожества, какими они нас и видели.

Прежде я полагала, что это можно совместить: стать одной из них и при этом оставаться женой своего мужа. Какая самонадеянность! Я была его орудием, домашним животным. И больше ничем. Как же мы, жены и матери, гибнем от уверенности в собственной правоте. Я была лишь одной из множества женщин, которые держат рот на замке и размахивают флагом, когда их страна отправляется на войну захватывать другую. Виноваты они или нет, им придется потерять все. Они и есть то, чему предстоит быть потерянным. Жена — сама земля, несущая на себе шрамы, переходящая из рук в руки.

Нам всем предстоит бежать из Африки разными путями. Многие из нас уже лежат в земле, а кое-кто еще топчет ее, но мы, женщины, сделаны из одной израненной земли. Я всматриваюсь теперь в своих взрослых дочерей и вижу свидетельства того, что они так или иначе обрели покой. Как им это удалось, когда меня преследует Божья кара? Глаза в кронах деревьев проникают в мои сны. В свете дня они наблюдают за моими скрюченными руками, пока я рыхлю землю в своем маленьком сыром огороде. Что вам от меня нужно? Когда я возвожу к небу старые безумные глаза и разговариваю сама с собой, что вы хотите чтобы я вам сказала?

О, моя малышка, моя маленькая любимица. Неужели ты не понимаешь, что я тоже умерла?

Иногда я молюсь, чтобы помнить, порой — чтобы забыть. Это в сущности одно и то же. Как я смогу когда-либо чувствовать себя свободной в этом мире после того, как видела хлопавшие на том базаре ладони людей, откровенно дававших понять, чтобы я убиралась? Я получила предостережение. Как мне вынести запах того, что никак не покидает меня?

У меня почти не было времени разобраться, что хорошо и что плохо, я едва сознавала, где нахожусь. В те первые месяцы я просыпалась, охваченная тревогой, и мне казалось, будто я снова дома, в Перле, штат Миссисипи. До замужества, до религии, до всего. Утра в Конго были такими туманными, что нельзя было разглядеть ничего, кроме лежавшего на земле облака, поэтому не составляло труда представить себя где угодно. В дверном проеме спальни появлялась мама Татаба в оливково-зеленом наполовину застегнутом кардигане, с дырками на локтях величиной с пять пятицентовых монет, в надвинутой на лоб шапке из разлохмаченной шерсти, с руками, словно покрытыми буйволиной кожей. С таким же успехом она могла быть и женщиной, стоявшей в дверях сельского магазина Латтона в 1939 году от Рождества Христова, в моем детстве.

— Мама Прайс, мангуст залез в белую муку, — произносила она.

И мне приходилось держаться за кроватную раму, пока изображение перед глазами не перестанет вихриться, как вода, утекающая в слив, и не вытолкнет меня в центр. Здесь. Сейчас. Господи, как человек может оказаться там, где оказалась я?

Все изменилось в тот день, когда мы потеряли их обоих, маму Татабу и окаянного попугая, их обоих отпустил Натан. Что это был за день! Для наших местных домочадцев — День независимости. Правда, птица ошивалась поблизости, бросая на нас с деревьев раздосадованные взгляды, Метусела ведь привык, чтобы его кормили. А та, от кого зависели наши жизни, исчезла из деревни. В то же время разразился дождь. И я все размышляла: может, мы уже погибли и просто не знаем этого? Подобное столько раз случалось в моей жизни (в голову приходил день моей свадьбы): я считала, что вышла из лесу, не отдавая себе отчета в том, что просто задержалась на краю очередного обрыва перед долгим, долгим падением.

До сих пор могу воспроизвести длинный скорбный перечень усилий, требовавшихся, чтобы там, в Конго, обеспечить выживание мужу и детям, кормить их каждый день. Длиннющее дневное «путешествие» всегда начиналось с того, что я с первыми петухами садилась в кровати, раздвигала москитную сетку, совала ноги в туфли — потому что по полу ползали черви-кровопийцы, только и ждавшие, чтобы впиться в наши босые ступни. Скользя по ним, я приветствовала день. Мечтая о кофе. Боюсь, я не так тосковала о муже в его отсутствие, как о чашке кофе. Выйдя через заднюю дверь в ужасающую влажную жару, поднималась на цыпочки и вытягивалась, чтобы взглянуть на реку, преодолевая острое желание бежать к ней.

О, эта река желаний, скользящая крокодилом мечта о том, как она несет мое тело по течению через сверкающие на солнце отмели к морю. Самым трудным для меня было каждый день снова и снова заставлять себя оставаться с семьей. Они об этом, конечно, не подозревали. Отперев замок, предназначенный для того, чтобы в кухню не проникали звери и любопытные дети, мне приходилось сразу запирать его за собой, чтобы предотвратить собственный побег. Мрак, сырость, неизменно кислый запах сезона дождей, резкая вонь испражнений в буше и нашей собственной уборной, которая находилась в шаге от кухни, наваливались на меня, как надоедливый любовник.

Вставая к кухонному столу, я отбрасывала все мысли и словно со стороны наблюдала за тем, как кромсаю апельсины нашим единственным тупым ножом, рассекая их и выдавливая из них красную кровь. Нет, сначала фрукты следовало вымыть; эти необычные, так называемые кровавые дикие апельсины собирали в лесу. Покупая их у мамы Мокалы, я знала, что они побывали в руках ее сыновей, а у тех на глазах и пенисах была белая короста. Мыть фрукты приходилось с каплей драгоценного отбеливателя «Клорокс», отмеряя его, точно кровь агнца. Это нелепо, знаю, но через все то время я пронесла образ популярной рекламной кампании, в которой изображалась ватага перепачканных с ног до головы мальчишек под бодрым призывом: «ЗДЕСЬ НУЖЕН „КЛОРОКС“!»

Выдавив из продезинфицированных шкурок густую жидкость с мякотью, нужно было развести ее водой, если я надеялась сохранить драгоценные апельсины в хорошем состоянии. Неизвестно, что обходилось мне дороже: отбеливатель, апельсины или вода. Отбеливатель и апельсины приходилось выторговывать или выпрашивать, когда этот ужасный человек, Ибен Аксельрут, привозил нам положенное продовольствие. Каждые несколько недель, безо всякого предупреждения, он появлялся на пороге нашего дома в сопревших ботинках, пропотевшей насквозь шляпе-федо́ре, с сигариллой «Типарилло» в зубах и требовал деньги за то, что и так было нашим, — за безвозмездную помощь Союза миссионеров. Аксельрут продавал нам даже нашу собственную почту! Ничто не доставалось даром. Даже вода. Ее приходилось носить за полторы мили и кипятить. «Кипятить» — короткое словечко, но за ним двадцать минут стояния над ревущим огнем в плите, напоминавшей проржавевший остов «Олдсмобила». «Огонь» означал собирание хвороста в деревне, где все, что годится для растопки, собирали с тех пор, как Бог еще был ребенком, и где все способное гореть сметали подчистую так же эффективно, как животное вычесывает насекомых из своей шерсти. «Огонь» подразумевал все более и более дальние вылазки в лес и кражу упавших ветвей прямо из-под носа у уставившихся на тебя змей — и это ради одного ведра питьевой воды. Любое самое незначительное гигиеническое действие усложнялось часами труда, потраченного на добывание простейших составляющих: воды, огня и чего-нибудь, что могло сойти за дезинфицирующее средство.

А еда! Это была особая песня. И танец. Найти, выучить название, нарезать, отбить или истолочь, чтобы превратить во что-то, что оказалось бы терпимо для моей семьи. Очень долго я не понимала, как устраивались с едой другие семьи. По-моему, тут вообще не существовало еды, о какой стоило бы говорить, даже в базарный день, когда все выходили на площадь, чтобы устроить самые высокие горы из того, что у них имелось. Но собственно еды для двух с половиной десятков семей нашей деревни, как мне представлялось, среди всего этого не было. Да, я видела уголь, на котором еду следовало готовить, и сушеный красный перец пили-пили, чтобы ее приправлять, и посуду из тыкв, в какую ее складывать, но где же собственно то, что можно готовить, приправлять и складывать, хотя бы что-то? Что, Господи помилуй, они едят?

Со временем я узнала ответ: клейкая масса под названием фуфу. Ее делают из огромных клубней, которые женщины выращивают, выкапывают из земли, вымачивают в реке, высушивают на солнце, толкут до белой пудры в корытцах из выдолбленных бревен и варят. Называется это маниок, как сообщила мне Джанна Андердаун. Его питательная ценность равна питательной ценности коричневого бумажного пакета, к чему в качестве бонуса следует присовокупить наличие следов цианида. Однако желудок он набивает. Из него делают некую безвкусную массу, американского ребенка можно уговорить попробовать ее лишь раз, после того как он долго будет воротить нос, а вы — подначивать его: «А слабо́ попробовать?» Но для жителей Киланги фуфу было всем, если не считать времени, которое они, судя по всему, принимали на веру. Да здравствует маниок! Он — центр жизни. Безмятежно возвращаясь с полей, высокие худые женщины в кангах несли его в гигантских тюках, непостижимым образом балансировавших у них на головах; эти тюки с маниоком были размером с небольшую лошадь. Вымочив, они чистили длинные белые корнеплоды и складывали вертикально в эмалированные тазы, а потом, выстроившись цепочкой, шествовали через деревню, как гигантские лилии на стройных двигающихся стеблях. Эти женщины проводили свои дни в непрерывных трудах: сажали, копали, толкли маниок, хотя сонная манера двигаться во время работы производила впечатление их полной отстраненности от конечного результата. Они напоминали мне чернокожих укладчиков рельсов на старом Юге. Те двигались вдоль железнодорожного полотна, ритмично полязгивая стальными брусами, синхронно наклоняясь, синхронно делая шаг вперед, потом назад, в унисон напевая, завораживая своими движениями детей и уходя далеко вперед, прежде чем вы успевали осознать, что они, между прочим, еще и чинят дорогу. Их так и называли «танцорами на шпалах». Вот так же и эти женщины выращивали и готовили маниок, и так же их дети ели его: не задумываясь о высоких целях производства и потребления. Фуфу являлось синонимом слова «еда». Все другое, что можно было съесть — банан, яйцо, бобы, которые назывались мангванси, кусок черного от сажи антилопьего мяса, — считалось его противоположностью и особыми, вероятно, даже неуместными продуктами потребления.

Моя семья требовала «неуместных продуктов» три раза в день. Они не понимали, что еда, какую они воспринимали как нечто само собой разумеющееся, на приготовление которой в стране «Дженерал электрик» требовалось не более получаса, в переводе на местные условия означала тяжелый труд всей жизни. Семья могла с тем же успехом ждать, что мама и ее помощницы будут трижды в день выходить из кухни с традиционным праздничным обедом по случаю Дня благодарения. Мама Татаба умудрялась делать это, хотя и постоянно жаловалась. Работая, она ворчала, но не давала себе отдыха, лишь подтягивала свою кангу под шерстяным свитером и закатывала глаза, когда ей приходилось исправлять мои ошибки: мыть и складывать жестяные банки, которые я вымыть и сохранить забыла, осматривать на предмет наличия тарантулов бананы, которые я забыла проверить… А однажды я набила топку в плите хворостом бангала — ядоносного сумаха! Мама Татаба выхватила спички у меня из рук, когда я уже наклонилась, чтобы поджечь его, затем по одной вытащила зеленые палочки прихваткой, раздраженно пояснив, что такого дыма от плиты было бы достаточно, чтобы угробить нас всех.

Поначалу я знала на киконго лишь несколько обиходных слов, которым мама Татаба же меня и научила, поэтому не ведала, что она проклинает наши бессмертные души с тем же беспристрастным видом, с каким кормит наши тела. Мама Татаба баловала моих неблагодарных детей и чрезвычайно негодовала на нас. Запускала пальцы в заплесневелый мешок, доставала чудодейственную щепотку белой муки и обваливала ею печенье. Она перетапливала козий жир в нечто наподобие масла и проворачивала антилопье мясо для гамбургеров в некоем приспособлении, которое, по-моему, было сооружено из винта моторной лодки. Использовала плоский камень и силу воли, чтобы дробить орехи и делать из них сносное арахисовое масло. А на конечной станции этого долгого труда, в торце стола, вздыхая и жеманно отбрасывая с плеч свои белые волосы, сидела Рахиль и заявляла: единственное, чего бы ей хотелось в этой жизни, это печенье «Джиффи», мягкое, не хрустящее.

Мама Татаба называла нас «фуфу нсала». Я полагала, это имеет какое-то отношение к фуфу, главной местной еде. Еще не знала, что на киконго не совсем говорят, скорее поют. Одно и то же слово может иметь много разных значений в зависимости от того, с какой интонацией оно произнесено: с повышающейся или с понижающейся. Когда мама Татаба тихо, себе под нос, нараспев произносила этот «гимн», она не называла нас «едоками фуфу» или «ненавистниками фуфу» или еще кем-нибудь, поддающимся разгадке. Ее «фуфу нсала» означало живущую в лесу красноголовую крысу, боявшуюся солнечного света.

Я считала себя храброй. Когда впервые подошла к кухонному домику, с порога соскользнула змея, а со стены на меня уставился тарантул, присевший на своих кривых лапках, как футболист на линии защиты. Тогда я принесла в кухню большую палку. Маме Татабе заявила, что меня с детства учили готовить, но не дрессировать цирковых животных. Одному богу известно, как она, наверное, ненавидела свою бледнокожую трусливую хозяйку, напоминавшую ей ту самую крысу. Мама Татаба не могла бы и представить электроплиту или полироль с воском для мебели. При всем своем ко мне презрении она, разумеется, даже не догадывалась, насколько я была беспомощна. Смею надеяться, знай мама Татаба об этом, она бы нас не покинула. Но она бросила наш тонущий корабль, предоставив мне опускаться с ним на дно.

Странно, но по-настоящему отвратила ее пугающая самоуверенность Натана. Он, как и я, не сомневался, что мы приехали, готовые ко всему. Однако к змеям на пороге и барабанам в лесу, призывающим конец века бедствий, подготовиться нельзя. Когда лето перешло в сезон бесконечных дождей, стало ясно: грядет беда. Меня постоянно преследовало жуткое видение смерти моих детей. Снилось, как они тонут, теряются, их съедают живьем, и я просыпалась от леденящего ужаса. Не в силах заснуть снова, зажигала керосиновую лампу и бодрствовала в одиночестве до рассвета за большим обеденным столом, пялясь в Псалтирь, чтобы унять страх: «Господи! Возлюбил я обитель дома Твоего и место жилища славы Твоей. Не погуби души моей с грешниками и жизни моей с кровожадными… Избавь меня [Господи] и помилуй меня»[33].

На рассвете я выходила пройтись. Чтобы не приближаться к реке, шла по лесной тропе. Порой вспугивала семейство слонов, пасшееся на поляне. Лесные слоны отличаются от своих гигантских родичей, бродящих по саванне: они мельче и деликатнее, разгребают розовыми хоботами покрытую листьями почву. В лучах рассвета доводилось мне видеть семейства пигмеев, мелькающих между тенями, совсем без одежды, однако увешанные ожерельями из перьев и звериных зубов, а в дождливые дни — в шляпах из листьев. Эти украшения были такими веселыми, а сами они — такими маленькими, меньше чем в половину моего роста, что я долго принимала их за детей и удивлялась, что целые толпы мальчиков и девочек гуляют в лесу одни, с ножами, копьями и младенцами, привязанными за спиной.

Вероятно, именно чтение Библии так раздвинуло границы моего сознания, что я была готова верить в самую причудливую ситуацию. Это и еще недостаток сна. Мне требовалось привязать себя хотя бы к какому-нибудь причалу, но было совсем не с кем поговорить. Я пыталась внимательно изучать американские журналы новостей, которые присылали нам через Андердаунов, но это лишь вызывало у меня тревогу. Президент Эйзенхауэр заявлял, что все под контролем; молодой Кеннеди уверял, что Дядя Айк выдохся, достаточно посмотреть на Конго — Конго! — чтобы убедиться в слабости американского руководства, отставании в ракетной технике и серьезности коммунистической угрозы. Поклонники Элеоноры Рузвельт твердили, что мы должны оказать помощь и ввести этих несчастных детей природы в XX век. Между тем мистер Джордж Ф. Кеннан, отставной дипломат, повторял, что не чувствует «ни малейшей моральной ответственности за Африку». Это не наша забота, добавлял он. Пусть становятся коммунистами, если им так хочется.

Все это находилось за пределами моих интересов, когда на пороге моего дома таились змеи, способные умертвить ребенка своим ядовитым плевком.

Но Натан не внимал моим тревогам. С его точки зрения, наша жизнь была проста — все равно что расплатиться наличными и сунуть чек в карман: мы — под защитой Господа, говорил он, поскольку прибыли в Африку ради служения Ему. Тем не менее в церкви мы пели: «Папа Нзоло», что означает и Отец Небесный, и Отец рыбьей приманки — в зависимости от того, как произнести, и это суммировало мои сомнения. Я никогда не могла разобраться: должны ли мы воспринимать религию как жизненный страховой полис или как пожизненное заключение. Я понимаю разгневанного Бога, который мгновенно подвешивает нас всех на крючки. И ласкового беспристрастного Иисуса. Но я не представляла, как эти двое уживаются в одном доме. Ты всегда ходишь по тонкому льду, не зная, который из «пап Нзоло» дома в данный момент. И где место моих девочек под такой ненадежной крышей? Неудивительно, что они далеко не всегда любили меня, — я не могла выступить вперед, встать лицом к лицу с мужем и закрыть их собою от его испепеляющего огня. Им надлежало смотреть прямо на него и ослепнуть.

Тем временем Натан полностью погрузился в спасение душ килангцев. В старших классах он играл в школьной футбольной команде миссисипского «Килдира», судя по всему, весьма успешно, и предполагал, что его победный сезон будет длиться вечно. Натан не терпел поражений или отступлений. Он был упрямым и высокомерно презирал неудачи и до того, как попал на войну и оказался в странных обстоятельствах, приведших к демобилизации. Но после этого Натана преследовали воспоминания о том, что случилось в филиппинских джунглях, призраки тысяч мужчин, которые не сумели выйти из них, и его стойкое презрение к трусости превратилось в одержимость. Трудно вообразить себе смертного человека, более несгибаемого в стремлении к своей цели, чем Натан Прайс. Теперь он был не в состоянии понять, как далеко увела его в сторону от пути навязчивая идея всех окрестить. Вождь папа Нду открыто предупреждал жителей деревни держаться подальше от церкви, поскольку белый человек хочет скормить их детей крокодилам. Вскоре даже Натану стало ясно, что обстановка требует взаимных усилий к примирению.

Однако примирение с папой Нду было слишком тяжелым крестом для него. Давая нам аудиенцию, тот сидел на стуле у себя во дворе перед домом, глядя в сторону, поправлял высокую шляпу из волокон сизаля, снимал и рассматривал большие очки в черной оправе (без стекол) и чего только не делал, чтобы продемонстрировать свое «ученое» безразличие, пока Натан держал речь. Он отгонял мух официальным атрибутом своей власти — чем-то вроде закоченевшего хвоста какого-то животного, с белой шелковой кисточкой на конце. Во время второй аудиенции Натан даже не упоминал крещение как особую программу, а предложил организовать некое окропление.

Наконец через старшего сына Нду мы получили официальный ответ, в нем говорилось, что окропление — это, конечно, хорошо, но, мол, ваш предшественник брат Фаулз растревожил старейшину сомнительными идеями о том, что мужчина не должен одновременно иметь несколько жен. Представьте, передавал папа Нду, стыдливый вид старейшины, который может себе позволить только одну жену! Вождь ожидал, что мы откажемся от подобных нелепостей, прежде чем он одобрит нашу церковь.

Дома мой непреклонный муж рвал на себе волосы. Без благословения старейшины у него не будет никакой паствы. Натан кипел от ярости — другого выражения не подберешь. «Много скорбей у праведного, и от всех их избавит его Господь», — возгласил он, обращаясь к небесам и косясь на Бога с требованием справедливости. Ночью я обнимала Натана и видела, как душа его по частичкам превращается в пепел. А потом смотрела, как он возродился, но вместо сердца в груди у него теперь был камень. Больше Натан не намеревался идти ни на какие компромиссы. Объявил, что Бог испытывает его, как Иова, и главным в этой притче было для него то, что Иов не совершил ни одной ошибки, а так или иначе сломить свою волю, уступить африканским обычаям он считал ошибкой: переустроить свой огород на африканский манер, подчиниться папе Нду в вопросе о крещении в реке, вообще в чем-то прислушаться к папе Нду или даже к разглагольствованиям мамы Татабы. Все это было испытанием крепости веры Натана, и Бог остался недоволен результатом. Больше он подобной слабости себе не позволит.

На детей Натан обращал все меньше внимания. Собственно, отцом он был им теперь лишь в смысле своих профессиональных обязанностей и обращался с ними как гончар, который должен вылепить нечто из глины. Натан не различал их по смеху, не интересовался их проблемами. Не замечал, что Ада выбрала для себя нечто вроде добровольного изгнания, а Рахиль тоскует по обычной жизни, с вечеринками и грампластинками. Бедная Лия ходила за ним по пятам, как низкооплачиваемая официантка в надежде на чаевые. У меня, глядя на нее, разрывалось сердце. Я старалась при любой возможности отослать ее куда-нибудь по делу, подальше от отца. Это не помогало.

Пока намерения моего мужа выкристаллизовывались, как каменная соль, пока я была озабочена собственным выживанием, Конго дышало за завесой лесов, готовясь накатить на нас, как потоп. Моя душа была с грешниками и кровожадными, и я размышляла только о том, как вернуть маму Татабу и что нам следовало привезти из Джорджии. Я была слепа от того, что постоянно смотрела назад: жена Лота. И лишь изредка я наблюдала, как сгущаются тучи.

Чему мы научились

Киланга, 30-е июля 1960 года

Лия Прайс

Вначале мы находились в одной лодке и были как Адам и Ева. Нам пришлось учить названия всего. Нкоко, монго, зулу — река, гора, небо — все должно было называться словами, ничего для нас не значившими, возникавшими из пустоты. У всех Божьих созданий — переползают ли они тропу перед тобой или выставлены на продажу перед нашим передним крыльцом — есть имена: лесная антилопа, мангуст, тарантул, кобра, черно-красная обезьяна, которую здесь называют нгонндо, гекконы, бегающие по стенам, райская птица. Нильский окунь, нкиенде, и электрический угорь, каких вытаскивают из реки. Акала, нкенто, а-ана — это мужчина, женщина и ребенок. И все, что растет: франжипани, жакаранда, бобы мангванси, сахарный тростник, хлебное дерево. Нгуба — это арахис; малала — апельсины, дающие кроваво-красный сок; манкондо — бананы. Нанаси — ананас (похоже на наше название!), а нанаси мпуту значит «ананас бедняка», то есть папайя. Все это здесь растет в диком виде! Наш собственный задний двор напоминает райский сад. Я записываю каждое новое слово в тетрадь и даю себе клятву всегда помнить этот двор, когда вырасту и у меня дома, в Америке, будет собственный дом и двор. Я всему миру передам уроки, выученные в Африке.

Многому мы научились по книгам, которые оставил, уезжая, брат Фаулз: справочники млекопитающих, птиц и чешуекрылых (то есть бабочек). Учились мы и у всех, в основном у детей, кто разговаривал с нами и одновременно показывал то, что называл. Раз или два нас удивила мама, выросшая в Дикси гораздо южнее, чем мы. Когда бутоны на деревьях раскрывались и превращались в цветы, она с удивлением поднимала на них свои большие голубые глаза под черными бровями и восклицала: бугенвиллия, гибискус, райский ясень! Кто бы мог подумать, что мама знает эти деревья! И плоды — манго, гуаву, авокадо. Мы их только мельком видели прежде в Атланте, в магазине «Крегер», а теперь деревья вот они, рядом, и их экзотические дары падают прямо нам в руки! Это тоже надо запомнить, чтобы, когда вырасту, рассказывать про Конго: как плоды манго свисают на длинных-длинных стеблях, похожих на электрические удлинители. Наверное, Бог пожалел африканцев за то, что подвесил кокосы очень высоко на пальмах, и решил сделать так, чтобы манго им было доставать легче.

Я внимательно смотрю на все, потом моргаю, будто мои два глаза — это фотоаппарат «Брауни», делающий снимки, которые я увезу с собой. На людей я тоже так гляжу, у них есть имена, и их нужно запоминать. Со временем начинаю заходить к соседям. Ближайшая из них — несчастная калека мама Мванза, она ловко бегает, опираясь на руки. И мама Нгуза — та ходит, неестественно высоко подняв голову из-за гигантского зоба, который угнездился у нее под подбородком, как гусиное яйцо. Папа Боанда, старый рыбак, каждое утро садится в лодку и отплывает на рыбалку в таких ярко-красных штанах, каких вы в жизни не видели. Люди носят одну и ту же одежду изо дня в день, и, в общем, по ней мы их и узнаем. (Мама говорит: если бы они захотели нас запутать, то на день бы поменялись одеждой.) В холодное утро папа Боанда надевает еще светло-зеленый свитер с белыми полосами по бокам: мускулистая грудь, совершенно мужская, и женский свитер с вырезом в форме клина! Но если подумать, откуда ему, да и кому-нибудь здесь знать, что этот свитер — женский? Откуда даже мне это известно? Из-за фасона, хотя это трудно объяснить. Интересно, а женский ли это свитер тут, в Конго?

Еще кое-что я должна добавить про папу Боанду: он грешник. Прямо на глазах у Бога имеет две жены — молодую и старую. Они даже вместе приходят в церковь! Папа говорит, что мы должны молиться за всех троих, но, когда вникаешь в подробности, трудно понять, за что следует молиться. Вроде папа Банда должен оставить одну жену, но он наверняка откажется от старой, а у той печальный вид. А у молодой жены — дети, нельзя же молиться за то, чтобы отец выгнал их из дома, правда? Я всегда верила, что любой грех можно исправить, стоит лишь впустить Христа в свое сердце, однако тут все сложнее.

Не похоже, чтобы маме Боанде номер два было безразлично ее положение. Глядя на нее, можно догадаться, что она пользуется им в свое удовольствие. Она и ее маленькие дочери укладывают волосы в короткие шипы, натыканные по всей голове так, что они становятся похожи на подушечки для иголок. (Рахиль называет эту прическу «Я чокнутая».) А свою кангу мама Боанда заматывает просто: оборачивает огромный кусок красной материи вокруг бедер так, что звездный рисунок оказывается на ее широкой попе. Эти длинные тряпки-юбки у женщин имеют веселые и самые пестрые узоры, никогда не знаешь, что сейчас проплывет через наш двор: уйма желтых зонтиков, или трехцветных кошек и собак в клеточку, или портретов католического папы вверх ногами.

Поздней осенью зеленые с белым налетом кусты, окружающие дома и дорожки, неожиданно оказываются пуансеттиями. Они раскрывают свои головки, и посреди липкого зноя звучат рождественские колокольчики. Это так же удивительно, как в июле услышать по радио «Вести ангельской внемли»[34]. В Конго рай небесный, и порой мне хочется остаться тут навсегда. Я могла бы вечно, как мальчишка, влезать на деревья за гуавами и есть их, пока сок не потечет и не испачкает мне блузку. Но ведь мне уже пятнадцать лет. Наш день рождения в декабре застал меня врасплох. Мы с Адой запоздалые с точки зрения неприятных вещей вроде роста груди и месячных. Дома, в Джорджии, когда мои одноклассницы одна за другой, будто это была какая-то повальная болезнь, начали появляться в спортивных лифчиках, я еще коротко стригла волосы и клялась себе, что останусь девочкой-сорванцом. Притом что мы с Адой знали алгебру на уровне колледжа и читали все толстые книги, до каких только могли добраться, в то время как другие дети с трудом продирались от одного простого задания к другому. Наверное, мы рассчитывали, что всегда сумеем оставаться в том возрасте, в каком захотим. Но не более. А теперь мне пятнадцать лет, и я должна думать о том, чтобы повзрослеть и стать женщиной-христианкой.

Если по правде, то тут тоже не такой уж рай. Очевидно, мы ели не те плоды в нашем Райском саду, потому что наша семья всегда, казалось, знала слишком много и в то же время недостаточно. Когда бы ни случалось нечто значительное, мы бывали огорошены, хотя никто другой ничуть не удивлялся. Ни тому, что сезон дождей начинался и заканчивался, когда никто его не ждал, ни тому, что скромные зеленые кусты внезапно превращались в яркие пуансеттии. Ни бабочкам с крыльями прозрачными, как маленькие очочки «кошачий глаз», ни самой длинной, самой короткой или самой зеленой змее на дороге. Даже маленькие дети знали здесь больше, чем мы, и это воспринималось так же естественно, как то, что они говорили на своем языке.

Должна признать, что поначалу это меня обескураживало — слышать, как они тараторят на киконго. Удивительно, как дети, даже моложе Руфи-Майи, могут так бегло говорить на совершенно другом языке? Это было сродни тому, как порой неожиданно обнаруживалось, что Ада знает нечто чрезвычайно сложное, например, французский язык или чему равен корень квадратный из числа пи, а ведь я была уверена, что знаю все то же, что и она. Сразу после нашего приезда дети начали собираться возле нашего дома каждое утро, что нас смущало. Мы думали: уж не появляется ли у нас на крыше что-нибудь особенное вроде бабуина? Вскоре поняли, что «особенное» — это мы сами. Их привлекало к нашей семье то же, что заставляет людей вытягивать шеи, желая увидеть горящий дом или автокатастрофу. Нам не нужно было делать ничего необычного, им было интересно, как мы просто передвигались по дому, разговаривали, кипятили воду…

С моей точки зрения, в нашей жизни не было ничего любопытного. Пока мы обустраивались и в доме царила суета, мама дала нам несколько недель свободы от учебников, но в сентябре, хлопнув в ладоши, объявила: «Конго — не Конго, а пора вам возвращаться к учебе, девочки!» Она решительно настроена сделать из нас — причем не только из тех, кого считали одаренными, — ученых. В ее плане действий мы все скованы вместе. Каждое утро после завтрака и молитвы мама усаживала нас за стол и, тыча указательным пальцем в затылки, заставляла склоняться над учебниками (а Руфь-Майю — над ее раскрасками), насколько я понимаю, готовя нас к чистилищу. Однако единственное, на чем я могла сосредоточиться, это шум детских голосов снаружи, странные, будто посверкивающие слоги незнакомых слов. На мой слух это представлялось полной бессмыслицей, но несло в себе столько тайного подтекста. Одна загадочная фраза, выкрикнутая мальчиком постарше, могла вызвать у всей ватаги неудержимый приступ визгливого смеха.

После обеда мама предоставляла нам несколько бесценных часов свободы. Когда мы выходили, дети начинали верещать и в ужасе отбегали подальше, будто мы были ядовитыми. Но через минуту-другую снова сползались, голые, обмирающие, заинтригованные нашим обычным поведением. Скоро они собирались полукругом на краю двора и пялились на нас, жуя свои розовые палочки сахарного тростника. Кто-нибудь смелый делал несколько шагов вперед, протягивал руку, пронзительно кричал: «Cadeau!» — и сразу убегал с испуганным хихиканьем. Пока это были самые близкие подступы к дружбе, каких мы достигли, — пронзительные требования подарков. А что мы могли им дать? Отправляясь сюда, мы и не думали о них, жаждавших земных благ. Мы привезли лишь то, что требовалось нам самим. Лежа в гамаке и уткнув нос в книгу, которую читала уже три раза, я просто старалась не обращать на них внимания, притворялась, будто мне безразлично то, что они глазеют на меня, как на животное в зоопарке или как на вероятный объект грабежа. Дети показывали на нас пальцами и переговаривались, видимо, куражась надо мной, как над чем-то, чуждым их миру.

Мама говорила:

— Милая, но это же обоюдно. Ты умеешь говорить по-английски, а они — нет.

Я понимала, что она права, однако меня это ничуть не утешало. Говорить по-английски — ерунда. Не то что уметь назвать все столицы и основные продукты производства стран Южной Америки, или читать наизусть Писание, или пройтись по верху забора. Не помню, чтобы мне когда-нибудь приходилось трудиться над родным языком. Прежде я усердно старалась учить французский, но потом Ада отняла у меня этот приз, и я забросила занятия. Она знала французский за нас обеих. Хотя, не скрою, это кажется странным побуждение человека, который просто из общих соображений отказывается говорить. В любом случае там, дома, идея выучить французский воображалась чем-то вроде комнатной игры. И продолжала представляться даже после того, как мы приехали сюда. Эти дети понятия не имели, что означает je suis[35] или vous êtes[36]. Они говорят на языке, который бурлит и льется из их ртов, как вода в водосточной трубе. И с первого дня мне жутко хотелось знать его. Чтобы встать с гамака и крикнуть что-нибудь, от чего они разлетелись бы, как стая испуганных уток. Я пыталась придумать такую весомую резкую фразу, представляла, как выкрикиваю: «Бакабайка! Мы любим Айка!» Или вот это, из космического фильма, который я когда-то видела: «Клату барада никто!»

Я хотела, чтобы они играли со мной.

Уверена, все в нашей семье так или иначе желали того же. Играть, разумно торговаться, нести Слово, простереть руку через мертвое пространство, в каком мы были словно обложены подушками.

Руфь-Майя первой из нас нашла правильный путь.

Это никого не удивило, поскольку Руфь-Майя способна прыгнуть выше головы силой своей воли. Но кто бы мог предположить, что пятилетка сумеет установить контакт с конголезцами? Ведь ей даже не разрешалось выходить за пределы двора! Обычно следить за этим поручали мне, и я всегда наблюдала, чтобы она не свалилась с дерева и не разбила себе голову. С нее сталось бы сделать это хотя бы для того, чтобы привлечь внимание. Руфь-Майя твердо вознамерилась сбежать, и порой мне приходилось грозить ей всяческими опасностями, поджидающими ее там, снаружи. О, каких только ужасов я не придумывала! Ее может укусить змея, или один из тех парней, которые ходят мимо, играя своими мачете, легко может перерезать ей горло. Потом я всегда чувствовала себя виноватой и читала покаянный псалом: «Помилуй меня, Боже, по великой милости Твоей, и по множеству щедрот твоих»[37]. Но на самом деле, при всей великой милости и множестве щедрот, Он должен понимать, что приходится немного припугнуть человека ради его собственного блага. Что касается Руфи-Майи, то тут никаких компромиссов быть не может.

Запугав ее и временно сделав послушной, я убегала выслеживать пигмеев (судя по всему, они жили в лесу, прямо у нас под носом) или обезьян (их легче засечь). Срывала плоды для Метуселы, который по-прежнему околачивался поблизости и требовал еды, либо ловила кузнечиков для Леона, хамелеона, кого мы держали в деревянном ящике. Мама разрешила нам это при условии, что мы не занесем его в дом. Нелепо, ведь нашла я его как раз в доме. Выпученные глаза вращались во все стороны, и нам особенно нравилось, когда один из них смотрел вверх, а другой вниз. Кузнечиков, которых мы бросали ему в ящик, хамелеон ловил, выстреливая длинным языком, как из рогатки.

Могла я попробовать уговорить папу разрешить мне походить за ним хвостиком. Подобная возможность была всегда: папа днями напролет бродит по деревне, стараясь завязать разговор с праздными старухами, или даже делает вылазки в соседние деревни, желая проверить тамошнее состояние благодати. На расстоянии одного дня ходьбы от нас расположены маленькие поселения, но должна, к большому сожалению, признать, что они подвластны нашему вождю-безбожнику папе Нду.

Так далеко отец не разрешал мне ходить, но я все равно пыталась уговорить его. Старалась уклониться от нудных домашних дел, которые в основном возникали по линии Рахили, если она в данный день была к тому расположена. Мое отношение к дому заключалось в том, что лучше держаться от него подальше. В общем, я часто слоняюсь на краю деревни в ожидании возвращения папы. Там, где проселок красной лентой глубоко врезается в высокую стену желтой травы, никогда не знаешь, кто выйдет тебе навстречу на пыльных ногах: чаще всего женщины, обычно несущие на голове целый мир — гигантские оплетенные стеклянные бутыли с пальмовым вином или тыквенные калебасы, покоящиеся у них на головах, как перевернутые вверх ногами шляпы, или связки хвороста, скрепленные слоновьей травой, или торчащие из эмалированных тазов груды плодов. Чувство равновесия у конголезцев невероятное.

У большинства девочек моего возраста, а то и моложе, есть дети. Они кажутся слишком молодыми для замужества, пока не посмотришь им в лицо. Тогда заметишь: взгляд у них счастливый и печальный одновременно, но в нем нет удивления, словно они уже видели все на свете. Глаза замужней женщины. А девочки помоложе — те, что еще слишком малы для замужества, но уже выросли из того возраста, когда их носят подвязанными на спине (что существенно ограничивает обзор), — о, эти шагают, покачивая плетеными сумками за плечами, и смотрят сердито, будто хотят сказать: а ну с дороги! — не видишь, что ли, я иду! Они могут быть лишь маленькими девочками, бредущими за своими матерями, однако вы уж мне поверьте, для них это — тоже дело. Обычно девочки почти лысые, как мальчики. (Мама говорит, что это из-за недостатка белков в пище.) Но их всегда издали узнаешь по изгвазданным платьям с оборками. Несколько месяцев я не могла в себя прийти от того, как они похожи на мальчиков в платьицах. Ни девочки, ни женщины не носят брюк. Мы здесь — редкие пташки. Вероятно, они считают, что мы — кроме Рахили — мальчики, и не могут отличить нас одну от другой. Они нас называют «билези», что означают «бельгийцы»! Даже в глаза. Так и приветствуют нас: «Мботе, билези!» Женщины улыбаются, но сразу смущенно прикрывают рот рукой. Младенцы, глядя на нас, начинают плакать. Всего этого достаточно, чтобы у вас выработался комплекс. Однако мне безразлично, я слишком любознательная, чтобы прятаться в доме или томиться во дворе. Любопытство сгубило кошку, знаю, но я стараюсь благополучно приземляться на лапы.

Прямо в центре деревни растет огромное хлопковое дерево, вокруг него они и собираются на свой базар каждый пятый день. О, это надо видеть! Женщины сходятся сюда, чтобы торговать и чесать языками. Выносят на продажу зеленые бананы, красные бананы, горки риса и еще чего-то белого, лук и морковку или даже арахис, если нам повезет, или миски с маленькими красными помидорами, которые уродливы на вид, но высоко ценятся. Даже бутылки ярко-оранжевой газировки с сиропом, которые, наверное, притащил из самого Леопольдвиля кто-то, кому придется попыхтеть, чтобы продать их. Одна женщина торгует кубиками мыла карамельного цвета, они выглядят как нечто съедобное. (Руфь-Майя стащила один и надкусила, а потом долго ревела — не столько от того, что они оказались невкусными, сколько от разочарования. Здесь для ребенка мало сладостей.) Порой на базаре появляется знахарь с таблетками аспирина и еще какими-то красными и желтыми таблетками, а также с высушенными частичками животных. Он раскладывает их аккуратными рядами на черной бархатной подстилке. Выслушивает твои жалобы на хвори и говорит, нужно ли тебе купить таблетку или амулет на счастье или просто идти домой и обо всем забыть. Вот такой базарный день. Пока мы делали покупки только на краю базара, у нас не хватало духу углубиться в него. Но как же увлекательно смотреть на тянувшиеся в глубину ряды и наблюдать за этими длинноногими женщинами в цветастых кангах, которые сгибаются пополам, желая разглядеть выложенные на земле товары. И за женщинами, достающими губами чуть ли не до носа, когда они протягивают руку, чтобы взять деньги. Смотришь на всю эту суету, а потом на перекатывающиеся зеленые холмы, где под раскидистыми плоскими кронами деревьев пасутся антилопы, и понимаешь, что эти два вида не совмещаются. Словно на экране одновременно показывают два разных фильма.

В другие, не базарные дни люди собираются на главной площади: уложить волосы, починить обувь или посплетничать в тени. Здесь есть портной, он ставит свою ножную швейную машинку под деревом и принимает заказы, самые простые. Другое дело прически, они на удивление сложны, тем более учитывая, что волос у женщин особо-то и нет. То, что есть, они разделяют на длинные пряди самыми замысловатыми узорами, и вскоре их головы напоминают темные шерстяные мячи, причудливо сшитые из сотен лоскутков. Если у кого-то волосы отросли на дюйм-два, парикмахер соорудит из них черные острые шипы, торчащие во все стороны, — как у мамы Боанды номер два. Процесс укладки волос обычно привлекает множество зрителей. Вероятно, местный девиз: если не можешь отрастить свои, наблюдай за чужими. Пожилые женщины и мужчины в одеждах, за долгие годы ношения и стирки приобретших цвет их собственной кожи, смотрят на работу парикмахера, жуя десны. Издали сложно определить, есть ли на них вообще что-нибудь, кроме легкого белого налета на волосах — будто Дед Мороз легко коснулся их голов. Они кажутся старыми как мир. Любая цветная вещь у них в руках, например, пластмассовое ведро, выглядит нелепо. Их внешность никак не вписывается в современный мир.

Мама Ло — главная парикмахерша. Ее побочный бизнес — изготовление пальмового масла, она подряжает мальчишек выдавливать его из маленьких красных плодов масличной пальмы в ее самодельном прессе и понемногу продает односельчанам каждый день, для жарки овощей и прочего. Мама Ло не имеет мужа, хотя исключительно трудолюбива. При здешнем образе жизни, казалось бы, какой-нибудь мужчина обязательно должен был ухватиться за нее, как за ценное для семьи приобретение. Что касается внешности, то тут не на что посмотреть — маленькие печальные глазки, сморщенный рот, который она никогда не открывает, делая прически. Состояние ее собственных волос — загадка для всех, поскольку мама Ло всегда накручивает на голову яркий кусок ткани с рисунком в виде павлиньих перьев. Эти перья совершенно не соответствуют ее личности, но так же, как папа Боанда в своем женском свитере, она, судя по всему, не обращает ни малейшего внимания на то, что выглядит комично.

Выяснилось: если я сажусь на какой-нибудь пень на краю площади, все они рано или поздно обо мне забывают. Я люблю сидеть вот так и наблюдать за женщиной с огромной белой сумкой, такой же, с какой Мейми Эйзенхауэр могла бы ходить за покупками, которую она гордо несет на голове через всю деревню. Или за мальчишками, карабкающимися на пальму, чтобы срезать масличные орешки. Там, наверху, когда солнце окрашивает стволы пальм в красновато-коричневый цвет и мальчишки обхватывают их своими узкими бедрами, они смотрятся красиво. Словно их коснулась Божья благодать. Что бы ни случилось, они не падают с дерева. Пальмовые листья-ветви колышутся вокруг их голов, как страусиные перья.

Дважды я видела сборщика меда, он выходил из лесу, голыми руками держа брикет сотов, с которых капал мед — на них сидели столь редкие здесь пчелы! Изо рта у него торчал дымящийся пук листьев — как гигантская сигара. На ходу мужчина тихонько напевал что-то пчелам, а дети бежали за ним, завороженные перспективой отведать меду, от желания поесть сладкого они дрожали и гудели, как эти насекомые.

В те редкие дни, когда Ибен Аксельрут находился в своей хижине на краю летного поля, я прокрадывалась туда и наблюдала за ним. Порой приходила и Ада, в целом она предпочитает собственное общество обществу других людей. Но мистер Аксельрут представляет собой серьезное искушение, поскольку является редкой мерзостью. Мы прятались в банановых зарослях, которые окружали его уборную, несмотря на то, что по телу ползли мурашки от того, что эти густые заросли удобрены нечистотами отвратительного человека. Листья большого банана закрывают грязное заднее окно его хижины, оставляя узкие щелки, идеальные для подглядывания. Мистеру Аксельруту лень следить за подступами к своему дому, в обычные дни он спит до полудня, а потом дремлет. Бардак у него в доме полный: ружья, инструменты, армейское обмундирование, даже какое-то радио, которое он держит в армейском сундучке. До нас доносились слабое потрескивание статического электричества и отдаленные странные голоса, говорившие по-французски и по-английски. Родители уверяли нас, будто в радиусе ста миль от нашей деревни нет ни одного радиопередатчика (они хотели завести рацию из соображений безопасности, но ни Союз миссионеров, ни сам Бог не могли нам обеспечить радиосвязь). Следовательно, они не знали о рации мистера Аксельрута, а поскольку я выяснила о ней, шпионя за ним, тоже не могла рассказать им.

Мои родители всячески старались избегать его. Наша мама была так уверена, что никому из нас не захочется даже приблизиться к его дому, что даже не потрудилась нам это запретить. Можно считать, что мне повезло. Раз никто прямо не заявил, что подглядывать за мистером Аксельрутом грех, то, надеюсь, Господь формально и не вменит мне это в вину. Шпионили же мальчики Харди из благих намерений, и я всегда чувствовала, что действую в том же русле.

Была середина сентября, когда Руфь-Майя начала совершать свои набеги. Однажды днем, вернувшись из шпионской вылазки, я нашла ее играющей в «Мама, можно?» с половиной деревенских детей. Я была ошарашена. Моя маленькая сестренка стояла в середине двора, в точке фокуса протянувшегося из конца в конец поблескивающего полукруга черных детишек, которые молча сосали палочки сахарного тростника, не смея даже моргнуть. Их взгляды были прикованы к Руфи-Майе, как солнечные лучи концентрируются в линзе. Я бы не удивилась, если бы она вдруг вспыхнула.

— Ты, вот ты. — Руфь-Майя указала на одного мальчика и подняла вверх четыре пальца. — Сделай четыре перекрестных шага ножницами.

Выбранный ею ребенок широко открыл рот и пропел на четыре ноты: «Ма-да-мо-но?»

— Да, можно, — благосклонно разрешила Руфь-Майя.

Мальчик скрестил ноги на уровне колен, откинулся назад, сделал два маленьких шажка вперед, потом еще два — прямо как краб, умеющий считать.

Я долго наблюдала за этой сценой, изумленная тем, чего добилась Руфь-Майя за моей спиной. Все эти дети уже умели делать гигантские шаги, детские шажки, приставные шаги, шаги ножницами и несколько других абсурдных движений, придуманных ею. Она неохотно позволила нам присоединиться к игре. Несколько дней, под сгущающимися облаками, все мы — включая Рахиль, которая обычно была выше этого, — играли в «Мама, можно?». Я-то пыталась представить себя в роли миссионерки, собирающей детей под свое крыло, и испытывала неловкость от того, что приходилось играть в детскую игру с ребятишками, доходившими мне до пояса. Но к тому времени мы так устали от себя самих и друг от друга, что чувствовали непреодолимую тягу к любому общению.

Вскоре, впрочем, мы потеряли интерес к игре, поскольку в ней не было никакой интриги: маленькие конголезцы на пути к победе всегда опережали нас. В своих попытках обойти других, делая приставные или еще какие-нибудь шаги, мы с сестрами забывали спросить (а Ада сартикулировать губами): «Мама, можно?», между тем как остальные дети не забывали об этом. Для них восклицание: «Ма-да-мо-но?» было механически затверженным первым шагом в цепочке других шагов, а не одной из формул вежливости вроде «да, мэм» или «благодарю», какие мы так часто опускали. В восприятии конголезских детишек игра вообще имела не большее отношение к вежливости или невоспитанности, чем в восприятии Метуселы, когда он поминал черта и проклинал нас. Это послужило своего рода разочарованием — увидеть, что выигрывает тот, кто знает правила, не понимая сути урока.

Однако «Мама, можно?» все-таки сломала лед. Когда остальным детям наскучило то, что Руфь-Майя командовала ими, они потихоньку слиняли, но один мальчик остался. Его звали Паскаль или вроде того, и он пленил нас своим неистовым языком жестов. Паскаль стал моим нкунди — первым настоящим другом в Конго. Он был на треть ниже меня ростом, хотя гораздо сильнее, и, к счастью для нас обоих, у него были шорты защитного цвета. Две дыры, протертые на них сзади, открывали щедрый вид на его ягодицы, но это было нормально. Я редко оказывалась прямо позади него, когда мы карабкались на деревья. В любом случае такой вид смущал меня гораздо меньше, чем просто нагота. Уверена, с полностью обнаженным мальчиком я не сумела бы подружиться.

— Бето нки тутуасала? — спрашивал он меня в качестве приветствия, и это означало: «Что делаешь?»

Это был хороший вопрос. Наше общение главным образом заключалось в том, что Паскаль называл мне все, что мы видели, и кое-что, о существовании чего я не догадывалась. Например, бангала — ядоносный сумах, который чуть не угробил нас. Вскоре я научилась различать его и не касаться гладких блестящих листьев. Еще Паскаль рассказал мне о нгонди, разновидностях погоды: мавалала — дождь, идущий вдали, который до нас не доберется. Когда гремит гром и дождь прибивает траву, это нуни ндоло, а не слишком сильный дождь — нкази ндоло. Он называл его «мальчишечьим дождем» и «девчоночьим дождем», указывая на свои и мои интимные части тела, ничуть не видя в этом ничего дурного. Были и другие «мальчишечьи» и «девчоночьи» слова, такие как «право» и «лево» — мужская рука и женская рука. Эти уроки начались через несколько недель после того, как завязалась наша дружба. Паскаль понял, что я не мальчик, а нечто, доселе невиданное: девочка в брюках. Это его удивило, но мне не хотелось бы подробно объяснять, как это произошло. Замечу лишь, что это имело отношение к пи-пи в кустах. Паскаль быстро простил меня, и это было хорошо, поскольку друзей моего возраста и пола не предвиделось: все девочки Киланги были слишком заняты — собирали хворост, носили воду или ухаживали за детьми. Мне было любопытно, почему Паскалю можно свободно играть и бродить повсюду, а его сестрам нельзя. Пока мальчишки притворялись, будто стреляют друг в друга, и замертво валились на дорогу, все хозяйство вели, как мне казалось, девочки.

В любом случае Паскаль был чудесным компаньоном. Мы садились друг против друга на корточки, я смотрела в его широко расставленные глаза и пыталась учить английским словам: пальма, дом, бегать, идти, ящерица, змея. Паскаль правильно повторял за мной слова, но, похоже, не старался запомнить. Обращал внимание лишь на те, которые означали нечто, чего он прежде не видел, например, часы Рахили «Таймекс» с быстро бегущей секундной стрелкой. Еще ему хотелось знать, как называются волосы Рахили. «Свийет… свийет…» — повторял Паскаль, будто это было названием еды, к какой он не должен притронуться даже по ошибке. Меня только потом осенило, что нужно было сказать ему «блонд».

Как только мы подружились, Паскаль взял отцовский мачете и срезал для меня стебель сахарного тростника — пожевать. Сильными, резкими взмахами порубил его на кусочки длиной с палочку для мороженого, прежде чем положить мачете на место, возле отцовского гамака. Привычка килангцев жевать тростник, несомненно, была причиной того, что почти у всех зубы превращались в черные пеньки, которые они обнажали, улыбаясь, и мама не упускала случая напомнить нам об этом. Однако у Паскаля зубы были белыми и здоровыми, поэтому я решила попробовать.

Я заводила Паскаля в кухню, когда там не было мамы. Мы осторожно двигались в пропахшем бананами полумраке, рассматривая картинки, какие она вырезала из журналов и пришпиливала к стене. Изображенные на них домохозяйки, дети, мужчины с рекламы сигар, которых папа не одобрил бы, если бы — что сомнительно — тропа Господа когда-нибудь случайно завела его в кухню, вероятно, были для мамы ее компанией. У нее там висел даже портрет президента Эйзенхауэра. В тусклом свете его бледная выпуклая лысина светилась, как лампочка, — наша замена электричеству! Но Паскаля больше интересовали мешки с мукой, и порой он брал небольшую горстку молочного порошка «Карнейшн». Меня от этого сухого молока тошнило, а он ел с удовольствием, как конфету.

В благодарность за впервые попробованный им молочный порошок Паскаль показал мне дерево, на него можно было взобраться и увидеть птичье гнездо. После того как мы рассмотрели птенцов с розовой кожей, он сунул одного из них в рот, как мармеладку. Похоже, вкус ему понравился. Паскаль протянул птенца и мне, чтобы я его съела. Я поняла, что́ он имел в виду, но отказалась. Судя по всему, он совсем не расстроился и слопал весь выводок сам.

В другой день Паскаль показал мне, как построить домик высотой в шесть дюймов. Скрючившись в тени нашей гуавы, он воткнул в землю прямые ровные палочки, потом возвел стены, оплетя пространства между палочками ободранной корой, как плетут корзины. Поплевал на землю, замесил красную глину и полностью обмазал ею плетеные стены. И наконец по-деловому зубами обкусал пальмовые листы квадратами, которыми покрыл крышу. Отойдя на несколько шагов и снова присев на корточки, Паскаль наморщил лоб и внимательно осмотрел результат своих трудов. Этот маленький домик, сделанный его руками, был и по конструкции, и по материалам точной копией дома, в котором он жил. Отличался от него лишь размером.

Меня поразило, какая пропасть лежит между нашими играми — «Мама, можно?», прятки — и его: «Найди еду», «Узнай ядовитое дерево», «Построй дом». А ведь Паскалю было не более восьми-девяти лет. У него была младшая сестра, которая, куда бы ни шла, таскала на спине брата-младенца и помогала маме полоть сорняки на маниоковом поле. Я поняла, что концепция детства не была чем-то само собой разумеющимся. Скорее, она напоминала нечто, более-менее придуманное белыми людьми и вынесенное на передний край взрослой жизни, как оборка, пришитая к платью. Впервые я почувствовала укол гнева по отношению к папе за то, что по его милости была дочерью белого священника из Джорджии, хотя моей вины в том не было. Закусив губу, я принялась строить собственный домик под гуавой, но, не говоря уж об исключительных талантах Паскаля, мои руки двигались неуклюже, как бледные плавники моржа, выброшенного из своей стихии. От смущения меня окатило жаром с головы до ног, слава Богу, что под одеждой этого не было видно.

Руфь-Майя Прайс

Каждый день мама говорила: ты разобьешь себе голову. Но случилось по-другому. Я сломала руку.

Как это было? Я подглядывала за африканскими коммунистами-бойскаутами. Сидя высоко на дереве, я их видела, а они меня нет. На дереве росли зеленые аллигаторовы груши, или авокадо, на вкус — ничего особенного. Никто из нас, кроме мамы, не ел их, да и она их ела, лишь только чтобы вспомнить, какой был вкус у тех, что покупала в «Пиггли-Виггли», — с солью и майонезом «Хеллманс».

— Майонез? — однажды спросила я. — А какого цвета была баночка?

И мама не заплакала. Порой, когда я не могла вспомнить что-нибудь из старой жизни в Джорджии, она плакала.

Эти коммунистические скауты выглядели так же, как обычные конголезские скауты, только совсем без обуви. Солдаты бельгийской армии имели туфли и ружья и маршем проходили куда-то прямо по нашей дороге. Папа говорил, что они демонстрируют всем конголезцам вроде папы Анду, что Бельгия все еще командует здесь. А другая армия — это были просто мальчишки, живущие поблизости. Разница сразу бросалась в глаза. Среди этих не было ни одного белого человека, и одежда у них была совсем иная: только шорты, а на ногах — у кого что есть, а то и просто босиком. На одном красовался красный французский колпак[38]. Ой, как же мне нравится этот колпак! На других — красные платочки, повязанные вокруг шеи. Мама объяснила, что это не бойскауты, а Молодые Му-Про.

— Руфь-Майя, солнышко, — произнесла она, — даже не приближайся к этим Му-Про. Как только видишь их — сразу беги в дом.

Мама разрешает нам играть с маленькими девочками и мальчиками, даже несмотря на то, что большинство из них голые, но только не с теми, кто с красными платочками на шее. Мботе ве! Это означает — нехорошие. Вот почему я залезла на дерево авокадо, заметив их. Мама считает, что они имеют отношение к Джимми Кроу, а это имя я слышала еще дома.

По утрам мы подсматривать не можем. Мои сестры должны сидеть и учиться, а я — раскрашивать картинки и запоминать буквы. Мне не нравится учиться. Папа говорит, девочке не надо ходить в колледж — ей это как рыбке зонтик. Порой мне разрешают играть со своими животными, вместо того чтобы раскрашивать — если пообещаю вести себя тихо. Животные у меня такие: Леон и мангуст. Еще попугай. Папа выпустил попугая, потому что мы случайно научили его произносить плохие слова, но он никуда не улетает. Улетает и возвращается, хотя крылья у него есть, но это не считается: попугай слишком привык к дому и забыл, как летать и самому добывать еду. Я кормлю его кислыми лаймами с дерева дима, от которых он чихает, а я вытираю ему потом клюв — с одной стороны, и с другой. Мботе ве! Дима, димба, димбама. Мне нравится произносить всякие такие слова, они как будто смеются, вылетая изо рта. Мои сестры жалеют попугая, а я — нет. Я бы завела еще змею, если бы могла, потому что не боюсь их.

Мангуста мне тоже никто не приносил. Он просто являлся во двор и смотрел на меня. Каждый день подходил все ближе и ближе. А однажды вошел в дом и вскоре стал заглядывать туда каждый день. Меня мангуст любит больше всех. А других вообще не терпит. Лия говорит, что мы должны назвать его Рикки-Тикки-Тави, ну уж нет, он мой, и я называю его Стюарт Литтл. Так звали мышку в одной книге. Я не завожу змею, поскольку мангусты убивают змей. Стюарт Литтл убил одну возле нашей кухни, и это оказалось хорошо, потому что мама теперь разрешает ему заходить в дом. «Димба» означает — «слушай»! Слушай, Бастер Браун![39] Та змея возле кухни была коброй, они плюются ядом прямо в глаза. Ты слепнешь, а она после этого вернется в любое время, когда ей захочется, и укусит тебя.

Хамелеона можно обнаружить где угодно. Лия чаще всего находит его у себя в постели. Большинство животных остаются всю жизнь того окраса, который дал им Господь, а Леон делается такого цвета, какого пожелает. Мы берем его в дом, когда мама и папа в церкви, а однажды положили его на мамино платье, чтобы посмотреть, что произойдет, и он сделался цветастым. Если Леон вырывается, то убегает и прячется где-нибудь в доме, и тогда — Господи Иисусе! — его не найти! Венда мботе — пока, привет и аминь! В общем, мы держим его снаружи в ящике величиной с книжку комиксов. Если пощекотать Леона палочкой, он становится черным в крапинку и подает голос. Мы проделываем это, чтобы показать ему, кто здесь хозяин.

В тот день, когда я сломала руку, ожидали прибытия мистера Аксельрута. Папа сказал, что, хвала Господу, он появится вовремя. Но когда мистер Аксельрут узнал, что нам нужно в Стэнливиль, то сразу опять взлетел и направился в сторону реки или еще куда-то, и никто не знал, вернется ли он завтра.

— Ну что за человек! — воскликнула мама.

А папа:

— Ты сначала объясни мне, что ты делала на дереве, Руфь-Майя?

Я ответила, что Лия должна была следить за мной, так что я не виновата. А на дереве пряталась от парней Джимми Кроу.

— Ради всего святого, — произнесла потом мама, — почему ты вообще оказалась на улице, когда я велела тебе бежать в дом, как только ты их увидишь?

Она боялась спросить это при папе, ведь он мог выпороть меня, несмотря на сломанную руку. Мама сказала ему, что я агнец Божий, произошел несчастный случай, и отец меня не выпорол. Пока. Может, когда рука заживет, еще выпорет.

Рука ужасно болела. Я не плакала, но держала ее неподвижно, прижав к груди. Мама сделала мне перевязь из куска материи, которую привезла для того, чтобы шить простыни и крестильные платьица для африканских девочек. Пока мы ни одной не покрестили. Окунаться для этого в реку? Ну уж нет, спасибо! Там крокодилы!

Мистер Аксельрут вернулся на следующий день около полудня, и несло от него, как от гнилых фруктов. Мама сказала, что еще один день можно подождать, если мы хотим прилететь на место живыми.

— Слава Богу, что это лишь перелом кости, а не змеиный укус.

Пока мистер Аксельрут сидел в своем самолете, ожидая, когда ему полегчает, конголезские женщины подошли к нему с большими мешками маниока на головах, и он дал им денег. Они закричали и замахали руками, получив деньги. Папа объяснил, это потому, что он сре́зал у них по два цента с доллара, но здесь даже нет настоящих долларов. Они используют свои розовые деньги. Многие женщины особенно громко кричали на мистера Аксельрута и ушли, не отдав ему свой товар. Вскоре мы сели в самолет и полетели в Стэнливиль: мистер Аксельрут, папа и моя сломанная рука. Я была первой из сестер, кто сломал настоящую кость, а не палец на ноге. Мама хотела полететь вместо него, поскольку для папы я была потерей времени, а если бы полетела и она тоже, мне пришлось бы сидеть у нее на коленях. Я тоже сказала ему, что не хочу отнимать у него времени. Но куда там! Отец решил, что ему нужно сходить в Стэнливиле на одну улицу, и он полетел, а мама осталась. Хвост самолета был так забит мешками, что мне пришлось сидеть на них. Там были большие колючие коричневые мешки с маниоком и бананами и маленькие матерчатые сумки с чем-то твердым. Я заглянула в них: камни. Нечто блестящее и грязные камни. Мистер Аксельрут объяснил папе, что в Стэнливиле продукты ценятся на вес золота, однако в матерчатых сумках золота не было. Нет, сэр, это алмазы. Я это поняла — не знаю как. Даже папа не догадывался, что мы летим в самолете с алмазами. Мистер Аксельрут заявил: если я кому-нибудь проболтаюсь, Бог сделает так, что мама заболеет и умрет. Поэтому я молчала.

Я заснула, а потом снова проснулась в самолете, мистер Аксельрут рассказывал про то, что было видно внизу, на земле: бегемоты в реке, слоны, бегущие по джунглям, — целое стадо. Лев возле воды, поедающий свою добычу: голова у него поднималась и опускалась, как у нашей кошечки в Атланте. Он сказал, что там, внизу, живут и маленькие люди, их называют пигмеями, но их никогда не заметишь. Может, потому, что они слишком маленькие?

— А где зеленые змеи мамбы? — спросила я.

Я знала, что они живут на деревьях, могут упасть тебе прямо на голову и убить, и мне хотелось увидеть хотя бы одну.

— Никто на свете не умеет прятаться лучше, чем зеленая мамба. Она всегда приобретает цвет того, на чем лежит, — объяснил он. — Ты можешь стоять рядом с ней и не увидишь ее.

Мы благополучно приземлились на траву. В небе ухабов было больше, чем на траве. Больница находилась в огромном доме, в ней было много белых людей и других, но тоже в белых халатах. Белых людей было столько, что я их даже забыла сосчитать. Я уже целую вечность не видела никаких белых, кроме нас самих.

— Что эта симпатичная пасторская дочь делала на дереве? — спросил доктор.

У него были желтые волосики на руках, большое лицо, и говорил он, как иностранец. Но доктор не стал делать мне укол, поэтому я к нему хорошо отнеслась.

— Это как раз то, что мы с ее матерью желали бы знать, — усмехнулся папа.

А я ответила, что не хотела, чтобы кто-нибудь бросил меня в большую кастрюлю и съел, поэтому мне пришлось спрятаться. Доктор улыбнулся. Потом я сказала ему серьезно, что пряталась от Джимми Кроу, и доктор посмотрел на папу.

— По деревьям лазают только мальчишки и обезьяны, — произнес он.

— У нас в семье нет мальчиков, — сообщила я.

— И обезьян тоже, полагаю? — рассмеялся доктор.

Они с папой побеседовали о каких-то своих мужских делах. Врач удивился, узнав, что ребята Джимми Кроу появляются у нас в деревне. Он не так хорошо говорил по-английски, как мы, произносил «я не мочь» вместо «я не могу», «они есть» вместо просто «они» и так далее. Спросил у папы, слышали ли в Киланге про Патриса Лумумбу, и папа ответил:

— Мы редко их видим. Порй слышим, как они практикуются в стрельбе.

— Помогай нам Господь!

— Ну конечно, Господь нам поможет! Он пошлет нам свою божественную милость, как рабам своим, выполняющим важнейшее дело.

Доктор нахмурился: мол, извините, но я не согласен. Он называл моего папу «преподобным».

— Преподобный, Бельгия очень ценит миссионерскую деятельность, но тут требуется чертова уйма социальных служб.

Да, он произнес слово «чертова»! Я затаила дыхание и стала слушать.

— Позвольте, доктор, но я не социальный работник. Многие из нас делают карьеру, а некоторые следуют призванию. Моя работа заключается в том, чтобы освещать путь к спасению во тьме.

— Спасение, как бы не так!

По тому, как дерзко доктор ответил папе, я поняла, что этот человек — грешник. Мы смотрели, как он замешивает белый гипс и выкладывает его на полоски бинта. Я надеялась, что они не подерутся с моим отцом. Но если подерутся, мне хотелось бы это увидеть. Однажды я наблюдала, как папа ударил человека, который отказался славить Бога.

Не поднимая головы от моей руки, врач произнес:

— Мы, бельгийцы, сделали из них рабов и лишали их рук на каучуковых плантациях. Теперь вы, американцы, используете их как рабов в рудниках и позволяете им самим лишаться рук. А вы, мой друг, пристаете к ним со своим «аминь» и пытаетесь научить бить поклоны.

Говоря об этих людях, лишившихся рук, врач накладывал гипс на мою: оборачивал и оборачивал ее бинтами с белой замазкой до тех пор, пока бинты не закончились, а моя рука стала похожа на сосиску в булочке. Я радовалась, что никто не собирается лишить руки меня. Потому, наверное, что Иисус сотворил меня белой.

— Гипс будет тебе мешать, — сказал он мне, — но через шесть недель мы его снимем.

— Хорошо, — кивнула я. На белом рукаве его халата запеклась кровь. Чья-то чужая.

Однако папа еще не закончил спор с доктором. Он подпрыгивал то на одной, то на другой ноге и кричал:

— Бить поклоны — моя работа! А чему тут поклоняться — не вижу! Бельгийцы и американцы принесли в Конго цивилизацию! Американская помощь станет спасением для Конго. Обязательно!

Доктор держал мою руку обеими ладонями, как большую кость, и проверял, как у меня сгибаются пальцы. Потом, не глядя на папу, поднял желтые брови и произнес:

— А скажите, преподобный, цивилизация, которую бельгийцы и американцы принесли сюда, это что?

— Как что? Дороги! Железные дороги…

— А! Понимаю. — Доктор наклонился, посмотрел мне в лицо и спросил: — Папа привез тебя сюда на машине? Или вы приехали в поезде по железной дороге?

Какой умник! Мы с папой ему не ответили. В Конго ни у кого нет никаких машин, и он это знал.

Доктор встал, стряхнул белую кашицу с ладоней, и я догадалась, что он закончил с моей рукой. Как бы ни хотел папа спорить с ним, доктор открыл нам дверь.

— Преподобный, — обратился он к отцу.

— Сэр?

— Я не люблю препираться, но единственные дороги, которые бельгийцы построили тут за семьдесят пять лет, необходимы им для того, чтобы вывозить алмазы и каучук. Вряд ли местному населению нужно спасение, которое несете ему вы. Я думаю, что им нужен Патрис Лумумба, новая душа Африки.

— В Африке миллионы душ, — заявил отец. А уж он должен это знать, потому что приехал сюда спасти их все.

— Да, это так! — Доктор, выглянув в коридор, снова закрыл дверь — мы продолжали оставаться в его кабинете — и, понизив голос, добавил: — И половина из них прибыла сюда, в Стэнливиль, на прошлой неделе, чтобы приветствовать своего папу Лумумбу.

— Папу Лумумбу, который, как я слышал, — всего лишь босоногий почтовый служащий. Он даже в колледже не учился.

— Это правда, преподобный, но этот человек обладает такой способностью вести за собой толпу, что, похоже, не нуждается в обуви. На прошлой неделе Лумумба целый час говорил о ненасильственном пути к независимости. Толпе так это понравилось, что она пришла в неистовство и убила двенадцать человек.

Доктор повернулся к нам спиной и стал мыть руки в тазу и вытирать их полотенцем, как наша мама после мытья посуды. Потом он вернулся к нам, минуту внимательно смотрел на мою руку, после чего снова обратился к папе. Сказал, что во всей этой стране есть лишь восемь человек, учившихся в колледже. Нет ни одного врача или офицера — конголезца, поскольку бельгийцы не позволяли им получать образование.

— Преподобный, если вы ищете новых конголезских лидеров, то не трудитесь заглядывать в школы. Посмотрите лучше в тюрьмах. Мистер Лумумба попал туда после беспорядков, случившихся на прошлой неделе. К тому времени, как он выйдет оттуда, думаю, у него будет больше последователей, чем у Иисуса.

Ну и ну! После этого мой папа и в грош не будет ставить доктора. Сказать, будто что-то лучше, чем Иисус, — тяжкий грех. Папа поднял голову к потолку, затем взглянул в окно, стараясь сдержаться, чтобы не разбить что-нибудь, пока доктор открывал дверь. Нам пора было уходить. Под потолком висел абажур в виде миски, наполовину набитой чем-то темным, как чашка — кофейной гущей, только в абажуре лежали мертвые жуки. И я понимаю почему. Они обожают слетаться на свет, ведь свет — это так красиво, а потом оказываются в ловушке.

Я знаю, какие они на ощупь: как ресницы, если прикоснуться к их кончикам.

Когда мы вернулись домой, моим сестрам пришлось подавать мне еду и помогать одеваться. И это было самое приятное во всей этой истории. Я показала Лие, где можно сидеть на аллигаторовой груше, и она подсадила меня. Лихо лазать по деревьям я могла и с одной рукой. В основном мне приходилось играть с Лией, поскольку остальные члены семьи или имели какой-то недостаток в теле, или были слишком взрослыми для игр.

Там, на дереве, я сказала:

— Мистер Аксельрут пьет красный виски. Он у него лежит под сиденьем в самолете. Я выкатила бутылку ногой, а потом закатила обратно, когда мы летели.

Я была самой младшей, но мне было что рассказать.

Бельгийскую армию ждать не нужно. Они всегда заявляются в одно и то же время. Сразу после обеда, когда еще не начался дождь и женщины со своими ведрами и другими вещами уже ушли к реке или в поле, а мужчины спят дома. В деревне тихо. Солдаты идут маршем на дороге и поют песню по-французски. Один белый у них главный, а остальные должны кричать ему в ответ, потому что они — племя Хама. Но — ничего себе! — должна заметить, что у них у всех есть туфли. Они тяжелым шагом топают по дороге, затем останавливаются так неожиданно, что пыль оседает им на ноги.

Парней Джимми Кроу увидеть труднее. Они не любят бельгийскую армию, поэтому прячутся. Появляются порой и устраивают собрания позади курятника. Садятся на корточки и слушают своего главного, а руки и ноги у них такие тощие, что можно увидеть форму костей. И никакой обуви. Лишь какая-то шелудивая белая пыль на ступнях, и у всех черные болячки и шрамы. Каждый шрам хорошо виден. Мама говорит, что шрамы на их коже — не то что у нас, ведь их кожа — это карта всех горестей их жизни.

Мы ждали, чтобы подсматривать за ними, позади курятника, когда они появились. Лия передала мне, что ей говорила мама, а маме миссис Андердаун — даже не смотреть на них, если они придут. Они намерены взять власть над страной и скинуть белых.

— Как мне хочется такой же красный колпак! — воскликнула я.

— Ш-ш-ш, заткнись! — прошипела Лия, но сообразив, поняв, что «заткнись» прозвучало обидно для меня, добавила: — Мне тоже. Замечательная красная шапка.

Парни закричали:

— Патрис Лумумба!

Я объяснила Лие, что это новая душа Африки, его посадили в тюрьму, и Иисус ужасно рассердился из-за этого. Я ей все рассказала! Пусть я самая младшая, зато знаю. Я лежала за суком дерева так неподвижно, что меня было не отличить от него. Как зеленая змея мамба. Ядовитая. Я могла находиться прямо рядом с вами, и вы бы этого не заметили.

Рахиль

Ура, аллилуйя, тащите боеприпасы! Гость к обеду! Кстати, официальный холостяк, у которого, насколько мне известно, нет ни трех, ни даже одной жены. Анатоль, учитель, двадцати четырех лет, пока со всеми пальцами, обоими глазами и обеими ногами, по здешним представлениям — предел мечтаний. Он, разумеется, не в моей цветовой гамме, но даже если бы я была конголезкой, боюсь, мне пришлось бы сказать: спасибо — нет. У него лицо в шрамах. Это не следы от ран, а тонкие линии — такие тут наносят специально, вроде татуировки. Я старалась не глазеть, но как было не подумать: каким образом им удается наносить эти порезы так симметрично? Чем они пользуются, ножом для пиццы? Пучки линий, тонких, как волосок, и идеально прямых, тянулись от середины носа к ушам, словно рубчики на черной вельветовой юбке, скроенной по диагонали, со швом посередине. Здесь, в деревне, такого не увидишь, но Анатоль не из этой деревни. Он тоже конголезец, да, однако у него другие глаза, немного раскосые, как у сиамцев, а взгляд более умный. Нам всем приходится прилагать усилия, чтобы не пялиться. Вот он сидит у нас за столом — гладкие стриженые волосы, обычная желтая рубашка с пуговками на воротничке, умные карие глаза, нормально моргающие, когда он слушает тебя, — но эти нервирующие шрамы! Они придают ему загадочный вид человека, якобы скрывающегося от закона. Я украдкой бросала на него взгляды поверх тарелки с антилопьим мясом и затхлыми картофельными шариками, что, наверное, свидетельствует о том, насколько я отвыкла от мужского общества.

Анатоль говорит по-английски и по-французски и в одиночку «ведет» всю школу. Шесть раз в неделю по утрам шумная толпа маленьких босоногих мальчишек из нашей деревни и из соседней приходят «грызть гранит науки». Только мальчики, и то не все, поскольку большинство родителей не одобряют изучения французского языка и вообще чужеродного. Но когда эти немногие счастливчики появляются, Анатоль строит их в колонну — от самых маленьких до самых больших. Если вам в этот рассветный час доведется оказаться поблизости, чего я стараюсь избегать, то вы можете сами увидеть, как это происходит. Каждый мальчик стоит, положив руку на плечо впередистоящего, и образуется целый склон из рук. Ада их даже зарисовала. Учитывая, что у моей сестры проблемы с головой, она назвала рисунок «Наклонная плоскость мужчин».

Выстроив детей, Анатоль ведет их в церковь, чтобы вбивать им в головы цифры, французский язык и всякое другое. Однако они усваивают это лишь до определенного уровня. Если дети и не утрачивают интереса к учебе годам к двенадцати, то в этом возрасте их образование все равно заканчивается раз и навсегда. Это нечто вроде закона. Представьте: никакое образование после двенадцати лет не разрешено. (Я бы не возражала!) Миссис Андердаун нам говорила, что политика бельгийцев заключается в том, чтобы отваживать конголезских мальчиков от дальнейшего образования. Девочек, естественно, тоже, поскольку они здесь предназначены для того, чтобы рожать детей начиная лет с десяти и до того времени, когда их сиськи станут плоскими, как оладьи. Поверьте, никому тут дела нет до этих столь важных для нас дипломов. Тем не менее вот вам Анатоль — говорит по-французски, по-английски, на киконго и на каком-то там родном языке, плюс знает достаточно для того, чтобы вести все школьные предметы. Вероятно, в свои короткие школьные годы он был очень трудолюбив.

Анатоль родился неподалеку от Стэнливиля, но мать умерла, когда он был еще в нежном возрасте, и его отправили работать на каучуковую плантацию возле Кокилхэтвиля, где у него было больше возможностей, как хороших, так и плохих, как он сам выразился, за обедом излагая нам автобиографию. Поработал Анатоль и на алмазных копях на юге, в Катанге, где добывается четверть всех алмазов в мире. Когда он говорил об алмазах, я, разумеется, представила Мэрилин Монро в длинных перчатках, произносящую сложенными бантиком губами: «Бриллианты — лучшие друзья девушки». Мы с моей лучшей подругой Ди Ди Бейкер однажды сбежали на дневное представление, в котором участвовали Мэрилин Монро и Бриджит Бардо (папа — руку даю на отсечение — убил бы меня, если бы узнал), так что я кое-что знаю о бриллиантах. Но глядя на сморщенные коричневые костяшки пальцев Анатоля и его розовые ладони, я представляла, как такие руки выкапывают алмазы из конголезской земли, и думала: да-а-а, интересно, знает ли хоть Мэрилин Монро, откуда они берутся? Мысленно соединив ее в длинном шелковом платье и конголезца-рудокопа в одной вселенной, я разнервничалась и решила больше об этом не думать.

Я принялась изучать своеобразное лицо Анатоля со шрамами. Конечно, тут или, во всяком случае, там, где он жил раньше, считалось, что они украшают мужчину. В здешней округе, похоже, люди в качестве украшения удовлетворялись теми шрамами, какие нанесла им сама жизнь. Плюс причудливые женские прически, а про них — Боже милостивый! — лучше не вспоминать.

Однако Анатоль не был местным, и этим объяснялось то, что он не жил, как все тут, с отцом, матерью и полутора тысячами двоюродных братьев и сестер. Мы уже выслушали ту часть его биографии, из которой следовало, что он сирота. Андердауны взяли Анатоля в свой проект, потому что его семью убили каким-то ужасным образом, — они любили на это намекать, но никогда не объясняли, что конкретно случилось. Еще живя здесь, в деревне, Андердауны услышали об Анатоле от других миссионеров, забрали его со знаменитых алмазный копей, научили любить Иисуса Христа, а также читать и писать. А вскоре сделали учителем. Папа говорит, что Анатоль — «наш единственный союзник здесь»; мне это и так совершенно ясно, но такого папиного мнения оказалось достаточно, чтобы пригласить его к нам на обед. Как минимум, это вселило в нас надежду на что-нибудь, кроме чудесных мертвых животных, которых мы обычно едим, и пробудило у мамы бешеную активность. Она сетовала, что не представляет, как накрыть приличный стол. Мама приготовила мясо антилопы и попыталась пожарить бананы, но они превратились на сковородке в нечто вроде черного клея из лошадиных копыт. Чтобы компенсировать качество еды, она застелила стол белой скатертью и подала свои жалкие жареные бананы в фарфоровом блюде с незабудками, которым так гордилась, — это была ее единственная красивая вещь во всем старом хламе, среди какого мы жили. И я бы сказала, что мама постаралась быть любезной хозяйкой. Во всяком случае, Анатоль осыпал ее комплиментами, из чего следовало, что он — либо вежливый молодой человек, либо больной на голову.

Болтовня и комплименты продолжались так долго, что я чуть не подохла от скуки. Мои сестры таращились на обаятельного незнакомца и ловили каждое его английское слово: для меня это ничем не отличалось от обеда с папиными напыщенными членами группы по изучению Библии дома, в Джорджии, только с более омерзительной пищей.

А потом вдруг среди ясного неба грянул гром.

Анатоль наклонился вперед и сообщил:

— Наш вождь папа Нду обеспокоен моральной деградацией своей деревни.

Папа подхватил:

— Неудивительно, потому что слишком мало жителей деревни ходят в церковь!

— Нет, преподобный. Он обеспокоен тем, что слишком много жителей деревни ходят в церковь.

Это повергло нас в шок. Но папа тоже наклонился вперед, готовый принять вызов. В предвкушении спора он всегда возбуждался.

— Брат Анатоль, как церковь может означать что-либо, кроме радости для тех немногих здешних жителей, которые выбрали христианство взамен невежеству и тьме!

Анатоль вздохнул:

— Я понимаю ваши трудности, преподобный. Но папа Нду попросил меня разъяснить следующее. Его тревога связана с важными богами и предками этой деревни, которых здесь испокон веков почитали определенными священными обрядами. Папу Нду беспокоит, что люди, посещающие вашу церковь, пренебрегают этим своим долгом.

— Пренебрегают своим долгом перед ложными идолами?

— Вам это, видимо, трудно понять. Люди, присоединившиеся к вашей пастве, в основном те, кого мы на киконго называем лензука — то есть люди, опозорившие себя, или неудачники, или кто-нибудь еще в этом роде. Например, папа Боанда. Ему ужасно не повезло с женами. Первая никак не могла родить нормального ребенка, а у второй ребенок умирает еще в утробе и возвращается в ее чрево снова и снова. Никто больше не помогает этой семье. Они добросовестно поклонялись своим домашним богам, приносили им жертвы в виде положенной еды, делали все, как нужно. Однако их боги все равно почему-то покинули их. Они это чувствуют. Хуже им уже быть не может, понимаете? Вот они и решили попробовать приносить жертвы вашему Иисусу.

Папа выглядел так, словно подавился костью. У меня в голове промелькнуло: в доме есть врач? Однако Анатоль продолжил как ни в чем не бывало, вероятно, не замечая, что папа вот-вот умрет от разрыва сердца.

— Папа Нду рад, что вы уводите к себе невезучих людей. Таким образом, духам-покровителям деревни они будут менее заметны. Но его беспокоит то, что вы пытаетесь переманить и многих других на неверный путь. Он боится, что боги обрушат на нас страшные беды, если мы прогневим их.

— Вы сказали — неверный?

— Да, преподобный Прайс.

— Неверный путь… Папа Нду считает, то, что я несу слово Божие этим людям, приведет их на неверный путь.

— Вы гораздо лучше меня сформулировали его мысль. Он полагает, что вы ведете жителей деревни в яму, откуда они не смогут видеть солнце и окажутся в ловушке, как насекомые в гниющей туше.

Ну, все! Сейчас папа рухнет замертво. Вызывайте «Скорую»! Тем не менее Анатоль сидел и глядел на папу, слегка приподняв брови, словно хотел сказать: «Вы элементарный английский язык понимаете?» Я уж не говорю о своих младших сестрах, которые вперились в Анатоля так, будто он был двуглавым теленком из музея Роберта Рипли «Хотите верьте, хотите нет».

— Значит, папа Нду просил вас это мне передать?

— Да.

— А вы согласны с тем, что я веду ваших односельчан отведать мяса гниющего трупа?

Анатоль замялся. Похоже, он мысленно перебирал слова в поисках наиболее подходящих. Наконец он ответил:

— Преподобный Прайс, разве каждое воскресенье я не стою рядом с вами в церкви, переводя слова Библии и ваши проповеди?

Папа не сказал определенно ни да ни нет, хотя, разумеется, это было правдой. Но таков уж наш отец. Он никогда не отвечает на вопрос прямо и ведет себя так, словно всюду подозревает ловушку и опасается в нее попасть.

— Анатоль, а сейчас вы разве не сидите за моим столом и не переводите мне слова из Библии ложного идолопоклонства папы Нду и его проповеди, направленной конкретно против меня?

— Да, сэр, именно это я и делаю.

Папа скрестил вилку и нож на тарелке и вздохнул, довольный тем, что взял верх.

— Брат Анатоль, каждый день я молю Господа вразумить меня и дать терпение для того, чтобы привести папу Нду в нашу церковь. Может, мне следует молиться и за вас?

Они говорили о Большом Вожде Нду, или «мистере Нанду»[40], как называла его Руфь-Майя. И я бы сказала, что это было нечто. Надо сильно потрудиться, чтобы заставить себя уважать «вождя», который носит очки без стекол (вероятно, считает, что они повышают кофицент его умственного развития) и шкурку какого-то мелкого зверя вокруг шеи — атрибут моды, такой же, как у пожилых прихожанок в Джорджии, — наверняка наделенный сакральным смыслом.

— Если вы имеете в виду своих врагов, то меня в их числе нет, — произнес Анатоль. — А если боитесь соперников вашей церкви, то должны знать, что здесь живет еще один нганга — проповедник. Люди ему доверяют.

Папа ослабил узел галстука и расстегнул воротник воскресной рубашки с короткими рукавами.

— Во-первых, молодой человек, я никого не боюсь в Киланге. Я — проводник великой благой вести Господа всему человечеству, и Господь наделил меня большей силой, чем дикого зверя или самого стойкого язычника.

На это Анатоль лишь моргнул. Думаю, ему было интересно, к какой категории папа относит его самого: к диким зверям или стойким язычникам.

— Во-вторых, — продолжил папа, — напомню вам то, что вы должны сами знать: брат Нду не является священником ни в каком смысле слова. Его задача — улаживать взаимоотношения между людьми, а не решать духовные вопросы. Однако вы правы: кроме меня, есть пастырь, который ведет меня за руку. Господь — наш пастырь.

Естественно, папа делал вид, будто знает, о ком или о чем говорил Анатоль, ведь он — отец-знающий-все-лучше-всех.

— Да-да, конечно, Господь — наш пастырь, — поспешно согласился Анатоль, словно не слишком верил в это, но хотел поскорее «проскочить» данный аргумент. — Я говорю о нганге папе Кувудунду.

Все уставились на середину стола, точно там появилось нечто мертвое с ногами. Разумеется, мы знали папу Кувудунду — видели, как он, что-то бормоча, ходил по дороге, по-дурацки качаясь и наклоняясь так низко, будто вот-вот упадет. У него на одной ноге шесть пальцев, но это еще полдела. В базарный день он, важный, словно доктор Килдэр[41], часто продает аспирин, а в другие дни появляется разукрашенный какими-то белилами с головы до ног (включая задницу). Видели мы его и сидящим на корточках в своем дворе, в окружении пожилых мужчин, едва не падающих от выпитого пальмового вина. Папа объяснил нам, что папа Кувудунду совершает грех, одурманивая людей ложными пророчествами. Насколько нам известно, со своими взрослыми сыновьями он предсказывает будущее по куриным костям, которые они бросают в калебасу.

— Анатоль, что вы имеете в виду, называя его проповедником? — спросила мама. — Мы, честно говоря, считаем его деревенским пьяницей.

— Нет, мама Прайс. Он уважаемый нганга, проповедник традиций. Опытный советник для папы Нду.

— Советник? Чушь! — привстав со стула, воскликнул папа тоном, приобретавшим его типичные баптистские нотки. Рыжие брови взлетели над прищуренными глазами, и больной глаз начал немного косить, как всегда в минуты волнения. — Он редкий мошенник, вот он кто. Там, откуда я приехал, именно так мы называем знахарей-колдунов. Яблочко от яблони недалеко падает.

Анатоль взял льняную салфетку и промокнул лицо. По его носу маленькими ручейками стекали капельки пота. Мои сестры по-прежнему пялились на него, что неудивительно. У нас не было гостей с тех пор, как прошлым летом мама отлучила от нашего дома мистера Аксельрута — только за то, что он плевался и ругался. Тогда мы еще не знали, что он преступный элемент, вымогавший у нас деньги за наши собственные вещи. С тех пор мы не слышали ни единого английского слова за обеденным столом, произнесенного кем бы то ни было, кроме нас, Прайсов. Полгода — весьма долгий срок для семьи, чтобы терпеть друг друга, не имея никаких отвлекающих фактов.

Анатоль сидел, как на иголках, однако по-прежнему был исполнен решимости спорить с папой, несмотря на предупреждающий сигнал «Вы пожалеете об этом!», читавшийся у папы на лице.

— Папа Кувудунду решает здесь много практических вопросов. Мужчины обращаются к нему, когда их жены не рожают детей или изменяют им.

Он бросил смущенный взгляд в мою сторону, будто я была слишком молода, чтобы понимать, что это означает. Ну конечно!

Неожиданно мама нашла выход.

— Девочки, помогите мне убрать со стола, — попросила она. — Я совсем забыла, что вода уже кипит на плите. Уносите грязную посуду и начинайте ее мыть. Только осторожно, не обваритесь.

К моему удивлению, сестры буквально выбежали из-за стола. Им было любопытно, не сомневаюсь, но главную опасность представлял папа. Он сильно разнервничался и выглядел так, словно готовился броситься в бой. Я и не подумала выйти. Помогла очистить тарелки и села обратно на свое место. Если кто-то предполагал, будто я слишком молода, чтобы слушать разговоры о супружеских изменах и бездетности, то ему придется изменить свое мнение. Кроме того, это было самое волнующее событие с тех пор, как Руфь-Майя сломала руку, из чего вы можете заключить, какой захватывающе интересной была наша жизнь. Если папочка собирался вот-вот сорваться с цепи, то я не желала пропустить это зрелище.

Анатоль заметил, что папа не должен воспринимать папу Кувудунду как соперника, бесплодие и прелюбодеяние — серьезные проблемы, которые, вероятно, не следует связывать с папой Иисусом. Однако заверил, что многие в Киланге помнят миссионерские времена, когда брат Фаулз склонил почти всю деревню молиться Иисусу, и, похоже, их боги не слишком разгневались на них за это, поскольку несчастий в Киланге не прибавилось.

Это переполнило чашу терпения. Помнят миссионерские времена? Это даже меня ошарашило — услышать, что жители деревни воспринимают христианство как некую кинокартину, которая немного устарела. А кто же тогда папа? Чарли Чаплин, расхаживающий утиным шагом, поигрывающий своей палочкой и разговаривающий совершенно беззвучно?

Мы с мамой смотрели на него, ожидая страшного атомного взрыва. Папа открыл и закрыл рот, как в немом кино произносят «Что?!» или «О-о-о!!!», и шея его сделалась багровой. Потом он замер — можно было даже услышать, как противный мангуст Руфи-Майи сновал под столом, ожидая, что кто-нибудь что-то уронит. Затем выражение папиного лица изменилось, и я сообразила, что он собирается применить тот особый тон, который часто практиковал на членах своей семьи, собаках, написавших в доме, и дебилах, — когда произносил слова, означавшие нечто абсолютно невинное, но голосом давал понять, что речь идет совсем о другом. Отец заявил Анатолю, что уважает и ценит его помощь (имея в виду: довольно с меня твоих дерзостей, Бастер Браун), но разочарован его детским восприятием Божественного промысла (имея в виду: вы такой же пустозвон, как все остальные) и напишет проповедь, которая разъяснит все недоразумения. Потом отец объявил, что на сегодня разговор окончен и Анатоль может считать себя свободным выйти из-за стола и покинуть дом.

Что Анатоль и сделал незамедлительно.

— Это представляет все в новом свете, не так ли? — произнесла мама в наступившей тишине.

Опустив голову, я счищала объедки с еще остававшейся посуды — кроме большого блюда с незабудками, стоявшего посередине стола, до него я не смогла бы дотянуться, не пересекая опасной зоны папиного атомного взрыва.

— Интересно, а в каком свете, ты думала, это все должно было представляться? — ответил он маме тем самым особым тоном, предназначенным для собак и дебилов.

Она отвела волосы от лица и, улыбаясь отцу, потянулась за фарфоровым блюдом.

— Ну, прежде всего, сэр, вам с милостивым Господом не следует в ближайшие полгода рассчитывать на какие-либо грозовые разряды!

— Орлеанна, заткнись! — заорал он, схватив ее за запястье и выдернув блюдо у нее из рук. Высоко подняв, отец с силой шарахнул им по столу, расколов надвое. Меньший обломок перевернулся в падении, и сок почерневшего банана капал с него на скатерть, словно кровь. Мама стояла, бессильно протянув руки к блюду, будто хотела смягчить его оскорбленные чувства.

— Ты начала слишком привязываться к этому блюду, думаешь, я не видел?

Она промолчала.

— Я надеялся, что ты перестанешь растрачивать свою любовь на бренные вещи, но, вероятно, ошибся. Мне стыдно за тебя.

— Ты прав, — тихо промолвила мама. — Я слишком любила это блюдо.

Папа не из тех, от кого можно отделаться простым извинением. Со злобной усмешкой он спросил:

— Перед кем ты вознамерилась покрасоваться со своей скатертью и обожаемым блюдом? — Слова он произносил с отвращением, будто говорил о тяжких грехах.

Мама стояла перед ним, весь свет померк в ее лице.

— А твоя жалкая стряпня, Орлеанна? Путь к сердцу молодого негра лежит через его желудок, ты на это рассчитывала?

Ее светло-голубые глаза сделались пустыми, как порожние миски. Невозможно было догадаться, о чем она думает. Я часто наблюдала за папиными руками, чтобы узнать, куда он ими выстрелит в следующий момент. Но мамины напоминающие мелководье глаза хотя и смотрели ему в лицо, на самом деле его не видели.

Наконец отец с обычным презрением отвернулся от нас, направился к письменному столу и сел за него, оставив нас в тишине, еще более глухой, чем прежде. Полагаю, он принялся за обещанную проповедь, которая должна была разъяснить все недоразумения. А поскольку не кто иной, как Анатоль стоит рядом с папой и переводит проповеди на местный язык, уверена, он рассчитывал, что именно Анатоль и станет первым из его детски наивной, пустоголовой паствы, кого осенит чистый Свет Божий.

Ада Прайс

Ходить учусь. Я и Тропа. Длинная одна — Конго.

Конго — одна длинная тропа, и я учусь ходить.

Это название моего рассказа. Туда и обратно. Манене — это тропа: манене ененам, амен. На длинной конголезской манене Ада учится ходить, аминь. Однажды она едва не осталась на ней. Как Даниил, вошла в ров со львами, не обладая, однако, чистой и непорочной душой Даниила. Ада приправлена ароматами порока, что улучшает вкус еды. Чистые и непорочные души, вероятно, пресные и оставляют горькое послевкусье.

Папа Нду сообщил новость о моей гибели. Папа Нду — вождь Киланги и того, что находится за нею во всех направлениях. За его очками и странными одеяниями скрывается впечатляющая внешность: лысая голова и огромный треугольный торс, как у громилы из потешного комикса. Откуда он вообще мог узнать о существовании такого персонажа, как я, — маленькой белой девочки-калеки, как меня называли? Тем не менее, узнал. В тот день, когда папа Нду нанес визит нашей семье, я гуляла одна и уже возвращалась от реки домой по лесной тропе. То, что он явился к нам, было удивительно. Папа Нду никогда не приложил ни малейшего усилия, чтобы повидаться с моим отцом, напротив, всячески старался избегать его, хотя порой присылал нам весточки через Анатоля, своих сыновей и других мелких «послов». В тот день все было по-иному. Он пришел, узнав, что меня съел лев.

В начале дня нас с Лией послали за водой вместе — близнецы-зилбнецы всегда скованы одной цепью, в жизни так же, как в до-жизни. Выбор был невелик, поскольку ее высочество Рахиль выше физического труда, а Руфь-Майя, так сказать, ниже, поэтому мама по определению считала, что только мы с Лией в ее распоряжении. Именно близнецов-зилбнецов она посылает в базарный день на рынок покупать у этих устрашающих женщин фрукты-овощи или котелок чего там ей нужно. Иногда отправляет нас даже за мясом на базар — в место, куда Рахиль и шагу бы не ступила по причине выставленных там внутренностей и аккуратно сложенных в штабеля голов. С порога нашего дома, по тому, как над хлопковым деревом вьются черные канюки, видно, когда мясной базар работает. Мы называем это дерево конголезским рекламным щитом.

Но прежде всего каждый день мама посылает нас за водой. Мне было трудно нести тяжелое ведро в единственной здоровой руке, поэтому я шла медленно — ленно-мед шкомсли ашл-я. Возвращаясь с водой, привыкла по дороге произносить фразы задом наперед или переставляя слоги, ведь концентрация памяти облегчала ходьбу. Это помогало мне забыть об утомительности единственного для моего медленного-медленного тела способа передвижения по миру. Лия, подхватив оба ведра, ушла вперед. Как всегда.

Лесная тропа под моими ногами была словно живым существом, которое с каждым днем чуть-чуть удлинялось. По крайней мере, для меня. Сначала она вела только от одного конца нашего двора до другого: чтобы мама могла просматривать ее насквозь в обе стороны и считать безопасной, если сама находится посередине. Раньше мы лишь понаслышке знали, что́ находится на северном конце тропы, там, где над ней смыкается лес: река, водопад, чистые озера, где можно плавать. Она тянулась к мосту, сколоченному из бревен. К другой деревне. В Леопольдвиль. В Каир. Что-то из этих сведений наверняка было правдой. Что-то — нет. Желая отделить одно от другого, я решила пройти по тропе в обе стороны, настроившись каждый день делать на несколько шагов больше, чем в предыдущий. Если мы проживем тут достаточно долго, я дойду до Йоханнесбурга и Египта. Мои сестры, судя по всему, были намерены улететь отсюда или — в случае Рахили — вознестись на небеса посредством превосходства своего ума, но мой удел — медленная ходьба. Чего я никогда не делаю, так это какакака — так на киконго называют спешку. Однако обнаружила, что могу ходить далеко без какакака. Я уже добиралась в северном направлении до озер и бревенчатого моста. А в южном — до вырубок, где женщины с детьми, привязанными за спиной, вместе, с песнями (которые отнюдь не были псалмами), вскапывали землю на маниоковых полях. Эти места известны всем, но без какакака я открыла для себя кое-что новое. Например, как женщины, обрабатывающие поле, останавливаются, выпрямляются, разворачивают свои яркие канги, которыми обмотаны под грудью, и проветривают их, прежде чем обмотаться снова. В этот момент они напоминают стаю бабочек, хлопающих крыльями.

Я видела мелких лесных слонов, бесшумно передвигающихся стадами и обрывающих листья с деревьев маленькими розоватыми хоботами. Наблюдала и группы пигмеев. Улыбаясь, они обнажают зубы, сточенные до острых клинышков. Эти люди приветливы и неправдоподобно малы. Понять, что это взрослые, можно только по бородам у мужчин и грудям у женщин, да по тому, как они двигаются, оберегая детей. Они всегда замечают тебя первыми и застывают неподвижно, как стволы деревьев.

Я обнаружила бидила дипапфуму — кладбище знахарей-колдунов.

Заметила птицу с черной головкой и хвостом цвета красного дерева, с мою руку длиной, закрученным в узел. В справочнике африканских птиц, оставшемся от нашего, согласно фамилии, помешанного на птицах[42] предшественника брата Фаулза, моя птица называлась райской мухоловкой. В блокноте, который я храню в наволочке и где зарисовываю все, что вижу, я изобразила райскую мухоловку улыбающейся и подписала печатными буквами задом наперед (для конспирации):

ЯАКСЙАР АКВОЛОХУМ. ЕОВОН ОВТСЛЕТАЗАКОД ЯИНАВОВТСЕЩУС ХУМ ЮАР В.

У меня вошло также в привычку следовать за Метуселой, когда он несмело облетал наш дом снаружи по спирали. Ночует он внутри нашей уборной, возле которой в сорняках валяется его пустая клетка, выброшенная туда преподобным. Ее каркас гниет там, как обломок потерпевшего крушение корабля. Метусела, как и я, калека: Обломок Дикой Африки. Со дня пришествия Христова он жил на семнадцатидюймовом насесте, и его обзор ограничивался размерами нашего двора, теперь в распоряжении птицы весь мир. Но зачем он ему? В его крыльях нет мышечной силы. Они атрофировались, вероятно, навсегда. На месте грудных мышц у него — мешок, отвисший под тяжестью человеческих слов, похороненных в нем, свободных от смысла, как птица в небе, неслышных! Порой Метусела взмахивает крыльями, будто вспоминает, как летать, — так он сделал в первое, ликующе-страшное мгновение свободы. Но в ту же секунду чувство свободы и умерло в нем. Теперь, расправив крылья, он сразу складывает их снова, вытягивает голову и ковыляет вразвалочку по своему скучному пути: с ветки на ветку. Каждое утро Метусела выглядывает из дырки под стропилом нашей уборной, склоняет голову набок и возводит кверху один нервный глаз, словно в молитве: «О, Бог пернатых, избави меня сегодня от хищников, которые могут разорвать мою грудь до кости!» Оттуда я прослеживаю его путь. Раскладываю для него в качестве угощения маленькие очищенные кусочки подобранных плодов гуавы или авокадо. Не думаю, что он узнает эти плоды в шкурке. Когда научится, это будет большим шагом вперед, к пониманию того, что эти плоды не являются дарами человечества, а растут на деревьях, и обман во спасение свойствен добрым людям.

Следуя за Метуселой в его неторопливых вылазках в лес, я наткнулась на мужчин и юношей, проводивших учения. Это была не бельгийская армия, официально призванная защищать белых людей, а группа молодых мужчин, устраивавших свои тайные собрания в лесу за нашим домом. Выяснилось, что Анатоль — не только школьный учитель и переводчик проповедей. Так-так, Анатоль! Когда я заметила его на поляне, ружья у него не было, но он разговаривал с вооруженными людьми, слушавшими его. Зачитывал им вслух письмо о времени предоставления бельгийцами независимости Конго и назвал год — 1964-й:

— Миль нёф сан суасант катр![43]

Мужчины, запрокинув головы, дико захохотали. Они кричали так, будто с них сдирают кожу.

Привыкнув ходить одна, я не боялась. Мама не разрешала, особенно в сумерках, но я делала это тайно. Она не обращала внимания на то, что, когда посылала нас куда-нибудь с Лией, как тогда, к речке за водой, я возвращалась позднее и одна.

День уже клонился к вечеру, я миновала отрезок тропы, освещенный пятнами падавшего сквозь листву света, потом — через ярче и равномерней освещенные поляны, где трава была такой высокой, что, склоняясь с обеих сторон, образовывала тоннель, затем обратно, снова под деревьями. Лия с водой давно ушла вперед. Позади меня кто-то находился — кто-то или что-то. Я отчетливо чувствовала, что кто-то идет за мной. Мне хотелось думать, что это Метусела играет со мной. Или пигмеи. Но поняла, что это не так. Волосы у меня на затылке встали дыбом. Я не испытывала страха, поскольку в моем положении это было неразумно. Я не могу бежать даже при мощном выбросе адреналина, но где-то в глубине горла ощущался привкус ужаса, который делал еще более тяжелыми мои вялые ноги. Говорят, люди испытывают такую обессиливающую тяжесть во сне. Для меня же это жизнь. Будучи Адой, такой, какая есть, я должна была договариваться с Хищником по-своему.

Я остановилась, развернулась и посмотрела назад. Движение, которое я чуяла позади себя, тоже замерло: высокая трава вдоль тропы прошуршала последний раз, качнувшись, словно опустившийся бархатный занавес. Это случалось каждый раз, стоило мне остановиться. Я замерла и ждала в сгущающихся сумерках, пока ждать дольше было уже невозможно, приходилось двигаться дальше.

Вот что значит быть медлительной: история, которую хотите рассказать, заканчивается раньше, чем вы успеваете открыть рот. Когда я добрела до дома, в другой жизни уже настала ночь.

После шести часов, когда заходит солнце, жизнь продолжается в темноте: чтение на веранде при свете лампы — привычное для нашей семьи занятие. Лия принесла два ведра воды, мама вскипятила ее, она остыла, пока мама готовила ужин; Рахиль намочила в ней салфетку и обвязала ею лоб, прежде чем улечься в гамак с ручным зеркалом рассматривать свои поры. Руфь-Майя пытается убедить всех членов семьи, что она может поднять полное ведро воды своей не сломанной рукой. Мне не нужно находиться там, чтобы все это знать. Предполагалось, что посреди семейной рутины я уже несколько часов где-то размышляю о чем-то своем. Когда вернулась домой, все сочли, будто я просто, как обычно, к вечеру вышла на свет, продолжая вести собственную жизнь, и я скользнула в гамак в конце веранды отдохнуть под сенью бугенвиллий.

Вскоре из темноты появился папа Нду. Приблизившись к крыльцу, он объяснил на своем натужном французском, что на тропе, ведущей от реки, найдены следы большого льва — охотника-одиночки. Об этом сообщил старший сын папы Нду, только что пришедший оттуда. Он видел там следы девочки, волочившей правую ногу, а поверх них — свежие львиные следы. Обнаружил признаки преследования, нападения и еще влажный кровавый след, тянущийся к бушу. В общем, они узнали, что белую девочку-калеку, ту, что не умеет какакака, съел лев. Такова была печальная новость папы Нду. Тем не менее выглядел он довольным. В порядке любезности моим родителям группа молодых мужчин, в том числе сыновья папы Нду, отправились на поиски тела или того, что от него осталось.

Я поймала себя на том, что не дышу, наблюдая за выражением его лица, пока он рассказывал свою историю, и за выражением лиц остальных, получивших данное известие. Мои сестры не понимали словесной мешанины папы Нду из французских слов и слов на киконго, поэтому просто были заворожены появлением местной знаменитости на нашем пороге. Никто из них этого не ожидал, даже Лия, бросившая меня на произвол этого самого льва. Мама выскочила из кухни с большой деревянной лопаткой в руке, с которой что-то капало. Прядь волос упала ей на лицо, тело ее казалось неживым, как восковая фигура женщины, кто не может победить огонь огнем, даже ради спасения своих детей. На ее лице я увидела такую скорбь, что на мгновение поверила, будто действительно умерла. Я представила глаза льва, вперившиеся в меня, как глаза злодея, почувствовала, как едят мою плоть, и превратилась в ничто.

Папа встал и повелительным тоном произнес:

— Помолимся Господу о милосердии и сострадании!

Папа Нду не опустил, а поднял голову, без злорадства, однако гордо. И тут я сообразила, что он победил, а отец проиграл. Папа Нду явился к нам лично сообщить, что боги его деревни не одобряют проповедника моральной развращенности. Желая намекнуть на свое недовольство, они съели живьем его дочь.

Мне казалось почти невозможным встать и выйти вперед. Но я это сделала. Отец перестал молиться. Папа Нду отпрянул от крыльца и прищурился. Наверное, ему не так уж хотелось, чтобы меня съели, однако то, что он был неправ, не понравилось. Папа Нду не произнес ни слова, кроме — мботе, всего хорошего, — повернулся на пятках и с достоинством предоставил нас самим себе. После этого он долго не появлялся в нашем доме, пока многое не изменилось.

На следующее утро, по возвращении поисковой партии, мы выяснили, кого лев съел вместо меня, — годовалую лесную антилопу. Мне было любопытно, какого она была размера и состояния здоровья, был ли разочарован лев и любила ли антилопа свою жизнь. И я удивлялась, как жизнь и смерть религии зависят от легкого дуновения ветерка. Он относит в сторону запах добычи, и хищник промахивается. Один бог вдыхает жизнь, другой выдыхает ее.

Лия

Многие люди, побывав в гостях, присылают хозяевам благодарственное письмо. Анатоль прислал нам мальчика. Тот подошел к нашей двери с запиской, в ней сообщалось, что его зовут Лекуйю, но нас просили называть его Нельсон. Его нужно было кормить, позволять ему спать в курятнике (куда вернулась горстка кур, спасшихся от маминого убийственного пикника и где-то прятавшихся до поры), а также давать каждую неделю корзинку яиц на продажу, чтобы он мог начать копить деньги для женитьбы. За это Нельсон будет разжигать огонь в очаге, варить комковатый маниок в дымящихся котелках, приносить фрукты, овощи и делать снадобья из древесной коры, собранной в лесу. Он варил зелье от головной боли, к какому мама относилась с доверием. Различал наших змей по видам смерти, которые они несут и которые он изображал нам на крыльце в насыщенных действием живых сценах. По собственной инициативе выполнял и иные удивительные дела по дому. Например, однажды соорудил из бамбука рамку для ручного зеркала Рахили, чтобы нам было удобнее в него смотреться, повесив на стену в гостиной. Позднее Нельсон и сам начинал каждый день с того, что, приблизив лицо дюйма на три к зеркалу, тщательно причесывал свои жидкие волосы, так широко улыбаясь, что мы опасались, как бы у него не повываливались зубы. Люди тоже стали приходить к нам в дом, чтобы таким же образом воспользоваться нашим зеркалом. Очевидно, что зеркало, висевшее у нас на стене, было единственным во всей Киланге.

Пока Нельсон пялится на себя в зеркало, я ловлю себя на том, что разглядываю его: темные загрубевшие локти, кожа — разных оттенков коричневого, как антикварная мебель красного дерева. От привычки жевать сахарный тростник короткие передние зубы испорчены. Когда он улыбается, у него неприятно, по-обезьяньи поблескивают клыки. Тем не менее если Нельсон улыбается, то вы понимаете, что это от души. Нельсон жизнерадостный и чистоплотный. Все его пожитки, когда он пришел к нам, состояли из необъятных коричневых шортов, красной футболки, в которой ходил всю жизнь каждый день, кожаного пояса, красной пластмассовой расчески, учебника французской грамматики и мачете. Нельсон путешествует налегке. Очень коротко стрижет волосы. И на затылке у него — идеально круглый розовый шрам. Анатоль выбрал в помощь нам Нельсона, потому что тот сирота, как и сам Анатоль. Несколько лет назад его семья, включая обоих родителей, многочисленных старших братьев и новорожденную сестренку, утонула, когда лодка, в которой они плыли по реке, перевернулась. Конголезские пиро́ги сделаны из плотной древесины, при первой возможности она идет на дно, как чугунная чушка. Поскольку большинство конголезцев не умеют плавать, разумно было бы предположить, что они не любят путешествовать по воде. Ничуть не бывало. Конголезцы весело плавают вверх-вниз по реке, даже не думая о том, что могут опрокинуться. В тот роковой день Нельсон остался дома случайно, как он говорит: матери так не терпелось показать новорожденную дочь родственникам, живущим выше по реке, что он взревновал и спрятался, и про него напрочь забыли. После этого Нельсон стал придавать большое значение предзнаменованиям и суевериям. И теперь, двенадцати лет от роду лишившись семьи, которая могла бы служить ему поддержкой, почувствовал себя неприкаянным и бросил школу.

Анатоль писал, что Нельсон был его лучшим учеником и мы скоро поймем почему. Мы действительно поняли. В день, когда к нам явился, он знал по-английски только: «здравствуйте», «спасибо» и «пожалуйста», однако уже через несколько недель мог говорить на любую тему, не переворачивая все с ног на голову, как это делала мама Татаба. Я бы назвала Нельсона способным. Но вот что я вам скажу: в Конго способности мало чего стоят, если даже такому, как Нельсон, не разрешают учиться в колледже, как нам, девочкам Прайсам. По словам Андердаунов, бельгийцы не приветствуют свободомыслия среди местного населения.

Если это так, то интересно, как, например, самим Андердаунам удалось сделать из Анатоля учителя? Порой я мысленно вижу, как спрашиваю его об этом. Когда мы с сестрами ложимся отдохнуть после обеда и голова моя ничем не занята, я представляю разные сценки. Мы с Анатолем идем по тропе к реке. Для этого есть какая-то разумная причина: то ли он собирается помочь мне донести что-то оттуда до дому, то ли хочет обсудить некое место из Писания, которое ему не совсем ясно. И вот мы идем и разговариваем. В моей воображаемой сцене папа простил Анатоля и поощряет его дружбу с нашей семьей. Анатоль улыбается, показывая небольшую щербинку между идеальными передними зубами, и я представляю, как, ободренная этой улыбкой, решаюсь спросить о его удивительном лице: как удается сделать эти шрамы столь совершенно прямыми? Это больно? А потом он рассказывает мне о каучуковых плантациях. Как там было? Я читала в какой-то книге, что работникам в конце дня отреза́ли руки, если они не собирали достаточно сока. Надсмотрщик-бельгиец приносил хозяину полные корзины коричневых рук и сваливал их перед ним, как улов рыбы. Неужели цивилизованные белые христиане могли подобное делать?

В моем воображении мы с Анатолем говорим по-английски, хотя в жизни он со своими учениками в основном объясняется на киконго. Его произношение на этом языке отличается от других — даже я это слышу. Анатоль широко растягивает губы и артикулирует очень четко, будто постоянно опасается, что его неправильно поймут. Думаю, Анатоль помогает нашей семье потому, что тоже здесь чужак, как и мы. Он сочувствует нашему затруднительному положению. А папа, похоже, благодарен Анатолю за то, что он по-прежнему переводит его проповеди, даже после того, как они повздорили. Анатоль мог бы стать другом отца, если бы лучше понимал Писание.

Тем не менее мы были озадачены: почему он прислал нам Нельсона? Когда Нельсон первый раз принес воду и сам вскипятил ее, мама была так ему благодарна, что села на стул и расплакалась. Ученик-отличник был слишком щедрым подарком. Полагаю, Анатоль сделал это по двум причинам: во-первых, увидел в нашем доме множество книг, которые умный мальчик мог читать, хоть и не будет больше ходить в школу. Во-вторых, мы нуждались в помощи по дому так же отчаянно, как народ Моисея в Моисее. Перед Днем благодарения мама начала громко, в присутствии папы, молить Бога, чтобы он смилостивился и вызволил нас отсюда всех вместе. Отцу не понравилась ее демонстрация пошатнувшейся веры, о чем он ей и заявил. Конечно, Руфь-Майя нас напугала, но он напомнил маме, что дети ломают руки и в Джорджии, и в Канзас-Сити, и повсюду. И по правде сказать, если с кем-то это и должно было случиться, то именно с Руфью-Майей. Она ломится по жизни так, будто запланировала прожить ее всю до двадцати лет.

Прискорбно, но Ада, на свой, заторможенный лад, так же своенравна и склонна к разрушению. Никто не заставлял ее болтаться по джунглям в одиночку. Господь наш пастырь, и самое малое, что мы, овцы, можем сделать, это держаться в стаде. Ведь мы с ней теперь почти взрослые, все так говорят. В детстве близнецов обычно одевают одинаково, но видели ли вы когда-нибудь взрослых женщин, которые ходят повсюду в одинаковых платьях и держатся за руки? Что, мы с Адой должны всю жизнь изображать сестер-близняшек?

Однако нам обеим пришлось переписывать главу четвертую из Книги Бытия о Каине и Авеле из-за так называемой встречи со львом, после которой — плюс сломанная рука Руфи-Майи — мама стала еще сильнее бояться за нас. Дожди лили все чаще и яростнее, и деревню охватила какакака. Мы полагали, что это слово означает лишь спешку. И когда мама Мванза объяснила нам, что какакака поразила всех ее детей, подумали, будто те стали непоседливыми и приходится их бранить, чтобы они выполняли свою работу по дому. Нельсон сказал: «Нет-нет, мама Прайс!» Выяснилось, что это болезнь, при которой человек бегает в туалет тысячу раз в день. (Нельсон представил это в пантомиме, и Руфь-Майя зашлась безудержным смехом.) Он сказал, что из-за этого у человека не остается никаких внутренностей, а дети даже от нее умирают. Нельсон много чего рассказывает. Например: если вы вдруг увидите под ногами две палочки, скрещенные буквой Х, якобы нужно непременно перепрыгнуть через них задом наперед на левой ноге. В общем, мы не знаем, верить ли ему и насчет болезни. Но вскоре мы увидели, что на домике, находившемся у дороги чуть дальше нашего, появилась погребальная арка из сплетенных пальмовых ветвей и цветов, а во дворе собралось много людей с печальными лицами. Умер не ребенок, а мать многочисленных детей, которые выглядели такими тощими и несчастными, словно со смертью женщины из всей семьи вышибло дух. Задумаешься тут, от чего она скончалась и не заразно ли это.

Маму, во всяком случае, это ввергло в новое психическое состояние. Зараза! Она гораздо хуже, чем змеи, поскольку подкрадывается незаметно! Мама придумывала тысячу причин, чтобы не выпускать нас из дома, даже когда не было дождя. Установила «тихий час» — время, бесконечно тянувшееся после уроков и обеда, когда нам было велено лежать в кроватях под москитной сеткой. Мама называла это сиестой, а мне сначала послышалось — фиеста, — что меня озадачило: в этом времяпрепровождении вовсе не было ничего праздничного. Руфь-Майя обычно засыпа́ла с открытым от жары ртом и прилипшими к лицу волосами — ни дать ни взять плакат: «Ребенок в жару». Мы же, остальные, потели, как поросята, растянувшись на своих впритык стоявших железных кроватях, отделенные друг от друга призрачными стенками москитных сеток, ссорясь просто от злости и мечтая наконец встать. Читать мне было нечего, кроме «Близнецов Боббси из страны эскимосов», совсем детской книги, совершенно для меня неинтересной. Я завидовала этим тупым близнецам Боббси, ведь их приключения в холодной снежной стране, где не приходилось томиться от навязанной «фиесты», были намного увлекательнее наших.

Мне недоставало свободы. В деревне было столько всего, чего я не хотела пропустить. И в первую очередь это касалось Ибена Аксельрута. Он что-то замышлял. В прошлый раз, следя за ним, мы с Адой услышали, как дико заверещала его рация и он скатился со своей койки, бормоча такие слова, что можно было попасть в ад за одно то, что ты их слышишь. Аксельрут встал на колени возле сундучка, надел на голову проводное устройство и много раз повторил: «Прием, прием, прием…» А потом: «Ну, теперь им конец, сэр!» Господи, я рванула оттуда со всех ног!

И теперь я могу никогда не узнать, кому или чему конец, поскольку создается впечатление, что мы вынуждены будем валяться на своих койках вечно, пока льет дождь. По крайней мере, Рахиль оказалась полезной — в кои-то веки. В отчаянных ситуациях она умеет рассмешить нас. Ее главный талант — пародировать радиорекламы голосом мифической манекенщицы: «Прошедший медицинские испытания дезодорант „Одороно“ устраняет запах под мышками и надежно предупреждает появление влаги!» После этого Рахиль отбрасывает голову назад и вскидывает руки вверх, демонстрируя потемневшие от пота подмышки. «Рекламировала» она и всевозможные средства для ухода за волосами, закручивая свою светлую гриву в коровью лепешку на макушке: «Современный образ роскоши!» И еще обожала напоминать нам об обезжиренном быстрорастворимом сухом молоке «Гвоздика» («Новые волшебные кристаллики растворяются мгновенно!»), которое стало основой нашей еды и не растворялось мгновенно, а плавало в стаканах комками, как сгустки свернувшейся белой крови. Нас уже так тошнило от этих комков, что мы даже во сне ими давились.

Рано или поздно, однако, эта игра сестре надоедала, и тогда все затихало, а мы тоскливо возвращались к своим книгам. Имевшееся у нас чтиво было случайным и неподходящим, его нам доставляли в картонных ящиках без надписей из Леопольдвиля. Мы подозревали, что мистер Аксельрут сбывал ящики с лучшими книгами другим, более везучим детям, жившим в каких-то иных местах. Дома, в Вифлееме, мы сами организовывали передачу книг обездоленным, и теперь мне было жаль тех детей, которые корпели над нашими пыльными подержанными романами и устаревшими руководствами по плотницкому делу «Сделай сам», да еще должны были быть за это благодарны. Клянусь, когда мы вернемся домой, отдавать свои самые лучшие книги обездоленным.

Из того же детсадовского набора, в каком прибыли «Близнецы Боббси», я выбрала одну из книг о Нэнси Дрю, просто от скуки, чувства вины и злости из-за того, что поставлена в столь унизительное положение, будучи в сущности молодой женщиной, которая менструирует и способна читать на уровне колледжа. Хотя должна признать, что истории про Нэнси Дрю меня захватили. В одной из них был странный таинственный сюжет. Когда я лежала в постели, пытаясь уснуть, он увел меня далеко в сторону развернутых фантазий, явно грешных. Правильно, наверное, говорят, что праздный ум — мастерская дьявола. В те времена я часто размышляла о дьяволе. Воображала, как Нэнси спускается по длинной железной лестнице в преисподнюю, а внизу ее ждет мужчина. Порой это была просто тень без лица, в шляпе. Иногда на его изящном лице со шрамами играла улыбка, обнажавшая щербинку между зубами. А нередко это был тот самый красный дьявол с этикетки пряной консервированной ветчины «Андервуд», самодовольный, злобный, в галстуке-бабочке, с усами и острым, как стрела, хвостом. Не могу сказать, бодрствовала я или уже впала в лихорадочный цветной сон, когда этот сюжет впервые пришел мне в голову. Помню только, что я внезапно очнулась, ощущая резкий запах собственного пота и приятное покалывание внизу живота. Я знала, что это ощущение греховное. Но, несмотря на это, похожие сны снились мне все чаще, и я уверена, что, когда они начинались, я еще не совсем спала.

Через несколько недель приступы такой лихорадки стали более ярко выраженными, и мама решила увеличить мне дозу хинина, поскольку я была крупной и активной для своего возраста. Выяснилось, что мои ощущения внизу живота были побочным симптомом малярии.

На Рождество мама подарила нам разные предметы для рукоделия. Мы знали, что многого ожидать не приходится, но, чтобы об этом не забывали, свою утреннюю рождественскую проповедь папа посвятил тому, что в сердце нужно хранить благодать, которая вытесняет жажду земных благ. И все же. Вместо рождественской елки мы поставили пучок пальмовых веток, воткнутых в ведро с камнями. Когда собрались вокруг него и ждали своей очереди развернуть жалкие самодельные подарки, я, глядя на эту убогую «елку», украшенную белыми ангелочками из цветков плюмерии, пожелтевших по краям, решила, что лучше уж было вообще ничего не устраивать. Если тебе только что исполнилось пятнадцать и у тебя даже не было деньрожденного торта, трудно к Рождеству стать достаточно взрослой и примириться с подобным «праздником».

Мама объявила, что теперь мы можем посвящать свободное время тому, чтобы готовить себе «сундучки надежды», то есть — приданое. Об этой традиции я слышала и раньше, однако не придавала ей значения. На задних обложках книг комиксов я видела рекламные картинки, обещавшие нечто невероятное, поэтому думала, будто готовить сундучки надежды иносказательно значит делать упражнения для развития груди, чтобы иметь красивый бюст[44]. Оказалось — ничего подобного. Мама имела в виду именно баул, в него девушка должна складывать все, что ей пригодится когда-нибудь, когда она выйдет замуж. Вот мы и тащили (тайно или не тайно) все эти нитки мулине, фестонные ножницы и прочее через Атлантику.

Предполагалось, что, лежа в кроватях и глядя на свою паршивую обувь, мы должны с энтузиазмом строить долгосрочные планы замужества. Рахили и Аде было назначено множество разных заданий, но моей сильной стороной домашняя сфера не была никогда, поэтому я должна была сосредоточиться на единственном большом проекте: вышивании скатерти крестиком — тысячами крохотных разноцветных крестиков. На полотне смывающейся краской был напечатан рисунок, как на раскраске по номерам. Это под силу даже обезьяне, если у нее хватит терпения. Надежда, вероятно, была на то, что после окончания работы найдется кто-нибудь, кто захочет на тебе жениться.

Лично мне это не кажется вероятным. Прежде всего грудь у меня плоская, я невзрачная и очень худая. Когда мы с Адой учились в первых двух классах, все было еще ничего, а потом стало гораздо хуже. Мы были дочерьми священника и выглядели, как луковые перья на клумбе с петуниями среди всех этих девятиклассниц с кокетливыми глазками, тональным кремом на лицах и грудями, выпирающими вперед под мохеровыми свитерами. Ни один мальчик никогда не посмотрел на меня — разве что ему нужна была помощь с домашним заданием. Кстати, меня это не так уж огорчало. Поцелуи отдают средствами чужой гигиены рта. Если хочешь «увидеть звезды» — как описывает все это Рахиль, — почему бы просто не забраться в темноте на дерево? Размышляя о будущем, я представляю себя миссионеркой, учительницей или фермершей, объясняющей другим, что Господь помогает тем, кто помогает себе сам. Это в любом случае благочестивая жизнь (при условии, что Ада будет находиться где-нибудь за сотню миль от меня); я намерена проводить вне дома больше времени, радуясь Божиим творениям, и носить брюки, если это вообще возможно.

Порой я воображаю себя в окружении детей — иначе зачем бы я вела дневник, записывая в него то, чему научилась в Африке? Однако ты и пикнуть ничего не можешь, даже собственным детям, без разрешения мужа. Это ужасное препятствие.

Мой папа говорит: женщина, которая не вышла замуж, уклоняется от Божьего промысла — потому-то (помимо напрасно потраченных денег) он против того, чтобы мы с Адой поступали в колледж. Я уверена, что отец прав. Но, не учась в колледже, откуда я получу знания, чтобы учить других? И какой нормальный американский парень дважды посмотрит на всезнайку-географичку со ссадинами на коленях, если он может легко заполучить девушку с высоким бюстом? Полагаю, мне просто нужно подождать и посмотреть, что будет. Господь свое дело лучше знает. Он заранее планирует, какого мужа какой жене предназначить, если вообще намеревается дать ей супруга. Если для меня у Бога нет парня на примете, это Его дело.

Вот у Рахили никогда не возникало сомнений по этой части. Как только сестрица преодолела первый шок, поняв, что нового альбома группы «Плеттерс» ей здесь не видать, равно как и мохеровой двойки, а также места, где можно в ней покрасоваться, она горячо увлеклась идеей сундука с приданым — или сделала вид, будто увлеклась. Плюхнувшись животом на кровать, согнув ноги в коленях и задрав их кверху пятками, Рахиль поднесла список заданий к глазам и начала серьезно изучать его. Наверное, она думала, что должна закончить все за неделю: вышить монограммы на гостевых полотенцах, обвязать крючком воротнички… И это было единственное время, когда Рахиль не закатывала глаза и не откидывала волосы, а честно работала.

Мы с Адой вытаскивали свое шитье на террасу, чтобы иметь возможность продолжать наблюдение за всем, что происходит в мире. Что-то случилось между нами после того дня, как лев преследовал ее, как предполагала и о чем до сих пор говорила вся деревня. Завидев нас, они обожали показывать на Аду пальцем и изображать львиный рык, что не позволяло нам забыть о случившемся. Но была во всем этом и положительная сторона: происшествие с Адой вызвало большой приток прихожан в церковь отца. Люди думали: раз Иисус сумел защитить ото льва бедную хромую девочку, значит, наверняка он хорошо присматривает за своими христианами. И это в тот момент, когда все считали, будто их африканские боги разгневались на нас и собирались преподать нам урок. По представлениям деревенских жителей, это было нечто вроде соревнования между богами, в котором Иисус с Адой победили. Папа, разумеется, полагает, что это суеверный и чересчур поверхностный взгляд. Но, по счастливому стечению обстоятельств, он прочитал проповедь о Данииле во рву со львами за несколько дней до того, и теперь они, естественно, бежали по воскресеньям в церковь, отталкивая друг друга. И причиной всему была Ада. Отец, разумеется, рад и доволен Адой, что бы ни говорил. Он обнял ее за плечи на людях! Что не совсем справедливо.

Но мы с ней пока по-прежнему составляли друг для друга основную компанию. Прикованные к дому мамиными инструкциями, словно угрюмые медведи в неволе, мы с завистью смотрели, как Нельсон уходит по своим делам, свободно передвигаясь по деревне и подхватывая какакака всякий раз, когда пожелает. Мы видели его круглый розовый шрам, который будто подмигивал нам сквозь деревья, как маленький смеющийся глаз. Еще мы наблюдали за Метуселой. Тот после четырех месяцев свободы все так же околачивался возле дома, что-то бормоча. Было странно слышать голоса членов собственной семьи, доносящиеся с ветвей дерева, словно они превратились в летающих духов, всецело занятых поеданием арахиса и бананов и произнесением приветственных фраз. Порой по ночам попугай пугал нас, если мы забывали, что он спит в уборной. Поверьте, испытываешь шок, когда, присев пописать, вдруг слышишь позади себя голос, с воодушевлением восклицающий: «Сестра, Господь велик!» Но нам было жаль его, и мы прихватывали для него кусочки фруктов и следили за тем, чтобы дверь в уборную всегда была закрыта и заперта на щеколду, иначе мангуст или виверра могли проникнуть внутрь и разделаться с птицей.

Сначала мне хотелось, чтобы Метусела вернулся и опять жил в клетке, но папа заявил, что это неправильно. Мы отпустили Метуселу на волю, поскольку он создавал затруднения для нас и сам переставал быть той благородной птицей, какой создал его Бог. Я болела за то, чтобы Метусела научился жить на свободе. Уж не знаю, за что болела Ада, пока мы занимались на веранде рукоделием, одновременно наблюдая, как попугай ковыляет с ветки на ветку. Вероятно, ей вообще было безразлично — просто любопытно посмотреть, что произойдет дальше. Ада — она такая. Не чувствует себя обязанной заботиться о спасении своей души в загробном мире, а может, даже и в этом. Ада лишь наблюдает за жизнью со стороны, равнодушно.

Разумеется, она не прикладывала усилий ради своей женской судьбы. Ада делала странные, мрачные вещи для будущего приданого: черную кайму на салфетках и прочее, что, естественно, удручало маму. Руфь-Майя была избавлена от изготовления приданого. Ей разрешалось лежать в гамаке вместе с нами и играть в плетенку шнурком из пряжи, если она пообещает не убегать и ничего себе не ломать.

Я сидела, развалясь в гамаке, и лениво работала над своей скатертью, только чтобы поддерживать мамину надежду, что когда-нибудь я выйду замуж, но вскоре работа захватила меня. Само по себе стегание крестиков муторно, однако перспектива прекрасна: мама предусмотрительно выбрала для меня цветочный рисунок, зная, как я люблю всякую растительность. По углам скатерти должны были появиться букеты анютиных глазок и роз, соединенные вдоль краев сплетающимися зелеными лианами. И так же, как давным-давно Дух воплотился в теле Христовом, первая махровая роза начинала проявляться на моей скатерти. Глядя на нее, я представляла весь сад.

Тем не менее исполнение «проекта» оказалось длительным. Рахиль покончила с полным комплектом столовых салфеток раньше, чем я вышила одну красную розу. Влажность была такая, что у нас капало с ресниц, и в этом сыром воздухе первый букет занял у меня столько времени, что вышивальная игла заржавела прямо в процессе работы.

Программа «сундучок надежды» не так уж долго оставалась нашим главным занятием. Рахиль надеялась слишком сильно, поэтому ей не хватило материала, а мы — слабо, и нам не хватило энтузиазма. До сих пор я достаю свою незаконченную скатерть и пытаюсь снова воодушевиться ею. Я даже молилась, чтобы сделаться более подходящей для замужества. Но ржавая игла оставляла оранжевые кружочки на ткани, которые могли разрушить мои ожидания.

Руфь-Майя

Я пыталась увидеть Нельсона голым. Не знаю, почему мне этого хотелось. Когда встает утром, первое, что он делает, — умывается в курятнике из помятого тазика. Нельсон моет затылок с розовой дыркой в нем до тех пор, пока кожа не начнет блестеть и весь он не обольется водой. Затем мрачно смотрит на свою одежду, произносит какое-то заклинание и надевает коричневые штаны и красную футболку. Это вся одежда, какая у него есть. Здесь у всех только одна одежда. Мои друзья — это мальчик в синей пижамной куртке, один в клетчатых закатанных штанах, один в шортах с большими белыми карманами, отвисающими сзади, и еще — в розоватой рубахе до колен и без штанов. Девочки штанов не носят. А на малышах вообще нет ни клочка одежды, они могут присесть и пописать, когда захотят.

Курятник сплетен из прутьев, и в стене много маленьких квадратных дырочек. Я просто хотела посмотреть на Нельсона. Я была плохая. Порой я молюсь младенцу Иисусу, чтобы он сделал меня хорошей, но он не реагирует.

Курицы сидели на яйцах. Мы называли их добрыми куриными мамами, которые дают нам еще курочек. Их курятник был хилой будкой. Они старались прятать свои гнезда в кустах, однако мы с Нельсоном их находили. Нельсон сказал, что они плохие куры, поскольку хотят украсть у нас своих детей. Я пыталась ругать их за это, но Нельсон объяснил, что они не понимают по-английски. Он научил меня, как подзывать кур: куйиба диаки, куиба диаки, мботе ве! Мботе ве! Потом мы забирали все яйца. Мне разрешили помогать Нельсону по утрам, когда Рахиль и остальные занимались уроками, если я пообещаю маме, что не буду подходить к другим детям, потому что они все больные. Им приходится ходить в уборную номер два, в кусты, и мы можем заразиться.

Мы приносили яйца в дом, и мама клала их в ведро с водой. Некоторые яйца опускались на самое дно, а другие плавали на поверхности, как в игре «Поймай яблоко»[45]. Утопленников можно есть, а те, что плавают, — гнилые. Когда в игре говорят: «Кто последний — тот и вонючка», наверное, имеется в виду, что он останется плавать на поверхности. Эти тухлые яйца Нельсон брал себе. Мама боялась, что он заболеет, если съест их, но он возражал: «Нет, что вы!» и забирал их. Не ел, а где-то прятал. Объяснял, что они нужны знахарю-колдуну папе Кувудунду для мертвецов, чтобы они улеглись. Слово «нганга» означает знахарь, колдун. Папа Кувудунду — такой колдун, потому что у него шесть пальцев на одной ноге. Нельсон сказал, что нганга Кувудунду может делать живых людей мертвыми, а мертвых — обратно живыми. Он думает, папа Кувудунду такой важный, что, наверное, мог бы армией командовать, только он слишком старый. Вероятно, один из его сыновей сможет. Нельсон знает, кто такой Патрис Лумумба, я тоже знаю. Он говорит, кое-кто советует закапывать камни у себя во дворе прямо сейчас, а потом, когда все белые поумирают, эти камни превратятся в золото. Нельсон в это не верит. Считает, что никто не верит, кроме тех, кто хочет верить. Я спросила: «А почему все белые люди поумирают?» Нельсон этого не знает.

Теперь в церковь ходит много людей, которые раньше ее не посещали. Нельсон говорит, это потому, что лев хотел съесть Аду, но Иисус превратил ее в антилопу в самый последний момент. Как в Библии. В то мгновение, когда лев вонзил зубы в Аду, она превратилась в антилопу, а настоящая Ада исчезла с места и живехонькая появилась у нас на веранде.

Нельсон уверен, что тут у каждого есть свой маленький бог-защитник, это особые африканские боги, они живут в таких маленьких штучках, люди носят их на шее. Гри-гри — вот как они называются. Они похожи на маленькие бутылочки, только сделанные из прутиков и ракушек. Иногда я думаю об этих крохотных божках, которые ездят у людей на шеях, и кричу: «Помогите! Выпустите меня отсюда!» Как джинна из лампы Аладдина. Нужно потереть такую штучку и сказать: «Эй, божок, береги меня лучше, а то лев съест тебя вместе со мной!»

Сейчас все эти божки ужасно сердятся на Иисуса и, если бы могли, причинили бы нам зло. Если бы Иисус нас не охранял. Я сказала Нельсону, что Иисус великоват, чтобы разъезжать у кого-нибудь на шее в маленьком гри-гри. Он ростом с человека, с длинными темными волосами и в сандалиях очень большого размера. Нельсон сказал: да, все уже поняли, что Он — действительно большого размера. Много людей начали ходить в церковь, желая послушать, как папа рассказывает про Иисуса, и стали понимать, что к чему. Но Нельсон считает, что у них одна нога в церкви, а другая — за порогом. Если с кем-нибудь из нас случится что-нибудь плохое, они сразу убегут.

После того как мы постоянно находили яйца в кустах и забирали их, младенец Иисус сделал кур хорошими, и они стали откладывать яйца в одно большое гнездо, которое мы устроили в углу курятника. Мама взяла карандаш и на тринадцати яйцах поставила буковку Х. Эти яйца мы оставили в гнезде, и когда курочки сносили новые, мы только брали их, чтобы есть. Делали яичницу, варили вкрутую. Те, что с буквой Х, мы не брали, ведь из них должны были вылупиться цыплята. Они вырастут и станут новыми несушками. А остальные вырастут для того, чтобы стать жареными курами! Этим не повезет. Им отрежут головы, и они будут носиться вокруг, разбрызгивая кровь, ха-ха, бедные, бедные. Надо бы и курам иметь свои гри-гри на шейках.

Каждое утро я проверяла, не вылупились ли цыплята, и первая их увидела. Вылупились все благополучно, кроме одного, который оказался расплющенным. Он прилип к глиняной стенке за гнездом, как картинка, висящая на стене. И Нельсон жил там с этой картинкой мертвого цыпленка. Мне было грустно, и больше я не следила за малышами.

Если на улице темно и ты видишь змею или хотя бы хочешь что-то сказать про нее, произносить слово «змея» нельзя. Нужно говорить «шнурок». Например: помнишь, мы видели, как маленький черный шнурок возвращался домой после охоты? Если время вечернее, говорить нужно именно так. Один раз Нельсон разозлился на меня за то, что я сказала «змея», когда было уже темно, потому что, по его словам, когда садится солнце, змея может услышать, что ее зовут, и мгновенно приползти. И другие животные тоже. Они отлично слышат в темноте, и надо быть осторожным.

На Лию Нельсон тоже рассердился за то, что она держала дома сову. Эта сова была птенцом, который еще не умел летать, когда мы его нашли, поэтому Лия сделала клетку и кормила его жуками и кусочками мяса. Перья у совы белые и торчат во все стороны. Лия назвала ее тем словом, каким здесь обозначают сову: Мвуфу. Но друг Лии, Паскаль, ненавидит ее, а Нельсон еще больше. Мама Мванза ненавидит ее тоже, когда прибегает на своих руках менять у нас апельсины на яйца. И мама Боанда. Это та, кто носит черную юбку с огромной красной звездой на попе, и прическа у нее тоже — как будто звезды, которыми обклеена голова. Прически людям делает мама Ло, у нее всего два зуба, один сверху, один снизу, и жует она крест-накрест. Мама Ло ненавидит сову больше всех и кричит на нас за то, что мы ее держим! Потому что ее сестра умерла тут недавно. Все, кто видят нашу сову, начинают ее сразу ненавидеть. Нельсон сказал: унесите ее из дома, а то ноги моей в нем не будет, и он не шутил. Вот мама и вынесла ее, хотя Лия чуть не билась в припадке и кричала, что сова еще птенец. Это правда, птенец. Она уже начинала обрастать перьями, но в основном была покрыта белым младенческим пухом и была ручной.

Нельсон пошел за Анатолем и привел его, он тянул его за руку, будто тот был запиской из дома. Анатоль объяснил, что конголезцы не любят сов, поскольку те летают по ночам и едят души мертвых. А их тут в последнее время развелось слишком много, добавил он. Вокруг больные дети, чтобы терпеть поблизости сову, которая смотрит на них голодными глазами. Даже если она еще птенец. Наверное, он хочет заполучить других малышей для компании.

Папа заявил, что это предрассудки. Вот так! Лия принесла птенца обратно и плавно расхаживала по дому с совой на плече, хвастаясь, что отец встал на ее сторону. Ну да, как же! Он наподдал ей как следует за грех гордыни и заставил переписывать Стих. Она так и переписывала его, держась одной рукой за ушибленную шею. Когда Лия отнимала руку, все видели синяк. Было похоже, как будто папа держал руку перед светом керосиновой лампы, и тень падала на шею Лии. Однако папы здесь не было, он сидел в другой комнате и читал Библию.

Закончив переписывать, Лия углубилась в джунгли, чтобы выпустить совенка, и мы опасались, что она никогда не вернется. Перепугались до полусмерти и сидели, ничего не делая, ждали ее. Все — кроме отца. Было так тихо, что можно было услышать, как секундная стрелка на часах Рахили тикала: си-деть, си-деть, си-деть. Фитиль в фонаре то вырастал, то опадал, и тени на стенах покачивались каждый раз, когда я моргала. Стало почти темно. Кто бы, по нашим догадкам, ни напал там на Лию, змея или леопард, вслух ничего, кроме «шнурок» или «пятнистая скатерть», говорить было нельзя.

— Надеюсь, шнурок ее не укусил, — произнесла я.

Папа уже давно отправился в спальню и наконец крикнул маме, чтобы она уложила нас в постель и сама ложилась. Уверял, что наша сестра вернется, и мы должны заниматься своими делами, потому что она просто хочет привлечь к себе внимание. Он велел нам внимания на нее не обращать, если мы не хотим получить то же лекарство, что она. И добавил:

— Если сова съедает душу сразу, то она идет на шаг впереди дьявола, поскольку дьявол сначала покупает души, и я вижу, что сейчас он совершил несколько покупок прямо у меня в доме.

Папа был вне себя и хотел вообще прекратить разговоры про Лию, потому что сам выставил ее из дома.

Мы не сказали ему ни слова, но и спать не легли. Мы просто сидели молча. Мама вглядывалась в темноту, стоя на пороге и ожидая возвращения Лии. Москиты и большие белые мотыльки влетали в дверь и вылетали через окна. А некоторые, вероятно, хотели погостить и летели к керосиновой лампе, сгорая. Вот что случается, если ты плохой: попадаешь не на небо, а в другое, плохое место и там сгораешь. В ту ночь наш дом был плохим местом для конголезских жуков. Ха-ха.

Папа пытается научить всех любить Иисуса, но что касается местных, то они его не любят. Одни боятся, другие нет, однако вряд ли кто-нибудь Его любит. Даже те, кто ходит в церковь, поклоняются своим куклам с вставными глазами и постоянно женятся друг на друге. Папа из-за этого возмущался.

Я тоже боюсь Иисуса.

Когда Лия вернулась из лесу, мы вскочили, заорали и выбежали на крыльцо, стали прыгать и тянуть ее в дом за полы рубашки. Но тут — ай-ай-ай — в темном проеме двери своей спальни появился отец. Мы видели только его глаза. Мы не хотели получить то же лекарство, поэтому просто посмотрели на нее: «Я тебе сочувствую» и постарались послать сестре добрые пожелания. Когда мы улеглись в кровати, я протянула руку через москитную сетку и взяла ладонь Лии за руку.

Мама не спала в своей комнате.

Он говорит, что птицы ее угробят. Я бы сказала, что скорее змеи. Но я понимаю: если птица собирается съесть души умерших детей, это тревожно. Вот еще один звук, к какому надо прислушиваться по ночам. Еще одно существо, которое нельзя вслух называть его именем после наступления темноты.

Рахиль

В январе, полным сюрпризом, на нас нагрянули из Леопольдвиля Андердауны. Они прибыли на самолете мистера Аксельрута, хотя самое большее, чего мы ожидали, так это сухое картофельное пюре и мясные консервы «Спэм». Андердауны не любят посещать нашу глухомань, так что, поверьте мне, это было событие. Выглядели они так, будто от нервного напряжения страдали головной болью. Мама смутилась, ведь они были нашими начальниками из Союза миссий и застали ее за домашней работой, с красными руками, в старых черных брюках-капри, протертых на коленях. Надо было видеть, как она скребет пол, с растрепанными волосами и темными кругами под глазами из-за постоянной тревоги, что мы подхватим болезнь камикадзе. Притом что мангусты и ящерицы шастали в дом и из дома, когда им заблагорассудится, мне кажется, у мамы было гораздо больше поводов для смущения, чем быть застигнутой врасплох в старой одежде. Хорошо хоть от этой ужасной совы избавились! Слава богу, пусть папа и слишком сурово набросился из-за нее на Лию. Неприятная сцена. После нее мы ходили на цыпочках тише, чем обычно. Но от совы несло гнилым мясом, так что я вынуждена сказать: скатертью дорога.

А вообще, с какой стати мы должны расфуфыриваться перед Андердаунами? Они даже не баптисты, я слышала, папа говорил, что они просто контролируют финансовые дела для Союза миссий, поскольку много народу дало деру. Они епископианцы, и их настоящая фамилия иностранная, что-то вроде Он-трей-дон. Мы говорим просто Андердаун, потому что нам так легче. Честно признаться, эта чета, с их экономной домашней стрижкой, в брюках хаки — самые скучные люди на свете. Что забавно в этих Фрэнке и Джанне Андердаунах, так это то, что они выглядят совершено одинаково, если не считать аксессуаров: у него усы, а у нее маленькие золотые сережки в виде крестиков и очки на цепочке. Мистер и миссис Картофельная Голова[46].

Они сидели, потея, за нашим столом, пока мама, бегом отправившись в кухню, выдавливала оранжад и подавала его. Даже с очков у них капал пот. Снаружи собиралась привычная послеполуденная гроза: ветер колошматил пальмовые листья, от дороги поднимались столбы красной пыли, напоминающие призраков, дети разбегались в укрытия, как маленькие банши[47]. Мама была слишком взволнована, чтобы сидеть за столом, поэтому стояла за папиным стулом, прислонившись к подоконнику и ожидая, когда он прочитает газету, которую они привезли. Ее передавали из рук в руки всем по очереди, кроме мистера Аксельрута. Вероятно, тот не знал, что с ней делать, кроме как подтирать ею сами понимаете что. Да, Аксельрут тоже находился среди нас, стоял, опершись спиной на дверной косяк, и постоянно плевал, пока у меня тошнота не подступила к горлу. Он смотрел прямо на меня, мысленно раздевая. Я уже говорила, что о многих вещах мои родители не имеют ни малейшего понятия. Я корчила ему рожи, и вскоре Аксельрут ушел.

Пока папа читал последние новости, миссис Андердаун пыталась установить контакт с мамой, жалуясь ей на своего мальчика-слугу в Леопольдвиле.

— Честно, Орлеанна, он готов украсть все, кроме детей. Да и их тоже стащил бы, если бы знал, что сумеет продать. Если я запираю шкафы, он прикладывает руку к сердцу с таким оскорбленным видом, словно я обвинила его в убийстве. И это несмотря на то, что накануне ночью я поймала его с четырьмя носовыми платками Фрэнка и килограммом сахара за пазухой. Он всегда клянется, что понятия не имеет, как это туда попало.

— О мой Бог! — воскликнула мама, хотя было видно, что ей это неинтересно.

Миссис Андердаун озадаченно уставилась на нее.

— Ваш бок?! — Она всегда насмехается над нашим акцентом, искажая слова и выражения в виде шутки. Хотя сама она в определенном роде иностранка, чья бы корова мычала!

На сей раз нас с сестрами освободили от скучнейшей игры в школу с мамой, обычно растягивавшейся на все долгое утро. Однако нам было любопытно, зачем приехали Андердауны, мы не хотели уходить. И это простительно: мы ведь были лишены всякого общения. Я слонялась по комнате, раза два поправила прическу перед зеркалом, навела порядок на письменном столе и стала околачиваться с сестрами на веранде, поближе к двери, чтобы быть в курсе того, что происходит. Мы пялились на стаканы с оранжадом, надеясь, что мама приготовила достаточно для всех, и продолжали прислушиваться, пытаясь понять, что́ заставило Андердаунов явиться сюда. Хотя я знала, что мне это наскучит до чертиков раньше, чем все закончится.

Как и предполагалось, завершив круг передачи газеты, они оставили тему криминальных наклонностей домашнего слуги Андердаунов и перешли к другим скучнейшим предметам: новым простыням, таблеткам от малярии, новым Библиям для школы…

Я проскользнула в комнату и подняла газету, которую папа бросил на пол. А почему бы и нет? Это была американская, нью-йоркская газета, написанная энергичным языком. Я стала читать страницу, на которой они ее развернули: «Советский план продвигается в Конго». В статье утверждалось, что Хрущев в рамках своего плана мирового господства намеревается захватить власть над Бельгийским Конго и лишить невинных дикарей возможности стать свободным обществом. Господи, да по мне, если Хрущеву нужно Конго, пусть берет его. Тем не менее газета была датирована декабрем. Если его план так успешно продвигался, мы должны были бы уже к настоящему времени увидеть шкуры и хвосты русских. В статье рассказывалось о невоспетых героях-бельгийцах, которые, войдя в конголезскую деревню, нередко успевают помешать совершить обряд человеческих жертвоприношений, какой проводят туземцы-ганнибалы. Ха. Если бы сегодня они вошли в нашу деревню, то могли бы помешать разве что маме отскрести пол да дюжине голых мальчишек устроить соревнование, кто пописает дальше через дорогу. Я передала газету Аде, Лия читала, глядя через ее плечо. Они перевернули несколько страниц и показали мне карикатуру: большой, жирный, лысый Никита Хрущев в своей коммунистической униформе, держась за руки, танцевал с тощим туземцем-каннибалом, у которого были большие вывороченные губы и кость в волосах. Хрущев пел: «Бинго-Банго-Бонго, не уйду из Конго!»

Уставившись в окно, я думала: какой нормальный человек не захотел бы мгновенно убраться из Конго, будь у него на это хотя бы полшанса? Андердауны и мама закончили обсуждать захватывающий сюжет хининовых пилюль, после чего наступила, как говорится, неловкая тишина.

— Гм-гм, — сказали Андердауны и, положив ногу на ногу, перешли к тому, что, судя по всему, и составляло главную новость: в мае в Конго должны состояться выборы, а в июне будет провозглашена независимость.

Что касается меня, то эта новость была ничем не интереснее занудных разговоров о противомалярийных таблетках и Библиях, но мама и папа восприняли ее как шок. Мамино лицо померкло, словно его отключили от розетки. Она напоминала в тот момент Клэр Блум в «Красавице и чудовище», наконец увидевшую того, за кого ей предстоит выйти замуж. Я ждала, что мама быстро вернется в свое обычное состояние «все будет хорошо», но она оставалась бледной и, казалось, не дышала, прижав руку к горлу, будто глотнула «Мистера Пропера», и это меня испугало. Я стала внимательнее прислушиваться.

— В июне, — произнесла мама.

— Бельгия, разумеется, не примет результаты выборов, — заявил папа.

Разумеется, он уже все знает. Независимо от того, что происходит на Божьей земле, отец ведет себя так, словно это кино, которое он уже видел, а мы просто тупо молчим. Лия, как водится, едва не выпала из гамака, стараясь не упустить ни одного его слова. С тех пор как отец влепил ей затрещину из-за совы, она вдвойне усердно старается снова завоевать его расположение.

— Бельгия, безусловно, примет их, Натан. Это новый официальный план. Король Бодуэн пригласил восемьдесят конголезских лидеров в Брюссель, чтобы выработать стратегию предоставления независимости. — Это сказал мистер Картофельная Голова, дикция которого оставляла желать лучшего. Я уверена, что он иностранец, или был иностранцем.

— Когда? — спросила мама.

— Две недели назад.

— А могу ли я поинтересоваться, что случилось со старым официальным планом? — произнес папа. Он всегда начинал с этого «могу ли я поинтересоваться» вместо того, чтобы просто спросить.

— Леопольдвиль и Стэнливиль были парализованы бунтами и забастовками, если вы не слышали. Старый официальный план не сработал.

— А что насчет угрозы советского влияния? — уточнила мама.

— Откровенно признаться, Бельгия больше озабочена угрозой африканского влияния, — ответил мистер Андердаун. Преподобный Андердаун, которого зовут Фрэнк, злоупотребляет английским словом «фрэнкли»[48], не осознавая иронии. — Русские — угроза теоретическая, а конголезцы — весьма актуальная. Мы по-французски говорим: если твой брат собирается украсть у тебя курицу, сохраняй достоинство и сам предложи ее ему.

— Значит, они просто предоставят конголезцам независимость? — Мама наклонилась вперед через голову отца. Она напоминала папиного ангела-хранителя с недостатком железа в крови от переутомления. — Фрэнк, о каких лидерах, приглашенных в Брюссель, вы говорите? Кто, прости, Господи, здесь правомочен вести подобные переговоры?

— Вожди племен и главы союзов. Говорят, сборище было весьма пестрым. Жозеф Касавубу колебался между тем, чтобы бойкотировать, и тем, чтобы возглавить шоу. Лумумба очень кстати как раз вышел из тюрьмы. Они договорились о парламентской системе правления. Выборы состоятся в середине мая. День независимости назначен на тридцатое июня.

Метусела бочком пробрался на куст бугенвиллии позади нас и забормотал: «Чурбанчурбанчурбан». Клянусь, было похоже, словно он тоже пытается прислушиваться к беседе.

— Раньше Бельгия не соглашалась вести переговоры о независимости, — напомнил папа.

— Это правда, Фрэнк, — подхватила мама. Откинув голову назад, она обеими руками отвела волосы от лица и взъерошила их на затылке, чтобы проветрить. Жест выглядел совсем неуместным. — Мы обсуждали данный вопрос с сотрудниками миссии в Атланте, прежде чем решились ехать сюда. Они сказали, что в прошлом году политические советники в Бельгии выработали план предоставления независимости в течение… скольких, Натан?.. тридцати лет. Тридцать лет — это много.

Мама немного повысила голос, и мистер Картофельная Голова, смущенно помолчав, ответил:

— Простите, однако вынужден напомнить, что вам не советовали сюда ехать.

— Это не совсем так, — возразила мама. И посмотрела на папу.

Отец сидел, уставившись на мистера Картофельная Голова, у которого не хватало духу ответить ему таким же прямым взглядом. Все это представлялось каким-то нереальным.

Наконец мистер Картофельная Голова произнес:

— Я не хотел вас обидеть. Ваша работа здесь, конечно, получила благословение Союза миссий, Орлеанна. — Может, он и не хотел никого обидеть, но мамино имя произнес как ругательство. — И я должен также заметить, что она вызывает восхищение многих людей, которые не обладают… храбростью вашей семьи. — Он уставился в пуговицу у себя на рукаве, наверное, пришитую небрежно вороватым слугой. Потом принялся вертеть свой покрывшийся испариной пустой стакан на мокром кружке, образовавшемся на столе.

Все ждали, что еще скажет Фрэнк Андердаун, не желая никого обидеть. И он добавил:

— Но вы знаете, что ваша миссия не была официально санкционирована. — Он мельком взглянул на маму и снова опустил голову.

— Ну, и что это значит?

— Уверен, вы сами понимаете. У вас нет «рабочего» языка, и вы не прошли никакой подготовки. Боюсь, Союз миссий считает ваше пособие актом любезности со своей стороны. Не удивлюсь, если теперь они перестанут выплачивать его.

Вот это да! Мама грохнула ладонью по столу:

— Если вы думаете, что наша семья живет в этом заплесневелом углу ада из-за пятидесяти долларов в месяц… — Она практически кричала на него. Ну и ну! Казалось, что веранда сейчас разверзнется и поглотит нас всех.

— Орлеанна! — воскликнул папа (тоном, предназначенным напи́савшей на ковер собаке).

— Ах, Натан, ради Бога! Неужели ты не понимаешь, что тебя оскорбляют?

Обычно отцу не нужно повторять дважды, чтобы он сообразил, что его оскорбили. Он распознает даже намек на оскорбление, скрытый под скалой, находящейся в другом округе. Мы скрестили пальцы.

— Ну-ну, давайте все спустим пар, — предложил мистер Картофельная Голова, пытаясь изобразить дружелюбный смех. — Никто никого не оскорбляет. Вы прекрасно понимаете, что мы никак не влияем на решения, принимаемые Союзом миссий. Мы лишь скромные администраторы этой и многих иных организаций, и все они сейчас советуют одно и то же. Мы приехали лично поговорить с вами, потому что при вашей верности слову Божьему глубоко озабочены судьбой ваших дорогих детей.

Мама, только что произнесшая слово «ад», словно находилась в тот момент за миллион миль от слова Божьего. Я бы сказала, что она была готова дать кому-нибудь по башке бейсбольной битой. Мама повернулась спиной к Андердаунам.

— Господи, зачем они вообще позволили нам приехать сюда, если это так опасно? — спросила она, обращаясь к птичке за окном.

Папа пока не высказался. По-моему, он еще не решил, на кого наброситься в первую очередь: на оскорбивших его Андердаунов или на распустившую язык собственную жену. Отец молча стоял, закипая, как кофейник. Вот только в случае с кофейником вы точно знаете, что́ из него польется.

— Прошу вас, Орлеанна, — промурлыкал мистер Картофельная Голова. — Это не вина Союза миссий. Никто не предвидел, что освободительное движение пойдет так стремительно.

Мама развернулась и посмотрела на него в упор:

— А разве это не входило в чьи-то чертовы обязанности — предвидеть?

— А как это возможно? — Он широко развел руки. — В прошлом году, когда де Голль предоставил независимость всем французским колониям, бельгийцы уверяли, будто к нам это не имеет никакого отношения! Никто даже не переправился на пароме в Браззавиль, чтобы присутствовать на церемонии. Бельгийцы продолжали твердить о правлении отеческой рукой.

— Отеческой рукой? Вот как вы это называете! — Она покачала головой. — Использование этих людей в качестве рабов на своих каучуковых плантациях, в рудниках и бог знает где еще! Слышали, что тут происходит, Фрэнк, считаете, мы такие уж простаки? Да даже тут, в деревне, есть люди, рассказывающие такое, от чего волосы дыбом встают. Одному старику отрубили руку в Кокилхатвиле, и он убежал оттуда, истекая кровью!

Папа метнул в нее взгляд.

— Да брось, Натан. Я говорила с их женами. — Мама посмотрела на миссис Картофельная Голова, которая хранила молчание.

— Мы ведь тогда понятия не имели. — Теперь она говорила тихо, будто только сейчас осмыслила все в целом. — Ваш король Бодуэн живет за счет богатств этой земли, вот что он делает, и предоставляет нищим врачам-миссионерам и таким бескорыстным самоотверженным людям, как мой муж, заботиться о простейших нуждах ее народа. И это называется отеческим правлением? Черт подери! И при этом он не ожидал беды?

Она переводила взгляд с мистера Андердауна на папу, как нервничающий ребенок, не знающий точно, от кого из двоих мужчин ждать взбучки.

Мистер Андердаун воззрился на маму так, будто не понимал, откуда вдруг она тут появилась, — вроде того мальчика-слуги, не знавшего, откуда взялся сахар у него за пазухой. Ну и ну! Меня это нервировало. Всех взрослых в комнате, включая мою маму, Гневную леди, и миссис Андердаун, которая постоянно терла затылок и поводила подбородком из стороны в сторону, можно было принять за пациентов психатрической клиники. Но только не папу, хотя он-то действительно спятил.

Преподобный Андердаун выкинул вперед кулак, и мама отпрянула. Однако он вовсе не целился в нее. Просто хотел, чтобы они полюбовались его рукой.

— Вот — отношение Бельгии к своему Конго, — заявил он. — Смотрите! Сильная рука, крепко сжатая. Никто не предвидел такого бунта.

Мама решительно вышла из комнаты через заднюю дверь и направилась в кухню. Никто не проронил ни слова. Через минуту она вернулась, видимо, вспомнив, что здесь не ходит автобус «Грейхаунд» до Атланты.

— Что он хочет сказать? — обратилась она к миссис Андердаун. — Что не будет никакого перехода? Промежуточного периода… не знаю… временного правления для подготовки правительственных чиновников? Просто — бух! — бельгийцы уйдут, и конголезцам придется самим всем управлять?

Никто ей не ответил, и я испугалась, что мама снова начнет ругать бельгийского короля или расплачется. Неловко. Однако она не сделала ни того, ни другого. Мама подергала себя за волосы, а потом попробовала новую, усовершенствованную версию голоса «давайте выясним все начистоту».

— Фрэнк, Джанна, ни один из этих людей не ходил в колледж и не ездил за границу, чтобы изучать искусство управления. Это нам сообщил Анатоль. И вы говорите, что однажды их оставят самих руководить школами, службами и государственными учреждениями? Армией? Как насчет армии, Фрэнк?

Преподобный Андердаун покачал головой:

— Я не могу вам сказать — как, Орлеанна. Говорю лишь то, что знаю.

Домой, домой, домой, домой, — мысленно твердила я. Если проблема настолько серьезна, то нам надо просто возвращаться домой. Мы можем сесть на этот самолет завтра и улететь отсюда прочь, если только папа так решит.

Отец подошел к двери и остановился, глядя на веранду. Я вздрогнула, одновременно и надеясь и страшась, что он прочитает мои мысли. Но он не смотрел на нас. Отец смотрел мимо, демонстративно повернувшись спиной к Андердаунам и маме. Я съежилась в гамаке и сделала вид, будто изучаю лунки у себя на ногтях, папа между тем обращался к обширному пространству, расстилавшемуся перед ним.

— В этой благословенной стране нет ни одного телевизора, — воззвал он к пальмам. — Радиоприемников — может, один на сто тысяч жителей. Никаких телефонов. Газет — кот наплакал, и грамотных людей столько же. Они узнаю́т вечерние новости по бою соседских барабанов.

Это было правдой. Почти каждую ночь мы слышали бой барабанов, которые Нельсон называл «говорящими», из соседней деревни. Но что можно сообщить с помощью барабанов, будь они прокляты? Меньше, чем через громкоговорители, какими пользуются в армии.

— Выборы, — продолжил папа. — Фрэнк, вы меня удивляете. Дрожите от страха из-за детских сказок. Да откройте же глаза. Эти люди не могут даже прочитать простой лозунг: «Голосуйте за меня! Долой черную работу для белого человека! Все на выборы!» Да кто здесь вообще знает, что происходит?

Ему никто не отвечал. Мы, девочки, и звука не проронили, как те пальмы, к которым отец обращался, ведь он говорил с мамой и Андердаунами, а не с нами. Я лишь хорошо понимала, что́ они чувствуют, невольно оказавшись на экзамене у папы.

— Двести разных языков, на которых общаются в этой так называемой стране, придуманной бельгийцами в своих кабинетах! С таким же успехом можно поместить в один загон овец, волков и цыплят и велеть им жить по законам братства. — Отец повернулся к присутствующим и неожиданно превратился в проповедника. — Фрэнк, это не нация, а Вавилонская башня, и в ней не может быть никаких выборов. Если этих людей вообще возможно объединить, то единственно как агнцев Божиих в чистосердечной любви к Христу. Ничто иное не продвинет их вперед. Ни политика, ни стремление к свободе — у них нет для этого ни воли, ни разума. Понимаю, вы стараетесь донести до нас то, что слышали, однако, поверьте мне, Фрэнк, я знаю то, что вижу.

Впервые с тех пор, как было покончено с темой противомалярийных пилюль, заговорила миссис Картофельная Голова:

— Орлеанна, единственное, зачем мы действительно приехали, это сказать вам, чтобы вы начинали планировать свой отъезд. Вы собирались пробыть здесь до пятнадцатого июня, но мы вынуждены отправить вас домой раньше.

Боже, при этих словах мое сердце исполнило чечетку. Домой!

Если было что-то, чего папа терпеть не мог, так это когда ему указывали, что делать.

— Мой контракт заканчивается в июне, — объявил он к сведению всех, кого это касалось. — И мы останемся тут до конца июля, чтобы встретить преподобного и миссис Майнор, когда они прибудут. Я не сомневаюсь, что христианская благотворительная помощь будет поступать из Америки независимо от того, какие проблемы возникнут перед отеческим правлением Бельгии.

— Натан, Майноры… — начал Фрэнк, но папа решительно перебил его и продолжил:

— Скажу без ложной скромности, мне удалось достичь здесь кое-каких результатов, похожих на чудо, и сделал я это в одиночку. Помощь со стороны меня не волнует. Я не могу рисковать утратить достигнутое, сбежав, как трус, прежде чем должным образом свершится переход!

Хотелось бы мне знать, когда этот переход свершится. Через неделю? Через месяц? До июля еще почти полгода!

— Фрэнк, Джанна, — испуганно произнесла мама. — Я со своей стороны… — Голос у нее сорвался. — Ради девочек, я бы хотела…

— Чего бы ты хотела, Орлеанна? — Отец по-прежнему стоял в дверях, и мы видели его лицо. Его выражение напоминало выражение лица злобного мальчишки, намеревавшегося разбить кукол кирпичом. — Что такое ты собиралась сказать?

Миссис Андердаун бросала на мужа тревожные взгляды, словно вопрошая: «Боже, что же будет дальше?»

— Натан, вероятно, никакого перехода не будет, — нервно возразил мистер Андердаун. Папино имя он произнес так, как рявкают на разбушевавшегося пса, желая его приструнить. — Майноры, по нашему совету, отказались от контракта. Полагаю, эта миссия снова заработает нескоро.

Папа стоял, уставившись на деревья так, будто не слышал ни своей бедной испуганной жены, ни всего того, что ему сообщили. Он скорее предпочтет, чтобы мы погибли один за другим, чем послушается кого-нибудь, кроме себя. Пройдут годы, прежде чем сюда пришлют кого-нибудь другого, думала я. Годы! Господи, сделай так, чтобы дерево упало на него и размозжило ему голову! Позволь нам убраться отсюда прямо сейчас!

Миссис Андердаун услужливо поддержала мужа:

— Мы сами готовимся к отъезду.

— Да-да, — подхватил тот. — Пакуем вещи. Много лет мы называли Конго своим домом, как вы знаете, но возникла чрезвычайная ситуация. Натан, похоже, вы не отдаете себе отчета в том, насколько все серьезно. Видимо, посольство эвакуируется из Леопольдвиля.

— Я все прекрасно понимаю, — ответил папа, неожиданно поворачиваясь к нему лицом.

В своих защитных брюках и белой рубашке с закатанными рукавами, он напоминал обычного трудягу, но вот он воздел руку над головой, как делал это в церкви, чтобы произнести благословение.

— Одному Богу ведомо, когда придет утешение. Но Он точно знает. И Его милостью мы будем продолжать свое служение.

Ада

«Как много зависит от красной тачки, от капель дождя на колесах и белых цыплят у сарая». Вот и все стихотворение, оно написано врачом-педиатром Уильямом К. Уильямсом. Белых цыплят у сарая от капель дождя на колесах красной тачки от как много зависит. Красной от! Много зависит! Как!

Мне особенно нравится имя, туда-сюда: Уильям К. Уильямс. Он написал это стихотворение, ожидая смерти ребенка. Я хотела бы стать врачом-поэтом, если случайно доживу до зрелого возраста. Впрочем, я никогда не представляла себя взрослой женщиной, а в нынешней ситуации это вообще напрасная трата воображения. Но если бы я была врачом-поэтом, то все дни напролет проводила бы с людьми, которые не пробегали бы мимо меня, а потом отправлялась домой и писала что хотела об их внутренностях.

Мы ждем, что случится дальше. Здесь, в Киланге, ожидание смерти ребенка не подходит для написания стихотворения: недостаточно времени. Почти каждый день — новые похороны. Паскаль больше не приходит поиграть, потому что его старший брат умер и он нужен дома. Мама Мванза, не имеющая никакой поддержки, потеряла двоих младших. Раньше нас удивляло, что у всех так много детей — шесть, восемь, девять… Но сейчас вдруг стало ясно, что ни у кого их не достаточно. Они заворачивают маленькие тельца в несколько слоев ткани, как большие головки козьего сыра, и выставляют перед домом под погребальной аркой, сплетенной из пальмовых ветвей и цветов плюмерии, источающих тяжелый сладкий запах. Матери ползут на коленях. Они долго пронзительно кричат и с подвыванием поют высокими дрожащими голосами песни, похожие на плач умирающих от голода детей. Слезы текут у них по щекам, и они простирают руки к своему умершему ребенку, однако не дотягиваются до него. Потом мужчины уносят тело в гамаке, закрепленном на двух шестах. Женщины следуют за ними, продолжая выть и простирать руки. Они проходят мимо нашего дома дальше — в лес. Папа запрещает нам смотреть на это. Его мало интересуют трупы — только неспасенные души. По большому счету там, на небесах, каждая из них — очко не в его пользу.

Если верить моим учителям из воскресной баптистской школы, ребенок не попадет в рай только потому, что родился в Конго, а не, например, на севере Джорджии, где он мог бы регулярно посещать церковь. Это было камнем преткновения и на моем собственном хромом пути к спасению: допуск в рай зависит от того, какой жребий выпал тебе при рождении. В пятилетнем возрасте в воскресной школе я подняла здоровую левую руку и, исчерпав месячный запас слов, задала этот вопрос мисс Бетти Нейджи. Родиться в непосредственной близости от священника, как я полагала, — счастливый случай. Неужели Господь Бог спасает души вот так, наугад? Он обрекает многих детей на вечные муки лишь потому, что они родились язычниками, и вознаграждает других за привилегию, какой они ничем не заслужили? Я ожидала, что Лия и другие ученики ухватятся за данный очевидный вопрос и поддержат его бурным потоком слов. К моему разочарованию, они этого не сделали. Даже моя сестра-близняшка, а она уж точно должна знать, что такое незаслуженная привилегия. Это было до того, как нас с Лией признали способными, я тогда еще была Бессловесной Адой. Тупой, покрытой сыпью, объектом привычных насмешек и частых ударов наперстком по голове. Мисс Бетти отправила меня в угол до конца урока — молиться о своей собственной душе, стоя коленями на жестких крупинках риса. Встав наконец с колен, в которые вре́зались острые рисинки, я, к удивлению, осознала, что больше не верю в Бога. Другие дети, судя по всему, продолжали верить. Когда я хромала на свое место, они отводили взгляды от испещренных точками колен грешницы. Как они могли даже не задумываться о дарованной им благодати? Увы, мне не хватало их уверенности. Я потратила больше времени, чем средний ребенок, размышляя о несчастливых случайностях рождения.

С того дня я перестала повторять как попугай слова «О Господи!», «Любовь Божия» и начала произносить на своем обратном языке: «Идопс ого!», «Я и жоб вобюл».

Теперь я нашла язык, даже более циничный, чем мой обратный: в Киланге слово «нзоло» употребляется минимум в трех разных смыслах. Оно означает: самый любимый. Или: толстая желтая личинка, которую ценят в качестве приманки. Или: разновидность карликовой картошки, иногда ее продают на базаре гроздьями, и картофелинки свисают с корней, как узелки на веревках. Так что же мы имеем в виду, когда во всю мощь своих легких поем в церкви: «Папа Нзоло!» К кому взываем?

Думаю, к богу карликовых картофелин. Тому, другому «Самому Любимому», живущему на севере Джорджии, похоже, нет дела до килангских детей. Они умирают. Умирают от какакака — болезни, которая превращает тела в маленькие черные кувшинчики, опрокидывает их и выливает все жидкое содержимое. Проливные дожди разносят болезнь по ручьям и рекам. Каждый человек в этой деревне, как мы выяснили со временем, знает о гигиене больше, чем мы. Когда мы стирали или плавали в речке, необходимо было соблюдать правила: стирать только ниже по течению, там, где лесной ручей впадает в крокодиловую реку. Купаться на середине потока. Воду для питья брать выше деревни по течению. В Киланге это облечено в форму религиозных обрядов, это их крещение и причастие. Даже испражнение регулируется африканскими богами, позволяющими делать это в кустах, которые папа Кувудунду освятил для данной цели, — и не сомневайтесь, он выбрал для этого места, наиболее удаленные от тех, где берут питьевую воду. Наша уборная находилась на нейтральной территории, но что касается купания и стирки, то мы долго оставались в неведении. Надругались над старыми божествами всеми возможными способами. Мы поем: «Папа Нзоло!», а я думаю: интересно, какие еще новые, отвратительные грехи мы совершаем каждый день, высоко держа голову в своем святом невежестве, грехи, от каких наши соседи ахают, прикрывая рты руками.

Нельсон полагает, что именно из-за оскорблений, нанесенных нами местным богам, дожди в этом сезоне проливные. О, они льют такими потоками, что сам Ной пришел бы в ужас. Этот сезон дождей нарушил все правила. Он наступил так рано и продолжался так долго, что маниоковые грядки размыло, клубни сгнили, и ливни принесли какакака. Даже если все испражняются в правильном месте, есть же деревни выше нас по течению. Вдоль реки у каждой деревни — сосед, расположенный выше. И последний станет первым.

Теперь грозы прекратились. Похороны иссякают так же медленно, как высыхают лужи. Метусела сидит, жалкий, на своем авокадовом дереве, стреляя глазами туда-сюда, не готовый к новому сезону ошеломляющей свободы. «Бето нки тутуасала? — бормочет он голосом мамы Татабы. — Что мы делаем?» Это вопрос, который мог бы задать любой из нас. В воцарившемся странном молчании наша семья не знает, что ей делать.

Остальные выглядят обезумевшими и деловыми одновременно, как насекомые, вылетающие из укрытия после грозы. Женщины выколачивают сизалевые матрасы и заново засаживают поля, не переставая горевать об умерших детях. Анатоль обходит дома один за другим, выражая соболезнования родителям своих утраченных учеников. Я заметила, что он также готовит их к предстоящим выборам и независимости. Это будут «кухонные выборы»: поскольку никто не умеет читать, каждого кандидата станет символизировать какой-нибудь предмет. Претенденты благоразумно предпочли представиться с помощью подручных вещей — нож, бутылка, спички, котелок. Анатоль выставил перед школой глиняные сосуды, а рядом, соответственно, выложил нож, спички или бутылку. В день выборов каждый житель Киланги должен будет бросить свой камешек в один из сосудов. Женщины твердят мужьям: нож! Или: бутылка! Не забудь, что я тебе говорила! Мужчины, обладающие избирательным правом, кажутся наименее заинтересованными. Старики твердят: независимость — это для молодых, и, вероятно, они правы. Детям это вовсе по фигу, они тренируются бросать камешки в сосуды через двор. Каждый вечер Анатоль собирает и выбрасывает их. Вздыхает, глядя на камешки, упавшие на землю в виде новых созвездий, — воображаемые голоса детей. В конце дня выборов сыновья папы Нду ссыплют камешки в мешки, поместив в каждый соответствующий данному кандидату символ — нож, бутылку, спички, — и отвезут мешки на каноэ вверх по реке в Баннингвиль. В этот день камешки со всего Конго будут путешествовать по рекам. Словно земля сдвинется с места. Выдолбленное каноэ кажется слишком хрупким, чтобы переносить такую тяжесть.

Турлекса Неби, Ибен Аксельрут, тоже путешествует. Он времени зря не теряет. Каждый день совершает столько рейсов, сколько успевает, вверх вдоль реки Куилу, куда бы она там ни текла на юг. Катанга и Касаи, говорит его рация. Туда, где рудники. Здесь, в деревне, он останавливается раз в неделю ровно на столько, сколько нужно, чтобы заплатить женщинам за маниок и бананы такую ерунду, что они воют, как плакальщицы на похоронах, ему вслед, и улетает снова, увозя все, что может набить в свой мешок, — пока не поздно. У бельгийцев и американцев, управляющих каучуковыми плантациями и медными рудниками, мешки, полагаю, больше.

Врач-поэт нашей деревни — нганга Кувудунду. Папа называет его «крепким орешком», такой, мол, расколоть трудно. Нганга Кувудунду сочиняет поэмы только для нас. Как много зависит от косточек белого цыпленка в калебасе, оставленной в дождевой луже перед нашей дверью.

Я видела, как он ее там оставлял. Я как раз смотрела в окно, он обернулся и уставился мне в лицо. Я заметила в его глазах доброту и поверила, что он действительно хочет нас защитить от рассерженных богов и нашей собственной глупости, прогнав отсюда.

Бонго Банго Бинго. Такую историю про Конго рассказывают теперь в Америке: сказку о каннибалах. Слышала я подобные истории: тоскливый взгляд сверху на голодного; голодный взгляд сверху на умирающего с голода. Виноватый винит пострадавшего. Сомнительные праведники рассуждают о каннибалах, гнусных про́клятых грешниках. От этого все чувствуют себя лучше. Вот Хрущев танцует с туземцем — пожирателем людей — и учит его ненавидеть американцев и бельгийцев. Это должно быть правдой, иначе откуда бедным конголезцам узнать, за что им ненавидеть американцев и бельгийцев? В конце концов, у нас ведь белая кожа. Мы едим их еду в своем большом доме и бросаем им кости, которые падают в траву как попало, и по их расположению можно предсказать наше будущее. Зачем вообще конголезцам знать нашу судьбу? В конце концов, это мы предложили им скармливать своих детей крокодилам, чтобы они познали Царство Божие, его власть и славу.

Все американцы знают, как выглядит конголезец. Танцующие кости, обтянутые кожей, губы, вывернутые, как устричные раковины, — никчемный человек с бедренной костью в волосах.

Нганга Кувудунду, в белом, без кости в волосах, стоит на краю нашего двора. Одиннадцатипалый. Он снова и снова повторяет окончание своего имени — слово «дунду». Дунду — разновидность антилопы. Или это небольшое растение рода верониковых. Или холм. Или цена, которую надо заплатить. Много зависит от интонации. Одно из этих значений — то, что ждет нашу семью. Однако нашим баптистским ушам из Джорджии этого не уловить.

Рахиль

Папа улетел с Ибеном Аксельрутом в Стэнливиль, вероятно, для того же, для чего медведь переходит через гору. Единственное, что он смог увидеть, это другая сторона Конго. Второй причиной его путешествия были пилюли хинина, которые у нас должны были вот-вот закончиться, какая неприятность. У хинина отвратительный вкус. А вдруг из-за него возникнут проблемы с волосами? Я случайно узнала, что Руфь-Майя все это время их не глотала: однажды заметила, как она засовывает пилюлю глубоко за щеку, за последний зуб, чтобы ее не было видно, когда мама велит открыть широко рот и проверяет, проглотили ли мы лекарство. Потом Руфь-Майя выплевывает ее в ладошку и прилепляет к стене за своей койкой. Я-то глотаю. Не хватает мне еще вернуться домой с какой-нибудь мерзкой болезнью. Мои «сладкие шестнадцать» наступили, а меня ни разу по-настоящему не поцеловали, это плохо, но быть еще и Тифозной Мэри[49] — это уж слишком, прости, Господи!

Папа злится на Андердаунов. Обычно они каждый месяц присылают минимум того, что считают необходимым для нас (поверьте, совсем немного), но на сей раз прислали только письмо: «Готовьтесь к отъезду. Прилагаем особый план вашей эвакуации, назначенной на 28 июня. Мы покидаем Леопольдвиль на следующей неделе и устроили так, чтобы ваша семья летела вместе с нами до Бельгии».

Конец? Семья Прайсов жила с тех пор долго и счастливо? Не тут-то было! Папа одержим идеей остаться тут навсегда. Мама тщетно пытается объяснить ему, что он подвергает опасности жизни своих детей, но отец даже к собственной жене прислушаться не желает, что уж говорить о старшей дочери. Я вопила и пинала ногами мебель, пока от стола не отлетела ножка, устраивала такие истерики, что было, наверное, слышно аж в Египте. Ну что еще может сделать девочка? Оставаться здесь? Когда остальные сматываются домой, прыгают там от радости, как кролики, и пьют колу? Это вопрос жизненной справедливости.

Из Стэнливиля папа вернулся со вставшими дыбом волосами от последних новостей. Как я поняла, они провели-таки выборы и победил человек по имени Патрис, если вы можете в это поверить. Патрис Лумумба. Папа сообщил, что у партии Лумумбы тридцать пять из сотни мест в новом парламенте, и этим он обязан своему естественному, животному магнетизму. А также многочисленности населения его родного города. Это напоминало выборы ученического совета в старшей школе Вифлеема, где побеждал тот, у кого больше друзей. У дочери священника никакого шанса не было. Сколько ни флиртуй, ни притворяйся своей в доску, ни задирай юбку до пояса, они все равно будут считать тебя L-7[50]. Занудой, иными словами. Вот и попробуйте найти себе парня в подобных обстоятельствах. Поверьте, ваши шансы равны нулю.

Итак, мистер Патрис Лумумба теперь будет премьер-министром Конго, и это будет уже не Бельгийское Конго, а Республика Конго. И что, думаете, кто-нибудь в унылом месте, где мы живем, это заметит? Ну да, конечно, им всем придется поменять свои водительские удостоверения. В двухмиллионном году, когда они проложат сюда хотя одну дорогу и у кого-нибудь появится машина.

— А он действительно коммунист, как говорят? — спросила мама.

— Да вроде не то чтобы очень, — ответил папа. Это было единственное миссисипское выражение, которое он перенял у мамы. Мы, например, спрашивали: «Ты погладила мое льняное платье, как я просила?», и она могла ответить: «Да вроде не то чтобы очень». Там, дома, мама бывала самоуверенной. Когда папы не было поблизости.

Отец сказал, что слышал выступление будущего премьер-министра Лумумбы по радио из какой-то цирюльни в Стэнливиле, и тот говорил о политике нейтралитета и африканском единстве. Он считает, что теперь Патрис Лумумба и другие избранные конголезцы пытаются определить, что было раньше, курица или яйцо, намереваясь создать правительство, которое станут поддерживать все в парламенте. Но беда в том, что они по-прежнему больше преданы своим племенам и их вождям. Представляю этот парламент: в изнурительной жаре сотня пап Нду в остроконечных шляпах и очках без стекол отгоняют мух волшебными скипетрами со звериными хвостами на конце и притворяются, будто не видят друг друга. Не исключено, что им понадобится сто лет только для того, чтобы решить, кто где должен сидеть. С меня хватит. Единственное, чего я хочу, это убраться отсюда домой и начать выскребать из своей кожи въевшуюся в нее конголезскую грязь.

Руфь-Майя

Маме нужно быстро набраться сил. После того как папа с Лией улетели на самолете, она легла в кровать и не вставала.

Это был самолет не мистера Аксельрута, который прилетает и улетает, когда хочет, а другой, такой же маленький, только желтый. Пилот был в белой рубашке, и от его волос пахло «Виталисом». А сам он пах чистотой. У него была жвачка «Эксперимент», и он дал мне одну пластиночку. Пилот был белым и говорил по-французски. Иногда люди говорят на этом языке, не знаю почему. Мы все надели туфли и вышли смотреть, как приземляется самолет. Мне приходится носить белые детские туфли, хотя я уже не маленький ребенок. Когда вырасту, мама все равно будет хранить эти туфли. Она закажет их из коричневого блестящего металла и будет держать на столе, там, в Джорджии, рядом с моей детской фотографией. Мама так поступала со всеми туфельками, даже с Адиными, неважно, что она одноногая; ее другая туфля завернута мыском кверху и стаптывается. Даже эту стоптанную сбоку туфлю мама сделала из металла и сохранила. Мои она тоже сбережет.

Мама объяснила, что этот самолет — специальный, его наняли Андердауны, чтобы забрать все вещи, которые мы должны взять с собой, и нас. Однако папа не разрешил. В самолет сели он и Лия, и они ничего с собой не взяли, поскольку собираются вернуться. Рахиль нагрубила ему и попыталась влезть в самолет со своими вещами! Отец ее оттолкнул. А она бросила вещи на землю и заявила: ну и ладно, тогда я утоплюсь в реке, но мы знали, что она этого не сделает. Рахиль не захочет так пачкаться.

А Ады там не было, она осталась дома. Только мы с мамой стояли на поле и смотрели, как улетает самолет. Мама даже рукой не помахала. Лицо у нее делалось все более мрачным, а когда самолет исчез из виду, она пошла в дом и легла на кровать. Хотя было утро, а не вечер. И даже не время дневного сна.

Я сказала Рахили и Аде, что мы должны достать для мамы «Севен ап». Еще дома Рахиль слышала по радио рекламу, что «если человек устал, выдохся и ему требуется и-о-ни-зация, „Севен ап“ является величайшим открытием для быстрого восстановления сил. От двух до шести минут понадобится, чтобы почувствовать себя новеньким».

Однако прошел день, стемнело, а мама совсем не почувствовала себя новенькой. Рахиль не пожелала разговаривать со мной про «Севен ап». Она постоянно сидит на крыльце и смотрит на дырку в небе, через которую улетел самолет. А Ада вообще молчит, потому что она такая и есть. Нельсон приготовил нам обед, но он незаметно шныряет по дому, как человек, который попал в разгар драки и не желает в ней участвовать. В общем, в доме совсем тихо. Я попробовала поиграть, но мне не захотелось. Тогда я направилась в дом и взяла мамину руку, но рука опустилась. Я забралась в кровать и легла рядом с мамой, и теперь нас стало двое таких, которые не хотели вставать.

Лия

Мы с папой все решили. Он позволил мне полететь с ним в Леопольдвиль, где мы увидели, как творится история. Наблюдали церемонию провозглашения независимости с гигантской ржавой баржи, привязанной у берега реки Конго. На барже было столько толкающихся и извивающихся людей, что миссис Андердаун сказала: как бы нам всем не пойти ко дну вроде «Титаника». Событие было столь важным, что на нем должен был присутствовать сам король Бельгии Бодуэн. Знаю, это ребячество, но я очень разволновалась, когда она мне это сообщила. Я представляла его в короне и алой мантии, отороченной горностаями, как веселого короля дедушку Коля[51]. Однако все белые люди, сидевшие на сцене, были одеты одинаково, в белые мундиры с эполетами, ремнями, шпагами и в белые плоские фуражки. Ни одной короны. Пока они ожидали своей очереди выступать, по подмышкам их кителей расползались пятна пота. И когда все закончилось, я даже не поняла, кто из них был королем.

Большинство выступавших рассказывали о славных временах предыдущего короля, Леопольда, который первым сделал Конго таким, какое оно сейчас. Поскольку в основном они говорили по-французски, миссис Андердаун коротко переводила мне, крепко держа меня за руку. Я не возражала, что она держала меня за руку, я одного с ней роста, и вид у меня не такой перепуганный, но мы могли потерять друг друга в этой толпе. А папа никогда не взял бы меня за руку — это не в его духе. Миссис Андердаун назвала меня бедным потерянным ягненком. Она поверить не могла, когда мы с папой появились без остальных. У нее челюсть отвисла до самой груди. Позднее, когда мы остались одни, она заметила, что, по ее мнению, отец не в своем уме, поскольку не думает о своих несчастных детях. А я заявила, что мой папа знает, что́ лучше перед Господом и наша привилегия — служить Ему. Ну, это ее просто изумило. Она тихоня, я не уважаю ее. Завтра они улетают в Бельгию, а мы отправляемся обратно в Килангу держать оборону, пока не приедет другая семья. Таков папин план. Преподобный Андердаун притворяется, будто не злится на нас.

После того как король и остальные произнесли речи, они торжественно ввели Патриса Лумумбу в должность премьер-министра. Вот его я точно вычислила. Он был худой, видный мужчина, носивший настоящие очки и маленькую бородку клинышком. Когда он встал, чтобы произнести речь, присутствующие замолчали. Во внезапно наступившей тишине было слышно, как река Конго плещет о берег. Казалось, даже птиц оторопь взяла. Патрис Лумумба поднял левую руку и словно сразу вырос дюймов на десять. Темные глаза сверкали белками. Улыбка у него была треугольная, как борода: кончики губ подняты кверху, а середина опущена. Я отчетливо видела его лицо, хотя мы и стояли далеко.

— Дамы и господа конголезцы, — сказал он, — которые боролись за победившую сегодня независимость, приветствую вас! — Толпа взорвалась радостными криками. — Je vous salue! Je vous salue encore![52]

Патрис Лумумба просил нас сохранить в своих сердцах этот день, 30 июня 1960 года, навсегда и рассказать своим детям о его значении. Я не сомневалась, что собравшиеся на барже и на забитых людьми берегах реки сделают то, к чему он их призвал. Даже я, если у меня когда-нибудь будут дети. Стоило ему на секунду замолчать, чтобы перевести дыхание, люди разражались громкими криками и махали руками.

Сначала он говорил о «нашем равном партнере» Бельгии. Потом перешел к другим темам, отчего миссис Андердаун занервничала.

— На нашу долю выпало восемьдесят лет колониального правления, — перевела она и замолчала. Отпустив мою руку, она вытерла ладонь о брюки и снова взяла меня за руку.

— Что он говорит? — поторопила я ее, мне не хотелось упустить ни слова из того, что произнес Патрис Лумумба. Глаза у него горели. Я видела такие же у проповедников на молельных бдениях секты возрожденцев, когда в их взлетавших к небу голосах сливались благодать и гнев. Люди ликовали.

— Он говорит, что мы разорили их землю и использовали негров как рабов, пока могли делать это безнаказанно.

— Мы это действительно делали?

— Ну… Если иметь в виду бельгийцев в целом. Его разозлило то, что́ здесь говорили о короле Леопольде, который был дурным человеком, должна признать.

— О! — выдохнула я и прищурилась, чтобы лучше разглядеть Патриса Лумумбу. Я пыталась понять его слова и завидовала Аде, которой языки давались легче, чем завязывание шнурков. Надо было мне усерднее учить французский.

— Мы видели в городах les maisons magnifiques[53] для белых и разрушающиеся лачуги для негров.

— Ага, это я поняла без перевода! И он был прав, я сама это наблюдала, когда мы приехали к Андердаунам.

Леопольдвиль — симпатичный маленький город роскошных домов для белых, с окружающими их верандами и утопающими в цветах дворами. Домов, выстроенных вдоль красивых асфальтированных улиц, но дальше, на многие-многие мили — ничего, кроме захудалых хибар для конголезцев. Они строили свои жилища из досок или жестяных листов — из того, что могли найти. Папа объяснил, что это дело рук бельгийцев, американцы никогда бы не допустили подобного неравенства. Он считает, что после провозглашения независимости американцы будут оказывать поддержку, чтобы помочь им построить лучшие дома. В доме Андердаунов были мягкие красные персидские ковры, одинаковые стулья и оттоманки, даже радио. У миссис Андердаун был настоящий фарфоровый чайный сервиз, стоявший в серванте из темного дерева. Вчера вечером я видела, как она тщательно упаковывала хрупкие чашки и горевала о тех вещах, которые придется оставить, и о том, что они достанутся бог весть кому. За ужином мальчик-слуга приносил блюдо за блюдом, пока я не почувствовала, что сейчас лопну: настоящее мясо, оранжевый сыр в красной восковой оболочке, желтую консервированную спаржу. После наших бесконечных фуфу, хлеба, картофельных шариков и сухого молока — слишком много вкуса и цвета для меня. Я жевала и глотала медленно, мне было худо. А в заключение — французское шоколадное печенье! Двое стриженных «ёжиком» сыновей Андердаунов, с фигурами, как у взрослых мужчин, схватили по пригоршне печенья и выскочили из-за стола. Я взяла только одно, но не могла заставить себя съесть его, хотя очень хотела. Тощий мальчишка-слуга, потевший в своем наглаженном белом фартуке, метался, принося нам новые и новые яства. Я вспомнила про килограмм сахара, который он пытался спрятать за пазухой. Имея столько всего, почему миссис Андердаун просто не отдала ему этот сахар? Она что, собирается свой сахар увезти с собой в Бельгию?

Завтра миссис Андердаун улетит, а я останусь здесь, думала я, стоя на барже, привязанной к берегу реки Конго, и наблюдая за тем, как творится история. Под босыми ногами людей, находившихся там вместе с нами, прошмыгнула крыса, но никто не обратил на нее внимания. Все ликовали. Патрис Лумумба замолчал на несколько секунд, чтобы снять очки и промокнуть лоб белым носовым платком. Он, в темном костюме, не потел так, как белые мужчины в белых мундирах, однако лицо и у него блестело.

— Расскажите мне, о чем он говорит, — попросила я. — Я в учебнике французского дошла еще до прошедшего совершенного времени.

Замявшись, миссис Андердаун перевела мне несколько предложений. Остальное начало́ доходить до меня вспышками, как будто Патрису Лумумбе была ниспослана способность говорить на неведомом языке, а моим ушам — такая же милость понимать его.

— Братья мои, — произнес он, — телами и сердцами мы испытали страдания колониального угнетения. Вместе мы будем создавать страну справедливости и мира, процветания и величия. Покажем всему миру, чего может достичь homme noir[54], когда трудится ради свободы. Мы сделаем Конго сердцем света для всей Африки.

Я едва не оглохла от поднявшегося рева.

Ада

Орепе онсарк ондо. Как много зависит от одного красного пера, которое я увидела, выйдя из уборной.

Раннее утро. Петушино-красное небо, туманный воздух. Длинные тени будто разрезают дорогу, ведущую в никуда. День независимости. 30 июня.

Интересно, знает ли здесь кто-нибудь про новую свободу? Эти женщины в длинных обмотанных вокруг пояса тряпках, сидящие на корточках, широко разведя колени, и бросающие пригоршни перцев и маленьких картофелин в шипящие сковороды, стоящие на огне? Дети, испражняющиеся в кустах обильно или слабо, в зависимости от состояния своего здоровья? Одно красное перо в честь торжества. Никто, кроме меня, его пока не видел.

Когда поэтесса Эмили Дикинсон пишет: «Надежда — нечто с перьями», я всегда представляю круглый предмет — мяч, в который я никогда не смогу играть, — утыканный перьями, как мандариновое саше с красными перышками. Я рисовала ее много раз — Надежду! — задаваясь вопросом: как я, однорукая, сумею поймать ее, если она спустится ко мне с неба? И вот она спустилась, и частичка ее лежит возле нашей уборной — одно красное перо. В честь праздника я наклонилась, чтобы поднять его.

Во влажной траве я заметила еще один красный лучик и протянула руку за ним. Так, следуя от одного к другому, я находила красное, а потом серое: растопыренные, как пальцы, пучки длинных перьев с остатками хрящей и кожи. Пушистые бледные перышки с грудки хохлатыми холмиками. Метусела.

Наконец наступил День независимости для Метуселы и для Конго. Бог пернатых, избави меня от этого дня. После проведенной в клетке жизни, лишенной полета и правды, воцаряется свобода. После долгих лет медленного приготовления к безвинной смерти мир уже принадлежит им. Избави от хищников, которые разорвут меня, отдерут грудь от грудной кости.

Настигнутый виверрой, шпионящим, высматривающим, голодным, более сильным существом, Метусела освободился от своего плена. И вот что он оставил миру: серые и красные перья, разбросанные по влажной траве. Только это — и ничего больше; сердце-обличитель[55], обличитель хищника. Ничего из того, чему попугай научился в доме хозяина. Лишь перья, без мячика Надежды внутри. Перья — и ни единого слова.

Книга третья. Судьи

…и вы не вступайте в союз с жителями земли сей;

жертвенники их разрушьте…

…и будут они вам петлею, и боги их будут для вас сетью.

Книга Судей израилевых 2:2–3

Орлеанна Прайс

Остров Сандерлинг, Джорджия

Послушай меня, маленький зверек. Суди меня как хочешь, но сначала выслушай. Я — твоя мать. То, что с нами произошло, могло случиться где угодно, с любой матерью. Я не первая мать на земле, кому довелось увидеть свою дочь в чужой власти. Испокон веков были и вечно будут такие отцы, как Натан, которые просто не знают иного способа отношения к дочери, кроме как владение ею, как участком земли: обрабатывать ее, вспахивать, поливать ужасным ядом. Каким-то чудом это заставляет девочек расти. Они вытягиваются на бледных тонких стебельках своих желаний, как подсолнухи с тяжелыми головками. Ты можешь заслонять их телом и душой, стараясь впитать в себя этот ядовитый дождь, однако они все равно тянутся к отцу. Непрестанно склоняются к его свету.

Жена может мысленно поносить такого человека всеми проклятиями, какие знает. Но она не должна кидать в него камнями. Камень пролетит сквозь него и ударит ребенка, сотворенного его воображением, лишив глаза, языка или протянутой руки. Бесполезно. В этой борьбе у жены нет оружия. Существует множество законов природы и человеческих, однако они не на твоей стороне. Руки слабеют, в сердце остается пустота. Ты понимаешь, что та, кого любишь больше всего на свете, выросла из дьявольского семени. И это ты позволила ему посеять его.

Наконец наступает день, когда дочь может уйти от такого человека — если ей повезет. Его же жестокость обращается против него внутри нее, и она отвергает его и больше с ним не разговаривает. Вместо этого она начинает разговаривать с тобой, своей матерью, с возмущением требуя ответа: как ты могла ему позволять? Почему?

Существует много ответов. Все они безупречны, но недостаточно хороши.

Что я имела? Никаких денег, это уж точно. Ни влияния, ни друзей, к каким я могла бы обратиться, никакой возможности одолеть те силы, которые управляют нашими жизнями. История не нова: я была низшей силой.

Было еще кое-что, как ни ужасно в этом признаваться. Я привыкла считать, что Бог на его стороне. Наверное, это звучит безумно? Но я действительно в это верила. Боялась его больше, чем можно бояться просто мужчину. В нем я боялась Его, любила Его, служила Ему, зажимала руками уши, чтобы не слышать его слов, которые звенели у меня в голове, даже когда он находился далеко или спал. Бессонными ночами я обращалась за утешением к Библии, но получала то же самое. «Жене сказал: умножая умножу скорбь твою в беременности твоей; в болезни будешь рождать детей; и к мужу твоему влечение твое, и он будет господствовать над тобою»[56].

Боже! Если эта Библия короля Якова застанет тебя в неподходящем расположении духа, то может совершенно спокойно заставить тебя захотеть выпить яд.

Мое падение не было предопределено. Я росла, не ожидая ни похищения, ни спасения. В каком-то смысле у меня было счастливое детство. Мать умерла, когда я была еще довольно мала, и, конечно, лишенной матери девочке чего-то недоставало, но я считаю, что такая девочка обладает свободой, неведомой другим дочерям. Ее некому посвящать в женские особенности жизни, и звезда будущих возможностей продолжает подмигивать ей на горизонте.

Джексон, Миссисипи, во времена «Великой депрессии» мало чем отличался от Конго тридцать лет спустя, разве что в Джексоне мы знали людей, у которых всего было в избытке, и это поднимало бурю в душе́. В Киланге люди ничего не знали о том, что они могли бы иметь. Холодильник? Стиральная машина с сушкой? Скорее они представляли, что дерево вытащит корни из земли и отправится печь хлеб. Им и в голову не приходило жалеть себя. Только когда умирали дети, они выли и рыдали. Каждый испытывал бешеное чувство несправедливости, а в остальном были довольны судьбой.

Так же происходило и со мной в детстве, выпавшем на годы «Великой депрессии», я была так же наивна. Пока меня окружало лишь то, что было хорошо известно, я спокойно брала от жизни все то, что она могла мне предложить. Очень хорошенькая девочка, потом красивая девушка, я шла по жизни своей маленькой тропкой. Мой отец Бад Уортон был окулистом. Мы жили на окраине Джексона, в захудалом поселке, называвшемся Жемчужиной. Папа принимал пациентов в задней комнате, где стояли металлические шкафы со вложенными в ячейки линзами, которые позвякивали, как подвесные колокольчики, когда выдвигали или задвигали ящики. В передней части дома мы держали магазин. Приходилось, поскольку в тяжелые времена у людей резко «улучшается» зрение, во всяком случае, становится достаточно хорошим, чтобы не обращаться к окулисту. В этом магазине мы торговали продуктами, которые мои кузины привозили со своего огорода, а также галантереей и немного амуницией. В общем, со скрипом, перемогались. Жили мы наверху. Бывали моменты, когда нас там собиралось одиннадцать человек: кузины из округа Ноксаби, дядья, приезжавшие и уезжавшие в зависимости от времени сбора урожая, и моя старая тетушка Тесс. Она заменяла мне мать, если я нуждалась в матери. Тетушка Тесс любила повторять: «Милая, парад не парад, но когда идешь по улице, расправляй плечи и следи за походкой». И в это мы все верили.

Думаю, папа меня так и не простил за то, что позднее я присоединилась к баптистам доброй воли. Он не понимал, зачем человеку нужны иные доказательства Божьего промысла, чем то, какое мы находим, например, в мире тончайших кровеносных сосудов глазного яблока. В этом, да еще в хорошем цыпленке на воскресный обед. Отец выпивал и ругался, но отнюдь не так, чтобы это становилось проблемой. Он научил меня готовить, а в остальном давал полную свободу бегать и играть с кузинами. За пределами Жемчужины находился пустырь. Там, на болоте, мы обнаружили заросли плотоядной саррацении и, задрав платья, погрузившись коленями в жирную черную грязь, разглядывали эти растения, уткнувшись носами в их хищные губы и скармливая им пауков. Вот что я обожала, почти боготворила, в детстве больше всего: чудеса живой природы. Вскоре мы обнаружили целующихся мальчиков. А потом — шатры Возрождения.

Это и привело меня к Натану Прайсу. Мне было семнадцать лет, и я буквально фонтанировала счастьем. Держась за руки, мы, девчонки в тонких хлопчатобумажных платьях, шагали по улице, и все взоры были устремлены на нас. Отбросив назад волосы, мы прошли по центральному проходу между рядами складных стульев, позаимствованных в похоронном бюро, которое располагалось напротив шатра; шатер был заполнен людьми, явившимися на перекличку Господню. Мы отдались Иисусу своими вздымающимися от волнения не спасенными душами. Ну а почему бы и не Иисусу? Мы собирались примкнуть к ним ненадолго, считали, что в конце недели и Он пройдет мимо, как остальные.

Но когда шатер свернули, я осознала, что в мою жизнь вошел Натан Прайс, — молодой, красивый, рыжеволосый проповедник, набросившийся на мою невостребованную душу, как собака на кость. Он был уверен в себе больше, чем можно представить, имея в виду молодого человека, однако я сопротивлялась. Меня пугала его серьезность. Натан был веселым с пожилыми дамами в крепдешиновых платьях, похлопывал их по сгорбленным спинам, но со мной никогда не отклонялся от темы Бога, разве что при случае, касаясь рассуждений об аде.

Наши романтические отношения прокрались в мою жизнь незаметно, главным образом потому, что я их таковыми не воспринимала. Полагала, что Натан просто решительно настроен спасти меня. Он появлялся на нашей пыльной веранде, аккуратно сворачивал пиджак, клал его на диван-качалку, закатывал рукава рубашки и, пока я лущила бобы, читал мне из Псалтири и Второзакония. «… как же вы говорите душе моей: „улетай на гору вашу, как птица“?»[57] Слова были таинственными и прекрасными, и я слушала его. В предыдущий мой опыт общения с молодыми людьми входили разве что их богохульные выражения. А теперь передо мной был мужчина, с губ которого слетало: «Слова Господни — слова чистые, серебро, очищенное от земли в горниле, семь раз переплавленное»[58], «Он покоит меня на злачных пажитях»[59]. Как мне хотелось в эти злачные пажити! Я ощущала сладкий вкус пшеничного стебелька, сорванного и раскушенного моими зубами. Хотела лечь, безропотно подчинившись этим словам, и, встав, заговорить на новом языке. Поэтому я слушала Натана.

Как молодой честолюбивый проповедник-возрожденец, он должен был обслуживать три округа — Ранкин, Симпсон и Копиа, но вот что я вам скажу: тем летом в Жемчужине было спасено столько душ, что Господь, наверное, не знал, что с ними делать. Натан почти не пропускал воскресных обедов с цыпленком в нашем доме. Вскоре тетушка Тесс заметила: «Детка, ты его кормишь, почему бы не пойти дальше и не выйти за него замуж, если он этого добивается?»

Наверное, я никогда не узнаю, чего он добивался. Но когда я сказала Натану, что тетушка Тесс хочет получить ответ, прежде чем вкладывать в проект еще и еще цыплят, идея брака настолько пришлась ему по душе, что он присвоил ее, выдав за свою. У меня почти не было времени подумать о том, каков же мой собственный ответ, — его сочли предрешенным. А если кто-нибудь и пожелал бы выслушать мое мнение, я не представляла, как составить его. Я не была близко знакома ни с одной замужней женщиной. Что я знала о браке? Вроде это был мир трепетного внимания, а сверх того — возможность вырваться за пределы округа.

Мы поженились в сентябре и провели медовый месяц, собирая хлопок для военных нужд. В 1939 и 1940 годах было столько разговоров о войне, что, полагаю, юношей призывали в армию, чтобы устроить представление нашей полной готовности ко всему. Но Натан был освобожден от призыва как незаменимый работник — не на ниве Господа, а на полях «Короля Хлопка». Он занимался этим в перерывах между религиозными бдениями, и осенью 1941 года нашим первым совместным делом как молодоженов было то, что мы гнули спины на пыльных полях. Когда грубые мешки были набиты хлопком, руки сплошь исцарапаны, а плечи покрыты белым пухом, мы сочли, что внесли свою лепту. Нам и в голову не приходило, что скоро сбросят бомбы на далекую гавань, от названия которой у жителей нашей сухопутной Жемчужины[60] холодок пробегал по спине.

К концу той бесславной недели половина мужчин во всем мире стала заложниками войны. Натан не составил исключения, он тоже был призван. В Форт-Силле капитан заметил религиозное рвение Натана и рекомендовал его в качестве капеллана в госпиталь, достаточно далеко находившийся от вражеских позиций. Я наконец выдохнула свободно: теперь могла искренне сказать, что люблю Бога! Но позднее, безо всяких объяснений, Натан оказался в Париже, штат Техас, в пехотном тренировочном лагере. Мне разрешили провести с ним две недели там, на открытой всем ветрам равнине, бо́льшую часть времени ожидая его в чужой пустоте холодной квартиры и пытаясь найти сердечные слова для других жен. Мы напоминали обломки кораблекрушения — женщины с разными акцентами и шансами, выброшенные на этот берег, варившие крупы или макароны, делавшие кто что умел для утешения, объединенные стремлением не думать о руках наших мужей, учившихся держать винтовки. А я по ночам держала голову Натана у себя на коленях и читала ему Писание: «Господь твердыня моя и прибежище… рог спасения моего… и от врагов моих спасусь»[61]. Когда он уехал, я вернулась домой, в Жемчужину.

Натан отсутствовал не больше трех месяцев. На грузовиках, лодках и на корабле Азиатского флота его доставили в лагерь под пальмами на филиппинском берегу, под командование генерала Макартура. Для начала его рота пробралась в глубь Лусона, не встретив на своем пути ничего более опасного, чем москиты и джунгли, но на вторую ночь они были разбужены артиллерией. Натана ранило в голову осколком снаряда. Оглушенный, он побежал искать укрытие и провел ночь под бамбуковым навесом кормушки для свиней. Натан был контужен, однако постепенно, к рассвету, сознание вернулось к нему, и он, полуослепший, выбрался на открытое место, имея не большее представление об ориентировке на местности, чем насекомое, летящее на огонь. По счастливой случайности до наступления темноты его заметили на берегу и взяли на борт торпедного катера. Из госпитального бункера на острове Коррехидор Натан послал мне по речевой почте бодрое письмо о своем спасении милостию Божией и японской кормушки для свиней. Конечно, он не мог открыть мне место своего пребывания, но заверил, что чудесным образом остался цел, и обещал скоро вернуться домой!

И это было последнее, что я слышала от человека, за которого вышла замуж, — от того, кто умел смеяться и шутить (даже насчет кормушки для свиней), называл меня «любимым ягненком» и верил в чудо удачи. До сих пор ясно вижу молодого солдата, который, откинувшись в кровати на подушки, писал то письмо, улыбался сквозь бинты и глазную повязку и показывал медсестрам фотографию своей хорошенькой жены с воткнутой в волосы коробочкой хлопка из Дельты[62]. И наслаждался, как выяснилось, последними счастливыми часами своей жизни. Натан еще не знал, что случилось с его ротой. Через несколько дней новость долетела до Коррехидора. Сквозь подземные тоннели крепости этого острова промчался ветер ужаса, слишком чудовищного, чтобы оповестить о нем вслух, — это была лишь скорбная литания, произнесенная шепотом, — и потребовались годы, чтобы смысл ее полностью открылся миру, а особенно мне. От нее навсегда съежилось от ужаса сердце одного солдата.

После начала артобстрела в ту ночь, когда в темноте раненый Натан забрел под навес свиной кормушки, рота получила приказ быстро двигаться в сторону полуострова Батаан, где можно было спрятаться в джунглях, перегруппироваться и совершить марш-бросок обратно, чтобы снова захватить Манилу. Это было ошибкой, порожденной самоуверенностью командования, — небольшой в масштабах истории, но неизмеримо огромной для жизней людей. На полуострове они угодили в ловушку, где умирали от голода и страха, и наконец под угрозой штыков их маршем погнали на север, через топкие рисовые поля, под слепящим зноем. Они шли до изнеможения, заболевали и умирали, падали и ползли на четвереньках, истощенные, страдающие галлюцинациями от жажды, мучимые приступами малярии. До лагеря военнопленных добрались немногие, и еще меньше их выжило в лагере. Рота Натана погибла вся, до единого человека, во время того Батаанского марша смерти.

Рядовой Прайс был эвакуирован с Коррихедора за несколько недель до того, как Макартур покинул свой пост со знаменитым обещанием вернуться. Но он не вернулся туда, как не вернулись оттуда те мальчики, как не вернулся оттуда и молодой солдат, за которым я была замужем. Натан приехал домой с серповидным шрамом на виске, ослабленным зрением в левом глазу и чувством вины за свою мнимую трусость, от которого так никогда не избавился. Его первыми обращенными ко мне словами были слова о том, что он чувствует на себе гневное око Господа. Натан отстранился, когда я хотела поцеловать его и нежно к нему прикоснулась, упрекнув меня: «Неужели ты не понимаешь, что Бог наблюдает за нами?»

Я пыталась объяснить, что нам повезло, верила, будто война нанесла нашим планам лишь самую малую вмятину. Натан изменился, я это видела, но он казался лишь более набожным, а подобную перемену трудно истолковать как пагубную. Вскоре я действительно получила возможность пересечь границы своего округа, о чем мечтала, — стала путешествовать как жена священника.

Господи, помилуй, сколько мы проехали — Миссисипи, Алабама, Джорджия. Пересекали границы через утопающие в песках заросли карликовых пальм, границы, тянущиеся вдоль шоссе, границы благотворительных столовых, границы тревог, очерченные шеренгами душ, ожидающих пламенного слова спасения. Натан стремился прожечь свою дорогу, не у́же шермановской[63]. Не имея ни денег, ни времени на обустройство, каждый сезон мы переезжали из одного дряхлого съемного коттеджа или пансиона в другой, пока моя беременность Рахилью не стала заметна настолько, что вести кочевой образ жизни сделалось неприлично. Однажды вечером мы просто ткнули пальцем в карту и попали в Вифлеем, штат Джорджия. Волей случая или провидения наш фургон сумел до него доехать, а Вифлеем оказался вольным рынком евангельских христиан-баптистов. Я попыталась пошутить на эту тему: вот, мол, мужчина, его раздувшаяся жена — и ни одного места в гостинице[64].

Натана не развеселило это оптимистичное сравнение. Кстати, тогда он впервые поднял на меня руку. Помню, я сидела на краешке стула в нашей еще не разобранной кухне, держа обеими руками свой огромный живот, и мы слушали радио. Какой-то мужчина, как это было принято, читал военную историю: свидетельство очевидца о лагере военнопленных и жутком марше, во время которого изнуренные солдаты безнадежно боролись за жизнь, отставали и погибали в коротких оранжевых вспышках пистолетных выстрелов в темноте. Я слушала вполуха, пока Натан не привлек мое внимание.

«Ни одному из этих мужчин не доведется увидеть своего сына, появившегося на свет, чтобы продолжить его род. И вы еще смеете ликовать перед Богом по поводу незаслуженно выпавшей вам милости?»

До того вечера я не знала никаких подробностей ни того, где находился Натан во время военной службы, ни в полной мере того, от чего он до сих пор пытался бежать.

Натан испытывал неловкость из-за моих беременностей. По его представлениям, они были незаслуженным благословением; более того, каждая из них якобы снова и снова напоминала Богу о том, что у меня есть вагина, а у него пенис, и мы слишком часто соединяем их, чтобы зачать ребенка. Но, видит Бог, это всегда происходило случайно. Секс у Натана был лихорадочным, и после него он дрожал, молился вслух и винил меня за мое распутство. Если чувство вины сделало его тираном в отношении людей, то перед Богом он был все равно что ребенок. Не беспомощный или просящий, а обидчивый, словно трудный мальчишка, не избалованный любовью и готовый винить других за свои ошибки. Из тех, кто растет с твердым намерением показать всем, на что он способен. Думаю, Натан хотел лично спасти больше душ, чем погибло на пути из Батаана и на всех других дорогах деградации человечества.

А где находилась я — девушка или женщина по имени Орлеанна, когда мы скитались по тем дорогам и пересекали границы? Мои тело и душа были поглощены миссией Натана. Словно бы оккупированы иностранными войсками. Внешне я вроде бы оставалась собой, как и он выглядел тем самым парнем, который отправился на войну. Но теперь каждая клеточка во мне была замужем за планом Натана. Его грандиозным устремлением. Так и происходят завоевания: один план всегда превосходит другой. Я изо всех сил старалась делать то, что, по моим представлениям, должна выполнять жена, — стирала белые рубашки и черные носки Натана отдельно в умывальниках меблированных комнат. Готовила еду из обжаренной кукурузной крупы. В городах, где мы проповедовали, почти не осталось молодых мужчин, поскольку еще шла война, и это раздувало огонь личных мук Натана. Вероятно, глядя на свою паству, среди которой не было солдат, он видел перед собой призраков, марширующих на север. Я, со своей стороны, наблюдала молодых обездоленных женщин, взволнованно дышавших при виде моего красивого мужа — солдата Господа. (Мне хотелось крикнуть: «Ну, девушки, вперед, попробуйте испытать его, я слишком устала!») Или оставалась дома, ждала Натана и выпивала четыре стакана воды перед его возвращением, чтобы у меня не урчало в животе, когда буду сидеть и смотреть, как он ест что бог послал. Когда носила близнецов, порой испытывала такое страстное желание, что среди ночи выползала на четвереньках из дома во двор и ела землю. Менее чем за два года я родила троих детей. Ни за что не поверю, что какая-нибудь женщина на земле родила больше при таком малом количестве соитий.

Трое детей — слишком много, я чувствовала это нутром. Третья, родившись, не могла ни повернуть головку, ни даже сосать грудь как следует. Это была Ада. Я плакала дни напролет, узнав, что жду двойню, и даже теперь, лежа в кровати бессонными ночами, задаюсь вопросом: не отравило ли ее мое отчаяние? Одержимость Натана чувством вины и Божией укоризны начала заражать и меня. Ада была тем, что Бог послал мне то ли в наказание, то ли в награду. У всех имелось единое мнение на сей счет, а у меня — свое. Врачи не питали относительно нее надежд, хотя одна медсестра оказалась доброй, она нашла самую лучшую формулировку: современное чудо, но его не хватило на двоих. Закончилось тем, что жадно сосавшую Лию я кормила грудью, а Аду одновременно — из дорогостоящих бутылочек; имея близнецов, быстро учишься все делать особым способом. Притом, заметьте, у меня были не только двойняшки, но еще и светловолосая малышка с тонкой кожей, потому что она громко плакала при малейшем неудобстве. Рахиль завывала, когда намачивала подгузник, а две другие тут же подключались к ней, как аварийные сирены. А уж если у нее резались зубы, то она вопила без передышки. Ада — выла от отчаяния, Лия — от ночных кошмаров. Шесть лет, с девятнадцати до двадцати пяти, я не проспала без перерывов ни одной ночи. Вот так. Вы спросите, почему я не восстала против Натана? Я считала: мне повезло, что не случилось худшего. Двигалась только вперед, каждое утро напоминая себе, что самое плохое у нас уже позади.

Натан верил, что Бог видит праведность и вознаграждает за нее. Он не принял бы никакой альтернативы. Раз мы страдали в нашем маленьком домике посреди арахисовой долины Вифлеема, значит, один из нас согрешил против добродетели. Я понимала, что грех на мне. Моя миловидность вызывала у Натана негодование, будто я сама выбрала стройные бедра и большие голубые глаза, чтобы привлекать к себе внимание. Он намекал: Божье око видит все. Если, развешивая простыни на заднем дворе, я останавливалась на секунду посмотреть на мокрую траву, коловшую ноги, Его око отмечало мою праздность. Бог слышал, если у меня с губ слетало одно из папиных ругательств, Он наблюдал за мной, когда, принимая ванну, я позволяла себе понежиться в теплой воде. Я даже высморкаться не могла без того, чтобы не почувствовать Его взгляд. И словно в противовес этому постоянному надзору Натан привычно игнорировал меня. Если я жаловалась на жизненные трудности, то он жевал свой обед, тактично глядя в сторону, — так не обращают внимания на ребенка, нарочно сломавшего куклу, а потом поднявшего вой из-за того, что ему не с чем играть. Чтобы не сойти с ума, я научилась обходить трудности в мягких тапочках и сосредоточиваться на чем-нибудь хорошем.

Если во мне еще сохранялась какая-то частичка той прелестной язычницы, девушки, к которой с восхищением тянулись все, как мотыльки на лунный свет, и если ее сердце колотилось джорджийскими ночами, когда лягушки призывно квакали из канав вдоль дороги, то она была слишком ошеломлена, чтобы поднять голос в свою защиту. Когда Натан уезжал на бдения, я могла, заперев дверь, встать перед зеркалом, накрасить губы яркой помадой и в таком виде заниматься хозяйством. Однако это случалось редко. Духу во мне оставалось все меньше и меньше. Когда родилась Руфь-Майя, я переехала в пасторский дом на Хейл-стрит, и Натан полностью овладел страной, когда-то известной под именем Орлеанна Уортон. Я приняла Бога как своего личного Спасителя, потому что Он наконец-то купил мне стиральную машину «Майтаг». Я освоилась в этом мире и называла его счастьем. Ведь такая жизнь, как моя, считалась счастливой.

Мне понадобилось много времени, чтобы понять, какую чудовищную цену я заплатила, и даже Бог должен признавать ценность свободы. «…как же вы говорите душе моей: „улетай на гору вашу, как птица“?» Я свила себе гнездо в сердце тьмы, так мирно уложившись в форму брака, что едва ли видела иные способы существования. Как Метусела, трусливо пряталась вблизи своей клетки, и хотя душа моя рвалась к горе, выяснилось, что у меня, как и у него, уже нет крыльев.

Вот почему, мой зверек, я потеряла крылья. Не спрашивай, как обрела их вновь, — эта история и вовсе невыносима. Слишком долго я уповала на ложные утешения; когда мужчины толковали о национальных интересах, верила, как все мы, что эти интересы и наши тоже. Вскоре мне выпал жребий в виде Конго. Бедная страна, босоногая невеста мужей, которые присвоили ее драгоценности, пообещав Царство Небесное.

То, чего мы не знали

Киланга, сентябрь 1960

Лия

Во второй раз мы летели из Леопольдвиля над джунглями и приземлились на крохотном расчищенном клочке земли под названием Киланга. Теперь в самолете были только мы с папой, мистер Аксельрут и двадцать фунтов галантереи, тканей и консервированных цельных слив, которые Андердауны не смогли забрать с собой, покидая Конго. Но второе ухабистое приземление не произвело такого же впечатления, как в первый раз. Вместо волнения я испытала укол страха. Ни одной живой души не было на кромке поля, никто не вышел нас поприветствовать, даже мама с сестрами. И уж точно никто не бил в барабаны и не жарил для нас козу. Пока мы с папой направлялись к дому через пустое поле, я вспоминала тот вечер праздничной встречи со всеми его звуками и вкусами. Каким странным и ничтожным казалось это тогда, и как теперь, оглядываясь назад, я понимаю, какое изобилие полезного белка было пожертвовано в нашу честь. Даже стыдно становится. У меня урчало в животе. Я мысленно дала обет Богу, что буду по-настоящему благодарна за такой праздник, если он когда-нибудь повторится. Несмотря на мнение Рахили о козьем мясе, мы, конечно же, извлекли бы пользу из старого доброго праздника, потому что где еще мы могли поесть? Теперь у нас оставались лишь консервированные цельные сливы Андердаунов.

По случаю праздника Независимости я думала о деньгах больше, чем о чем бы то ни было в жизни, если не считать задач по математике за шестой класс. Ежемесячные пятьдесят долларов в бельгийских франках — это, может, и немного, но в Киланге они делали нас богаче всех. Теперь мы должны будем обходиться без бельгийских франков, и нет нужды в долгих подсчетах, чтобы найти ответ на эту задачу.

Естественно, через несколько недель после нашего с папой возвращения с пустыми руками деревенские женщины сообразили, что денег у нас нет, и перестали приносить нам на продажу мясо и рыбу, добытые их мужчинами. Понимание, разумеется, приходило постепенно. Поначалу у них просто вызывали недоумение наши снизившиеся потребности. Мы объясняли им наше положение: фьата — денег нет! Это было правдой. Все до последнего сэкономленного франка ушло Ибену Аксельруту, поскольку папе пришлось подкупить его, чтобы он доставил нас из Леопольдвиля обратно в Килангу. Однако наши соседи, судя по всему, думали: как такое может быть, чтобы у белого человека была фьата? Они подолгу стояли возле нашего дома, пялясь на нас, а корзины, ломившиеся от всяческого изобилия, покоились у них на головах. Вероятно, они считали, что наше благосостояние бесконечно. Нельсон объяснял им снова и снова — Рахиль, Ада и я стояли у него за спиной, — что теперь, когда наступила независимость, нашей семье больше не платят за то, что мы — белые христиане. Женщины даже сочувственно охали, слыша это. Поудобнее усаживали младенцев у себя на бедрах и говорили: «А бу, ну да, айи, независимость», но все равно не верили. А вы везде посмотрели? — хотели они узнать. Может, есть еще немного денег где-нибудь под вашими странными высокими кроватями или в ящиках стола? А мальчишки, словно добродушные бандиты, по-прежнему атаковали нас, когда мы выходили из дома: «Cadeau! Cadeau!», требуя сухого молока или пары штанов, утверждая, что у нас еще залежи всего этого рассованы по дому.

Мама Мванза, ближайшая соседка, жалела нас. Независимость, не независимость — она приходила к нам, отталкиваясь от земли ладонями, и приносила немного апельсинов. Мы говорили, что нам нечего дать ей взамен, но она лишь отмахивалась обеими руками. «А бу» — неважно. Ее сыновья, мол, отлично собирают апельсины, а у нее дома еще есть бакала мпанди — добрый сильный мужчина. В конце недели он собирается расставить сети и, если улов будет хорошим, позволит ей принести им немного рыбы. Когда у тебя чего-то много, ты должен делиться с теми, у кого фьята. (А ведь мама Мванза даже не христианка!) По-настоящему понимаешь, что дела плохи, когда тебя жалеет безногая женщина, недавно потерявшая двоих детей.

Мама тяжело переживала последние события. Когда мы с папой улетали в Леопольдвиль, она еще старалась держаться, но вскоре после нашего отъезда совсем опустила руки. Растерянно слонялась по дому в ночной рубашке, растоптанных старых мокасинах, без носок и в не застегнутой розовой блузе; так, полуодетой, мама проводила и дни, и ночи. Много лежала, свернувшись клубком на кровати с Руфью-Майей. Та не хотела есть и говорила, что не может стоять прямо, потому что сильно потеет. На самом деле ни ту, ни другую не интересовало собственное здоровье.

Нельсон сообщил мне по секрету, что у мамы и Руфи-Майи — кибаазу, это значит, что кто-то их сглазил. Более того, он утверждал, будто знает, кто именно, и рано или поздно кибаазу падет на всех женщин в нашем доме. Я вспомнила куриные косточки в калебасе, оставленной у порога папой Кувудунду несколько недель назад, и у меня мурашки побежали по телу. Я объяснила Нельсону, что его вуду — абсолютная чушь. Мы не верим в злого бога, которого можно уговорить навести на кого-то порчу.

— Не верите? — воскликнул он. — А ваш бог разве не наслал проклятие на папу Чобе?

Беседа происходила знойным днем, когда мы с Нельсоном кололи щепки для растопки кухонного очага. Чтобы растопить нашу чугунную плиту хотя бы для кипячения воды — не говоря уж о приготовлении еды, — нужно было проделать бесконечно долгую работу.

— Папу Чобе?

Я устала, но мне было любопытно проверить, насколько хорошо Нельсон усвоил уроки Библии. Сквозь большие дыры на его красной футболке я заметила напрягшиеся на спине жгуты мускулов, когда он взмахнул своим мачете и расколол темно-красную сердцевину небольшого бревна. Нельсон пользовался мачете для всего на свете — от расщепления дров до бритья (не то чтобы это было ему уже нужно в тринадцать лет) и чистки плиты. Он держал его остро наточенным и начищенным.

Нельсон распрямился, перевел дыхание, аккуратно положил нож на землю и сделал несколько широких круговых движений руками, чтобы расслабиться.

— Ваш бог наслал кибаазу на папу Чобе. Он наслал на него оспу, чесотку и убил всех его семерых детей под одной крышей.

— Господи! — воскликнула я. — Это не было проклятием. Бог испытывал веру Иова.

— А бу, — ответил Нельсон (нечто вроде «ну хорошо, пусть»), после чего снова взялся за свое орудие и расщепил еще три или четыре полена с красной сердцевиной. — Значит, кто-то испытывает веру твоей мамы и маленькой сестры. Следующий, кого он будет испытывать, — Мвула.

Мвула — бесцветно-белый термит, выползающий после дождя; так здесь называли Рахиль, потому что она была очень бледной. Они считали, что Рахиль такая потому, что много времени проводит в доме и боится жизни вообще. Излишне говорить, что Рахиль была невысокого мнения о термитах и утверждала, будто это слово имеет иное, более важное значение. Меня в основном называли Либа, это приятное слово, означающее смоковницу. Сначала мы думали, что им просто трудно произносить «Лия», однако выяснилось, что они прекрасно могут это произнести, просто по доброте своей не делают этого, поскольку «лия» на киконго — «ничего особенного».

Я повторила Нельсону, что, как бы он ни истолковывал притчу об Иове, наша семья не верит в колдунов-нганга, фетиши от сглаза, нкизи, гри-гри, которые люди носят на шее как обереги.

— Прости, Нельсон, но мы вашим богам поклоняться не станем. — И чтобы лучше прояснить свою позицию, добавила: — Бака ве. — Это означает «ни за какие деньги».

Он аккуратно сложил наколотые щепы в мои протянутые руки и печально вздохнул:

— А бу.

У меня не было выхода, кроме как смотреть прямо в блестевшее от пота лицо Нельсона, пока он укладывал деревяшки в мои неловкие руки, — приходилось стоять очень близко друг против друга. Я видела, что Нельсон искренне огорчен за нас. Цокнув языком, как делала мама Татаба, он сказал:

— Либа, боги, которых вы ни во что не ставите, могут проклясть страшнее всех.

Ада

Меа нзе ным.

То, чего мы, каждый в отдельности и всей семьей вместе, не знаем, могло бы заполнить две огромные корзины с большими дырками в дне.

«Мунту» по-конголезски означает «мужчина». Или «люди». Но не только это. С удовольствием сообщаю, что здесь, в Конго, нет особой разницы между живыми людьми, мертвыми, еще не рожденными детьми и богами, все они — мунту. Так утверждает Нельсон. Остальное — кинту: животные, камни, бутылки… Место или время — ханту, а качество какой-то вещи или существа — кунту: красивый, отвратительный или, например, хромой. Данные определения имеют общий корень «нту».

— Все, что здесь, — это «нту», — объяснил Нельсон, пожимая плечами, будто хотел сказать: неужели так трудно понять?

И это действительно было бы легко понять, если бы «быть здесь» означало то же самое что «существовать». Основа «нту» спит, пока ее не коснется номмо. Номмо — сила, которая оживляет вещи, превращая их в то, что они есть — в человека, или дерево, или животное. «Номмо» означает «слово». У кролика своя особая жизнь, не такая, как у крысы или мангуста, потому что он называется «мвундла», кролик. Ребенок не живет, считает Нельсон, пока не получит имени. Я сказала ему, что это помогло мне объяснить одну тайну. Мы с сестрой однояйцевые близнецы, так как же получилось, что из одного семени вышло две столь разные жизни? А теперь я поняла: все потому, что меня назвали Адой, а ее — Лией.

«Номмо», — написала я в блокноте, лежавшем открытым на столе. Номмо, оммон, НоМмо, написала я, желая заучить это слово и правильно, и задом наперед, и по-всякому. Теоретически в тот момент я учила Нельсона, по его собственной просьбе, как писать письмо (игнорируя факт, что у него все равно не будет возможности отослать его). Ему нравится мое молчаливое обучение, и он часто просит меня о нем. Однако Нельсон из тех учеников, кто склонен при малейшей возможности превращаться в учителей. И он уверен, что его болтовня помогает нашему общению, поскольку я только пишу на бумаге.

«МОЯ СЕСТРА РАХИЛЬ — НОММО МВУЛА?» — интересуюсь я.

Нельсон кивает.

Тогда Руфь-Майя — Номмо Банду, а Лия — Номмо Либа. А откуда берется «номмо»?

Он показал на свой рот. Номмо выходит изо рта, как водяной пар. Песня, стихотворение, крик, молитва, имя — все это номмо. Сама вода — номмо, причем самого важного свойства, как выясняется. «Вода» — это слово, данное или утаенное от нас предками, — в зависимости от того, насколько хорошо мы с ними обращаемся. Слово предков вселяется в деревья или людей, пояснил Нельсон, и это позволяет им жить как мунту.

«ДЕРЕВО ТОЖЕ МУНТУ?» — написала я и быстро черточками набросала человечка и дерево рядом.

Мы часто разговариваем в основном с помощью рисунков и жестов.

«Дерево — разновидность живого существа?»

— Конечно, — ответил Нельсон. — Ты посмотри на них: у обоих есть корни и голова.

Его озадачивала моя неспособность понимать простые вещи.

Потом он спросил:

— Как думаешь, каким образом ты и твоя сестра Либа выросли из одного семени?

Я написала: «Близнецы». Нельсон не знал этого слова. Я нарисовала рядышком двух одинаковых девочек, что привело его в еще большее замешательство, учитывая факт, что речь шла о Лие и обо мне — о красавице и чудовище. Тогда — поскольку вокруг никого не наблюдалось, а смутить Нельсона было трудно — я бесстыдно изобразила пантомиму: как некая мать рожает одного ребенка и сразу же — оп ля! — второго. Близнецы.

Нельсон вытаращил глаза:

— База!

Я кивнула, он был не первым человеком, потрясенным тем, что мы с Лией близнецы. Но дело явно было не только в этом, потому что Нельсон отскочил от меня с такой прытью, что перевернул стул, на котором сидел.

— База? — повторил он, указывая на меня, а затем осторожно прикоснулся к моему лбу и отдернул руку, словно обжегшись.

Я с обидой написала: «Ты никогда не видел близнецов?»

Нельсон покачал головой.

— Если у женщины рождаются близнецы, она должна отнести их в лес и оставить там. Сразу после рождения, как можно быстрее. Это очень-очень важно.

«Почему?»

— Предки и боги… — Он запнулся. — Боги обрушат свой гнев на мать, которая этого не сделает. Думаю, деревня может оказаться затопленной или почти все умрут, если мать оставит при себе своих база.

Я оглядела комнату, дала понять, что не заметила признаков приближающейся катастрофы, и пожала плечами. После чего сочла практическую часть урока законченной и начала тщательно рисовать в блокноте Ноев ковчег. Вскоре Нельсон поднял стул и, поставив его футах в четырех от меня, сел. Ему приходилось вытягивать шею, чтобы рассмотреть мой рисунок.

«ЭТО НЕ О БЛИЗНЕЦАХ», — написала я над рисунком, однако подумала: «Кто знает, может, и о них — все эти пары кроликов и слонов…»

— Что случилось с деревней, когда ваша мама не отнесла вас в лес?

Я припомнила год нашего рождения, написала: «МЫ ПОБЕДИЛИ В ВОЙНЕ» и продолжила вырисовывать исключительно изящного жирафа. Но Нельсон смотрел по-прежнему сердито, ожидая доказательств того, что мое рождение не навлекло чуму на наш дом. «НИ НАВОДНЕНИЙ, НИ ЭПИДЕМИЙ, — написала я, — ВСЕ ОСТАЛОСЬ ХОРОШО В США, ГДЕ МАТЕРИ ДЕРЖАТ СВОИХ БАЗА ПРИ СЕБЕ».

Нельсон смотрел на меня с таким скептическим раздражением, что я испытала искушение усомниться в собственных словах. А не было ли, например, ураганов в тот месяц, когда родились мы с Лией? Или повальной эпидемии гриппа по своей стране? Я пожала плечами и нарисовала второго жирафа, с эффектно изогнутой в виде буквы Z шеей. Жираф бендука.

Нельсон не был готов сменить тему. Моя принадлежность к близнецам представляла собой угрозу обществу.

— Папа Иисус, что он об этом говорит?

«ОБЫЧНО: „СЛИШКОМ МНОГО“».

— Что велит делать, когда женщина рожает… — Он смущался произнести это слово даже по-английски.

Я пожала плечами, однако Нельсон не отставал. Он не верил, что Библия Иисуса, при таком колоссальном обилии слов, не дает особых указаний матерям новорожденных близнецов. Я написала: «ИИСУС ВЕЛИТ СОХРАНЯТЬ ИХ».

Нельсон снова пришел в сильное возбуждение.

— Значит, вот почему обе жены папы Боанды ходят в церковь Иисуса! И мама Лаканга! И все эти женщины с их друзьями и мужьями! Они думают, что у них снова родятся близнецы и папа Иисус не заставит их отнести их в лес.

Это была удивительная догадка, и я поинтересовалась подробностями. Согласно предположению Нельсона, почти половина паствы моего отца являлись родственниками мертвых близнецов. Любопытная заповедь, на ней можно построить пастырство: Первая евангелическая баптистская церковь приверженцев близнецов. От Нельсона я также узнала, что каждое воскресенье мы оказываем гостеприимство семерым прокаженным и двоим мужчинам, наказанным местными богами изгнанием за то, что они случайно убили соплеменника или ребенка. Похоже, мы становимся церковью пропащих, что не так уж далеко от деятельности самого Иисуса в свое время.

Это не должно было бы стать неожиданностью. Анатоль пытался объяснить нам социальную функцию нашей церкви во время того рокового застолья, которое окончилось разбитым блюдом. Однако преподобный считал, будто выполняет такую чрезвычайно важную миссию по разъяснению тонкостей Писания язычникам, что не мог представить, что в действительности он просто человек, выметающий сор с улиц: устраняет неблагонадежные элементы из церемониальной жизни Киланги. Он даже не заметил, что большинство семей прихожан, потерявших детей во время эпидемии какакака, вернулись к поклонению предкам, и лишь немногие убитые горем семьи язычников так же тихо пришли попробовать на зуб, что такое христианство. Хотя мне это кажется совершенно понятным, преподобный не способен постичь практический взгляд на религию. Сто́ит во время воскресной проповеди какому-нибудь новообращенному приковылять в церковь, и папа за обедом будет хвастать, будто «люди обретают дом в его церкви, и в конце концов это привлечет внимание каких-нибудь местных шишек».

И отец продолжает проповедовать перед прокаженными и изгоями. Сугубо по ошибке результаты его деятельности порой бывают чище намерений. Но чаще — наоборот. Он кричит: «Хвала!», одновременно тыльной стороной ладони сбивая тебя с ног.

Как же он получился таким, этот номмо Натан Прайс? Хотела бы я знать. В начале было слово, война, то, что суждено всякой плоти. Мать, отец, сын, которого не было, дочери, каких было слишком много. Близнецы, перевернувшие все вверх дном. В начале было Слово-стадо-туман-какашки-долги, все это производило эффект театрального абсурда. У папы свои счеты с жизнью, и он болезненно сводит их. С помощью Слова. Его наказание — это Слово, и неудачи — из-за недостатка слов, когда он теряет терпение, не дождавшись конца перевода, самостоятельно совершает опасные вылазки и изъясняется притчами на своем диком недоделанном киконго. Я теперь понимаю, что это очень опасно — совершать ошибки в обращении со словом в Конго. Если ты неправильно называешь вещи, то можешь заставить курицу говорить по-человечески. Или заставить мачете подняться и заплясать.

Мы, его дочери, и мама тоже небезвинны. Актеры в театре отца. Нас, Прайсов, считают по-своему благонамеренными, но глупыми. Нельсон никогда открыто не скажет этого. Но он всегда, если я спрашиваю, объясняет мне слова, которые мы понимаем неправильно. Остальное я домысливаю. Папа — особый тип человека, он собирает паству, встает перед ней с гордым видом и чистым голосом вещает, неверно употребляя слова; и так неделя за неделей. Например, бандика — убить кого-то. Если ты выпаливаешь это слово слишком быстро, как делает преподобный, оно означает прищипывать растение или лишать невинности девственницу. Представляю, как удивляется конголезец, услышав, что отважный Давид, который хотел сокрушить могучего Голиафа, скакал вокруг, прищипывая растения, или того хуже.

Возьмем слово «батиза» — постоянная страсть нашего отца. Произнесенное с поднятым кончиком языка, оно означает «баптизм». А в других случаях — «запугивать». Нельсон полдня демонстрировал мне эту лингвистическую тонкость, пока мы отскребали куриный помет в курятнике. Никто пока не объяснил этой разницы преподобному. Он не любит, когда ему объясняют то, чего он знать не желает. Может, ему следовало бы почистить несколько курятников.

Руфь-Майя

Порой хочется просто лежать и смотреть на весь мир со стороны. Мы с мамой так и делаем. Это приятно. Если я кладу голову на маму, мир двигается вверх-вниз, потому что она дышит: ххх-уф, ххх-уф. Там, где у нее животик и грудка, она мягкая. Когда папа с Лией улетели на самолете, нам нужно было немного полежать.

Иногда я произношу: «Мамочка Мамочка». И больше ничего не говорю. Папа этого не слышит. При нем ее можно называть только «мама» и «мизус Прайс», но ее секретное имя для меня — Мамочка Мамочка. Поскольку он улетел на самолете, я сказала: «Мамочка, я надеюсь, что папа никогда не прилетит обратно». И мы обе заплакали.

Но мне было грустно, потому что я хотела, чтобы вернулась Лия: когда не кричит, что я надоеда, она носит меня на спине. Все порой бывают приятными, и младенец Иисус велит любить всех, независимо от того, что ты чувствуешь. Младенец Иисус знает, что я сказала про папу — чтобы он никогда больше не возвращался, а ведь он священник, поэтому Бог и остальные любят его больше всех.

Я мечтаю забраться на самый верх авокадового дерева и смотреть сверху на крошечных детей с кривыми, как у ковбоев, ногами и большущими глазами; на крошечных завернутых в тряпки младенцев с маленькими ручками и личиками, которые остаются светлыми, пока детишки не подрастут, только потом они чернеют, потому, наверное, что Богу нужно время, чтобы заметить: они — из племени Хама; на дома такого же цвета, как земля, на которой они стоят. Мама говорит, что во всей деревне нет ничего, что не размылось бы, если начнется достаточно сильный дождь. И Мамочку Мамочку я вижу — ее макушку. И знаю все, о чем она думает, так же, как Иисус. Она думает о животных.

Часто, когда просыпаешься, не можешь понять, было это на самом деле или приснилось.

Ада

Как известно, пути Господни неисповедимы. Нет ничего такого, чего бы Он не смог сделать. Сначала Он нашлет такой ливень на свой маленький народец, что людям придется пить из друг дружкиной сточной канавы и умирать от какакака. Потом устроит потоп, размоющий ямсовые и маниоковые поля, чтобы те, кто не умер от лихорадки, загнулись от голода. Вы спросите, что дальше? Тайна, вот что!

После того как Независимость лишила нас пособия и связей с внешним миром, похоже, Бог решил, что мама и Руфь-Майя должны чуть ли не смертельно заболеть. Кожа у них покраснела и покрылась сыпью, языки распухли, и они обессилели настолько, что еле двигались, — на нижнем пределе того, что принято называть жизненной энергией.

Преподобному это, судя по всему, было безразлично. Он настойчиво двигался вперед в своей миссионерской деятельности, на веки вечные возложив на трех старших дочерей заботы о семейном очаге, между тем как сам навещал пока не спасенных или встречался с Анатолем, чтобы обсудить вопрос об обязательном изучении Библии мальчиками, начиная с самого нежного возраста. Ох уж эта Библия, в которой любой осел под палкой обязан обрести счастье! (Анатоля план, похоже, не слишком воодушевил.) Часто преподобный просто выходил из дома и часами шагал вдоль реки, один, репетируя проповеди перед теми самыми полевыми лилиями, которые понимали его не больше, чем паства, но, честно признаться, слушали внимательнее. В общем, оставаясь единственным, покинутым посланником Бога в Киланге, наш отец был очень занят. Если мы досаждали ему своими тревогами о маме, он просто рявкал, что скоро она прислушается к зову Господа, оденется как положено и примется за дело. По ночам звучали странные споры: мама говорила плачущим, тихим, невнятным замедленным тоном, как фонограф, запущенный не на той скорости, она описывала перспективу неминуемой гибели нашей семьи и переходила к мольбам, на которые наш отец раздраженно отвечал: неисповедимы пути Господни. Как будто мама сама этого не знала.

Неукротимы невыразимы неисправимы непроходимы пути наши к погибели.

Соседям не было дела до наших сократившихся возможностей, поскольку они были заняты своими. Друг Лии, Паскаль, остался единственным, кто заходил к нам и звал ее выйти побродить с ним по бушу в поисках приключений. Пока мы трудились, меняя постели или моя посуду, Паскаль ждал возле дома, привлекая наше внимание горсткой американских выражений, которым научила его Лия: «Господи, помилуй! Ну и ну! Вот так-так!» Прежде они нас смешили, а теперь воспринимались как наглость.

Наше детство ушло в прошлое за один день, и никто, кроме нас, этого не заметил.

Задачу каждодневного обеспечения семьи хлебом насущным должны были решать мы сами, и занятие это изнуряло меня. Часто мне хотелось улечься в постель и не вставать. Так же это повлияло и на моих сестер: у Рахили ввалились глаза, и вид стал измученным, порой она лишь один раз за целый день расчесывала волосы. Лия перешла с бега на шаг. Мы даже представить раньше не могли, чего нашей маме стоило весь год кормить нас даже самыми простыми блюдами. Папа, вероятно, и до сих пор этого не представлял, считая в порядке вещей возложить обязанности по хозяйству на калеку, королеву красоты и девчонку-сорванца, которые смыслили в хозяйстве, как свинья в апельсинах. Сплоченная была у нас семейка, нечего сказать.

Среди ночи Лия вдруг резко садилась в кровати — ей надо было поговорить. Думаю, ее одолевал страх, но она часто выказывала раздражение в адрес мамы Мванзы, которая как о чем-то само собой разумеющемся рассуждала о том, что в доме должен быть сильный надежный мужчина. Лию беспокоило, что деревенские считали наш дом ущербным не потому, что мама была на пороге смерти, а просто у нас не было бакала мпанди — сильного мужчины, чтобы позаботиться о нас.

— Папа не охотится и не ловит рыбу, поскольку у него более высокое призвание, — запальчиво утверждала Лия с верхней койки, будто я этого не знала. — Неужели они не видят, как усердно он трудится на своей ниве?

Если бы я захотела поддержать дискуссию, то указала бы ей на то, что маме Мванзе его «нива», вероятно, напоминает игру в «Мама, можно?», состоявшую из длинной цепочки бессмысленных действий.

Не прошло и месяца, как в нашем домашнем хозяйстве возник хаос. Возвращаясь домой, папа обрушивал на нас все более и более суровый гнев, поскольку приготовление обеда находилось к тому времени в стадии спора, есть ли в муке черви или нет и есть ли у нас мука вообще. Когда гнев отца достиг накала, мы трое, потирая синяки, собрались на своего рода женское собрание. На сей раз мы расселись вокруг большого стола, за которым провели столько унылых часов, занимаясь алгеброй или историей Священной Римской империи, чтобы подвести итоги.

— Прежде всего нам надо продолжать кипятить воду, независимо ни от чего, — заявила Рахиль, наша старшая. — Ада, запиши это. Если мы не будем кипятить воду не менее получаса, то подцепим плебисцитов и много чего другого.

Принимается к сведению.

— Мы должны понять, что нам есть.

На полках в нашей кухонной кладовке оставалось еще немного муки, сахару, сухого молока, чая, пять банок сардин и андердаунские сливы. Я записала все это в колонку в своем блокноте. Ради сестер записала слева направо, как положено. Лия добавила к списку: манго, гуавы, ананасы и авокадо — плоды, которые с неисповедимой периодичностью (совсем как пути Господни) появлялись и исчезали, однако росли в нашем саду бесплатно. Бананы росли по всей деревне в таком изобилии, что люди воровали их друг у друга прямо средь бела дня. Когда дети мамы Мванзы срезали гроздь в большом саду у Нгузов, мама Нгуза подобрала те, что они обронили, и позднее отнесла им. Воодушевленные этим, мы с Лией срезали кисть величиной с Руфь-Майю за домом Ибена Аксельрута, невзирая на то, что он находился дома. Таким образом, фрукты были одним из продуктов, которые доставались бесплатно. Апельсины мы покупали на базаре, поскольку они росли глубоко в джунглях и их было трудно найти, но Лия утверждала, будто знает, где искать. Она назначила себя ответственной за сбор фруктов, что неудивительно: это была разновидность домашней работы, выполнение которой позволяло находиться как можно дальше от дома. Лия обязалась также собирать кокосовые орехи, хотя нам они на вкус напоминали свечной воск, как бы ни хвалили их конголезские дети. Тем не менее я вписала в блокнот «кокосовые орехи», чтобы список казался длиннее. Целью совещания было убедить себя, что волк пока не стоит у нашего заднего крыльца, а исходит слюной на краю двора.

В перерывах между жизненно важными наблюдениями Рахиль внимательно изучала кончики своих волос на предмет обнаружения посекшихся. При этом она напоминала косоглазого кролика. При упоминании кокосовых орехов Рахиль взвыла:

— На такой фруктовой диете мы можем умереть или даже получить расстройство желудка!

— Ну а что еще, по-твоему, можно получить бесплатно? — усмехнулась Лия.

— Кур, разумеется, — ответила Рахиль. — Мы можем убить их.

Лия объяснила ей, что мы не должны убить всех кур, потому что тогда у нас не будет яиц для омлетов — одного из немногих блюд, какие мы умели готовить. А вот если разрешить курам высиживать цыплят, мы увеличим свою стаю и тогда раз в месяц позволим себе жареного петуха. Сестры поручили мне принимать все решения относительно кур, считая, что я наименее склонна, поддавшись необдуманному порыву, совершать действия, о которых позднее пожалею. Часть моего мозга, ответственная за необдуманные порывы, была повреждена при рождении. Кто будет резать несчастных петушков, мы не обсуждали. Раньше это делала мама, с размаху. В старые времена, когда была более счастливой женщиной, мама рассказывала, что папа женился на ней из-за того, как она сворачивала шеи петухам. У мамы были свои тайны, но мы ими не интересовались.

Дальше Лия подняла сложный вопрос — о Нельсоне: почти половина яиц из нашего курятника шла на оплату его услуг. Мы стали обсуждать, что нам больше нужно: яйца или Нельсон. Теперь ему в сущности нечего было готовить. Но он кипятил воду, колол дрова и открывал нам множество повседневных килангских секретов. Я не способна кипятить воду и колоть дрова и не стала бы голосовать за то, чтобы избавиться от Нельсона. У каждой из моих сестер, судя по всему, были свои страхи на сей счет. В общем, тайным голосованием мы единогласно оставили его.

— Ну а я буду печь хлеб. Мама мне покажет как, — заявила Рахиль, словно это наконец решало все наши проблемы.

Мама, незамеченная, забрела на наше собрание и стояла у окна. Потом она закашлялась, и мы повернулись к ней: Орлеанна Прайс, та, что раньше пекла нам хлеб. На самом деле она не выглядела человеком, способным научить даже правильно застегивать пуговицы на блузке. Нам становилось не по себе, когда мы видели такой неопрятной свою мать, много лет учившую нас заправлять блузки в юбку и ходить, как леди. Почувствовав наше молчаливое неодобрение, она повернулась к нам. Взгляд ее голубых, как безоблачное небо, глаз был пустым.

— Все в порядке, мама, — произнесла Лия. — Ты можешь идти ложиться, если хочешь. — Лия не называла ее мамой с тех пор, как у нас прорезались первые коренные зубы. Орлеанна подошла и по очереди поцеловала нас в макушки, после чего, шаркая, снова удалилась к своему одру.

Лия повернулась к Рахили и прошипела:

— Ну ты, принцесса, ты же не умеешь даже просеять муку!

— Кто это говорит? Девочка-гений, — возмутилась та. — Могу я поинтересоваться почему?

В ожидании продолжения я грызла кончик карандаша.

— Да просто так, — ответила Лия, почесав коротко стриженную голову. — Уверена, ты и руку-то не засунешь в мешок с мукой, в которой копошатся долгоносики и личинки.

— В муке не всегда заводятся личинки.

— Ты права. Порой их пожирают тарантулы.

Я громко рассмеялась. Рахиль вскочила и вышла из-за стола.

Нарушив таким образом свое молчание в пользу Лии, я почувствовала, что должна ради восстановления равновесия и ей сделать втык. «ЕСЛИ МЫ НЕ БУДЕМ ДЕРЖАТЬСЯ ВМЕСТЕ…» — написала я в блокноте.

— Да знаю я: нас перевешают поодиночке. Но Рахили надо вести себя поскромнее. Она никогда и пальцем не шевельнула, чтобы сделать что-нибудь по дому, а теперь вдруг стала Рыжей Курочкой[65].

Это правда. Поручать что-либо Рахили — все равно что смотреть на миссис Донну Рид из телесериала[66]. Через пять минут она снимет фартук и превратится в человека, которому безразлично общее благополучие.

Бедная Рахиль еще пытается изображать Большую сестру на хлипком основании своего полуторагодовалого старшинства и требовать, чтобы мы уважали ее возрастное превосходство. Однако мы с Лией уже со второго класса не признавали ее верховенства, когда обошли ее в правильном написании слова «гриб», которое она начертала с буквой «п» на конце. Низвержение Рахиль было до нелепого простым — всего одна буква.

Лия

После трех месяцев хандры я заставила Руфь-Майю подняться с постели:

— Руфь-Майя, солнышко, вставай! Пойдем немного побродим по окрестностям.

С мамой мы ничего особо сделать не могли, но я много времени проводила с Руфью-Майей и теперь могу точно сказать, что́ пошло ей на пользу. Ей нужен был кто-то, кем она могла руководить. К тому времени почти все наши домашние животные сбежали или их съели, как Метуселу, но в Конго еще было множество Божьих тварей для развлечения. Я вывела Руфь-Майю на улицу, чтобы хоть немного подставить ее солнечному свету, которого она давно не видела. Однако она, лишенная всякой инициативы, плюхалась на землю, стоило мне остановиться. Руфь-Майя напоминала свою бывшую вязаную набивную обезьянку, вынутую из стиральной машины.

— Как ты думаешь, куда подевался Стюарт Литтл?[67] — спрашивала я. Раньше, чтобы доставить ей удовольствие, я так называла ее мангуста. Руфь-Майя не поймала его и не проявляла какой-то особой заботы о нем, только звала его именем книжного персонажа — мышонка. Но надо признать, что он действительно ходил за ней по пятам.

— Он убежал. Но мне безразлично.

— Посмотри-ка сюда, Руфь-Майя. Муравьиный лев.

После долгой странной засухи, какая в прошлом году наступила здесь вместо сезона дождей, наш двор покрылся обширными белыми островками мягкой пыли. Она была сплошь усеяна маленькими воронками-ловушками, на дне которых таились муравьиные львы, они ожидали, что какое-нибудь несчастное насекомое попадется в нее, чтобы немедленно сожрать его. Вообще-то мы сами не видели муравьиных львов — лишь результаты их подлой деятельности. Желая позабавить Руфь-Майю, я сказала, что они похожи на львов с шестью ножками и огромные — с ее левую ладошку. На самом деле я понятия не имею, как они выглядят, но, исходя из того, как буйно тут, в Конго, все растет, такой размер был вполне возможен. Еще до того как заболела, Руфь-Майя думала, что сумеет выманить их, если ляжет на живот над ловушкой и будет петь: «Злой жук, злой жук, выходи из своей норы!» Порой она целыми днями кричала это нараспев, хотя никто к ней не вылезал. Самой выдающейся чертой характера Руфи-Майи было упорство в достижении цели. Однако когда я предложила ей это сделать теперь, она повернула голову набок и положила ее в пыль.

— Мне слишком жарко, чтобы петь. А они все равно никогда не выползают.

Но я была твердо намерена встряхнуть сестру. Если бы мне не удалось найти хоть какую-то оставшуюся непогашенной искорку в ней, боюсь, я могла удариться в панику и начать рыдать.

— Эй, смотри-ка сюда!

Я нашла колонну муравьев, которые ползли вверх по стволу дерева, и выхватила парочку из шеренги. Не повезло этим бедным муравьишкам, оторванным от общей массы собратьев, выполнявших общее дело. Даже у муравья есть своя жизнь, но я не стала долго размышлять об этом, а, присев на корточки, бросила полураздавленного муравья в западню муравьиного льва. Когда-то львам скармливали первых христиан, теперь Ада произносит эту фразу иронично, имея в виду то, как я якобы бросила ее на съедение льву там, на тропе. Ада такая же христианка, как муравей.

Мы распластались над ловушкой и ждали. Муравей барахтался в мягкой пыли, пока вдруг пара клешней не протянулась из нее, не схватила и не утащила его под землю. Вот и нет муравья.

— Не делай больше так, Лия, — произнесла Руфь-Майя. — Муравей не был плохим.

Я смутилась от морального наставления своей маленькой сестренки. Обычно жестокость воодушевляла ее, и мне стоило немалых усилий остановить Руфь-Майю и успокоить.

— Ну, даже злым жукам надо есть, — заметила я. — Все должны что-нибудь есть.

Даже львы, полагаю.

Я подняла Руфь-Майю и отряхнула пыль с ее щеки.

— Садись на качели, я расчешу твои хвостики, — сказала я. Я постоянно носила расческу в заднем кармане, надеясь в какой-то момент добраться до волос Руфи-Майи. — Вот приведу в порядок твои косички — и покатаю тебя немного на качелях. Хорошо?

Руфи-Майе ничего особо не хотелось. Я усадила ее на качели, которые Нельсон нам соорудил при помощи толстой промасленной веревки, какую нашел на берегу реки. Сиденье было из старой прямоугольной канистры для горючего. На наших качелях катались все деревенские дети. Выбив пыль из расчески, я начала аккуратно расчесывать желтую массу колтунов, в которую превратились волосы Руфи-Майи. Это было трудно сделать, не причиняя ей боли, но она почти не хныкала, что я сочла дурным знаком.

Краем глаза я заметила Анатоля, наполовину скрытого зарослями тростника на краю нашего двора. Он не среза́л тростник, поскольку не жевал его, я думаю, он немного кичился своими крепкими белыми зубами с симпатичной щелочкой между верхними резцами. Тем не менее Анатоль стоял, наблюдая за нами, и я покраснела оттого, что он видел, как я кормила муравьиного льва. Наверное, это было совсем по-детски. Если смотреть на вещи трезво, почти все, что мы делали в Киланге, выглядело ребячеством. Даже то, как папа разговаривал сам с собой, расхаживая вдоль реки, и как мама бродила по дому полуодетая. Ну, по крайней мере, расчесывание волос Руфи-Майи было проявлением материнской заботы и практической необходимости, так что я сосредоточилась на своем занятии. Невольно я представила папу, большими черными руками вытаскивающего рыбину из реки, маму с тяжелой грудью, толкущую маниок деревянным пестиком, и привычно выпалила покаянный псалом: «Помилуй меня, Боже, по великой милости Твоей, и по множеству щедрот Твоих»[68]. Но я не знала, какую именно заповедь нарушила: почитай отца твоего и мать твою, или не пожелай родителей ближнего своего, или даже что-то еще более невнятное насчет того, чтобы быть верным своему роду и племени.

Анатоль не сводил с нас глаз. Я помахала ему рукой и крикнула:

— Мботе, Анатоль!

— Мботе Беене-Беене, — ответил он.

У него были особые прозвища для моих сестер и для меня, не обидные, как у других (например, Муравьиха для Рахили или Бендука, что значит Хромоногая, для Ады), хотя Анатоль и не объяснял нам, что они означают. Он взъерошил волосы Руфи-Майе и пожал мне руку на конголезский манер, похлопав левой рукой правое предплечье. Папа говорил, этот обычай призван показать, что человек не прячет оружия.

— Какие новости, сэр? — спросила я Анатоля.

Папа так всегда начинал разговор с ним. Несмотря на то, что тот обед закончился плохо, отец доверял Анатолю и даже ожидал его визитов, не без нервозности, правда. Анатоль удивлял нас тем, что знал новости из внешнего мира, или уж по крайней мере из-за пределов Киланги. Нам не было точно известно, откуда Анатоль берет информацию, но она обычно оказывалась верной.

— Новостей полно, — произнес он. — Но прежде всего я принес вам кота в кармане.

Я обожала его английский. Произношение у него было британское, изящное, «всего» звучало скорее как «всиво», а «в кармане» как «в ка-армани». Однако в то же время его речь имела конголезскую интонацию, с одинаковым ударением на каждом слоге, будто ни одно слово не хотело стать главным в предложении.

— В мешке, — сказала я. — Мама говорит «кота в мешке» — «никогда не покупай кота в мешке».

— Ну, во всяком случае, это не кот, и вам не нужно его покупать. Если угадаешь, что это, вы получите это на ужин.

Через плечо у Анатоля была перекинута матерчатая коричневая сумка, которую он вручил мне. Закрыв глаза, я оценила ее на вес и ощупала. То, что находилось внутри, было размером с курицу, но слишком тяжелое для птицы. Я подняла сумку и посмотрела на круглую выпуклость снизу. Из нее торчали маленькие острые шипы, возможно, локти или коленки.

— Умвундла! — крикнула я, запрыгав, как маленький ребенок. Так назывался дикий кролик. Нельсон умел готовить жаркое из кролика с бобами мангванси и манго так, что даже Рахиль не могла устоять, такое оно было вкусное.

Я угадала. Анатоль улыбнулся своей волнующей белозубой улыбкой. Я даже не помнила теперь, каким он показался нам при первой встрече, когда мы были потрясены его ровными шрамами на лице. Теперь Анатоль представлялся мне просто мужчиной с широкими плечами, узкими бедрами, всегда в белой рубашке и черных брюках, с приветливой улыбкой и легкой походкой. Мужчиной, который был к нам добр. В его лице, помимо шрамов, были и другие примечательные черты: миндалевидные глаза и изящно очерченный подбородок. Я даже не отдавала себе отчета в том, как он мне нравился.

— Вы сами его убили?

Он поднял руки:

— Я был бы рад ответить «да», чтобы ты считала, будто ваш друг Анатоль опытный охотник, но — увы. Новый ученик принес его сегодня утром в оплату за учебу.

Я заглянула в сумку. Кролик лежал там, со своей маленькой меховой головкой, неестественно откинутой назад на сломанной шейке. Он не был убит — попался в капкан. Я прижала сумку к груди и покосилась на Анатоля.

— Вы действительно забрали бы его, если бы я не угадала?

Он улыбнулся:

— Я дал бы тебе столько шансов, сколько нужно, чтобы угадать.

— А к своим ученикам вы так же снисходительны, когда спрашиваете их на математике или французском?

— О нет, мисс! Я раскалываю им головы палкой и с позором отправляю домой.

Мы оба рассмеялись.

— Анатоль, пожалуйста, приходите к нам сегодня на ужин. Благодаря этому кролику у нас будет полно еды.

На самом деле из этого кролика получилось бы скромное жаркое, и, мо́я после ужина посуду, мы все равно были бы голодны — мы уже старались приучить себя к постоянному чувству голода. Но так положено благодарить в Киланге. Я наконец усвоила кое-какие правила местного этикета.

— Может быть, — ответил Анатоль.

— Мы сделаем жаркое, — пообещала я.

— Бобы мангванси очень дороги на базаре, — напомнил он. — Из-за засухи. Все огороды высохли.

— Я знаю, у кого они есть, — у мамы Нгузы. Она заставляла своих детей носить воду из ручья и поливать огород. Вы его видели? Это же чудо!

— Нет, я не видел. Придется подружиться с папой Нгузой.

— С ним я не знакома. Он со мной не разговаривает. Со мной никто не разговаривает, Анатоль.

— Бедная Беене.

— Это правда! У меня здесь нет ни единого друга, кроме Нельсона и Паскаля, этих двух малышей! И вас. У всех девочек моего возраста уже есть дети, и они слишком заняты. А мужчины относятся ко мне так, будто я — змея, собравшаяся их укусить.

Смеясь, он покачал головой.

— Именно так, Анатоль. Вчера я сидела в бурьяне, наблюдала, как папа Мванза ставит верши для рыбы, а когда встала и попросила научить меня, как это делать, он побежал от меня и прыгнул в воду! Клянусь!

— Беене, ты нарушила правила. Ты разве не знаешь: нельзя, чтобы папу Мванзу увидели беседующим с молодой женщиной. Это был бы скандал.

— Гм-м, — промычала я, недоумевая, почему скандально поговорить со мной для мужчины, достаточно взрослого, чтобы поступать вопреки обычной логике? Для всех, кроме Анатоля? Но я не спросила. Мне не хотелось сглазить нашу дружбу. — А вот что я случайно знаю, — произнесла я, немного жеманно, — так это то, что виверра утащила всех кур у Нгузов в прошлое воскресенье. Так что, может, мама Нгуза согласится обменять бобы на яйца? Как вы думаете?

Анатоль расплылся в широкой улыбке.

— Сообразительная девочка.

Я тоже улыбнулась и от смущения снова принялась расчесывать волосы Руфи-Майи.

— Сегодня малышка выглядит угрюмой, — сказал Анатоль.

— Несколько недель она пролежала в постели больная. И мама тоже. Вы разве не заметили, когда недавно проходили мимо нашего дома, как она стояла на крыльце, уставившись в пространство? Папа говорит, что с ними обеими все будет хорошо, но… — Я пожала плечами. — Это же не сонная болезнь, как вы считаете?

— Сейчас не сезон для мух цеце. В настоящее время в Киланге никто не болеет сонной болезнью.

— Это хорошо, потому что я слышала, будто от сонной болезни можно умереть, — кивнула я, продолжая расчесывать волосы сестренки и словно загипнотизированная этим монотонным движением.

После того как Руфь-Майя, потея, днем и ночью спала, не расплетая кос, ее расчесанные темно-русые волосы напоминали поблескивающие, как вода, волны, распластавшиеся по спине. Анатоль не отрывал от них взгляда. На его губах блуждала отсутствующая улыбка.

— Новости есть, Беене, раз уж ты спросила. И, боюсь, не очень хорошие. Я пришел поговорить с твоим отцом.

— Его нет дома. Но я могу ему все передать.

Мне было интересно, сочтет ли Анатоль меня заслуживающей доверия связной. Я уже заметила, что конголезские мужчины даже собственных жен и дочерей не считали достаточно разумными и важными. Хотя, как я видела, именно жены и дочери выполняли почти всю работу.

Анатоль решил, что мне можно довериться.

— Знаешь, где расположена провинция Катанга?

— На юге, — ответила я. — Там, где находятся алмазные копи. — Это я слышала, когда мистер Аксельрут доставлял нас с папой из Леопольдвиля обратно в Килангу. Очевидно, сам он летал туда часто. Так что мой ответ был лишь догадкой, однако я высказала ее с папиной фирменной уверенностью.

— Да, алмазные. А также кобальтовые, медные и цинковые. Все, что имеет моя страна и чего жаждет твоя.

Это меня задело.

— Мы совершили что-нибудь плохое?

— Не ты, Беене.

Не я, не я! Мое сердце возрадовалось, хотя я не понимала почему.

— Да, там творятся плохие дела. Тебе известно имя Моиз Чомбе?

Вероятно, я его слышала. Я кивнула, а потом призналась: «Нет» и сразу же решила перестать притворяться, будто знаю больше, чем знала на самом деле. Я буду самой собой, Лией Прайс, стремящейся выяснить все, что можно. Наблюдая за папой, я поняла, что нельзя ничему научиться, если стараешься выглядеть так, будто ты самый умный.

— Моиз Чомбе — вождь племени лунда. А фактически он лидер провинции Катанга. Несколько дней назад он стал лидером собственного государства Катанга. Объявил о его отделении от Республики Конго.

— Почему?

— Теперь он, видишь ли, сможет вести собственный бизнес с бельгийцами и американцами. Владея всеми своими ископаемыми. Кое-кто из твоих соотечественников поддержал его в этом решении.

— А почему они не могут вести дела с Лумумбой? Ведь избрали-то его. Они должны это знать.

— Они знают. Однако Лумумба не горит желанием отдавать им конголезские недра. Он предан своему народу, верит в единое Конго для конголезцев и понимает, что каждый катангский алмаз — это зарплата учителю в Леопольдвиле или еда для детей в деревнях на севере страны.

Я испытывала одновременно и недоумение и смущение.

— А почему бизнесмены вывозят из Конго его алмазы? И вообще, что там делают американцы? Я думала, Конго принадлежит Бельгии. То есть раньше принадлежало.

Анатоль нахмурился:

— Конго принадлежит и всегда принадлежало конголезцам.

— Да, конечно, но…

— Открой глаза, Беене, посмотри на своих соседей! Разве они когда-нибудь принадлежали Бельгии? — Он указал через наш двор и деревья за ним, на дом мамы Мванзы.

Ляпнув глупость, я чувствовала себя неловко. Посмотрела туда, куда указывал Анатоль: на маму Мванзу с ее искалеченными ногами и благородной маленькой головой, обернутой ярко-желтым ситцем. Она сидела на плотно утрамбованной земле, словно росла из нее, перед костром, лизавшим ее помятую жестянку. Откинувшись назад и глядя в небо, мама Мванза прокричала какое-то приказание, и хор вялых мальчишеских голосов ответил ей из глиняной хижины, крытой соломой. У открытого дверного проема две старшие дочери толкли маниок в высокой деревянной ступе. Когда одна из них поднимала толкушку, другая свою опускала — вверх-вниз, идеально ровный ритм, как у поршневого насоса. Я внимательно наблюдала за ними, привлеченная этим танцем прямых спин и мускулистых черных рук. И завидовала сестрам, работавшим безупречно слаженно. Мы с Адой могли бы тоже так, если бы не были пойманы в ловушку вины и незаслуженного преимущества. А теперь наша семья была не в ладах друг с другом: мама против папы, Рахиль против них обоих, Ада против всего мира, Руфь-Майя беспомощно тянется к любому, кто проходит рядом, и я, изо всех сил старающаяся остаться на стороне отца. Мы затянуты в такие тугие клубки взаимных обид, что едва ли сами можем осознать их.

— У нее двое детей умерли во время эпидемии, — сказала я.

— Да.

Разумеется, Анатоль знал. Деревня маленькая, и каждого ребенка в ней он знал по имени.

— Ужасно жаль, — произнесла я, слова и близко не соответствовали горю мамы Мванзы.

Анатоль кивнул.

— Дети не должны умирать.

— Не должны. Но если бы они никогда не умирали, они не были бы нам так дороги.

— Анатоль! Вы бы так не говорили, если бы умер ваш собственный ребенок.

— Разумеется, нет. Тем не менее это правда. Так же, если бы все доживали до глубокой старости, стариков не ценили бы столь высоко.

— Однако все хотят жить долго. Это справедливо.

— Справедливо хотеть, но не получить. Представь, что было бы, если бы все наши прапрапрадедушки-бабушки все еще были живы. Деревня кишела бы сердитыми стариками, спорящими, чьи сыновья самые неблагодарные, чьи кости болят сильнее, и съедающими еду раньше, чем дети успевали бы добраться до стола.

— Похоже на церковное собрание, там, дома, в Джорджии.

Анатоль рассмеялся.

Мама Мванза снова что-то крикнула, хлопнула в ладоши, и из дома нехотя появился один из ее сыновей, волоча плоские розовые ступни. Я улыбнулась, подумав: дети и старики ведут себя примерно одинаково везде. Теперь я позволила себе свободно выдохнуть, уже не чувствуя себя, как один из учеников Анатоля, получивший нагоняй.

— Видишь, Беене? Это Конго. Конго — не бездушные минералы и сверкающие скалы, то, чем торгуют за нашими спинами. Конго — это мы.

— Да.

— И кто, по-твоему, им владеет?

Я не решилась высказать предположение.

— Прискорбно говорить об этом, но те люди, которые сейчас договариваются в Катанге, привыкли получать то, что пожелают.

Я медленно провела ребром расчески по голове Руфи-Майи, делая аккуратный пробор. Папа сказал, что после провозглашения независимости трущобы на окраинах Леопольдвиля приведут в порядок за счет американской помощи. Наверное, глупо было с моей стороны поверить в это? В Джорджии, на окраине Атланты есть такие же лачуги, белые и черные живут там раздельно, и это прямо в середине Америки.

— А вы можете сделать здесь то же самое, что они сделали там? Провозгласить свое государство? — спросила я.

— Премьер-министр Лумумба говорит — нет, ни в коем случае. Он обратился в Организацию Объединенных Наций с просьбой ввести войска, чтобы восстановить единство страны.

— Значит, начнется война?

— А она уже идет. За Моизом Чомбе стоят бельгийцы и солдаты-наемники. Вряд ли они уступят без борьбы. И Катанга — не единственное место, где они мутят воду. Войны идут в Матади, Тисвиле, Боэнде, Леопольдвиле. Люди очень сердиты на европейцев. Те не щадят даже женщин и детей.

— За что они так злятся на белых людей?

Анатоль вздохнул:

— Это большие города. А там, где удав и курица сплетаются в один клубок, добра не жди. Люди насмотрелись на европейцев и их деяния. Они воображали, будто после наступления независимости все будет по-иному, по-честному.

— Разве они не могут немного подождать?

— А ты бы могла? Если бы у тебя был пустой желудок, а ты видела бы полные корзины хлеба за стеклом витрины, стала бы ждать, Беене? Или бросила бы камень?

Я подумала: не сказать ли Анатолю, что у меня действительно пустой желудок, но вместо этого произнесла:

— Неизвестно.

Я вспомнила дом Андердаунов в Леопольдвиле — с персидскими коврами, фарфоровым чайным сервизом и шоколадным печеньем, окруженный многими милями жестяных лачуг и голода. Вероятно, прямо сейчас босоногие мальчишки топают по нему, обшаривая почти пустую кладовку и поджигая занавески в кухне, пахнущие дезинфицирующим мылом миссис Андердаун. Я не понимала, кто прав, а кто нет. Ясно, что́ имел в виду Анатоль, говоря об удавах и курах, сведенных слишком близко в таком месте, как это: пустой желудок может довести до ненависти и отчаяния. Я нервно покосилась на наш собственный дом, где не было ковров и чайных сервизов, но так ли это важно? Защитит ли нас Иисус? Заглянув в наши сердца, чтобы определить, чего мы сто́им, что найдет он в них: любовь к нашим соседям-конголезцам или надменность?

— Организация Объединенных Наций для того и существует, чтобы поддерживать мир, — заметила я. — Когда они придут?

— Это всем хотелось бы знать. Если они не начнут действовать, то премьер-министр пригрозил, что обратится за помощью к мистеру Хрущеву.

— К Хрущеву? Коммунисты станут помогать Конго?

— Полагаю, да. — Анатоль внимательно посмотрел на меня. — Беене, ты знаешь, что такое коммунист?

— Они не боятся Бога и считают, что все должны иметь одинаковые…

— Более-менее одинаковые дома. Почти правильно.

— Ну, так я хочу, чтобы Организация Объединенных Наций пришла немедленно и сделала так, чтобы все было по справедливости, сию же минуту!

Анатоль рассмеялся:

— Ты нетерпеливая девочка, которая мечтает поскорее вырасти в нетерпеливую женщину.

Я покраснела.

— Не волнуйся начет Хрущева. Когда Лумумба говорит, будто может получить помощь из России, он il tromp son monde. Распускает перья, как петух, желая показать удаву, что он слишком большой, чтобы его можно было съесть.

— Блеф! — радостно воскликнула я. — Лумумба блефует.

— Да. Думаю, Лумумба надеется сохранить нейтралитет. Он не намерен отдавать наши богатства, но особенно не хочет иметь вашу страну в качестве врага.

— У него трудная задача, — заметила я.

— Я не знаю ни одного человека во всем мире, у которого сейчас была бы задача сложнее.

— Мистер Аксельрут его невысоко ценит, — призналась я. — Он говорит, что Патрис Лумумба — баламут в костюме с чужого плеча.

Анатоль склонился прямо к моему уху:

— Хочешь узнать секрет? Мистер Аксельрут — баламут в своей вонючей шляпе.

Я громко рассмеялась.

Мы постояли еще немного, наблюдая, как мама Мванза добродушно спорит с ленивым сыном, тыкая в него большим половником. Мальчик отскакивал, притворно громко крича. Сестры тоже со смехом распекали его. У мамы Мванзы было миловидное лицо, с широко поставленными глазами, внушительным ртом и высоким круглым лбом. Муж не взял второй жены, даже после ужасного происшествия, лишившего ее ног, и смерти двух младших детей. Их семье пришлось столько перенести, тем не менее они сохранили доброжелательность друг к другу и способность посмеяться. Я завидовала им так сильно, что это было на грани любви и ненависти.

— А я видела Патриса Лумумбу, — сообщила я. — Вы это знали? В Леопольдвиле мы с папой имели возможность наблюдать за его инаугурацией и слышали его речь.

— Правда? — Это произвело впечатление на Анатоля. — Ну, тогда ты могла составить собственное мнение. И что ты думаешь о нашем премьер-министре?

Мне потребовалась минута, чтобы собраться с мыслями, и наконец я сказала:

— Он заставил меня верить каждому его слову. Даже тем, которые я не совсем поняла.

— Тогда ты все поняла правильно.

— Анатоль, а Катанга близко отсюда?

Он провел пальцем по моей щеке.

— Не волнуйся, Беене. Никто в тебя стрелять не будет. Иди, готовь своего кролика. Я вернусь, когда у себя в школе за столом почую запах жаркого из умвундлы. Сала мботе!

— Уэнда мботе! — Я похлопала себя по плечу и пожала ему руку, а когда он уходил, крикнула вслед: — Спасибо, Анатоль!

Я благодарила его не только за кролика, но и за то, что он просветил меня. За то, как Анатоль сказал: «Не ты, Беене» и «Тогда ты все поняла правильно».

Он обернулся, сделал несколько шагов и напомнил:

— Не забудь передать отцу: Катанга отделилась.

— Обязательно.

Я вернулась к косичкам Руфи-Майи, однако не сводила глаз с Анатоля: широкие плечи, узкая талия, треугольник белой рубашки… Он удалялся, целеустремленно шагая по грунтовой дороге к деревне. Ах, если бы люди там, у нас дома, читающие в журналах небылицы о танцующих каннибалах, видели эти обычные вещи: чистую белую рубашку Анатоля и его добрые глаза или маму Мванзу с ее детьми. Если слово «Конго» вызывает в воображении этих людей карикатурный образ каннибала с вывернутыми губами, то и все остальное они представляют превратно. Как исправить это? С первого дня после нашего приезда мама побуждала нас писать письма своим одноклассникам из Вифлеемской школы, но ни одна из нас так ничего и не написала. Мы все еще размышляем, с чего начать. «Сегодня утром я проснулась…» Нет, не так. «Сегодня утром я откинула противомоскитную сетку, плотно заткнутую вокруг наших постелей, потому что здешние москиты разносят малярию — болезнь, которая проникает в кровь почти каждого, но люди не ходят из-за нее к врачу, поскольку существуют более опасные вещи вроде сонной болезни, или какакака, или если на тебя нашлют кибаазу. Впрочем, в любом случае у них нет денег на врача, да и врача тут нет. Люди просто надеются, что им повезет и они доживут до старости, когда их будут ценить и почитать, а пока продолжают заниматься своими обыденными делами, ведь у них есть дети, которых они любят, и песни, какие они поют во время работы, и…»

И так у тебя закончится бумага раньше, чем ты дождешься завтрака. К тому же придется объяснять слова, а потом и то, что они означают.

Пока я заканчивала причесывать Руфь-Майю, она оставалась безучастной. Я понимала, что, прежде чем причесывать, надо было вымыть ей волосы и выкупать ее, но вытаскивать огромную лохань и греть дюжину котлов воды, чтобы сестра не замерзла, — работа на целый день, а мне нужно было еще позаботиться о бобах мангванси и освежевать кролика. Это завершение детства, когда смотришь на кролика, с которого следует снять шкуру, и думаешь: «Но ведь больше никто этого не сделает». В общем, никакой ванны для Руфи-Майи сегодня. Я стала качать ее на качелях, как обещала, а она отталкивалась ногами. Наверное, ей это доставляло удовольствие. Надеюсь. Слова Анатоля все во мне перевернули. Это правда, что болезни и смерть заставляют любить детей еще больше. Раньше я подвергала жизнь Руфи-Майи опасности, чтобы заставить ее хорошо вести себя. Теперь оказалась перед лицом вероятности потерять ее и ощутила собственное сердце как нечто мягкое и ушибленное — словно битый персик.

Сестра раскачивалась вперед-назад, а я наблюдала за ее тенью на белой пыли под качелями. Каждый раз, когда она взлетала к высшей точке своей траектории, тени от ее ног превращались в тонкие изогнутые ноги антилопы, с маленькими круглыми копытцами вместо ступней. У меня сердце замерло от ужаса, когда я представила Руфь-Майю с антилопьими ногами. Понимала, что это лишь тени, зависящие от угла падения солнечных лучей, однако это страшно, когда то, что любишь, внезапно меняется, теряя облик, который тебе хорошо знако́м.

Руфь-Майя

Много черных лиц посреди черной ночи глядят на меня. Они хотят, чтобы я вышла с ними поиграть. Но ночью нельзя произносить некоторые слова вслух. Мама, можно? Нельзя! Мама отвечает «нет». Она рядом, дышит. Когда мы обе спим, я слышу, как мама разговаривает и повторяет: нет, нет, нет. А ящерки разбегаются по стенам, унося с собой окончание ее слов, их я уже не слышу.

Порой я просыпаюсь, рядом — никого. За окном светит солнце, и я понимаю, что уже давно день, и все ушли, я слишком сильно потею, но мне некому это сказать. А другой раз царит ночь, и мама с папой секретничают в темноте. Мама рассказывает: они охотились за белыми девочками в Стэнливиле. Заходили в дома и брали то, что хотели: еду, батарейки для радио… И заставили миссионеров стоять обнаженными, совсем без одежды, на крыше, а потом двоих из них застрелили. Все это обсуждают, мама сама слышала. Стэнливиль — это где доктор наложил гипс мне на руку. Неужели его тоже отвели на крышу больницы без одежды? Ящерки разбегаются вверх по стенам, унося слова, которые я хочу произнести. Папа говорит, что в Библии написано: «Блаженны кроткие, ибо они наследуют землю»[69]. Он хотел положить руку маме на плечо, но она оттолкнула его. «Услышь моления раба Твоего и народа Твоего… Да будут очи Твои отверсты на храм сей днем и ночью»[70].

Ночью и днем, ночью и днем. Иисус смотрит прямо в окна неважно чего. Он может видеть сквозь крышу, внутри наших голов, когда мы думаем плохое. Я старалась не думать о докторе без одежды там, на крыше, но видела желтые волосики на его руках. Рахиль завизжала, откинула назад свои белые волосы и стала грубить папе: «Какая разница — какая разница — какая разница! Да кто заметит разницу, если мы смоемся отсюда без оглядки и вернемся домой, где нам будет безопасно?» Он закричал: «Господь знает разницу! — И Рахиль упала раньше, чем я даже услышала звук его пощечины. — Господь презирает труса, который бежит, когда другие остаются и страдают».

Где мы будем в безопасности? Когда мама поднимает голову, ее взгляд такой холодный, что в нем даже нет никакой мамы, и говорит: «Натан Прайс, кроткие наследуют… Подожди, вот увидишь!»

Я знаю: кроткие наследуют, и последний станет первым, но племя Хама было последним. Значит, теперь они будут первыми? Не знаю.

В нашей семье мама идет последней. Ада — предпоследней, потому что у нее полтела калечные, а мама — за ней, поскольку в ней что-то повреждено даже больше, чем у Ады.

Нельсон показал мне, как найти безопасное место. Однажды я проснулась, а у кровати стоял он — Нельсон.

Может, он разозлился, потому что я хотела увидеть его голым? Язык меня не слушался, я не сумела произнести ни слова. А Нельсон стоял около кровати, и мама куда-то от меня ушла.

Он склонился надо мной и накрыл ладонью мой рот, и больше никого там не было. Совсем никого. «Ш-ш-ш-ш, — сказал он и закрыл мне рот. Я думала, Нельсон хочет сделать мне что-то плохое, но ведь он был моим другом. — Ш-ш-ш-ш, — сказал он снова, убрал руку и протянул мне подарок. — А бу, Банду. Возьми это!»

Банду — мое прозвище. Номмо Банду! Оно означает «самая маленькая», «на самом дне». И еще это — причина всего. Это мне Нельсон объяснил.

«Что это?» — спросила я, но только глазами, ни одного слова не вылетело у меня изо рта. Я заглянула в свои сложенные ладошки, куда он сунул свой подарок. Там была крохотная коробочка. Спичечный коробок. На нем была картинка со львом, и я предположила, что внутри будет маленький лев, мое домашнее животное, как те злые львы, которые едят муравьев, только добрый. Лев Стюарт. Но нет. Нельсон открыл коробочку и что-то достал из нее. Оно выглядело, как маленькая куриная косточка с хрящиком и тесемочкой и еще чем-то черным на ней, липкая. Это что-то мертвое? Я испугалась и хотела заплакать.

Нельсон сказал: не бойся. Объяснил, что это — из волшебного огня. Оно называется нкизи. Он заставил меня притронуться к нему, и меня не обожгло. Посмотри, сказал Нельсон и поднес это прямо к моим глазам. Там на боку была крохотная дырочка и такой же крохотный колышек, который в нее точно входил, привязанный тесемочкой. Быстро подуй в эту дырочку, чтобы твой дух вошел в нее. Нельсон вынул колышек и подул сам в маленькую дырочку, а потом быстро произнес мое имя: «Номмо Банду, Номмо Банду, Номмо Банду!» — и опять закрыл дырочку колышком. «Теперь ты в безопасности, — сказал он. — Если что-нибудь с тобой случится, если тебе будет грозить смерть или еще что-то, сожми это в руке — и бамбула! Руфь-Майя исчезнет».

Откуда мне знать? Но Нельсон знает все про мертвых. Его мама, папа, братья и новорожденная сестренка — все умерли и лежат на дне реки.

Я сказала, что не хочу исчезать.

Но он объяснил: только если тебе будет грозить смерть. Добавил, что так я не умру, а появлюсь где-нибудь в другом месте, где безопасно. Вместо того чтобы умереть, я окажусь в безопасности. Но для этого я должна думать об этом месте каждый день, чтобы мой дух знал, куда бежать, когда настанет время. Ты должна думать о своем убежище каждый день. Лицо Нельсона было прямо перед моим, и я чувствовала приятный запах. Это было мыло, которым он умывался и стирал одежду. Нельсон мой друг, он научил меня песенке, какой подзывают кур. Бидумука — магическое имя курицы. Никто этого не знает, даже Лия и папа.

Нельсон сказал: «Не забудь!»

Я положила коробочку с картинкой льва и волшебной обгорелой косточкой внутри под подушку. Нкизи. Порой я просыпаюсь и щупаю: она так там и лежит. Если они придут и заставят меня идти на крышу голой, я просто исчезну и окажусь где-то в ином месте. Но сначала мне нужно сообразить, куда отправиться. Я чувствую коробочку в руке. Подушка у меня мокрая, и коробочка стала мягкой, но я знаю, что́ у нее внутри. Секрет. Вижу в окно, что уже день, в соседней комнате разговаривают, и никто не знает, что у меня есть секрет. Нельсон куда-то ушел, и его мама умерла; интересно, куда он ушел, и я не могу вспомнить песенку, которую мы с ним пели курам.

Лия

Руфь-Майя продолжала болеть, а мама постепенно восстанавливалась. Глядя на них, свернувшихся в одной постели, и видя, как одна медленно распрямляется, а другая сдает позиции, я невольно обращалась неприятными мыслями назад, к нам с Адой в мамином чреве. Сколько раз я молилась, прося Бога объяснить мне: я ли виновата в том, что случилось с Адой? Если буду с ней особенно добра теперь, простится ли мне то, что я сделала ее калекой? Но такой огромный долг невозможно оплатить, даже приступать страшно.

Мама использовала внутренние резервы, не покушаясь на силы Руфи-Майи или чьи-либо иные. Создавалось впечатление, будто она вытягивает их прямо из спертого воздуха. Порой я видела, как мама, перед тем как встать, сидит на краю кровати, делая глубокие вдохи через поджатые тонкие губы. У нее были хорошие и плохие периоды, но в конце концов она воспрянула, перестала двигаться, как во сне. Это произошло неожиданно, в тот день, когда Рахиль сожгла омлет. Точнее, она сожгла два подряд, разведя слишком сильный огонь в печи. Единственный способ получить ровный медленный огонь для выпекания хлеба или приготовления такого нежного блюда, как омлет, — сначала развести большой огонь из хороших крупных поленьев, а потом, когда они прогорят, готовить на медленно тлеющих углях. У Рахили на это не хватало терпения. Она пыталась, разведя огонь, сразу начинать стряпню, что всегда заканчивалось печально. Только что разведенный огонь нельзя поддерживать на одном уровне, он либо разгорается сильнее, либо затухает. Этому меня научил Нельсон.

Но Нельсон ушел за водой, пока не стемнело, поэтому Рахиль пыталась готовить сама. В тот день она была дежурной по кухне и ни о чем не позаботилась заранее. И вот теперь я слышала, как Рахиль вопила и сквернословила, потому что все у нее шло наперекосяк. Я отправилась проверить, в чем дело, и напомнить ей, что мы хотим есть.

— Да пошли вы! — заорала она. — Ты что, не видишь, что у меня всего две руки?

Я видела. И обеими Рахиль пыталась отскрести от сковороды сгоревшие остатки еды деревянной лопаткой, выструганной Нельсоном. Волосы у нее выбились из французского узла на затылке и облепили лицо, а хорошая блузка испачкалась в черной саже. Она была похожа на Золушку наоборот, вышедшую на один день из своей бальной действительности в убогую жизнь среди пепла.

— Ты развела слишком большой огонь, — сказала я.

— Иди к черту, Лия, немедленно к черту!

— Я стараюсь помочь. Вот посмотри, какая красная поверхность у плиты. Когда она так раскаляется, нужно подождать, дать ей охладиться. А потом можно готовить.

Рахиль тяжело выдохнула:

— Что бы я делала без своей сестры-вурдалака?

— Вундеркинда, — поправила я.

— Заткнись, черт возьми! Лучше бы ты заткнулась навеки, как твоя проклятая глухонемая гениальная сестрица!

Она с воем заметалась по кухне и швырнула лопатку, едва не попав мне в голову, несмотря на то, что места было полно. Лопатка ударилась о заднюю дверь дома. Я была потрясена, не столько ее словами, сколько силой броска. Обычно Рахиль бросалась чем-нибудь исподтишка, и опасности это ни для кого не представляло.

— Да, кстати, Лия, яиц больше нет, — с удовлетворением добавила она. — К твоему сведению.

— Ну, надо же нам что-нибудь поесть. Придется есть подгорелые.

— Вот это? Да я скорее умру, чем подам это папе. — Сестра состроила злобную гримасу и пнула сковородку. — Это произведение кулинарного искусства выглядит так, словно его протащили через ад.

Рахиль подняла голову и прикрыла рот ладонью. Я обернулась. В дверном проеме у меня за спиной стояла мама с деревянной лопаткой в руке.

— Рахиль, — произнесла она, — это ты обронила?

Мы замерли перед раскаленным алтарем нашей плиты. Сестра молча взяла у мамы лопатку.

— Рахиль, милая, позволь мне кое-что сказать. Я понимаю, ты чувствуешь себя унизительно. Но, боюсь, это расплата за те шестнадцать лет, в течение которых ты ходила мимо кухни, задрав нос. Я хочу, чтобы ты подала это месиво на стол для твоего отца и нас, включая себя. И я хочу видеть, как ты без единого слова съешь все до последней крошки. А завтра я начну учить тебя готовить.

Мама сдержала свое обещание. Со своего одра, на котором провела месяц, она восстала обновленной. Теперь мама говорила то, что думала, прямо в лицо всем и Богу. Даже папе. Она не обращалась к нему напрямую, было похоже, будто она беседует с Богом, или с воздухом, или с ящерицами, застывшими на середине стены, и если папа ее слышал, что ж — его дело. Мама объявила, что вытащит нас отсюда, как только найдет подходящий способ. Даже спросила Ибена Аксельрута, не возьмет ли он нас с собой. Не сейчас, ответил тот, потому что его могут сбить над Леопольдвилем с полным самолетом белых женщин, а он не желает попасть в газетные заголовки в таком качестве. Но однажды Аксельрут пришел, хитро улыбаясь, и поведал маме, что каждый мужчина имеет свою цену. По маминому виду можно было предположить, что она готова заплатить.

Я была потрясена и напугана тем, что мама попрала авторитет отца, но если признаться честно, в глубине души тоже испытывала нечто подобное. Впервые я усомнилась в его суждении. Отец заставил нас остаться, когда все, от Нельсона до бельгийского короля, твердили, что белым миссионерам нужно уезжать домой. То, что мы находились сейчас здесь, являлось его и только его решением. В то же время он не обеспечивал нас, а лишь чаще нападал на нас. Не смог защитить маму и Руфь-Майю от болезни. Если бы ему одному было предоставлено право решать нашу судьбу, не стала ли бы наша защита разменной монетой?

Мне хотелось верить в отца. Ясно, что тут оставалось еще столько работы во славу Господа. И трудно найти для этого более подходящее время, как разумно объяснил отец, возвращаясь на самолете из Леопольдвиля, чем нынешнее, когда здесь царит праздничная атмосфера независимости, а все конголезцы стали свободны, чтобы учиться у нас и сделать свой выбор. Папа верит, что они выберут безграничную любовь Господа и нас, разумеется, как посланников Его в Киланге. Мы должны быть храбрыми и благочестивыми. Храбрость и благочестие — вот две добродетели, которые не могут остаться невознагражденными в глазах Господа. Папа в этом ни минуты не сомневается, и я вижу, что для него это истина. Он прожил жизнь по законам Христовым; встал во весь рост и начал проповедовать перед религиозными собраниями возрожденцев, будучи не намного старше, чем я сейчас, и все это время люди стекались на мудрое слово. Не сомневаюсь, что отец проявил храбрость на войне, поскольку его наградили медалью «Пурпурное сердце». Для папы Царство Божие — простой мир, в нем высокие страстные юноши сражаются на стороне, всегда побеждающей. Наверное, он напоминает Килдер, Миссисипи, где папа вырос и в старших классах играл квотербеком за школьную команду. В таком месте для людей не зазорно даже серьезно сталкиваться друг с другом по-спортивному, получая несколько синяков ради окончательного счета.

Но где в этом Царстве место для девочек? Правила к нам не совсем применимы и не защищают нас. Чего сто́ят храбрость и благочестие, если девочка при этом некрасива? Попробуйте быть самой умной и набожной ученицей седьмого класса в Вифлееме, штат Джорджия. Одноклассники будут самодовольно ухмыляться и называть тебя ископаемым. А если ты — Ада, то и похуже.

Всю жизнь я старалась строго следовать по стопам отца и верила: если буду всегда достаточно близко к нему, те самые простые, ясные законы станут управлять и моей жизнью. Верила, что Господь заметит мою добродетельность и наполнит меня светом. Но с каждым днем я чувствовала себя все дальше. В душе моего отца идет большая священная война, в ней нам предназначено пресмыкаться, бегать, повиноваться приказам и бороться за все праведное, однако я не всегда понимаю эти приказы и даже не могу определить, на чьей я стороне. Мне не дозволено даже взять в руки оружие. Я девочка. Отец не имеет представления, что это означает.

Если его решение держать нас здесь, в Конго, неверно, то в чем еще он может ошибаться? В моей душе, где прежде было место только для веры в отца и любви к Богу, поселилось отвратительное чувство сомнения. А без твердой, как скала, почвы под ногами Конго превращается в опасное место, чтобы пускаться по нему вплавь.

Рахиль

Я горбатилась в кухонном домике над горячей плитой, когда люди побежали мимо. Оборванные маленькие дети с едва поспевавшими за ними матерями. И все вопили: «Папа Бидибиди! Папа Бидибиди!» Если верить Лие, это значит «мистер Берд», который уже прибыл и скоро присоединится к ним. Если мистер Берд — кем бы он ни был — собирался явить себя миру, то Лия, конечно же, никогда бы такого зрелища не пропустила. Говорили, что он приплыл по реке в какой-то старой лодке и уже выгружает на берег свою семью и много чего еще.

Будучи новым шефом Бой-ар-ди[71] семейства Прайсов, я не имела времени на игры и забавы. Теперь могла узнавать, что случается в Киланге, только если это проходило мимо нашего кухонного домика.

Ждала я недолго, потому что люди направились прямо к нашему крыльцу! Нашим изумленным глазам предстал белый человек, очень старый и тощий, в джинсовой рубашке, столь древней, что она почти просвечивала насквозь, и с маленьким деревянным крестиком на кожаном шнурке, висевшем на шее так же, как конголезцы носят амулеты от сглаза. У него были седая борода и блестящие голубые глаза. Все вместе производило такое впечатление, как если бы Санта-Клаус обратился в христианство и ничего не ел с минувшего Рождества. Когда я вышла на порог, он уже тряс руку маме и представлял свою жену, высокую конголезку, и их детей — разных по возрасту и цвету, но в основном прятавшихся за длинными цветастыми юбками миссис Берд. Мама была смущена, но манеры у нее прекрасные, чтобы гостеприимно встретить даже незнакомцев, поэтому она пригласила их в дом и велела мне выжать апельсинового сока. Итак, рабыня Рахиль, — обратно в кухню!

Когда я появилась в доме с большим запотевшим кувшином сока и плюхнулась на стул отдохнуть, выяснилось, что я все пропустила. Я не могла сказать, кто они и что, но мама щебетала с ними так, словно они были бывшими членами коммуны, приглашенными на праздник воссоединения. Они сидели у нас в гостиной и расспрашивали о жителях деревни, будто знали всех вокруг.

— А мама Мванза, как она? Мама Ло еще стрижет и давит пальмовое масло? Благослови ее Господь. Ей ведь, наверное, лет сто десять, и она никогда не была замужем — это о чем-то говорит. А мама Татаба, где она? Ах, Анатоль! Нам надо немедленно пойти с ним повидаться.

Вот так. Преподобный Санта, похоже, был добродушным стариком. Его акцент был отчасти акцентом янки, отчасти иностранным, как у дружелюбных ирландских полицейских в старых фильмах.

Руфь-Майя, которая уже несколько дней не валялась в постели, была в таком восторге от него, что сидела, склонив голову почти ему на колени, прикрытые потертыми брюками. Старик же, положив ладонь на голову Руфи-Майи, внимательно слушал то, что говорила мама, одобрительно кивая. Его жена была лет эдак на сто моложе его, по-своему привлекательна и молчалива. Но по-английски говорила безупречно. Они спросили, как дела в церкви. Папы не было дома, он, как всегда, где-то искал приключений на свою голову, а мы не знали, как лучше ответить на их вопрос. Мама произнесла:

— Ну, это трудно. Натан очень расстроен. Для него совершенно очевидно, что слово Божье привнесет благодать в их жизни. Однако у здешних жителей приоритеты отличаются от тех, к каким мы привыкли.

— Они люди глубоко религиозные вообще-то, — заметил старик. — При всем при том.

— Что вы имеете в виду? — спросила мама.

— Они все делают с оглядкой на духа. Сажая ямс и маниок, молятся. Собирая урожай, молятся. Наверное, даже зачиная детей, молятся.

Маму это заинтересовало. Но Лия, сложив руки на груди, спросила:

— Вы имеете в виду, что они молятся своим языческим богам?

Преподобный Санта улыбнулся:

— Представляешь, что думает Господь об этом маленьком уголке Своего творения? Цветущие деревья в лесу, птицы, проливные дожди, солнечный зной… Понимаешь, о чем я говорю?

— Да! — выпалила Лия — как всегда первая ученица.

— А как ты считаешь, Господь доволен этим?

— Уверена, Он гордится! — поспешно ответила она. — Полагаю, он гордится Конго больше, чем любыми другими местами, какие создал.

— Я тоже так думаю, — кивнул старик. — В жизни конголезцев есть Божья благодать — наряду со своей долей тягот, которые могут и убить человека. Похоже, они уже давно знают, как возрадоваться Богу.

Лия откинулась на спинку стула, наверное, размышляя, что бы сказал на это папа. Как будто мы не знаем. Отец заявил бы, что ирландцы и иже с ними — католики-паписты и поклоняются ложным идолам. Все эти цветочки-птички только венчают дело.

— Ты слышала песни, которые поют здесь, в Киланге? — спросил старик. — Это религиозные песни. Полезно начать церковную службу с исполнения конголезского гимна, призывающего дождь на посевы маниока. Отсюда легко перейти к притче о горчичном зерне. Многие библейские сюжеты становятся им хорошо понятны, следует лишь изменить в них несколько слов. — Он рассмеялся. — Ну, а множество глав, конечно, приходится просто выбрасывать.

— Но разве не каждое слово в Библии — Божье слово? — возразила Лия.

— Божье слово, донесенное до нас компанией романтиков-идеалистов, живших в суровой пустыне много веков назад, да еще и цепочкой переводчиков длиной в два тысячелетия.

Лия уставилась на него.

— Полагаешь, Бог сам записал свои слова на английском языке короля Якова?

— Нет.

— Вспомни обо всех этих обязанностях, которые были очевидны для Павла и Матфея в древней арабской пустыне и какие кажутся нам теперь чушью. Например, омывание ног гостю. Разве это делалось во славу Господа, а не просто для того, чтобы не нести песок в дом?

Лия сидела, прищурившись, в кои-то веки не зная, как правильно ответить.

— А верблюд! Действительно ли то был верблюд, которому легче пройти через игольное ушко, чем богачу попасть в Царство Божие? Или нитка суровой пряжи? На древнееврейском языке слово имеет оба значения, но какое имелось в виду? Если верблюд, то богачу не следовало и стараться. А если пряжа, то он, приложив усилия, мог преуспеть. Понимаешь? — Он наклонился к Лие, упершись ладонями в колени. — Не стоило мне вносить хаос в твои мысли, когда отца нет возле тебя. Но я открою тебе секрет. Когда хочу точно понять смысл слова Божьего, я смотрю в окно на Его Творение. Потому что его, дорогая моя, Он обновляет для нас каждый день, не прибегая к услугам сомнительных посредников.

Лия не решила для себя, прав он или нет.

— Цветы, птицы и все прочее и есть ваше Евангелие?

— Ты наверняка думаешь, что я старый сумасшедший язычник. — Папа Берд добродушно рассмеялся, указав пальцем на крестик у себя на шее (еще один сигнальный маяк католицизма-папизма), в его голосе не было и намека на раскаяние.

— А я, — произнесла мама, — понимаю.

Казалось, она так хорошо понимала его, что готова была усыновить и поселить все семейство смешанной расы в нашем доме.

— Вы должны простить меня. Я долго прожил здесь и научился любить этих людей и их образ мыслей.

Естественно, подумала я, учитывая его семейное положение.

— Господи, вы же, наверное, голодны! — вдруг воскликнула мама, вскакивая со стула. — Останьтесь хотя бы на обед. Натан скоро вернется. Вы действительно живете в этой маленькой лодке?

— Да. Это хорошее жилище для того, кто делает такую работу, как мы: немного собирательства, немного изучения природы, немного служения, немного забот о здоровье населения и распространении хинина. Наши старшие дети бо́льшую часть года проводят в Леопольдвиле, где учатся в школе, но на каникулах присоединяются к нам, чтобы вместе навестить родственников.

Он взглянул на свою улыбавшуюся жену, которая тихо пояснила:

— Папа Фаулз особенно интересуется птицами. Он классифицировал в данном регионе многие виды, которые прежде были неизвестны европейцам.

Папа Фаулз? Где я слышала это имя раньше? Я вспоминала, пока мама и гостья вели изысканно-вежливый спор на тему, оставаться ли им на обед. Мама, очевидно, забыла, что у нас нет ни крошки приличной еды и гости даже не представляют, что их ждет, если они останутся. «Папа Фаулз», — крутилось у меня в голове. Между тем Ада подтащила свой стул поближе к старику и открыла один из старых зачитанных птичьих справочников, найденных тут, в доме.

— Хо-хо! — радостно воскликнул он. — А я и забыл совсем про эти книги. Прекрасно, что они тебе пригодились. А знаешь, у меня там, в лодке, есть много гораздо лучших.

Глядя на Аду, можно было подумать, что она с удовольствием прямо сейчас рванула бы к реке и начала читать эти книги. Ада принялась показывать ему разные картинки длиннохвостых сварливых соек и всякой другой всячины, а он так захлебывался информацией, что, похоже, даже не заметил, что Ада не умеет разговаривать.

Господи, ну конечно! Брат Фаулз! Это же и есть брат Фаулз! Священник, который служил в этой миссии до нас, и его вышибли за то, что он слишком тесно якшался с местными. Теперь все стало на свои места. Но мне уже было поздно вступать в беседу, поскольку я, будучи служанкой, пропустила момент представления. Я просто тупо сидела, пока Ада получала свои птичьи уроки, а Лия уговаривала робких маленьких Фаулзов выйти на веранду с ней и Руфью-Майей, сесть там на полу и почитать журналы с комиксами.

А вскоре в комнате сразу стало темно, потому что папа загородил собою дверной проем. Мы все замерли, кроме брата Фаулза, тот вскочил и протянул папе руку, одновременно похлопывая левой ладонью по предплечью — традиционное конголезское приветствие.

— Брат Прайс, наконец-то! — воскликнул он. — Я постоянно молился за вас, а теперь имел удовольствие познакомиться с вашей очаровательной семьей. Я — брат Фаулз, ваш предшественник в этой миссии. Моя жена Селин. Наши дети.

Отец не подал ему руки. Он стоял, уставившись на католический крест у него на шее и, наливаясь яростью, вероятно, вспоминал все, что мы слышали о брате Фаулзе, да еще и ругательства, каким научился от него попугай. В конце концов он все же пожал ему руку, однако холодно, по-американски.

— Что привело вас сюда?

— Мы проплывали здесь поблизости! Обычно бо́льшую часть работы мы проводим в нижнем течении реки, возле впадения в нее Ква, но родители моей жены живут в Ганде. Вот мы и подумали, что хорошо бы навестить вас и наших друзей в Киланге. Разумеется, нам следовало засвидетельствовать свое почтение папе Нду.

Было заметно, как папина кожа покрылась мурашками при упоминании имени его главного врага, местного вождя. К тому же произнесенного с акцентом янки. Однако отец принял невозмутимый вид, ничем не выдавая, какое бесславное поражение он терпит пока на ниве христианизации здешнего населения.

— Это замечательно. А что за работу вы теперь проводите? — Он подчеркнул голосом слово «теперь», будто хотел сказать: «Нам-то прекрасно известно, что вас с позором лишили права проповедовать Евангелие».

— Я с радостью тружусь во славу Господа, — ответил брат Фаулз. — Вот как раз говорил вашей жене, что понемногу служу. Изучаю и классифицирую фауну. Много наблюдаю и, вероятно, в перспективе сумею способствовать спасению.

— Жаль, — заявил папа. — Спасение есть путь, истина и свет[72]. «Ибо всякий, кто призовет имя Господне, спасется»[73]… Но «как веровать в Того, о ком не слышали? Как слышать без проповедующего?»[74]… «Как написано: как прекрасны ноги благовествующих мир, благовествующих благое»![75]

— Благовествовать благое — и впрямь бесценный труд, — произнес брат Фаулз. — «Послание к Римлянам», глава десятая, стих пятнадцатый.

Во как! Этот янки знает Библию. Папа немного притормозил.

— Разумеется, я делаю все, что могу, — быстро проговорил он, чтобы скрыть потрясение. — Я принимаю всем сердцем благословенные слова: «Они же сказали: веруй в Господа Иисуса Христа, и спасешься ты и весь дом твой. И проповедали слово Господне ему и всем, бывшим в доме его»[76].

Брат Фаулз кивнул:

— Павел и Сила — своим тюремщикам, да, после того как ангелы заботливо устроили землетрясение, чтобы освободить их. Деяния апостолов, глава шестнадцатая, кажется? Меня всегда немного смущал следующий стих: «И, взяв их в тот час ночи, он омыл полосы их».

— Американский перевод может вам прояснить его. В нем сказано: «Омыл раны их». — Папа говорил с интонацией ученика-всезнайки, которого хочется придушить.

— Да, так понятнее. И все же: кто это переводил? За то время, что живу здесь, в Конго, я слышал столько ошибок в переводе, иные из них даже нелепые. Так что, простите меня, брат Прайс, за мой скептицизм. Порой я спрашиваю себя: а если эти «полосы» — вовсе не раны, а нечто иное? Он был тюремным стражем, может, на нем была полосатая рубаха, как у третейского судьи? Павел и Сила стирали его вещи — в знак смирения? Или значение более метафорично: не хотели ли Павел и Сила рассеять его сомнения? Вникнуть в противоречивые чувства относительно новой религии, которую так внезапно обрушили на него?

Маленькая девочка, сидевшая на полу с Руфью-Майей, что-то сказала на своем языке. Руфь-Майя прошептала:

— Дональд Дак и Белоснежка, они поженились.

Папа перешагнул через детей, подтянул стул и сел на него верхом, как делал, когда у него созревал неоспоримый христианский аргумент. Скрестив руки на спинке стула, он самодовольно усмехнулся, глядя на брата Фаулза.

— Сэр, примите мои соболезнования. Лично у меня никогда не возникало подобных затруднений с толкованием Божьего слова.

— Да, я вижу, — кивнул брат Фаулз. — Но, уверяю вас, у меня их тоже нет. Однако это может быть забавным времяпрепровождением. Возьмите, например, ваших Римлян, главу десятую. Давайте вернемся к ней. К американскому переводу, если вы предпочитаете его. Чуть дальше мы находим вот такое поучение: «Если начаток свят, то и целое; и если корень свят, то и ветви. Если же некоторые из ветвей отломились, а ты, дикая маслина, привился на место их и стал общником корня и сока маслины, то не превозносись перед ветвями. Если же превозносишься, то вспомни, что не ты корень держишь, а корень тебя»[77].

Папа недоуменно моргал, к чему, мол, все эти корни и ветви.

Но глаза старого Санты поблескивали, он явно был доволен.

— Брат Прайс, вы думаете об этом, когда делите пищу со своими конголезскими собратьями и радуете свой слух их песнями? Приходит ли вам в голову мысль, что мы здесь — ветвь привитая, питающаяся от богатства этих африканских корней?

Папа ответил:

— Тогда взгляните на двадцать восьмой стих, сэр: «В отношении к благовестию, они враги ради вас».

— И что дальше? «А в отношении к избранию, возлюбленные Божии ради отцов».

— Не будьте дураком! — заорал папа. — Этот стих относится к детям израилевым.

— Не исключено. Но метафора оливкового дерева хороша, вы не считаете?

Папа лишь бросил на него испепеляющий взгляд, будто видел перед собой дерево, которое хотел сжечь.

Брат Фаулз, однако, ничуть не задымился, а продолжил:

— Я питаю особую слабость к природным образам Библии, брат Прайс. Обожаю их. И нахожу чрезвычайно полезными здесь, среди этих людей, которые так разумно и с таким сочувствием относятся ко всему живому, окружающему их. Они весьма почтительно исполняют свой долг перед природой. Вы знаете гимн, призывающий дождь на ямсовые поля, брат Прайс?

— Гимны их языческим богам и ложным идолам? Боюсь, у меня нет времени заниматься подобной чепухой.

— Да, вы человек слишком занятый, не сомневаюсь. Но все равно это интересно. В пандан тому, что вы процитировали из Послания Римлянам, глава двенадцатая. Помните стих третий, нет?

Папа ответил, оскалив зубы:

— «По данной мне благодати, всякому из вас говорю: не думайте о себе более, нежели должно думать…»

— «Ибо, — подхватил брат Фаулз, — как в одном теле у нас много членов, но не у всех членов одно и то же дело, так мы, многие, составляем одно тело во Христе…»

— Во Христе! — торжествующе воскликнул отец, словно выкрикнул: «Бинго!»

— «…а порознь один для другого члены, — продолжил цитировать брат Фаулз. — И как, по данной нам благодати, имеем различные дарования, то имеешь ли пророчество, пророчествуй по мере веры; имеешь ли служение, пребывай в служении; учитель ли — в учении, увещатель ли, увещевай; раздаватель ли, раздавай в простоте… благотворитель ли, благотвори с радушием. Любовь да будет непритворна… Будьте братолюбивы друг к другу с нежностью».

— Глава двенадцатая, стих десятый. Благодарю вас, сэр. — Папа был уже готов прекратить эту битву библейских стихов.

Уверена, он с удовольствием приказал бы брату Фаулзу переписать Стих в наказание. Но тогда старик просто встал бы и оттараторил его на память, бесплатно добавив к нему несколько природных образов.

Отец вдруг вспомнил, что ему нужно куда-то уходить, сделать что-то очень важное — короче, на обед они не остались. Им дали понять, что, с папиной смиренной точки зрения, они нежеланные гости в нашем доме, а может, и в деревне вообще. А они явно были из тех, кто предпочтет грызть собственные ботинки, чем доставить кому-либо неудобство. Поэтому они сказали, что собираются навестить еще несколько старых друзей, а им нужно отплыть до наступления темноты.

Нам пришлось разве что не привязывать себя к стульям, чтобы не побежать за ними, — хотелось услышать, что́ они скажут папе Нду и другим. Черт возьми! Все это время мы думали, что мы — более-менее единственные белые люди, чья нога ступала сюда когда-либо. А получается, наши соседи водили дружбу с братом Фаулзом и помалкивали о нем. Всегда кажется, будто знаешь о них больше, чем они о тебе, но вот доказательство, что это не так.

Они вернулись до заката и пригласили нас посмотреть на их лодку, прежде чем отплывут, и мама, мои сестры и я строем двинулись к реке. У брата Фаулза были книги, он хотел подарить их Аде. Миссис Фаулз привезла подарки для мамы: консервы, молочный порошок, кофе, сахар, таблетки хинина, фруктовый коктейль и столько еще всего, что у нас создалось впечатление, будто они и действительно мистер и миссис Санта-Клаус. Их лодка была не более чем маленькой плавучей хижиной с ярко-зеленой крышей. Однако внутри нее были все удобства, в том числе газовая плита, стулья, книги… Их дети бегали, плюхались на стулья и играли, словно не считали необычным жить на воде.

— Господи, вы слишком щедры, — приговаривала мама, пока Селин выносила одно за другим и вкладывала нам в руки. — Не знаю, как мне вас благодарить.

У меня мелькнула мыслишка сунуть им записку, подобно пленнице в фильме: «Помогите! Вызволите меня отсюда!» Но их перегруженное маленькое суденышко без того выглядело так, будто может пойти ко дну даже от косого взгляда. Вероятно, то, что они избавились от множества продуктов, отдав их нам, поможет им удержаться на плаву.

У мамы тоже руки были полны.

— Как вам удается добывать столько припасов? — спросила она.

— У нас много друзей, — ответила Селин. — Методистская миссия достает для нас молочный порошок и витамины, чтобы распространять их по деревням вдоль реки. Консервы и хинин поступают из АБСЗМ.

— Мы межконфессиональны, — рассмеялся брат Фаулз. — Я даже получаю небольшое пособие от Национального географического общества.

— АБСЗМ? — переспросила мама.

— Американская баптистская служба зарубежных миссий, — пояснил он. — У них есть миссионерская больница на берегу реки Уамба. Это маленькое заведение принесло огромную пользу в лечении дракункулеза, а также в обучении грамоте и человеческой доброте. Я бы сказал, что они посрамили дух старого короля Леопольда. Если такое возможно. Им руководят мудрейший священник Уэсли Грин и его жена Джейн.

После паузы, спохватившись, брат Фаулз добавил:

— Не в обиду вашему мужу будет сказано, разумеется.

— Но мы — баптисты, — промолвила мама, — и Союз миссий прекратил выплачивать нам пособие накануне провозглашения независимости!

Мистер Фаулз деликатно заметил:

— Воистину, миссис Прайс, есть христиане — и христиане.

— Как далеко расположена эта миссия? Вы добираетесь до нее на своей лодке? — Мама обвела взглядом лодку, продукты и, вероятно, все наше будущее.

Мистер и миссис Фаулз рассмеялись, покачивая головами, словно мама спросила, часто ли они летают на Луну за зеленым сыром[78].

— В этом старом корыте не проплывешь более пятидесяти миль по реке Куилу, — объяснил старик. — Дальше начинаются пороги. Но хорошая дорога из Леопольдвиля пересекает Уамбу и тянется до этой реки в Киквите. Брат Грин приплывает туда на лодке, потом добирается до Киквита, и там мы встречаемся. Или едем до аэропорта в Маси-Манимбе, чтобы там получить свои посылки. Милостью Божией нам обычно присылают то, что нам требуется.

— Мы полагаемся на наших друзей, — добавила Селин.

— Да, — подхватил ее муж. — А чтобы поддерживать добрые связи, нужно понимать местные языки — китуба, лингала, бембе, куньи, вили, ндинги и язык этих чертовых говорящих барабанов.

Селин рассмеялась. Все мы, остальные, как обычно, чувствовали себя словно рыбы, выброшенные из воды. Если бы Руфь-Майя была в форме, она бы уже взобралась в лодку и болтала бы с детьми Фаулзов на всех этих языках, а также на французском и сиамском. Меня всегда интересовало, как они понимают друг друга, с помощью реальных слов или между ними существует какая-то иная естественная связь до того, как они повзрослеют. Однако Руфь-Майя была не в форме, поэтому стояла тихо, держась за мамину руку.

— Они предлагали нам уехать, — произнесла мама. — Совершенно определенно. Думаю, нам следовало сделать это, но Натан решил остаться.

— После провозглашения независимости все бросились бежать, — кивнул брат Фаулз. — Люди уезжали по многим причинам: здравый смысл, психоз, нервы сдавали… А другие, как мы, остались, по тем же самым причинам. Кроме слабонервности. В этом нас никто упрекнуть не может, правда, миссис Прайс?

Ну… Думаю, маме было неприятно признаваться, что, будь ее воля, мы бы удрали отсюда, как кролики. Или будь на то моя воля — и пусть бы меня называли трусихой, мне безразлично. «Пожалуйста, помогите, — мысленно пыталась я воззвать к миссис Фаулз. — Вытащите нас отсюда! Пришлите лодку побольше!»

Наконец мама вздохнула и сказала:

— Жаль, что вы уезжаете.

Полагаю, мои сестры были с ней согласны. Раньше мы чувствовали себя здесь как последние люди на земле, говорящие по-английски, и как только это маленькое суденышко затарахтит моторчиком, удаляясь вверх по реке, это ощущение вернется.

— Вы могли бы остаться еще погостить в Киланге, — произнесла Лия, хотя не предложила жить в нашем доме. Не сказала им и того, что они сумели бы разъяснить кое-что папе, считающему, что они — вероотступники.

— Вы очень добры, — улыбнулась Селин, — но нам нужно ехать к родне моей матери. У них в деревне начинают сеять сою. Мы будем возвращаться этой же дорогой по окончании сезона дождей и непременно навестим вас снова.

Что могло, разумеется, случиться в любое время, начиная с июля и до скончания века. Мы стояли и наблюдали с разбитыми сердцами, как они собирают вещи и пересчитывают детей.

— Мне неловко вас обременять, — сказала мама, — но Руфь-Майя, моя младшая, температурит уже месяц, и я беспокоюсь. Здесь где-нибудь есть врач, до которого мы могли бы добраться?

Селин сошла с лодки и приложила ладонь ко лбу Руфи-Майи, а потом наклонилась и внимательно посмотрела ей в лицо.

— Это может быть малярия. Или — тиф. Думаю, не сонная болезнь. Я вам оставлю кое-что, что поможет.

Когда она скрылась обратно в лодке, брат Фаулз тихо признался маме:

— Хотелось бы мне сделать для вас больше, но самолеты миссии прекратили полеты, а что касается дорог, бог знает, что на них происходит. Везде неразбериха. Мы замолвим словечко о вашей малышке перед братом Грином, однако неизвестно, что он сумеет сделать прямо сейчас. — Он взглянул на Руфь-Майю, которая, казалось, и не догадывалась, что обсуждают ее судьбу, и осторожно спросил: — Вы полагаете, это очень срочно?

Кусая ноготь, мама внимательно посмотрела на дочь.

— Брат Фаулз, понятия не имею. Я — лишь домохозяйка из Джорджии.

В эту минуту появилась Селин с флаконом красных капсул.

— Антибиотик, — объяснила она. — Если это тиф, или холера, или что-либо еще, это поможет. Если малярия или сонная болезнь, боюсь, что нет. В любом случае, мы будем молиться за вашу дочь.

— Вы не говорили с папой Нду? — спросил брат Фаулз. — Он располагает удивительными возможностями.

— К сожалению, Натан и папа Нду столкнулись лбами. Не уверена, что он станет нас даже слушать.

— Надеюсь, вы ошибаетесь.

Им действительно пора было отплывать, однако мама хотела продолжить разговор. Пока брат Фаулз сматывал какие-то веревки на палубе, она уточнила:

— Вы действительно были в очень хороших отношениях с папой Нду?

Он поднял голову, немного удивленный:

— Я уважаю его, если вы это имеете в виду.

— Но как христианин вы хотя бы немного продвинулись с ним?

Брат Фаулз выпрямился и почесал голову, взъерошив седые волосы. Чем дольше ты смотрел на этого человека в процессе работы, тем моложе он казался. Наконец он ответил:

— Как христианин я уважаю его убеждения. Он честно правит своей деревней, учитывая все обстоятельства. Мы никогда не сойдемся с ним во мнении по поводу того, что мужчина может иметь четыре жены…

— У него сейчас даже больше, — сообщила Лия.

— Ну вот, видите? Так что в этом отношении я не многого достиг. Но могу сказать наверняка, что каждая из этих жен извлекла пользу из учения Иисуса. Мы с папой Нду провели не один день за кувшином пальмового вина, обсуждая преимущества доброго обращения с женой. За шесть лет, проведенных тут, я заметил, что бить жену стало считаться неправильным. В результате почти в каждой кухне появились маленькие тайные алтари папе Иисусу.

Лия бросила ему с берега конец веревки и помогла столкнуть лодку с мели на более глубокую воду, опустившись на колени, невзирая ни на свои голубые джинсы, ни на что иное. Ада прижимала к груди новые книги по птицекрылым бабочкам, а Руфь-Майя махала рукой и слабо выкрикивала: «Венда мботе! Венда мботе!»

— У вас есть ощущение, что вы все выполнили? — спросила мама, будто мы еще не распрощались, разговор не окончен и отбой не дан.

Брат Фаулз стоял на палубе лицом к корме, глядя на маму так, словно не знал, что он может для нее сделать, и наконец пожал плечами.

— Мы — ветви, привитые к этому доброму дереву, миссис Прайс. Великий корень Африки поддерживает нас. Я желаю вам мудрости и Божьей милости.

— Я вам благодарна.

Они отплыли уже довольно далеко, когда неожиданно брат Фаулз оживился и крикнул:

— А попугай? Метусела? Где он?

Мы переглянулись, никому не хотелось завершать нашу встречу на такой ноте. Ответила ему Руфь-Майя:

— Птичий рай! Он улетел в птичий рай, мистер Фаулз!

— Ха! Это лучшее место для маленького негодяя! — воскликнул он, сразив нас этим наповал.

На берегу собрались деревенские дети, прыгавшие в прибрежном иле. Все они тоже получили подарки: пакеты с сухим молоком и тому подобное. Но они вопили так радостно, что казалось: любят они брата Фаулза по более серьезным причинам, чем сухое молоко, — как дети, уже получившие рождественские подарки в чулке, однако всем сердцем продолжающие верить в Санту.

Только мама не махала рукой. Она стояла по щиколотку в иле, будто это было ее обязанностью — следить за тем, как лодка, уменьшаясь, превращается в крапинку на мерцающей поверхности воды, и не покидала своего поста еще долго после того, как они совсем исчезли из виду.

Ада

На базар, на базар, покупать жирную свинью! Свинью жирную покупать! Базар на Базар на! Но, куда ни глянь, теперь никакой свиньи не увидишь. И даже собаки, которая стоила бы усилий и дров на разведение огня. Ни коз, ни овец — никого. Через полчаса после рассвета канюки поднялись с голого конголезского рекламного щита и улетели, хлопая крыльями так, словно кто-то вытряхивал старое черное шелковое платье. Мясной базар закрылся на время засухи, а дождей все нет и нет. Что касается травоядных, то убивать больше некого.

Июль принес нам странное явление семейства Фаулзов и последующее убеждение — во всех наших головах, в каждой по отдельности, — что их визит, вероятно, был сном. То есть во всех, кроме папиной. Отец часто поминает имя брата Фаулза всуе, он теперь убежден, будто камни на его пути подброшены этим заблудшим разносчиком преступно извращенного христианства.

А август вообще не принес нам никаких приятных снов. Состояние Руфи-Майи внезапно резко ухудшилось, она стала чахнуть, что было необъяснимо, учитывая предыдущее улучшение. Вопреки надеждам на любезно предоставленные миссис Фаулз антибиотики, температура у девочки неуклонно ползла вверх. Руфь-Майя снова залегла в постель с облепившими ее голову, потемневшими от пота волосами. Мама молилась маленькому стеклянному божеству с красными капсулами внутри.

Вторая половина августа принесла нам особую пятидневную килангскую неделю, начинавшуюся и заканчивавшуюся базарным днем и не содержавшую воскресенья, а ограниченную воскресеньями с обеих сторон, как скобками. Кстати, эта особая комбинация имеет один шанс из семи. Она выпадает в среднем семь раз в год, интервалы между ними длятся чуть дольше, чем путешествие Ноя на его мнимом ковчеге.

Представляло ли это редкое явление нечто особенное для соседей? Замечали ли они его? Неизвестно. Таково уж было наше содружество с килангскими собратьями. Однако у нас дома эта неделя прошла как странный мрачный праздник, поскольку каждый из пяти дней нас навещал вождь Киланги папа Нду. Удна Пап. Он высылал вперед своих сыновей, что-то выкрикивавших и размахивавших церемониальными частями животных, оповещая о приближении Его Преосвященства.

Каждый раз приносил подарок: в первый день — свежее мясо антилопы, завернутое в окровавленный кусок ткани (при виде этой крови мы едва не падали в обморок от голода!). На второй день — аккуратную округлую корзинку с плотно прилегающей крышкой, наполненную бобами мангванси. На третий — живую куропатку со связанными лапами; на четвертый — мягкую выдубленную шкуру муравьеда. А в последний день — маленькую резную статуэтку беременной женщины из розовой слоновой кости[79]. Вид этой маленькой розовой женщины, конечно, вдохновил папу на разговор с папой Нду о ложных идолах. Но до этого, пятого дня — и потом постоянно — отец был в восторге от внимания к нему со стороны вождя. Преподобный кукарекал какую-то чушь, расхаживая по дому.

— Наше христианское милосердие воздается нам семикратно, — объявил он, допуская вольность с точки зрения математики и радостно хлопая себя по бедрам в штанах защитного цвета. — Чудесно! Орлеанна, не говорил ли я тебе, что вскоре Нду будет на нашей стороне?

— Думаешь, это конец, Натан? — спросила мама.

Она хранила молчание по поводу визитов папы Нду в наш дом. Мы ели мясо, и с удовольствием, однако безделушку мама убрала с глаз долой, в свою спальню. Нам было любопытно рассмотреть и потрогать интригующую маленькую розовую мадонну, но мама считала, что мы не должны проявлять к ней чрезмерный интерес. Несмотря на заверения брата Фаулза относительно характера папы Нду, она подозревала, что его дары не безвозмездны. И, как выяснилось, была права. Хотя нам понадобилось время, чтобы убедиться в этом.

Поначалу мы были просто польщены и изумлены: Удна Пап идет через двор прямо к нам в дом, останавливается на минуту перед святыней настенно-ручного зеркала Рахили, а потом устраивается в нашем единственном кресле с подлокотниками. Сидя в нем, как на троне, не снимая шляпы, он обозревает комнату сквозь свои пустые очки и со свистом размахивает мухобойкой из звериного хвоста — символом своего жизненного статуса. Каждый раз, снимая странную остроконечную шляпу, папа Нду представал крупным, могучим мужчиной. Темный куполообразный лоб и заметно начинающая отступать линия волос гармонировали с широкими лицом, грудью, плечами и чрезвычайно мускулистыми руками. Подтянув под мышками цветастую драпировку, он складывал руки на груди с видом человека, довольного своей внешностью. На маму это не производило впечатления. Но она мобилизовала свои хорошие манеры и выдавливала свежий апельсиновый сок, который вождь очень любил.

Отец, придававший теперь особое значение тому, что наш дом принимает папу Нду, подтащил стул поближе, сел на него верхом, сложив руки на спинке, и стал донимать его Писанием. Папа Нду попытался перевести разговор на деревенские дела или на смутные слухи о бунтах в Матади и Стэнливиле, доносившиеся до всех. Но в основном он потчевал папу лестными наблюдениями, например, такими: «Папа Прайс, у вас trop de jolies filles[80] — слишком много хорошеньких дочерей» или менее приятными, однако более правдивыми замечаниями вроде: «Вы очень нуждаетесь в еде, n’est pas[81]?» Для какого-то собственного тайного удовольствия он приказал «хорошеньким дочерям» (и мы повиновались) выстроиться перед ним шеренгой по росту. Самой высокой была Рахиль — пять футов шесть дюймов, со всеми данными, необходимыми для плаката «Мисс Америка»; самой низенькой — я, на два дюйма ниже своей сестры-близняшки по причине кривобокости. (Руфь-Майя, пластом лежавшая в бреду, была исключена из состава участников.) Папа Нду цокнул языком и сказал, что мы очень худые. Это подвигло Рахиль, дрожа от гордости, расхаживать по дому, выпятив таз на манер манекенщицы, демонстрирующей образцы высокой моды. Она выпендривалась во время этих визитов, бросаясь помогать маме, хотя никогда не сделала бы этого без зрителей.

— Папа Нду, — произнесла мама, — наша младшая горит в лихорадке. Вы такой важный человек, надеюсь, приходя к нам, не заразитесь какой-нибудь страшной болезнью. — Более откровенно она не могла выразить просьбу о помощи.

На время внимание папы Нду ослабло; мы ходили в церковь, глотали еженедельные противомалярийные таблетки, зарезали еще одну курицу из нашей убывающей стаи и, опережая друг друга, проникали в мамину спальню, чтобы рассмотреть гениталии маленькой резной женщины. Позднее, по прошествии двух воскресений, папа Нду вернулся. На сей раз его дары были более личными: кусок набивной хлопчатобумажной ткани с чудесным рисунком, для канги, резной деревянный браслет и маленькая баночка душистого, похожего на воск вещества, о назначении которого мы даже размышлять не стали и, конечно, не обсуждали его с папой Нду. Мама приняла эти подарки обеими руками, как здесь принято, и молча отложила в сторону.

Нельсон, как обычно, сжалился в конце концов над нашим полным невежеством и объяснил, что происходит: куквела. Папа Нду хочет взять новую жену.

— Жену?! — воскликнула мама. Она стояла в кухонном доме и смотрела на него так же, как, помню, глядела на объявившуюся там кобру. Мне даже закралась в голову мысль, не схватит ли мама палку и не огреет ли Нельсона по башке, как огрела змею.

— Да, мама Прайс, — кивнул он без намека на извинение.

Нельсон привык к нашей чрезмерно бурной реакции на вещи, которые для него были обычными, вроде кобры в кухне. Но в голосе его звучала особая устало-снисходительная нотка, поскольку его голова была в этот момент засунута в печку. Мама опустилась на колени рядом с ним, помогая держать зольник, пока Нельсон вычищал золу из плиты. Оба они были обращены спинами ко входу и не видели, что я там стою.

— Ты имеешь в виду одну из девочек? — спросила мама. Она потянула Нельсона за майку, чтобы вытащить из плиты. — Хочешь сказать, что папа Нду желает жениться на одной из моих дочерей?

— Да.

— Нельсон, у него уже есть шесть или семь жен! Боже милостивый!

— Папа Нду очень богатый. Он слышал, что у папы Прайса нет денег и еды. Увидел, что ваши дети худые и больные. И он знает, что не в правилах папы Прайса принять помощь от конголезца. Однако можно совершить обмен. Папа Нду поможет вашей семье, заплатив папе Прайсу слоновой костью, пятью или шестью козами и, наверное, немного деньгами, чтобы взять Мвулу из его дома. Папа Нду — хороший вождь.

— Он хочет Рахиль?!

— Да, желает купить Муравьиху, мама Прайс. Вы получите всех этих коз, и вам не нужно будет больше ее кормить.

— Ох, Нельсон! Неужели ты можешь это хотя бы представить?

Он внимательно посмотрел маме в лицо, моргая запорошенными золой ресницами.

К моему удивлению, она начала смеяться. А потом смеяться начал и Нельсон. Раскрыл свой почти беззубый рот и завывал от смеха вместе с мамой, оба стояли, упершись руками в бока. Наверное, они вообразили Рахиль, обернутую набедренной повязкой и пытающуюся толочь маниок.

Мама вытерла слезы.

— Почему ты решил, будто он выбрал именно Рахиль? — По маминому голосу я догадалась, что теперь она даже не улыбается, хотя только что хохотала.

— Он объяснил, что странный цвет Мвулы будет смешить других его жен.

— Что?

— Ее цвет. — Нельсон потер плечо, потом поднял два испачканных золой пальца, словно показывая, что в печальном случае Рахили вся краска куда-то ушла. — У нее кожа не такая, как надо, вы же знаете, — произнес он, как будто сказать такое женщине о ее дочери было вовсе не оскорбительно. Затем снова опустился на колени, нырнул головой и плечами глубоко внутрь плиты, чтобы выгрести из нее остатки золы.

— Люди говорят, может, она родилась слишком быстро, не допеклась. Это правда? — Он с любопытством посмотрел на мамин живот.

Она не сводила с него глаз.

— Что ты имел в виду, заявив, что других жен будет смешить ее цвет?

Нельсон недоуменно глядел на маму, ожидая дальнейших вопросов.

— Тебя послушать, так он хочет сделать из нее аксессуар для своего наряда.

Нельсон долго молчал, оттирая лицо от золы и размышляя над метафорой аксессуара к одежде. Я вошла в кухню, чтобы взять банан, потому что поняла: больше ничего интересного не услышу. Мама и Нельсон достигли предела взаимного понимания.

Лия

Вот в чем заключалась наша проблема: папа Нду был бы очень оскорблен, если бы отец отверг его щедрое предложение жениться на Рахили. И дело было не только в папе Нду. Что бы мы ни думали об этом солидном мужчине в остроконечной шляпе, он был номинальным главой, представлявшим волю Киланги. Вероятно, именно поэтому брат Фаулз считал, что мы должны уважать его или, по крайней мере, оказывать ему внимание, каким бы свихнутым вождем он нам ни представлялся. Каждые несколько недель папа Нду проводит сходки со своими соправителями, а они, в свою очередь, встречаются со всеми семьями. В общем, когда папа Нду что-то заявляет, можно быть уверенным, что его устами говорит вся деревня.

Анатоль объяснил мне местную схему управления. Он говорит, что бросание камешков в сосуды, при котором побеждает тот кандидат, в чьем сосуде окажется больше всего камешков, — бельгийская идея честного голосования, у местных жителей имеется собственное мнение на сей счет. Конголезцам (в том числе ему самому, как он признался) странно, что, если один человек набрал пятьдесят камешков, а другой сорок девять, первый безоговорочно побеждает, а второй проигрывает. Это же означает, что почти половина избирателей будет недовольна, а если верить Анатолю, от деревни, где недовольна половина жителей, добра не жди. Обязательно возникнут неприятности.

Здесь победить можно, только набрав сто процентов. А для этого требуется много времени. Они будут общаться, заключать сделки и спорить до тех пор, пока не придут к мнению о том, что нужно делать, только тогда папа Нду может не сомневаться, что все так и будет. Если он выполняет свои обязанности хорошо, один из сыновей может стать вождем после его смерти. Если нет, женщины прогонят папу Нду из деревни большими палками, и Киланга выберет себе другого вождя. В общем, папа Нду — глас народа. И сейчас этот «глас» объясняет нам, что мы станем меньшей обузой для самих себя и для других, если позволим ему купить Рахиль за несколько коз. Это ставит нас в затруднительное положение.

Рахиль совершенно озверела, и впервые в жизни я не могла ее за это винить. Я радовалась, что он выбрал не меня. Мама поклялась Рахили, что мы не продадим ее, однако подобные заверения — не то, что вы готовы услышать из уст собственной матери. Мысль, чтобы выйти замуж за папу Нду, отравила сознание Рахили, и что бы ни делала, она каждые десять минут останавливалась и принималась выть от омерзения. Рахиль требовала от папы, чтобы мы сию же минуту отправились домой, потому что она не вынесет больше ни одного дня подобного унижения. Он пытался приструнить ее переписыванием стиха о почитании отца и матери своих и, как только она заканчивала, заставлял переписывать его снова! У нас закончилась бумага, и Рахиль была вынуждена исписывать мельчайшим почерком обороты старых писем и конвертов, сохранившихся с тех времен, когда мы получали почту. Нам с Адой было жаль ее, и мы тайно помогали ей, даже не требуя по десять центов за стих, как делали это дома. Да и к чему: чем бы Рахиль заплатила?

Мы не могли отказаться принимать у себя вождя, какие бы чувства к нему ни испытывали. Но он приходил, и Рахиль вела себя очень странно. Честно признаться, когда его не было — тоже. Она надевала на себя одновременно много одежды, закрываясь ею с головы до пят, и даже в доме, где было по-прежнему жарко и сухо, ходила в дождевике. Странные вещи проделывала она и со своими волосами. Для Рахили это было признаком глубокого внутреннего расстройства. Представляете, какое нервное напряжение царило у нас в доме?

Мы постоянно слушали рассказы о жестоких столкновениях между черными и белыми. Но, глядя из собственных окон, видели вот что: мама Нгуза и мама Мванза болтают друг с другом посреди дороги, а двое маленьких мальчишек на обочине пытаются описать один другого. Все были по-прежнему бедны, как церковные мыши, однако более-менее довольны жизнью. Похоже, независимость прошла поверх нашей деревни, как чума в Египте в незапамятные времена пощадила тех, у кого на пороге был правильный знак. Но мы не знали, какой знак правильный и от чего нас нужно пощадить. Мы и раньше-то толком не понимали, что происходит, а теперь, если все изменилось, тем более не представляли, во что верить и как действовать. У нас возникало ощущение опасности, которое мы не обсуждали, но чувствовали, что должны быть готовы к ней каждую минуту. Мама не проявляла терпимости к истерикам Рахили. Строго велела ей взять себя в руки, потому что сейчас все силы самой мамы поглощает болезнь Руфи-Майи.

У той спина покрылась сыпью, и к ней нельзя было притронуться, такой горячей она была. Мама чуть ли не каждый час обтирала ее губкой. Ночи сестренка проводила, свернувшись калачиком в изножье железной двуспальной кровати родителей. Мама решила, что койку самой Руфи-Майи нужно переставить в главную комнату, чтобы в дневное время она находилась с нами и мы могли постоянно держать ее под наблюдением. Мы с Рахилью помогли перетащить кровать, Ада скатала и перенесла постельное белье. Наши кровати, спаянные из железных трубок, были такими тяжелыми, что трудно вообразить. Сначала пришлось снять с рамы москитную сетку, потом — раз-два взяли! — мы с трудом отодвинули кровать от стены и… обалдели от увиденного.

— Что это? — спросила Рахиль.

— Пуговицы? — предположила я, потому что они были идеально круглыми и белыми. Я вспомнила наш проект «сундучок надежды». В общем, это был какой-то долгосрочный «проект» Руфи-Майи.

— Ее противомалярийные таблетки, — произнесла мама и была права. Их там оказалось, наверное, штук сто, наполовину растворившихся и налепленных кривыми рядами на стену за кроватью.

Мама долго стояла неподвижно, глядя на это. Потом ушла, вернулась с ножом и стала осторожно соскребать таблетки одну за другой, складывая их в собранную ковшиком ладонь. Шестьдесят одна. Ада сосчитала и записала цифру в блокнот. Ровно столько, сколько недель мы прожили в Конго.

Рахиль

Черт возьми, я прямо дымлюсь оттого, что мне некуда деться, когда папа Нду приходит к нам. Ужас! Я не выношу даже, если он на меня смотрит. Отвожу взгляд. Порой делаю неподобающие вещи, например, чешусь или притворяюсь, будто недоразвитая. Но, думаю, он и недоразвитую жену будет рад прибавить к своей коллекции — может, у него такой еще нет. Кошмарно уже само по себе то, что мои родители пускают его в дом! Я не удостаиваю папу ответами, если он ко мне обращается. Маму тоже, когда удается сдержаться. Теперь ее волнует только Руфь-Майя: бедняжка Руфь-Майя то, бедняжка Руфь-Майя это! Господи, ну, может, она и больна, но и мне несладко приходится, чтобы еще слушать это кудахтанье. Семья думает о чем угодно, только не о моей безопасности. Вернемся в Джорджию, и я сразу подам ходатайство об удочерении.

И вот, чтобы я уж окончательно свихнулась, явился мой рыцарь в сияющих доспехах: мистер Вонючка Аксельрут. Объявился у нас во дворе именно в тот момент, когда папа Нду поднимался по ступенькам крыльца в своей дурацкой шляпе и очках без стекол, и они обменялись несколькими фразами, после чего папа Нду, пробыв у нас минут десять, удалился. Я как раз начинала свое представление «Сказка о слабоумной дочери». Неловко получилось!

В общем, выяснилось, что папа и мистер Аксельрут тайно состряпали план, как спасти меня от брака с папой Нду, чтобы не задеть чувств всей деревни. Они решили обставить дело так, будто я уже обещана в жены Ибену Аксельруту! Я чуть не окочурилась. А мама сказала: не расстраивайся, это — лишь для виду. Однако это означает, что теперь он постоянно ошивается у нас дома, а я должна изображать невесту! И, естественно, мы должны вести себя так, будто это правда, сидя на веранде. Находиться там и пялиться на высохшую траву — вот моя светская жизнь в настоящий момент. Черт, черт! Я всегда хотела быть королевой бала, только вот бал — будь он проклят! — всегда оказывался какой-нибудь ерундой.

В самый первый раз, когда мы на десять секунд остались наедине, Аксельрут начал наглеть: положил руку на спинку моего стула. Я влепила ему пощечину, как Элизабет Тейлор в «Кошке на раскаленной крыше», и это его немного вразумило. Но потом он рассмеялся, можете поверить? Ну, я напомнила ему, что «помолвка» — вранье, и попросила не забывать об этом.

— Мистер Аксельрут, — сказала я, — сочувствую, что вам приходится торчать тут со мной на веранде, но это — ваша общественная услуга ради сохранения мира в деревне. И в дальнейшем было бы весьма полезно, если бы вы мылись хотя бы раз в один-два года.

Я была готова проявлять филантруизм, однако запах пота — это уж слишком для леди. Мне постоянно вспоминалась Бриджит Бардо в окружении всей этой солдатни.

Представьте, теперь Аксельрут ведет себя вполне прилично. Я называю его просто Аксельрут. А он меня — Принцесса. Много чести, конечно, но, похоже, он мыслит в нужном направлении. Если старается, то может вести себя почти благопристойно. Аксельрут даже начал мыться и, слава Богу, оставлять дома свою ужасную шляпу. Мама ненавидит его по-прежнему, как и я, но что мне делать? Я разговариваю с Аксельрутом. Надо же как-то тянуть время, пока сидишь с ним на веранде и делаешь вид, будто вы помолвлены. К тому же его присутствие избавляет от детей. Они не любят Аксельрута. Он раздает им затрещины. Ну, ладно, понимаю, что он не должен этого делать! Но, по крайней мере, мне не приходится терпеть этих малолетних нахалов, которые обычно скачут вокруг и дергают меня за волосы. В их окружении я чувствую себя, как Гулливер среди лепидопутов.

Мой тайный план заключается в том, чтобы — если удастся достаточно умаслить Аксельрута — уговорить его изменить решение и вывезти нас отсюда. Мама уже по секрету от всех пообещала ему свое обручальное кольцо плюс тысячу долларов, которые нам, возможно, удастся где-нибудь найти по возвращении в Джорджию без папы и без собственных средств к существованию. Аксельрут заявил: «Только наличными, дамы», он, мол, не оказывает услуг в кредит. Но, может, все-таки сжалится?

А пока я рассказывала ему истории из прошлой жизни: о ребятах, каких знала в старшей вифлеемской школе, и о том, чем мы занимались. От воспоминаний нахлынула тоска по дому. Но, черт возьми, видели бы меня девчонки из команды поддержки, дразнившие меня пасторской дочерью, сейчас, практически невестой взрослого мужчины! Причем такого, должна вам сказать, который многое повидал на своем веку: родился в Южной Африке и в молодости где только не побывал, успел пожить даже в Техасе. Речь у него вполне нормальная. И он сочиняет свои хвастливые небылицы, от них у меня волосы дыбом встают, про то, как был пилотом истребителя, хладнокровно убивал очень влиятельных деятелей и сбрасывал зажигательные бомбы, которые за десять секунд уничтожали целое поле посевов. Он-де не просто мальчик на посылках, развозящий миссионеров, нет, сэр! Это прикрытие, во всяком случае, так мне объяснил. Аксельрут утверждает, будто в данный исторический момент является весьма важной фигурой в Конго. Порой сыплет названиями каких-то должностей, которые я не в состоянии их запомнить: заместитель начальника ЦРУ, руководитель местной резидентуры… И для всех у него есть кодовые имена. Большая Шишка — заместитель, а местного руководителя называет Дьяволом номер один. Не сомневаюсь, что все это игра. Мужчина его возраста слишком стар, чтобы играть в Зорро, однако, учитывая обстоятельства…

Я спросила его:

— Если вы такая важная персона в Конго, как же получается, что единственное, чем вы занимаетесь, это покупаете здесь всякую всячину по очень низким ценам, чтобы продавать ее в городе дороже, и возвращаетесь из Леопольдвиля с нашим сухим молоком и книжками комиксов?

Аксельрут ответил, что не имеет права обсуждать свою подлинную работу, но теперь располагает защитой Соединенных Штатов и может кое-что мне открыть, если я пообещаю хранить это в секрете. Господи, даже если бы это было правдой, кому я могла тут рассказать об этом? Невинный подросток посреди этого Божьего зеленого ада, без телефона, не разговаривающий с родителями. Хотя папа, по-моему, даже не обратил внимания, что я с ним не разговариваю. Мама-то заметила. Порой она пытается дружелюбно пообщаться и задает мне много личных вопросов. Надеется понять: кто же такая настоящая Рахиль Прайс?

А я ей не отвечаю. Предпочитаю оставаться аномалом.

Руфь-Майя

Ночью ящерки взбегают по стенам и сверху, вниз головой, смотрят на меня. Они прикрепляются там пальчиками лап. Мышка тоже. Они умеют со мной разговаривать. Это они мне сказали, что папа А-Нду[82] хочет жениться на Рахили. Она свой сундучок с приданым уже приготовила, так что может выходить замуж. Но папа А-Нду конголезец. Разве им можно на нас жениться? Не знаю. Мне хотелось бы увидеть Рахиль в белом платье, она была бы красивой. Потом сказали, что вместо этого она собирается замуж за мистера Аксельрута, но он злой. Порой мне снится, что она выходит замуж за папу, и у меня в голове все путается, и становится печально. А как же тогда мама?

Ящерки издают звуки, как ночные птички. В снах, которые мне снятся, я ловлю ящерок, и они становятся моими домашними животными. Сидят у меня на руке и не убегают. А когда просыпаюсь, их там нет, и мне грустно. Поэтому я не просыпаюсь, если меня не будят.

Раньше я лежала в маминой комнате в темноте, а теперь меня вывезли сюда. Здесь яркий свет, и все разговаривают, разговаривают… Не знаю, что лучше. Я скучаю по своим ночным ящеркам. На яркий свет они не выползают, да и моим глазам от него больно. Мама обкладывает меня мокрыми тряпками, и глазам становится легче, но сама она выглядит как-то не так. Мама какая-то большая, и остальные тоже.

Урезание[83]. Так они сказали. Папа А-Нду продолжает приходить. Он иногда оранжевый — ну, его одежда. Черная кожа и оранжевая одежда. Красиво. Он заявил папе, что Рахиль придется сделать урезание, они ее так урежут, что ей не захочется бегать по чужим мужьям. Я не слышала, когда он говорил это по-французски, но папа ночью все пересказывал маме. Урезание. Папа объяснил, что его делают здесь всем девочкам, и еще добавил: вот видишь, сколько тут еще работы? Они ведут этих девочек, как ягнят на заклание. А мама усмехнулась: с каких это пор он стал волноваться о защите юных дам? И еще сказала, что ее главная задача — позаботиться о собственных дочерях, и если бы он был настоящим отцом, то делал бы то же самое.

Папа ответил, что делает все, что может; по крайней мере, мистер Аксельрут — это лучшая замена. У мамы случился истерический припадок, и она разорвала пополам простыню. Она ненавидит их обоих, но они все равно должны приходить, ведь папа А-Нду — вождь, а мистер Аксельрут — замена. У всех случаются истерики. Особенно у Рахили.

Мама нашла таблетки, которые я прилепляла к стене, вынимая изо рта. Не могла я их глотать. Таблетки такие горькие, а когда их вынимаешь изо рта, они мокрые и отлично прилепляются к стене. Мама их отковыряла ножом и сложила в чайную чашку. Я видела, куда она ее поставила, — на полку, где хранился аспирин, который закончился. Рахиль спросила, что мы с ними будем делать, а мама ответила: принимать, конечно, Руфи-Майе придется и остальным, когда целые таблетки закончатся. Но я не хочу их принимать, меня от них тошнит. Рахиль заявила, что тоже не будет. Ее чуть не вывернуло, и она объяснила, что это как взять в рот жвачку, которую кто-то уже жевал. Рахиль часто чуть не выворачивает. Мама вздохнула: ладно, если хочешь заболеть, как Руфь-Майя, давай, стели себе постель и укладывайся в нее. Со мной так и было. Я постелила себе постель и вот, заболела. Думала, что мне просто жарко, но мама сказала Рахили, что я серьезно больна. Мама и папа иногда об этом говорят, и папа восклицает: «Бог милостив!», а мама: «Врача!» Они не соглашаются друг с другом, и все из-за меня.

Меня возили к врачу в Стэнливиль два раза: когда я сломала руку и когда она срослась. Гипс стал грязным. Врач разрезал его самыми большими ножницами, это было не больно. Но теперь мы не можем туда поехать, поскольку в Стэнливиле все воюют и заставляют белых людей ходить голыми. А некоторых убили. Когда мы летели туда впервые, я увидела в хвосте самолета маленькие грязные камешки в сумке. Мистеру Аксельруту не понравилось, что я подсматривала за его вещами. Пока мы ждали, когда папа вернется из парикмахерской, мистер Аксельрут тяжело придавил мое плечо рукой и предупредил: если кому-нибудь расскажешь, что видела бриллианты в тех сумках, твои родители оба заболеют и умрут. А я и не знала, что это бриллианты. Я никому не сказала. Поэтому вместо мамы и папы заболела я сама. Мистер Аксельрут по-прежнему живет в своей халупе и, приходя к нам, пристально смотрит на меня: не проговорилась ли я. Он может видеть насквозь, как Иисус. Рассказывает все, что слышит насчет того, что папа А-Нду хочет жениться на Рахили. Об этом все вокруг знают. Папа говорит, что сейчас белые люди должны держаться вместе, и нам приходится дружить с мистером Аксельрутом. А я не хочу. Когда мы ждали отца в самолете, он очень больно сжал мне плечо.

Руку я сломала, поскольку подглядывала, хотя мама не велела мне этого делать. А на сей раз заболела, потому что младенец Иисус всегда видит, что я делаю, а я сделала плохое. Разорвала несколько рисунков Ады, четыре раза соврала маме и хотела увидеть Нельсона голым. И еще ударила Лию палкой по ноге и заметила бриллианты мистера Аксельрута. Много плохих поступков. Если умру, я точно знаю, куда вернусь. Я буду на том же дереве, того же цвета, и все будет таким же. И я буду смотреть на вас сверху. Но вы меня не увидите.

Рахиль

Семнадцать! Теперь мне дюжина плюс еще семь лет. Во всяком случае, я так думала, пока Лия не сообщила, что дюжина — это двенадцать. Если Бог хочет тебя наказать, он посылает тебе не одну, а две сестры, они моложе тебя, но уже выучили наизусть целый словарь. Слава Богу, что только одна из них разговаривает.

Нет, я не ждала свой день рождения. Это второй мой день рождения в Конго, и первый был худшим, какой только можно представить. В прошлом году мама хотя бы поплакала, показав мне коробку с сухой смесью для торта «Пища ангелов», который она притащила аж из вифлеемского магазина «Пигли-Вигли», желая скрасить тяготы моего шестнадцатилетия в чужой стране. Я жутко расстроилась, поскольку не получила никаких приличных подарков: ни шерстяной двойки, ни грампластинок… О, я думала, тот день был худшим, какой может выпасть девушке.

Черт, черт! Я и вообразить не могла, что придется провести здесь еще один день рождения, еще одно 20 августа в той же одежде и том же белье, что год назад, изношенных вконец, если не считать утягивающего пояса для чулок, который я сразу перестала носить, — жуткие липкие джунгли не место для того, чтобы следить за своей фигурой. И в довершение, моего дня рождения почти никто даже не заметил. Несколько раз, глядя на свои часы, словно мне что-то нужно было сделать в этот день, как бы невзначай я восклицала: «О, сегодня 20 августа?» Ада, по той причине, что она ведет свой задом-наперед-дневник, единственная, кто следит за календарем. Она и папа, конечно, у него свой церковный календарь важных встреч, если они у него вообще бывают. Лия просто проигнорировала меня, усевшись за письменный стол отца с видом учительской любимицы и принявшись за свою арифметическую программу. С тех пор как Анатоль попросил ее помочь ему провести несколько уроков в школе, она считает себя принадлежащей к сильным мира сего. Было бы из-за чего нос задирать! Это просто математика, самое скучное, что есть в мире, и Анатоль разрешил ей учить лишь самых маленьких. Я бы не стала, даже если бы Анатоль заплатил мне за это зелененькими американскими долларами. У меня бы случился дорожный гипноз[84], если бы пришлось смотреть на всех этих козявок с соплями от носа до губ.

Я громко спросила у Ады: «Слушай, а сегодня не 20 августа?» Она кивнула, и я с удивлением окинула взглядом комнату. Моя семья как ни в чем не бывало сидела за завтраком, составляла учебные планы и занималась еще бог знает чем, будто это был лишь очередной заурядный день, даже не такой, как вифлеемские четверги, когда мы выносили мусор из квартиры.

Вскоре мама случайно вспомнила. После завтрака она подарила мне свои сережки и браслет к ним, который мне нравился. Это обычное резное стекло, однако приятного зеленого цвета, он красиво оттеняет мои волосы и глаза. А поскольку это была единственная драгоценность, какую я видела за последний год, можно было считать стекло чуть ли не бриллиантами — настолько уменьшились мои запросы. В любом случае, было приятно получить хотя бы эту безделушку. Мама завернула ее в тряпочку и написала на открытке, сделанной из листка блокнота Ады: «Моей прекрасной перворожденной девочке, уже совсем взрослой». Она может, когда постарается. Я поцеловала ее и поблагодарила. Но мама сразу вернулась к Руфи-Майе, делать ей обтирания губкой, так что на этом праздник завершился. Температура у Руфи-Майи скакнула до ста пяти[85] градусов, Аду ужалил в ногу скорпион, и ей пришлось отмачивать ее в холодной воде, а мангуст забрался в курятник и съел несколько яиц, все в один день — в день моего рождения! И они это сделали, чтобы отвлечь внимание от меня. Кроме мангуста, пожалуй.

Ада

— Папа Иисус бангала! — провозглашает преподобный каждое воскресенье в конце проповеди. Все меньше доверяя своим переводчикам, он пытается говорить на киконго. Откидывает голову назад и выкрикивает в небо эти слова, а его агнцы сидят и в недоумении чешутся. «Бангала» означает нечто ценное и дорогое. Но отец произносит это слово так, что получается «ядоносное дерево». Славьте же Господа, друзья мои, аллилуйя! Иисус вызовет у вас такую чесотку, какой вы еще не видывали.

А пока наш папа проповедовал евангелие ядоносного дерева, его собственная дочь Руфь-Майя восстала из мертвых. Он этого практически не заметил. Наверное, это не произвело на него впечатления, потому что он постоянно утверждал, будто это должно случиться. Его уверенность в Боге исключительна. Ежоб о! Вобюл яжоб! Неизвестно, однако, знает ли Бог, что наша мама помогала этому чуду свершиться, заставляя Руфь-Майю дважды глотать одни и те же таблетки.

Иктелбат ежети индо. Нельзя дважды войти в одну и ту же реку. Так считали греческие философы, и крокодилы это удостоверяют. Руфь-Майя уже не та, какой была. Яйам-Фур. Никто из нас не такой, как был: Лихар, Яил, Ада, Аннаелро. Только Натан остается самим собой, все тем же. У всех нас, остальных, теперь есть два обличья. Мы ложимся спать самими собой и, как бедный доктор Джекил, просыпаемся изменившимися. Мама, недавно еще страдавшая агорафобией, державшая нас в доме, как семечки в тыкве, в течение месяцев сезона дождей, эпидемий и наступившей независимости ополчилась на своего защитника: она смотрит на наш дом с подозрением, винит его в том, что он обволакивает, как паутина, и душит жарой. Мама говорит о нем как о существе, обладающем собственной волей и намерениями. Каждый день после полудня она заставляет нас надевать самую легкую одежду и уходить подальше от зловещего дома. И мы шагаем гуськом по лесной тропе к речке, на пикник. Когда убегаем от нее и мама думает, что мы ее не видим, она стоит на поляне и раскачивается, тихо, как тонкое деревце на слабом ветерке. Несмотря на опасность заражения кишечными паразитами, мама даже снимает туфли.

А теперь возрадуйтесь, о, правоверные, потому что Руфь-Майя восстала. Однако у нее пустой взгляд, как у зомби, и она утратила стремление быть первой и лучшей во всем. Нельсон к ней теперь даже не подходит. Его версия такова: сова, которую мы временно держали в плену, запомнила план нашего дома, вернулась, влетела через окно и съела ее душу.

Остальные мои сестры, каждая по-своему, внезапно заболели странным поведением по отношению к мужчинам. Рахиль помолвлена и постоянно впадает в истерику. Ее помолвка — симуляция, но это не мешает ей часами торчать перед зеркалом, играя в «Свет мой, зеркальце, скажи», напялив на себя новые стеклянные сережки и взрываясь гневными протестами против своего якобы предстоящего замужества.

А Лия, более утонченная из нас близняшка, заболела страстным интересом к французскому и киконго — особенно к их изучению под руководством Анатоля. По утрам она преподает арифметику младшим ученикам Анатоля, а потом проводит много часов под его ослепительно белым, с короткими рукавами крылом, спрягая возвратные глаголы — l’homme se noie[86], — что еще год назад считала бессмысленным. Очевидно, возвратные глаголы приобретают особую важность для девочек в пятнадцатилетнем возрасте. Обучается Лия также охоте с луком. Анатоль подарил ей маленький, функциональный лук и колчан стрел с красными хвостовыми перьями — как в стихотворении мисс Дикинсон «Надежда» и как у безнадежно мертвого Метуселы, нашего бывшего попугая. Эти дары Анатоль собственноручно вырезал ножом из ветки железного дерева.

Узалг анмомь лебссорэ.

Нельсон, однако, обрадовался. Он истолковывает лук Лии со стрелами как положительное явление для нашего дома после стольких несчастий, например, смерти Руфи-Майи. Нельсон взял на себя труд руководить военным обучением Лии. Он делает мишени из листьев и прикрепляет их к стволу огромного мангового дерева на краю двора. С каждым днем мишени становятся все меньше. Начиналось с гигантского листа бегонии, который хлопал на ветру, как большой треугольный фартук, и в него почти невозможно было не попасть. Тем не менее Лия посылала свои вихляющие стрелы сквозь резные края листа. Она упорно тренировалась, пока ее целью не стал круглый блестящий листок гуавы величиной с подушечку большого пальца. Нельсон показывал ей, как надо стоять, закрыв один глаз, и как резко — вжик! — посылать стрелу в самую сердцевину листка. Лия стала опасно хорошим стрелком.

Мы с моей двойняшкой — богиней охоты уже меньше похожи друг на друга, за исключением одного аспекта: теперь и на нее начинают смотреть в деревне как на диковину. По крайней мере, как на нечто пугающе неженское. Если уж на то пошло, меня воспринимают как более нормальную половину нашего дуэта. Я — «бендука». Это единственное слово, которое совершенно точно меня характеризует: некто, кто скособочен на одну сторону и ходит медленно. Что же касается сестры, которая теперь преподает в школе и расстреливает деревья, то я слышала от наших соседей разные определения, все нелестные. Любимое из них — «бакала», оно имеет много значений, в том числе «острый перец», «твердый сорт бугристой картошки» и «мужской половой орган».

Лие безразлично. Она считает: раз лук ей дал Анатоль и он же подрядил ее преподавать в школе, никаких общественных устоев она не нарушает. Лия не понимает, что сам Анатоль нарушает правила ради нее, и это будет иметь последствия. Как забывшаяся Эстер Прин[87], она гордо несет свою букву — зеленую заглавную D своего лука — перекинутой через плечо. Это может означать и драму, и Диану — богиню охоты, и «дьявол побери ваши общественные устои». Лия ходит со своим луком на базар, и в церковь, хотя по воскресеньям вынуждена оставлять стрелы дома. Даже наша мама, которая в настоящий момент не в лучших отношениях с Иисусом, не явилась бы в Его дом при оружии.

Лия

Лицо Анатоля в профиль — чуть раскосый глаз, высокий лоб — напоминает лицо какого-нибудь фараона или бога на египетских рисунках. Глаза у него темно-карие. Даже белки не белые, а бледно-кремовые. После того как уроки у мальчиков заканчиваются, мы с ним сидим за столом под деревьями возле школы. Я учу французский и стараюсь не слишком докучать ему, пока он готовится к завтрашним занятиям. Анатоль редко поднимает голову от книг, и, должна признать, я всегда ищу предлог, чтобы отвлечь его. Слишком много хочу узнать. Например, почему он разрешил мне преподавать в школе именно теперь. Из-за независимости или из-за меня? Правда ли то, что мы слышим о Матади, Тисвиле, Стэнливиле? Скупщик консервных банок, проходивший через Килангу по пути в Киквит, рассказывал ужасные вещи о резне в Стэнливиле. Еще он говорил, что конголезские юноши в венках из листьев на головах неуязвимы для бельгийских пуль, которые проходят сквозь них и застревают в стенах. Утверждал, будто видел все собственными глазами. Анатоль присутствовал при этом, но, казалось, не обращал внимания на его россказни. Он тщательно осмотрел, а потом купил у торговца пару очков. В очках были хорошие линзы, они увеличивали изображение. Когда я надела их, даже французские слова стали выглядеть крупнее, их было легче читать.

Но больше всего мне хочется задать Анатолю вопрос, который, конечно же, задавать нельзя: ненавидит ли он меня за то, что я белая?

Вместо этого я спросила:

— Почему Нкондо и Габриэль ненавидят меня?

Анатоль удивленно посмотрел поверх своих настоящих очков в роговой оправе.

— Нкондо и Габриэль? Больше, чем остальные? Почему ты так считаешь?

Я фыркнула, как рассерженная лошадь.

— Потому что они больше, чем другие, колотят по своим стульям, как по барабанам, и заглушают мои слова, когда я объясняю деление в столбик.

— Они просто озорные мальчишки.

Мы с Анатолем знали, что это не совсем так. Барабанить по стульям без особых последствий для себя могли маленькие мальчики в Вифлеемской школе. Но семьи местных мальчиков с трудом наскребали деньги, чтобы послать сыновей в школу, и каждый мальчишка это помнил. Отправить сына в школу было важным решением, и ученики Анатоля относились к учебе серьезно. Бедлам они устраивали, когда я пыталась учить их математике в отсутствие Анатоля, занимавшегося в это время со старшими ребятами.

— Ладно, вы правы, они все меня ненавидят, — вздохнула я. — Наверное, я плохая учительница.

— Ты прекрасная учительница. Дело не в этом.

— А в чем?

— Во-первых, ты девочка. Эти мальчишки не привыкли подчиняться даже собственным бабушкам. Если деление в столбик действительно так важно для молодого человека, чтобы добиться успеха в жизни, то как его может знать хорошенькая девчонка? Вот что они думают. И во-вторых, ты — белая.

«Хорошенькая девчонка»?

— Белая, — повторила я. — Значит, они считают, что белые люди не знают деления в столбик?

— Скажу тебе по секрету, они думают, что белые люди знают, как заставить солнце двигаться по небу в обратную сторону, и умеют поворачивать реки вспять. Но официально — нет. Они слышат от своих отцов, что теперь, когда наступила независимость, белые люди здесь, в Конго, не должны указывать им, что делать.

— И еще они уверены, что Америка и Бельгия должны дать им много денег, чтобы каждый мог иметь радиоприемник, машину и прочее. Мне это Нельсон сказал.

— Да, это в-третьих. Они считают, что ты представляешь жадную нацию.

Я закрыла учебник. На сегодня французского достаточно.

— Анатоль, в этом нет смысла. Они не хотят, чтобы мы были друзьями, не уважают нас, в Леопольдвиле грабят наши дома, однако при этом мечтают, чтобы Америка давала им деньги.

— Что в этом тебе кажется бессмысленным?

— Все.

— Беене, подумай, — терпеливо произнес он, словно говорил с одним из своих учеников, который не понимал простую задачку. — Когда кому-то из рыбаков, например, папе Боанде, выпадает удачный день и он возвращается с полной лодкой рыбы, что он делает?

— Это не так часто случается.

— Да, но иногда бывает, ты сама видела. Что он тогда делает?

— Поет во все горло, люди к нему приходят, и он раздает им рыбу.

— Даже врагам?

— Наверное. Папа Боанда не любит папу Зинсану, однако часть рыбы отдает его женам.

— Правильно. С моей точки зрения, в этом есть смысл. Когда у кого-то есть больше, чем он может употребить, разумно ожидать, что он не оставит все себе.

— Но папа Боанда вынужден раздавать улов, потому что рыба долго не хранится. Если не избавиться от нее, она начнет гнить, и вонь поднимется до небес.

Анатоль улыбнулся и приставил палец к моему носу:

— Вот так же конголезцы думают и о деньгах.

— Но если раздавать все, что ты не можешь использовать сам, то никогда не разбогатеешь.

— Это правда.

— А разбогатеть мечтает каждый.

— Неужели?

— Естественно. Нельсон хочет накопить, чтобы жениться. Вероятно, и вы тоже. — Почему-то мне не хватило духу посмотреть на Анатоля, когда я произносила это. — Папа Нду так богат, что у него шесть жен, и все ему завидуют.

— У папы Нду очень трудная работа. Ему нужно много жен. Но не будь так уверена, что все ему завидуют. Я лично не желал бы оказаться на его месте. — Анатоль рассмеялся. — Или иметь столько же жен.

— Разве вам не хочется иметь много денег?

— Беене, много лет я работал на бельгийцев на каучуковых плантациях в Кокилхетвиле и повидал там богатых людей. Все они были несчастны, и у них было мало детей.

— Наверное, они были бы еще более несчастны, если бы были бедны, — возразила я.

Он рассмеялся:

— Ты права. Тем не менее я не научился завидовать богатым.

— Но какие-то деньги вам нужны, — настаивала я. Я знаю, что Иисус жил в нищете, но то было в другом месте и в иное время. Суровая культура пустыни, как сказал брат Фаулз. — Вам нужно достаточно, чтобы покупать еду, платить врачу при необходимости и так далее.

— Ну да, какие-то деньги нужны. Один радиоприемник и одна машина в каждой деревне — тоже. Твоя страна может дать нам столько?

— Полагаю, серьезного урона это ей не нанесло бы. У нас в Джорджии почти у каждого есть автомобиль.

— А абу! Не рассказывай сказки.

— Ну, не у каждого. Детей я не считаю. Однако в каждой семье машина есть.

— Не верю!

— А некоторые семьи имеют и по две!

— Зачем так много автомобилей в одной семье?

— Каждому каждый день нужно куда-нибудь ехать. На работу, в магазин…

— А почему никто не ходит пешком?

— Анатоль, там все находится на значительных расстояниях. Люди живут в крупных городах. Даже бо́льших, чем Леопольдвиль.

— Беене, ты меня разыгрываешь. Если бы все жили в больших городах, кто бы выращивал еду?

— Этим занимаются те, кто живет в деревне. Они работают на огромных полях, где растят арахис, сою, кукурузу и многое другое. Это фермеры, потом они загружают урожай в грузовики и везут в город, где люди все это покупают в магазинах.

— На базаре?

— Нет, магазин совсем не похож на базар. Это огромный дом с ярким освещением и множеством полок внутри. Он работает каждый день, и все товары продает только один продавец.

— У одного фермера так много товаров?

— Нет, это не фермер. Хозяин магазина все покупает у фермеров оптом и продает горожанам.

— И вы даже не знаете, с каких полей привезли то, что вы покупаете? Это ужасно. Оно же может быть ядовитым!

— Нет, ничего плохого не случается.

— Как же может быть достаточно пищи для людей, если все живут в городе?

— А вот так. Там всё по-другому.

— Что именно?

— Всё, — ответила я, собираясь продолжить, но кончик языка уперся в зубы, как бы пробуя слово «всё» на вкус.

Я уставилась за край поляны, где джунгли смыкались, окружая нас великой зеленой стеной деревьев, птичьих голосов, дыхания животных, — все это было неизменно, как биение сердца, которое слышишь во сне. Нас обступала живая гуща влажных деревьев и высоких трав, тянувшаяся через Конго. А мы были лишь маленькими мышками, снующими через нее по своим узеньким темным тропинкам. По-моему, в Конго земля владеет людьми. Как рассказать Анатолю о соевых полях, по которым едут люди, восседая на тракторах, как на тронах, и покоряя землю от горизонта до горизонта? Здесь это было как обман памяти или сон в сине-зеленых тонах.

— У нас там, — сказала я, — нет джунглей.

— А что есть?

— Поля вроде здешнего маниокового, только длиной и шириной с реку Куилу. Наверное, когда-то там тоже росли деревья, но люди их вырубили.

— И они не выросли снова?

— Наши деревья не такие живучие, как ваши. Нам с папой понадобилось много времени, чтобы понять, как тут все растет. Помните, вскоре после приезда мы расчистили участок земли под огород? Сейчас даже не видно, где он находился. У вас все просто вырастает — как Топси[88], а потом умирает. Земля превращается в мертвую красную слякоть наподобие гнилого мяса. Она зарастает лианами. А мы-то думали, что будем обучать местных выращивать такие же культурные растения, как у себя дома.

Анатоль рассмеялся.

— Маниоковые поля длиной и шириной с реку Куилу?

— Вы мне не верите, но это правда! Не можете такого вообразить, потому что здесь, наверное, даже если вырубить достаточно джунглей, чтобы засеять огромные поля, как у нас, дожди просто превратят их в грязевую реку.

— А засуха испечет ее.

— Да! И даже если вам удастся что-нибудь вырастить, дороги будут размыты так, что вы не вывезете урожай в город.

Он цокнул языком.

— Похоже, Конго представляется тебе «несговорчивым» местом.

— Да, оно сильно отличается от того, к чему я привыкла. Дома у нас есть города, машины и прочее, потому что природа там устроена совсем по-другому.

Он слушал, склонив голову набок.

— И тем не менее твой отец приехал сюда, решительно вознамерившись вырастить в Конго свой американский огород.

— Мой папа считает, что Конго отстало в развитии, а он сумеет помочь подтянуть его до нужного уровня. Это безумие. Все равно что пытаться приделать лошади резиновые колеса.

Анатоль поднял брови. Вряд ли он когда-нибудь видел лошадь. Лошади не живут в Конго из-за мухи це-це. Я попробовала вспомнить какое-нибудь иное рабочее животное взамен лошади, но в Конго их нет. Даже коров. То, что я пыталась объяснить, было настолько очевидно, что я даже не находила подходящих слов.

— Коза, — сказала я. — Приделать колеса козе. Или курице или жене. Папины идеи насчет того, как все улучшить, здесь ни к чему не подходят.

— Айи, Беене. Эта бедная коза твоего отца — несчастное животное.

Как и его жена! — подумала я, но не сдержалась, представив козу на больших колесах, застрявшую в грязи, и захихикала. И почувствовала себя дурой. Я не понимала, уважает меня Анатоль или просто видит во мне забавного ребенка.

— Мне не следовало смеяться над своим отцом, — произнесла я.

— Конечно, — кивнул он, прикоснувшись пальцем к губам и закатив глаза.

— Я больше не буду. Это грех. — Грех, грех. Я ощутила, что вспотела, и мне стало нехорошо. — Раньше я молилась Господу, чтобы он сделал меня такой же, как папа. Мудрой, благочестивой и послушной Его воле, — призналась я. — А теперь даже не знаю, чего желать. Лучше бы я была больше похожа на других.

Анатоль наклонился и заглянул мне в лицо. Потом отнял палец от губ, приблизил его к моему лицу и замешкался, выбирая, где коснуться его в знак благословения.

— Беене, если бы ты была больше похожа на других, ты бы не была беене-беене.

— Что означает «беене-беене». Разве я не имею права знать, что означает мое собственное имя?

Его рука опустилась на стол.

— Когда-нибудь объясню.

Если я не научусь у Анатоля спряжению французских глаголов, то постараюсь научиться хотя бы терпению.

— Можно я еще кое-что спрошу?

Его левая рука по-прежнему лежала на столе.

— Да.

— Почему вы переводите проповеди для моего папы? Я ведь знаю, что́ вы думаете о нашей миссии здесь.

— Неужели?

— Когда приходили к нам на обед, вы объяснили, почему папе Нду не нравится, что так много людей вступают на путь христианства вместо того, чтобы следовать старым обычаям. Наверное, вы считаете, что старые обычаи лучше. Вам не нравится способ, каким бельгийцы проводят выборы, и, возможно, вы не так уж уверены, что девушкам пристало преподавать в школе.

— Беене, бельгийцы не пришли ко мне и не спросили: Анатоль Нгемба, как нам провести выборы? Они просто сказали: Киланга, вот твои голоса. Ты можешь опустить их в эту калебасу, или в ту калебасу, или выбросить в реку. Моя задача состояла в том, чтобы объяснить людям существующий выбор.

— Но вряд ли вы в восторге от того, чего хотят добиться здесь такие, как мой отец.

— Я не до конца понимаю, чего он хочет добиться. А ты?

— Рассказывая об Иисусе и любви Господа, привести их всех к Богу.

— А если никто не будет переводить его проповеди, как он сможет говорить об Иисусе?

— Отец пытается делать это по-французски и на киконго, а получается плохо, он все смешивает. Полагаю, люди никогда не поймут, что именно он тут делает.

— Они бы больше любили твоего отца, если бы совсем не могли его понять. Или меньше. Это трудно объяснить. Однако если они понимают его слова, то могут сами принимать решение.

— Значит, вы уважаете моего отца?

— Я уважаю то, что вижу. Ничто не остается прежним, если кто-то новый входит в твой дом и приносит дары. Например, тебе принесли в подарок кастрюлю. У тебя уже есть кастрюля, к которой ты привык, но новая больше размером. Ты обрадуешься и отдашь старую кастрюлю своей сестре. Или, может, у новой кастрюли обнаружится дырка в дне. В этом случае ты горячо поблагодаришь гостя, а когда он уйдет, выставишь ее во двор, чтобы насыпать в нее рыбью чешую для кур.

— Значит, вы просто проявляете вежливость. А в Иисуса Христа совсем не верите.

— Во что я верю, не так важно. Я учитель. Верю ли я в таблицу умножения? Во французскую орфографию с кучей висящих на каждом слове, словно ленивые мальчишки на дереве, ненужных букв? Это неважно. Люди должны знать, что́ они выбирают. Много раз я наблюдал, как белые люди приходят к нам в дом и приносят вещи, которых мы прежде не видели. Ножницы, лекарство или подвесной мотор для лодки. Книги. План разработки алмазных месторождений или выращивания каучуковых деревьев. Рассказы об Иисусе. Какие-то из этих вещей кажутся полезными, какие-то — нет. Важно уметь отличать.

— А если вы не будете переводить проповеди, то люди могут согласиться стать христианами по ложным причинам. Они сочтут, что, раз Бог дал им ножницы и таблетки от малярии, значит, за ним и надо идти.

Анатоль улыбнулся.

— Это слово — беене-беене… Ты хотела знать, что оно означает?

— Да!

— «Правдивая, как сама правда».

Я почувствовала, как краснеют мои щеки, и зарделась еще гуще. Хотела что-нибудь сказать, но не придумала и перевела взгляд на французские предложения, которые не знала, как перевести.

— Анатоль, если бы вам предложили выбрать что угодно из всего, что есть на свете, что бы вы выбрали?

Ни секунды не колеблясь, он ответил:

— Увидеть сразу всю карту мира.

— Правда? Вы никогда ее не видели?

— Не представляю, какой он, мир: треугольный, круглый или квадратный.

— Он круглый. — Как он может этого не знать? Анатоль ходил в школу на плантациях и служил в домах, где были полные шкафы книг. Он говорит по-английски лучше, чем Рахиль. И тем не менее не знает, какой формы Земля. — Не как плоский круг, — уточнила я, складывая ладони, — а такой, как мяч. Вы никогда не видели глобуса?

— Я слышал о нем. Карта на шаре. Но не был уверен, что правильно понял, потому что не представлял, как карта может лечь на шар. А ты видела?

— Анатоль, у меня есть глобус. В Америке он есть у многих.

Он рассмеялся:

— Зачем? Чтобы помочь им решить, куда ехать на автомобиле?

— Я не шучу. Глобусы стоят в школьных классах и вообще везде. Я так много смотрела на разные глобусы, что, кажется, и сама могла бы сделать его.

Анатоль с сомнением посмотрел на меня.

— Могла бы. Правда. Принесите мне хорошую гладкую круглую тыкву, и я сделаю глобус специально для вас.

— Мне бы очень хотелось, — сказал он, разговаривая теперь со мной как со взрослым другом, а не как с ребенком. Впервые за все время я была в этом уверена.

— Мне надо преподавать не математику, а географию. Я рассказала бы вашим мальчикам об океанах, о городах и всех чудесах света!

Анатоль грустно улыбнулся.

— Беене, они бы никогда тебе не поверили.

Рахиль

На следующее после моего дня рождения утро пришел Аксельрут, и мы отправились на прогулку. Обычно он улетает в свои таинственные места по четвергам, возвращается в понедельник и является к нам во вторник. Я надела ярко-зеленый сшитый на заказ, с юбкой-тюльпаном костюм, который теперь выцвел так, что превратился в серо-буро-малиновый и утратил две пуговицы. Первую половину прошлого года я молилась о зеркале в полный рост, а вторую — о том, чтобы у нас его не было. Впрочем, кому тут какое дело до того, что мой костюм не в порядке? Это не было настоящим свиданием, просто притворство, для виду. Я собиралась пройтись с Аксельрутом по деревне и поклялась маме, что не сделаю ни шагу ни в лес, ни вообще куда бы то ни было, где нет людей. Она говорит, что не доверила бы ему увести меня даже на расстояние, на которое могла бы лично зашвырнуть его, но, похоже, зашвырнуть его мама могла — хотела бы — весьма далеко. Однако Аксельрут вел себя прилично и даже почистил перышки. Стоя в дверном проеме в безусадочных форменных немнущихся брюках хаки и авиационных солнцезащитных очках, он выглядел почти красавчиком. Если игнорировать факт, что Аксельрут был мерзавцем.

Итак, мы вышли из дому в удушающую жару 21 августа 1960 года. Насекомые жужжали так громко, что ушам становилось больно, а на кончиках длинных травяных стебельков вдоль дороги сидели крохотные красные птички, раскачиваясь. За деревней слоновья трава была такой высокой, что смыкалась над головой, образуя тенистый туннель. Порой начинаешь думать, что Конго почти красиво. А потом вдруг неизвестно откуда появившийся таракан длиной четыре дюйма перебегает дорогу прямо перед твоим носом. Именно это и случилось в тот момент, и Аксельрут мгновенно прыгнул прямо на него и раздавил. Я не могла на это смотреть. Звук, честно говоря, был отвратительный. Какой-то треск одновременно с хлюпаньем. Но, полагаю, это был рыцарский жест с его стороны.

— Для разнообразия приятно бывает почувствовать себя под защитой, — произнесла я. — Когда в моем доме появляется гигантский таракан, его кто-нибудь приручает и делает домашним животным или готовит на обед.

— У вас необычная семья.

— Еще какая необычная! — воскликнула я. — Это самое вежливое определение, какое можно к ней подобрать.

— Я все хотел спросить, что случилось с твоей сестрой?

— С которой? По мне, так их всех троих в детстве уронили на голову.

Аксельрут рассмеялся.

— С той, кто хромает, — уточнил он. — С Адой.

— А, с этой! Ге-ми-пле-что-то. Половина мозга повредилась еще до рождения, и другая половина взяла ее обязанности на себя, поэтому Ада многое делает шиворот-навыворот. — Я привыкла давать научное объяснение состоянию сестры.

— А ты знаешь, что она шпионит за мной?

— Ада за всеми шпионит. Не принимайте на свой счет. Пялиться на кого-нибудь, не издавая ни звука, — это ее манера вести беседу.

Мы прошли мимо дома мамы Мванзы и еще нескольких домов, возле которых сидели на перевернутых ведрах преимущественно старики без единого зуба во рту. Осчастливили нас своим присутствием также дети, бегавшие совершенно голыми, только с ниткой бус вокруг живота. Ну и кому какое дело? Они выскакивают на дорогу посоревноваться: кто сумеет приблизиться к нам быстрее остальных, прежде чем все исчезнут в испуге с дикими воплями. Это их любимое развлечение. Женщины были на маниоковых полях, потому что утро еще не закончилось.

Аксельрут достал пачку «Лаки страйк» из нагрудного кармана рубашки и, вытряхнув сигарету, протянул мне. Рассмеявшись, я хотела напомнить ему, что пока недостаточно взрослая, но сообразила — черт возьми! — мне ведь уже семнадцать лет, и я могу курить, если захочу. А почему бы нет? Даже баптисты курят, если обстановка позволяет. Я взяла сигарету.

— Спасибо. А знаете, вчера мне исполнилось семнадцать, — сообщила я, сжимая сигарету губами и остановившись в тени пальмы, чтобы Аксельрут мог дать мне прикурить.

— Поздравляю, — произнес он, не выпуская изо рта свою еще не зажженную сигарету. — Я думал, ты старше.

От этих слов я почувствовала легкое покалывание, но это оказалось ничто по сравнению с тем, что произошло дальше. Прямо там, посреди дороги, Аксельрут вынул сигарету у меня изо рта, прихватил ее губами вместе со своей, чиркнул спичкой о ноготь большого пальца и зажег сразу обе, как Хамфри Богарт. А потом деликатно вложил сигарету обратно мне в губы. Это было как если бы мы поцеловались. По спине у меня пробежал холодок, но я не могла сказать, была ли это дрожь от волнения или мурашки от отвращения. Порой трудно понять разницу. Я старалась держать сигарету за фильтр между указательным и средним пальцами, как девушка в рекламе. Пока с курением все нормально, подумала я, втянула дым, сложила губы трубочкой, выдохнула и, закашлявшись, сразу почувствовала головокружение. Аксельрут рассмеялся.

— Давно не курила, — объяснила я. — Вы же знаете, нам здесь трудно доставать что-либо.

— Я могу привезти тебе любые американские сигареты, какие пожелаешь.

— Только я бы не хотела рассказывать об этом родителям. Они не курильщики. — Но мне захотелось узнать, как, черт возьми, Аксельрут достает американские сигареты в стране, где нельзя купить даже туалетную бумагу. — Вы, наверное, знакомы со многими людьми из высших кругов?

— Принцесса, ты про меня и половины всего не знаешь!

— Не сомневаюсь.

Несколько молодых мужчин торчали на крыше школы-церкви, латая ее пальмовыми ветвями. Вероятно, папа организовал это провинциальное представление, подумала я и спохватилась: о Господи! Я у всех на виду, средь бела дня балуюсь сигаретой. Быстро оглядевшись, я убедилась, что отца поблизости нет, — лишь мужчины, чинившие крышу, распевали и болтали между собой на своем конголезском языке.

Зачем чинить крышу сейчас? В прошлом году в период, на который приходится мой день рождения, дождь лил каждый день, а вот нынешним летом — ни капли. Только жуки трещат в сухой траве, да воздух становится более душным в ожидании дождя. Просто от спертого воздуха, наверное, у всех руки чешутся.

Мимо нас прошла группа женщин, возвращавшихся со своих маниоковых полей. Огромные связки гигантских коричневых клубней покачивались у них на головах. Женщины двигались медленно и грациозно, ставя одну ступню перед другой, их худые фигуры были обернуты цветастыми кангами, а головы они держали так высоко, что, как это ни странно, были похожи на манекенщиц. А может, я просто давно не видела журнала мод. Некоторые из здешних женщин по-своему хорошенькие. Аксельрут, судя по всему, думал так же. Он приветствовал их, словно бы касаясь пальцами шляпы, — наверное, забыл, что ее у него на голове нет.

— Мботе а-акенто акуа Киланга. Бёнзика куко.

Никто из женщин не посмотрел на нас, все опустили головы, уставившись в землю.

— Что, черт возьми, вы им сказали? — поинтересовалась я, когда они прошли.

— Эй, килангские дамы, почему бы вам не проявить ко мне снисходительность для разнообразия — примерно так.

— Вы хотите сказать, сэр, что они ее не проявляют?

— Они опасаются неприятностей с ревнивыми мужьями, — хохотнул он.

Именно это я и имела в виду, когда говорила про Аксельрута: ни на минуту нельзя забывать, что он отъявленный негодяй. Прямо здесь, в присутствии своей якобы невесты, флиртовать чуть ли не со всем женским населением Киланги! А его замечание насчет ревнивых мужей! Насколько мы видели, никто в Киланге не любил Аксельрута — ни мужчины, ни женщины. Я слышала, как мама с папой говорили это. Особенно презирали его женщины. Каждый раз, когда Александр торговался с ними насчет цены на маниок и бананы, которые доставлял в Стэнливиль, они плевали ему на туфли.

— Не большая потеря, поверь мне, — усмехнулся он. — Я предпочитаю элизабетвильских а-акенто акуа.

— А что такого в элизабетвильских женщинах?

Он откинул назад голову, улыбнулся и выпустил дым в удушливое небо. Сегодня оно выглядело так, будто наконец вот-вот пойдет дождь, и ощущение было такое же. Воздух окутывал тело под одеждой, как чье-то горячее дыхание.

— Опытность, — ответил Аксельрут.

Я поняла, что лучше сменить тему разговора. Не затягиваясь, я небрежно пыхнула сигаретой. Голова продолжала кружиться.

— А где находится Элизабетвиль?

— К югу отсюда, в провинции Катанга. Точнее, в новом государстве Катанга. Ты знаешь, что Катанга отделилась от Конго?

Я выдохнула и легкомысленно промолвила:

— Рада, что хоть кто-то в чем-то тут преуспел. Это туда вы постоянно летаете?

— Иногда, — ответил он. — А впредь буду летать чаще.

— Наверное, вы получили новые приказы от своего командования?

— Ты ничего про меня не знаешь.

Мне начинало немного надоедать, что я якобы ничего не знаю. Он что, меня за ребенка принимает?

— Ну конечно, нет, — ехидно сказала я.

Мы приблизились к краю деревни, где находился дом папы Нду, перед которым мы, как предполагалось, должны были потоптаться, чтобы продемонстрировать вождю свой союз, о чем оба забыли. Теперь мы шли там, где никаких домов уже не было и где высокая слоновья трава сплеталась с джунглями. Я поклялась маме, что не ступлю за край деревни, но женщина щекочет себе нервы, нарушая свои обещания. Аксельрут продолжал шагать вперед, и мне вдруг стало безразлично, что произойдет дальше. Я тоже шла вперед. Вероятно, дело было в сигарете: я почувствовала себя совершенно свободной. В глубине души мне захотелось любой ценой улететь с Аксельрутом отсюда. В лесу было прохладнее. Тишину нарушало только пение птиц, и от него почему-то она казалась полнее, чем отсутствие звуков вообще. В тени было почти темно. Аксельрут остановился и затоптал ногой сигарету. Потом забрал сигарету у меня, взял меня за подбородок и начал целовать. Боже! Мой первый поцелуй, а у меня даже не было возможности подготовиться к нему. Я хотела и не хотела, чтобы он это делал. У его губ был вкус табака и соли, и весь этот целовальный опыт был мокрым. Вскоре я оттолкнула Аксельрута.

— Ну, хватит, — сказала я. — Вы знаете: все, что мы делаем, должно происходить на людях.

— Ну-ну. — Улыбаясь, он гладил ладонью мою щеку. — От пасторской дочери я ожидал большей скромности.

— Я вам покажу пасторскую дочь! Идите к черту, Аксельрут!

Развернувшись, я быстро зашагала обратно в деревню. Он догнал меня и, обняв за плечи, притормозил.

— Не надо показывать папе Нду, что голубки́ ссорятся, — произнес он, заглядывая мне в лицо.

Я резко откинула голову назад так, что мои волосы хлестнули его прямо по роже. Однако мы находились в лесу, далеко от дома папы Нду или чьего-либо еще.

— Ну же, — стал уговаривать Аксельрут, — улыбнись мне. Одна миленькая улыбка — и я поведаю тебе самый большой секрет в Африке.

— Ну конечно! — воскликнула я саркастически, но мне стало любопытно. — И что это за секрет? Моя семья отправляется домой?

Он расхохотался:

— Все еще думаешь, будто ты эпицентр этого континента, да, Принцесса?

— Не смешите меня. — Надо было спросить у Лии, хорошее или плохое излучение исходит из эпицентра. Когда мужчина, с которым ты предположительно помолвлена, так тебя называет, следует знать, что это.

Аксельрут придерживал меня так, что мы ползли теперь со скоростью улитки. Меня это нервировало. Однажды он собирался раскрыть мне секрет, нужно только подождать. Я видела, что ему самому не терпится, поэтому не спрашивала. Кое-что о мужчинах и я знаю.

— Кое-кто скоро умрет, — объявил Аксельрут.

— Подумаешь, удивили! Кто-нибудь умирает здесь каждые десять с половиной секунд. — Разумеется, мне было любопытно — кто. И немного страшно, но я по-прежнему не спрашивала. Мы продолжали идти. Мне приходилось подстраиваться под Аксельрута, потому что он обнимал меня за плечи.

— Кое-кто важный, — добавил он.

— Все важны в глазах Господа Иисуса Христа. Даже воробей, выпадающий из гнезда.

Аксельрут пренебрежительно усмехнулся:

— Принцесса, тебе еще многому надо научиться. Живой, никто в конечном счете особо не важен. Но многие мертвые гораздо важнее других.

Мне надоело играть с ним в загадки.

— Ну, хорошо, кто же это?

Аксельрут приблизил губы к моему уху так, что я почувствовала, как зашевелились от его дыхания мои волосы, и прошептал:

— Лумумба.

— Патрис Лумумба, президент? — громко воскликнула я и испугалась. — Или кто он там? Тот, кого выбрали?

— Точно, — произнес он тихим и таким небрежным тоном, что у меня кровь застыла в жилах.

— Вы хотите сказать, что он болен?

— Я хочу сказать, что его песенка спета. Крышка ему.

— А откуда вам известно?

— Случайно знаю, потому что мне положено знать. Помяни мое слово, сестренка. Вчера Большая Шишка прислал телеграмму дьяволу номер один с приказом силой сместить новое конголезское правительство. Я перехватил зашифрованное сообщение по своей рации. Сам я получу приказ еще до конца недели, даю слово.

Я не сомневалась, что это была чушь собачья, поскольку в нашей деревне ни у кого не было радио, но позволила ему говорить дальше маленькими загадками, если это тешило его самолюбие. Аксельрут сказал, что дьяволу номер один предписано приказать своим так называемым оперативникам убедить армию выступить против Лумумбы. Возможно, этот дьявол номер один получит из Соединенных Штатов миллион долларов, чтобы подкупить солдат и заставить их подняться против того, кого они сами недавно выбрали. Миллион долларов! Когда мы не можем получить даже пятидесяти своих жалких зелененьких бумажек в месяц на самое необходимое. Так я и поверила! Мне стало даже жаль Аксельрута. Ему так хотелось произвести на меня впечатление, чтобы я позволила ему снова меня поцеловать, что он стал выдумывать небылицы. Да, я пасторская дочь, однако кое-что знаю: когда мужчина хочет тебя поцеловать, он ведет себя так, будто ему вот-вот предстоит сделать нечто, что изменит целый мир.

Ада

Предчувствие — длинная тень на лужайке

Указание Солнца, что дело — к закату,

Напоминание вздрогнувшим травам,

Что вскорости Тьма их укроет — по праву[89].

Бедная перепуганная трава. Аварт яаннагупереп. Я обожаю мисс Эмили Дикинсон. Мили-дики-энсон. Ее секреты и легкую благовоспитанную жестокость сердца. Уверена, ей нравилось пугать траву в своем стихотворении. Стесненная в собственном теле, одетая в черное, склонившаяся над тайной тетрадью, в комнате с опущенными жалюзи, отделяющими ее от счастливых беззаботных людей снаружи, она тихо скребет пером по бумаге, окутывая сумерками все существа, которым следовало знать, чего ожидать в этот час, но они не знают. Ей больше всего нравилось пребывать в темноте, как и мне.

В темноте, где все кошки серы, я двигаюсь так же грациозно, как другие. «Бёндука» — скособоченная девушка, она ходит медленно, однако «бёндука» еще и название быстро летающей птицы, ласточки с отведенными назад крыльями, стремительными зигзагами пронзающей деревья у реки. Я могу следовать за этой птицей. Я — гладкая изящная черная кошка, которая с наступлением темноты выскальзывает из дому, как текучая тень. Ночь — время для того, чтобы видеть, оставаясь невидимой. Моя узкая тень, словно лодка, плывет в потоке лунного света, струящегося между призрачными островками финиковых рощиц. Летучие мыши, как ножами, прорезают ночь голосами, похожими на удары колокола — алоколок ыраду. И совы взывают к бикинда — духам мертвых. Совы, голодные, как все, ищут души, чтобы насытиться. Когда дети долго умирали от какакака, я видела, как воздух менял цвет: становился синим от билала — плача по мертвым. Он проникал в наш дом, и мама зажимала уши и рот. Би ла йе банду! Почему, почему, почему?! — пели матери, тащившиеся по дороге мимо нас за маленькими, плотно спеленатыми трупиками, обезумевшие, ползшие на коленях, с горестно открытыми, словно дырка в москитной сетке, ртами. О, эти зияющие дыры ртов! Рваные раны их душ, через которые влетают и вылетают их муки и страдания. Матери с сомкнутыми веками, стянутыми в узлы темными мышцами щек, головами, мерно раскачивающимися на ходу. Все это мы видели из своих окон. Потом я наблюдала это еще два раза. Преподобный запретил нам глядеть на любые ритуалы, какие проводил не он сам, но дважды, ночью, я ускользала из дома, чтобы смотреть на похороны. В рощах матери бросались на свежие холмики земли, чтобы закрыть собою детей. Ползли на четвереньках, пытались есть землю с могил. Другим женщинам приходилось оттаскивать их. А совы стонали и стонали, и воздух был густым от ду́хов умерших детей.

С тех пор миновали месяцы, преподобный пообщался со всеми матерями, потерявшими детей. Некоторые снова были беременны. После утомительной работы долгого дня он докладывал своей семье: эти женщины не желают говорить об умерших. Они не произносят имен покойных детей. Он пытался объяснить им, как крещение — батиза — изменит все. Матери отвечали ему: нет, нет; они уже повязали на шею или запястье своего ребенка нкизи — отпугивающий зло амулет, полученный от нганги Кувудунды. Они хорошие матери и не пренебрегают подобной защитой — так они объясняли преподобному. Но кто-то обладал властью над еще большим злом. Отец доказывал им, что крещение — не амулет, а связь с Иисусом Христом. Будь их дети крещены, они бы пребывали теперь на небе.

Матери смотрели на него, хитро прищурившись: если бы моя дочь находилась на небе, смогла бы она приглядывать за братом-младенцем, пока я работаю в поле? Могла бы она приносить мне воду? Мог бы мой сын на небе жениться и заботиться обо мне, когда я состарюсь?

Отец принимал их иронию за своекорыстный интерес и недостаточность истинного горя. Его вывод: конголезцы не так привязаны к своим детям, как мы, американцы. О, наш папа — человек, умудренный жизненным опытом. Он пишет научную статью на данную тему для ученых-баптистов на родине.

Подойдя к дому Турлекса Неби, я заглянула в окно — акноипш-я, юавыд ялгдоп-я. Маленький темный левый глаз в темноте перед окном. Банановые листья закрывают грязное стекло, как бумажные жалюзи, оставляя вытянутые треугольные просветы — для моего глаза. Однажды днем Турлекса Неби поймал меня возле своей уборной и сказал — словно это вонючее место было желанным укрытием, а я претендовала на его экскременты, — что, как он надеется, отпугнул меня от него навеки подобру-поздорову. По добру и по злу. Теперь я хожу только по ночам, когда все проще; тускло освещенные керосиновой лампой контуры внутри: его лицо и радиоприемник в окружении ярких дьявольских нимбов. Радио — живая масса проводов, гудящих изнутри сундука, клокочущее скопление змей. Он говорит через этих змей, произнося нечто бессмысленное. Зашифрованные имена. Некоторые мне понятны, например: Тулп, Ви-Ай — это Плут Ай-Ви. Форма имени, принадлежащая форме какого-то человека. В просвете между двумя листьями я вижу этого Плута Ай-Ви. Он прилетел на самолете в сумерках и до утра остался в доме Турлекса. В белом пламени ночного света они вдвоем пили виски из бутылок и наполняли комнату слоистым сигаретным дымом, монотонно перечисляя в гущу змей последовательность кодовых имен. Другие имена они произносили вслух, беседуя между собой.

Голос по радио много раз повторял: конец представления Патриса Лумумбы. Но двое в комнате между собой произносили иное слово: президент. Не Лумумба. Президент Эйзенхауэр. Мы любим Айка. Акай мибюл ым. Король Америки хочет, чтобы высокий худой человек в Конго умер. Слишком много камешков брошено в его сосуд. Сосуд должен быть разбит.

У меня подкосились ноги, горячая кровь бросилась в голову, и я упала. Телесная слабость мне хорошо знакома, но она не возникает внезапно; дурная слабость, охватившая меня сейчас, была вызвана чудовищной неожиданностью. Ошеломляющим секретом: лысый человек с улыбкой доброго дедушки имеет и иное обличье. Он может разговаривать через клубок змей и отдавать приказ, чтобы в дальней стране другой президент, после того как все эти камешки были как бесценный груз доставлены по реке на каноэ, ни одно из которых не перевернулось, этот президент Лумумба был убит.

Позднее, когда доползла до кровати, я записала все, что увидела и услышала, концовку — задом наперед. Потом уставилась на слова в тетради, на свою захватывающую «поэму»: Тавибу тибюл йыроток айка мибюл ым.

К утру она утратила свою шокирующую силу. И впрямь, сейчас, при свете дня, какая же тут неожиданность? Чем это отличается от Дедушки-Бога, посылающего африканских детей в ад за то, что они родились слишком далеко от баптистской церкви? Хотела бы я встать в воскресной школе и спросить: а можно Африке ответить? Могут эти языческие дети послать в ад нас за то, что мы родились очень далеко от джунглей? За то, что не вкусили таинства кокосового ореха? Может высокий худой человек встать и объявить: мы не любим Айка, мне жаль, но, вероятно, его придется убить отравленной стрелой? О, журналы бы нашли, что на это сказать! Кем же надо быть, чтобы желать убить президента другой страны?! Вот уж действительно варвар. Дикарь с костью в волосах.

Желала бы я увидеть, что произойдет, как меня станут обзывать одноколейной черной Адой, окаянной сумасшедшей Адой, Адой, поклявшейся носить только черное и корябать свои жуткие стишки. Ха! Хотелось бы мне посмотреть на чистенькие испуганные лица тех, кто верит в президентов-дедушек. Начиная с Лии.

Застыв в ожидании среди неподвижных в ночи банановых зарослей, я слушаю. По радио сообщают, что сюда направляется некий Джо из Парижа. Этот Джо приготовил яд, все будет выглядеть как обычная конголезская болезнь, простая африканская смерть для Лумумбы. Плут Ай-Ви говорит, что ее впрыснут в его зубную пасту. Тулрекса хохочет, поскольку здесь не пользуются зубными щетками. Тут жуют древесные палочки для чистки зубов. Вскоре Тулрекса начинает сердиться. Он сообщает, что прожил здесь десять лет и ему лучше знать, что и как. Это он должен руководить представлением. Интересно, что это будет за представление?

Сквозь замершие банановые листья я видела в обрамлении белых ореолов лица, хохочущие над обещанием вечной смерти. Предчувствие, что длинная тень уже пала, а мы — перепуганная трава.

Лия

Это самая худшая ночь в моей жизни: нсонгония. Они нагрянули на нас, как ночной кошмар. Нельсон, колотящий в заднюю дверь нашего дома, слился у меня со сном, так что, даже очнувшись, я еще несколько часов ощущала зыбкое присутствие сна. Не успела я сообразить, где нахожусь, как почувствовала, что в темноте кто-то тащит меня за руку и одновременно нечто огненное и хлюпающее жалит меня в щиколотки. Мы пробирались вброд через эту, как я считала, невыносимо горячую воду, но это не могло быть водой, поэтому я пыталась у всех узнать название огненной жидкости, затопившей наш дом, — нет, не только дом, мы уже были снаружи, — которая поглотила весь мир.

— Нсонгония! — кричали все вокруг. — Les fourmis! Un corps d’armée![90]

Муравьи. Мы продвигались вперед, окруженные, замкнутые, окутанные, поедаемые муравьями. Все поверхности были покрыты ими и словно кипели, тропа в лунном свете напоминала черную текущую лаву. Темные шишковатые стволы деревьев бурлили и вздувались. Трава превратилась в поле темных торчавших вверх кинжалов, сталкивающихся друг с другом и крошащихся. Мы бежали по муравьям, топтали их, выпуская в эту потустороннюю тихую ночь их мерзко-кислый запах. Почти никто не разговаривал. Мы просто мчались вместе с соседями. Взрослые несли детей и коз; дети несли миски с едой, собак и своих младших сестер и братьев — здесь находилась вся Киланга. Я подумала о маме Мванзе, несут ли ее ленивые сыновья? Сбившись в кучу, мы двигались по дороге, как быстрый поток, бежали, пока не достигли реки, и тут остановились. Все переминались с ноги на ногу, охлопывали себя, кто-то стонал от боли, но громко кричали и плакали только маленькие дети. Сильные мужчины, шлепая, медленно пробирались по пояс в воде, волоча за собой лодки, пока остальные, стоя на берегу, ждали своей очереди сесть в чье-нибудь каноэ.

— Беене, где твоя семья?

Я подпрыгнула. Рядом со мной стоял Анатоль.

— Не знаю. Я понятия не имею, где все они, я просто бежала. — Я еще не до конца проснулась и лишь сейчас внезапно осознала, что мне следовало поискать своих. Я подумала о маме Мванзе, а не о своей хромой сестре. — Боже!

— Что?

— Неизвестно, где они. Господь милосердный! Аду муравьи сожрут заживо. Аду и Руфь-Майю.

В темноте его рука коснулась моей.

— Я их найду. Стой здесь, пока я не вернусь за тобой.

Анатоль тихо поговорил с кем-то, а потом исчез. Казалось невозможным стоять неподвижно на земле, черной от муравьев, однако идти было некуда. Как я могла опять бросить Аду? Первый раз в мамином чреве, затем на съедение льву, и вот теперь я, как Симон-Петр, в третий раз отреклась от нее. Я огляделась в поисках Ады, мамы или хотя бы кого-нибудь, но увидела лишь других матерей, бежавших в воду со своими маленькими плачущими детьми, старавшимися скинуть муравьев со своих рук, ног и лиц. Несколько стариков брели по горло в воде. Далеко в реке виднелась наполовину белая, наполовину черная голова мамы Лалабы. Наверное, она решила: лучше крокодилы, чем смерть от нсонгонии. Остальные, как и я, ждали на мелководье, где вода была подернута темной кружевной пеленой плавающих на поверхности муравьев. Помилуй меня, Боже, по великой милости Твоей и по множеству щедрот Твоих. Я наделала столько ошибок, и теперь никто из нас не спасется. Огромная Луна дрожала на темном лике реки Куилу. Я до рези в глазах вглядывалась в раздувающееся розовое отражение, думая, что, может, это последнее, что вижу перед тем, как глаза мои будут выедены из черепа. Хотя не заслуживала этого, я хотела вознестись на небо, унеся с собой из Конго эту частичку красоты.

Рахиль

Я думала, что умерла и попала в ад. Но оказалось еще хуже: я попала в ад живьем.

Пока все мчались к реке, я лихорадочно металась по дому, соображая, что спасать. Было так темно, что я почти ничего не видела, однако не потеряла присутствия духа. Спасти успела только одну вещь. Привезенную из дома. Не одежду, на это не было времени, не Библию — в тот момент я считала, что она не заслуживает спасения, прости, Господи. Это было мое зеркало. Мама громко кричала, чтобы мы бежали из дома, но я развернулась и пронеслась мимо нее назад, твердо зная, что́ должна сделать. Я сорвала зеркало со стены, разломала рамку Нельсона, а потом побежала очень быстро. На дороге было столпотворение, незнакомые люди касались и толкали меня. Ночь десяти тысяч запахов. Я была облеплена насекомыми, они ели мою кожу, начиная со щиколоток и проползая под пижамой наверх, пока не забирались бог знает куда. Папа находился где-то поблизости, я слышала, как он вопил что-то насчет Моисея, египтян, рек крови и чего-то там еще. Я прижала зеркало к груди, чтобы оно не разбилось и не потерялось.

Мы мчались к реке. Сначала я не знала, зачем и куда, но это было неважно. Когда засасывает толпа, ты не выбираешь, куда бежать. Это заставило меня вспомнить то, о чем я раньше читала: если вы очутились в переполненном театре и там вспыхнул пожар, выставьте локти и выше поднимайте ноги. Книга называлась «Как выжить в 101 катастрофе», и в ней рассказывалось, что следует делать в разных ужасных ситуациях: если обрывается эскалатор, сходит с рельсов поезд, вспыхивает пожар в театре и так далее. И слава Богу, что я ее прочитала, потому что сейчас очутилась в давке и знала, что делать! Выставила локти в стороны, жестко тыкала ими в ребра тех, кто наседал отовсюду, и понемногу прокладывала себе дорогу. Затем я оттолкнулась от земли ногами, и это сработало, как волшебство. Вместо того, чтобы быть растоптанной, я поплыла, будто щепка по реке, меня несла сила толпы.

Но как только мы добрались до реки, волшебство закончилось. Стремительное движение оборвалось, хотя муравьи продолжали кишеть повсюду. Ноги мои коснулись берега, и я оказалась снова покрыта ими. У меня не было сил терпеть их ни секунды, лучше умереть. Они пробрались мне даже в волосы. Могла ли я в своем невинном детстве представить, что однажды темной ночью в Конго муравьи будут рвать мне кожу на голове? С таким же успехом я могла вообразить, как ганнибалы варят меня в котле. Вот куда завела меня жизнь.

Неожиданно я сообразила, что люди, надеясь спастись, забираются в лодки, и закричала, чтобы меня тоже посадили в лодку. Но никто не обращал на меня внимания, как бы громко я ни вопила. Папа находился где-то там, старался уговорить людей молиться о спасении, однако его тоже не слушали. Я заметила маму Мванзу, муж нес ее к лодкам на спине. Они прошли мимо меня. Она, бедняга, конечно, заслуживала помощи, но и я ведь такая хрупкая.

Я ринулась за ними и попыталась влезть в их семейную лодку. Дети Мванзы продолжали карабкаться в нее, а поскольку я была их соседкой, то подумала, что они возьмут меня с собой, но вдруг чья-то ладонь уперлась мне в лицо и отбросила назад. Шарах! Ну, спасибо вам большое! Я плюхнулась прямо в грязь. И прежде чем я успела сообразить, что произошло, мое драгоценное зеркало выскользнуло у меня из рук и разбилось о борт лодки. Я быстро сгребла осколки подальше от воды, но когда встала, они уже разлетелись и, как ножи, вошли в мокрую землю. В шоке я стояла и смотрела, как лодка, хлюпая, отплывает от берега. Они бросили меня. А осколки зеркала, разбросанные вокруг, отражали лунный свет какими-то безумными бликами. Я осталась одна, посреди этого несчастья, под плывущими по небу редкими облаками.

Руфь-Майя

Все кричали и завывали, а я дрыгала ногами, чтобы меня спустили на землю, но мама держала меня крепко, и было больно. Тише, детка! Тише! Мама бежала так быстро, что слова будто отскакивали от нее, когда она их произносила. Раньше мама мне пела: «Тише, деточка моя. Мама купит тебе зеркальце».

Она обещала купить мне все что угодно, даже если все оно разобьется или окажется неправильным.

Когда мы добежали туда, где все уже собрались, мама перекинула меня через плечо и боком переступила в лодку, чьи-то руки подхватили меня, и лодка закачалась. Мы сели. Было больно, муравьи нас искусали, и кожа горела. Тогда Лия скормила одного из них муравьиному льву, Бог это видел. А теперь друзья того муравья пришли, чтобы съесть нас.

Вскоре мы увидели Аду. Мама протянула к ней руки и стала кричать и громко что-то говорить, а потом кто-то другой взял меня на руки. Это уже была не мама, а кто-то из конголезцев, и я заплакала. Кто купит мне зеркальце, которое разобьется, и пересмешника, не умеющего петь? Я брыкалась, но этот человек не ставил меня на ноги. Я слышала, как плакали малыши и женщины, и не могла повернуть голову, чтобы посмотреть. Я только знала, что меня забрали у мамы.

Нельсон говорил: нужно думать о хорошем месте, куда можно пойти, чтобы, когда настанет время умереть, исчезнуть и появиться там. Он велел думать об этом месте каждый день и каждую ночь, чтобы мой дух запомнил туда дорогу. Я знала, где такое безопасное место, но, когда мне стало лучше, забыла о нем. А когда мама бежала со мной на руках по дороге, поняла, что скоро все умрут. Целый мир плакал и кричал. Стоял такой шум! Я заткнула уши пальцами и попыталась думать о самом безопасном месте.

Я знала, где оно: там, где высоко на дереве живет зеленая змея мамба. И бояться ее больше не надо, потому что теперь я — одна из них. Они так неподвижно лежат на ветках дерева, что сливаются с ними. Можно находиться совсем рядом и даже не знать этого. Там очень тихо. Вот именно там я хочу оказаться, когда придется исчезнуть. Глаза у меня будут маленькими и круглыми, но я буду так высоко, что увижу целый мир внизу, маму и других. Племена Хама, Сима и Иафета, все сразу. Я же буду выше всех.

Ада

Жива я была, пока не увидела зла.

Теперь я по другую сторону той ночи и могу рассказать эту историю, так что, наверное, я жива, хотя никаких признаков жизни не чувствую. Вероятно, то, что я видела, было не злом, а обычной реакцией любого сердца на страх, который сдирает с него оболочку добрых намерений. Зло ли это: смотреть на своего ребенка, потом что-то мысленно взвесить и отвернуться от него?

А вода течет адова.

Мама, вот так же я могу читать и тебя, слева направо и справа налево.

Жива я была, пока не увидела зла.

Они могли сожрать меня прямо в постели, наверное, только этого я и заслуживаю. Вот я жива — а в следующий момент меня бросили. Выдернутые из своих постелей чем-то или кем-то, поднявшим жуткий гвалт, крик и треск снаружи, мои сестры с визгом повскакали и убежали. Я не могла издать ни звука, поскольку муравьи облепили меня до самого горла. Я с трудом выкарабкалась на улицу, под лунный свет и увидела сущий кошмар: темно-красную кипящую, бурлящую землю. Ничто не оставалось неподвижным, ни люди, ни звери, ни даже трава, которая корчилась под алчно заглатывавшей ее сплошной темной тенью. Это была уже даже не перепуганная трава.

Только моя мать стояла неподвижно передо мной, словно вросшая в неустойчивую, пожираемую землю тонкими ногами, и держала перед собой прижатую к груди, как связку хвороста, Руфь-Майю.

Я громко произнесла: помоги мне.

— Твой отец… — сказала она. — Вероятно, он ушел вперед с Рахилью. Я хотела, чтобы он подождал, милая, и перенес тебя, но Рахиль… Я не знаю, как она выберется из всего этого. Лия выберется, Лия может за себя постоять.

Она может, а ты нет, ты нет!

Я еще раз сказала: пожалуйста.

Мама секунду пристально смотрела на меня, взвешивая мою жизнь, потом кивнула, поудобнее приладила свой груз и развернулась.

— Идем! — скомандовала она через плечо.

Я старалась держаться поближе к ней, но даже под тяжестью Руфи-Майи мама слишком быстро лавировала, пробиваясь сквозь толпу. Сзади мне наступали на пятки. Я двигалась, хотя, искусанная муравьями, уже почти не чувствовала тела. Помню, как я упала. Чья-то босая ступня ударила меня по лодыжке, затем толкнула в спину, и меня стали топтать. Множество ног растаптывало мне грудь. Я вертелась, вертелась, закрывая голову руками. Вскоре мне удалось приподняться, сначала на локтях, потом — хватаясь здоровой левой рукой за чьи-то ноги, которые тащили меня вперед. Муравьи на мочках ушей, на языке, на веках. Я будто со стороны слышала, как громко кричу — это был странный звук, он словно срывался с кончиков моих волос и ногтей, — и снова и снова пыталась встать. Ища взглядом маму, я увидела ее далеко впереди. Я потянулась за ней, в доступном мне ритме, конечно, скрючившись в неизменном танце своего тела: левая — подтянуть, левая — подтянуть…

Не знаю, кто это был, но кто-то поднял меня над толпой и усадил в каноэ, где уже находилась мама. Я быстро повернулась, чтобы посмотреть, кто был мой уже удалявшийся спаситель. Оказалось — Анатоль. Мы переплывали реку вместе, мать и дочь, сидя посередине лодки. Мама попыталась взять меня за руки, но не смогла. Пока не перебрались на противоположный берег, мы молча смотрели друг на друга.

Той ночью мне еще хотелось узнать, почему она мне не помогла. Жива я была, пока не увидела зла. Теперь мне это неинтересно. Та ночь — веха, отмечающая темную середину моей жизни, момент, когда закончилось взросление и начался длинный спуск по наклонной к смерти. Меня удивляет: почему я считала, будто заслуживаю спасения? Но я так думала. Думала так я но! Я тянулась и, словно когтем, цеплялась за жизнь здоровой левой рукой, хваталась за бегущие впереди чужие ноги, чтобы подняться с земли. Я отчаянно хотела спастись в потоке людей. Если бы кто-нибудь из них случайно посмотрел вниз и увидел меня, барахтающуюся под ними, то понял бы, что даже девушка-калека верит, что ее жизнь драгоценна. Вот что значит быть чудовищем в людском царстве.

Лия

Кто-то толкнул меня сзади, а чьи-то руки потащили в лодку, и мы очутились на реке, плывущими к спасению. Анатоль залез в лодку вслед за мной. Я с изумлением увидела, что он несет Руфь-Майю, перекинув ее через плечо, как убитую антилопу.

— С ней все хорошо?

— По-моему, она спит. Двадцать секунд назад еще кричала. Твоя мама и Ада уплыли раньше с папой Боандой, — сообщил он.

— Слава Богу! С Адой тоже все нормально?

— Она в безопасности. Рахиль — сущий дьявол. А твой отец читает проповедь про армию фараона и казни египетские. Все в порядке.

Присев на корточки и положив подбородок на колени, я наблюдала, как мои голые ступни медленно превращаются из темно-красных в крапчатые, а потом в белые — по мере того как муравьи расползались и скапливались на дне лодки. Теперь я почти не чувствовала боли — ноги были чужими. Испугавшись, что меня может стошнить или потеряю сознание, я ухватилась обеими руками за борта лодки. Когда мне снова удалось поднять голову, я тихо спросила у Анатоля:

— Вы думаете, это рука Господа?

Он молчал. Руфь-Майя захныкала во сне. Я так долго ждала ответа, что в конце концов решила: Анатоль меня не расслышал. И тут он вымолвил просто:

— Нет.

— Тогда почему?

— Жизнь всегда дает свои объяснения. Отсутствие дождей, недостаток пищи для муравьев. Нсонгония передвигается с места на место, это ее образ жизни. Нравится это Богу или нет. — В его голосе чувствовался упрек Богу. Обоснованный упрек.

Та ночь пронеслась мимо меня слишком быстро, как сон, как поток во время наводнения, и в этом неуправляемом сне Анатоль был единственным, кто позаботился обо мне и помог. Бог ничего не сделал. Сквозь густую тьму, накрывавшую реку, я вглядывалась в противоположный берег.

— Бог ненавидит нас, — вздохнула я.

— Не вини Бога за то, что делают муравьи. Все мы испытываем голод. Люди-конголезцы в этом не так уж отличаются от конголезских муравьев.

— И они нападают на соседнюю деревню, заживо съедая ее жителей?

— Когда их долго придавливают, они восстают. А кусают потому, что не знают иного способа исправить положение.

Лодка была набита битком, но в темноте, по согнутым спинам, я никого не могла узнать. Мы с Анатолем говорили по-английски, поэтому казалось, что, кроме нас, никого нет.

— Как это понимать? Вы оправдываете насилие над людьми?

— Мне нет нужды объяснять тебе, что я за человек.

Я помнила, что Анатоль помог нам гораздо больше, чем наша семья даже знала. Моя сестра спала сейчас на его плече.

— Однако вы с пониманием относитесь к тому, что они делают с белыми людьми, притом что сами никогда бы делать этого не стали. Вы называете себя революционером, как члены молодежной «Му Про».

Чьи-то темные сильные руки, правя веслами, несли нас вперед; я вздрогнула от ледяного ужаса, осознав, что боюсь гнева Анатоля.

— Все не так просто, как ты думаешь, — ответил он после долгого молчания. — Сейчас не время рассказывать об истории конголезских революционных движений.

— Ада говорит, что президент Эйзенхауэр приказал убить Лумумбу, — сообщила я. Много дней продержав эти слова в себе, я вдруг выпалила их здесь, в кишащей муравьями лодке. — Она слышала это по радио Аксельрута. Ада говорит, что он платный убийца, работающий на американцев.

Я ждала, что Анатоль что-нибудь ответит, но он молчал. У меня в животе плескался какой-то холод. Это не могло быть правдой, хотя Ада всегда каким-то образом выясняла то, чего не знала я. Она показала мне записанную ею беседу между Аксельрутом и одним человеком. С тех пор я беспокоилась. Где мирная земля мороженого в рожка́х, новых кедов, «я люблю Айка», страна, правила которой я, как мне представлялось, знаю? Где место, куда я могу приехать, как домой?

— Это правда, Анатоль?

Вода вырывалась из-под дна лодки холодными ритмичными всплесками.

— Сейчас не время обсуждать это.

— А мне плевать! Все равно мы умрем!

Если бы он еще слушал меня, наверняка счел бы капризным ребенком. Однако я испытывала такой страх, что не могла молчать. Мне так хотелось, чтобы Анатоль успокоил меня, просто велел быть хорошей девочкой.

— Я учусь быть справедливой, отличать хорошее от плохого. Мечтаю жить правильно и спастись. — Я так дрожала, что боялась, как бы у меня кости не переломились. И закричала, чтобы Анатоль услышал: — Вы мне не верите? Предполагается, что, когда я пойду Долиной смерти, Бог будет со мной, но он не будет! Вы видите Его здесь, в лодке?

Мужчина или крупная женщина, к чьей спине я прислонялась, слегка поерзала, устраиваясь поудобнее. Я поклялась, что не скажу больше ни слова.

Неожиданно Анатоль произнес:

— Не жди от Бога защиты в том, что за пределами Его власти. А то будешь чувствовать себя наказанной. Предупреждаю тебя. Когда все пойдет не так, будешь винить себя.

— Что вы имеете в виду?

— Не делай из жизни математическую задачку, где ты в центре и в конце все сходится. Какой бы хорошей ты ни была, плохое все равно может случиться. А плохому человеку порой везет.

Я понимала, что он хочет сказать: моя вера в справедливость — ребячество, от которого толку не больше, чем лошади — от колес. Я почувствовала холодное дыхание Бога на своей коже.

— Нам не следовало сюда прилетать, — заметила я. — Мы просто дураки, до сих пор выезжавшие на слепой удаче. Вы ведь так думаете, правда?

— Я не буду отвечать.

— Значит, вы согласны. Мы не должны были приезжать.

— Однако вы здесь, а поэтому — да, вы должны были тут оказаться. В мире существуют не только два слова — «да» и «нет».

— Анатоль, вы единственный человек, кто хотя бы разговаривает с нами. Никому до нас нет дела!

— Папа Боанда везет твою маму и сестру в своей лодке. Папа Лекулу гребет, заткнув листьями уши, потому что твой отец читает ему лекцию о любви к Богу. Тем не менее папа Лекулу везет его в безопасное место. А ты знаешь, что мама Мванза нередко подкладывает яйца от своих кур под ваших, когда вы не видите? Как ты можешь говорить, что никому нет до вас дела?

— Мама Мванза? Откуда вам известно?

Анатоль не ответил. Какая я дура, что сама не догадалась. Нельсон находит апельсины, маниок и даже мясо в нашей кухне, там, где накануне ничего не было. Наверное, мы так верили в Божье провидение, что принимали это за ниспосланное нам чудо.

— Вам не нужно было сюда приезжать, Беене, но вы уже здесь, и никто в Киланге не хочет, чтобы вы умерли с голоду. Они понимают, что из белых людей получаются беспокойные ду́хи.

Я представила себя духом: кости и зубы. Рахиль — дух с длинными белыми волосами; Ада — молчаливый, не отводящий взгляда дух. Руфь-Майя — дух, карабкающийся по деревьям, сжимающий твою руку маленькой ладошкой. А наш папа — не дух, он Бог на облаке, со сцепленными сзади руками и яростным взглядом. Бог, повернувшийся спиной и уходящий.

Я начала тихо плакать, и то, что кипело у меня внутри, стало вытекать вместе со слезами.

— Анатоль! Анатоль! — повторяла я. — Мне до смерти страшно из-за того, что тут происходит, и никто со мной не разговаривает. Только вы.

Я твердила его имя, как молитву. Оно привязывало меня к земле, к воде, помогало держаться в собственном теле, будто воде в кувшине. Я была джинном в бутылке. — Я люблю вас, Анатоль.

— Лия! Никогда больше не говори так.

Не скажу.

Мы доплыли до противоположного берега. Чья-то спасенная курица вспорхнула на нос нашей лодки и спокойно расхаживала по кромке борта, ее нежные сережки вздрагивали, когда она склевывала муравья. Впервые за эту ночь я вспомнила о наших бедных курах, запертых на ночь в курятнике. Я представила их обглоданные косточки, кучками лежащие поверх яиц.

Через два дня, когда повстанческая армия крохотных солдат прошла через Килангу и мы смогли вернуться домой, именно в таком виде мы и нашли наших кур. Удивительно, что их изломанные скелетики выглядели именно так, как я их воображала. Вот что я поняла в ту ночь, когда Бог повернулся ко мне спиной: как предсказывать будущее по куриным косточкам.

Книга четвертая. Вил и Змий

Царь сказал: не думаешь ли ты, что Вил неживой бог? не видишь ли, сколько он ест и пьет каждый день?

Книга пророка Даниила, 14:6

Орлеанна Прайс

Остров Сандерлинг

Конголезцы говорят: с укуса мухи может начаться конец света. Как просто!

Может, то была случайная встреча. Бельгиец и американец, например, два старых друга с общими интересами в алмазном бизнесе. Муха жужжит и нападает. Они отгоняют ее и входят в выдраенный до блеска кабинет бельгийца в Элизабетвиле. Вежливо, как и подобает, интересуются семьями друг друга, состоянием дел, тем, как им живется во времена больших перемен и возможностей. На столе красного дерева между ними расстелена карта Конго. Они говорят о рабочей силе и иностранной валюте, но вскоре их внимание привлекает карта, разложенная на столе. Они по очереди склоняются над ней, их ходы тщательно обдуманы, словно разыгрывают шахматную партию, позволяющую цивилизованным людям планировать воображаемое убийство. Между ходами приятели откидывают голову назад, взбалтывают кровавого цвета бренди в шарообразных бокалах и наблюдают, как густая жидкость струится по изогнутым стенкам текучими венами. Не торопясь, они приводят карту в нужный им порядок. Кто будут те ферзи, ладьи, слоны, которые нанесут удар издали? Какими пешками придется пожертвовать, сметя их с доски? Африканские имена — Нгома, Мукенге, Мулеле, Касавубу, Лумумба — крошатся, как головки засохших цветов между пальцами, и пылью оседают на ковер.

За их тщательно ухоженными парикмахером головами застыла по стойке «смирно» стена, обшитая темными панелями из красного дерева. Прежде обшивка этого кабинета дышала влажным воздухом конголезского леса, давала укрытие жизни, чувствовала на своих ветвях прикосновение чешуйчатых змеиных животов. Теперь же затаила дыхание. Как и висящие на стенах головы носорогов и гепардов — свидетельств охотничьего искусства бельгийцев. Отрезанные, теперь они — немые соглядатаи в доме, построенном иностранцами. За окном на поднимающемся ветру шелестят пальмовые ветви. Медленно проезжает мимо автомобиль. Обрывки газеты сдувает в вонючую воду открытой сточной канавы; ветер несет газету по улице, бросая ее страницы в воду, по которой они плывут, словно прозрачные квадраты кружева. Никто не скажет, хорошие или плохие новости в них содержатся. Вдоль канавы идет женщина с корзиной жареной кукурузы на голове. Когда бельгиец встает, чтобы закрыть окно, ему в лицо ударяют запахи снаружи: надвигающегося дождя, сточной канавы, женщины с кукурузой. Он закрывает окно и возвращается в свой рукотворный мир. В нем дамастовые шторы, турецкий ковер, немецкие настольные часы, старые, но идущие безукоризненно. Головы животных глядят со стен глазами из импортного стекла. Идеальный хронометр тикает, и в коротких промежутках между секундами фантазия обращается реальностью.

В назначенное время легионы мужчин — фигур как из эбенового дерева, так и из слоновой кости, — вступят в игру: шеф конголезского отделения ЦРУ, Совет национальной безопасности, даже президент Соединенных Штатов. И молодой конголезец Жозеф Мобуту босиком явился в редакцию газеты, чтобы пожаловаться на еду, какой его кормили в армии. Бельгийский газетчик распознал в нем хитроумие и откровенную алчность — полезное сочетание в любой игре. Он взял этого Мобуту под свое крыло и научил ориентироваться в воздушных высотах, где обитают иностранцы. Ладья, которой предстояло стать ферзем. А кому пасть? Патрису Лумумбе, почтовому служащему, избранному лидером нации. Бельгийцы и американцы согласились, что Лумумба неудобен: вдохновенный вожак для конголезцев, он в то же время не склонен позволять белым контролировать ситуацию и предпочитает советы и общество черных.

Игроки делают ходы быстро и тайно. Каждый размашистый маневр переносит их через реки, леса, континенты и океаны; свидетели тому — лишь глаза из импортного стекла да прежде могучие местные деревья, срубленные под корень.

Я вообразила данную сцену, сложив ее фрагмент за фрагментом из того, что прочитала за долгие годы с того момента, когда все стало выходить наружу. Пытаюсь представить этих людей и их игру, это помогает мне встроить свои прискорбные деяния в более широкий контекст, в котором они выглядят мельче. Какие банальные вещи делала я, пока они делили карту у меня под ногами? Кем была та женщина с корзиной жареной кукурузы на голове? Не дальняя ли она родственница кого-нибудь, с кем я торговалась по базарным дням? Как случилось, что никто из нас долго не понимал, как устроен мир?

Через пятнадцать лет после независимости, в 1975 году, группа сенаторов, так называемая комиссия Чёрча, взяла на себя труд исследовать секретные операции, которые были осуществлены в Конго. Мир был потрясен. Комиссия Чёрча обнаружила записи тайных встреч Совета национальной безопасности с президентом Эйзенхауэром. За закрытыми дверями эти люди, посовещавшись, объявили Патриса Лумумбу угрозой безопасности всего мира. Того самого Патриса Лумумбу, заметьте, который каждое утро умывался из погнутого жестяного таза, облегчался под тщательно выбранным кустом и выходил из дома, чтобы наблюдать и составлять портрет своего народа. Представьте, что было бы, если бы он услышал эти слова — угроза безопасности всего мира! — из зала, заполненного белыми людьми, державшими в наманикюренных пальцах контроль над армиями, атомными бомбами и власть уничтожить любую жизнь на Земле. Лязгнул бы Лумумба зубами, как гепард? Или просто снял бы очки, протер их носовым платком, покачал головой и улыбнулся?

В августе 1960 года Аллен Даллес, руководивший тогда ЦРУ, отправил телеграмму в свое конголезское отделение, в которой предписывалось сместить конголезское правительство при первой же возможности. Руководителю отделения Лоренсу Дэвлину надлежало предпринять самые решительны меры, чтобы сохранить это в тайне: переворот одобрялся. С этой целью были обещаны деньги для подкупа армии. Однако убийство могло обойтись дешевле. Группа мужчин, умеющих обращаться с оружием и не обремененных совестью, была в его распоряжении. Также, чтобы предусмотреть все, некий ученый доктор Готлиб был нанят изготовить яд, вызывающий эффект страшной болезни (добрый доктор впоследствии дал показания на слушаниях), которая если с ходу не убьет Лумумбу, то нанесет такой ущерб его физическому и психическому здоровью, что он больше не сможет руководить страной.

А я в тот августовский день знала лишь то, что боли, обрушившейся на наш дом, достаточно, чтобы заполонить целый мир. Руфь-Майя все глубже погружалась в лихорадку. Настал семнадцатый день рождения Рахили. Я завернула сережки из зеленого стекла в тряпочку, надеясь хоть как-то немного примириться со старшей дочерью, и одновременно пыталась мокрой губкой погасить пожар, пылавший в теле младшей. А президент Эйзенхауэр в этот момент отдавал приказ устроить переворот в Конго. Только представьте. Его домом был целый мир, и он все в нем решал сам. Считал, будто дал Лумумбе шанс. Конго оставалось независимым пятьдесят один день.

Мистер Дэвлин и его приятели посовещались с честолюбивым молодым Мобуту, которого к тому времени произвели в полковники. 10 сентября был переведен миллион долларов из денег ООН на покупку лояльности, и госдепартамент завершил разработку плана переворота, для чего Мобуту поставили во главе армии. Все было приведено в боевую готовность. 14 сентября армия взяла под свой контроль недолго остававшуюся независимой Республику Конго, а Лумумба посажен под домашний арест в Леопольдвиле под охраной подкупленных солдат Мобуту.

Все то время, пока мы едва наскребали на хлеб насущный, фотография президента Эйзенхауэра висела у меня в кухне. Я вырезала ее из журнала и прикрепила над деревянным столом, на котором месила тесто для хлеба. Она стала такой неотъемлемой частью моей жизни, что я помню каждую деталь: очки в бесцветной оправе и галстук в крапинку; широкая улыбка, лысая, как горячая яркая лампочка, голова доброго дедушки. Он выглядел добрым, внушал доверие. Сигнальный маячок из дома, напоминавший мне о нашей цели.

27 ноября ранним утром, вероятно, когда я разжигала печь, чтобы приготовить завтрак, Лумумба исчез. Его тайно вывезли благодаря широкой сети единомышленников по всему Конго — от Леопольдвиля до нашей деревни и гораздо дальше. Разумеется, мне никто об этом не рассказал. До нас долетели лишь смутные слухи о том, будто у Лумумбы неприятности. Честно говоря, тогда мы были гораздо больше озабочены новостью, что к западу от нас идут проливные дожди, которые вскоре могут накрыть и нашу иссушенную деревню. Выяснилось, что дождь обеспечил премьер-министру укрытие. Накануне ночью Леопольдвиль затопило. Ясно представляю шелковистую текстуру того холодного воздуха, запах конголезской земли, оживающей под сплошным покровом высохшей травы. В плотном тумане нервный красный огонек сигареты охранника, сидящего в полудреме и клянущего холод, однако, вероятно, радующегося дождю, — скорее всего он был крестьянским сыном. В любом случае, охранник один перед входом в дом, служащий Лумумбе тюрьмой в Леопольдвиле. Шины многоместного легкового автомобиля-универсала с шипением замирают в темноте. Охранник выпрямляется, одергивает форму, видит, что машина набита женщинами — наверняка домашней прислугой, возвращающейся с вечерней смены домой, на трущобную окраину города. Охранник принимает важный вид: он слишком занят делом государственной важности, чтобы его беспокоили какие-то горничные и шофер. Он щелкает пальцами, приказывая автомобилю проезжать дальше.

За задним сиденьем, прижавшись к обтянутым белыми чулками коленям горничных, под одеялом скрючился премьер-министр.

«Пежо» или «фиат» ждут по улице, чтобы пристроиться в «хвост» универсалу. Все три машины направляются из города на восток. После того как они пересекают на пароме реку Куанго, премьер-министр поднимается из-за заднего сиденья, распрямляется и присоединяется к жене Полин и маленькому сыну Роланду в автомобиле, принадлежащем гвинейскому посольству. Он едет дальше на восток, к Стэнливилю, где толпы преданных сторонников ждут, чтобы приветствовать своего лидера, и верят всем сердцем в то, что он возродит их мечты о свободном Конго.

Дороги ужасны. Слякоть, что хороша для маниока, для автомобиля — Ватерлоо. Они пробираются вперед всю ночь, до рассвета, но неожиданно их останавливает лопнувшая шина. Лумумба расхаживает по примятой траве вдоль канавы, на удивление чистой, пока водитель меняет колесо. От его усилий черная мокрая земля раскисает, превращаясь в болото, и когда он снова заводит машину, та вязнет, буксует и не двигается вперед. Лумумба опускается на колени прямо в грязь, подпирая плечом задний бампер. Бесполезно, они безнадежно застряли. Все еще опьяненные свободой, они не теряют надежды. Двое бывших министров кабинета Лумумбы следуют за ними из Леопольдвиля в другом автомобиле.

Невезения преследуют их. Достигнув переправы через Куанго, эти двое напрасно машут рукой удивленному рыбаку, чтобы тот разбудил паромщика. Паром, глубоко осев, находится у противоположного берега, где ночью высадил Лумумбу и его спутников. Эти беглые сановники, как и Лумумба, из племени батетела, французский они выучили в миссионерской школе, но понятия не имеют, на каком языке разговаривать с людьми племен, живущих вдоль Куанго, которые ловят рыбу в речках к востоку от Леопольдвиля. Раньше в этом не было необходимости, до независимости едва ли кто-нибудь придавал значение великой идее общей конголезской географии. Однако сейчас, утром 28 ноября, она значила все. Река не такая уж широкая. Они прекрасно видят паром и указывают на него. Но рыбак смотрит на их городские костюмы, чистые руки, на губы, с которых слетают непонятные, преувеличенно артикулируемые слоги, видит, что эти люди в отчаянии, и… предлагает им рыбу.

Вот такие дела.

Лумумба со спутниками прождали бо́льшую часть дня, пока их не обнаружил и не подобрал региональный уполномоченный и отвез в Булунгу. Там они задержались, поскольку жена и сын Лумумбы были голодны, им надо было поесть. Он ждал их под деревом в тени, отряхивая высохшую грязь с брюк, и его узнал один из жителей деревни. Вскоре вокруг собралась взволнованная толпа. Лумумба произнес перед нею импровизированную речь о неутолимой африканской жажде свободы. В толпе оказался южноафриканский пилот-контрактник, у которого имелась рация. Скоро шеф местного отделения ЦРУ уже знал, что Лумумба на свободе. Через все Конго по невидимым радиоволнам понеслось зашифрованное сообщение: Кролик сбежал.

Военные снова схватили Лумумбу менее чем в пятидесяти милях от нашей деревни. Люди сбегались к дорогам, колотя палками и ритуальными жезлами по капотам конвойных автомобилей, увозивших его. Барабаны мгновенно разнесли весть по провинции и за ее пределы, и наши соседи даже побежали туда, чтобы попытаться спасти своего плененного лидера. Но во всем этом грохоте мы не разобрали ни слова. Лумумбу отвезли в тисвильскую тюрьму, а потом на самолете переправили в провинцию Катанга и расправились с ним так жестоко, что невозможно было даже выдать тело вдове, чтобы не навлечь международного осуждения.

Полин и дети скорбели и оплакивали утрату, но самое большое горе для конголезца — не иметь возможности достойно похоронить тело. Непогребенный усопший не будет упокоен. Дух его будет летать вокруг по ночам. В те дни Полин наверняка ложилась спать, моля дух мужа не терзать своим клювом живых. Так я, по крайней мере, думаю. И еще полагаю, что она просила его не забирать души тех, кто займет его место. Невзирая на ее мольбы, Конго перешло в руки людей бездушных и пустых.

Через пятнадцать лет после этих событий я сидела у радиоприемника в Атланте, следя за слушаниями специальной комиссии сенатора Чёрча по Конго. Я впивалась ногтями в ладони, пока не протыкала их до крови. Где я тогда находилась? В каком-то ином месте? Мы ничего не поняли в августовском перевороте. А что я помню из последующих пяти месяцев заключения Лумумбы, его побега и повторного ареста? Как трудно было готовить еду и стирать во время засухи. Помню унизительное происшествие в церкви, усугублявшиеся раздоры в деревне. Конечно, болезнь Руфи-Майи. И чудовищную ссору с Лией, пожелавшей отправиться на охоту с мужчинами. Я была так загружена повседневными заботами, что отрешилась от всего, что было за пределами текущего месяца. История не занимала никакого места у меня в мыслях. А теперь занимает. Я знаю: каковы бы ни были твои заботы, попытка удержаться в стороне от судеб могущественных мужчин — иллюзия. В тот ужасный день января 1961 года Лумумба заплатил жизнью, и я тоже. На крыльях совы павшее Конго вторглось даже в нашу маленькую семью посланцев доброй воли, дрейфовавших по морю ошибочных намерений.

Странно, но, когда это случилось, мне показалось, будто я ждала этого всю свою замужнюю жизнь. Ждала, что топор упадет, и я сумею уйти без прощения в сердце. Наверное, трагедия началась в день моей свадьбы. Или даже раньше, когда я впервые увидела Натана в молельном шатре. Случайная встреча незнакомцев — и конец света стал развертываться. С чего он начинается? Я потратила слишком много лет, оглядываясь на ту проселочную дорогу. Если бы только в то утро я не выпустила детей из поля зрения. А прежде всего — если бы я не позволила Натану увезти нас в Килангу. Если бы баптисты не взяли на себя религиозное обращение конголезцев. А если бы американцы, а до них бельгийцы не почувствовали вкус крови и денег в Африке? Если бы мир белых людей вообще никогда не коснулся Конго?

Прекрасное и бесполезное занятие пытаться исправить судьбу! След ведет обратно, к временам задолго до нашей жизни, в глубокий колодец, куда легко, как камни, бросать проклятия в адрес предков. Это все равно что проклинать самих себя и то, что совершили мы сами. Если бы я не вышла замуж за проповедника по имени Натан Прайс, мои дети никогда бы не появились на свет. Я бы просто прошла долиной своей судьбы и научилась любить то, что могла потерять.

Можно проклинать мертвых или молиться за них, но не ждите, что они хоть что-то сделают для вас. Им просто интересно наблюдать за нами и ждать: как, черт возьми, мы поступим дальше.

Что мы потеряли

Киланга, 17 января 1961 года

Лия

Нельзя выделить какое-то отдельное трагическое событие и пытаться понять, почему оно произошло. Это было кошмарное время: с начала засухи, оставившей без еды столько людей, до ночи муравьев и дальше до худшей из всех трагедий. Каждое дурное событие влечет за собой еще более ужасные. Как говорит Анатоль, если пристально всматриваться, всегда можно увидеть причины, но ты сойдешь с ума, если будешь думать, что это наказание за твои грехи. Я отлично понимаю это, глядя на своих родителей. Богу нет нужды нас наказывать. Он лишь ниспослал нам достаточно долгую жизнь, чтобы мы могли наказать себя сами.

Вспоминая месяцы, предшествовавшие нынешнему дню, я считаю, что крушение началось в октябре, когда в церкви устроили голосование. Нам бы тогда ума побольше да бежать из Конго без оглядки. Как папа мог не понимать, что совершает ошибку? Паства его церкви прервала проповедь, чтобы провести голосование: принимать или не принимать Иисуса Христа как спасителя Киланги.

Тогда был жаркий день такого сухого сезона, что, когда мы ложились спать, на языке ощущался вкус пыли, а когда просыпались, вообще не чувствовали своего языка. Наши любимые речные бухточки для плавания, где в это время года обычно бурлила быстрая коричневая вода, превратились в сухие русла, вымощенные белыми камнями. Жителям приходилось набирать воду прямо из самой реки, и они, цокая языками, рассказывали истории, как в похожие сухие годы — хотя такого сухого, как этот, они и не припомнят, — женщины становились добычей крокодилов. Маниоковые поля стояли пустыми, умерли. Фруктовые деревья остались бесплодными. Желтые листья устилали землю, как ковер, расстеленный для приближающегося грозной поступью конца света. Гигантские сейбы и баобабы, дававшие тень нашей деревне, иссохли от жажды и стонали ветвями. Они больше напоминали стариков, чем растения.

До нас долетали слухи о дождях, льющих в речных долинах, и они заставляли испытывать такую жажду, какой невозможно представить, — наверное, от такой жажды умирают поля и животные. Мертвая трава на дальних склонах была желто-красной, как марево, висевшее в воздухе. На закате обезьяны собирались на голых верхних ветвях деревьев и скулили, жалуясь друг другу и взывая к небесам. Все живое, что могло покинуть дом, в том числе наши соседи, мигрировало на запад, туда, откуда до нас каждую ночь доносились звуки барабанов. Папа Кувудунду раскидывал кости для гадания, а деревенские девушки танцевали ритуальный танец с курицей на голове, призывая дождь. Посещаемость церкви то росла, то падала; поначалу Иисус, наверное, и воспринимался как Бог, готовый помочь, однако не выдержал испытания.

Тем утром сам папа Нду сидел на передней скамье. Он редко заслонял своей фигурой вход в церковь, так что это явно было зна́ком, хотя кто мог знать — хорошим или плохим. Папа Нду явился не для того, чтобы внимать проповеди. Да и никто не пришел сюда за этим, поскольку проповедь не имела никакого отношения к дождю. Месяцем раньше, когда грозы представлялись неизбежными, отец призвал свою паству покаяться в грехах и пообещал, что Бог вознаградит их за это дождем. Но несмотря на все покаяния, дождь не пролился, и теперь преподобный заявлял нам, что не желает участвовать в идолопоклонстве. В то утро он рассуждал о Виле в храме, из Апокрифов. Отец всегда твердо стоял за Апокрифы, хотя многие священнослужители осуждали его за это. Они считали, что эти книги были делом рук паникеров, которые присоединили их к Ветхому Завету, чтобы пугать людей. Однако отец возражал: если Господь не может сподвигнуть вас покончить с грехами, в Его власти изгнать из вас дьявола страхом.

История Вила и Змия была не такой уж страшной по сравнению с другими, которые в основном хитроумно сочинял Даниил. На сей раз он собирался доказать вавилонянам, что они поклоняются ложным идолам, но даже мне не удавалось должным образом сосредоточить внимание. В последнее время меня редко трогал энтузиазм отца, а Бог и вовсе не волновал.

— У вавилонян был бог, они называли его Вил, — провозгласил папа; его голос был единственным, что можно было назвать чистым и ясным в мареве, накрывавшем нас. Люди обмахивались пальмовыми листьями. — Каждый день они оставляли у подножья его статуи двадцать бушелей муки, сорок овец и пятьдесят галлонов вина.

Анатоль перевел это, заменив муку на фуфу, овец на коз и вино — на пальмовое вино. Несколько человек стали обмахиваться энергичнее, представив все это изобилие, идущее на потребу одного голодного бога. Большинство же клевали носами.

— Каждый день люди приходили и поклонялись статуе Вила, но Даниил поклонялся только Господу нашему Спасителю. И царь спросил: «Почему ты не поклоняешься Вилу?» Даниил ответил: «Я поклоняюсь не ложным идолам, а Богу живому, властителю всех людей». И вавилоняне сказали. — Отец заговорил не так пафосно: — Разве ты не видишь, что Вил живой бог? Разве не видишь, сколько он съедает и выпивает каждый день? Даниил рассмеялся и воскликнул: не будьте глупцами! Это лишь статуя из камня и бронзы.

Папа сделал паузу, чтобы Анатоль перевел его слова.

Лично мне нравится история про Вила и храм, но со всеми этими остановками для перевода она развивается слишком медленно, чтобы держать внимание слушателей. Это почти детективная история. Вот как бы я ее рассказала, будь моя воля: Даниил хорошо знал, что верховные жрецы царя проникали ночью в храм и забирали всю еду. Поэтому он придумал такой трюк. После того как все оставили свои подношения в храме, он вошел и посыпал пол золой. Ночью жрецы, как обычно, прокрались в храм через тайный ход под алтарем. Золы они не заметили, а поэтому повсюду оставили свои следы. Каждую ночь они устраивали там загул — в честь своего приятеля Вила. Благодаря этим следам Даниил и поймал их с поличным.

Отец был готов продолжить историю, когда папа Нду неожиданно встал, прервав его в разгар проповеди, чтобы довести до присутствующих свое сообщение. Мы насторожились. Папа Нду воздел вверх руку и объявил низким важным голосом, придавая каждому слогу одинаковые длительность и вес:

— Настало время провести выборы.

— Что? — громко вырвалось у меня.

Отец, привыкший знать наперед, что сейчас случится, с ходу все якобы понял и терпеливо произнес:

— Что ж, это хорошо. Выборы — прекрасный, цивилизованный образ действия. В Америке мы проводим выборы каждые четыре года, чтобы решить, кто будет нашим лидером.

Он дал возможность Анатолю перевести это. Вероятно, намекал на то, что пришло время жителям деревни пересмотреть верховенство папы Нду.

Папа Нду ответил ему так же терпеливо:

— А йи банду, если не возражаете, папа Прайс, мы проведем свои выборы сейчас. Ici, maintenent[91]. — Он говорил, тщательно подбирая слова из разных языков, чтобы его поняли все присутствовавшие. Это какая-то шутка, решила я. Обычно папа Нду видел в выборах по нашему образцу не больше пользы, чем Анатоль.

— При всем моем уважении, — сказал папа, — здесь не место и не время для такого дела. Почему бы вам сейчас не сесть на место, а о своих планах не объявить после того, как я закончу проповедь? Церковь — не место для голосования «за» или «против» некого должностного лица.

— Церковь — самое подходящее место для того, что я собираюсь сделать, — возразил папа Нду. — Ici, maintenant мы проголосуем «за» или «против» того, чтобы Иисус Христос занимал должность персонального Бога Киланги.

На несколько секунд отец замер, лишившись дара речи. Папа Нду насмешливо посмотрел на него.

— Прошу прощения, если нагнал на вас паралич.

Дар речи наконец вернулся к отцу, и он произнес:

— Нет-нет, все в порядке.

— А бу, мы начинаем. Бето тутакве кусала.

В церкви вдруг возник цветной круговорот: это задвигались женщины в своих ярких юбках. Я почувствовала, как по спине у меня пробежал холодок. Значит, все было спланировано заранее. Женщины вытряхнули камешки из калебас в подолы юбок и пошли вдоль скамей, кладя по одному камешку в каждую протянутую руку. Очевидно, на сей раз женщинам и детям тоже было дано право проголосовать. Отец папы Мванзы шагнул вперед и поставил два глиняных сосуда перед алтарем. Один сосуд был за Иисуса, другой — против. Эмблемами служили крест и бутылка нсамбы, молодого пальмового вина. Всем должно было быть ясно, что противники не равны.

Отец попытался прекратить приготовления, громко объясняя, что Иисус не подлежит всенародным выборам. Но люди, только недавно освоившиеся с этой демократической процедурой, были возбуждены. Жители Киланги уже приготовились бросать камешки. Шаркая, они цепочкой потянулись к алтарю, словно то была очередь на спасение. Отец встал у них на пути, будто тоже поверил, что предстоит небесная перекличка. Однако цепочка просто разделилась надвое, обтекая его, как вода обтекает валун, и продолжила движение вперед, чтобы отдать свои голоса. Сцена получилась не слишком достойной, поэтому отец отступил за свою кафедру, сделанную из связанных вместе пальмовых ветвей, и поднял руку — я уж подумала: для благословения. Но голосование окончилось прежде, чем он успел произнести хотя бы слово. Помощники папы Нду немедленно начали подсчитывать камешки. Они выкладывали их кучками по пять штук на полу, рядами, расположенными друг против друга, для наглядности.

— C’est juste[92], — сказал папа Нду, пока они считали. — Мы собственными глазами видели, что все было справедливо.

Лицо у отца побагровело.

— Это богохульство! — Он широко раскинул руки, словно изгонял одному ему видимых демонов, и закричал: — В этом нет никакой справедливости!

Папа Нду повернулся, посмотрел на него и произнес на удивительно правильном английском языке, перекатывая «р» и чеканя каждый слог, словно выкладывал камешки:

— Папа Прайс, белые люди принесли нам много программ — как усовершенствовать наше мышление. Программу Иисуса и программу выборов. Вы одобряете это. Значит, вы не можете сказать, что мы совершили нечто плохое.

Присутствующие стали кричать, противореча друг другу; тех, кто кричал за папу Нду, было больше. Почти одновременно двое мужчин громко воскликнули:

— Ку ньянга, нгейе уйеле кутала!

Анатоль, сидевший на стуле чуть поодаль от кафедры, наклонился к отцу и тихо перевел:

— Они говорят: покрыв крышу соломой, не выбегай из дома, когда идет дождь.

Папа проигнорировал аллегорию.

— Проблемы духа не решаются на базаре! — свирепо выпалил он.

Анатоль перевел.

— А бу кве — где же тогда? — дерзко спросил папа Нгуза, вставая. По его мнению, сказал он, белый человек, который не убил даже самой маленькой антилопы для своей семьи, не имеет права рассуждать о том, какой бог может защитить нашу деревню.

Когда Анатоль перевел это, отец опешил. Там, откуда мы приехали, между этими действиями не было никакой связи.

Отец заговорил медленно, как со слабоумным:

— Выборы — это хорошо. И христианство — хорошо. Хорошо и то, и другое. — Мы, члены его семьи, в этом нарочито спокойном голосе и в том, как его лицо покраснело до самых корней волос, уловили опасность. — Вы правы. Мы, в Америке, чтим обе эти традиции. Однако решения по ним мы принимаем в разных местах.

— В Америке вы можете поступать, как пожелаете, — заявил папа Нду. — Я не стану учить вас и говорить, что это неразумно. Но в Киланге мы используем одно и то же место для многих целей.

— Вы ничего не понимаете! — закричал отец. — Вы оперируете детской логикой и демонстрируете полное невежество. — Он шарахнул кулаком по кафедре, от чего пальмовые листья сместились и стали падать на пол.

Отец сердито смел их в сторону и зашагал к папе Нду, но неожиданно остановился. Папа Нду гораздо тяжелее моего отца, у него крупные руки, и в тот момент он вообще выглядел гораздо внушительнее. Отец наставил на него палец, как пистолет, потом осуждающе обвел им присутствовавших.

— Вы не научились управлять даже своей жалкой страной! Ваши дети умирают от сотни разных болезней! У вас нет ночного горшка! И вы претендуете на то, чтобы принимать или не принимать милость Господа нашего Иисуса Христа?!

Если бы кто-нибудь оказался в то мгновение в пределах его досягаемости, отец вполне мог продемонстрировать нехристианское поведение и ударить. Я вспомнила, как мне когда-то хотелось находиться ближе к нему. Если во мне еще осталась способность о чем-то молиться, то я молилась, чтобы этот побагровевший человек, трясущийся от ярости, никогда больше не поднял на меня руку.

Папа Нду выглядел спокойным.

— Папа Прайс, вы верите, что мы мвана — ваши дети, которые ничего не знали, пока вы сюда не прибыли. Я могу назвать вам имя великого вождя, который наставлял моего отца, и тех, кто были до него, но вам пришлось бы долго сидеть и слушать. Их сто двадцать два. Со времен нашего манкулу мы устанавливали свои законы без помощи белых людей. — Он повернулся к собранию, сам приняв вид проповедника. Больше никто не клевал носом. — У нас было принято делиться огнем, пока он не погаснет, айи? Договариваться друг с другом до тех пор, пока все не будут довольны. Молодые слушались старших. А теперь белези говорят нам, что голос молодого беспечного мальчика весит столько же, сколько голос старейшины.

Воздух от зноя был мутным. Папа Нду сделал паузу, снял шляпу, повертел ее в руках, а потом снова надел на свой куполообразный череп.

— Белые люди твердят нам: голосуйте, банту! Они нас уверяют: вам не обязательно соглашаться друг с другом, ce n’est pas nécessaire[93]. Если двое говорят «да», а один — «нет», все решено. А бу, даже ребенок понимает, чем это закончится. Чтобы держать котел над огнем, нужно три камня. Убери один — и что получится? Котел перевернется и зальет огонь.

Мы поняли аллегорию папы Нду. Его очки и высокая шляпа не казались уже смешными. Теперь это были аксессуары вождя.

— Но таков закон белого человека, n’est pas[94]? — спросил он. — Двух камней достаточно. Il nous faut seulement la majorité[95].

Это правда, именно так мы считали: большинство правит. Как мы могли с ним спорить? Я посмотрела на свой кулак, в котором все еще был зажат камешек. Я не голосовала, как и мама. Как мы могли, под взглядом отца? Единственной из нас, кому хватило духу, была Руфь-Майя, она прошагала прямо к сосудам и проголосовала за Иисуса так решительно, что ее камешек ударился об крест и отскочил. Но, уверена, все мы сделали свой выбор, так или иначе.

Папа Нду снова повернулся к отцу и произнес почти любезно:

— Иисус — белый человек, он поймет закон большинства, папа Прайс. Венда мботе.

Иисус Христос проиграл со счетом одиннадцать к пятидесяти шести.

Рахиль

Может, я не должна так говорить, но это правда: Лия — причина всех наших проблем. Это началось, когда они с папой развязали Третью мировую войну в пределах нашего дома. Ну и безумная же была сцена! Лия взбесилась и огрызалась отцу в лицо, а потом — Господи!.. Мы спрятались, будто на нас сбросили атомную бомбу. Лия всегда относилась к папе с величайшей почтительностью, но после сумасшедшего дома, устроенного в церкви, когда отца прогнали голосованием, она забыла даже о простой вежливости.

Началось все с ее заявления, что она собирается на охоту со своим маленьким луком и стрелами. Моя сестренка, мисс Господь-мой-пастырь, теперь возомнила себя Робин Гудом. Удивительно, что она не пожелала сбить стрелой яблоко с моей головы, — если бы у нас, конечно, были яблоки. У нас вообще нет ни крошки еды. Муравьи сожрали все, что было припасено у людей, хотя и припасено из-за засухи было мало. Каждое утро сгущаются облака, и становится удушливо-влажно, но потом солнце снова начинает жарить и высушивает все. Базарный день выглядит так, будто ты только что вышел из бомбоубежища после атомной атаки: на площади никого, кроме нескольких стариков с автомобильными деталями, ножами и кастрюлями. Они надеются выменять их на еду. Держи карман шире! Мы до сих пор перебиваемся последними крохами того, что оставила нам миссис Фаулз, плюс несколько яиц — спасибо маме Мванзе, которая принесла нам двух несушек после того, как муравьи сожрали наших кур. Она-то позволяет своим курам бегать где угодно, поэтому им и удалось избежать неминуемой смерти, взлетев на верхушки деревьев. Честно признаться, я надеялась, что Аксельрут тоже достанет нам хоть какую-нибудь еду, если постарается, однако теперь он месяцами отсутствовал — наверное, выполнял сверхсекретные задания. Аксельрут обещал привезти мне сигарет и шоколада «Херши», и поначалу я ждала с нетерпением, но — увы и ах! Теперь я была бы рада и доброму куску старомодного «Уондербреда»[96]. Всего этого уже достаточно, чтобы свести человека с ума.

Но вскоре мы узнали, что папа Нду призвал деревню на большую охоту, это якобы должно было всех спасти. Всех нас вместе! Весьма увлекательно. План, по словам Нельсона, заключался в том, чтобы развести костры по широкому кругу, опоясывающему большой холм за деревней. Холм покрыт в основном высокой мертвой травой, не джунглями, так что вспыхнет мгновенно. Женщины должны были махать пальмовыми ветвями и направлять огонь внутрь круга, пока у находящихся внутри животных не сдадут нервы и они не начнут выпрыгивать прямо через огонь. Тут-то мужчины и будут убивать их. Детям и старикам достается чудесная работа: идти сзади и подбирать обгоревших до черноты божьих тварей. Нельсон говорит, что там должны быть все жители деревни поголовно.

Что ж, я готова прошвырнуться по горящему полю и покрыться сажей с головы до ног. Я уже давно не пытаюсь пройти тест на чистоту. Но Лия задумала идти с мужчинами в передних рядах и стрелять из лука. Ее нынешний лучший друг Анатоль, похоже, поддерживает ее в этом. На собрании, где обсуждался данный вопрос, он постоянно отпускал замечания насчет того, как она прекрасно стреляет и если, мол, мы умираем с голоду, то какая разница, кто подстрелит антилопу — важно, чтобы та была убита. Нельсон встрял в разговор, поддержав Анатоля, он сказал: мы должны радоваться каждой стреле, летящей в цель, пусть даже и послана она девочкой. Нельсон просто гордится тем, что это он научил Лию стрелять. А Лие главное — покрасоваться.

Папа Нду и старейшины на собрании выступили против. Особенно папа Кувудунду. Пока не наступала его очередь говорить, он сидел, поджав губы. Потом вставал, обмотанный белой тряпкой, и рассказывал страшные сказки об ужасах, происходивших в былые времена: об отравленной воде, выступившей из-под земли, о взбесившихся слонах и бог знает еще о чем, что случалось, когда люди не слушались его и поступали не по обычаям. И присутствующие подхватывали: «О да, помню-помню». Старики сидели, выпрямив спины, прижав локти к бокам, положив ладони на колени, упершись чуть косолапыми ступнями в землю, и постоянно кивали. Молодые мужчины сидели, откинувшись на спинки стульев, широко раздвинув колени, занимая столько места, сколько им требовалось, и, недолго думая, выпаливали то, что приходило им в головы. В основном разговор велся по-французски и на местном языке, но Ада в свой блокнот записывала все по-английски и держала его так, чтобы я могла читать. В общем, в кои-то веки истуканша оказалась полезной.

Естественно, у отца были свои дополнения к тому, что обсуждалось на собрании. Когда получил единственную возможность высказаться, он попытался эту охоту представить как нечто вроде новой, усовершенствованной молитвы, сочетавшейся в конце с охотой на животных. Никто его не слушал, все пребывали в возбуждении от того, что девушка решила отправиться на охоту с мужчинами. Не сомневаюсь, отца бесило, что причиной подобного волнения была его дочь. Ему повезло, что у него не было сыновей. Не исключено, что они бы заставили его себя уважать.

В заключение должны были высказаться папа Нду, папа Кувудунду и Анатоль. На папе Нду было одеяние из перекинутого через плечо полотна в оранжево-белую полосу. Его вид словно бы говорил: «Я — вождь, не забывайте!», а папа Кувудунду — вудуистский доктор-колдун, об этом тоже не следовало забывать, даром что у него шесть пальцев на одной ноге и он скашивает глаза посередине фразы для устрашения. Но Анатоль, в конце концов, — школьный учитель, и множество девятнадцатилетних молодых людей, которые уже вступили в зрелый возраст и обзавелись женами и детьми, когда-то научил складывать два и два именно он. Они до сих пор называли его «мсье Анатоль», а не привычно — «папой», поскольку он был их учителем. Молодые и старые разделились, и на молодых Анатоль оказывал большое влияние. А в нашей деревне, поверьте, люди умирают по малейшему поводу, и стариков в ней не так уж много.

Целый вечер Лие пришлось просидеть в переднем ряду, не издав ни звука. Она не сводила глаз с Анатоля, но вскоре уже трудно было определить, на ее ли он стороне. Анатоль перестал повторять, какой она хороший стрелок, и перешел к другой теме: что позволительнее — убивать крысу ради ее шкурки или просто потому, что она крыса? Не знаю, что уж он там имел в виду. Папа Нду сказал: если речь идет о крысиной шкуре, то и о крысе. Присутствующие стали кричать насчет иностранцев, военного переворота, о том, что кого-то бросили в тюрьму, и по мне, так это была более приемлемая тема, чем крысы.

В конце все обернулось еще одной стычкой: будем ли мы всю ночь болтать или пора приступить к голосованию? Анатоль решительно возражал против голосования. Он сказал, что это такой вопрос, который следует тщательно обсудить и должным образом прийти к общему мнению. Если Киланга прогонит одну белую семью, то в мире — миллионы других белых, и если ты не можешь отличить хорошую крысу от плохой, то скоро у тебя в доме поселятся и те и другие. И еще, добавил Анатоль, не удивляйтесь, если ваша дочь или жена захочет стрелять из лука у вас за спиной. Ну, тут все рассмеялись, хотя я юмора не поняла. Он что, назвал нас крысами?

Папе Нду это начинало надоедать. Он шагнул вперед и поставил два больших глиняных сосуда для голосования напротив Лии. Это страшно обозлило многих. Видно было, что они на стороне Анатоля: нужно еще поговорить. Но нет, время истекло. Что касается Лии, то она была похожа на курицу, которую вот-вот бросят в кастрюлю. И что мне было, жалеть ее? Сама напросилась! Нечего привлекать к себе внимание. Кое-кому из мужчин это по-прежнему казалось забавным, может, они думали, будто она прострелит себе ногу? Однако когда дело дошло до того, что каждый должен был подойти к сосуду и бросить свой камешек, пятьдесят один человек проголосовал за лук Лии со стрелами, сорок пять — за кастрюлю с кипящей водой.

Господь милосердный, как папе Кувудунду это не понравилось! Он встал и громко предупредил, что это перевернет естественный порядок вещей и мы об этом пожалеем. Он выразительно смотрел на Анатоля, однако был недоволен и папой Нду, запустившим голосование, которое дало неприятные для него результаты. Папа Нду ничего не сказал, но нахмурился, и большой лоб сморщился, как тесто, если его проткнуть. Он стоял, сложив на груди крупные мускулистые руки, и, хотя был уже пожилым человеком лет пятидесяти, выглядел так, словно еще мог кого угодно здесь заткнуть за пояс.

— Животные слышат нас! — взвыл папа Кувудунду и, закрыв глаза, принялся что-то петь. Потом замолчал. Стало очень тихо. Он обвел взглядом присутствовавших. — Леопарды выйдут на нашу тропу на задних лапах, как люди. Змеи выползут из земли и устремятся в наши дома вместо того, чтобы прятаться в своих. Вы сами это сделали! Решили, будто старые порядки плохи. Не вините же животных, это было ваше решение. Вы хотите все изменить и надеетесь после этого спать спокойно?

Никто не произнес ни слова, однако вид у всех был испуганный. Папа Нду сел, откинул назад голову и, сощурившись, наблюдал.

— Никто не заснет! — вдруг возопил папа Кувудунду, снова вскакивая и размахивая руками.

Присутствующие тоже повскакали, но Лия сидела, не шелохнувшись. Я же говорю: выдрючивается. Она даже не моргала. А потом мы тоже встали и вышли, и она последовала за нами, и до самого дома никто из нас не пикнул. Когда мы приблизились к двери, отец остановился, загородив проход. Господи! Значит, придется стоять здесь, на крыльце, и выслушивать «мораль этой истории».

— Лия, — произнес он, — кто хозяин в этом доме?

Она опустила голову и долго молчала, а затем тихо ответила:

— Ты.

— Прости, я не расслышал.

— Ты! — завопила Лия.

Мы с мамой аж подпрыгнули, а папа спокойно промолвил:

— То, что случилось сегодня вечером, может иметь последствия для деревни, но не для тебя. Бог предписывает тебе чтить отца своего и подчиняться правилам этого дома.

Лия даже не шелохнулась. Голова ее была по-прежнему опущена, однако глазами она сверлила отца.

— Значит, ты согласен с папой Нду и колдуном? — спросила она.

Он с шумом втянул воздух.

— Это они со мной согласны. Не пристало тебе охотиться с мужчинами. Ты будешь только мешать, и я запрещаю тебе это.

Лия вскинула лук на плечо:

— Я пойду на охоту, разговор окончен!

Она спустилась с крыльца и зашагала в мертвую тишину ночи, где, как предполагалось, все животные бодрствовали, бродя вокруг на задних лапах, как люди. Мама, Ада и я остались стоять с отвисшими челюстями, ошарашенные.

Отец озверел. Нам всегда было интересно, что случится, если мы вдруг откажемся повиноваться ему. Теперь нам предстояло это узнать. Он рванул за ней, на ходу вынимая широкий кожаный ремень из брюк, но к тому времени, когда дотопал до конца двора, Лии уже и след простыл. Она скрылась в высокой траве и направилась в джунгли, где отец, конечно, никогда бы ее не нашел. Лия лазает по деревьям, как шимпанзе, даже если за ней никто не гонится.

Вместо того чтобы вернуться домой, папа двинулся дальше, будто решил взамен Лии выпороть деревья, и — черт возьми! — так он и поступил. Примерно час мы слышали, как отец этим занимался. Выглянув из окна, увидели, что он снес своим ремнем целый ряд сахарного тростника. Нам стало страшно: что отец может сделать, когда наконец вернется, никто не взялся бы предсказать. Дверь у нас в комнате не запирается. Мама пошла с нами и помогла нам сдвинуть кровати так, чтобы ее забаррикадировать. Мы рано легли спать, держа наготове возле кроватей металлические крышки от кастрюль, ножи и прочие кухонные принадлежности для защиты. Это было нашей муницией, как у лыцарей из прежних времен. Руфь-Майя надела на голову алюминиевую кастрюлю и засунула сзади в джинсы две книжки комиксов — на случай порки. Мама спала в кровати Лии. Вернее, тихо лежала в ней, потому что никто из нас глаз не сомкнул. Лия вернулась через окно на рассвете и потом шепталась с мамой, но вряд ли и ей удалось заснуть.

Полдеревни находилось с нами в одной лодке, хотя, как я понимаю, по иной причине. Там никто не спал из-за взбучки, которую устроил им на собрании папа Кувудунду, и боясь его дурного глаза. По словам Нельсона, все разговоры были только об этом. Им чудилось, будто их домашние животные смотрят на них. Они забили последних оставшихся коз, кур и собак. Везде пахло кровью. Затем выставили головы убитых животных перед домами — чтобы отогнать кибаазу, как они объясняли.

Почему же они оказались такими дураками, что проголосовали за Лию, если знали, что это навлечет на них гнев папы Кувудунды? — спросила я Нельсона. Он объяснил: одни разозлились на папу Нду, другие — на нашего отца, поэтому все получили то, чего совсем не хотели, но с чем теперь ничего не могут поделать. Лия никому не важна — вот что сказал Нельсон. Ну что ж, ответила я, — вот это мы и называем демократией.

Странно, но на следующее утро в нашем доме неожиданно воцарились мир и покой. Отец вел себя так, будто ничего особенного не случилось. На руках у него виднелись порезы и волдыри от ядовитого сумаха, оставшиеся после сражения с кустами, но он просто допил чай, не проронив за завтраком ни слова, затем наложил какие-то примочки на руки и вышел на веранду читать Библию. Мы гадали, что он ищет. Самый длинный Стих, чтобы велеть Лие переписывать его в наказание за дерзость? Или что мог сказать Иисус о священнике, убившем собственную дочь? Или, может, понял, что не сумеет выиграть это сражение, и решил притвориться, будто ничего не случилось, а Лию просто не замечать? С нашим отцом жизнь представляет собой сюрприз за сюрпризом.

У Лии, по крайней мере, хватило ума не попадаться ему на глаза. Она убралась то ли в школу Анатоля, то ли в лес — соревноваться с Нельсоном в стрельбе из лука: кто стрелой собьет жука с ветки. Обычно Лия поступала именно так. Однако в нашем доме все равно царило нервное напряжение. Руфь-Майя описалась только потому, что отец закашлялся на веранде. И догадайтесь, кто должен был мыть ее и переодевать. Разумеется, я. Мне совсем не нравилось то, что с нами происходило. А все из-за Лии.

Это был вечер накануне охоты. Лия продолжала держаться подальше. Но ее приятель Анатоль нашел зловещий знак возле своей хижины. Так нам сказал Нельсон. Мама послала его в школу отнести Лие вареные яйца на обед, и он прибежал обратно и сообщил, что Анатоль там и выглядит так, словно увидел привидение. Нельсон не объяснил, что это за дурной знак, — только что это ужасное кибаазу, проклятие, насланное на Анатоля. Мы вообще-то решили, что Нельсон это придумал, он умел драматизировать события.

Но не тут-то было. Следующим утром рано Анатоль нашел зеленую мамбу, свернувшуюся на пороге его лачуги, и только благодаря милости Божьей она не укусила его в ногу, а то он умер бы на месте. Везение или чудо? Говорили, что обычно Анатоль встает до рассвета, чтобы совершить моцион, и должен был бы непременно наступить на нее, но в то утро почему-то проснулся слишком рано и решил зажечь лампу и почитать в постели, прежде чем вставать, только поэтому он ее и увидел. Сначала Анатоль подумал, что кто-то подбросил веревку ему в дом как еще один знак беды, но вскоре «веревка» начала двигаться! Это уже был не знак, а сама беда! История облетела деревню быстрее, чем если бы в ней были телефоны. Люди уже встали, предстоял большой день, и надо было к нему подготовиться, но новость заставила их задуматься. Мне безразлично, поклонялись ли они Всемогущему Богу или кому-то другому, однако сейчас молились ему, вознося благодарность за то, что случившееся с Анатолем произошло не с ними.

Ада

«Бето нки тутасала» означает: что мы делаем? Делаем мы что? Отчым меалед? В ночь накануне охоты никто не спал. Нам сила — талисман. Нам казалось, будто мы смотрим, но мы не видели того, что находилось перед нами. Леопарды ходили по тропам на задних лапах, и змеи тихо выползали из своих нор. Если у тебя на полу змея свернулась в форме буквы S, тут уж не до сна.

Люди — банту, единственное число — мунту. Однако «мунту» — не совсем то же, что человек, поскольку это и живой человек, и мертвый, и тот, что еще не родился. Мунту переходит из одного состояния в другое, не меняясь. Банту говорят о «себе», как об образе, живущем внутри, выглядывающем наружу через глазницы телесной оболочки, ожидающем, что произойдет дальше. Используя тело как маску, мунту наблюдает и ждет, не испытывая страха, ведь мунту не может умереть. Переход от духа к телу и обратно, от тела к духу — это лишь очередное действие. Мунту совершает его силой номмо — имени, которым он себя называет. Номмо выпадает, как дождь из тучи, поднимается из человеческого рта, как пар: с песней, с криком, с молитвой. В Конго номмо сообщают барабаны, обладающие тут речью. Танец дает номмо тем, у кого тело не отделено от живущей в нем воли. В том, другом месте, в Америке, давным-давно, я была неудачной комбинацией слишком слабого тела и сверхсильной воли. Но в Конго эти сущности идеально совместились воедино — в Аду.

В ночь накануне охоты, когда никто не спал, все мунту в Киланге танцевали и пели: барабаны, губы, тела. В песне они именовали животных, которым предстояло утром стать нашей трапезой и спасением. Называли они и то, чего боялись: змею, голод, леопардов, расхаживающих, как люди, на задних лапах. Они, эти тела, живые, танцующие и соединяющиеся с гладкими, скользкими другими черными телами, ритмично размахивают птичьими перьями, пытаясь вымолить заветную, сокровенную надежду, шанс продолжить жить. Но мунту безразлично, будут тела живыми или мертвыми завтра. Мунту выглядывает через глазницы, внимательно наблюдая, что произойдет дальше.

Еще до рассвета мы собрались в конце деревни, не у реки, а далеко оттуда, на краю, обращенном к холму, — там ждало нас спасение. Мы решительно зашагали по зарослям слоновьей травы и стали подниматься по склону. Трава — в рост высокого мужчины, даже выше, но сухая и белая, как волосы мертвой женщины. Мужчины палками прибивали ее к земле. Они делали это синхронно, будто исполняли какой-то танец, ритмичный тихий шелест доносился до нас от головы колонны. Мужчины с луками и стрелами, мужчины с копьями, несколько — даже с ружьями шагали впереди. В холодном утреннем тумане их пение сливалось в один нечленораздельный звук. Дети и женщины следовали за ними с большими — какие они только могли обхватить руками — корзинами. Моя висела на лямке через плечо, потому что я не могла обхватить ее как нужно. За нами шли самые пожилые женщины с коптящими факелами — шестами из железного дерева, верхушки которых были обмотаны пропитанными пальмовым маслом тряпками. Они держали их высоко, зачерняя дымом воздух над процессией. Солнце красным шаром висело низко над рекой, словно не хотело входить в этот странный день. Потом оно все же вплыло в фиолетовое небо и уставилось с него, как черный глаз.

По сигналу папы Нду наша колонна разделилась, охватывая холм с обеих сторон. Мрачная развилка жаждущих, голодных людей — так, наверное, мы представлялись мунту умерших и еще не рожденных, наблюдавшим за нами с высоты. Через полчаса головы наших колонн встретились, и круг голодных жителей Киланги замкнулся, объяв холм. Раздался крик. Те, кому поручили поджечь траву, опустили факелы. Молодые женщины, распахнув канги, принялись раздувать ими огонь, словно разгоняли мошкару перед свечой.

Наш круг был таким большим, что крики, звучавшие с противоположного конца, доносились до нас как из иного мира. А вскоре все они были поглощены огнем, он не ревел, а громыхал, как гром, трещал и шипел, высасывая из наших глоток воздух вместе со способностью говорить. Пламя росло, слизывало траву, и мы двигались вперед, преследуя кромку огня впереди, преследуя языки пламени, жадно пожиравшие траву и не оставлявшие ничего позади себя. Ничего, кроме горячей, обугленной голой земли и тонких белых гребешков пепла, шевелившихся и осыпа́вшихся под поступью босых ног. Теперь мужчины, вскинув луки, бросились вперед, стремясь поскорее сомкнуть круг на вершине. Он сужался, и в центре его, как в ловушке, сосредоточилось все живое, что обитало в обширном травяном пространстве вокруг. В этом общем «танце» сошлись все животные — мыши и люди[97]. Мужчины наступали, подпрыгивая, и за стеной огня казались вырезанными из дерева марионетками. За огнем медленно двигались старики и дети. Мы напоминали странные переломленные древки, сложившиеся пополам, со все еще трепыхавшимися полотнищами знамен. Неторопливые мусорщики, мы развернулись веером по шипящему черному пепелищу, подбирая обугленных насекомых. Чаще всего встречались хрустящие гусеницы нгука — любимое лакомство учеников Анатоля, — они напоминали маленькие веточки, и я никак не могла их разглядеть, пока не научилась различать специфические серые дужки. Мы наполняли ими корзину за корзиной, пока они не завладели моим воображением настолько, что я не сомневалась: теперь буду видеть их и во сне. Легче было найти диконко, съедобную саранчу, и сверчков, чьи пухлые животики пульсировали, как наполовину заполненные водой воздушные шарики. Гусениц я одну за другой клала на язык, их обгоревшие хрустящие, покрытые щетинкой тельца на мгновение казались сладким бальзамом организму, изголодавшемуся по белку. Голод организма решительно отличается от ощущения пустоты в голодном желудке. Тот, кто познал голод такого рода, больше не сможет по-настоящему любить того, кому он неведом.

Огонь продвигался быстрее нас, молодых и старых золотоискательниц мертвых насекомых. Я останавливалась и выпрямлялась, чтобы кровь отлила от головы к онемевшей массе мышц на тыльной стороне бедер. Мама крепко держала за руку Руфь-Майю, свое избранное дитя, однако старалась не отходить и от меня. После той ужасной муравьиной ночи ее страдающая плоскостопием совесть молча бродила вокруг меня кольцами, чувство вины придавливало ее, как плоскогрудую кормящую мать, лишившуюся молока. Я пока отказывалась сосать и тем дать ей облегчение, но держалась поблизости. У меня и выбора не было, поскольку мама, Руфь-Майя и я были объединены друг с другом в силу распределения ролей и отделены от Лии-Охотницы. По собственной воле мы находились также вдали от Рахили и отца. Их шумное присутствие смущало нас в обстановке серьезной, спокойной работы. Козырьком приложив руку к глазам, я высматривала Лию, однако не находила ее. Вместо нее я видела Руфь-Майю, задумчиво грызшую гусеницу. Перепачканная землей и подавленная, она напоминала маленькую недокормленную родственницу моей перворожденной сестры. Ее отсутствующий взгляд, вероятно, был взглядом мунту Руфи-Майи, прикованного цепью к воинственному ребенку на всю его до-жизнь, жизнь и после-жизнь и смотрящего через ее глазницы.

Впереди огонь то стремительно распространялся, то опадал, будто начинал уставать, как все мы. Жар был невыносимый. Я пыталась представить вкус воды.

По мере того как огненное кольцо сужалось, мы начинали видеть его противоположный край — красно-оранжевые сполохи, окаймлявшие черный пепел, и неясные контуры животных, столпившихся в середине: антилоп, бушбоков[98], широколобых бородавочников с выводками потомства. Стадо бабуинов с выгнутыми дугой хвостами прыгало зигзагами и еще не отдавало себе отчета в том, что попало в западню. Тысячи насекомых кишели в воздухе густым супом животной паники. Птицы ударялись об огненную стену и вспыхивали, словно фейерверки. Когда стало ясно, что нет больше ни воздуха, ни надежды, звери начали выбегать сквозь огонь на открытое пространство, где их ждали копья и стрелы. Антилопы не прыгали грациозно, а неслись, как обезумевшие от страха лошади, по огненному кругу, а потом вдруг выскакивали из него, изменив направление то ли случайно, то ли ослепнув. Видя, как стрелы вонзаются в шеи их собратьев, они в панике шарахались, поворачивали обратно, в огонь, но большинство неслось вперед, навстречу людям и смерти. Их вздымавшиеся бока постепенно замирали, и животные делали последний выдох. Темная кровь стекала с нежных черных губ на обугленную землю. Над каждым павшим животным взвивался торжествующий человеческий вопль. Наша голодная цепочка разрывалась и с невиданной энергией бросалась на этот крик. Женщины с ножами падали на колени и начинали свежевать животное, даже прежде, чем оно переставало бить в землю копытами. Из крупных, прорвавшихся сквозь огонь — бушбоков, бородавочников, антилоп, — спаслись немногие. Другие, не решившиеся преодолеть огненную стену, сгорели заживо: маленькие птицы с ярким оперением, сбивающиеся в рои насекомые и несколько самок бабуинов, которым вопреки всему удалось сохранить свою беременность в этой жуткой засухе. С животами, отягощенными вцепившимися в них драгоценными детенышами, они скакали за гривастыми самцами, пытавшимися спастись, но, наткнувшись на огненный занавес, через который прорывались другие, шарахались назад. Припадали к земле, прикрывая собою малышей. Понимая, что выбор один: сгореть вместе с детенышем.

Пылающий занавес отре́зал волю к спасению от самого спасения. Я дрожала, мне хотелось упасть на землю и не видеть, но стояла и смотрела — смотрела, как килангские дети вопят и пляшут каждый раз, когда находят обгорелые угловатые тела матери-обезьяны и ее детеныша, спекшиеся вместе. Благодаря их смерти ликующие килангские ребятишки переживут еще один сезон. Банту, наблюдавшие за этим сверху, лицезрели черный праздник жизни и смерти, неотделимых друг от друга, на фоне выжженной дочерна земли.

После этого дня моя сестра Рахиль стала (ненадолго) вегетарианкой. А Руфь-Майя и Лия — фуражиром и охотницей соответственно. А я стала чем-то иным. В день охоты я осознала важную истину: все животные убивают, чтобы выжить, а мы — животные. Лев убивает бабуина; бабуин уничтожает жирную саранчу. Слон раздирает живые деревья, выдергивая их бесценные корни из земли, которую те любят. Тень голодной антилопы проходит по перепуганной траве. А мы, даже если у нас нет ни мяса, ни травы, — ничего, что можно жевать, тем не менее кипятим воду, убивая невидимые существа, которые сами хотели нас угробить. И глотаем таблетки хинина. Смерть чего-то живого — цена нашего собственного выживания, и мы платим ее снова и снова. У нас нет выбора. Это единственное торжественное обещание, которое любая жизнь на земле дает при рождении и вынуждена держать.

Лия

Я убила свою первую добычу — красивого рыжевато-коричневого зверя с изогнутыми рогами и черной диагональной полосой по бокам: самца импалы. Он был совершенно обескуражен огнем, слишком молодым, чтобы иметь эффективную стратегию на случай опасности, но достаточно взрослым, чтобы хотеть покрасоваться. Фыркая, самец беспорядочно носился туда-сюда, как мальчишка-забияка на детской площадке, пока не остался в огненном кольце один. Я знала, что скоро и он прорвется через огонь: очень уж отчаянно стал он бить по земле копытами, да и вся его родня находилась уже там, за огненным рубежом. Я припала к земле рядом с Нельсоном. Он уже застрелил двух бушбоков и сделал мне знак, что идет забрать стрелы. Импалу он оставлял мне. Я проследила, куда ведет след копыт, как учил меня Нельсон, и вдруг поняла, где самец будет прорываться через огонь: напротив меня, а затем рванет направо, куда побежала его мать. Даже хулигану с детской площадки в отчаянной ситуации нужна мать. Я задержала дыхание, пытаясь унять дрожь в руках. Голод и жажда сосредоточились во мне, глаза разъедал дым, и в теле не осталось никакой силы. Я молила о помощи Иисуса, потом любого другого бога, который меня слышал. Помоги мне держать левую руку прямо, а правую отвести до упора назад и крепко прижать к натянутой тетиве стрелу, готовую, звеня, лететь вперед. Раз — он выпрыгнул из огня и вильнул, два — подбежал ближе, три, сбился с ноги, замешкался… Четыре!

Самец прыгнул в сторону от меня, все четыре ноги пересеклись в воздухе на полсекунды, а потом он побежал. И только увидев струю коричневой крови, я поняла, что попала в него. У меня сердце нырнуло куда-то вниз, резко подскочило и взорвалось где-то в ушах. Я убила животное размером крупнее самой себя! Я закричала так, будто меня ранило стрелой, и прежде чем сообразила, что делаю, ноги понесли меня вслед за импалой по дороге его надежды — к располагавшемуся на краю длинной выжженной долины лесу, где он надеялся найти свою мать и спасение. Но самец хромал, бежал медленнее и вскоре упал. Я стояла над ним, тяжело дыша. Минута понадобилась мне, чтобы понять, что́ я вижу: две стрелы в его боку. Ни одна из них не имела красного оперения, как мои. И старший сын папы Нду Гбенье уже кричал сзади, чтобы я отошла в сторону: «А баки!» — это означало, что я воровка.

Неожиданно рядом со мной возник Нельсон, размахивавший моей стрелой.

— Вот стрела, которая убила импалу! — крикнул он Гбенье. — Она прошла сквозь шею. Посмотри на свои — они нанесли лишь две маленькие царапины на боку. Он даже не почувствовал их перед тем, как умереть.

Тот скривил губы:

— Как стрела, пущенная женщиной, могла убить годовалого импалу?

— Проделав дыру в его шее, Гбенье, — ответил Нельсон. — Твои стрелы прилетели следом — как псы за сучкой. Куда ты целился, нкенто?

Гбенье занес кулак, и я была уверена, что он убьет Нельсона за такое оскорбление. Но вместо этого он показал на меня пальцем, потряс им, будто хотел стряхнуть с него кровь или слизь, велел мне освежевать импалу и принести мясо в деревню, после чего повернулся и пошел прочь.

Нельсон достал нож и опустился на колени, чтобы помочь мне выполнять эту нудную работу — перереза́ть сухожилия и сдирать шкуру. Я была ему благодарна, и в то же время мне было тошно.

Нельсон высмеял Гбенье, назвав его «нкенто» — женщиной.

Рахиль

Если вы думаете, что можете представить, какой это был ужас, то ошибаетесь. Агнцы для заклания. То ли мы, то ли животные — я даже толком не пойму, кого мне больше жаль. Это был самый отвратительный день в моей жизни. Я стояла на выжженном поле, во рту у меня был привкус пепла, он застилал глаза, въелся в волосы, в одежду, все перепачкав. Я стояла и молила Господа Иисуса, если он слышал, чтобы забрал меня домой, в Джорджию, где я могла зайти в «Белый за́мок» и заказать гамбургер, не глядя, как закатываются его глаза и кровь, пульсируя, вытекает из мертвой туши.

Они-то веселились, смотря на это. Подобного веселья я не видела со времени игр по случаю Дня встречи выпускников. Все прыгали от радости. Я тоже поначалу, потому что подумала: ура! — наконец-то будет хотя бы сносная еда. Мне казалось, если съем еще один омлет, сама превращусь в курицу и начну кудахтать. Но к вечеру все были перепачканы кровью, как счастливые упыри, от которых бросает в дрожь, и мне стало невыносимо быть одной из них. Деревенские жители у меня на глазах превращались в скотов с жадно раскрытыми пастями. Моя сестра Лия, опустившись на колени, с энтузиазмом свежевала бедную маленькую антилопу, начав с того, что рассекла ей живот и с жутким звуком рвущейся плоти содрала шкуру с ее спины. Они с Нельсоном сидели рядом на корточках и проделывали это с помощью ножа и зубов. Оба были так покрыты сажей, что напоминали чайник с кастрюлей, один чернее другого. Когда закончили, тушка лежала на земле обмякшая, красно-голубая, блестящая, покрытая скользкой белой пленкой. Она была похожа на нашего старого игрушечного пса Бейби, только сделанного из жил и крови. Остекленевшие мертвые глаза животного словно молили о пощаде. Я согнулась пополам, и меня вырвало прямо на мои фирменные кеды. Господи Иисусе! Я ничего не могла с собой поделать.

Я отправилась домой по сожженному склону холма, даже не сообщив маме, что ухожу. Мне уже семнадцать лет, я не ребенок и сама буду решать свою судьбу. Люди собирались на свою дурацкую базарную площадь, чтобы — не сомневаюсь — радостно наораться там по поводу охотничьей удачи и разделить мертвую добычу.

А я — нет. Я заперлась в нашем кухонном домике, сорвала с себя перепачканную одежду и швырнула ее в печь. Потом вскипятила большой котел, налила горячую воду в оцинкованную лохань, села в нее, съежившись, как ошпаренная картофелина, и рыдала, одна в целом мире. Мамин портрет президента Эйзенхауэра смотрел на меня со стены, и я стыдливо прикрыла грудь руками, зарыдав еще горше. Чувствовала, что моя покрасневшая кожа вот-вот начнет слезать и я стану похожа на ту бедную антилопу. Меня не смогут отличить от других освежеванных трупов, которые сегодня все притащат домой. Лучше бы я умерла вместе с несчастными животными. Кто бы об этом пожалел? Пока вода остывала, я сидела в ней, глядя на президента. Его белое круглое лицо было таким приветливым и добрым, что я плакала, как ребенок. Мне хотелось, чтобы вместо собственных родителей моим отцом был он. Мечтала жить под надежной защитой кого-нибудь, кто прилично одевается, покупает мясо в магазине, как предназначил милосердный Господь, и заботится о других.

Я поклялась: если удастся пережить это испытание, не притронусь ни к одному из этих животных, которых загнали в западню и перебили там, на холме, как невинных младенцев. В сущности, они ими и были — бабуины, бородавочники, антилопы, обезумевшие, смертельно испугавшиеся огня. А люди ничем не отличаются от животных: Лия и эти мужчины, облизывающиеся, уже предвкушающие дым костра и жареное мясо. И несчастная маленькая Руфь-Майя, подбирающая обожженных гусениц и кладущая их прямо в рот, потому что родители не в состоянии накормить ее. Все они сегодня там, под палящим солнцем, были просто бессловесными животными со зна́ком, прахом нарисованным у них на лбу. Вот и все. Несчастные бессловесные твари, спасающие свои жизни.

Лия

Этот день должен был стать самым знаменательным в нашей деревне, но вместо этого обернулся настоящим кошмаром. И через пятьдесят лет, если буду еще жива, оглядываясь на тот день и последовавшее за ним утро, я буду готова поклясться: то был самый жуткий день в нашей жизни.

По окончании охоты предполагалось празднование, однако не успели старики притащить под дерево барабаны, не успели начаться танцы, как образовалась свалка с криками и дракой. Мужчины, кого мы знали как добрых, щедрых отцов, мгновенно превратились в незнакомцев, сходившихся лицом к лицу, со стиснутыми кулаками и выпученными глазами, и оравших друг на друга. Руфь-Майя расплакалась и спряталась в мамину юбку. Вряд ли она вообще поняла, что происходит. Ни тогда, ни после.

Я тоже была участницей. Понимаю. Но произошло уже столько всего, прежде чем я присоединилась к сваре. С момента, когда мы впервые ступили на землю Киланги, все шло не так, хотя мы-то этого не видели. Даже независимость оказалась благотворна не для всех, вопреки тому, что говорили в тот день на набережной, когда Лумумба и бельгийцы провозгласили разные обещания, а белый король прятался где-то под маскировкой. Неизбежно должны были быть победители и побежденные. Теперь на юге идет война, на севере убивают, ходят слухи, будто белые захватили власть в армии и намерены убить Лумумбу. В день охоты война уже с ревом катила на нас — белые против черных. Нас всех столкнула жадность, и мы не сумели преодолеть ее.

Моя стычка с Гбенье над импалой, которую на самом деле убила я, стала предметом общей перепалки между теми, кто проголосовал за меня, и теми, кто проголосовал против. Были и перебежчики, главным образом в лагерь моих противников, — те, кто поддался угрозам папы Кувудунду. Ужасы, какими он стращал, уже начали сбываться. Глаза наблюдали за нами с деревьев, когда мы волокли свою добычу в деревню, складывали в кучу и собирались вокруг нее голодной толпой. Гбенье сделал первый шаг, за ногу вытащив антилопу из кучи и гордо подняв ее над головой. Папа Нду принял ее у него, занес мачете и одним сокрушительным махом отсёк задний окорок. Подняв, он швырнул его мне. Окорок шлепнулся на землю у моих ног, обрызгав кровью мои носки. При полном отсутствии человеческих звуков в уши мне ворвался оглушительный стрекот саранчи, затаившейся в листве.

Я знала, что должна сделать: поднять оковалок обеими руками и передать его маме Мванзе — подставить другую щеку. Однако грех гордыни яростно стиснул мне горло. Я подняла кровоточащую антилопью ногу и швырнула ею в Гбенье, который стоял спиной ко мне и злорадно хохотал с друзьями. Она плашмя ударила его. Он покачнулся, и кто-то из его друзей рассмеялся.

Папа Нду развернулся ко мне, его глаза сверкали гневом из-под изборожденного морщинами лба. Он с отвращением махнул рукой в нашу сторону.

— Папа Прайс отказался от доли своей семьи, — объявил он на киконго. — А бу мпья. Кто следующий?

Он обвел взглядом молчаливые лица.

— Анатоль! — наконец выкликнул он. — Анатоль баана бансисила ау а-аана! Анатоль сирота без потомства. — Это было самое жестокое оскорбление, какое мог нанести конголезец. — Тебе этого будет более чем достаточно, — произнес папа Нду, указывая на тот же самый скудный оковалок, лежавший на земле. Еще несколько часов назад он был сильной задней ногой молодого импалы. А теперь лежал ободранный, покрытый грязью и выглядел скорее оскорблением, чем даром.

Анатоль ответил вежливым учительским тоном:

— Excuzez-moi, папа Нду, mais non, ça, s’est de compte à demi de la famille Прайс. La grande bête là, c’est la mienne[99].

Сам, обеими руками, Анатоль, сирота без потомства, начал вытягивать из кучи большого бородавочника, которого лично убил на холме. Папа Нду не должен был оскорблять Анатоля, хотя тот даже не принял мою сторону, а лишь заметил, что каждый должен думать за себя. Теперь я испугалась, что Анатоль вообще больше не захочет иметь ничего общего с нашей семьей.

Я с облегчением увидела, что папа Боанда вышел вперед, чтобы, как я думала, помочь Анатолю. Но он внезапно выхватил у того добычу и стал кричать; я поняла, что он претендует на бородавочника Анатоля. Престарелая мама Боанда с визгом выбежала из толпы и ударила Анатоля в лицо. Он выпустил добычу из рук и попятился. Я подбежала, чтобы поддержать его, и получила удар в спину от однорукого папы Кили, который не сумел обойти меня, торопясь заявить права на собственную долю. За ним бежали две мамы Кили, решительно настроенные проконтролировать его долю и утащить ее. Папа Нду заговорил снова, но тут же исчез в толпе наших соседей, накатившей на него, окружившей и сомкнувшейся.

И естественное, радостное событие — дележ добычи после охоты — обернулось войной голодных желудков, со взаимными яростными оскорблениями. Мяса было более чем достаточно. Однако по мере того как мы стягивались, чтобы получить свою долю промысла, жирные бока крупных животных, добытых нами на холме, скукоживались до скудных костяков иссушенных голодом туш. Изобилие исчезало у нас на глазах. Там, где только что был избыток, мы вдруг стали видеть нехватку. Даже малые дети дрались и крали гусениц друг у друга из корзин. Сыновья орали на отцов. Женщины требовали голосования и возражали собственным мужьям. Голоса престарелых мужчин, редко звучавшие громче шепота, потому что старики привыкли, что их почтительно слушают, потонули в этом гвалте. Папа Кувудунду выглядел растрепанным и сердитым. Белая накидка почернела от сажи. Он воздевал руки и обрушивал на нас свои предсказания: вот-вот животные и природа восстанут против нас.

Мы старались не обращать внимания на его странные замечания, но слышали их. И понимали, что он прав. Мертвые звери в наших руках, казалось, насмехались над нами и проклинали за то, что мы их убили. Вскоре все разбрелись по домам с мясом, чувствуя себя так, словно это мы являлись объектами охоты. То, что несомненно было старейшим обычаем празднования окончания охоты и дележа изобилия, мы разрушили своими руками.

Рахиль

К вечеру мои сестры и родители вернулись домой, и началось какое-то сумасшествие.

Приняв «ванну», я надела чистую одежду, высушила волосы полотенцем и спокойно сидела в передней комнате, приготовившись объявить родственникам, что отныне я вегетарианка. Понимала, что это означает: с сегодняшнего дня буду жить на одних бананах и страдать от недоедания. Я знала, что мама будет возражать, станет рассказывать мне, до чего это меня доведет, — кривые ноги, слабые кости, как у бедных конголезских детей. Но мне было безразлично, пусть у меня даже волосы вылезут. В семнадцать лет у меня есть законные права, а кроме того, я составила секретный план. Как только Ибен Аксельрут прилетит в следующий раз, я использую свою женскую природу к собственной выгоде. Неважно, чего это потребует, я заставлю его увезти меня отсюда на самолете. «Мистер Аксельрут мой жених, и я намерена вернуться в Америку, — скажу я, — в свободную страну, где можно купить любую еду».

Но разговор получился иным. Вернувшись домой, все пребывали почти в истерике после крупной ссоры, которая произошла в деревне из-за того, кто должен получить какую долю этого жуткого мяса. Они без умолку твердили об этом, пока мама разжигала огонь и ставила жарить их антилопью ногу. Было слышно, как та шипит, испуская сок и покрываясь хрустящей корочкой, и, должна признаться, когда настало время ужина, я все же съела несколько маленьких кусочков, но только потому, что вконец ослабела от голода. И меня мучила мысль о выпадении волос. Но! Поверьте, если бы в радиусе ста миль где-нибудь находился продуктовый магазин, я бы отправилась туда пешком, чтобы посмотреть, нет ли там какой-нибудь еды, не имеющей ног.

За ужином гвалт в доме не стихал; Лия снова и снова рассказывала, как лично убила антилопу и как нечестно, что ее не отдали нашей семье. Папа сообщил ей, что Господь не бывает милостив к тем, кто не почитает старших, и он, преподобный Прайс, впредь умывает руки и больше не участвует в ее нравственном воспитании. Все это он произнес обычным, будничным тоном, словно речь шла о том, что собака опять рылась в мусоре. Отец констатировал, что Лия — сосуд греха, не достойный Божией милости, и отныне он даже не снизойдет до того, чтобы наказывать ее, пусть она и заслуживает этого.

Лия отвечала ему так же спокойно, будто тоже говорила о мусоре, к которому не имела ни малейшего отношения.

— Такова твоя точка зрения, папа? — спросила она. — Как интересно, что ты так думаешь.

А я подумала: тем лучше для нее — ее теперь не будут наказывать! Повезло. Руфь-Майя, Ада и я подобного счастья не удостоились, мы оставались сосудами, еще годными для наполнения благодатью, судя по последней информации. Хотя кто-нибудь мог как минимум напомнить отцу, кто принес в дом кусок мяса. Заметить, что именно Лия в нашей семье носит брюки. Мама молча демонстрировала свое несогласие с папой, громко гремя тарелками.

Вскоре все переключили внимание на Нельсона, вбежавшего в дом, чтобы найти здесь убежище. Это было связано со змеей. Он увидел дурной знак перед нашим курятником. Ну, это не было неожиданностью, поскольку в последнее время люди находили змей повсюду. Например, в собственном доме, в корзинке с бобами, крышка которой была плотно закрыта. В самых неестественных для змей местах. Все были так напуганы, сказал Нельсон, будто увидели сам Страх, бродивший вокруг на двух ногах. Найдя дурное предзнаменование на пороге курятника, он заливался, как кенарь, потому что спал в этом курятнике. Был уверен, что обречен, и никто не мог разубедить его. Мама попыталась, но Нельсон ничего не слушал. Рассказывал, что собирался спать, когда услышал какой-то звук, вышел посмотреть и, ступив за дверь, увидел, как две тени, образующие букву Х, упали на дорогу прямо перед ним. В последнее время Нельсон завязывал дверь курятника веревкой, возвращаясь туда на ночь, но теперь стало очевидно, что никакая веревка никого не удержит. Он не собирался больше ночевать в нашем курятнике — ни за что на свете!

Мама объяснила ему, мол, тень в виде буквы Х могла упасть от любых длинных прямых предметов, что чистая правда, особенно при взбудораженном воображении. Вероятно, какой-нибудь шутник, которому следует дать хорошего пинка под зад, пытался напугать его. Однако Нельсон утверждал, что это были не простые тени. Это были змеиные сновидения.

Папа заявил, что все это — дурное последствие веры в ложных идолов и он, мол, умывает руки. В тот вечер отец, похоже, умывал руки направо и налево. Не то чтобы мама не согласилась с ним, но я видела, что она не хочет, чтобы мы слонялись возле курятника, пытаясь что-нибудь там разнюхать. Папа процитировал стих из Библии о том, что единственное, чего следует бояться, это сам страх. Он заявил маме: если она позволит Нельсону ночевать у нас в доме, то сыграет на руку лишь тем, кто поклоняется ложным идолам, а если она сама одна из них, то может забирать детей и идти искать прибежище среди этих идолов. Потом, повернувшись к нам, отец объявил, что нам давно пора спать, и таким образом закрыл тему о нелепых конголезских суевериях.

Однако Нельсон выходил из дома в таком ужасе, что смешного в этом ничего не было. Даже Анатоль предупреждал, чтобы сейчас мы были осторожны, а у него, должна признать, голова трезвая и крепко сидит на плечах. Мы пытались приготовиться ко сну, но слух заполняли жалобные завывания Нельсона, просившего пустить его в дом, и мы испугались. Даже Лия. Мы не верили в вудуистских духов и горячо уверяли в этом друг друга. И все же было там, снаружи, нечто темное, что наблюдало за нами из леса, сворачивалось клубком у людей под кроватями по ночам, и как бы это ни называть — страхом, змеиными сновидениями или ложными идолами, — все же что-то такое существовало. И ему наплевать, какие молитвы мы произносим перед сном и верим в него или нет. Важно, что оно в нас верило.

Мы лежали в кроватях, прислушиваясь к монотонным жалобным стенаниям Нельсона. По стенам бегали ящерицы с присосками на лапках. Лунные тени падали на наши москитные сетки. Нельсон умолял: «Бакала мпуту Нельсон, бакала мпуту», это напоминало вой несчастного умирающего с голоду пса. Неожиданно мы услышали, как заскрипели пружины папиной кровати, и он, подойдя к окну, заорал, веля Нельсону заткнуться. Лия перевернулась на живот и накрыла голову подушкой. Меня стало тошнить. Нас всех тошнило. Злобность отца и молчаливый страх мамы были заразительны.

— Это неправильно, — произнесла Лия. — Я должна ему помочь. У кого хватит духу пойти со мной?

При мысли, чтобы выйти из дома, у меня волосы на голове зашевелились. Но если все пойдут, я не собиралась оставаться здесь одна в компании теней и ящериц. Больше всего волосы шевелились у меня как раз от нашего дома. В нем-то и была проблема, поскольку там обитала моя семья. Я давно уже не ощущала себя в безопасности под родительским крылышком. Наверное, когда мы только приехали в Конго, еще чувствовала, потому что мы были детьми. Однако теперь все изменилось; то, что мы американцы, не имело никакого значения, и никто не ставил нам это в заслугу. А сейчас мы и вовсе оказались в этой заварухе все вместе — черные и белые. И, конечно же, мы уже не дети. Лия говорит, что у конголезцев существует два возраста: младенцы, которых носят на спине, и люди, стоящие на ногах и сами о себе заботящиеся. Между тем и этим — ничего. Тут нет такого понятия, как детство. Наверное, она права.

— Я иду помочь Нельсону, а отец пусть катится к черту, — сказала Лия.

Хотя никто этого и не произнес вслух, все мы были согласны относительно того, куда следует катиться отцу.

К нашему удивлению, Ада тоже села в кровати и стала натягивать джинсы. Это был ее способ заявить: «Я с вами». Я пошарила вокруг в поисках своих пенни-лоферов[100]. Лия натянула на Руфь-Майю рубашку и надела ей на ноги кеды. Тихо, как мышки, мы выбрались наружу через окно.

Мы собирались устроить ловушку, как Даниил в храме. Это Лия придумала. Нельсон выгреб из печи целую сковородку золы, и мы разбросали ее по утоптанной площадке перед курятником. И внутри тоже. Работали при свече. Нельсон стоял на страже, чтобы никто нас не увидел. Но Руфь-Майя была неосторожна, как и все мы в какой-то степени, — мы наступали на собственные следы. Потом две курицы всполошились из-за света, раньше они жили у мамы Мванзы и не привыкли к нашему курятнику, поэтому забегали по нему, оставляя следы. Пришлось подмести и рассыпа́ть золу заново. На сей раз мы действовали осторожнее. Руфи-Майе велели стоять на одном месте, а кур загнали в «скворечник» на насесте. Они смотрели на нас сверху глупыми глазами и тихо кудахтали себе в перья, чтобы успокоиться.

Когда все было сделано, мы заставили Нельсона пообещать, что на ночь он спрячется у Анатоля и вернется перед рассветом. Лия проводила его до половины пути, поскольку он был очень испуган, и вернулась одна. На цыпочках мы прокрались обратно к кроватям, оставив нетронутый, как только что выпавший снег, слой сажи в курятнике и перед ним. Когда кто-нибудь или что-нибудь хотя бы одной ногой — если, конечно, у него есть ноги — ступит в курятник, мы поймаем преступника с поличным.

Ада

Существуют семь шагов, семь вариантов того, как ступня касается земли в танце, у каждого шага — особый нажим. Знал ли он, что это в конце концов придет нам в голову? Должна ли я была догадаться? Ведь я наблюдала за ним задолго до этого. Смотрела, как он танцует, вдавливая ступню в землю, как раскидывает косточки. Поляна позади нашего дома — место, где он мутит воду. Отрубает головы мачете двум маленьким собакам и прижимает их носами к земле, произнося заклинания. Тайно, в лесу, я разомкнула уста и спела наперекор ему. Исполнила свой самый лучший гимн, мешая и переставляя слоги, потому что иной силой не обладаю.

Овиж олз,

Овиж олз.

Во́сло е́мо сел будазри́ло,

Ве́слов емо́м бете́ гоприво́р,

Ше́вча оя́тв де́туб огми́ла

Ра ми́от давли́ и ра́чмный втой звор

Ад я лишил яда,

Ад я лишил яда,

Ракзо́ет го́лоп вере́д гумо́чих,

Цак ке́пи ро́кни лоте́ уксю́т,

Пято́ут и́нвте отбо́л гяту́чей,

Хиу́ди са́ле бяте́ потою́т[101].

Ад я лишил яда,

Ад я лишил яда,

Ада…

Утром, после того как рассыпали золу, мы проснулись до рассвета. Сгорая от нетерпения узнать, кто же попался в нашу западню, мы неподвижно лежали в кроватях, не смыкая глаз, пока в открытом окне не появилось лицо Нельсона. Наши родители еще спали, и мы на цыпочках выбрались из дому. Нельсон ждал нас с шестом, вдвое длиннее своего роста. Мы вошли в курятник.

Странно, но даже если ты называешь свое состояние разными словами, возбуждение и ужас ощущаются организмом одинаково. Крадясь мимо спальни родителей, мы испытывали те же чувства, что на Рождество или пасхальным утром, когда Христос вознесся, а мама припрятала в траве лужайки перед пасторским домом в Вифлееме, штат Джорджия, целое племя зефирных кроликов. Руфь-Майя, с глазами, исполненными ожидания чуда, прикрывшая рот собранной в горстку ладошкой… Я заставляла себя забыть, забыть, забыть и не могла, потому что этот взгляд проникал повсюду, даже в мои сны. Руфь-Майя с пасхально-утренними глазами.

Как и не сомневался Нельсон, оно было внутри курятника. Он остановил нас в дверях, мы замерли, всматриваясь туда, куда Нельсон протягивал руку, пока тоже не увидели в дальнем углу, в гнезде, их, двух наших драгоценных кур со всеми яйцами, обвитых плотным кольцом. Две несчастные взъерошенные бездыханные матери, прижатые к своему нерожденному потомству. Гнездо, яйца и куры в одной упаковке, обвязанные живой гибкой блестяще-зеленой лентой. Это было так красиво и напоминало изысканно сплетенную корзинку, что мы сначала даже не поняли, что это. «Трали-вали радужно-зеленая корзинка»[102], подарок? Нельсон поднял свой длинный шест и запустил его, как копье, в стену над гнездом так, что на темных неподвижных кур посыпалась пыль. По зеленой ленте-плети внезапно пробежала волна. Потом плеть замерла, и из клубка на дюйм высунулся ее конец. Маленькая тупая голова поднялась и, качаясь, уставилась на нас. Неожиданно голова широко расщепилась, и стала видна блестящая синяя внутренность пасти с двумя длинными клыками. Язык изящно лизал воздух.

Плеть молниеносно стрельнула в сторону шеста, дважды «клюнула» его и, стремительно вырвавшись из гнезда, просквозила мимо нас через открытую дверь на яркий свет. Исчезла.

Затаив дыхание, мы пялились на место, где только что находилась змея, и вспоминали то, что произошло перед нашими глазами. Зеленая мамба, мастерица маскировки, непревзойденная в ловкости, агрессивности и скорости. L’ingéniosité diabolique de la nature a attaint avec ce serpent le plus haut degree de perfection — так описывали ее эксперты в библиотечной книге о змеях: в этой змее дьявольский гений природы достиг высшей степени совершенства. То, что мы увидели, было взорвавшейся корзинкой смерти. Даром, предназначенным Нельсону. Мы трое выдохнули. Одновременно. И опустили головы к пепельно-серому полу.

На нем отпечатались танцевальные шаги всех семи разновидностей. Следы расходились веером тесно прижатыми друг к другу полукругами. Овиж олз. Зло живо. Это были не задние лапы вставшего на дыбы леопарда, непочтительно обратившегося против человека. Не ползучий след живота разгневанной змеи, вылезшей из земной норы, чтобы покарать нас. Это были следы человека, одного конкретного человека, который принес змею — заколдованную, обездвиженную — в корзинке или просто в руках. Танцора с шестью пальцами на левой ноге.

Лия

Помню только, что услышала вздох, всхлип и крик одновременно, странный крик — будто новорожденный сделал свой первый вдох. Мы не понимали, откуда он донесся, и посмотрели вверх, на верхушки деревьев. Нервный ветер качал ветви, но больше ничего. Только тишина.

Теперь, оглядываясь назад, я удивляюсь, что мы посмотрели вверх. Никто из нас не взглянул на Руфь-Майю. Я даже не отдавала себе отчета в том, с нами ли находилась Руфь-Майя в тот момент. На мгновение она словно исчезла, и ее голос взлетел на дерево. Потом она вернулась к нам, но единственным, что от нее осталось, была жуткая тишина. Лишенная голоса пустая оболочка моей маленькой сестренки, тихо сидевшей на земле, обхватив себя руками.

— Руфь-Майя, солнышко, все хорошо, — сказала я. — Плохая змея ушла. — Я опустилась перед ней на колени и нежно тронула ее за плечо. — Не бойся. Змеи больше нет.

Нельсон тоже встал на колени и приблизил свое лицо к ее лицу. Он открыл рот, чтобы сказать ей что-нибудь ободряющее, наверное, потому что любил Руфь-Майю. Я это знаю. Видела, как он пел ей песенки и защищал ее. Но Нельсона тоже поразила ее страшная немота, из его горла не вырвалось ни слова. Глаза становились все шире по мере того, как менялось ее лицо, превращаясь в бледно-голубую маску, разворачивавшуюся от линии волос до провалившихся губ. Глаз не было. Я хочу сказать, что через ее глаза на нас смотрел кто-то, кого мы не узнавали.

— Руфь-Майя, что с тобой? Что?! Что ты увидела?!

В панике я сильно встряхнула ее и слишком громко выкрикнула эти слова. Вероятно, это было последним, что она услышала от своей сестры Лии.

Нельсон оттолкнул меня и заговорил на киконго так быстро, что я ничего не понимала. Затем разорвал на ней блузку одним рывком и прижался лицом к ее груди. Но сразу отпрянул в ужасе. Помню, в растерянности я подумала: нужно поискать пуговицы, чтобы помочь ей пришить их. Тут пуговицы — большая ценность. Странно, что мне в голову пришло именно это. Нелепо. Но я не могла смотреть на то, что находилось передо мной.

— Мидики! — завопил мне Нельсон. Несколько мгновений смысл слова не доходил до моего отупевшего, вспухшего мозга. — Молоко! — орал он. — Неси молоко! Козье, собачье — какое угодно, надо вытянуть яд. Беги к маме Нгузе, — велел Нельсон, — она знает, что делать, однажды она спасла своего сына после укуса зеленой мамбы. Какакака, беги же!

Но я была не в состоянии двинуться. Мне стало жарко, я не могла вздохнуть, меня словно пригвоздило к месту, как антилопу стрелой. Я могла лишь пялиться на голое левое плечо Руфи-Майи, на котором, как красные бусинки, выступали две точечные ранки. Две точки на расстоянии дюйма друг от друга, крошечные, как знаки препинания в конце предложения, прочитать которое было невмоготу. Оно начиналось где-то прямо над сердцем Руфи-Майи.

Ада

«Я не остановилась, нет, остановилась Смерть»[103]…

Я не присутствовала при рождении Руфи-Майи, но теперь увидела его, потому что представила каждый шаг ее жизни, разворачивающейся от завершения к началу. Закрытая скобка в конце палиндрома, которым была Руфь-Майя. Ее последний судорожный вдох, такой же жадный, как первый вдох младенца. Последний истошный крик, совсем такой же, как первый, а потом решительный, твердый бросок назад, прочь из этого мира. Крик — и сразу безмолвие, бездыханность с широко открытыми глазами. Посиневшее лицо смялось под давлением сжимающей, почти вплотную приблизившейся не-жизни, которая обычно густеет за краями жизни. Глаза плотно сомкнулись, провалившийся рот онемел. Позвоночник изогнулся, а конечности начали плотнее и плотнее подтягиваться к телу, пока Руфь-Майя не стала казаться неправдоподобно маленькой. Пока мы смотрели, ничего не понимая, она удалялась туда, куда никто из нас не хотел за ней последовать. Руфь-Майя сократилась до такого размера, чтобы проскользнуть через узкий проход между недолговечной здешней материей света и необъятным остальным того, что для всех нас являет долгое ожидание. Остальное время она будет теперь ждать. Ждать так же долго, как ждала до рождения.

Я не остановилась, нет, остановилась смерть… Или, как минимум, задержалась ровно настолько, сколько потребовалось, чтобы мимоходом нанести удар-поцелуй своими небесно-голубыми губами. Молния не ударяет дважды — урок, усвоенный в ходе изучения ненавистной теории скорости света. Укус — свет — Майя — внезапное предчувствие о как дороги мы становимся сами себе когда она приходит приходит приходит эта длинная длинная длинная тень на траве…

Рахиль

Есть такой странный момент во времени: когда случилось нечто ужасное, и ты знаешь, что это правда, но еще никому об этом не сказал. Вот что я запомнила. Царила мертвая тишина, и я подумала: теперь нужно пойти в дом и сообщить маме. Что Руфь-Майя, о Господи Иисусе… что Руфь-Майя умерла. Мы должны были сказать родителям, а они еще спали.

Сначала я не плакала, а потом, не знаю почему, совсем потеряла голову, представив спящую маму. Наверное, ее темные волосы разметались по подушке, лицо спокойное и доброе. Тело пока ничего не знает. То самое тело, которое вы́носило и родило Руфь-Майю последней из нас. Мама спит в ночной рубашке и считает, что у нее четыре дочери. А мы собирались, загребая ногами, проковылять к задней двери, войти в дом, встать возле родительской кровати, разбудить маму и сказать ей, что Руфь-Майя… Произнести слово «умерла». Сказать ей: мама, вставай!

И весь мир изменится, и ничто уже никогда не будет прежним. Только не для нашей семьи. Остальные люди в огромном мире продолжат заниматься своими делами, но для нас ничего больше не будет нормальным.

Я не могла пошевелиться. Мы смотрели друг на друга, зная: кто-то должен сделать первый шаг, однако нам почему-то казалось, что, если мы будем стоять здесь всегда, наша семья останется такой, какой была. Мы не очнемся от этого кошмара и не обнаружим, что это была чья-то реальная жизнь и этот кто-то не был бедным невезучим никем в том сарае, о котором можно забыть. Это наша жизнь, единственная, иной не будет. И Руфь-Майя была единственной.

До этого момента я верила, что смогу вернуться домой и сделать вид, будто никакого Конго никогда не было. Убожество, охота, муравьи, потрясения, какие мы видели и пережили, — все это было просто сказками, которые я, откидывая назад волосы, буду со смехом рассказывать, когда Африка станет далекой и ненастоящей, как люди в исторических книгах. Трагедии, случившиеся с африканцами, не имеют ко мне отношения. Мы были разными, не только потому, что мы белые и нам сделали прививки. Мы гораздо, гораздо более везучая разновидность людей. Я вернусь домой, в Вифлеем, штат Джорджия, и снова стану такой же Рахилью, какой была прежде. Вырасту, буду беззаботной американской женой, ведущей размеренный образ жизни, имеющей все, что хочется, у меня будут три взрослые сестры, разделяющие мои идеалы, и мы будем созваниваться по телефону. Вот во что я верила и никогда не планировала стать кем-то иным. Я не представляла, что стану девушкой, от которой все будут прятать глаза, шепчась о том, какая трагедия пережить подобную потерю.

Полагаю, Лия и Ада тоже по-своему в это верили, поэтому-то никто из нас теперь и не мог сойти с места. Нам казалось, что мы сумеем заморозить время еще на минуту, а потом еще на одну… Если никто из нас не признается, мы сможем утаить проклятие, которым грозило обернуться наше будущее.

Лия

Мама не стенала и не рвала на себе волосы. Она повела себя так, будто кто-то уже сообщил ей все до нашего прихода. Молча оделась, связала волосы на затылке и принялась действовать, начав с того, что содрала москитные сетки с наших кроватей. Мы боялись спросить, зачем она это делает: хочет, чтобы теперь мы заболели малярией — в наказание, или просто сошла с ума? Мы стояли, стараясь ей не мешать, и наблюдали. Все, даже отец. На сей раз у него не нашлось слов для поучений во имя воспитания наших душ и притч, превращающих смерть Руфи-Майи от змеиного укуса в урок Славы Божией. Мой отец, чьи сильные руки всегда хватали все, что под них попадало, и лепили из этого то, что он желал, казалось, не мог постичь случившееся.

— Она еще не была крещена, — сказал он.

Услышав это, я подняла голову, меня насторожило его неуместно жалостное замечание. Неужели отца действительно именно это заботило в такой момент — состояние души Руфи-Майи? Мама проигнорировала высказывание, а я внимательно вгляделась в его лицо, освещенное ярким утренним светом. Взгляд голубых глаз — левый, как будто чуть прищуренный из-за ранения, — был пустым. Большие красные уши вызвали у меня отвращение. Мой отец был простым уродливым дядькой.

Руфь-Майя действительно была некрещеной. И если бы кому-то из нас это было небезразлично, то винить в этом мы должны были отца. Он постоянно твердил, что Руфь-Майя слишком мала, чтобы осознанно принять Христа, но если говорить честно, отец придерживал ее ради помпы. Собирался крестить собственное дитя вместе со всеми килангскими ребятишками в реке в тот великий день, когда его мечта наконец сбудется. Это должно было придать церемонии видимость искренности.

Теперь отец казался ограниченным человеком без какой-либо особой мечты. Мне невыносимо было видеть, как он стоит в дверях, словно повисший безвольно на собственном скелете, с болтающимися бесполезными руками. Единственное, что отец нашел сказать жене в такой момент: «Этого не может быть».

Этого не могло быть, однако случилось, и, похоже, из всех нас только мама отдавала себе в этом отчет. Повязав на голову темный шарф и закатав рукава запятнанной белой блузки, она выполняла работу уверенно и неторопливо, как небесное тело — Солнце или Луна, — прокладывающее свой путь через наш дом. Заботы постепенно отдаляли маму от нас, ее бесчувственных теней — мужа и живых дочерей. С рациональной решительностью она собирала все, что требуется, в одной комнате, прежде чем перейти в другую, именно такой я помнила ее в те времена, когда мы были моложе и больше нуждались в ней.

Отправившись в кухонный домик, мама разожгла плиту, согрела воду в большой лохани, отнесла ее обратно в дом, поставила на обеденный стол, где Нельсон уже уложил тело на простыне. Мама омыла Руфь-Майю махровой салфеткой, будто та была младенцем. Я стояла, прислонившись спиной к стене, и вспоминая другое время, когда вот так же смотрела, как она осторожно трет Руфи-Майе шейку под подбородком, ямочки под коленками и на сгибе локтей. Дома, в Вифлееме, я стояла в дверях ванной, откуда могла видеть их обеих в зеркало. Мама нараспев задавала вопросы и отвечала на них, уткнувшись губами в крохотные тянувшиеся к ней ладошки. Нам с Адой было по девять лет, в этом возрасте уже не ревнуют к младенцу, однако мне хотелось узнать, любила ли мама когда-нибудь так же сильно меня. Наверное, когда имеешь близнецов, отдаешь каждому по половине своей любви. К тому же Ада нуждалась в ней больше.

В кустах за окном запел медосос. Невозможно представить, что там, за пределами нашего дома, обычный солнечный день. Мама распластала маленькую мягкую ладошку на своей и по очереди вымыла каждый пальчик. Приподняла и положила себе на локоть головку, начала мыть волосы, тщательно следя, чтобы мыльная вода не попала в глаза Руфи-Майи. Вытирая жиденькие светлые волосы полотенцем, она низко наклонилась и вдохнула запах головки моей сестренки. Я сама себе казалась невидимкой. Силой своего желания совершить этот ритуал в одиночестве мама заставила меня исчезнуть. Но я не смогла уйти из комнаты. Вымыв и завернув свое дитя в полотенце, она стала расчесывать ее еще влажные локоны и плести косички, тихо мурлыча что-то себе под нос. Потом начала разрезать москитные сетки на длинные полотнища и сшивать их вместе несколькими слоями. Наконец мы поняли: мама делала саван.

— Лия, помоги мне вытащить стол на улицу, — произнесла она.

За более чем полдня мама впервые заговорила с кем-то из нас, и я моментально подскочила, чтобы сделать то, о чем она просила. Пока мы выносили большой тяжелый стол на середину двора, Руфь-Майя лежала на постели, куда мама ее бережно уложила. Чтобы стол пролез через дверь, пришлось его перевернуть боком. Когда мы поставили стол, ножки утонули в пыли, так что здесь он не качался, как в комнате. Мама ушла в дом и вернулась, неся на руках тело, завернутое в саван. Осторожно положила Руфь-Майю на стол, долго укладывала руки и ноги под легкой тканью. Тень от мангового дерева протянулась через весь двор, и я поняла, что, наверное, уже полдень. Это меня удивило. Я осмотрела разные знакомые предметы: зеленый плод манго, лежавший в траве; свою руку; наш обеденный стол. Казалось, я вижу все впервые. Глядя на стол, я заставляла свой мозг осознать слова: «Это моя мертвая сестра». Но Руфь-Майя была завернута во столько слоев густой москитной сетки, что я почти не могла различить под ними очертания мертвого ребенка. Она напоминала скорее волнистое облако, которое вот-вот, сто́ит маме отпустить его, поднимется вверх сквозь кроны деревьев.

Нельсон сплетал пальмовые ветки для погребальной арки, чтобы, украсив ее цветами и листьями, установить над столом. Это походило на алтарь в церкви. Я подумала: наверное, мне следует помочь ему, но не знала как. Уже пришли несколько женщин из деревни. Первой появилась мама Мванза с дочерьми. За ней потянулись остальные. Войдя во двор, они вставали на колени и так приближались к столу. А ведь всем им уже доводилось терять детей, вдруг сообразила я. Наше теперешнее горе не больше, чем было у них тогда, оно не более реально, не более трагично. Никакой разницы. Женщины долго стояли на коленях вокруг стола, и я знала, что должна присоединиться к ним, но мне было необъяснимо страшно приблизиться к нему. Я находилась позади всех.

Неожиданно одна женщина вскрикнула так пронзительно, что у меня чуть не раскололся череп. Остальные сразу подхватили, и их высокие дрожащие голоса слились в одну общую погребальную песнь — билалу. Я чувствовала, как кровь бросилась во все узкие части моего тела: в запястья, горло, под коленки. Ада стояла рядом с побелевшим лицом и смотрела мне в лицо так, будто тонула. Мы слышали эту странную погребальную песнь и прежде, в те времена, когда из-за затяжных проливных дождей заболели и погибли много детей. Первый раз это позабавило нас, мы бросились к окнам посмотреть, что за красивые экзотические птицы издают столь странный клич. Теперь мы, конечно, уже не думали, что это птицы. С вибрирующих языков соседок будто слетали ножи, срезавшие плоть с наших костей и заставившие нас пасть ниц от жалости, любви и гнева. Мы все были срезаны одним ножом общей надежды, потому что, если есть что-то, чего каждый желает отчаяннее всего, так это чтобы младшие переживали старших.

В нашей семье последняя оказалась первой. Наверное, она осуществила то, к чему всегда стремилась. Я рухнула на колени, дрожа и всхлипывая, а потом зарыдала в голос. Обхватив себя руками за плечи, я вспоминала худенькие, острые лопатки Руфи-Майи под маленькой белой рубашечкой; муравьиного льва и «Мама, можно?», ее странную, искаженную тень, когда в последний раз качала ее на качелях, звук наших голосов, поднимающийся к небу сквозь ветви деревьев…

Когда завывания наконец прекратились, повисла тишина, ее нарушал лишь стрекот саранчи. Воздух был густым, набухшим сыростью и ощущался как мокрое шерстяное одеяло, которое ты никак не можешь с себя скинуть.

Мама начала выносить во двор мебель. Сначала стулья. Потом наши кровати и стол отца с выдвижной крышкой. Эти тяжелые вещи она вытаскивала сама, хотя я точно знала, что два месяца назад мама не могла их даже сдвинуть с места. Я продолжала смотреть без особого удивления, как она вынесла нашу одежду и книги. Затем кухонную утварь. Все это мама укладывала штабелями на стульях и столе. Женщины пристально наблюдали за ней, так же, как мы с сестрами, никто не шевелился. Вскоре мама остановилась и взглянула на нас. Она взяла хорошую сковородку, которую мы привезли из дому, и решительно вложила ее в руки маме Мванзе. Наши блузки и платья мама раздала ее детям. Они приняли их, как положено, обеими руками, поблагодарили и ушли. Мама Мванза поставила сковороду на голову, поскольку руки ей были нужны для хождения, и горестно повела свою семью с нашей похоронной церемонии. Другие женщины принялись трогать наши вещи. Робость сменилась оживленными разговорами, они начали рыться в сваленных в кучу вещах, беззастенчиво прикладывали нашу одежду к своим детям, внимательно разглядывали такие диковины, как щетка для волос и щипчики для ногтей, постукивали по эмалированным поверхностям кастрюль костяшками пальцев, проверяя их на прочность. Вскоре они разобрали все, что им было нужно, и ушли.

Однако дети вернулись, они не желали пропустить такое представление. Когда мы только приехали, дети будто материализовались из влажного воздуха и бамбуковых зарослей, пока не образовали молчаливый настороженный полукруг на краю нашего двора. Думаю, они так же, как мы, были потрясены тем, что кто-то из нашей семьи оказался смертным. Постепенно дети продвигались вперед, смыкая круг возле стола, и стояли очень долго, глядя на Руфь-Майю.

Мама вернулась в дом, откуда доносились странные звуки ее неустанного передвижения по пустым комнатам. Папа пребывал в прострации. Мы с сестрами стояли вместе с детьми, потому что они словно заключили в себя наше существование. По привычке мы опустились на колени и беззвучно произносили молитвы нашего детства: «Отче наш» и: «Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла, потому что Ты со мной»[104]. Я даже отдаленно не представляла и не верила, чтобы какой-то Пастырь вел меня через эту жуткую долину, но знакомые слова забивали рот, как вата, и по крайней мере утешение давала уверенность, что одна знакомая фраза обязательно последует за другой. Это был единственный для меня способ думать, будто я знаю, что делать.

Стоило мне перестать молиться, как стрекот саранчи становился невыносимым. Поэтому я не переставала. Рахиль молилась вместе со мной, а иногда конголезские дети тоже начинали молиться теми словами, какие были ведомы им. Я прочитала двадцать второй псалом, сто двадцатый, девяносто девятый, сто тридцать шестой, восемнадцатый, шестьдесят пятый, двадцать первую главу Откровения, первую Бытия, двадцать вторую от Луки, Первое послание к Коринфянам и, наконец, Евангелие от Иоанна 3:16: «Ибо так возлюбил Бог мир, что отдал Сына Своего Единородного, дабы всякий верующий в Него не погиб, но имел жизнь вечную».

День уже близился к вечеру, и больше молитв я вспомнить не могла. Я прислушалась к окружавшему меня миру, но все звуки стихли. Не подавала голоса ни одна птица. Мне стало страшно. Воздух казался наэлектризованным и опасным, но я не могла больше молиться и не могла начать делать что-то другое. Сложно было заставить себя пойти в дом, где находилась мама. Поэтому я, не двигаясь, стояла на коленях рядом с сестрами, у всех головы были низко опущены.

Вдруг небо зарычало и раскололось, острые холодные иголки дождя впились в наши руки, шеи, спины. Разразилась гроза, и с силой, соразмерной запредельной жажде земли и животных, нам на головы обрушился ливень. Он жестоко хлестал нас, отозвавшись наконец на долгие месяцы общих молитв. Дети кинулись срывать листья бегонии и делать из них зонты, но большинство просто остались на месте, подставив себя ливню. Молнии шипели и трещали вокруг, рокотали громы.

Наш отец, выйдя из дома и вытянув руки, смотрел в небо. Казалось, что он никак не может поверить в реальность дождя.

— Господь говорил с простыми людьми, собравшимися у колодца, — наконец произнес он своим прежним зычным тоном, не допускающим ни малейших сомнений. Ему приходилось кричать, чтобы быть услышанным поверх шума дождя. — «Иисус сказал: всякий, пьющий воду сию, возжаждет опять, а кто будет пить воду, которую Я дам ему, тот не будет жаждать вовек; но вода, которую Я дам ему, сделается в нем источником воды, текущей в жизнь вечную»[105].

Дети не обращали внимания на моего отца и его булькающий родник вечной жизни. Они были заворожены дождем. Стояли, подняв лица и руки к струям холодной воды, словно их кожа была маниоковым полем, жаждавшим влаги.

— «…кто жаждет, иди ко Мне и пей! — выкрикнул отец. — Кто верует в Меня, у того… из чрева потекут реки воды живой!»[106]

Он подошел к высокому мальчику, стоявшему рядом со мной, единокровному брату Паскаля. Я разговаривала с ним и знала, что его зовут Люсьен, хотя папе наверняка это не было известно. Тем не менее он протянул большую белую руку с широко растопыренными пальцами над его головой. Люсьен смотрел отцу прямо в лицо, будто ждал удара, но не дрогнул.

— «…я глас вопиющего в пустыне: исправьте путь Господу! — голосил мой отец. — …я крещу в воде; но стоит среди вас Некто, Которого вы не знаете… Вот Агнец Божий, Который берет на Себя грех мира»[107].

Папа медленно опустил руку и осторожно обхватил пальцами макушку головы Люсьена.

— Во имя Отца и Сына и Святого Духа крещу тебя, сын мой! Иди же к свету!

Люсьен не двинулся. Отец убрал руку и подождал — видимо, чтобы чудо крещения свершилось. Потом обратился к маленькой сестренке Люсьена, Бванге, которая испуганно вцепилась в руку брата. Их мать умерла во время эпидемии, и другая жена отца — мать Паскаля — взяла обоих детей к себе. На протяжении всего этого времени утрат и спасения Бванга оставалась самой преданной подругой Руфи-Майи по играм. Даже этого мой отец не знал. Я испытывала невыразимое отчаяние. Он ничего не знал о детях. В его сложенной куполом ладони маленькая лысая головка Бванги выглядела как перезрелый плод авокадо, который он собирался отбросить. Девочка стояла, не шевелясь, с широко открытыми глазами.

— Во имя Отца и Сына и Святого Духа, — повторил отец и отпустил ее.

— Ма-да, мо-но? — спросила Бванга.

Несколько других ребятишек вспомнили эту игру и эхом отозвались: «Ма-да, мо-но?» Все перевели взгляд с папы на лежавшую на столе Руфь-Майю, обернутую промокшим облаком сетки. Теперь они подхватили рефрен, снова и снова, громче и громче, как молитву, повторяя: «Мама, можно?» Хотя дети, конечно, понимали, что разрешение им дать некому, однако еще очень долго, под проливным дождем, тихо, монотонно вели свою литанию. Вода задерживалась у них на ресницах и стекала ручейками по лицам. Жалкие одежки, навязанные им иностранцами, облепляли тощие грудки и ноги, как вторая кожа, принимающая форму их тел. Пыль у нас на ногах стала кроваво-красной, а небо над головами — темным. Отец двигался по кругу, крестя детей по очереди и заклиная живое потомство Киланги идти к свету.

Книга пятая. Исход

…и вы с собою вынесите кости мои отсюда. И двинулись… и расположились станом… в конце пустыни… Не отлучался столп облачный днем и столп огненный ночью…

Исход 13:19–22

Орлеанна Прайс

Остров Сандерлинг, Джорджия

Я двигалась, и горе мое струилось за мной, как длинные волосы у пловчихи. Я знала: эта тяжесть никуда не делась, но так она меня не догоняла. Только когда я останавливалась, ее скользкая темная масса обволакивала мое лицо, сковывала руки, сдавливала горло, пока я не начинала тонуть. Поэтому я просто не останавливалась.

Субстанция горя — не нечто воображаемое. Она реальна, как веревка или отсутствие воздуха, или то и другое вместе, способное убить. Тело мое понимало, что безопасного места для меня не существует.

Материнское тело помнит своих детей — складочки мягкой плоти, покрытую пушком головку, в которую утыкаешься носом. Каждое дитя по-своему взывает к твоим телу и душе. Однако овладевает ими последнее. Я не рискну сказать, что других любила меньше, но первые трое были младенцами в одно и то же время, и материнство приводило меня в смятение. Близнецы родились, когда Рахиль еще училась ходить. Что было позднее, почти не помню: в последующие годы я с трудом продиралась через каждый день хватавшихся за меня маленьких ручек и губ, пока не падала в постель на несколько коротких часов, и мне снилось, будто меня съедают живьем маленькими кусочками. Я считала до ста, раскачиваясь, собирая в кулак свое терпение, чтобы, обиходив одну, перейти к другой. Один рот, сомкнувшийся вокруг ложки, означал два других, голосящих от голода; перья летали вокруг, и я металась, как птица-мать, обязанная набить утробы своего многочисленного выводка. Не чаяла дожить до того, когда каждая из трех станет хоть сколько-нибудь самостоятельной. Моим первым потомством были три вместе. Я вздыхала с облегчением, когда они по шажку начинали отходить от меня. Так всегда бывает с первенцами, независимо от того, какая ты мать — богатая, бедная, измученная до полусмерти или благостно довольная. С первым ребенком ты сама стараешься быть на высоте и делаешь все, чтобы эти маленькие ножки тоже не оступились. Исследуешь каждый участок тельца и с гордостью являешь свое творение миру.

Но последыш, дитя, над которым, словно белый флаг капитуляции, особый аромат вьется всю твою жизнь, уже лишенную новых ожиданий, — это совершенно особая любовь. Эту дочурку ты часами держишь на руках уже после того, как она заснула, потому что боишься: если положишь ее в колыбель, вдруг она проснется кем-то другим и улетит? И ты продолжаешь качать дочь, сидя у окна, впитывая свет ее кожи, вдыхая выдыхаемые ею сны. Твое сердце покоится под двойными полумесяцами сомкнутых ресниц, лежащих на щечках. Ее ты не хочешь, не можешь оторвать от себя.

Дитя мое, кровь моя, моя чистая правда: «…не вынуждай меня оставить тебя; но куда ты пойдешь, туда и я пойду, и где ты жить будешь, там и я буду жить… и где ты умрешь, там и я умру и погребена буду»[108].

Скорее безотчетно, чем осознанно, я осталась жива. Старалась убежать от горя. Не дух, а лишь тело гнало меня от одного места к другому. Я видела свои руки, слышала, как мой голос отдает распоряжения. Избегала углов и неподвижности. Когда приходилось останавливаться, чтобы перевести дыхание, замирала посреди комнаты или двора. Деревья ревели и плясали, словно горели под проливным дождем, и подгоняли меня: двигайся, двигайся. Вынеся из дому стол, на который положили мою девочку, я не видела смысла ни в чем ином, кроме как вынести и все остальное. Какой избыток вещей для одной семьи, и как это все теперь бессмысленно. Я выносила много тканей, дерева и металла, складывала это без разбора и удивлялась, что прежде радовалась всему этому. Мне нужны были чистое пространство и свет, чтобы помнить смех моей малышки. А вещи загромождали мне дорогу. Какое облегчение раздать все это женщинам, которые могли унести мое бремя. От трудолюбивых усилий у меня кружилась голова: мои платья станут занавесками, а занавески — платьями. Мои кухонные полотенца — подгузниками. Пустые консервные банки превратятся в масляные лампы, игрушки, может, в сошники — кто знает? Мой домашний скарб пройдет через огромный пищеварительный тракт Киланги и преобразится в нечто доселе невиданное. Когда я все раздала, деревья развернули языки своего пламени и вспыхнули в знак одобрения.

Движение стало моей единственной целью. Когда двигать было больше нечего, кроме себя самой, я отправилась в конец деревни и шагала, не останавливаясь, в сопровождении ребятишек, следовавших за мной. Мне не оставалось ничего, кроме как уйти — сала мботе! И я шла, пешком, слава Богу, ноги загадочным образом еще носили меня.

Просто и ясно: это было началом нашего исхода. Я должна была двигаться непрерывно. Не то чтобы я решила оставить мужа. Видит Бог, мне нужно было давно это сделать, но я не знала как. Таким женщинам, как я, кажется, что это не их дело: начинать и завершать что-то по собственной воле. Ни предложение руки и сердца, ни покорение вершины, ни первый выстрел, ни последний, ни Аппоматтокский договор[109], ни нож в сердце. Пусть мужчины начинают и заканчивают подобные истории. Мне ведома лишь средняя часть пути, на котором мы проживаем наши жизни. Мы присвистываем, глядя, как горит Рим, или скребем пол — в зависимости от обстоятельств. И не смейте считать, будто судьба женщины, продолжающей жить, позорна. Если однажды комитет мужчин решит умертвить неоперившееся Конго, как вы полагаете, что будет делать мама Мванза? Думаете, на следующий день для нее что-нибудь изменится? Разумеется, нет. И кто она в таком случае, дура или спинной хребет истории? Когда рушится здание правительства, под обломками оказываются те, кто жил под его крышей. А такие, как мама Мванза, понятия не имели даже о том, что такое здание существовало. Независимость — трудное иностранное слово. Чтобы противостоять оккупации — будь то нация или просто женщина, — нужно понимать язык своего врага. Завоевание, освобождение, демократия, развод — это слова, которые не означают ничего, если у тебя голодные дети и нечем тело прикрыть, а на улице собирается дождь.

Может, ты до сих пор не поняла, почему я так долго терпела. Я почти закончила свою историю, однако чувствую, что твои круглые глазки смотрят на меня сверху. Интересно, как бы ты назвала мой грех: соучастие? лояльность? отупение? Ты вообще видишь разницу? Или мой грех — в отсутствии достоинства или воли к действию? Я знала, что Рим горит, но у меня было достаточно воды, чтобы вымыть пол, поэтому я делала, что могла. Мои таланты отличаются от способностей тех современных женщин, которые расстаются с мужьями и сами прокладывают себе путь, и достоинства мои, вероятно, никому не видны. Но посмотри на старых женщин и не забывай, что мы — другая страна. Мы выходили замуж с простой надеждой: иметь еду в достатке и детей, которые нас переживут. Задачей моей жизни было расти там, где посажена, и делать добро там, где предназначила мне жизнь. Дружеское общение и редкие радости доставались мне нечаянно, в основном в те короткие моменты-вспышки, когда я находилась вдали от мужа и детей. Поцелуй зари телесного цвета, когда вешала выстиранное белье, птичка цвета индиго, выпорхнувшая из травы. Окапи на берегу реки. Мне не приходило в голову уйти от Натана потому, что я с ним несчастлива, так же, как папе Мванзе — бросить свою искалеченную жену, хотя здоровая женщина вырастила бы больше маниока и, может, сохранила бы в живых больше его детей. Натан был чем-то, что с нами уже случилось, таким же губительным, как горящая крыша, рухнувшая на семью мамы Мванзы. Хотя наша судьба и оказалась покрыта адскими серными рубцами, мы должны были идти уготованным нам путем. И я шла, а Натан стоял на месте.

Но такие, как он, всегда в конце проигрывают. Я это знаю, а теперь еще знаю и почему. Идет ли речь о жене или о народе, они захватывают, завладевают и совершают одну и ту же ошибку: стоят неподвижно, а жизнь течет где-то внизу, под ними. Фараон умер, рассказывается в Исходе, «и стенали сыны Израилевы от работы». Гремели цепи, текли реки, животные разбегались в испуге, леса пробуждались и разрастались, младенцы с первым криком выходили из утроб, новые побеги вытягивали шеи и тянулись к свету. Даже язык не остается неизменным. Территории переходят из рук в руки. А они все ставят на данный момент, позируют фотографам, укрепляя флаг, отливают себя в бронзе. Вашингтон, переправляющийся через Делавэр. Захват Окинавы. Им до смерти хочется остаться, не двигаться.

Но это невозможно. Прежде чем древко флага начинает облезать и трескаться, земля под ним вздыбливается и скользит вперед, к своему новому пункту назначения. На ее спине могут остаться следы ботинок, но эти следы — уже собственность земли. Что помнит Окинава о своем падении? Японии запретили производить средства ведения войны — она научилась делать автомобили и завоевала мир. Все движется вперед. Великий Делавэр продолжает нести воды, между тем как от мистера Вашингтона не осталось даже того, что называют компостом. Река Конго, обладая другим темпераментом, поглотила большинство своих завоевателей. В Конго вырубленные джунгли быстро превращаются в цветочное поле, а шрамы оказываются декоративным орнаментом на лице. Называй это угнетением, соучастием, ступором — неважно. Африка присвоила музыку завоевателей и переделала ее в собственную, новую песню.

Если ты — глаза, глядящие из листвы деревьев на то, как мы уходим из Киланги, какое суждение ты нам вынесешь? Видит Бог, даже сейчас, через тридцать лет, я отчаянно хочу получить твое прощение. Но ты — это кто? Маленький погребальный холмик посредине огорода Натана, который давно зарос лианами и цветами на радость насекомым и детям? Это теперь ты? Или ты, как прежде, моя плоть и кровь, мой последыш? Или ты — плоть Африки? Как можно это различить, когда две реки слились в одну? Попробуй вообразить то, чего никогда не было: нашу семью без Африки или Африку без нас. Посмотри, что сталось с твоими сестрами. Каждая выбрала собственный, отличный от других путь проживания нашей истории. Кто-то его находит. Многие люди — нет. Но кто из нас без греха? Не думаю, что мне дано решать, куда кидать камни, я лишь продолжаю оплакивать свои утраты, стараясь нести следы подошв на спине с тем же достоинством, с каким Конго несет свои.

Мой маленький звереныш, мои глаза, мое любимое украденное яйцо. Послушай. Жить — значит быть отмеченным. Жить — значит меняться, обретать слова для повествования своей истории, и это единственное празднество, какое дано нам, смертным. В полнейшей тишине, честно говоря, я нашла только скорбь.

Что мы унесли с собой

Лия Прайс

Булунгу, конец сезона дождей, 1961

Мы взяли с собой лишь то, что могли унести на себе. Мама ни разу не оглянулась. Не знаю, что бы с нами было, если бы не дочери мамы Мванзы, которые догнали нас с апельсинами и оплетенной бутылью воды. Они понимали, что мы будем изнывать от жажды, даже притом что дождь колотил по нашим плечам и спинам, пробираясь холодом через кожу, и не хотели этого допустить. То ли такого дождя прежде не было, то ли мы забыли. Уже через несколько часов после того, как разразилась гроза, иссохшая дорога, тянувшаяся через нашу деревню, превратилась в стремительный поток грязи, кроваво-красный, пульсирующий, как артерия. О том, чтобы идти по нему, не могло быть и речи, да и на травяной обочине мы едва удерживались на ногах. Еще вчера мы последний зуб отдали бы за хороший дождь, а теперь возмущались, досадуя на этот потоп. Если бы у нас была лодка, мы смогли бы доплыть по волнам до самого Леопольдвиля. Вот вам Конго: либо голод, либо потоп. Дождь не прекращался на протяжении всего нашего пути.

К концу дня, продолжая устало тащиться вперед, мы заметили впереди светившееся сквозь пелену дождя яркое соцветие красок. Я разглядела огромное розовое скопление звезд на широкой попе мамы Боанды. Это мама Боанда, мама Ло и несколько других женщин сгрудились у дороги под гигантскими листьями бегонии, чтобы переждать яростный ливень. Они жестами поманили нас к себе, и мы, одуревшие от дождя, присоединились к ним. Трудно поверить, что вода на земле может быть такой непреклонной. Я выставила ладонь из-под укрытия и смотрела, как она исчезает в моей руке. Ровный непрерывный шум, стоявший в голове, сбивал нас в группу под маленьким укрытием из листьев. Вдыхая арахисово-маниоковый аромат «мам», я витала мыслями где-то далеко. С торчащих вверх кончиков волос мамы Боанды, как из крохотных протекающих шлангов, капала вода.

Когда потоп уменьшился до просто ливня, мы вместе продолжили путь. Женщины на головах несли в Булунгу обернутые листьями тюки с маниоком и чем-то еще — еду для мужей, как они объяснили. Там должен был состояться многолюдный политический митинг. Мама Ло прихватила и пальмовое масло на продажу. У нее на голове покачивалась огромная прямоугольная жестяная канистра, не мешавшая ей, однако, болтать со мной. Судя по всему, это не доставляло ей никаких неудобств, поэтому я тоже попробовала поставить на голову пластмассовую бутыль с водой. К удивлению, я обнаружила, что могу нести ее на голове, если придерживать одной рукой. В Конго я не уставала постоянно изумляться — чего только не носили местные женщины на головах, — но никогда не пробовала делать это сама. Неожиданное открытие: оказывается, я могу носить вещи так же, как здешние женщины! А через несколько миль пути я вообще перестала ощущать тяжесть у себя на голове.

В отсутствие мужчин все вели себя раскованно. И это было заразительно. Мы смеялись над тем, как утопаем в грязи неподобающим для приличных дам образом. Женщины запевали свои песни-переклички: вопрос — ответ. Если я узнавала мотив, то присоединялась к ним. Миссия отца была успешной по крайней мере в одном отношении: конголезцы полюбили нашу музыку. Они творили чудеса с «Воинами Христа» на собственном языке. Даже самая печальная христианская песнь «Никто не знает бед моих» звучала у них живо и оптимистично, в такт шагам: «Нани озе мпаси зазо! Нани озе мпаси!» Бед мы натерпелись свыше всякой меры, но сейчас, когда брели под проливным дождем, стекавшим с кончиков наших волос, создавалось ощущение, будто все вместе отправляемся туда, где нас ждет большое приключение. Горе нашей собственной семьи, семьи Прайсов, словно осталось в далеком прошлом, о котором нам больше не надо думать. Только один раз я поймала себя на том, что озираюсь в поисках Руфи-Майи, чтобы убедиться, что ей тепло и не нужно надеть на нее сверху еще и мою рубашку. И сразу с удивлением вспомнила: Руфи-Майи больше нет! Это было очень просто: мы идем по дороге, а ее с нами нет.

Мысли мои бродили по широкому кругу, пока не натолкнулись на Анатоля. Меня одолевали некие особые мысли, которыми очень хотелось поделиться именно с ним. Например, что пасть зеленой мамбы внутри небесно-голубая. И мы рассы́пали по полу золу, чтобы, как Даниил, найти на ней следы, которые в нашем случае оказались шестипалыми, — об этом я никому не рассказывала. Анатолю, так же, как и нам, было теперь небезопасно оставаться в Киланге. А может, и никому не было там безопасно теперь, когда многое перевернулось с ног на голову. С какой целью собирался митинг в Булунгу? Кем был тот таинственный человек, кого Ада видела в хибаре Аксельрута, когда тот высмеивал приказы президента Эйзенхауэра? Неужели они действительно задумали убить Лумумбу? Идя по лесу, мы слышали ружейные выстрелы где-то вдали, но никто из женщин не проронил об этом ни слова, поэтому мы тоже молчали.

Дорога тянулась вдоль реки Куилу, вверх по ее течению. За год, проведенный в Киланге, я привыкла считать, что цивилизация находится к югу от нас, поскольку именно туда плыли лодки, направлявшиеся в Баннингвиль. Но, пешком покидая деревню, мама расспросила соседей, какая дорога ведет в Леопольдвиль, и они ответили, что нужно двигаться вверх по течению. За два дня мы дойдем до Булунгу. Там тропа вольется в большую дорогу, ведущую по суше на запад, к столице. Соседки добавили, что по ней ездят грузовики и, наверное, кто-нибудь нас подвезет. Мама поинтересовалась у женщин, ходили ли они когда-нибудь по дороге в Леопольдвиль. Женщины переглянулись, удивившись такому странному вопросу. Нет. Им нет нужды ходить туда. Но они не сомневались, что путешествие доставит нам удовольствие.

На самом деле в обуви, набитой грязью, и одежде, превратившейся в слизь, никакого удовольствия не было. Москиты, впавшие в спячку во время засухи, теперь вылупились и взлетали с лесного настила такими плотными тучами, что забивали нам рты и носы. Я научилась втягивать губы и медленно вдыхать сквозь зубы, чтобы не задохнуться от них. Покрыв наши руки и лица красными рубцами, они забирались под рукава и жалили подмышки. Мы постоянно чесались. И как бы мы ни разгоняли москитов, с земли, словно столбы дыма, их поднималось еще больше, они постоянно летели впереди нас, внушая ужас. Так, шаг за шагом, мы продвинулись за один день дальше, чем могли бы представить.

Вскоре после наступления темноты мы пришли в маленькую деревню, называвшуюся Киала. Мама Боанда пригласила нас в дом, где жили ее родители с двумя незамужними дочерьми, выглядевшими лет на двадцать старше мамы Боанды. Мы так и не поняли, доводились ли они ей сестрами, тетками или кем-то еще. Но какое это было счастье войти в дом и спрятаться от дождя! Мы чувствовали себя, наверное, счастливее, чем коровы, спасшиеся от бойни. Рассевшись на корточках вокруг огромного семейного котла, руками ели фуфу и зелень нсаки. Старенькие родители мамы Боанды были похожи друг на друга — оба маленькие, лысые и совершенно беззубые. Отец безразлично смотрел в дверной проем, но мама проявляла неподдельный интерес к бесконечной истории, которую рассказывала мама Боанда, и серьезно кивала. Разговор, как мы догадались, шел о нас, поскольку в нем много раз проскальзывали слова «ньока» — змея — и Иисус. Когда мама Боанда закончила свой рассказ, старушка долго изучала мою мать, заматывая и перематывая свою выцветшую голубую кангу вокруг плоской груди. Вскоре она вздохнула и вышла под дождь, а потом вернулась со сваренным вкрутую яйцом. Она вручила его нашей маме и жестом пригласила нас съесть его. Мама очистила яйцо и разделила, крошки аккуратно собрала в ладонь и отправила в рот; остальные внимательно наблюдали за нами, словно ожидая немедленного результата. Я понятия не имела, было ли это бесценное яйцо особым средством облегчения горя или они просто считали, что нам необходим белок для поддержания сил в трудном путешествии.

Мы дрожали от изнеможения. Дождь и грязь каждую милю пути превращали в десять. Увечную сторону тела Ады сводили судороги, Рахиль, казалось, пребывала в трансе. Старая женщина, обращаясь к дочери, вслух выразила озабоченность тем, что гости могут умереть в ее доме, а это считалось плохим предзнаменованием. Однако она нас не выгнала, и мы были ей благодарны за это. Медленными привычными движениями костлявых рук старуха набрала щепок из сложенной у входа кучи и начала разводить огонь прямо внутри дома, чтобы согреть нас. От дыма стало тяжело дышать, зато он давал передышку от москитов. Мы завернулись в несколько канг, выданных нам в качестве одеял, и устроились на ночлег на полу, между незнакомцами.

Ночь была непроглядно-черной. Я лежала и слушала, как дождь молотит по соломенной крыше и тихо капает, просачиваясь внутрь, и вдруг вспомнила о папе. «Если покрыл крышу соломой, незачем выходить из дома под дождь». Отца с нами больше не было. Ни его, ни Руфи-Майи, вот так просто. Голова у меня раскалывалась от боли, когда я пыталась осмыслить свое новое положение. Я больше никогда не увижу маленькую сестренку, в этом я уже отдавала себе отчет. Но я еще не осознала потерю отца. Всю жизнь я ходила за ним по пятам, а теперь тело мое само собой, без предупреждения, двинулось в строй за мамой, женщиной, чей профиль сверкал, как соль, когда она стояла на коленях вместе с другими женщинами, собравшимися вокруг костра, и чьи бледно-голубые глаза были устремлены вдаль, куда отец не мог за ней последовать. Папа не оставил бы свой пост, чтобы пойти с нами. Он не был способен ни на какое действие, которое могло бы быть расценено его Богом как трусость. А ни один человек на земле не носил в сердце Бога, более бдительного и сурового в отношении человеческих слабостей, чем папин.

Из оглушающего дождя слова вливались мне в уши, произносимые особым, безмятежным голосом Анатоля: «…не нужно выходить из дома, когда идет дождь». Гнев деревни Анатоль выразил в одном простом предложении, но оно могло пригвоздить к земле и волевого человека. Удивительно, как по-разному отвердели мои мама и папа, когда превратились в камень.

Отца я представляла все еще стоявшим в нашем дворе под проливным дождем и крестившим бесконечный круг детей, которые выскальзывают оттуда и возвращаются в него с новыми лицами, нуждающимися в благословении. Я никогда не понимала масштаба миссии моего отца в мире. Масштаба или ее жуткой нелепости. Я то погружалась в странный сон, то выныривала из него: мне снилось нечто невероятно тяжелое, что я должна была отодвинуть, чтобы освободиться. Гора крутых яиц, превращающихся в детей, как только я касалась их рукой, детей с темными глазами, которые просили у меня горсточку сухого молока и что-нибудь из одежды. Но мы вам ничего не привезли, отвечала я, и на сердце, как свинцовая крышка, ложилась тяжесть, поскольку независимо от того, было это правдой или ложью, слова казались ужасными и неправильными. Каждый раз, задремывая, я снова и снова погружалась в промозглый лихорадочный дух и темно-синюю безнадежность этого страшного сна. В конце концов с содроганием скинула его с себя и лежала с открытыми глазами, обернув плечи тонкой хлопчатобумажной тряпкой, пропахшей по́том и табаком. Лишенная собеседника, я прислушивалась к барабанному бою дождя. Теперь мне не за кем ходить по пятам. Как я сумею выйти отсюда за мамой и убежать от того, что мы сделали?

Но после того, что мы совершили, как я могла остаться?

Мы не добрались до Булунгу на второй день, а когда пришли туда на третий, у всех была лихорадка. Наши организмы не устояли против сверхмощной атаки москитов. Предыдущие месяцы я воображала малярию как тайного, невидимого врага, но сейчас, когда напал на меня, он был таким же реальным, как все остальное. Я ощущала яд, текущий по моим жилам, как густой отравленный мед. Мне он представлялся желтым. Поначалу я пребывала в ужасе, трясясь от озноба и впадая в панику, когда казалось, будто сердце тонет в приливе яда, поднимающемся у меня в груди. Но если бы даже я и смогла выразить свой ужас словами, услышать их было некому. Оглушительный шум дождя вытеснил остальные звуки из наших ушей. Вперед, вперед шагали мы сквозь усталость далеко-далеко за ее пределы. Вскоре меня охватило странное безразличие. Попеременно то дрожа от холода, то изнывая от горячки, я представляла празднество этих медового цвета паразитов на моих золотистых внутренних органах. Когда лицо у меня становилось огненным, как печка, я грела об него заледеневшие пальцы. Касаясь моих рук, дождь превращался в лед. Вокруг деревьев образовались розоватые ореолы, успокаивающе действовавшие на глаза. Одну мою туфлю засосало в грязь, но мне было безразлично. Потом я потеряла и другую. У меня начали подкашиваться ноги. В какой-то момент я, не в силах больше сопротивляться, легла в ложбинку под деревом и сказала, чтобы мама и остальные шли дальше без меня.

Не помню, как мы добрались до Булунгу. Мне объяснили, что на соломенном тюфяке меня донесли повстречавшиеся нам мужчины из лагеря, где они в сухой сезон выжигали уголь. Я обязана им жизнью, жаль, что я не помню ни их лиц, ни голосов, ни даже ритма шагов. Меня тревожит мысль, что я могла неподобающе вести себя по отношению к ним, выкрикивая какие-нибудь оскорбления, как порой делала Руфь-Майя во время приступов малярии. Наверное, я этого никогда не узнаю.

Булунгу была в возбуждении, которое охватывало меня постепенно. Я полагала, что оно связано с нашим прибытием. То, что мы были неподходящим поводом для торжества, мне в голову не приходило, поскольку вокруг было столько невероятного: например, мужчины, бившие в барабаны и танцевавшие с коронами из пальмовых листьев, словно выросшими у них на головах. Женщины с радужными перьями в волосах, извивающиеся в танце, пригнувшись к земле. Самолет Ибена Аксельрута в венцах пламени вокруг крыльев, когда он приземлился на поле розовой травы. Позднее, в затемненном прибежище чьего-то дома, где нас приютили, я наблюдала за диковинным преображением человека по имени Аксельрут. Когда он сидел на стуле у окна лицом к моей маме, из его гладко зачесанных волос пробивались блестящие рога андервудовского дьявола. А на перекладинах спинки стула, как живая бархатная змея, тайно извивался хвост. Я не могла глаз отвести от его зловещих движений. Разговаривая, мужчина придерживал хвост левой рукой, стараясь успокоить его. Речь шла о Рахили. Профиль мамы на фоне окна превратился в соляной кристалл, отражающий свет.

Люди входили и выходили, проникая сквозь темноту, в которой я лежала под соломенной крышей своего убежища, сотканного из снов и дождя. Я даже видела около ложа дедушку Уортона, терпеливо ожидавшего моего очередного хода. Понимала, что мы играем в шахматы, но с чувством вины сознавала, что не могу следить за партией. Дедушка самым бесцеремонным образом сообщил мне, что мы оба умерли.

Папа пришел только однажды, вокруг его бровей и языка вихрились языки синего пламени. «Много скорбей у праведного, и от всех их избавит его Господь», — тонкая голубая ленточка слов поднималась прямо с его губ и змеилась в воздухе. Там, где соприкасалась с соломенной крышей, она превращалась в цепочку муравьев. С утра до вечера я наблюдала, как они выползают через отверстие в пике остроконечной соломенной крыши, унося на свет свои маленькие поклажи.

Ничто здесь меня не удивляло. И меньше всего — присутствие Анатоля Нгембы. Появившись утром, он день за днем подносил к моим губам жестяную кружку с дымящимся горьким чаем, повторяя мое имя: «Беене-Беене». Правдивая, как правда. За шестнадцать лет своей жизни я редко считала, что заслуживаю от Бога чего-нибудь большего, чем сокрушенное брюзжание. Но тут, в своем укрытии от всего, я качаюсь на волнах прощения, и сопротивляться этому бессмысленно. У меня нет нужной энергии для самосовершенствования. Если Анатоль может укутать мои ничтожные грехи в одеяло и называть меня само́й добротой, почему бы мне ему не верить?

Вот и все, что я могу предложить в качестве объяснения нашего удивительного романа. Очнувшись от месячного сна, я обнаружила, что дорога моей жизни сильно сузилась, и почувствовала, как устремляюсь по ней, словно поток густой красной грязи. Верю, что я очень счастливая.

Не помню, сколько недель мы провели здесь, перед тем как мама ушла, и сколько их миновало после этого. Мне повезло, что для меня нашлось пристанище; эта лачуга принадлежит родственникам Анатоля, тут жил его отец, но он уже умер. Анатоль покинул Килангу вскоре после нас и теперь проводит много времени в окрестных деревнях, беседуя с людьми и организуя нечто значительное. По-моему, количество его друзей в Булунгу неисчислимо, ресурсы неисчерпаемы, и я могу оставаться здесь столько, сколько нужно. Но мама — нет. Она едва удерживает себя на месте.

Ее отъезд сохранился в моей памяти как мокрое солнечное утро. Дождь заканчивался, и Анатоль решил, что мне уже можно на несколько часов выйти из своего противомоскитного шатра. Мы собирались проводить маму до Куенге и там попрощаться. Рахиль уже улетела со своим дьяволом-спасителем, а я была прикована к Булунгу, поскольку организм мой был еще настолько пропитан ядом, что не выдержал бы новых москитных укусов. Но мама и Ада уезжали. Какой-то коммерсант прибыл из Леопольдвиля на пикапе в сезон дождей, что само по себе было чудом, которым никак нельзя пренебречь. Он собирался обратно в город с грузом бананов и яростно отгонял палкой конголезских женщин, пытавшихся влезть в его перегруженную машину. Но, вероятно, осмотрев маму с головы до ног и избегая жесткого взгляда ее голубых глаз, коммерсант решил, что для белой женщины место в его грузовичке найдется. В огромной куче зеленых бананов он устроил гнездо для мамы и одной из ее дочерей. Я думала, что увечье Ады и мамино отчаяние пробудили в нем сочувствие, поскольку тогда еще не знала о слухах, будто назначены крупные вознаграждения за благополучную доставку белых женщин в посольство в Леопольдвиле.

Пикап был оранжевым. Это я помню. Мы с Анатолем добрались с ними до реки, чтобы там попрощаться. Я смутно слышала, как Анатоль обещал маме позаботиться обо мне и отправить меня домой, когда я буду в состоянии ехать. Казалось, он говорил о ком-то другом, так же как человек с рогами улетел отсюда не с Рахилью, а с кем-то еще. Пока мы опасно подпрыгивали на горе́ бананов, я не сводила глаз с мамы и Ады, стараясь сохранить в памяти то, что осталось от моей семьи.

Прибыв на раскисший берег Куенге, мы сразу столкнулись с проблемой. Старый безбортовой паром был на ходу еще накануне, утверждал коммерсант, однако теперь вяло покачивался у противоположного берега, несмотря на свист и размахивание руками с нашей стороны. Двое рыбаков, проплывавших мимо в выдолбленном из дерева каноэ, сообщили, что паром застрял из-за отсутствия электричества. Это было похоже на правду. Во всяком случае, двигаться он не мог. Был поднят капот нашего пикапа и извлечен аккумулятор, который рыбаки должны были доставить на паром — за деньги, разумеется. Коммерсант заплатил, бормоча проклятия, слишком крепкие, пожалуй, для раннего утра, — наверняка предвидел, что это лишь первая неприятность на весьма долгом пути. (Или третья, если считать маму и Аду первыми двумя.) Нам объяснили, что паромщик как-нибудь приспособит аккумулятор, чтобы завести мотор, и переплывет на наш берег. Потом мы затолкаем пикап на паром, а аккумулятор переставят обратно в машину, когда паром снова достигнет противоположного берега.

Однако сразу возникла новая проблема. Огромный допотопный аккумулятор был слишком велик для крохотного каноэ. После долгих дискуссий рыбаки нашли выход: две широкие доски уложили поперек лодки, чтобы можно было поместить аккумулятор на один ее конец, а на другой — противовес. Поскольку больших камней поблизости не нашлось, рыбаки посмотрели на меня и Аду и решили, что одна из нас послужит балластом, но побоялись, что Ада из-за своего увечья не сумеет удержаться на борту, а если упадет в реку, то бесценный аккумулятор тоже пропадет. Мама, глядя прямо перед собой, согласилась, что я — надежнее. Никто даже не упомянул о том, что у меня от малярии кружится голова. Анатоль хранил молчание из уважения к нашей семье. У нас уже было столько потерь, кто он такой, чтобы указывать нам, можно ли рисковать тем, что осталось?

Я вступила на каноэ. По вони от реки и бревнам, прибитым к берегу, можно было понять, что уровень воды по сравнению с сезоном дождей снизился. Я удивилась, сколько, оказывается, знаю теперь о конголезских реках, и вспомнила вечное мамино предостережение, когда мы садились в лодку: если она перевернется, держитесь за нее изо всех сил! Но конголезские пиро́ги сделаны из такой плотной древесины, что, перевернувшись, камнем идут ко дну. Эти мысли мелькали у меня в голове, пока рыбаки энергично гребли через бурную Куенге. Я вцепилась в грубо отесанную доску, простиравшуюся далеко за пределы лодки над водой, и старалась исполнять обязанности противовеса. По-моему, даже ни разу не выдохнула, пока мы не переплыли на противоположный берег.

Этот эпизод представлялся мне до невероятности странным. Когда позднее я рассказала о своих ощущениях Анатолю, он посмеялся над тем, что назвал реконструированной историей. Он утверждал, что я по собственной воле сидела внутри каноэ у одного его борта, потому что вес аккумулятора из-за необычайной формы опасно кренил лодку на другой бок. Тем не менее то приключение возвращается ко мне во сне именно так, как я описала, со всеми визуальными образами и запахами, которые я последовательно видела и ощущала, балансируя над водой. Мне трудно представить, что все это было как-то по-иному. Хотя и не отрицаю, что сознание у меня было затуманенным. Смутно помню, как махала рукой удалявшимся в облаке дизельного выхлопа и москитов маме и сестре, начинавшим свой медленный, неотвратимый исход из Конго. Как бы мне хотелось лучше помнить их лица, особенно Ады! Считает ли она, что я помогла спасти ее? Или это было просто дальнейшее разделение судеб, которое уже завело нас так далеко, в место, где наши дороги разошлись окончательно?

Я восполняю эту утрату, вспоминая все, что могу, об Анатоле в последовавшие за их отъездом дни. Вкус травяных отваров, которые он готовил, чтобы лечить меня; тепло его руки на моей щеке. Узоры света, прошивавшего соломенную крышу, когда утро проникало в темноту, где мы спали: я — у одной стены, он — у противоположной. Это было содружество сирот. Я ощущала это весьма остро, как организм чувствует критический недостаток белка, и меня приводило в отчаяние пространство земляного пола между Анатолем и мною. Я мысленно умоляла его: ближе, ближе, дюйм за дюймом, сжимала его руки, когда он подносил мне чашку. Горечь хинина и сладость поцелуя — эти два вкуса идеально сочетались на моем мягком нёбе. Прежде я не любила мужчину, физически, однако достаточно начиталась и про Джейн Эйр, и про Бренду Старр[110], чтобы знать, как сильна первая любовь. Но когда она пришла ко мне, я была одурманена экзотической малярийной горячкой, и моя первая любовь оказалась всепоглощающей. Как я теперь смогу полюбить кого-нибудь, кроме Анатоля? От чьего еще прикосновения к моей руке она будет светиться всеми красками северного сияния? От чьего взгляда мозг мой с мелодичным звоном пронзят ледяные иголочки? Что еще, кроме этой лихорадки, обратит крик моего отца-призрака: «Распутница!» в колечко голубого дыма, уплывающего через маленькое светящееся отверстие в соломенной крыше? Анатоль выгнал из моей крови медовую боль малярии и вечное чувство вины. Встряхнул меня так, что я рассыпалась на части, и собрал заново; благодаря Анатолю я не была выкинута из жизни, а нашла в ней свой путь.

Любовь меняет все. Я никогда не представляла, что так будет. Вознагражденная любовь, я бы сказала, потому что я отчаянно любила папу всю свою жизнь, но это ничего в ней не меняло. Сейчас же изменилось все вокруг, огненные деревья[111] очнулись от долгого сухого сна и превратились в стены алых цветов. Анатоль двигается сквозь пятнистую тень где-то на краю моего зрения в шелковистой шкуре пантеры. Как мне хочется ощутить эту шкуру у себя на шее. Я жажду этого с нетерпением хищника, забывая о времени. Когда он уходит на одну-две ночи, жажда моя неутолима. Когда возвращается, я выпиваю каждый его поцелуй до самого дна и все равно чувствую, что рот мой пересох, как безводная пещера.

Не Анатоль взял меня, я его выбрала. Однажды, давным-давно, он запретил мне говорить, что я люблю его. Я придумала собственные способы сказать ему, чего я жажду и что могу дать сама. Я сжимала его руки и не отпускала их. И Анатоль оставался со мной, взращивая меня, как малое наследие земли, где находится его будущее.

Теперь мы спим вместе, под одной москитной сеткой, целомудренно. Я не стесняюсь говорить ему, что хочу большего, но Анатоль смеется, трется костяшками пальцев о мои волосы и шутливо выталкивает меня из постели. Повторяет, чтобы я взяла лук и поохотилась на бушбока, если мне так уж хочется что-нибудь подстрелить. Слово «бандика», убить стрелой, имеет и другое значение. Он считает, что сейчас неподходящее время, чтобы я стала его женой в том смысле, какой вкладывают в это конголезцы. Анатоль терпеливый земледелец. Напоминает мне, что в нашей ситуации нет ничего необычного, он знает многих мужчин, которые берут в дом даже десятилетних невест. В свои шестнадцать я, по меркам многих людей, уже опытная девица, и по всем меркам — преданная. Лихорадка исчезла из моих костей, и языки пламени больше не пляшут в воздухе у меня перед глазами, однако Анатоль по-прежнему приходит ко мне по ночам в шкуре пантеры.

Я достаточно окрепла, чтобы путешествовать. На самом деле уже давно, но мне хорошо здесь, в Бунгулу, с друзьями Анатоля, и нам тяжело говорить о том, что будет дальше. И все же сегодня вечером он наконец вынужден задать этот вопрос. По дороге к реке Анатоль держал меня за руку, что удивительно, ведь обычно он не позволяет себе демонстрировать свою привязанность на людях. Вообще-то людей там было не много — лишь рыбаки, чинившие сети на противоположном берегу. Мы остановились, наблюдая за ними и за тем, как закатное солнце раскрашивало реку широкими розовыми и оранжевыми мазками. Островки водяных гиацинтов проплывали мимо нас в сонном течении. Я думала о том, что никогда еще не была более умиротворена и не видела подобной красоты. И в этот момент Анатоль произнес:

— Беене, теперь ты здорова и можешь уехать. Я обещал твоей матери помочь тебе благополучно добраться до дома.

Сердце у меня замерло.

— А где, с ее точки зрения, мой дом?

— Там, где ты чувствуешь себя счастливее всего.

— И куда ты хочешь, чтобы я уехала?

— Туда, где будешь счастлива, — повторил он, и я сказала ему, где находится это место. Мне это не составило труда, потому что я долго и напряженно размышляла об этом и решила: если Анатоль готов терпеть меня такой, какая есть, то я не хочу уезжать, всем привычным удобствам предпочитаю жизнь с ним.

По меркам любой культуры это было необычное предложение. Стоя на берегу Куенге, мы перебирали все то, что придется бросить. Это было важно, ведь, от чего бы ни пришлось отказаться мне, он терял гораздо больше: возможность иметь несколько жен, например. И это только для начала. Я до сих пор думаю, что друзья Анатоля сомневаются в здравости его ума. Моя белая кожа могла здесь, в Конго, лишить его многих возможностей, и, не исключено, и жизни. Однако у Анатоля не было выбора. Я завладела им и не отпускала. Если говорить о характере, то мне досталось довольно много от отца, чтобы уметь настоять на своем.

Рахиль Прайс Аксельрут

Йоханнесбург, Южная Африка, 1962

Want so life het God die wêreld gehad, dat Hy sy eniggebore Seun gegee het, sodat elkeen wat in Hom glo, nie verlore mag gaan nie, maar die ewige lewe kan hê.

Как вам такое? Ха! Это Иоанн 3:16 на африкаанс[112]. Весь последний год, надев свои белые перчаточки и шляпу-таблетку, я посещала Первую епископальную церковь Йоханнесбурга и повторяла это вместе с лучшими из них. А теперь одна из моих самых близких подруг, родом из Парижа, взяла меня под свое крыло, и я могу ходить с ней также на католические службы и повторять: «Car Dieu a tant aimé le monde qu’il a donné son Fils unique…» То есть то же самое по-французски. Я бегло говорю на трех языках. Я не сохранила близких отношений с сестрами, однако рискну предположить, что при всех их талантах они не сумели бы добиться большего, чем Иоанн 3:16 аж на трех языках.

Наверное, это не гарантирует мне места в первом ряду на небесах, но, учитывая то, с чем мне пришлось смириться, живя этот год с Ибеном Аксельрутом, по крайней мере через врата рая меня должны пропустить. Взять хотя бы то, как он таращится на других женщин, притом что я сама весьма молода и привлекательна и, должна добавить, что нервы у меня никуда после того, через что мне пришлось пройти. Я уж не говорю о том, что Анатоль оставляет меня одну, улетая во все эти свои рейсы, предполагающие разные бредовые схемы обогащения, которые никогда не срабатывают. Я мирюсь с ним в основном из благодарности. Думаю, продать расцвет своей жизни за то, чтобы тебя вытащили из той адовой дыры, — честная цена. Аксельрут действительно спас мне жизнь. Я пообещала, что засвидетельствую это именно такими словами: спас меня от неминуемой смерти. И засвидетельствовала, заполнив много документов, поэтому мы сумели получить деньги от посольства США. У них были средства на то, чтобы вызволять своих граждан после коммунистического кризиса с Лумумбой. За свою героическую службу Аксельрут даже получил почетную медальку. Он очень гордится ей и держит ее в спальне, в специальной коробочке. Именно по этой причине мы не могли сразу пожениться официально. Аксельрут объяснял это тем, что выглядело бы сомнительным, если бы он получил деньги за спасение собственной жены. Считается, что подобные поступки человек совершает, не ожидая денег и наград.

И я, черт меня подери, верила ему. Но выяснилось, что Аксельрут мог собрать огромную коллекцию медалей по части уклонения от законных браков. У него было сто причин не жениться на корове, если он мог получать молоко бесплатно.

В то время я об этом не думала, разумеется. Представьте, каково это было для впечатлительной юной девушки. Дрожать под дождем, со всех сторон быть окруженной грязью: лачуги из грязи, дорога из грязи, из грязи — все. Люди, сидящие на корточках в той же грязи и пытающиеся готовить еду на открытом огне под проливным дождем. Мы пешком прошли, казалось, чуть ли не половину Конго. Таков был мой избранный путь страданий, как выразился бы наш дорогой папочка, хотя выбора-то у меня и не было. Я крещена грязью. Ночами, лежа на грязных полах, я молила Господа, чтобы не проснуться от смертельного укуса змеи, как это трагически случилось с моей сестрой и могло — я отдавала себе в этом полный отчет — произойти со мной. Словами не описать моего психического состояния. Когда мы наконец добрались до той деревни и там оказался мистер Аксельрут в своих солнцезащитных очках, прислонившийся к аэроплану, ухмыляющийся, широкоплечий, в немнущейся защитной униформе, я сказала только одно: «Все, хватит. Вытащите меня отсюда!» Мне было безразлично, что подписывать. Я бы подписала договор с дьяволом в тот момент.

Вот так все и случилось: сегодня я стояла в грязи по самые секущиеся кончики своих волос, а завтра шагала по широким залитым солнцем улицам Йоханнесбурга, в Южной Африке, вдоль которых располагались дома с красивыми зелеными лужайками, бассейнами и изобилием чудесных цветов за высокими изящными заборами с электрическими воротами. Здесь были даже машины! Телефоны! И куда ни глянь — везде белые люди.

В то время Аксельрут еще только обустраивался в Йоханнесбурге. Он получил новую должность в службе безопасности золотодобывающей компании, располагавшейся ближе к северным предместьям, где, как предполагалось, вскоре мы должны были поселиться и зажить с шиком. Однако по прошествии года его обещания начали увядать. Не говоря уж о нашей мебели, каждая планка которой свидетельствовала о том, что она уже была в употреблении.

После приезда в Йоханнесбург недолгое время я прожила у очень славной американской пары Темплтонов. Миссис Темплтон держала отдельных служанок для готовки, стирки и уборки. Я вымыла голову, наверное, раз пятьдесят за десять дней, и постоянно вытирала волосы чистым полотенцем! Мне казалось, будто я умерла и попала на небеса. Чего стоило только то, что я находилась среди людей, говорящих на старом добром английском языке и знающих принцип действия сливного унитаза.

Наш с Ибеном дом далеко не такой великолепный, разумеется, но вполне благоустроенный, и я, конечно, приложила к нему свою женскую руку. Аксельрут неплохо зарабатывал как пилот в Конго, перевозя скоропортящиеся грузы из буша в города для розничной продажи, а также активно участвовал в торговле алмазами. Работал он и на правительство, выполняя какие-то секретные поручения, но, с тех пор как мы стали жить вместе, конечно, об этом не распространялся. Теперь, когда наши интимные отношения зависели только от нашего собственного желания, что, кстати, я не считаю худшим грехом в мире, где люди причиняют друг другу вред, обманывают или даже убивают, мистеру Аксельруту больше нет нужды открывать свои важные секреты Принцессе, чтобы добиться от нее поцелуя. Его главным секретом было: мне надо выпить еще пива! В общем, сами понимаете.

Я сразу решила наилучшим для себя образом использовать ситуацию, сложившуюся в моем новом доме в Йоханнесбурге. Я называла себя Рахилью Аксельрут, и никто ни о чем не догадывался, ходила в церковь со сливками общества, и нас приглашали на их вечеринки. Я настаивала на том, чтобы их посещать. Даже научилась играть в бридж! А мои подруги научили меня устраивать званые вечера дома, внимательно следить за прислугой и изящно совершать переходы от супружеской верности к одюльтеру. Этим я обязана приятельницам и подписке на «Женский домашний журнал». Наши журналы доходят сюда с таким опозданием, что мы всегда на месяц-другой отстаем от моды. Наверное, мы начали красить ногти в «бесстыдно-коралловый» цвет, когда здравомыслящие женщины уже перешли на гвоздичный, но, черт побери, по крайней мере, отставали мы все вместе. И все девушки, с кем я общалась, были весьма искушенными в том, чего не вычитаешь в журналах. Особенно Робин, француженка-католичка из Парижа, которая уж точно не стала бы есть десерт той же вилкой, что мясо. Ее муж — атташе в посольстве, уж ей ли не знать хорошие манеры! Когда нас приглашают на ужин в лучшие дома, я слежу за Робин и все делаю, как она, чтобы не попасть впросак.

Мы, девушки, держимся вместе, общей стайкой, и слава Богу, потому что мужчины вечно отсутствуют по каким-то своим делам. Дела Аксельрута, как я уже говорила, часто оказываются жульническими. Он летает куда-то спасать других «дев в беде»[113], обещая им жениться вскоре после того, как получит деньги! Было бы вполне в стиле Аксельрута явиться домой с еще одной женой или двумя и сослаться на то, что здесь так принято. Наверное, он так долго живет в Африке, что уже забыл о наших, христианских, представлениях о браке, которые называются как-то вроде монотомии.

Впрочем, я с ним мирюсь. По крайней мере, по утрам встаю с постели живая, в отличие от Руфи-Майи. Я поступила правильно. Бывают ситуации, когда надо спасать свою голову, а уж о деталях можно подумать позднее. Как сказано в той маленькой книжечке: упритесь локтями, оторвите ноги от земли и плывите вместе с толпой! Последнее, что вы должны позволить себе, это быть насмерть растоптанной.

Что касается того конкретного дня, когда Аксельрут вывез меня из Конго на своем самолете, то мне даже трудно вспомнить, что́ я тогда думала о будущем. Я была в таком восторге от того, что вырвалась из этой грязной дыры, что вообще плохо соображала. Наверняка попрощалась с мамой, Адой и Лией, хотя не помню, чтобы размышляла о том, когда увижу их снова, если вообще увижу. Вероятно, я пребывала в полной эйфурии.

Забавно, но помню лишь одно: когда самолет Аксельрута находился уже на высоте сотен футов, над облаками, я вдруг подумала о своем сундучке с приданым! Все эти красивые штучки, которые я сделала, — полотенца с вышитыми монограммами, скатерть и салфетки к ней… Как-то неправильно выходить замуж без них. Я взяла с Аксельрута обещание, что он когда-нибудь слетает в Килангу и заберет их из нашего дома. Разумеется, он этого не сделал. Теперь-то я понимаю, какой глупостью с моей стороны было надеяться на него.

Наверное, можно сказать, что мои мечты никогда не отрываются от земли.

Ада Прайс

Университет Эмори, Атланта, 1962

«Всю правду скажи, но скажи ее вкось», — говорит моя подруга Эмили Дикинсон. А какой еще у меня выбор? Я увечная маленькая личность, озабоченная сохранением равновесия.

Я решила начать говорить, так что есть возможность высказаться. Речь стала средством самозащиты, поскольку мама, судя по всему, онемела, и некому было засвидетельствовать мое место в этом мире. Я очутилась на том же обрыве, на краю которого балансировала, когда поступала в первый класс: одаренная — или тянущая себя за уши, как шестеро слабоумных Кроули? Нет, я не возражала против общества недоразвитых детей, но мне нужно было вырваться из Вифлеема, где стены сделаны из глаз, натыканных рядами, как кирпичи, и в воздухе витает кислый привкус недавних сплетен. Мы прибыли в город и были встречены с почестями, как особого сорта герои: город остро нуждался в хорошем поводе для злословия. Гип-гип ура, добро пожаловать домой, несчастные Прайсы! Невероятные, обездоленные, странные и бездомные (потому что, лишившись пастора, мы не могли жить в пасторском доме), тронутые душком самой что ни на есть черной Африки и, не исключено, язычества, Орлеанна и Ада, которые приползли обратно в город без своего мужчины, словно пара резвых далматинцев, вернувшихся с пожара без пожарной машины.

Нас держали за сумасшедших. Мама к диагнозу относилась спокойно. Она переправила наши вещи со склада в фанерную лачужку, которую сняла на поросшей соснами окраине благодаря весьма скромному наследству дедушки Уортона. Телефон устанавливать не стала. Вместо этого взяла в руки мотыгу и начала возделывать каждый квадратный дюйм своего песчаного участка площадью в два акра: арахис, батат и с полсотни разновидностей цветов. Мама вознамерилась изгнать из себя трагедию, вырастив огород, как отращивают волосы после неудачной стрижки. У соседа, жившего дальше по дороге и имевшего злобного гуся и свиней, она брала навоз и каждый день таскала его, как трудолюбивая африканка, в двух — для равновесия — ведрах по бушелю каждое. Я бы не удивилась, если бы мама поставила на голову и третье ведро. К середине лета мы уже не могли выглянуть из окон, поскольку они заросли наперстянками и амарантами. Мама объяснила, что собирается сколотить дощатый ларек у дороги и продавать букеты по три пятьдесят каждый. Я поинтересовалась, что на это скажут вифлеемцы: жена священника босиком торгует на обочине.

С той же серьезностью, с какой мама просматривала каталог семян, я изучала каталог университета Эмори и обдумывала свои возможности. Потом поехала на «Грейхаунде» в Атланту и прихромала в приемную комиссию. Мне разрешили пройти собеседование с джентльменом — доктором Холденом Ремайлом, чьей служебной обязанностью, полагаю, было обескураживать и отвращать таких, как я, от собеседований с такими, как он. У него был необъятных размеров стол.

Я открыла рот и ждала, пока из него не вылетела фраза: «Мне нужно поступить в ваш колледж, сэр. А по его окончании мне надо поступить в вашу медицинскую школу». Доктор Ремайл был совершенно потрясен не то моим уродством, не то дерзостью, но, вероятно, все же не так, как я — звуком собственного голоса. Он спросил, есть ли у меня средства на обучение, табель успеваемости средней школы, изучала ли я хотя бы в школе химию и расширенный курс алгебры. Ответ на все вопросы был один: «Нет, сэр». Но я не упомянула, что прочитала много книг.

— Вы хотя бы знаете, что такое дифференцирование, юная леди? — спросил он с видом человека, прячущего в руке нечто страшное. Выросшая вблизи рук преподобного Прайса, я обладала иммунитетом против подобного страха.

— Да, сэр, — ответила я. — Это способ измерения скорости любого процесса.

У него зазвонил телефон. Пока ждала, когда доктор Ремайл закончит разговор, я мысленно подсчитала сумму и произведение чисел на большой стопке пронумерованных папок у него на полке, которые были свалены кучей, составила формулу их упорядочения и записала это на бумажке. Правда, мне пришлось пользоваться алгебраическими приемами, а не началами матанализа. Я заметила также, что его фамилия, прочитанная задом наперед, представляет собой французский глагол, означающий «изнашивать, протирать», о чем тоже сообщила, не желая, разумеется, его обидеть, потому что одежда доктора Ремайла выглядела безупречно.

Неожиданно он вспомнил, что я имею право на государственное пособие как дочь ветерана, и включил меня в список абитуриентов. В общем, через месяц я вернулась в Атланту сдавать вступительные экзамены. Я выполнила все письменные задания по математике, но в устной части пропустила четыре — они были связаны с необходимостью в перечне слов выбрать те, которые не относятся к данному смысловому ряду. Этот тест всегда давался мне с трудом, потому что, учитывая мои обстоятельства, я могла почти любому слову придать любой смысл.

Я сказала чистую правду: мне было необходимо поступить в их колледж — чтобы вырваться из Вифлеема, из собственной кожи, из своего черепа и убежать от призрака моей семьи. Не потому, что мне было стыдно за маму, — как я, деревенская юродивая, могла ее стыдиться? В определенном смысле я даже получала удовольствие от общения с ее безумием и хорошо понимала его. Однако мама хотела поглощать меня, как еду. А мне нужна была отдельная комната. Мне требовались книги, и впервые в жизни я нуждалась в учителях, чтобы каждый день они подсказывали мне, о чем думать.

В органической химии, зоологии беспозвоночных и вдохновляющей гармонии генетики Менделя я обрела религию, которая «работает». Я декламирую периодическую систему элементов, как молитву; сдаю экзамены — словно принимаю святое причастие, а успешное окончание первого семестра стало для меня приобщением к святым тайнам. В голове у меня — джунгли знаний, где между деревьями простираются долины отчаяния. Их я обхожу, стараясь держаться в пределах леса.

Поскольку позвонить маме я не могу, езжу на выходные к ней на автобусе. Мы пьем чай, она показывает мне свои цветы. Странно, когда папа находился рядом, мама не занималась землей. Это была его прерогатива, и он руководил всеми нами в посадке полезных съедобных растений «во славу Божию». В моем детстве у нас во дворе не росло ни одного цветка. Лишь одуванчики. Теперь дом мамы — это крыша, торчащая над пламенем розовых, синих, оранжевых цветов. Проходя по дорожке, приходится наклоняться под арками буйных космей и ладонью отводить в сторону мальвы, чтобы добраться до входной двери. У мамы — незаурядный талант цветовода, и она носила в себе целый ботанический сад в ожидании, когда его можно будет воплотить в жизнь.

Когда я ее навещаю, мы мало разговариваем и, похоже, обе испытываем облегчение от молчания. Теперь нас только двое, и я обязана ей жизнью. Мама мне — ничем. Тем не менее я покинула ее, и она грустит. Я к этому не привыкла. Это я всегда была той, кто жертвовал жизнью, половиной туловища и мозга, чтобы спасти другую половину. У меня вошло в привычку надменно хромать по миру, который у меня в неоплатном долгу. Я долго полагалась на утешение, какое черпала в жертвенности.

Теперь у меня есть долг, и я не в состоянии его выплатить. Мама мертвой хваткой вцепилась в меня и выдернула оттуда. Она вознамерилась вытащить меня из Африки, даже если это было бы последним деянием в ее жизни, что недалеко от истины. Вот как это было: коммерсант, чей пикап появился в Булунгу, как ржавый ангел, пообещал довезти нас до Леопольдвиля со своими бананами, но вскоре передумал и заменил нас на дополнительный груз бананов. Поговорив с солдатами, встретившимися на дороге, он решил, что сейчас фрукты приносят в городе больший доход, нежели белые женщины. И нас высадили.

Два дня мы шли пешком, не имея крошки хлеба во рту. На ночь устраивались на краю леса, скорчившись и укрывшись пальмовыми листьями, чтобы солдаты нас не заметили. На второй день, поздно вечером, возле нас затормозил армейский грузовик, и какой-то мужчина резко забросил нас в кузов, где мы приземлились на чьи-то колени, каски и винтовки. Несомненно, солдаты собирались над нами надругаться. Я оцепенела от ужаса. Но взгляд маминых молочно-голубых глаз напугал их. В нее словно вселился свирепый злой дух, который мог перекинуться на этих мужчин, если бы они нас тронули. Особенно меня. В общем, они предпочли держаться от нас обеих подальше. Мы молча промчались в кузове грузовика через десятки блокпостов и были выкинуты у бельгийского посольства, которое приютило нас, пока решался вопрос, что с нами делать. Девятнадцать дней мы провели в лазарете, глотая какие-то особо ядовитые лекарства, поскольку были заражены кишечными паразитами, грибком, пышно расцветавшим у нас на ступнях и под мышками, а также страдали от малярии в более тяжелой, чем обычно, форме.

Вскоре на санитарном самолете, набитом работниками ООН и больными белыми пассажирами, нас везли через долгую гудевшую темноту, в которой мы спали, как убитые. Когда гул моторов стих, мы очнулись и сели, моргая. Через круглые иллюминаторы проникал свет. Чрево самолета с ревом раскрылось, и мы внезапно оказались в благословенном весеннем воздухе Форт-Беннинга, штат Джорджия.

Шок от возвращения невозможно описать. Помню, я бесконечно долго стояла, уставившись на старательно покрашенный желтой краской аккуратный дорожный бордюр. Зачем он там? Я этого не понимала. Чтобы машины не парковались? Неужели в Америке так много автомобилей, что ее нужно делить на места, где можно и нельзя их ставить? Всегда ли так было или за время нашего отсутствия количество машин настолько увеличилось вместе с количеством телефонов, новых туфель, транзисторных радиоприемников и упакованных в целлофан помидоров?

Потом я так же долго пялилась на светофор, тщательно подвешенный на проводах над перекрестком дорог. На автомобили я смотреть не могла. Мозг буквально кипел от обилия цветов и оркестра движущегося металла. Из открытой двери дома у меня за спиной вырывались поток нейтрально пахнувшего воздуха и гул флуоресцентных ламп. Даже находясь вне дома, я испытывала какое-то особое чувство замкнутости. На краю тротуара, невероятно чистого, ничем не запятнанного, лежал выброшенный кем-то журнал. Ветер листал для меня страницы с картинками: аккуратно причесанная белая мать возле белой сушильной машины, толстый белый ребенок и куча сверкающей чистотой одежды, которой хватило бы, чтобы одеть целую деревню. Мужчина и женщина, держащиеся за древко флага Конфедерации, на просторной лужайке, такой плоской и ровно подстриженной, что их тени тянулись за ними на длину упавшего дерева. Блондинка в черном платье с жемчужным ожерельем и длинными красными ногтями, тянущаяся над покрытым белой скатертью столом к бокалу вина. Девочках в новой одежде, прижимающая к себе куклу, такую чистую и немятую, что, казалось, никто ею никогда не играл. Женщина в пальто и шляпе, с охапкой вязанных разноцветными ромбиками носков в руках. Мир казался переполненным и пустым одновременно, лишенным запахов и чрезвычайно ярким. Я продолжала смотреть на светофор: на нем горел красный свет. Вдруг вспыхнула зеленая стрелка, указывавшая налево, и поток автомобилей, как стадо послушных животных, двинулся налево. Я громко рассмеялась.

Мама, как в трансе, целеустремленно, не останавливаясь, шла к телефону-автомату. Я поспешила и догнала ее, но немного оробела, когда она проследовала прямо в начало длинной вереницы парней в солдатской форме, ждавших своей очереди позвонить домой. Она потребовала, чтобы кто-нибудь дал нам нужные монеты для звонка в Миссисипи. Два парня выполнили ее распоряжение так поспешно, будто мама являлась их командиром. Незнакомые американские монеты были очень легкими. Я передала их маме, и она набрала номер каких-то троюродных родственников, которые пообещали приехать и забрать нас немедленно, несмотря на то, что мама с ними не общалась уже лет десять. Однако номер их телефона помнила наизусть.

Всю правду скажи, но скажи ее вкось. О каком еще секрете нашей семьи осталось поведать? Может, мне опять перестать разговаривать, пока я не удостоверюсь в том, что знаю. Мне казалось, будто я это уже давно для себя решила. Мой гимн Богу: «Вобюл яжоб, йэ гоб! Нагло Бог оболган!» Мой гимн любви: «Узалг ан омьлеб сорэ!» Все это я знаю с начала до конца и с конца до начала. Баланс сил стал мне ясен той долгой конголезской ночью, когда приползли муравьи-легионеры: стук в дверь, суета в темноте, горящие ступни и Ада, последняя из всех, вечно волокущая свое припадающее тело, оставленная… забытая. Наружу, под лунный свет, где бурлит земля, — а там, посреди муравьиного нашествия, вросшая неподвижно, как дерево, мама. Она держит на руках Руфь-Майю и смотрит на меня, словно взвешивает нас на весах, кто ценнее: милое неповрежденное дитя с золотыми локонами и двумя одинаково сильными ногами или мрачная немая девочка-подросток, волокущая упрямое, несимметричное полутело? Которая? Поколебавшись лишь секунду, мама решает спасать совершенство и бросить неполноценность. Всем приходится делать выбор. «Жива была я, пока не увидела зла», — написала я в своем дневнике. В один момент жива, в следующий — мертва, поскольку именно так мой разделенный мозг воспринимает мир. В нем нет места ни для чего, кроме чистой любви и чистой ненависти. С тех пор моя жизнь стала гораздо труднее, потому что позднее мама выбрала меня. Живым она могла вынести из Африки только одного своего ребенка, и этим ребенком стала я. Предпочла ли бы мама, чтобы это была Руфь-Майя? Была ли я лишь утешительным призом? Оплакивает ли она потерю, глядя на меня? Осталась ли я жива только потому, что умерла Руфь-Майя? Что считать правдой?

Недавно я порылась в прошлом нашего отца. В старом сундуке, набитом всякой всячиной. Мне нужно было найти документы о его увольнении из армии, которые обеспечивали мне пособие на обучение в колледже. Я отыскала больше, чем ожидала. Медаль отец получил не за, как мы всегда считали, геройскую службу, а просто за то, что был ранен и выжил. За то, что выбрался из джунглей, между тем как остальные промаршировали прямо к собственной смерти. Более того, условия демобилизации отца формально были почетными, однако неофициально считались трусостью, виной и бесчестьем. Рота мертвецов, из которой выжил он один, с тех пор всю жизнь проходила строем перед его глазами. Неудивительно, что отец не мог второй раз сбежать из джунглей. Мама рассказывала мне лишь часть истории, теперь я знаю остальное. Судьба приговорила нашего папу расплачиваться за те жизни памятью о них, и он отчаянно позировал перед лицом Бога, непрощающим долгов. Этот Бог меня тревожит. Позднее Он обратил свой взор на меня. В снах ко мне приходят Руфь-Майя и множество других детей, погребенных рядом с ней. Они со слезами выкрикивают: «Мама, можно?», а матери ползут на четвереньках и пытаются есть землю со свежих могил своих чад. Совы тихо ухают и ухают, и воздух густеет от обилия ду́хов мертвых. Вот что я вынесла из Конго на калечной спине. За семнадцать месяцев нашего пребывания в Киланге умер тридцать один ребенок, включая Руфь-Майю. Почему не Ада? Я не могу найти ответ, который оправдывал бы меня.

Вероятно, причины, по которым мама спасла именно меня, сложны, как сама судьба. Кроме всего прочего, выбор у нее был ограничен. Один раз она меня предала, один раз спасла. Так же поступила судьба с Руфью-Майей, только в обратной последовательности. В каждом предательстве есть оборотная сторона, как в монете — орел и решка, и спасение всегда на другой стороне. Предательство — друг, которого я знаю давно, двуликая богиня, глядящая и вперед, и назад с ясным и четким обещанием удачи. Я всегда думала, что по этой причине из меня получится серьезный ученый. Однако, как выяснилось, предательство рождает и кающихся грешников, и дальновидных политиков, и призраков. Наша семья, похоже, произвела каждого по одному.

Соломенный тюфяк, замужество, паро́м, могила — сегодня это наши четыре разновидности исхода. Хотя, по правде сказать, никто из нас пока не переправился на противоположный берег. Кроме Руфи-Майи. Нужно подождать — что она скажет.

На пароме поплыла я. До того утра, когда мы прибыли на берег реки, я была уверена, что мама возьмет Лию, а не меня. Лию, которая, несмотря на малярийный ступор, бросилась вперед, чтобы, скрючившись в каноэ, создать противовес аккумулятору, как всегда, затмив меня своим героизмом. Но пока мы наблюдали за тем, как пирога плывет через Куенге, мама так крепко держала меня за руку, что я поняла: выбрали меня. Она выволочет меня из Африки, даже если это будет последним материнским деянием в ее жизни. Наверное, так оно и было.

Лия Прайс

Миссия Нотр-Дам де Дулёр, 1964

La Dragueuse, Минный Тральщик — так называют меня монахини. И не потому, что моя юбка волочится по земле. Я ношу под нею брюки и подтыкаю ее, чтобы двигаться быстрее или влезть на дерево с луком — подстрелить немного мяса, чему, кстати, монашки очень радуются. Но по их глазам вижу: они считают, что во мне слишком много озорства и жизнелюбия для нынешних обстоятельств. Даже сестра Тереза, которая ближе всего к тому, что можно было бы назвать моей подругой здесь, в Великой Тишине, пометила меня как черную овцу в этом белоснежном стаде, настояв на том, чтобы я носила только коричневое ниже плеч. Ее обязанность — стирка больничного белья, и она утверждает, что я безнадежна в том, что касается белого.

— Лизелин! — гневно кричит она, держа в вытянутой руке мой наплечник, заляпанный чьей-то кровью, наверное, какого-нибудь кошачьего, которого я свежевала.

— Месячные? — выдвигаю я предположение, и сестра Тереза складывается пополам от смеха, краснеет и заявляет, что я — это de trop[114]. Тем не менее я оглядываюсь вокруг и думаю: как в сложившихся обстоятельствах любое количество жизнерадостности может быть хотя бы достаточным?

Лизелин — это я: сестра Лизелин, облагодетельствованная, привезенная сюда под покровом темноты, получившая убежище на время бесконечных тюремных заключений моего жениха, обряженная в просторную одежду, отданная в жены Богу, чтобы скрыть свою девичью фамилию. Надеюсь, Он относится с пониманием, когда я молюсь за то, чтобы наш брак не продлился вечно. Сестры, похоже, забыли, что я — не одна из них, даже притом, что знают, как я сюда попала. Тереза, тараща глаза, заставляет меня повторять подробности «моей биографии». В этом она вся: двадцати лет от роду, в тысячах миль от французских пастбищ, стирает одежду прокаженных и белье после кровавых выкидышей, и тем не менее ее потрясает рассказ о моем чудесном спасении. Или то, что я спаслась вместе с Анатолем. Когда мы одни в душной прачечной, она спрашивает, как я узнала, что это любовь.

— А что еще это могло быть? Что еще может одурманить тебя настолько, чтобы подвергнуть опасности сотни людей?

Это правда, я действительно это сделала. Очнувшись наконец от лекарственного угара в Булунгу, я поняла, какую обузу представляла собой, и проблема не в том количестве фуфу и рыбной подливы, которые съедала день за днем, а в том, что являлась иностранкой в воронке циклона. Армия Мобуту была безжалостна и непредсказуема. Жителей Булунгу могли обвинить в том, что они меня укрывали. Деревню вообще безо всяких причин могли сжечь дотла. Люди быстро учились: лучшей стратегией было стать невидимым. Однако обо мне было известно всей округе: в течение месяцев болезни и забытья я была развевающимся кричащим флагом, влюбленной дурочкой, центром собственной вселенной. Наконец, я воспрянула и увидела, что солнце пока восходит на востоке, а вот остальное изменилось. Я умоляла Анатоля отправить меня куда-нибудь, где я не представляла бы опасности для других, но он не хотел отпускать меня одну, утверждал, что мне нечего стыдиться. Анатоль сильно рисковал, чтобы находиться рядом со мной. Сейчас многие рискуют тем, что любят, повторял он, или просто тем, к чему привыкли. Мы скоро уедем, обещал Анатоль, вместе.

Друзья, в том числе люди из Киланги, о которых я никогда бы не подумала, что они станут рисковать ради Анатоля, помогали нам. Например, папа Боанда. В своих красных штанах он пришел к нам в Булунгу однажды вечером, неся на голове чемодан. И дал нам деньги, какие якобы был должен моему отцу, хотя это весьма сомнительно. Чемодан был наш. В нем лежали платье, альбом Руфи-Майи для раскрашивания, вещички из сундучков с приданым, мой лук и стрелы. Кто-то из жителей Киланги сохранил эти дорогие для нас предметы. А может, они просто никому из прочесывавших наш дом женщин не понадобились, хотя лук, по крайней мере, представлял ценность. И третья вероятность: испуганные тем, что наш Иисус не сумел нас защитить, они предпочли держаться от всего нашего подальше.

Новости об отце были плохими. Он жил один. Я не представляла его без женской заботы — кто же ему теперь готовил? Говорили, будто он отрастил бороду, не стрижется и страдает от недоедания и паразитов. Дом сожгли, в этом винили либо дух нашей мамы, либо озорство деревенских детей, хотя папа Боанда допускал, что это отец пытался пожарить мясо на керосиновом пламени. Отец перебрался в лесную лачугу, которую называл Новой церковью вечной жизни, Иисус бангала. По многообещающему названию можно было заключить, что приверженцев у него было немного. Люди ждали, чтобы увидеть, как Иисус защитит папу Прайса, когда он вынужден справляться наравне со всеми остальными — без внешней помощи, доставляемой на самолете, и даже без женщин. Пока папа, похоже, особых успехов не достиг. Ко всему прочему его церковь располагалась слишком близко к кладбищу.

Папа Боанда с искренней добротой сказал мне, что в Киланге горюют о Руфи-Майе. Папа Нду пригрозил изгнанием папе Кувудунду за то, что тот принес змею в наш курятник, это стало известно, поскольку Нельсон многим показывал следы. Несчастье за несчастьем обрушивались на Килангу. Пролумумбовцы из учеников Анатоля вступали в вооруженные стычки с остатками Национальной армии, теперь армии Мобуту, южнее по течению реки. Нас предупредили, что любое путешествие сейчас могло быть опасным.

Но все оказалось еще сложнее. Несмотря на окончание дождей, пешком мы могли дойти не дальше, чем до берега Куенге. Оттуда мы планировали проплыть на пароме до самого Леопольдвиля, где Лумумба имел огромную народную поддержку. Дел было много, к тому же Анатоль считал, что там мы будем в безопасности. Деньги папы Боанды стали для нас спасением. Их было мало, зато это были надежные бельгийские франки. Конголезская валюта обесценилась за один день. Миллиона розовых конголезских купюр не хватило бы, даже чтобы расплатиться с паромщиком.

Вот так все и шло: земля сдвигалась, пока мы спали, и каждое утро преподносило нам новые ужасные сюрпризы. В Стэнливиле мы быстро обнаружили, что здесь я являюсь даже большей помехой, чем в Булунгу. При виде белой кожи люди возмущались, и у меня хватало ума понимать — почему. Они потеряли своего героя в результате торга между иностранцами и Мобуту. Анатоль завернул меня до самой макушки в канги из батика, надеясь замаскировать под конголезскую матрону, и старался, чтобы я не попадалась на глаза людям, разъезжавшим в автомобилях. Я едва не теряла сознание в стэнливильском водовороте: люди, машины, животные на улицах, окна, сурово глазеющие со стен высоких бетонных зданий. Я ведь и шагу не сделала из джунглей со времени своего полета с папой в Леопольдвиль год назад, или сто лет назад.

Анатоль организовал наш отъезд из города. В кузове грузовичка кого-то из его друзей, заваленные листьями маниока, мы покинули Стэнливиль глубокой ночью и пересекли границу Центральноафрикаской республики в городе Бангасу. Меня доставили в эту миссию, расположенную глубоко в джунглях, где в обществе соблюдавших строгий нейтралитет сестер потрепанная новенькая по имени сестра Лизелин могла бы прожить несколько месяцев незамеченной. Не задав ни единого вопроса, мать-настоятельница предложила нам с Анатолем провести нашу последнюю ночь вместе в моей маленькой пустой комнате. Благодарность за ее доброту унесла меня далеко по моей трудной дороге.

Тереза почти прижимается ко мне и снизу смотрит мне в лицо, домиком вздернув брови — как значки в написании ее имени[115].

— Лизелин, в чем ты себя винишь? Он тебя трогал везде?

Мы рассчитывали, что разлука продлится не более шести — восьми недель, пока Анатоль будет работать с лумумбистами над восстановлением плана своего свергнутого лидера, плана, призванного привести народ к миру и процветанию. Какими мы были наивными! Анатоля схватила и бросила в тюрьму мобутовская полиция, не успел он вернуться в Стэнливиль. Моего любимого допросили под треск ломающихся ребер, отвезли в Леопольдвиль и посадили под стражу в кишащем крысами внутреннем дворе того, что прежде было роскошным посольством. Наша затянувшаяся разлука усилила мою преданность Анатолю, улучшила французскую грамматику и укрепила способность жить в неопределенности. Вскоре я похвасталась Терезе, что поняла наконец сослагательное наклонение.

С содроганием думаю о том, что бы сказал папа, увидев меня среди племени женщин-паписток. Дни я провожу по возможности продуктивно: стараюсь содержать себя в чистоте, оттачивать точность прицела и держать рот на замке от вечерни до завтрака. Учусь ждать воздаяние за терпение. Каждые несколько недель я получаю письмо из Леопольдвиля, что помогает мне держаться на плаву. Сердце у меня начинает бешено колотиться при виде длинного синего конверта, который кто-нибудь из сестер приносит в рукаве с таким видом, будто там — сам отправитель. И да, он там! Все такой же ласковый, непримиримый и мудрый, а главное — живой! Я не могу удержаться от радостного визга и выбегаю во двор, чтобы там, в одиночку, насладиться своей добычей, как кошка украденным цыпленком. Прислонившись лицом к прохладной стене, целу́ю ее старые камни, благословляя свой плен, ведь только то, что я здесь, а Анатоль там, способно сохранить нас друг для друга. Я знаю, он злится от того, что не приносит пользы, сидя в заточении, в то время как на нас надвигается война. Но если бы сейчас Анатоль имел возможность делать то, что считает нужным, его бы наверняка уже убили. Если заключение наносит ущерб духу Анатоля, то есть надежда, что тело его останется невредимым, и я буду делать для этого все, что смогу, и впредь, до конца.

Монахини подглядывают за мной, а потом говорят, будто боялись, как бы я не разворотила им фундамент. Они привыкли к стрельбе и проказе, но не к настоящей любви.

Было ясно, что мне придется провести здесь некоторое время, поэтому мать Мари-Пьер пристроила меня для работы в клинике. Если я не принимаю обет бедности, целомудрия и послушания, то могу взамен узнать все о глистогонных средствах, ягодичных родах, ранах от стрел, гангрене и слоновой болезни. Почти все пациенты моложе меня. Профилактическая работа со стариками тут поставлена на широкую ногу. Медикаменты мы получаем от организации «Французская католическая помощь», а иногда — прямо из воздуха. Однажды посыльный на мотоцикле, подскакивая на ухабистой лесной тропе, привез нам двенадцать обернутых тканью флаконов змеиного противоядия, уложенных в дамскую шкатулку для драгоценностей, — неоценимое сокровище, происхождение которого так и осталось для нас загадкой. Гонец объяснил, что его послал доктор из Стэнливиля, собиравшийся эвакуироваться. Я вспомнила врача-бельгийца, лечившего руку Руфи-Майе после перелома, и решила, что сама Руфь-Майя каким-то образом имеет отношение к этому дару. Сестры просто вознесли благодарность Богу и приступили к спасению двенадцати пострадавших от змеиных укусов, их было больше, чем тех, кому не успели помочь.

Разговаривая с пациентами, я немного овладела языком лингала, на котором говорят весь север Конго, Леопольдвиль и деревни, расположенные вдоль судоходных рек. Если Анатоль когда-нибудь вернется ко мне, я буду готова ехать с ним почти куда угодно. Но прошел целый месяц без письма, и я уже была уверена, что он умер или вернулся к своим чистым идеалам и решил держаться подальше от оказавшейся в совершенно неподходящем месте белой девушки, что он потерян для меня навсегда. Так же, как — Боже! — моя сестренка Руфь-Майя. Как Ада, Рахиль, мама и папа. И какой тогда смысл в пребывании тут девушки без имени и паспорта, повторяющей, словно попугай, «как ваши дела» на лингала? Я пытаюсь получить какое-нибудь объяснение у Бога, но он молчит. По вечерам, в трапезной, мы сидим, положив руки на колени, и не сводим глаз с радиоприемника, нашего маленького сурового господина. Узнаем одну ужасную новость за другой, и ничего не можем сделать. Свободное Конго, еще недавно представлявшееся близким, прошло мимо. Что еще я могу сделать, кроме как швырять четки в стену своей кельи и проклинать насилие? Монахини весьма терпеливы. Их миссия стоит здесь многие десятки лет, продлевая короткие жизни истощенных голодом людей, и они привыкли к разыгрывающимся вокруг трагедиям. А мне, глядя на их немигающие глаза в обрамлении накрахмаленных белых апостольников, хочется крикнуть: «Это не может быть Божьей волей!» Как кто-то, даже Бог, у кого, конечно, много иных забот, может допускать подобное?

— Ce n’est pas à nous, — произносит Тереза, не нам, мол, спрашивать. Звучит не убедительнее, чем крик Метуселы: «Сестра, Бог велик! Закрой дверь!»

— Это я уже слышала, — вздыхаю я. — Уверена, что конголезцы тоже слышали это каждый день на протяжении ста лет, в течение которых им приходилось терпеть бельгийцев. Сейчас у них наконец появился шанс сразиться, а мы сидим и наблюдаем, как умирает этот новорожденный. Как тот младенец, синим вышедший сегодня утром из утробы женщины, зараженной столбняком.

— Ужасное сравнение!

— Зато верное!

Она повторяет то, что уже сказала. Сестры не занимают в этой войне ничью сторону, им положено хранить в сердце сострадание, даже к врагу.

— Но кто враг? Тереза, объясни хотя бы это. Какую сторону ты пытаешься не ненавидеть: белых или Африку?

Она распахивает простыню, прихватив зубами середину края, чтобы аккуратно сложить ее пополам. А еще, догадываюсь, — чтобы не отвечать.

— Я бы присоединилась к Симба[116], если бы мне позволили, — однажды призналась я.

Тереза искоса посмотрела на меня, и я подумала: не поспешила ли она принять обет? Ее тоже привлекает траление мин.

— У тебя хорошая цель и крепкие нервы, — выдает она из-за простыни. — Иди, присоединись к ним!

— Думаешь, я шучу?

Ее взгляд перестает быть серьезным.

— Non, ce n’est pas une blague[117]. Но не твое дело сражаться вместе с Симба, даже если бы ты была мужчиной. Это их война, и что должно случиться, то случится.

— Это столько же их война, сколько Божья воля. В действительности это дело рук проклятых бельгийцев и американцев.

— Вот мать-настоятельница промоет тебе рот дезинфицирующим раствором!

— Матери-настоятельнице этот раствор нужен для более важных целей. — Тем более что его и для них недостаточно, добавила я мысленно.

В уединении своей маленькой комнатки я проклинала многих мужчин, призывая адские муки на их головы, — президента Эйзенхауэра, короля Леопольда и собственного отца. Я ненавидела их за то, что они ввергли меня в войну, в которой белая кожа ставит тебя на сторону неправых.

— Если Бог участвует в этом, — сообщила я Терезе, — то это жестокое издевательство над идеей братской любви. Он лишь убеждает нас в том, что цвет кожи всегда будет иметь значение.

Поскольку набожной деревенской девушке и минному тральщику больше нечего было сказать друг другу, мы продолжили складывать остальные простыни и облачения разных цветов.

Симба застрелили бы меня сразу, это правда. Они — армия отчаяния и ненависти, в нее попадают стэнливильские юнцы и деревенские старики — все, кто может достать винтовку или мачете. Они носят на запястьях нкизи из листьев и объявляют себя неуязвимыми для пуль, не подвластными смерти. Анатоль утверждает, что такие они и есть: «Потому что как можно убить то, что уже мертво?» Мы слышали, как они затачивают себе зубы и лавиной бросаются на захватчиков в северо-восточном Конго, подпитываемые одной лишь яростью. Тридцать белых, в том числе двое американцев, убиты в Стэнли — мы слышали это по коротковолновому приемнику и понимали, что́ это означает. К вечеру ООН сделает ответный шаг, начав атаку в воздухе и на земле. «Объединенные силы» — так они называют свою оккупационную армию: американцы, бельгийцы и наемники уже отплыли из Залива Свиней[118]. В течение нескольких следующих недель мы еще сто раз слышали об убитых в Стэнливиле белых на трех языках: по французскому радио, по Би-би-си и по мобутовской радиостанции, вещавшей из Леопольдвиля на лингала. Все новости были одинаковыми. Те тридцать белых своими жизнями оплатили массированную военную операцию против сторонников независимости. Сколько конголезцев было убито бельгийцами непосильным трудом, голодом, особым подразделением полиции и будет убито теперь солдатами ООН, мы не узнаем никогда. Эти жертвы останутся несосчитанными. Или их число не будет иметь никакого значения, если такое возможно представить.

В ту ночь, когда прилетели вертолеты, от вибрации воздуха нас выбросило из кроватей. Я думала, что старый каменный монастырь рушится. Мы выбежали из дома, вихрь от винтов налетел на нас прямо с верхушек деревьев, в пену взбивая наши белые ночные рубашки. Сестры в испуге крестились и поспешно возвращались в постель. А я не могла. Сидела на земле, обхватив колени руками, и рыдала — казалось, впервые с начала времен. Я истошно выла, открыв рот, оплакивая Руфь-Майю, наши бессмысленные ошибки, то, что должно было теперь случиться, уже погибших и еще не погибших, знакомых и незнакомых, конголезских детей, лишенных надежды. Я чувствовала, что распадаюсь на части, и к утру могу превратиться в кости, растворяющиеся в унавоженной земле сестринского огорода. В кучу сиротских бездомных костей и ничего больше: будущее, какое я предсказала.

Чтобы собрать себя хоть как-то, я попробовала оплакивать что-нибудь более достижимое. Остановилась на Анатоле. Встав на колени перед маленькой статуей Божьей матери с разъеденным лицом, стала истово молиться за своего будущего мужа. За счастье и любовь. Поскольку нельзя молиться за интимную близость, я молилась за наших будущих детей. Поймала себя на том, что плохо помню лицо Анатоля, а Бога вообще не могу представить. В моем воображении он стал похож на отца. Потом я вообразила Иисуса в облике брата Фаулза — папы Бидибиди с его доброй миловидной женой и их ненадежное суденышко, на котором они развозят по реке сухое молоко, хинин и любовь к детям. Заботиться обо всем живом — таков был его совет. Пальмы в нашем дворе были разодраны, приплюснуты вертолетными вихрями и выглядели слишком израненными войной, чтобы внимать моим молитвам. Я сосредоточилась на прочных стенах миссии и молилась, обращаясь напрямую к черным камням. Я умоляла их: «Пожалуйста, пусть вокруг Анатоля будут такие же прочные стены. Пожалуйста, пусть крыша над ними будет достаточно крепкой, чтобы не дать этому ужасному небу обрушиться на его голову». Я молилась старым черным африканским камням, выкопанным из древней темной земли, которая существовала здесь испокон веков. Единственная постоянная и надежная вещь, в какую можно верить.

Рахиль Аксельрут

Йоханнесбург, 1964

Если бы я знала, какой будет моя семейная жизнь, черт возьми, я связала бы столовое белье из своего сундучка с приданым в одну веревку и повесилась на дереве.

Против жизни здесь, в Южной Африке, я ничего не имею. Мне даже не кажется, что тут я — в чужой стране. В магазинах можно найти почти все, что нужно: разновидности шампуней «Брек», антипреспиранты «Филлип», кэмпбелловский томатный суп… И виды вокруг красивые, особенно из окна поезда, когда едешь к побережью. Мы с подругами любим набить корзинки для пикника шампанским и галетами «Тоблер» (которые на самом деле не галеты, а печенье — представьте мое удивление, когда я впервые купила их, собираясь подать с густой подливкой) и направиться за город, чтобы полюбоваться волнистыми зелеными холмами. Разумеется, если поезд идет вдоль селений, — вид совсем другой, поскольку эти люди понятия не имеют о красоте пейзажа. Они сооружают себе дома из листов ржавой жести или упаковочной тары, при этом надписями наружу, чтобы все видели! Однако нужно постараться их понять: у них иная эпика, чем у нас. И это часть местной жизни — улавливать различия.

Во всех остальных отношениях тут так же, как в других странах. Даже погода похожая. У меня часто возникало ощущение, что жители других стран даже не подозревают, что Африка может быть нормальной. Единственное плохо: поскольку экватор находится над нами, то времена года здесь меняются в обратном порядке, и чтобы приспособиться, нужно приложить усилия. Думаете, я жалуюсь? Черт возьми, ничего подобного! Просто ставлю новогоднюю елку посреди лета, пою «Украсьте залы», выпиваю бокал мартини в патио и напрочь забываю о празднике. Я легко приспосабливаюсь ко всему. Не возражаю против того, чтобы разговаривать со служанкой на африкаанс, который, когда усечешь разницу, почти то же, что английский. По крайней мере, если отдаешь приказания, а они на любом языке звучат примерно одинаково. А услышав по радио слово «нуус», любой дурак догадается, что это «ньюс», новости. Тогда просто встаешь и переключаешь приемник на английскую радиостанцию!

Что касается общего окружения, жизнь у меня хорошая. Я оставила прошлое позади и даже не вспоминаю о нем. Есть ли у меня семья? Порой я задаю себе этот вопрос. Есть ли у меня мать, отец, сестры? Место, откуда я явилась? Или я взялась ниоткуда, просто всегда здесь была. У меня сохранилась крохотная фотография, на ней я изображена с сестрами, вырезанная в форме сердечка, она случайно оказалась в золотом медальоне у меня на шее, когда я покидала Конго при печальных обстоятельствах. Изредка я достаю ее и смотрю на эти подростковые грустные белые лица, стараясь сообразить, какое из них мое. Только в такие моменты я вспоминаю о том, что Руфь-Майя умерла. Я сказала тогда, что это случилось из-за Лии, но в действительности главным образом вина тут, наверное, отца, потому что мы вынуждены были подчиняться всему, что бы он ни сказал. Будь моя воля, ноги бы моей никогда не было в этом гадюшнике. Я сидела бы дома, и пусть бы другие, если хотят, становились миссионерами, флаг им в руки! Фотография маленькая, и я должна подносить ее к самому носу, чтобы разобрать, кто есть кто. Когда пытаешься сфокусировать на ней зрение, болят глаза, так что в основном она валяется в ящике стола.

Как уже сказала, тем, что меня окружает, я довольна. Страдания мои имеют иное происхождение: мой брак. Не могу подобрать достаточно крепких выражений для Ибена Аксельрута, который, следует добавить, до сих пор не сделал меня порядочной женщиной! Он обращается со мной, как со своей рабыней-подружкой-домработницей, с которой можно поваляться на сеновале, когда захочется, а потом смыться, чтобы месяцами где-то заниматься бог знает чем, бросая меня одну в расцвете лет. Но если я угрожаю оставить его, Аксельрут называет меня бедной богатой девочкой (если бы мы действительно были богаты, это была бы совсем другая история) и твердит, что я не могу его бросить, потому что ни один мужчина в нашем окружении не может себе позволить содержать любовницу! Наглая ложь. У всех, кого мы знаем, дома́ лучше, чем у нас. Он получил большую сумму за службу в Конго, очень приличная заначка, но думаете, я ее видела? Поверьте, искала под всеми матрасами. На самом деле у Аксельрута под матрасом оказался пистолет. Он говорит, что вложил куда-то эти деньги. Утверждает, будто снова занимается алмазным бизнесом в Конго и у него много иностранных партнеров, но ему все еще приходится напоминать, чтобы он принимал ванну каждый день. Так что если у Аксельрута и есть иностранные партнеры, то наверняка невысокого пошиба. Я ему так и заявила. А он лишь оторвался от своей бутылки с пивом ровно настолько, чтобы посмеяться надо мной, и выдал: «Детка, у тебя просто запредельные умственные способности!», имея в виду, что за пределами этого мира — бакуум. Его любимая шутка. Аксельрут говорит, что мой ум — такая «чистая доска», что мне можно открыть любую государственную тайну и отправить меня прямиком в Дэмнисти интернэйшнл, ни о чем не тревожась. Еще Аксельрут говорит, что правительству следовало бы нанять меня для работы на стороне противника. И это, заметьте, не то, что называется «милые бранятся — только тешатся». Он повторяет это, хохоча мне прямо в лицо! Я рыдала, скажу я вам, так, что чуть не испортила себе лицо.

Глядя в оба, я выжидала подходящий момент, высказывая ему между тем в зеркало ванной комнаты все, что думаю, каждый раз, когда его не было и я оставалась одна, — так же, как прежде высказывала все отцу. «Ну, погоди! — твердила я, — я тебе покажу, кто из нас „чистая доска“!»

Скоро наступит мой день — день Рахили Прайс. У меня есть козырь в рукаве, о нем не знает ни одна живая душа, хотя, видит Бог, это чистая правда: у меня неплохие шансы относительно посла.

Даниэль — первый атташе посольства, но все французы, независимо от положения в обществе, такие аристократы! Как я уже упоминала, мы знакомы с лучшими людьми благодаря Темплтонам, устраивающим прекрасные вечеринки. «Приходите на бокал вина и браай» — то есть на барбекю, так мы говорим здесь, в Йоханнесбурге. Эти вечеринки имеют очень интерциональный дух: шотландский виски, американские долгоиграющие пластинки и посольские сплетни. После того как премьер-министра застрелили в голову, начались карательные меры против черных, что было абсолютно необходимо, однако вызвало непонимание во многих иностранных посольствах. Французы повели себя особенно высокомерно, пригрозив перевести туда многие свои учреждения из Южной Африки. Мы уже несколько недель слышим о том, что Даниэль будет назначен в Браззавиль. Его французская женушка Робин никогда на это не согласится, для меня это ясно как день. Хорошо известно, что она за малейшую провинность мгновенно вышибает своих служанок, и для нее все, что лежит за пределами цивилизованных границ Йоханнесбурга, — Чернейшая Африка. Они с Даниэлем и так уже на грани развода, даже если сами еще об этом не догадываются. И вот тут я, можно сказать, вижу свой шанс. «Она не понимает, как ей повезло, — шепнула я ему на ухо. — Раскрою вам маленький секрет: я бы на ее месте поехала за вами, не задумываясь». Это было две недели тому назад, у Темплтонов, когда мы танцевали медленный танец на площадке вокруг бассейна под «Большие девочки не плачут» в исполнении группы «Времена года». Вот, даже запомнила песню. В то утро я узнала об очередном грешке Аксельрута, но плакать не стала, я большая девочка — просто связала волосы в «хвостик», отправилась в центр города и купила новенький, цвета «красная сирена», купальник. Обеспечить себе страховку, вот как я это называю. Как пишут в журналах: «Просто улыбайтесь и носите вещи из каталога „Янцен“!» Именно это я и делала на вечеринке у Темплтонов.

— После того, что я пережила в Конго, — ворковала я Даниэлю, — Браззавиль я бы выдержала с улыбкой.

И знаете что? Именно это я собираюсь сделать! Можно уже паковать чемоданы и снимать мерки для диоровских платьев. Судя по тому, что я знаю об этом мужчине, мне ничего не будет стоить обвести его вокруг своего пальчика. И чего только он для меня не сделает, Господи! Такого, на что мужчина способен, лишь когда испытывает определенные чувства. Могу с полной уверенностью сказать, что скоро стану миссис Даниэль-атташе-посольства-Дюпрэ. Ибен Аксельрут останется с носом и единственной служанкой — чтобы собирать его грязные носки. А Даниэль, благослови его Господь, никогда даже не узнает, что произошло.

Лия Прайс Нгемба

Станция Бикоки, 17 января 1965

В утренней дымке сухого сезона здесь бывает холодно. А может, холодно только мне. Наверное, кровь у меня стала жидкой, в этом папа обвинял нас, когда мы жаловались на промозглые зимы в северной Джорджии. Тут, конечно, зимы нет: экватор тянется почти точно через нашу кровать. Анатоль говорит, что я перехожу из Северного полушария в Южное каждый раз, когда иду разжигать огонь в кухонном домике, и я считаю себя «гражданкой мира», хотя в настоящее время покинуть станцию почти невозможно.

Если говорить откровенно, «настоящее время» пробирает меня холодом до мозга костей. Я стараюсь не обращать внимания на даты и времена года, но цветущие пуансеттии буквально вопиют о том, что они, тем не менее, сменяются, и 17 января я проснусь ни свет ни заря с болью в груди. Зачем только я прокукарекала тогда: «У кого хватит духу пойти со мной?» Ведь я так хорошо ее знала, знала, что она, как никто из сестер, не потерпит, чтобы ее назвали трусихой.

У нас в доме безрадостная годовщина. Сегодня утром я убила змею. Просто разрубила ее мачете на три части и забросила их на дерево. Это была большая черная змея, обитавшая у нашей задней двери с окончания дождей. Анатоль вышел и, поцокав языком, произнес, глядя на мое «рукоделие»:

— Эта змея не сделала нам ничего плохого, Беене.

— Прости, но я проснулась утром с мыслью: око за око.

— Что это означает?

— Змея перешла мне дорогу в неподходящий день.

— Она поедала много крыс. Теперь они погрызут твой маниок.

— Черные крысы или белые? Не уверена, что различаю их.

Он долго смотрел на меня, а потом сказал:

— Почему ты считаешь, что твое горе — особое? В Киланге дети умирали каждый день. Они и здесь, сейчас умирают.

— Ах, Анатоль, как я могла забыть? Она ведь была лишь одной из миллиона людей, покинувших мир в тот день, включая премьер-министра Патриса Лумумбу. А в долгосрочной перспективе Руфь-Майя вообще ничего не значит.

Он подошел и коснулся моих волос, ставших довольно жесткими. Когда вспоминаю, что я добропорядочная конголезская жена, заматываю их платком. Анатоль нежно вытер мои слезы подолом своей рубашки.

— Неужели ты думаешь, что я не помню маленькую сестренку? У нее было сердце мангуста. Храброе и разумное. Она была предводительницей детей в Киланге, включая собственных сестер.

— Не надо говорить о ней. Иди, работай. Венда мботе.

Я убрала его руку от своей головы и посмотрела на него. Не упоминай о ней — и я не буду говорить о твоем Лумумбе, порубленном мачете, как эта змея, на куски, разбросанные по пустому дому в Элизабетвиле с благословения моей ненавистной родины. Я направилась в кухню, где крысы уже набросились на маниок, празднуя мою злобную выходку.

Нам с Анатолем просто нужно было пережить этот день. Я слышала, что горе сближает, однако его горе и мое — разные. Мое, безусловно, — белое, американское. Я держусь за Руфь-Майю, он и другие конголезцы тайно отмечают день национального траура по своей утраченной независимости. Помню, как много лет назад Рахиль плакала горючими слезами из-за дырки, прожженной в ее зеленом костюме, в то время как за дверью нашего дома совершенно голые дети чахли от язв, прожигавших их пустые животы. Я тогда думала: неужели у Рахили сердце размером с наперсток? Вероятно, сейчас Анатоль то же самое думает обо мне. В любой иной день я молюсь, как мои старые подруги-бенедиктинки, о том, чтобы собственные желания растворились в служении высшей воле. Но 17 января в моем эгоистичном сердце — только Руфь-Майя.

Сквозь щели между досками я вижу, как Анатоль берет рюкзак с книгами и, высоко держа голову над широкими квадратными плечами, направляется по дорожке в школу. Анатоль, моя первая услышанная молитва к мирозданию! Нас обоих спасли — во всяком случае, физически — стены наших разных узилищ и изменили духовно, мы еще стараемся понять — как. Я забыла слова детских молитв, поэтому в голове звенит лишь ее собственная великая тишина. А Анатоль обрел новые слова для выражения своей веры.

Его обстоятельства оказались такими же причудливыми, но притом счастливыми, как мои, — в этом мы были согласны друг с другом. Большинство инакомыслящих теперь казнены или содержатся в условиях, заставляющих мечтать о смерти. Но в 1961 году Мобуту только набирал силу, и случались недосмотры. Каждый день Анатоль играл в шахматы крышечками от бутылок с двумя апатичными охранниками, разрешавшими ему читать и писать, что хочет, лишь бы не убежал. Им нравился Анатоль, и они даже просили у него прощения — мол, надо же кормить семью, — когда получали горстку монет или риса от представителей Мобуту, каждое утро являвшихся пересчитывать заключенных. После их отъезда он мог проводить уроки под облезлым манговым деревом, обучая грамоте любого охранника или вообще кого угодно, кто проявлял интерес к самосовершенствованию в данный момент. Охранники помогали раздобывать книги для Анатоля и с риском и хлопотами отправляли его письма в разные страны. Прямо под носом у Мобуту Анатоль открыл для себя сочинения великого африканского националиста Кваме Нкрумы и поэзию молодого врача из Анголы Агостиньо Нето, с которым вступил в переписку. Нето был почти ровесником Анатоля и тоже получил образование у миссионеров. Он уже прошел курс обучения медицине за границей и вернулся домой, чтобы возглавить клинику, где его сограждане могли бы получать достойную медицинскую помощь, но ничего не получилось. Целая банда белых полицейских однажды вытащила Нето из клиники, избила до полусмерти и отволокла в тюрьму. Толпы людей, вышедших на улицы, чтобы потребовать его освобождения, были скошены, как косой, автоматными очередями. Мало того, португальская армия прошлась по стране, выжигая деревни дотла, чтобы искоренить популярность Нето. Однако, едва выйдя из тюрьмы, он стал привлекать массы народа в оппозиционную партию Анголы. Воодушевленный примером Нето и рассказами о нем, Анатоль мечтал когда-нибудь где-нибудь с ним встретиться. Не могу этого представить, притом что сейчас им даже состоять в переписке опасно.

Самая доверительная переписка, конечно, была у Анатоля с одной монашенкой из Бангассу, которая давала его товарищам по заключению неизменный повод для безудержного веселья. Ca planche de salut![119] — твоя жердочка спасения, дразнили они его, что на их жаргоне означало «последняя надежда». До сих пор Анатоль называет меня «жердочкой спасения». Но когда прошлой осенью мы наконец воссоединились, моя вера в Бога сильно пошатнулась, и я злилась, когда другие проповедовали божественный путь к спасению. Однако мне достало бедности-целомудрия-послушания, чтобы обменять веру на радость стать женой Анатоля. Джип службы медицинской эвакуации довез меня под видом трупа прямо до Бикоки, поселения на старой каучуковой плантации неподалеку от Кокильхатвиля. Мой возлюбленный, освобожденный после трех лет заключения без официальных обвинений, ждал меня там, чтобы воскресить из мертвых.

Мы выбрали Бикоки, потому что Анатоль надеялся встретить там людей, которых знал раньше, но большинство из них оказалось покойными или покинувшими страну. Сюрпризом, однако, стала тетя Элизабет, младшая сестра матери. Она приехала сюда в поисках Анатоля десять лет назад, когда его здесь уже давно не было, нашла работу на станции миссионеров и родила ребенка. Для Анатоля это большая перемена в жизни: обрести родственников и жену после сиротской доли, которую он нес всю жизнь.

Миссия теперь представляет собой город-призрак, и сельскохозяйственная станция практически заброшена. Симба очистили место от европейцев, даже не ступив туда ногой. Плантация в основном каучуковая. (Представляю, как ее разносят в прах руки-призраки трудившихся здесь когда-то работяг.) В единственном сохранившемся здании находится та самая библиотека, где Анатоль, будучи мальчиком-слугой, учился читать и писать по-английски. По моей просьбе деревенский староста именно в этой комнате поженил нас по обряду, который не следовал строго ни христианской традиции, ни традиции банту. Я попросила Божьего благословения и посвятила маме букет красных цветов бугенвильи. Тетя Элизабет обернула наши плечи традиционным свадебным покрывалом, оно называется нзоле, — красивой двойной кангой, символизирующей неразрывность брачного союза. Теперь она служит нам постельным покрывалом.

Во времена расцвета миссии части дома использовались как армейский бункер, родильный дом и загон для коз. Теперь мы хотели приспособить его под школу. Начальник департамента образования в Кокильхатвиле обожает Анатоля, поэтому закрыл глаза на его тюремное прошлое и назначил директором региональной средней школы. Мы пытаемся также поддерживать сельскохозяйственную программу, обучая бывших работников каучуковой плантации ведению натурального потребительского хозяйства. А я тружусь волонтером в клинике, куда раз в неделю из Кокильхатвиля приезжает гвинейский врач, чтобы делать прививки и проводить профилактический осмотр детей. Несмотря на все пережитое, мы с Анатолем, соединившись прошлой осенью, провозгласили верность идее независимости. Произнесли свою клятву, подняв глаза к небу, словно независимость была сказочной птицей, которую мы призывали.

Было много такого, что остужало наш пыл. Все менялось очень быстро, как по мановению волшебной палочки: руки иностранцев дергали за веревочки позади занавеса, один белый король сменялся другим. Черными были только лица марионеток, видимых зрителю. Американские советники Мобуту даже пытались провести тут выборы, однако разозлились, когда победил не тот, на кого они рассчитывали, — Антуан Гизенга, сподвижник Лумумбы, вице-премьер его правительства. Они ввели армейское подразделение прямо в парламент, и все «реорганизовали» обратно в пользу Мобуту.

— Если американцы вознамерились учить нас демократии, то урок получился знаменательным, — заметил Анатоль.

— Да, умопомрачительным, — кивнула я.

Он говорит, что во мне совмещаются две личности: когда говорю на лингала, я по-матерински заботлива, когда по-английски — саркастична. Я добавила: «Это еще что! По-французски я — Минный Тральщик. И какая из этих личностей больше всего тебя раздражает?»

Анатоль поцеловал меня в лоб и произнес: «Больше всего я люблю свою Беене». Это чистая правда. Такова ли я на самом деле? Когда соседи или ученики спрашивают, кто я по национальности, отвечаю, что родилась в стране, которой больше не существует. Они в это верят.

За последние месяцы наша государственная зарплата снизилась с «почти ничего» до «ничего». Мы убеждаем коллег, что недостаток финансирования не должен обескураживать нас и убивать надежды. Знаем, что критиковать Мобуту, даже без свидетелей, значит рисковать своей головой, после чего, естественно, никаких надежд уже не останется. Мы живем на то, что удается раздобыть, а прежде чем выслушать новости о друзьях, делаем глубокий вдох. Моего старого друга Паскаля и еще двух бывших учеников Анатоля убили военные на дороге к югу отсюда. У Паскаля в рюкзаке были килограмм сахарного тростника и бездействующий пистолет времен Второй мировой войны. Мы узнали об этом на Рождество, когда к нам приехали Финтан и Селин Фаулзы. Они теперь живут в Киконго, на берегу реки Вамба, при миссионерской больнице, о которой рассказывали. Я была несказанно рада видеть их, но каждая встреча приносит плохие новости, и после отъезда Фаулзов прорыдала полночи, пока меня не сморил сон. Я почти забыла Паскаля с его широко поставленными глазами и дерзкой улыбкой, а теперь он пробирается в мои сны, распахивая окна прежде, чем я успеваю их захлопнуть. Какой же ничтожный признак отваги привлек внимание офицера там, на дороге? А если это было английское слово, которому я его научила с такой же безответственностью, с какой нашего попугая научили слову, в конце концов его сгубившему?

Вот в таком безумии мы живем. Соседи одинаково боятся и мобутовских солдат, и их противников Симба, репутация которых достигла северного Конго и бродит по нему, словно настоящий лев[120]. Гнев «львов» на всех иностранцев объясним и оправдан, а вот их действия — нет. Мы слышим об их зверствах по коротковолновому радиоприемнику, потом по официальным мобутовским радиостанциям, и трудно понять, что происходит в действительности. Мои мысли в основном заняты добыванием пропитания и присмотром за детьми в больнице. Нет, я не боялась Симба, даже несмотря на то, что у меня белая кожа. Анатоля очень уважают, мой брак спасет меня. Или нет? Пути справедливости неисповедимы.

Отец продолжал служить в своей церкви «Иисус бангала». От Фаулзов мы узнали еще одну ужасную новость: он пришел пешком или приехал автостопом в миссию Киконго, находясь в состоянии крайнего возбуждения, кричал, что у него от яда горят внутренности, утверждал, будто проглотил живую змею. Врач прописал отцу хинин и глистогонное, которое задало жару острицам, но не зеленой мамбе. Бедный папа. Он ушел из Киланги насовсем и, похоже, то ли затерялся в лесу, то ли растворился под дождем. По ночам я представляю, что отец уже умер, просто этого я еще не знаю. В темноте с подобным особенно трудно смириться, и я, лежа без сна, строю планы, как отправлюсь на его поиски. Но при дневном свете волна ярости уносит меня в другую сторону, в ее реве я слышу: ты должна оставить отца в прошлом. Я не могу идти одна, и даже вместе с кем-нибудь предприятие не сто́ит риска, понимаю, что теперь он сам для меня опасен.

Опасен для многих людей, и всегда, наверное, был таким. Финтан и Селин, вероятно, уже тогда встревожил наш неадекватный форпост в Киланге: мы спали в их доме, но враждовали с бывшими друзьями и даже вышвырнули попугая на съедение природе. Вид отца, наверное, показался тому врачу из миссии в Киконго тем еще зрелищем: всклокоченный проповедник со змеей в животе. Этот врач со своей семьей оставался в миссии, несмотря на опасность. Финтан говорил, что они откуда-то с юга, из Джорджии или Кентукки. Мне хотелось бы съездить к ним, побеседовать на родном языке, на том английском, который я знала, прежде чем во рту у меня выросли шипы.

Только в такие моменты, когда Америка является на моем пороге в образе миссионеров, я ощущаю тоску по родине. Есть тут и другие люди, которые, как и я, не уехали. Но они выглядят совершенно уверенными в том, что тут они на своем месте, укоренены верой, — например, Финтан Фаулз или те незнакомцы, кто часто появляется, чтобы попросить переслать письмо или сохранить коробку с медикаментами, пока не подвернется лодка, плывущая на север, которая заберет ее. Я с радостью готовлю им что-нибудь поесть и стелю постель на полу, чтобы порадоваться доброте, пронизывающей их рассказы. Эти люди так не похожи на отца. Пустоту моей жизни, образовавшуюся на месте, где раньше жил Бог, мне в утешение заполняют они. Люди организуют больницы под соломенными крышами или вместе с деревенскими женщинами гнут спины, сажая сою, или собирают электрогенераторы для школы. Их жизням угрожают режим Мобуту и неисчислимое количество паразитов, какими кишат болота и заводи, однако они остаются, когда Андердауны и им подобные бегут из страны. Как давным-давно объяснил нам брат Фаулз: есть христиане — и христиане.

Тем не менее приезжие какого бы то ни было рода здесь редки, и каждый день похож на другой. Смешно говорить о скуке, конечно. Если бы в детстве я могла представить свою жизнь в джунглях, то потеряла бы дар речи от такого «приключенческого романа». Но на самом деле дара речи меня лишает утомительность местной трудной жизни. По вечерам мы замертво падаем в постель. Целый день я мечусь между соевыми полями, кухней, базаром, больницей и сельскохозяйственной школой, где преподаю курс рационального питания, и каждый день удивляюсь тому, что выдаю больше информации, чем получаю. Важно научиться считать калории. Мы набиваем желудки маниоком и ямсом, а вот белок в нашем питании встречается реже, чем алмазы в земле. Я пытаюсь раздобыть яйцо или бобы, бесценного цыпленка, свежей речной рыбы или еду на попутке в Кокильхатвиль на рынок — полюбоваться таким сокровищем, как консервированная ветчина за бешеные деньги. Порой мне удается купить ее! Анатоль похудел за зиму, я — еще больше, на восемь килограммов, причем за столь короткое время, что мне даже немного боязно. Вероятно, у меня снова власоглавы. На Рождество я была уверена, что беременна, но теперь точно знаю, что нет. Видимо, беременность прервалась, однако Анатолю об этом лучше не говорить. Легче просто сделать вид, будто ничего не было, — если это, конечно, возможно.

Я теряю родных, одного за другим. Папа потерян, где бы он ни находился. Рахиль я могла бы презирать еще больше, если бы знала, куда направить свой гнев. Предположительно, она в Южной Африке, где с ее сверхбелой кожей и мужем-наемником наконец обнаружила свою золотую жилу. Я не могу получать письма от мамы и Ады. Мобутовский главный министр почты, родственник его жены, вот уже год как перестал выплачивать зарплату почтовым служащим, чтобы на эти деньги построить себе дом в Тисвиле. Теперь нужно дать огромную взятку или иметь личные связи, чтобы послать письмо за границу, а письма оттуда копятся где-то в Леопольдвиле, и извлечь их из этих залежей можно только за деньги или драгоценности.

Если люди и потрясены этими необъяснимыми потерями — почта, зарплата, друг, мирно возвращавшийся домой по дороге, — то они молчат. Что им остается, кроме терпения? Взглянув на дорогую, сшитую за границей форму мобутовской полиции, они понимают, что нужно держать свои мысли при себе. Знают, кто стоит за Мобуту, эти люди находятся где-то далеко, до них — как до неба, однако именно там устанавливаются большие правила, согласно которым белые и черные — разная валюта. Когда тридцать иностранцев убили в Стэнливиле, каждый из них был привязан к твердой валюте, к золотому стандарту вроде бельгийского франка. А жизнь конголезца — нечто бесполезное, наподобие конголезской купюры, их можно предлагать торговцу пачками, даже ведрами, и все равно не получить даже одного банана. Я начинаю понимать, что живу среди мужчин и женщин, которые просто всегда знали, что для белых людей их жизнь сто́ит меньше банана. Я вижу это в их глазах, когда они смотрят на меня.

Январь трудный, засушливый месяц, и мне одиноко без таких же, как я, кем бы они ни были. Порой я представляю, как уезжаю домой, повидаться с мамой и Адой, но наше «материально-техническое обеспечение» — деньги, транспорт, паспорт — слишком слабое, даже для того, чтобы мечтать об этом. Мои фантазии простираются не дальше въездных ворот станции, там же и заканчиваются, я оборачиваюсь назад, на Анатоля, и слышу: «Это не для тебя, Беене».

Сегодня мы вернулись домой озабоченные и изможденные. Почти не осталось возможности и дальше поддерживать работу нашей школы без финансирования и притом, что родители волнуются, как бы образование не подвергло их детей еще большему риску. Ужасная правда заключена в том, что они правы. Однако Анатоль не говорит об этом. Он проскальзывает в кухню и обнимает меня сзади, от чего я вскрикиваю и смеюсь. Анатоль гладит меня по волосам костяшками пальцев и говорит: «Жена, у тебя лицо вытянулось, как крокодилье!»

Я добавляю, что оно и такое же безобразное, а кожа — почти чешуйчатая. Говорю это для того, чтобы он мне возражал. В январе со мной бывает трудно. Я это знаю. Мне необходимо, чтобы Анатоль убеждал меня, что я хорошая, приношу много пользы, он женился на мне не потому, что свихнулся, а моя белая кожа сама по себе не преступление. Я не была виновна в ошибках, какие привели нас к сегодняшнему дню, к 17 января, со всеми его грехами и горестями, которые мы должны теперь нести.

Однажды Анатоль напомнил мне, что первая зеленая мамба была предназначена ему. Он вызвал гнев папы Кувудунды, став инициатором дискуссии о нас, белых людях в целом, и винит себя за то, что неправильно оценил политические убеждения жителей деревни. Все мы носим в животе свою змею, но Анатоль не может забрать себе мою. Если я не способна пока скорбеть о миллионе людей, покинувших мир в тот день, начну с одного и буду постепенно двигаться дальше. От моих детских убеждений не осталось почти ничего, что я могла бы продолжать любить и во что продолжала бы верить, но что такое справедливость, знаю. Пока я ношу Руфь-Майю на спине и в ушах еще звучит ее голос, она по-прежнему со мной.

Ада Прайс

Больница университета Эмори, Атланта, Рождество 1968

Моя кособокость выправляется.

В медицинской школе я подружилась с новомодным неврологом, он считает, что всю жизнь я находилась под колпаком величайшей лжи. Ложный Колпак Ады. По его мнению, ущерб, нанесенный мозгу на таком раннем этапе развития, как у меня, не должен впоследствии воздействовать на физическую подвижность. Врач уверен, что в неповрежденной части коры головного мозга со временем происходит полная компенсация и то, что я волочу правую половину тела, — привычка, приобретенная в раннем детстве. Разумеется, я посмеялась над ним. Я не была готова согласиться, что мое самосознание якобы является результатом недоразумения, возникшего между телом и мозгом.

Однако невролог был настойчив, пугающе красив и являлся получателем сказочного гранта на исследовательскую работу. Главным образом затем, чтобы доказать неправоту врача, я предоставила свое тело для эксперимента по его программе. На целых полгода он вообще запретил мне ходить, чтобы очистить нервнопроводящие пути от так называемых дурных привычек. И я ползала. С помощью друзей переоборудовала свою маленькую квартирку так, чтобы приспособить ее как бы под взрослого ребенка, и каждое утро осторожно переползала с матраса к кофеварке и электроплитке, установленным на полу. В холодильнике использовала лишь нижние полки. Не желая уронить достоинства, на работу ездила в инвалидной коляске. В то время я начинала практику в педиатрическом отделении — в этом мне повезло, потому что детям в отличие от взрослых не свойственно возлагать на самих калек ответственность за их немощи. Взрослые слушают тебя одним ухом, а в другом у них звенит библейское предписание: «Врачу, исцелися сам!» Но дети, как я заметила, повсюду были в восторге от врача на колесах.

Дома, пока ползала, изучая дефекты на своем ковре, мое тело училось перекрестной координации. Однажды я почувствовала, будто мою правую ногу, словно на резинке, поддернуло вверх, а левая рука простерлась вперед. Через неделю я обнаружила, что могу легко балансировать на руках и кончиках пальцев ног, поднимать заднюю часть вверх и переворачиваться на попу. Слава Богу, никто не видел, как я, не удержавшись, захлопала в ладоши, изумившись своим чудесным достижениям. Еще через несколько недель руки у меня сделались достаточно сильными, чтобы я могла, держась за мебель, подниматься, а потом и стоять, не держась. Теперь, потихоньку, я начала топать по прямой. Шаг за шагом. Причем я не заново, а впервые училась ходить, поскольку мама утверждает, будто в детстве я этого не делала. Она рассказывает, что три года я лежала на спине и плакала, чтобы Лия никуда не уходила, а играла со мной, пока наконец безо всякого предупреждения не скатилась с койки и не похромала за ней. Мама говорит, что я никогда не делала ничего сама, а лишь наблюдала за Лией, предоставляя ей совершать ошибки за нас обеих, пока не была готова повторить то же самое сама с достаточной точностью. Мама добра со мной, вероятно, потому, что я нахожусь к ней ближе, чем остальные ее дети. Однако я не согласна с тем, что она говорит. Я наделала много собственных ошибок. Просто я их совершала внутри себя.

Мне понадобилось время, чтобы поверить, что я спасена. Не от увечья, я и по сей день немного кривовата и очень медлительна. А от одиночества, которого заслуживала. Фактически это закончилось только сегодня вечером.

Лия сейчас в Атланте, и проблема отчасти, если не полностью, в этом. Она с Анатолем, их маленьким сыном Паскалем и вторым ребенком, который еще не родился. Лия специализируется в агрономии, и все они предпринимают благородное усилие обрести почву под ногами здесь, в Америке. Думаю, это займет много времени. Когда я хожу с ними в магазин, вижу, как они бывают ошарашены, испуганы и даже, догадываюсь, втайне испытывают презрение. Помню, как это было поначалу: ослепительные магазины с жужжащим дневным светом, где целые огромные стеллажи выставляют напоказ только спреи для волос, отбеливающие зубные пасты, тальк для ног… Как будто всем тут стала заправлять Рахиль.

— Что это, тетя Ада? А это? — спрашивал Паскаль с широко раскрытыми глазами, указывая пальчиком через проход на розовую банку с мазью для удаления волос, на бутылку ароматизированного освежителя для ковров, на штабеля контейнеров с крышками такого же размера, как те, что мы выбрасываем каждый день.

— Это вещи, которые на самом деле человеку не нужны.

— Тетя Ада, как может быть столько вещей, которые на самом деле человеку не нужны?

Я не сумела найти достойного ответа. Почему многие из нас выбирают определенную марку зубной пасты, в то время как другие вынуждены выбирать между сырой землей и костной мукой, чтобы погасить пожар в пустом желудке? Почти ничего нет в Соединенных Штатах такого, что я могу толково объяснить ребенку из иного мира. Мы предоставляем это Анатолю. Глядя на почти голую женщину на гигантском рекламном щите, он просто громко смеется, и легко знакомится с бродягами, живущими в закоулках Атланты, подробно расспрашивая их о том, где они спят и как добывают себе пищу. Ответы бывают интересными. Удивляешься, выяснив, как много голубей, гнездящихся под карнизами Публичной библиотеки Атланты, находят свой конец изжаренными на открытом огне в парке Гранта.

По-моему, мы с Анатолем — родственные души. Мы оба как бы «помечены». Чудаки на первый взгляд, научившиеся принимать мир за чистую монету. С раннего детства Анатоль был «помечен» своим сиротством, бездомностью, жаждущим знаний скептическим умом, одиночеством. Я заметила, что порой он тоже читает шиворот-навыворот: например, то, что рекламируется на щитах. Или откуда берется бедность и куда она исчезает. Я не пожелала бы мужа сестры, однако я его понимаю по-своему лучше, чем она. Мы с Анатолем обитаем в одинаковой атмосфере уединения. Разница между нами заключается в том, что он отдал бы правую руку и ногу за Лию, между тем как я уже это сделала.

Совершенно ли я потеряю себя, если перестану хромать?

Как я могу спокойно жить после смерти Руфи-Майи и всех тех детей? Будет ли моя смерть означать спасение для других?

Здесь, в больнице, у меня много времени для подобных размышлений. Кстати, у меня есть доступ к разнообразным наркотическим препаратам. Сон — универсальное средство. Бог не видит тебя, когда ты спишь, как уверяла Руфь-Майя. Зло не выделяет спящего из толпы.

В прошлом году мама покончила со своим цветочным отшельничеством, переехала в Атланту, поселилась в квартире и обрела нечто вроде новой религии. Она борется за гражданские права. Ей даже платят что-то за работу в офисе, но я знаю, что мама это делает ради участия в движении. Она весьма эффективна и невосприимчива к опасности. Однажды вечером мама пришла ко мне домой, прошагав почти целую милю сквозь слезоточивый газ, чтобы я посмотрела, не пострадала ли от него роговица. Глаза у нее даже не покраснели. Думаю, что и пули прошли бы через нее насквозь, не причинив вреда.

В голове мелькает мысль, что и мне нужна какая-нибудь религия. Хотя мама, несмотря на то что обрела теперь свою, продолжает страдать. Уверена, когда никого нет рядом, она постоянно разговаривает с Руфью-Майей, прося у нее прощения.

У Лии тоже есть своя религия: это — страдание.

У Рахили, разумеется, ничего такого нет, и она наверняка самая счастливая из всех нас. Хотя сама она, почитающая себя богиней, с этим поспорила бы.

С сожалением должна признать, что встречаюсь с Лией и Анатолем не так часто, как могла бы. Как у студентки медицинской школы, у меня, конечно, напряженное расписание, и это служит оправданием. К тому же я живу в противоположном конце кампуса по отношению к семейному общежитию. Они там делают детей, в то время как мы здесь их спасаем.

Это был трудный месяц — дежурства в отделении интенсивной терапии новорожденных. На прошлой неделе мы потеряли двух младенцев. И в минувший день, сочельник, пока стрелки настенных часов дважды делали полный оборот вокруг циферблата, я наблюдала за тремя крохотными существами, чьи легкие боролись за жизнь, как плоские бессильные крылья преждевременно вылупившихся бабочек. Тройняшки. Я вспоминала рассказы Нельсона о том, что нужно делать с близнецами и какие ужасные последствия грозят тем, кто игнорирует традицию. То, что мы имели здесь, было гораздо хуже: тройное бедствие обрушилось на несчастных родителей. Я говорила с отцом, парнишкой лет шестнадцати, он, судя по сослагательному наклонению, которое употреблял, касаясь родительской заботы о недоношенных детях, едва ли собирался оставаться с ними. В общем, бедствие ляжет только на плечи матери. Пока в отделении тихо гудели аппараты и в коридорах шуршали белые подошвы больничных тапочек, на голову матери-девочки с ревом обрушивалась катастрофа. Такой вот рождественский подарок. Отныне она всю жизнь будет повязана кабальным договором. Никогда не освободится от страданий и разочарования в своих трех слепых мышатах. Мать может отрезать им хвостики кухонным ножом, эта безмужняя жена, чьи школьные подруги по-прежнему наслаждаются своим девичеством.

Кто решится утверждать, что она не побежала бы в лес с развевающимися волосами и тремя пуповинами, не встала бы на колени и не отдала бы троицу на хранение земле, каждого под своей сосной? Кто скажет, что мои капельницы и инкубаторы — более разумный план?

Кто может винить мою мать за то, что она оставила меня такой, какая я есть?

После полуночи я заснула на кушетке в комнате интернов, и на меня нахлынули сны. Интубированные, неполноценные дети всех цветов плясали у меня на голове, на плечах, на руках. «Жить или умереть, жить или умереть? — пели они хором. — Мама, можно?»

Африка выбила почву из-под основания моего благочестивого дома, из-под морального кодекса Ады. Какой уверенной чувствовала я себя раньше, какой самодовольной, двигаясь через мир, желавший закинуть меня в берлогу сосущих палец Кроули. Ада важничающая, присвоившая себе право презирать всех и каждого. Теперь она должна согласиться с теми, кто, вероятно, считал, что ее следовало оставить в джунглях сразу после рождения: что ж, в чем-то они правы. Что я вынесла из Конго на своей скрюченной маленькой спине, так это неуверенность в ценности жизни. И вот теперь я готовлюсь стать врачом. Какое здравомыслие!

Я боролась на грани дремоты и яви, а потом вдруг вынырнула из своего лихорадочного бессвязного сна, дрожа от страха. Я лежала на боку с открытыми глазами. Руки у меня были ледяными. Меня охватил ужас. Это новое чудовищное чувство, непереносимое. Страх. «Это — письмо мое миру, Ему, от кого — ни письма. Эти вести простые с такой добротой подсказала природа сама. Рукам — невидимым — отдаю реестр ее каждого дня. Из любви к ней — милые земляки — Судите нежно меня!»[121]

Наперекор себе я все же немного любила этот мир, однако могла его потерять.

Я резко села на кушетке, провела пальцами по влажным спутавшимся волосам, ощутила синяки в виде маленьких детских ступней на руках. Секундная стрелка на стенных часах совершала свой монотонный абсурдный марш: плям-плям-плям…

Чего я боюсь конкретно?

Суицидальная братоубийственная идиллия. Страх. Того. Что. Мама. Выберет. Лию.

Безупречную Лию с ее очаровательным малышом и мужем. Через несколько часов наступит утро, они будут водить хороводы вокруг елки, под которой лежат маленькие подарки от мамы, и они останутся, останутся в конце концов. Соблазн иметь внуков будет слишком силен, чтобы сопротивляться ему, и мама станет принадлежать им. А потом мне придется заснуть. «Приди, о Сон, забвение забот…»[122]

Несколько уныло тянувшихся минут я просидела на краю кушетки, глотая слезы. Вскоре встала, вытерла лицо рукавом больничного халата, прошла в ординаторскую и набрала номер, который помнила наизусть. Я позвонила ей. Была глубокая ночь. Ночь накануне Рождества, и во всем доме я находилась одна — Ада, не ждущая подарков, Ада, которой безразлично, что скажут другие. Тем не менее я разбудила маму и спросила, почему она выбрала меня в тот день на берегу реки Куенге.

Мама колебалась, понимая, что существует много неверных ответов. Мне не хотелось услышать, что у нее не было выбора, поскольку остальные могли позаботиться о себе сами.

Наконец она произнесла:

— После Руфи-Майи ты была моей младшей, Ада. В критические моменты мать заботится о своих детях по очереди, начиная с младших.

Вот такую сказку мама придумала для меня. Дело было, оказывается, не в моей ценности. Никакой ценности нет. Дело — в очередности и материнском долге. После Руфи-Майи настала моя очередь.

Мне это показалось утешительным. И я решила жить с этим дальше.

Лия Прайс Нгемба

Киншаса, 1974

Сейчас нельзя поехать в Леопольдвиль, Стэнливиль, Кокилхатвиль или Элизабетвиль. Имена всех былых завоевателей (и их жен) стерты с карты. Собственно, нельзя вообще поехать в Конго, теперь это Заир. Мы повторяем эти слова, словно пытаемся запомнить чужие имена: я живу в Киншасе, Заир. Места — города́, деревни, даже реки, — названия которых мы всегда употребляли, чтобы обозначить свое местоположение, вдруг стали незнакомыми. Элизабет тревожится, несмотря на наши попытки успокоить ее, не надо ли им с Анатолем сменить имена, поскольку те звучат по-европейски, как «колониалистские». В сущности, меня это не удивляет. Мобутовские указы простираются во все сферы жизни. Пожилая чета наших соседей, похоже, разделяет ее страх, они по забывчивости говорят «Леопольдвиль», но сразу в страхе прикрывают рот ладонью, будто выдали государственную тайну.

По вечерам мы проверяем друг друга, отыскивая на карте новые непонятные названия и стараясь подловить друг друга на ошибке: Чарлсвиль? Баннингвиль? Джокупунда! Бандунду! Мальчики угадывают новые названия гораздо чаще, чем я, главным образом желая покрасоваться. Анатоль не делает ни одной ошибки, поскольку у него цепкий ум и еще, думаю, потому, что коренные названия ему говорят больше, чем мне. Для меня они чужие, разумеется. После того как мальчики уходят спать, я сижу за столом при колеблющемся свете керосиновой лампы и медленно прокладываю путь по новой карте, чувствуя себя так, будто папа нашел меня здесь и задал Стих. Мы перестраиваем свой язык под грандиозную мобутовскую программу возвращения аутентичности.

Но что в этом аутентичного? — постоянно спрашиваю я Анатоля. Главная улица Киншасы — Бульвар 30 июня — назван в память о великом Дне независимости, предусмотрительно купленной на тысячи камешков, опущенных в большие сосуды и перевезенных вверх по реке. Насколько это «аутентично»? В действительности то, что получилось из этого голосования, — совсем другое дело, ни в каких памятных знаках не запечатленное. Нет нигде Бульвара 17 января, дня смерти Лумумбы.

Анатоль указывает на земляную дорожку между нашим домом и домом соседей, тянувшуюся через сточную канаву, которую, чтобы выйти на главную дорогу, приходится преодолевать по пустым металлическим канистрам, подняв юбку.

— Этот бульвар тоже нуждается в названии, Беене. Поставь знак здесь.

Он мудрый. Ждет не дождется, когда я это сделаю.

Дом у нас приземистый, с цементным полом и жестяной крышей. Мы живем в районе, какие в Америке называют трущобами, но тут это островок относительной роскоши на окраине города, в котором большинство людей имеют гораздо меньше, если говорить о крыше над головой. Мы под нашей крышей живем вшестером: я, Анатоль, наши мальчики Паскаль, Патрис, малыш Мартин-Лотэр и тетя Элизабет. Порой наезжает ее дочь Кристиана. После возвращения из Атланты мы перевезли Элизабет сюда из Бикоки, где положение стало совсем отчаянным. Я бы не сказала, что здесь оно менее отчаянное, однако с ней жить в одном доме хорошо. Я считала, что достигла высот хозяйственной находчивости, но Элизабет преподала мне урок из сферы высшего образования — как приготовить суп из камней. Монделе — белая дочь — так она меня называет. Хотя она не намного старше Анатоля и похожа на него, если исключить широкие плечи и тонкую талию. (Ее фигура имеет обратные пропорции.) С таким же, как у него, ласковым терпением Элизабет трудится в нашем однокомнатном доме, напевая что-то на лингала и скромно придерживая левой рукой распашную юбку, между тем как одной правой делает столько, сколько я не смогла бы, даже имей три руки. Она рассказала мне все, что помнила, о своей старшей сестре, матери Анатоля, и я, как ребенок, заставляю ее повторять эти истории. Я страстно желаю иметь большую семью и бываю счастлива, дважды в год получая весточки от мамы и Ады. Не их вина, что письма приходят так редко. Я знаю, что они посылают бессчетное количество посылок, подавляющее большинство которых валяется где-то на огромных забитых складах почтового ведомства в центре города. Полагаю, министр почт мог бы построить себе уже второй или третий дом из наших не доставленных ящиков.

Каким-то чудом мы получили одну посылку на Пасху. Мальчишки с гиканьем носились по всему нашему «бульвару 17 января», размахивая драгоценными батончиками «Марс» (которые, как Паскаль хвастался друзьям, сделаны на Марсе). У меня возникло искушение так же поступить со своими подарками — пятью книгами на английском языке! А еще одеждой, аспирином, антибиотиками, лосьоном для рук, толстыми хлопчатобумажными подгузниками, батарейками для радиоприемника и длинными письмами. Я зарылась лицом в одежду, желая ощутить мамин запах, но, конечно, эти вещи достались нам от американских детей, не состоящих с нами в родстве. Мама работает волонтером в организации помощи Африке. Можно сказать, что мы — ее любимый проект.

В каждую посылку вложена какая-нибудь оригинальная вещица от Ады — ее тайное послание, как я понимаю. На сей раз это был старый выпуск «Санди ивнинг пост», который она нашла на дне маминого гардероба. Я пролистала его, недоумевая: Ада хочет, чтобы я прочитала о начале блестящей карьеры актера Джимми Стюарта или узнала о том, что «когда „Филко“ въезжает в ваш дом, все проблемы с телевизором исчезают»? А потом я нашла статью под заголовком «Станет ли Африка коммунистической?». У Ады острый глаз на забавное. В статье говорилось, что США должны решительнее взять на себя ответственность за судьбу независимого Конго. От двух фотографий у меня замерло сердце. На одной молодой Жозеф Мобуту с мольбой смотрит поверх подписи, предупреждающей об опасности. А рядом — коварно улыбающийся Патрис Лумумба, подпись под снимком гласит: «Вероятно, он уже возвращается!» Журнал датирован 18 февраля 1961 года. Лумумба был уже месяц как убит, и тело его погребено под курятником в провинции Шаба. А Мобуту прочно сидел на троне. Представляю джорджийских домохозяек, дрожавших при упоминании коммунистической угрозы и быстро переворачивавших страницу с фотографией этого черного дьявола с острой бородкой — Лумумбы. Но и я пребывала тогда в потемках, хотя и находилась в Булунгу, той самой деревне, возле какой Лумумбу схватили. Моя сестра вышла замуж за человека, который, вероятно, помогал перевезти его на смерть в Шабу, хотя точно этого никогда не узнает даже Рахиль. В данной истории есть несведущие, но нет по-настоящему невинных.

Внизу страницы Ада приписала: «Помнишь „Дьявола номер один“ и „У. Ибена Мошенника“? Наши секретики?» Она говорит, будто ходят слухи о готовящемся расследовании, что конгресс может вернуться к неправомочным действиям в Конго или выяснению «любых связей между ЦРУ, смертью Лумумбы и военным переворотом, приведшем к власти Мобуту». Они шутят? Ада считает, что там никто в это не верит, а здесь никто в этом не сомневается. Как если бы история была не более чем зеркалом, повернутым так, чтобы мы видели лишь то, что уже знаем. Теперь все притворяются, будто хотят восстановить истинное положение вещей: устраивают слушания, между тем как Мобуту демонстративно меняет звучащие по-европейски географические названия на местные, чтобы заглушить в нас даже отголоски иностранного господства. А что от этого изменится? Он по-прежнему будет пресмыкаться, чтобы заключать сделки с американцами, которые контролируют наши кобальтовые и алмазные рудники. Взамен иностранная финансовая помощь идет прямо в карманы Мобуту. Мы читали, что он строит настоящий за́мок со шпилями и заградительным рвом неподалеку от Брюсселя, — судя по всему, чтобы обеспечить себе место отдыха от вилл в Париже, Испании и Италии. Когда открываю дверь и выглядываю из дома, я вижу тысячи маленьких фанерно-картонных лачуг, накренившихся под всеми возможными углами к бескрайнему океану пыли. У нас нет ни одной нормально действующей больницы, ни одной приличной дороги, ведущей из Киншасы. Как можно строить за́мки со шпилями и рвами? Почему мир только разжимает челюсти, словно кит, и заглатывает подобную наглость? — спросила бы я сегодня у отца. «Кто, кроме Его, помышляет о земле?.. Если ты имеешь разум, то слушай это и внимай словам моим. Ненавидящий правду может ли владычествовать?» Иов, 34:13, 16–17. Благодарю за внимание.

Последняя новость от Мобуту: он приглашает двух известных американских боксеров, Мухаммеда Али и Джорджа Формана, выступить на стадионе в Киншасе. Сообщение передано по радио сегодня днем. Я слушала вполуха, потому что в нашей кухне разыгрывалась более серьезная драма. Уложив Мартина поспать, я кипятила подгузники, а Элизабет толкла в миске горячий пили-пили с луком. Она обжаривает это пюре с томатной пастой и готовит жидкий красный соус для маниока. Таков главный фокус конголезской кухни: растереть вместе два листочка для придания цвета и вкуса вчерашнему прозрачному, не имеющему никакой питательной ценности шарику маниока. Горшок для варки фуфу ждал очереди на плиту после кипячения подгузников, а дальше — большая лохань для стирки мальчишечьих рубашек и наших трех простыней и двух полотенец. Здесь, в Киншасе, у нас была «городская кухня», с плитой, находившейся внутри дома, но эта плита — лишь с одной горелкой, работающей от газового баллона, — казалась мне, привыкшей за много лет готовить на ревущем огне дровяной печи, очень медленной. Многие люди и в городе готовят на дровах, ночью они втихаря воруют их друг у друга.

В тот день у Анатоля предполагалась выдача зарплаты, и в школе ходили слухи о прибавках, то есть о возможном начале возмещения за тот год, в течение которого правительство вообще не платило учителям государственных учебных заведений. Предполагалось, что эти прибавки станут жестом доброй воли, призванным предотвратить общенациональную забастовку студентов университета, однако студенты все равно вышли на демонстрации, а жест «доброй воли» Мобуту осуществлял с помощью полицейских дубинок. Я постоянно тревожилась за Анатоля, хотя знала, что он обладает сверхъестественной способностью сдерживать себя в опасных ситуациях.

Мы с Элизабет прекрасно понимали, что никакой прибавки не будет, однако продолжали радостно строить планы, как истратим ее завтра на базаре.

— Килограмм свежих угрей и две дюжины яиц! — воскликнула я, и она рассмеялась. Мои страстные мечты о белке приобретают характер одержимости, которую Элизабет называет «голодом Монделе».

— Лучше десять килограммов риса и два куска мыла, — возразила она, назвав то, в чем мы действительно остро нуждались, но я так мечтала о воображаемом роге изобилия, из которого на самом деле ничего, кроме все того же белого крахмала, на наш дом не просыплется!

— Ничего белого! — заявила я.

— Тогда коричневое мыло, — предложила Элизабет. — И немного чудесной розовой туалетной бумаги! — пылко добавила она, и мы обе снова расхохотались. Последний рулон туалетной бумаги какого бы то ни было цвета, какой мы видели, был прислан из Атланты.

— Ну, хотя бы немного бобов, Элизабет, — взмолилась я. — Свежих, зеленых. Мангванси, например, которые мы ели в деревне.

Лучшая подруга Паскаля, приветливая девочка по имени Элеве́, зашла в дом и уселась на стул напротив Элизабет, но была необычно тиха.

— О чем задумалась? — Элизабет ткнула ее ручкой ножа. — Скажи мадам Нгемба, что ей нужна новая канга, на которой сохранились бы хоть какие-нибудь краски. Объясни ей, что она позорит сыновей, когда ходит на базар в своей половой тряпке.

Видимо, не желая поддерживать разговор о манере одеваться, Элеве теребила короткий рукав школьной формы. По пепельному оттенку ее очень темной кожи и устало опущенным плечам я догадалась, что у нее глисты, — так же выглядели мои мальчики, когда заражались. Я сняла с плиты кастрюлю с подгузниками, тщательно вымыла руки с мылом, которое мы ценили на вес золота, и прервала очередь емкостей на кипячение, чтобы сделать для Элеве чашку чая.

Неожиданно она сообщила, что уходит из школы.

— Ох, Элеве, не может быть! — воскликнула я. Она была умной девочкой, хотя, разумеется, это ничего не гарантировало.

— Почему? — спросила Элизабет.

— Чтобы работать с мамой по ночам, — уныло ответила она. Это означало работать проституткой.

— Сколько тебе лет? — поинтересовалась я. — Одиннадцать? Десять? Это преступление, Элеве, ты еще ребенок! Существуют законы, запрещающие детям подобные занятия. Ты даже не представляешь, как это ужасно. Тебе будет страшно, больно, ты можешь подхватить заразу.

Элизабет испуганно посмотрела на меня:

— Монделе, не пугай ее. Нужно же им как-то зарабатывать на жизнь.

Конечно, это правда. И здесь не существует никаких законов, ограждающих детей от проституции. Дочери Элизабет, Кристиане, семнадцать лет, и она, как я догадываюсь, работает в городе, хотя мы об этом никогда не говорим. Каждый раз, когда мы достигаем дна, Элизабет открывает свой тощий кошелек. Лучше бы она этого не делала. Я неотрывно смотрела на Элеве, маленькую подружку моего сына, девочку с костлявыми коленками и двумя косичками, торчавшими в стороны, как ручки велосипеда. Проститутка?! Наверное, ее детский вид будет увеличивать спрос на нее, поначалу, по крайней мере. От этого мне захотелось взвыть. Я плюхнула кастрюлю с маниоком на плиту, расплескав воду.

Я выживаю тут на своей ярости. А что еще остается? Я выросла с зубами, стиснутыми на вере в большого белого человека, облеченного властью, — Бога, президента, все равно кого, просто того, кто служил справедливости! Здесь же ни у кого никогда не было ни малейшего повода предаваться подобному обману. Порой я кажусь себе единственным человеком на много миль вокруг, кто еще не сдался. У меня это проявляется по-другому, чем у Анатоля, выражающего свой гнев более продуктивными способами.

После сообщения Элеве мы сидели молча. По радио сообщили, что за приезд сюда американские боксеры получат по пять миллионов американских долларов каждый из нашей казны. И столько же будет стоить обеспечение чрезвычайных мер безопасности и создание праздничной атмосферы во время матча.

«Весь мир будет с уважением произносить название нашей страны — Заир», — заявил Мобуту в коротком записанном на пленку интервью в конце передачи.

— С уважением! — Я будто сплюнула это слово на пол, что ужаснуло Элизабет едва ли не больше, чем сумма в двадцать миллионов долларов.

— Ты знаешь, что находится под этим стадионом? — спросила я.

— Нет, — твердо ответила Элизабет, хотя я уверена в обратном.

Сотни политзаключенных, закованных в кандалы. Это одна из мобутовских отвратительных подземных тюрем, и все мы отдавали себе отчет в том, что Анатоль может в любой день оказаться там — за то, чему учит, за его веру в подлинную независимость, за преданность нелегальной Объединенной лумумбистской партии — лишь по доносу одного хорошо оплаченного осведомителя.

— Заключенные могут поднять шум во время боксерского матча, — предположила Элеве.

— Что не будет способствовать повышению уважения к Заиру, — добавила я.

— Ликамбо те. — Элизабет пожала плечами. — Паскаль и Патрис будут в восторге. Монделе, только подумай: Мухаммед Али. Он же герой! Мальчишки выбегут на улицы приветствовать его.

— Не сомневаюсь, — кивнула я. — Со всего мира соберутся люди, чтобы посмотреть на это великое событие: два чернокожих, молотящих друг друга до бесчувствия за пять миллионов долларов каждый. И они уедут отсюда, так и не узнав, что во всем проклятом Заире ни один государственный служащий, не считая, разумеется, чертовой армии, за последние два года не получил денег.

Для женщины ругаться на лингала — совершенно недопустимо. Элизабет приходится мириться с тем, что я часто ругаюсь.

— Стэнливиль! — восклицает она, чтобы сменить тему.

— Кисангани, — отвечаю без энтузиазма. Элеве убегает поиграть с Паскалем, чтобы не участвовать в этом жутком испытании.

— Национальный Альберт-парк?

— Парк де ла Маико.

Ни одна из нас не знает, правильны ли мои ответы, да нам это безразлично.

Я понимаю, что Элизабет внезапно меняет тему разговора из добрых побуждений, — обычно ради чьей-нибудь безопасности, в данном случае моей. Я также наблюдаю за ней на базаре, отдавая себе отчет в том, что никакая школа не научит меня большему, чем она. Конголезцы обладают сверхчутьем. Общественным чутьем. Они распознают человека с первого взгляда, оценивая возможности взаимодействия, и это необходимо здесь, как воздух. Выживание — это непрерывный торг, поскольку приходится совершать негласный бартер на каждую услугу, которую правительство якобы предоставляет, а на самом деле — не тут-то было. С чего начать описание трудностей жизни в стране, где руководство установило стандарты для процветания тотальной коррупции? В Киншасе нельзя даже завести почтовый ящик; на следующий день после того как ты его арендовал, начальник почтового отделения может продать его другому за более высокую цену, а тот выкинет твою корреспонденцию, едва выйдя за дверь, прямо на улицу. Начальник отделения будет оправдываться — небезосновательно, — мол, ему надо кормить семью. Он тоже каждую неделю получает пустой конверт с извещением о чрезвычайных экономических мерах. Аналогичный аргумент приведет телефонный оператор, который соединит тебя с абонентом за пределами страны только после того, как ты укажешь место в Киншасе, где будет оставлен конверт со взяткой. Так же действуют сотрудники визовых и паспортных служб. Для постороннего это выглядит сплошным хаосом. Однако это не так. Это торг, строго упорядоченный и бесконечный.

Как белая женщина, я представляю собой в Киншасе массу возможностей, но даже и к черной женщине с такими же, как у меня, кошельком и кожаными туфлями могут подойти на улице. Я к этому никогда не привыкну. На прошлой неделе ко мне приблизился молодой человек и попросил три тысячи заиров; у меня в который уж раз отвисла челюсть.

— Монделе, он не просил у тебя три тысячи заиров просто так, — тихо произнесла Элизабет, когда мы двинулись дальше. — Он открывал для тебя дверь к обмену, — объяснила она. — У него было что тебе предложить, может, какая-то внутренняя информация насчет черного рынка или имя телефонного оператора с неавторизованным (и следовательно, дешевым) доступом к международной связи.

Элизабет растолковывала мне это уже десятки раз, но я все равно теряюсь, сталкиваясь с подобным. Любой, кому что-нибудь требуется — операция по удалению почечных камней или почтовая марка, — вынужден отчаянно торговаться, чтобы получить это в Киншасе. Конголезцы к этому привыкли и выработали тысячу всяких способов сократить путь. Они оценивают перспективы, изучая одежду и настроение партнера, так что процесс идет вовсю, прежде чем кто-либо из двоих успеет открыть рот. Если вы глухи к этому предварительному, бессловесному разговору, первая же фраза окажется шоком: «Мадам, я прошу три тысячи заиров». Я слышала, как иностранцы жаловались, будто конголезцы жадные, наивные и вообще никудышные люди. Иностранцы ничего не понимают. Конголезцы — либо мастера выживания, обладающие невероятной проницательностью, либо покойники уже в раннем возрасте. Таков у них выбор.

Какие-то намеки на это я заметила у Анатоля давно, когда он объяснял мне, почему переводит проповеди отца. Это было не проповедью Евангелия, а разоблачением. Приглашением за стол переговоров предполагаемых будущих прихожан. Я умножила свою оценку ума Анатоля на десять, теперь, оглядываясь назад, вынуждена применить тот же счет ко всем, кого мы тут узнали. Дети, допекавшие нас каждый день, прося денег и еды, не были попрошайками, они привыкли к распределению излишков и не понимали, почему мы не делимся своими. Вождь, который предложил взять в жены мою сестру, разумеется, не жаждал, чтобы отец отдал ему свою вечно ноющую «муравьиху»! Догадываюсь, папа Нду деликатно намекал, что мы стали обузой для деревни во времена голода, что в здешних местах люди справляются с подобными обузами, перераспределяя семьи, и если такая идея нам представляется невозможной, то не лучше ли нам куда-нибудь переехать. Папе Нду, конечно, было свойственно начальственное высокомерие — вспомнить хотя бы тот случай, когда он устроил выборы в церкви, желая унизить отца, — но, как я теперь понимаю, в вопросах, касающихся жизни и смерти, он был почти великодушен.

Печально видеть, что лучшие способности и дипломатичность заирцев вынужденно тратятся лишь на поиски способов выживания, притом что несметные сокровища алмазов и кобальта ежедневно уплывают у нас из-под ног. «Это не бедная страна, — не устаю втолковывать я своим сыновьям так, что они, наверное, слышат это даже во сне, — а страна бедных».

Вечером выясняется, что никакой зарплаты, не говоря уж о прибавке, нет. Однако Анатоль возвращается с работы в приподнятом настроении из-за всеобщей забастовки, о которой тихо рассказывает за ужином, тщательно, как всегда, пользуясь эвфемизмами и вымышленными именами — опасаясь поставить под угрозу мальчиков. Хотя наверняка даже Перл-Харбор ускользнул бы сегодня от их внимания, так сосредоточены они были на поглощении маниока. Чтобы «растянуть» еду, я отщипываю левой рукой маленькие щепотки со своей тарелки, качая на правой Мартина. И с каждым проглоченным им кусочком чувствую себя более голодной.

— В один из ближайших дней я собираюсь взять лук и прокрасться сквозь прутья забора резиденции, — объявила я.

Резиденция Мобуту в Киншасе была окружена парком, в котором разгуливало несколько зебр и один жалкий слон.

Паскалю идея понравилась.

— Мама! Abattons l’éléphant![123]

Патрис заметил, что стрела не пробьет слоновью кожу. Паскаля это не обескуражило.

— А ты видел мамину стрелу? Она пробьет ее насквозь — паф! Куфва!

Элизабет задумчиво спросила:

— Монделе, а как ты собираешься готовить слона?

Маниок, маниок, маниок, лишь его мы и едим. Подкрашен ли он помидорной шкуркой или зеленым листом кресс-салата, он все равно остается маниоком. Рис и соя, если удается раздобыть их, помогают поддерживать баланс аминокислот и отсрочивают момент, когда наши мышцы начнут пожирать сами себя в процессе, красиво названном квашиоркором[124]. Помню, когда мы только приехали в Килангу, я думала, что тамошние дети слишком много едят, потому что у всех у них были огромные животы. Теперь знаю, что мышцы живота были у них слишком слабыми, чтобы удерживать на месте печень и кишки. Я замечаю признаки такой слабости у Патриса. Любые съестные продукты, доходящие до Киншасы, проделывают долгий путь из глубинки по чудовищным дорогам в полуразваливающихся грузовиках, поэтому сто́ят слишком дорого, даже если удается найти их. Порой Анатоль напоминает мне о нашем давнем разговоре, когда я пыталась объяснить ему, как у меня дома выращивают еду на обширных полях вдали от людей, для которых она предназначена. Теперь я понимаю его недоумение. Это плохая идея, по крайней мере, для Африки. Наш город — это представление иностранцев об эффективности, перенесенное на местную почву. Никто из живущих в нем не может думать иначе. Это огромное скопление голода, инфекционных заболеваний и отчаяния, маскирующееся под большие возможности.

Мы даже не можем выращивать что-либо для самих себя. Я попыталась, прямо за задней дверью нашего дома, под бельевой веревкой. Паскаль и Патрис помогли мне расчистить небольшой клочок земли, но на нем выросло несколько тусклых пыльных пучков шпината и хилых бобовых плетей, которые в одну ночь обглодала соседская коза. Дети этих соседей, как и коза, выглядели такими истощенными, что я даже не жалела об этой потере.

У нас, по крайней мере, была жизненная альтернатива. В глубине души я всегда надеялась еще раз попробовать обосноваться в Атланте. И даже пока остаемся здесь ради просветительской и организаторской деятельности Анатоля, которая не приносит практически никакого заработка, мы имеем преимущества перед соседями. Например, я свозила детей в Америку, где им сделали прививки, что в Заире невозможно. Мои дети все родились живыми, и ни один не умер впоследствии от оспы или туберкулеза. Нам повезло больше, чем многим людям. Что тяжелее всего выносить, так это вид из окна. Город предстает мрачным нагромождением домов цвета пыли, и я тоскую по нашей жизни в глубинке. В Бикоки и Киланге, по крайней мере, всегда можно было что-нибудь сорвать с дерева. Там не было дня, чтобы я не видела цветов. Эпидемии опустошали деревни, однако заканчивались вскоре после того, как начинались.

Теперь я могу от души посмеяться над собой тогдашней, вспоминая, как мы с сестрами нервно составляли список того, чем располагаем: апельсины, мука, даже яйца! При нашем нищенском миссионерском существовании мы, тем не менее, были сказочно богаты по масштабам Киланги. Немудрено, что любая хозяйственная принадлежность, беспечно оставленная на веранде, быстро, в ту же ночь, обретала нового хозяина. Неудивительно, что соседки, подходившие к нашему дому, хмурились, когда мы выворачивали карманы, демонстрируя свою бедность. В деревне и карманы-то были у очень немногих. Вероятно, они чувствовали то же самое, что ощущаю я, глядя на фотографии Мобуту, позирующего на порогах своих сказочных дворцов, и представляя, как он глубоко запускает руки в груды сверкающего награбленного добра.

— Помнится, ты говорил, что конголезцы не копят богатства только для себя, — однажды сказала я, явно нарываясь на ссору.

Но Анатоль лишь рассмеялся:

— Ты про Мобуту? Так он теперь даже не африканец.

— А кто же он тогда?

— Он — жена, принадлежащая многим белым мужчинам.

Анатоль объяснил мне это так: как сказочная принцесса, Конго родилось слишком богатым и привлекло внимание мужчин со всего света, которые желали обобрать принцессу до нитки. Теперь Соединенные Штаты женились на заирской экономике и стали ей не самым добрым мужем — безжалостно и высокомерно эксплуатирующим ее якобы во имя спасения от морального упадка, свойственного ее природе.

— Подобного рода брак мне хорошо знаком, — усмехнулась я. — Я выросла, наблюдая именно такой.

Меня осенило: в конце мама вынесла все наше имущество до последней вещички из дома в качестве прощального дара Киланге. Бывают жены — и жены. Моя неверующая мать, единственная среди нас, поняла тогда смысл искупления.

Остальным понадобилось время, чтобы дозреть до этого. Бог даровал нам довольно долгую жизнь, чтобы мы смогли сами себя наказать. 17 января, день смерти Лумумбы и Руфи-Майи, по-прежнему черный день в нашем доме. Анатоль и я в этот день молчим, вглядываясь каждый в свои горести, а они уже не так далеки друг от друга. Январскими ночами меня посещают безысходные сны: я балансирую на доске, простершейся над водой. Оглядываюсь на берег. Выложенные там в ряд яйца превращаются в лица голодных детей, а потом глаза застилает беспросветное отчаяние, я карабкаюсь на гору, которая крошится подо мной. Просыпаюсь в холодном поту. Большое облегчение увидеть рядом Анатоля. Но даже его преданность не снимает этот груз с моих плеч. Я ловлю себя на том, что мысленно молюсь: «Помилуй меня, Боже, по великой милости Твоей и по множеству щедрот Твоих», прежде чем проснуться окончательно и осознать себя в мире, где у меня нет отца и где я не могу рассчитывать ни на какие щедроты.

Анатоль читает, что навязчивые сны часто бывают у людей, тяжело переболевших малярией. Еще, когда я нервничаю или печалюсь, меня мучает страшный зуд от филярий — тонких червей-паразитов, которые проползают сквозь поры и вызывают лихорадку во всем теле. У Африки — тысяча способов пролезть тебе под кожу.

И все же в нашей жизни здесь, в Киншасе, больше щедрот, чем можно было надеяться. Мне пока не пришлось убивать мобутовского слона. Порой я даже приношу домой хорошенький, весьма полновесный чек, и его хватает на время. Я нанялась работать за американскую зарплату, решив, что, покупая необходимое на доллары у торговцев моего маленького городского уголка, помогу и им, до которых никакая иностранная помощь иным способом уж точно не дойдет.

Миссис Нгемба, учительница английского, вот кем я была теперь. Оказалось, что это раздражало меня так же, как форменная бенедиктинская одежда. Я преподавала в специальной школе городка для американцев, работавших на строительстве линии электропередачи Инга — Шаба. Финансирование строительства было «свадебным подарком» Конго от Соединенных Штатов. Эта грандиозная линия электропередачи должна была протянуться на тысячу сто миль над джунглями, соединив плотину гидроэлектростанции ниже Леопольдвиля с отдаленным горнодобывающим южным регионом Шаба. Для осуществления проекта в Конго приехали инженеры из университета Пердью и группа рабочих из Техаса с семьями, жившими в пригороде Леопольдвиля, в странном городке, называвшемся Маленькая Америка. Каждое утро я отправлялась туда на автобусе учить грамматике и литературе их на удивление заурядных детей. Дети были бледными, вырванными из привычной среды, жаловались, что им не хватает зловещих телешоу с непременными словами «зло», «коп» и «опасность» в названиях. Наверняка они уедут из Конго, так и не узнав, что были здесь окружены злом, копами и опасными джунглями, которые кишат змеями. Городок напоминал тюрьму — сплошь асфальт и цемент, — окруженную колючей проволокой. И как все заключенные, дети дрались, используя любые острые предметы. Они насмехались над моей одеждой и называли меня «миссис Бамия»[125]. Я жалела их, презирала и мечтала, чтобы они вернулись домой на первом же пароходе. Директор делал мне выговоры за мое «отношение», как он выражался, однако терпел меня, пока не найдет замену. Я уволилась в конце второго семестра.

От этого места меня бросало в дрожь. В первый рабочий день, 17 января, я села в автобус на углу своей улицы, тряслась в полудреме, а потом открыла глаза в другом мире. Городок состоял из нескольких рядов блестящих металлических домов и десятков баров, сиявших огнями на рассвете и окруженных духом свежей блевотины и битого стекла. Автобус с шипением остановился сразу за воротами, чтобы произвести странную смену персонала. Мы, учителя и горничные, вышли из него, а принять автобус должен был усталых растрепанных проституток — знавших две-три простейших фразы по-английски конголезских девушек с обесцвеченными и выкрашенными оранжевой краской волосами и сползавшими с плеч бретельками дорогих американских бюстгальтеров под откровенными блузками. Я представила, как они возвращаются домой, складывают свою униформу и, обернувшись кангами, отправляются на базар. Пока мы стояли, глазея друг на друга, мимо нас с ревом проезжали направлявшиеся в джунгли грузовики, набитые бригадами мужчин, явно (судя по виду проституток) не спавших всю ночь.

В течение года я наблюдала, как эти грубые, но энергичные иностранцы отправляются строить тысячи миль временных дорог для подвоза кабеля, механических станков, листового металла, проезжая мимо деревень, жители которых так и закончат свою жизнь без электричества, механических станков и листового металла. Между тем провинция Шаба изобилует ревущими водопадами, которых более чем достаточно, чтобы обеспечить ее собственным электричеством. Но, получивших электроэнергию из столицы, из рук самого Мобуту, шахтеров будет легко заткнуть при первых признаках народного недовольства. В конце концов, Катанга ведь уже однажды пыталась отделиться. В то время, когда я работала в Маленькой Америке, мы верили, будто именно этим объясняется столь странный проект.

С тех пор как я уволилась, мы узнали больше — достаточно для того, чтобы я прокляла свой, пусть мизерный, вклад в строительство Инги — Шабы. Это был не только необоснованный, но и бесчестный проект. Никто и не собирался его успешно осуществлять. Не имея возможности обслуживать трассу, тянувшуюся сквозь «сердце тьмы»[126], инженеры наблюдали, как хвост этого чудовища рассыпается с той же скоростью, с какой возводится его головная часть. В конце концов все оно было обобрано до нитки подобно тому, как муравьи-листорезы догола обгладывают дерево: гайки, болты и то, что могло сойти за кровельные материалы, перекочевало в джунгли. И не предвидеть этого было нельзя. Но, ссудив Конго более миллиарда долларов на постройку линии электропередачи, Экспортно-импортный банк США гарантировал себе постоянный долг с нашей стороны, который мы будем выплачивать кобальтом и алмазами отныне и во веки веков. Или, по крайней мере, до конца правления Мобуту. Есть даже шутка: угадай, что настанет прежде. При многомиллиардном долге иностранному банку все мечты о независимости, если они еще теплились, оказались в долговой тюрьме закованными в кандалы. Теперь черный рынок сделался до такой степени «здоровее» официальной экономики, что я видела людей, заирами затыкавших щели в стенах своих домов. Незаконная продажа минералов за границу стала настолько распространенной, что наши соседи, Французское Конго, на территории которого нет ни одного рудника, превратились в пятого крупнейшего в мире экспортера алмазов.

А все, что не уплывает за границу, оседает в «королевских закромах». Даже если бы моя сестра Рахиль и Уильям Шекспир объединили свою интеллектуальную мощь, чтобы придумать небывало сумасбродного деспота, они не сумели бы переплюнуть Мобуту. Сейчас он строит в родной деревне Гбадолите дворец по образцу того, который имеет в Иране его друг шах. Говорят, там у него в парке, огороженном высокими стенами, расхаживают жирные павлины, они клюют зерно с серебряных тарелок, украшенных чеканным мавританским орнаментом. Бензиновый генератор, с помощью которого дворец освещается, так жутко ревет днем и ночью, что разбежались все обезьяны в окру́ге. Кондиционеры приходится держать включенными постоянно, чтобы жара не повредила позолоту на люстрах.

За стенами дворца деревенские женщины, сидя на корточках у себя во дворах, варят маниок в выброшенных колпаках от автомобильных колес, и если вы спросите у них, что для них означает независимость, они сердито посмотрят на вас и замахнутся палкой — чтобы не приставали. Все города переименованы, а называть друг друга мы теперь должны «гражданами» и «гражданками».

В центре Киншасы, где во многих барах имеются телевизоры, Мобуту в леопардовой шапке появляется на экранах каждый вечер в семь часов — с целью объединения нации. «Сколько в стране отцов?» — вопрошает он снова и снова в этом записанном на пленку представлении. И такая же записанная на пленку аудитория ответствует: «Один!»

«Сколько в стране племен? Сколько партий? — продолжает он. — Сколько хозяев?»

И каждый раз его верноподданническая аудитория вопит: «Моко! Один!»

Изображение мигает, а граждане пьют пиво и беседуют о собственных делах. Мобуту говорит на своем племенном языке. Большинство людей в барах его даже не понимают.

Рахиль Аксельрут Дюпрэ Фэрли

«Экваториал», январь, 1978

Послушайте, не верьте в волшебные сказки! После «они поженились и жили счастливо» вам никогда не рассказывают настоящего окончания истории. Даже если удалось выйти замуж за принца, вы все равно просыпаетесь по утрам с привкусом очистителя для труб во рту и волосами, сбившимися набок.

Бедная маленькая я, вдруг ставшая женой дипломата, на краю пер… при… превозданного леса, в платье от Диора и длинных черных перчатках на посольских приемах в Браззавиле, Французское Конго. Это сказочная часть истории, и поверьте, это было весело, пока не закончилось. Я чувствовала себя, как настоящая Золушка. Мои волосы прекрасно выглядели во влажном воздухе, у меня был личный парикмахер-француз (по крайней мере, он так говорил, хотя я подозревала, что он бельгиец), приходивший к нам домой по вторникам и субботам. Лучшую жизнь трудно вообразить. Никто бы не поверил, что несколько лет назад я жила со своей семьей на другом берегу реки, что я — та самая Рахиль, которая вкалывала, барахтаясь в грязи, и была готова душу продать за сухой мохеровый свитер и флакон лака для волос «Файнал нет»! Боже! Как посольская жена я получила отличное политическое образование. Французское Конго и новоиспеченную Республику Конго разделяют одна река и тысячи миль современного мышления. Потому что они там попытались все делать сами, но темпреамента не хватило. У них до сих пор нет приличной телефонной связи. За время моей дипломатической службы худшее, что приходилось делать мне, это распекать слуг, которые неровно подстригли гибискусы на лужайке или плохо стерли плесень с хрусталя.

Ну, теперь все позади. Дипломат — не дипломат, но мужчина, бросающий жену ради любовницы, — это не счастливый улов, как я с сожалением обнаружила позднее. Что ж, век живи — век учись. Как говорится, все мы крепки задним умом.

Реми, мой третий муж, был очень преданным. И пожилым. Моя жизнь — это тридцать три несчастья, и половина их проходит по брачному депертаменту, но в конце концов мне повезло в любви с Реми Фэрли. По крайней мере, ему хватило совести умереть и оставить мне «Экваториал».

Поскольку Реми упокоился с миром, я получила свободу развернуть свои таланты и, должна заметить, создала это заведение из того, чем оно было. Теперь «Экваториал» — самый привлекательный отель для бизнесменов от Браззавиля до Овандо. Мы находимся в сотне миль к северу от столицы, что гораздо дальше, если считать в километрах, однако зарабатываем на туризме. У нас останавливаются французы и немцы, едущие на север, чтобы осуществлять контроль над тем или иным проектом, или просто сбегающие из города познакомиться с настоящей Африкой, прежде чем закончится срок их зарубежной командировки в Браззавиле и настанет пора отправляться домой, к женам. В основном это нефтепромышленники и переводчики.

Мы располагаемся на месте, где прежде находилась плантация, поэтому дом окружен прелестными рощами апельсиновых деревьев и кокосовых пальм. В самом здании оборудовано двенадцать комфортабельных номеров разного размера, все роскошные, с двумя ванными комнатами на каждом этаже. Ресторан — на нижнем этаже, в просторной открытой галерее, затененной бугенвиллиями и продувающейся ветерком. Недавно мы построили небольшой крытый бар в патио, и пока мои гости наслаждаются едой в ресторане, их водители могут приятно провести время там. Ресторан предназначен для тех, кто останавливается в отеле, какими — излишне говорить — являются только белые, поскольку местные африканцы и за месяц не зарабатывают столько, чтобы заплатить даже за мой комплексный обед. Разумеется, я не допустила бы, чтобы кто-нибудь из моих гостей намок под дождем! Поэтому я построила для них навес, таким образом, в случае дождя, у них не будет соблазна зайти внутрь и слоняться без дела в главном баре. Всем известна также моя любовь к животным, и я устроила настоящий маленький зверинец между садом и рестораном для забавы посетителей. В любое время дня можно услышать, как в клетках болтают попугаи. Я научила их говорить: «Пей до дна! Мы закрываемся!» на английском, французском и африкаанс, хотя, должна признать, за эти годы от моих гостей они нахватались и кое-каких вальгарных фраз. Клиентура в «Экваториале», конечно, высшего калибра, однако мужчины есть мужчины.

Больше всего я горжусь бассейном, патио и садом, которые создала с нуля. Бассейн потребовал особенно больших усилий. Копавшим его местным парням мне пришлось платить за каждую корзину вынутой земли. И внимательно следить за тем, чтобы они не натолкали листьев на дно корзин. Вы не поверите, но руководить подобным заведением, как это, — тяжелая работа. Мои помощники обобрали бы меня до нитки, если бы я абсолютно все не держала под замком и не наказывала провинившихся. Большинство женщин и недели бы не удержались на моем месте. Мой секрет: мне это нравится! Несмотря ни на что, я разгуливаю по ресторану в бикини, собрав волосы цвета «платиновый блонд» в высокую прическу, позвякивая связкой ключей и жизнерадостно призывая гостей пить мартини и забыть о повседневных заботах, оставленных дома. И думаю: ну, Рахиль, наконец-то ты нашла свой маленький мир и можешь править им так, как пожелаешь. Зачем мне муж, если вокруг меня привлекательных джентльменов больше, чем можно представить? В общем, если я замечаю, что чье-то поведение мне не нравится, то закрываю перед ним дверь! Если хочется карри из курицы, мне надо лишь сказать поварам: «Карри из курицы!» Если желаю больше цветов в саду, просто щелкаю пальцами — и цветы будут немедленно высажены. Вот так. Я тружусь до седьмого пота, чтобы мой бизнес работал семь дней в неделю, по выходным тоже. Цены у меня чуть выше средних, однако от моих гостей не поступало ни единой жалобы. Зачем им идти в какое-то другое место, где их обжулят, если можно прийти сюда?

Наверное, я стану очень богатой и старой, прежде чем кто-либо из моей семьи навестит меня здесь. Это правда! Они никогда сюда не приезжали. Лия живет совсем недалеко, в Киншасе, рукой подать. Когда там у них проводился боксерский поединок Мухаммеда Али и Джорджа Формана, у нас тут побывали толпы туристов оттуда. Они прибыли в Африку отовсюду, чтобы посмотреть этот бой, а потом пересекли реку и совершали путешествие по Французскому Конго, поскольку дороги и все прочее здесь лучше. Я поняла, что сюда хлынет поток туристов, как только услышала об этом матче. У меня всегда было шестое чувство на доходные теденции, и я проявила расторопность: закончила ремонт ванной комнаты на втором этаже, с которой были проблемы, и сменила интерьер бара, используя боксерскую тему. Я даже разбивалась в лепешку, чтобы достать подлинный рекламный постер матча, однако порой приходится довольствоваться тем, что имеешь. Одному мальчишке я заказала сделать миниатюрные боксерские перчатки из высушенных листьев банана, сшитых вместе, они получились совсем как настоящие, и я развесила их на люстрах и вентиляторах. Не люблю хвастать, но они были прелестными, как бутончики.

Все находились в праздничном настроении, и я думала: Лия ведь тут, совсем рядом, в нескольких милях. Мама с Адой пишут, что, наверное, приедут меня навестить, а уж если они сумеют пересечь для этого целый океан, то Лия тем более может снизойти до того, чтобы сесть в автобус. Кроме того, папа предположительно еще бродит где-то в джунглях, нет, правда: что еще ему остается делать? Мог бы привести себя в порядок и приехать к старшей дочери. Я мечтала о настоящей «встрече выпускников» нашей семейки. Представляю их лица, если бы они увидели это место. Но, должна константировать, никто из них так и не явился.

Пора мне уже перестать думать об этом, но в глубине души я надеюсь и воображаю, как устраиваю Аде и Лие экскурсию, широким жестом показывая на изящные панели красного дерева в баре. Или торжественно открываю двери в ванные комнаты на верхних этажах, с зеркалами в «позолоченных» рамах (я хотела позволить себе настоящую позолоту, но она сразу облезла бы от сырости) и совершенно континентальным общим видом, с унитазом и биде. Вот бы удивились мои сестрицы, увидев, чего я добилась, начав практически с нуля. Мне безразлично, что они способные и знают все слова в словаре, им по-прежнему приходится тяжело трудиться. «Ах, Рахиль, — воскликнула бы Лия, — ты руководишь этим заведением так умело и опытно! Не предполагала, что у тебя исключительный талант к гостиничному делу!» Ада сказала бы, конечно, что-нибудь более чудно́е, например: «Рахиль, твое пристрастие к личной гигиене превратилось в высокое призвание».

Если хотите знать, именно поэтому они и не едут — боятся, что придется им зауважать меня. Не сомневаюсь, сестры предпочли бы и дальше думать, будто они — мозги семьи, а я — тупая блондинка. Они всегда смотрели на меня сверху вниз, что ж, прекрасно, но если вы спросите меня, я отвечу, что они сами себе испортили карьеру. Ада явно считалась в колледже успешной, окончила медицинскую школу (мама прислала мне газетные вырезки, где написано, что Ада получила кучу всяких премий) и могла бы хорошо зарабатывать как врач. Но, насколько я поняла из того, что мама пишет теперь, день и ночь она в своем жутком белом халате вкалывает в каком-то страшно важном месте в Атланте, где изучают болезнетровные организмы. Ну, ладно. Должен же кто-то и этим заниматься!

Ну а Лия! После этих лет я, конечно, могу работать с африканцами, как и все. Но выйти замуж за одного из них… И родить от него детей… По-моему, это противоестественно. Не представляю, что эти мальчики мне родня.

Разумеется, я не скажу ей этого в лицо. Клянусь, я за все эти годы слова дурного не произнесла по этому поводу. Тем более что это не так уж трудно при том, как редко мы пишем друг другу. Лия присылает лишь рождественские открытки, обычно они приходят сюда к Пасхе. Наверное, заирские почтовые служащие либо слишком ленивы, либо вечно пьяны. А если я и получаю письмо, то испытываю разочарование. В нем: ну, как ты поживаешь, у меня родился еще один ребенок, которого назвали так-то. Могла бы хоть дать им нормальные английские имена. О моем отеле Лия вообще не спрашивает.

Мы продолжаем надеяться на поддержание семейных связей, однако семья наша распалась после трагической смерти Руфи-Майи. По этому поводу можно горевать всю жизнь, и мама особенно сильно хандрит до сих пор. А Лия решила заплатить за это, став «невестой» Африки. Ада теперь, когда она наконец избавилась от своего увечья, могла бы найти себе приличного парня, так нет же, ей нужно запихать свои лучшие годы в пробирку с болезнетровными паразитами.

Что поделаешь, это их решение. То, что случилось с нами в Конго, было просто несчастным случаем: два противоположных мира врезались друг в друга, породив трагедию. После подобного можно только идти собственным путем соответственно тому, что у тебя в сердце. А в моей семье, у всех в сердцах, похоже, совершенно разное.

Я спрашиваю себя, могла ли я тогда что-нибудь сделать? Ответ — нет. Я настроила себя на то, чтобы подняться выше всего этого. Не забывать причесываться и делать вид, будто меня здесь нет. Черт, разве я не вопила день и ночь, что мы в опасности? Да, это правда, что, когда это случилось, я была там старшей, и не сомневаюсь, есть люди, которые заявят, что ответственность на мне. Была лишь минута, когда я, вероятно, могла бы оттащить ее, но все произошло быстро. Она так и не узнала, что с ней случилось. А кроме того, невозможно отвечать за людей, которые тебя игнорируют, даже в твоей собственной семье. В общем, я отказываюсь чувствовать себя ответственной хоть в какой-то степени.

Здесь, в «Экваториале», обычно я завершаю день тем, что лично закрываю бар и сижу в темноте со своим стаканчиком на ночь и последней сигаретой, прислушиваясь к жутковатым звукам помещения, из которого исчезло веселье. Есть такие маленькие мерзкие существа, они забираются в солому на крыше — беличьи обезьяны или как там они называются, — их замечаешь только ночью. Они визжат и смотрят на меня своими глазками-бусинками, пока я не схожу с ума и не начинаю вопить: «Заткнитесь, черт бы вас побрал!» Порой я сбрасываю шлепанцы и швыряю в них, чтобы заставить их замолчать. Лучше, чтобы здесь всегда была толпа бизнесменов и вино лилось рекой. Правда, нет смысла проводить много времени в одиночестве и в темноте.

Лия Прайс Нгемба

Киншаса, сезон дождей, 1981

Анатоль в тюрьме. Возможно, в последний раз. Я выбираюсь из кровати, надеваю туфли и заставляю себя заняться детьми. За окном дождь льет на промокших и без того до нитки, потемневших коз, на велосипеды, на детей, я смотрю на это и думаю: конец света. Как бы мне хотелось, чтобы мы не возвращались из Атланты!

Но мы должны были. Ведь такой человек, как Анатоль, много может сделать для своей страны. Разумеется, не при нынешнем режиме, единственная цель которого — удержать власть. Мобуту опирается на людей, быстрых на расправу и не задающих вопросов. В настоящее время единственная почетная работа на правительство — это работа по его свержению. Так утверждает Анатоль. Он предпочитает находиться здесь, пусть даже в тюрьме, а не повернуться спиной к творящемуся в ней безобразию. Я знаю, каковы представления моего мужа о чести, так же хорошо, как стены своего дома. Я встаю, надеваю туфли и ругаю себя за желание уехать. Теперь я потеряла все: человека, с которым делила его идеалы, и тайное убежище, какое держала про запас на случай, если окончательно лишусь собственного. Я всегда надеялась, что в крайнем случае сумею убежать домой. Теперь — вряд ли. Вытащив этот козырь на свет и хорошенько его рассмотрев, я обнаружила, что он для меня бесполезен, обесценился от времени. Как старая розовая конголезская банкнота.

Как это случилось? Я уже трижды ездила туда, и с каждым разом все больше чувствовала себя там чужой. Америка ли ушла у меня из-под ног или она стоит на месте, а я уто́пала по своей дороге к чему-то, за чем гналась, следуя за столбом дыма в собственном Исходе? В наш первый приезд Америка показалась нам вполне подходящим местом. Во всех отношениях. Тогда я была беременна Патрисом, значит, это был 1968 год. Паскалю было почти три года, и он с лету хватал английский, как маленький попугайчик. Я изучала в университете Эмори агрономию, Анатоль — политологию и географию. Он был потрясающим студентом, впитывал все из книг, а потом смотрел дальше, желая постичь то, чего не знали даже его педагоги. Публичную библиотеку считал раем.

— Беене, — шептал он, — обо всем, что приходит мне в голову, оказывается, уже написана книга!

— Будь осторожен, — дразнила я, — может, там есть и книга о тебе.

— Какой ужас! Полная история моих мальчишеских преступлений!

Ночной сон Анатоль начал считать непозволительным потворством самому себе, воображая, сколько книг он мог бы прочитать в ночные часы. У него были кое-какие трудности с устной речью, например, Анатоль никогда не произносил слово «sheet», потому что на его слух оно звучало неотличимо от «shit»[127], но читал с такой алчностью, какой я прежде не видела. А я могла побыть со своей семьей. Ада успешно училась в медицинской школе и была очень занята, но мы фактически жили с мамой. Она была так добра к нам. Паскаль лазал по ее дому и дремал у нее на коленях, как котенок.

Второй раз я поехала, чтобы подлечиться — после рождения Паскаля у меня была угрожающая анемия — и сделать мальчикам повторную вакцинацию. Мама собрала деньги нам на билеты. Летела только я с сыновьями, и мы задержались дольше, чем рассчитывали, позволив себе продлить наслаждение таким изысканным удовольствием, как хорошая еда. А также дать маме возможность лучше узнать своих внуков. Она свозила нас на океан, в открытое всем ветрам место — на песчаные острова напротив побережья Джорджии. Мальчики совсем потеряли голову от своих открытий и длинных ровных пространств, по которым можно бегать. А у меня эта поездка вызвала тоску по дому. Аромат побережья напоминал запах рыбного базара в Бикоки. Стоя на берегу, я устремляла взгляд в необозримую пустоту, к Анатолю и тому, что оставила в Африке.

Нелепо жаловаться на это, но бо́льшая часть Америки совершенно лишена запахов. Наверное, я замечала это и прежде, однако в последний приезд восприняла как ущерб. Несколько недель по приезде я постоянно терла глаза, мне казалось, что я теряю зрение или слух. На самом деле это было отсутствие запахов. Даже в продовольственном магазине, в окружении такого разнообразия еды, какого в Конго и за целую жизнь не увидишь, я не ощущала в воздухе ничего, кроме смутной дезинфицированной пустоты. Я поделилась своим наблюдением с Анатолем, который, естественно, заметил это гораздо раньше.

— В Америке воздух пустой, — сказала я. — Никогда не учуешь, что вокруг тебя, пока не сунешь нос прямо внутрь.

— Вероятно, поэтому они и не знают про Мобуту, — предположил он.

Анатоль получал стипендию за педагогическую практику, аспиранты называли ее «подачкой», хотя она была больше, чем мы вдвоем зарабатывали в Конго за год. Мы снова жили в семейном студенческом общежитии, в многоквартирном комплексе из клееной фанеры, расположенном в сосновой роще. Единственной темой разговоров наших молодых соседей была неадекватность этого убогого жилья. Нам же с Анатолем оно представлялось неправдоподобно шикарным. Стеклянные окна со щеколдами на каждом, два замка на входной двери, хотя красть у нас было нечего. Водопровод с горячей водой, текущей прямо из-под крана, один в кухне, другой — в десяти шагах от нее, в ванной!

Мальчики то тосковали по дому, то с ума сходили от радости. К чему-то они пристрастились в Америке (и это меня тревожило), а что-то полностью игнорировали (и это беспокоило меня даже сильнее). Например, то, как доброжелательные белые люди общались с моими трехъязычными детьми (они легко переходили с французского на лингала и английский, на каждом из которых говорили с едва заметным акцентом) оскорбительно громко и нарочито раздельно, как с малышами. Студенты Анатоля в сущности делали то же самое, не удерживаясь от того, чтобы постоянно учить его демократии и правам человека. Эти заносчивые второкурсники понятия не имели о том, что творит их страна с его страной. Анатоль рассказывал мне об этом по ночам безо всякого возмущения; я раздражалась, бросалась подушками и выкрикивала проклятия, а он лишь нежно пытался успокоить меня на нашей двуспальной общежитской кровати.

Граждане моей страны смотрели на моего мужа и детей, как на дикарей или отклонение от нормы. Издали, завидев нас на улице, они хмурились, принимая нас за уже знакомое и презираемое ими бедствие: пару смешанной расы с детьми-полукровками в качестве свидетельства наших грехов. А подойдя поближе, вперялись взглядом в Анатоля, и недовольство сменялось ужасом в их глазах. Значение мастерски нанесенных на его лицо воина изящных шрамов было так же чуждо им, как слова, произнесенные на лингала. Это была для них тайна за семью печатями. Даже мамины друзья, которые старались быть деликатными, не спрашивали меня ни о происхождении Анатоля, ни о его талантах. Когда он выходил из комнаты, они лишь шепотом интересовались: «Что с его лицом?»

Анатоль утверждал, будто ошарашенные взгляды его не раздражают. К тому времени он уже много времени провел среди людей, считавших его чужаком. Но я не могла терпеть подобного высокомерия по отношению к нему. У него на родине люди, ценившие интеллект и честь, считали Анатоля исключительно красивым, хорошо воспитанным и образованным. Все детство я привыкла чувствовать себя виноватой в том, что искалечила жизнь своей сестре-близняшке, которая протиснулась на свет увечной вслед за мной. Не могу я тащить за собой еще и мужа с сыновьями в жизнь, где их красота, едва раскрывшись, увянет во тьме.

Мы вернулись домой. Сюда. В этот кошмар. Паспорт Анатоля конфисковали в аэропорту. Пока Паскаль и Патрис мутузили друг друга от скуки, а Мартин, положив голову мне на плечо, плакал, жалуясь на боль в ушах, мужа увели, ни о чем меня не уведомив. В Заире его разыскивали. В то время я этого не понимала. Анатоль сказал, что это лишь формальность, он должен сообщить наш адрес в Киншасе, чтобы они знали, куда доставить его паспорт на следующий день. Я рассмеялась и заявила (прямо в присутствии официальных лиц), что при эффективности работы наших административных служб это будет только через год. Потом мы набились в маленькое такси «пежо», почувствовав наконец себя дома, приехали к Элизабет и рухнули, чтобы преодолеть кто сонливость, а кто бессонницу джетлага. У меня в голове теснилась тысяча мыслей: восстановить мальчиков в школе, найти жилье, обменять подаренные мамой доллары в каком-нибудь киншасском банке, где нам не всучат старые или фальшивые банкноты, купить продукты и не объедать бедную Элизабет. Никакой тревоги за мужа у меня не было. Мы даже спали врозь, поскольку Элизабет смогла одолжить у соседей лишь несколько узких кушеток.

Выяснилось, то был наш последний шанс. «Синие шлемы» постучали в нашу дверь на рассвете. Я еще толком не проснулась. Элизабет, на ходу запахивая кангу, пошла открывать. Четверо мужчин ворвались в дверь с такой силой, что Элизабет отлетела к стене. Не спал лишь Мартин, он уставился на пистолеты, заткнутые у них за пояс, огромными черными глазищами.

Анатоль вел себя спокойно, но, когда посмотрел на меня, я заметила в его взгляде отчаяние. Он назвал имена людей, кого я должна была немедленно разыскать, чтобы они помогли нам устроиться, как он сказал — хотя я поняла, что́ он имел в виду на самом деле, — и адрес, который, судя по всему, следовало читать задом наперед.

— Мальчики… — начала я, не представляя, чем закончить фразу.

— Мальчики любят тебя больше жизни. Planche de salut.

— Они африканцы — навсегда. Ты это знаешь.

— Беене, жалей себя.

И Анатоля увели. А я понятия не имею, как мне себя жалеть. Жизнь сама по себе безжалостна.

По крайней мере, я знаю, где его держат. Элизабет считает, что это большое везение. Я так не думаю. Анатоля сразу перевезли в Тусвиль, за сто километров к югу от Леопольдвиля, по лучшей в стране дороге, недавно заново заасфальтированной на деньги, полученные в качестве иностранной помощи. Вероятно, это весьма важная тюрьма. Чтобы получить хоть какие-то сведения, мне пришлось пройти по восьми государственным учреждениям, покорно, как послушная собака, перенося разные листки папиросной бумаги из одного в другое, пока я не нашла «моего господина», сидевшего, откинувшись на спинку кресла и положив ноги на стол. Он испугался, увидев белую женщину, и не мог решить, вести ли себя уважительно или с презрением, поэтому постоянно менял тактику. Сообщил, что мой муж останется в тюрьме, пока не будут сформулированы официальные обвинения, а это может занять от полугода до года. Что, в общих чертах, он обвиняется в предательстве, то есть антимобутизме, и скорее всего его приговорят к пожизненному заключению, хотя существуют и другие возможности.

— В лагере «Арди»?

— В лагере «Эбейя».

Разумеется, лагерь «Арди» был переименован в целях возвращения аутентичности.

Я знала, что не следует возлагать надежды на «другие возможности». Лагерь «Арди» — тот самый, где держали Лумумбу и избивали до полусмерти, прежде чем отправить на настоящую смерть в Катангу. Интересно, испытает ли мой муж хотя бы маленькое утешение от этой крохи их общей истории? Мы знали других людей, включая одного из коллег Анатоля, которые уже в недавние времена сидели в лагере «Арди». Заключение в этом лагере называют растянутой казнью — главным образом потому, что заключенных там морят голодом. Наш друг рассказывал, что бывали периоды, когда ему давали лишь один банан на два дня. Многие камеры — одиночки, без света, канализации и даже дырки в полу. Ведра не выносят.

Мне сообщили, что я не увижу Анатоля, пока ему не предъявят обвинение. А потом это будет зависеть от самого обвинения. Я посмотрела на синий шлем, лежавший на столе, потом на непокрытую голову начальника, и мне нестерпимо захотелось, чтобы она взорвалась от силы моего гнева. Поскольку ему больше нечего было мне сказать, я поблагодарила его на изысканном французском и ушла. Помилуй меня, Отец Небесный, по множеству щедрот Твоих. В глубине души я жаждала разбить череп этого человека, чтобы его зловонные мозги разлетелись по окружающим дворам.

По крайней мере, Анатоль не гниет в кандалах под стадионом, твердит Элизабет, и я чувствую, что даже мое разбитое сердце готово согласиться, что это везение.

Никогда не чувствовала я себя такой одинокой. Мальчики, конечно, грустят, но Паскаль и Патрис в свои пятнадцать и тринадцать лет — уже почти мужчины и справляются с эмоциями по-мужски. А Марсель так растерян и сам нуждается в утешении, что он мне не подмога.

Мы сразу нашли дом, недавно освободившийся, семья жившего в нем учителя переехала в Анголу. Это далеко от центра, в одном из последних небольших поселений у дороги, ведущей в глубину страны, зато у нас есть одно преимущество: цветущие деревья вокруг и дворик, где можно выращивать овощи. Но мы теперь далеко от Элизабет и Кристианы, которая работает с утра до вечера, прибирая в полицейском участке и прилегающем к нему государственном магазине. Так что я лишена радости ежедневных разговоров с ними. Впрочем, даже Элизабет не совсем родственная мне душа. Она меня любит, однако плохо понимает и считает неженственной и, вероятно, нарушительницей спокойствия. Она может потерять работу из-за родственных связей с предателем.

Прежде я не отдавала себе отчета в том, что во всех отношениях настолько зависела от одобрения Анатоля и была настолько избавлена им от всякой ответственности, что в прошедшие годы могла позволить себе роскошь забыть, что я белая в стране черных и коричневых. Я была мадам Нгембой, с кем можно вместе посокрушаться на базаре по поводу высоких цен на фрукты, и матерью детей, которые проказничают вместе с их собственными. Обернутая, как ватой, своей конголезской кангой и заботами Анатоля, я чувствовала себя здесь, как дома. Теперь, без мужа, в незнакомой округе, я постоянно помнила, что моя белая кожа сияет, словно голая лампочка. Соседи относятся ко мне уважительно, но сдержанно. Если я спрашиваю дорогу куда-нибудь или пытаюсь поболтать о погоде, они нервно отвечают мне на ломаном английском или французском. Разве они не замечают, что я заговорила с ними на лингала? Не слышат, как каждый день я кричу через забор сыновьям на привычном соседкам языке простых местных женщин? Похоже, вид моей белой кожи лишает их здравомыслия. Когда я иду по базару, громкие разговоры прерываются и меня сопровождает нечленораздельное бормотание. Все вокруг знают, что́ случилось с Анатолем, и, уверена, сочувствуют — они так же ненавидят Мобуту и хотели бы быть хоть наполовину столь же храбрыми, как мой муж. Но в то же время они не могут не учитывать его белокожую жену. Об иностранцах им известно лишь одно: то, что они сделали с их страной. В общем, я отнюдь не укрепляю репутацию Анатоля в их глазах. Наверное, они считают меня той слабостью, какая его и погубила.

Я сама не могу отделаться от этой мысли. Где бы Анатоль находился сейчас, если бы не я? Все равно играл бы с огнем, конечно, он стал революционером до того, как встретился со мной, но, возможно, не был бы пойман. Не покидал бы дважды страну, уступая моим мольбам и причитаниям насчет стареющей мамы и вкусных бифштексов. Наверное, у него и паспорта-то не было бы. А ведь именно по паспорту Анатоля и нашли.

Но с другой стороны, где были бы тогда наши дети? Вот вопрос, к которому постоянно возвращаются матери. Нет, не может он сожалеть о браке, который явил ему и Африке Паскаля, Патриса и Мартина-Лотера. Наш союз был трудным для нас обоих, а какой союз не труден? Супружество — долгая дорога компромиссов, многочисленных и серьезных. Всегда существует вероятность, что одну программу действий поглотит другая, скрипучее колесо порой буксует. Однако разве наша совместная жизнь не дает миру больше, чем дали бы наши жизни порознь?

Это вопросы, которыми я извожу себя, когда мальчиков нет дома и я сатанею от одиночества. Стараюсь заполнить пустоту воспоминаниями: представляю лицо Анатоля, когда он впервые взял на руки Паскаля; нашу близость в тысяче разных вариантов темноты, под сотнями москитных сеток; его зубы, нежно прикусывающие мое плечо; нежную ладонь на моих губах, чтобы не разбудить спящего рядом с нами ребенка; мышцы бедер и запах волос. Вскоре мне приходится выйти во двор и решить, какую из моих упитанных пестрых кур приготовить на ужин. Все заканчивается тем, что я так и не могу выбрать ни одной, чтобы не лишать себя их компании.

Единственный способ унять сердечную боль — постоянно находить себе занятие. Делать что-нибудь, пусть лишь в каком-то маленьком уголке своего огромного дома несправедливостей, — этому я научилась у Анатоля, а может, и поняла сама, глядя на странный союз моих родителей. Но теперь я боюсь, что мои возможности исчерпаны, а впереди еще столько лет. Я уже связалась со всеми, кого муж посоветовал мне найти, чтобы предупредить их или попросить о помощи. Адрес, какой он назвал мне задом наперед, после нескольких моих ошибочных истолкований оказался адресом заместителя министра Этьена Чисекеди, единственного, кто мог нам помочь, хотя его собственное положение при Мобуту было весьма шатким. И, конечно же, я написала маминым друзьям (в «Международную монистию», как, наверное, до сих пор называет «Международную амнистию» Рахиль). Я умоляла их посылать телеграммы от имени Анатоля, и они посылали их мешками. Если Мобуту в принципе способен испытывать неловкость, то был шанс, что вместо пожизненного Анатоля приговорят к пяти, а то и меньше, годам заключения, что, согласитесь, — большая разница. Тем временем мама собирает деньги на взятку, благодаря которой его, может, будут лучше кормить. Я ходила в административный офис, узнать, кому следует дать взятку, когда мы соберем деньги. Я докучала им просьбами разрешить мне свидание или хотя бы переписку, пока не надоела так, что они уже не могли меня видеть. Похоже, все возможное я уже сделала, теперь придется делать невозможное. Ждать.

Когда мальчики спят, при свете фонаря я пишу короткие письма Анатолю с сообщениями о детях и нашем здоровье и длинные — Аде, в которых рассказываю, как живу на самом деле. Ни тот ни другая моих писем скорее всего не увидят, но мне необходимо писать, чтобы излить душу. Аде я повествую о своих горестях. Порой впадаю в пафос. Наверное, к лучшему, что эти слова задохнутся в стопке так и не отправленных писем.

Теперь мне впору завидовать Аде. Она не имеет привязанностей, рвущих сердце. Ей не нужны ни дети, карабкающиеся тебе на колени, ни муж, целующий в лоб. Без всего этого она в безопасности. Как Рахиль с ее эмоциональностью на уровне солонки. Вот она, жизнь! Я вспоминаю наши «сундучки надежды», и меня разбирает смех: какими пророческими они оказались. Рахиль трудилась не покладая рук, предвидя свои достижения на матримониальном поприще, выдающиеся скорее количеством, чем качеством. Руфь-Майя осталась в стороне. Я скатерть начинала неохотно, однако втянулась и стала прилагать самоотверженные усилия. А Ада обвязывала кружевом черные салфетки и выбрасывала их на ветер.

Но все мы закончили тем, что душой и телом отдались Африке. Даже Ада, которая скоро станет экспертом по тропической эпидемиологии и новым, еще неизвестным вирусам. Мы похоронили свои сердца в африканской земле на глубине пяти футов; мы здесь соучастники. Я имею в виду всех нас, не только свою семью. И что же мы теперь делаем? Стараемся найти собственный путь к тому, чтобы выкопать сердце, стряхнуть с него прах и снова поднять его к свету.

«Жалей себя», — ласково говорит он мне на ухо. А я спрашиваю: «Но как же это возможно?» Будто ребенок, я раскачиваюсь на стуле, мечтая о стольких невозможных вещах: о справедливости, прощении, искуплении. О том, чтобы перестать носить на своем тощем теле те раны, что нанесены этой страной. Но в то же время хочу оставаться здесь и продолжать испытывать гнев против того, что заслуживает гнева. Черт возьми, я мечтаю где-нибудь чувствовать себя дома. Соскрести сто лет войны со своей белой кожи до конца, чтобы ничего не осталось и я могла ходить среди соседей, ничем от них не отличаясь.

А больше всего моя белая кожа жаждет, чтобы ее нежно гладил единственный на земле человек, который — я это знаю — простил мне ее.

Рахиль Прайс

«Экваториал», 1984

Это был первый и — уж будьте уверены! — последний раз, когда я участвовала в «празднике воссоединения» с сестрами. Я только что вернулась со встречи с Лией и Адой, и она обернулась блистательным провалом.

Идея этой поездки принадлежала Лие. Она сказала, что последний месяц ожидания мужа из тюрьмы просто убьет ее, если она не вырвется из дома и что-нибудь не сделает. В прошлый раз, когда его должны были выпустить, ему в последний момент накинули еще год, к великому ее огорчению, конечно. Но знаете, если совершаешь преступление, приходится за это расплачиваться — а чего еще Лия ожидала? Лично у меня было несколько мужей, может, и не высшего класса, но преступник… не представляю. Что ж, каждому свое, как говорится. Сейчас Лия совсем одна, поскольку два ее старших мальчика осваивают школу в Атланте — чтобы дома их тоже не арестовали, а младшего она на лето отвезла маме, так что полностью освободилась и придумала это путешествие. По правде сказать, устроила Лия его с одной целью — перевезти «лендровер» из Америки в Киншасу, потому что они с Анатолем составили бредовый план устроить сельскохозяйственную коммуну в южной части страны, а потом, как только станет безопасно — что, насколько я знаю, случится не раньше, чем в следующем веке, — перебраться в Анголу. Только Ангола, если хотите знать, страна полностью коммунистическая. Маме это безразлично. Ее дочь собирается переселиться в коммунистическую страну, где дороги практически полностью, от края до края, заминированы? Почему бы нет? Она со своими друзьями собрала деньги и купила в Атланте хороший «лендровер», с отремонтированным двигателем. Между прочим, для меня мамины друзья не собрали ни цента, чтобы помочь отремонтировать водопроводную систему в «Экваториале». Но кто жалуется?

Я поехала лишь потому, что незадолго до того после долгой болезни умер мой друг, и я чувствовала себя неприкаянной. Перед тем как заболел, Джеффри поговаривал о свадьбе. Он был милейшим человеком, и весьма состоятельным. Имел бизнес по организации сафари в Кении, там-то мы и познакомились, при романтичных обстоятельствах. Там же, в Найроби, Джеффри подцепил какую-то заразу, а был уже немолод. Тем не менее лучшей пары было не найти. Притом что мне в прошлом году стукнуло сорок. Радости мало, но мне не дают ни на день больше тридцати, так что кто считает? В общем, я подумала, что мы с Лией можем поделиться друг с другом своими горестями — как говорится, на миру и смерть красна, — хотя у нее-то муж по крайней мере еще жив.

План состоял в том, что Ада на пароходе прибудет в Испанию с «лендровером» и поедет на нем в Западную Африку. Ада за рулем — я не могла этого представить. Я все еще видела ее перекошенной, хотя мама писала про чудесное исцеление. Мы должны были съехаться в Сенегале и попутешествовать недели две, любуясь природой. Потом Ада улетит домой, а мы с Лией вместе доедем до Браззавиля — в целях безопасности, хотя, если вы спросите меня, я отвечу, что две женщины, путешествующие без сопровождения, подвергаются двойной опасности. Особенно такие, как мы с сестрой! Закончилось тем, что мы не разговаривали друг с другом на протяжении всего Камеруна и большей части Габона. Анатоль, только что вышедший из кутузки, встретил нас в Браззавиле, и они направились домой в Киншасу. Господи, уж как Лия обнимала его на паромной пристани и целовала у всех на виду! Потом они пошли, держась за руки, как подростки, и болтая на каком-то конголезском языке. Уверена, они делали это нарочно, чтобы я не могла участвовать в разговоре, несмотря на то, что владею тремя языками.

Прощайте, надеюсь, увидимся не скоро, вот что мне хотелось сказать. В течение последних ста миль пути Лия бурлила, как вулкан. Из Либревиля она позвонила по международной связи, чтобы убедиться, что его точно выпустят на следующий день, и после этого полетела, как пуля. Даже не потрудилась заехать посмотреть «Экваториал», хотя мы находились в половине дня пути от него! Да еще притом, что я была практически скорбящей вдовой. Никогда не прощу ей этого. Лия объяснила, что заедет только при условии, что сначала мы заберем Анатоля в Браззавиле, а потом отправимся ко мне все вместе. Мне надо было подумать. Дело ведь гораздо более деликатное, чем она представляла. У нас действует строгое правило насчет того, кого можно допускать на верхние этажи, а сто́ит нарушить его один раз — конца-краю не будет. Я была готова сделать исключение, но когда сказала об этом Лие, та сразу ответила: «Нет-нет, не беспокойся. Ты ведь должна поддерживать стандарты белого превосходства, не так ли?» — высокомерно «влезла на свою белоснежную лошадь» и нажала на газ. В общем, мы просто перестали разговаривать друг с другом. Поверьте, пока мы проезжали две страны, у нас было достаточно времени, чтобы наслушаться, как работает полноприводная коробка передач вездехода, и пересчитать все ухабы на дороге.

Когда это наконец закончилось, я была так счастлива оказаться в собственном доме-милом-доме[128], что сделала себе двойную водку с тоником, скинула туфли, включила проигрыватель и, словно молоденькая балерина, начала танцевать посреди ресторана. Если я правильно помню, у нас жила целая группа закупщиков хлопка из Парижа, и я объявила своим гостям:

— Друзья, нет ничего лучше встречи с собственной семьей, чтобы по-настоящему оценить посторонних!

Потом я поцеловала всех по очереди в их лысые головы и устроила экскурсию по дому.

Беда с моей семьей заключается в том, что, редко встречаясь, мы успеваем забыть, сколько между нами противоречий. Лия, Ада и я стали пререкаться почти в ту же минуту, как встретились в Сенегале. Мы не могли найти общий язык даже по поводу того, куда ехать, где останавливаться и что есть. Как только мы находили место, уровнем хотя бы на волосок выше самого ужасного, Лия заявляла, что там слишком дорого. Видимо, они с Анатолем предпочитали жить как нищие. А Ада встревала со своим перечнем болезневротных организмов, которые могли там процветать. Мы спорили практически обо всем — даже о коммунизме! Хотя, как вы понимаете, тут и спорить не о чем. Я лишь дала Лие разумный совет дважды подумать, прежде чем ехать в Анголу, ведь марксисты полностью захватили ее.

— Мбунду[129] и конголезские племена давно ведут там гражданскую войну, Рахиль. Агостиньо Нето привел мбунду к победе, поскольку имел широкую народную поддержку.

— К твоему сведению, сам доктор Генри Киссинджер говорит, что Нето и те, кто с ним, — последователи Карла Маркса, а их противники настроены проамерикански.

— Ты только представь, — сказала Лия, — мбунду и народы Конго воевали друг с другом на протяжении последних шестисот лет, и только теперь доктор Генри Киссинджер выяснил причину: Конго — за Соединенные Штаты, а мбунду — последователи Карла Маркса.

— Ха! — воскликнула Ада. Это был фактически первый произнесенный ею за день слог. Теперь она разговаривает, но словами не разбрасывается.

Ада сидела сзади, мы с Лией — впереди. В основном вела машину я, поскольку я к этому привычна. Приходилось сбрасывать скорость задолго до знака «Стоп», потому что водители в Восточной Африке были такими же безбашенными, как в Браззавиле. Было трудно сосредоточиться на дороге, когда мои сестры давали мне популярный урок мировой демократии.

— Вы, конечно, можете смеяться, — произнесла я, — но я читаю газеты. Рональд Рейган оберегает нас от социалистических диктаторов, и вы должны быть ему за это благодарны.

— Социалистических диктаторов? Например?

— Не знаю. От Карла Маркса. Это он все еще руководит Россией?

Ада так хохотала на заднем сиденье, что я испугалась, как бы она не опи́салась.

— Ох, Рахиль, Рахиль, — вздохнула Лия. — Позволь мне преподать тебе маленький урок политологии. Демократия и диктатура — политические системы; они зависят от того, кто правит страной. Социализм и капитализм — системы экономические. Они зависят от того, кто владеет богатствами твоей страны и кого надо кормить. Соображаешь?

— Я не говорила, что я большой знаток. Только сказала, что читаю газеты.

— Ладно, давай возьмем, например, Патриса Лумумбу. Бывший премьер-министр Конго, его партия выиграла всенародные выборы. Он был социалистом, верившим в демократию. Потом Лумумбу убили, и ЦРУ заменило его на Мобуту — капиталиста, верящего в диктатуру. В марионеточном спектакле американской истории это — счастливый конец.

— Лия, к твоему сведению, я горжусь тем, что американка.

Ада усмехнулась, а Лия хлопнула себя по лбу.

— Как ты можешь так говорить? Ты же больше чем полжизни ногой туда не ступала!

— Я сохранила свое гражданство. Каждое Четвертое июля я вывешиваю в баре американский флаг.

— Впечатляет, — заметила Ада.

Мы ехали по главной грунтовой дороге вдоль побережья, направляясь к Того. Вдоль залива тянулись обширные пляжи с пальмами, колыхавшимися под ветром, на фоне белого песка вырисовывались фигурки голых черных детишек. Как на красочной открытке. Мне хотелось закончить этот нелепый разговор и просто получать удовольствие. Почему Лие нужно постоянно зудеть?

— Если хочешь знать, Лия, — сообщила я, просто чтобы подвести черту, — твой драгоценный Лумумба, придя к власти, стал бы таким же отвратительным диктатором, как все они. Если ЦРУ и другие избавились от него, то сделали это во имя демократии. Ни одна живая душа не станет против этого возражать.

— Живая? — вклинилась Ада. — А что бы сказали мертвые?

— Послушай, Рахиль, — продолжила Лия, — ты не понимаешь. При демократии Лумумба сумел бы дольше двух месяцев пробыть главой государства. Конголезский народ получил бы возможность решить, нравится он ему или нет, и если нет — сместить его.

— Эти люди ничего сами решать не могут! — возразила я. — Клянусь, моя кухарка до сих пор не в состоянии запомнить, какой сковородой пользоваться для приготовления омлета! Ради Бога, Лия, тебе не хуже, чем мне, должно быть известно, какие они.

— Да, Рахиль, потому что я замужем за одним из них.

Я постоянно забывала об этом.

— Ладно, лучше мне помолчать.

— Как обычно, — вставила Ада.

За время путешествия я помню лишь один день, когда мы не ссорились. Мы добрались до Бенина, не поубивав друг друга, здесь Ада захотела посмотреть знаменитые деревни на сваях. Но, как вы понимаете, дорога туда оказалась размытой. Мы с Лией попытались объяснить ей, какие тут, в Африке, дороги: сегодня она есть, а завтра ее нет. Повсюду стоят знаки вроде: «Если этот знак под водой, дорога непроходима». Кое-как мы пришли к согласию — порешили на том, что вместо деревни на сваях отправимся к старинному дворцовому комплексу в Абомее, который был единственной туристской достопримечательностью на сотни миль вокруг. До Абомея мы добрались по карте — к счастью, дорога к нему была на месте — и припарковались в причудливо выглядевшем центре города, где росли огромные жакаранды. Найти дворец было нетрудно, поскольку он был окружен гигантской стеной из красной глины и имел величественный вход. На скамейке клевал носом англоговорящий гид, соизволивший проснуться и согласившийся провести для нас экскурсию. Он рассказал нам, что в былые века, до прихода французов, абомейские короли имели огромные дворцы и красивую одежду. Они запечатлели свою историю в сказочных коврах, которые висят и теперь на дворцовых стенах, и у них были искусно сделанные ножи, мечи и все такое, с помощью чего они завоевывали и обращали в рабство соседние племена. Короли убивали людей направо и налево, вещал гид, а черепами врагов украшали свои дома. Это оказалось правдой! Мы увидели и ковры, на которых были изображены всякие акты насилия, и мечи, и ножи, и даже трон, опиравшийся, как на ножки, на четыре человеческих черепа, покрытых бронзовыми пластинами, — как наши сувенирные детские туфельки!

— Вот что мне нужно для вестибюля в «Экваториале»! — пошутила я, хотя мысль, что эти «ножки» были когда-то головами живых людей, была немного пугающей для трех часов дня.

Это отнюдь не сказочное королевство, скажу я вам. Там насильно заставляли женщин становиться женами-рабынями короля, чтобы те производили на свет детей высокого ранга. У одного короля могло быть пятьдесят, а то и сто жен. Если король был особо продуктивным, то и больше. По крайней мере, так поведал нам гид, может, чтобы произвести на нас впечатление. По праздникам, если верить ему, они сгоняли и убивали толпы рабов, перемалывали их кости, смешивали с кровью и с землей и возводили из этого стены своих храмов! А когда король умирал, сорок его жен убивали и хоронили вместе с ним!

— А с ним хоронили его любимых жен или самых плохих — как их отбирали? — спросила я.

Гид ответил, что скорее всего это были самые красивые из жен. Когда король заболевал, все его жены, наверное, распускали волосы и начинали день и ночь есть сладости, чтобы испортить себе фигуры.

Несмотря на то, что в остальные дни недели мы с Лией постоянно собачились, в тот день, во дворце, притихли, как мертвые летучие мыши. Я мысленно возвращалась назад по кругу: расовые беспорядки в Южной Африке, посольские приемы в Браззавиле, походы по магазинам в Париже и Брюсселе, охота на животных в Кении — все это я уже видела. Но этот дворец был чем-то новым. От него у меня по коже бегали мурашки. Мы брели по узким коридорам, любуясь произведениями искусства и вздрагивая при виде костей, торчавших из стен. О чем бы мы ни спорили, все это меркло, когда мы замечали человеческие останки вокруг. Я дрожала с головы до ног, хотя день был жаркий.

Лия и Ада шли впереди меня, потому что им хотелось делиться своими соображениями по поводу увиденного друг с другом, и, взглянув на них, я вдруг поразилась тому, как они похожи. На базаре в Сенегале они купили себе одинаковые ярко-пестрые рубашки; Ада надела свою на джинсы, а Лия — на длинную запахивающуюся юбку (лично я не вижу никакой надобности подделываться под местных, нет уж, спасибо, предпочитаю хлопчатобумажный трикотаж); и Ада действительно больше не хромает, правду мама писала. Плюс к этому она разговаривает, и это свидетельствует о том, что в детстве все было не совсем так, как она показывала. Теперь Ада одного роста с Лией — совершенно необъяснимо. Много лет они не виделись, и вот оказалось, что у них даже прически одинаковые! Волосы до плеч, собранные на затылке, что даже и не модно.

Вдруг до меня дошло, что они говорят о папе.

— Нет, я уверена, что это правда, — произнесла Лия. — Наверняка это был он. Думаю, он действительно мертв.

Ну и ну! Для меня это было новостью. Я быстро догнала их, хотя чувствовала себя пятым колесом в их телеге.

— Ты имеешь в виду отца? — спросила я. — Почему, черт возьми, ты мне ничего не сказала?

— Ждала подходящего момента, когда мы сможем спокойно поговорить, — ответила Лия.

Интересно, а что, по ее мнению, мы делали последние пять дней?

— И ты решила, что подходящий момент сейчас? — ехидно осведомилась я.

Она помолчала немного, потом по-деловому сообщила:

— Последние пять лет отец появлялся то в одной, то в другой деревне в окрестностях Лусамбо. Прошлым летом я случайно встретилась с земельным агентом, который там работал, и он сказал, что отец умер.

— Господи, я даже не знала, что он переехал, — произнесла я. — Думала, он все это время околачивался вокруг нашей старой деревни.

— Нет, как я слышала, несколько лет отец продвигался вверх по реке Касаи, нигде ни с кем особо не подружившись. В Килангу, насколько мне известно, он не возвращался. У нас с Килангой до сих пор хорошие связи. Кое-кто из наших знакомых по-прежнему там живет. Но многие умерли.

— Кого ты имеешь в виду? Какие наши знакомые?

Честно говоря, я никого не могла припомнить. Мы уехали, Аксельрут уехал. Андердауны вернулись в Бельгию, да они там и не жили.

— Почему бы нам не поговорить об этом позднее? — предложила Лия. — В этом месте и без того много покойников.

Ну, с этим спорить не приходилось. Окончание нашей оплаченной экскурсии мы провели молча, двигаясь через древние осыпающиеся залы и стараясь не смотреть на фрагменты пожелтевших костей, встроенных в стены.

— Жемчуг вместо глаз блестит[130], — в какой-то момент произнесла Ада, это было точно в ее духе.

— Глубо́ко там отец лежит[131], — подхватила Лия.

Что это была за чертовщина? Разумеется, никакого жемчуга я нигде не видела. Между этими двумя всегда существовала какая-то странная, особая связь. Даже когда видеть друг друга не могут, одна прекрасно знает, о чем говорит другая, притом что больше никто вокруг ничего понять не может. Но я не позволяю, чтобы это выбивало меня из колеи. Я достаточно взрослый человек, чтобы ни от кого не зависеть и предаваться собственным приключениям. Я представила, как иду по старинному Абомейскому дворцу в своем бюстгальтере фирмы «Мейденформ»!

В незапамятные времена я немного завидовала Аде и Лие в том, что они близнецы. Но независимо от того, как одинаково, повзрослев, они стали выглядеть и говорить, вижу, что внутренне они отличаются друг от друга, как день и ночь. И я тоже отличаюсь, совсем по-иному, как Четвертое июля от обычного дня. Вот так мы и шли: ночь, день и Четвертое июля, и, пусть ненадолго, между нами был заключен мирный договор.

Однако все рушится. Между нами это происходит всегда, рано или поздно. Мы вышли в городок, чтобы выпить чего-нибудь прохладительного, отыскали приличное место, где можно было сесть на улице, за металлическим столиком, наблюдая, как мимо носятся собаки и велосипедисты, у всех без исключения на головах была поклажа. Кроме собак, разумеется. Мы выпили пива, это было приятно. Лия продолжила свой важный доклад о захолустной деревне нашего детства, о которой, по моему мнению, лучше было бы забыть. Я ждала той части, где должно было говориться, от чего умер папа, но торопить ее было бы невежливо. Я сняла солцнезащитные очки и стала обмахиваться картой Восточной Африки.

Лия считала по пальцам: мама Мванза по-прежнему в хорошей форме. Мама и папа Нгуза тоже. Папа Боанда потерял старшую жену, но у него есть Иба. Вождь теперь — сын папы Нду. Не старший Гбенье — его из деревни выгнали.

— Тот, кто украл твоего бушбока? — уточнила Ада.

— Да. Насколько я поняла, он постоянно всех задирал. Вождь из него получился бы никудышный. В общем, вождем стал второй сын, Кенге. Его я плохо помню. Папа Нду умер от воспалившейся раны.

— Какая жалость, — усмехнулась я. — Мой несостоявшийся муж.

— Могло быть и хуже, Рахиль, — произнесла Ада.

— Хуже и было, — заявила Лия.

Этого я не поняла, о чем и сказала. Лия меня проигнорировала.

— Нельсон женат, представляете? У него две дочери и трое сыновей. Мама Ло умерла; в деревне утверждают, будто ей было сто два года, но я сомневаюсь. Папы Кувудунду тоже нет, умер, уже давно. Уважение к нему сильно пошатнулось из-за того, что… он с нами сделал.

— Ты про змею? — спросила я.

Она глубоко вздохнула, посмотрела на небо и сказала:

— Я имею в виду всё.

Мы ждали, однако Лия барабанила пальцами по столу и вела себя так, словно рассказ завершен. Но потом добавила:

— Паскаль, разумеется, мертв. Уже давно. Его убили синие шлемы на дороге возле Булунгу.

Она отвернулась, но я заметила слезы у нее в глазах! Я пыталась вспомнить, кто все эти люди.

— Паскаль твой сын?

Ада сообщила мне, что я дебилка.

— Паскаль — друг нашего детства, в память о котором мы назвали своего сына. Он погиб восемнадцать лет назад, перед рождением моего Паскаля, когда мы жили в Бикоки. Я тебе, Рахиль, этого не рассказывала, поскольку у меня возникало ощущение, что тебе это безразлично. Его убили, когда ты жила в Йоханнесбурге.

— Паскаль наш друг? — спросила я. — Тот мальчик с дырками на штанах, с кем вы бегали вместе?

Лия кивнула, продолжая смотреть на гигантские жакаранды, затенявшие улицу. Они роняли свои огромные лиловые цветы, как женщины роняют носовой платок, желая привлечь к себе внимание. Я закурила очередную сигарету. Надеялась, что двух пачек «Лаки страйкс» мне хватит на все путешествие, но, черт возьми, при таком нервном напряжении сигареты уже заканчивались, и я думала об этом с ужасом. Здесь, на улице, было полно чумазых мальчишек, они поштучно продавали сигареты якобы фирмы «Блэк хэт» и «Мистер Боунс», но те были без фильтра, имели вкус горящей смолы и начинали убивать тебя с первой затяжки. Африканский табак — малоприятная вещь.

— Итак, — наконец произнесла я, пытаясь поторопить Лию. — Дорогой старенький папа. Что случилось?

Она продолжала смотреть на улицу, по которой проходили самые разные люди. Создавалось впечатление, будто Лия кого-то ждет. Потом вздохнула, потянулась к пачке, вытряхнула одну из моих последних сигарет и прикурила.

— От этого мне становится дурно, — промолвила она.

— От чего, от курения? Или от рассказа об отце?

— И от того, и от другого. И еще от пива. Я ко всему этому не привыкла. — Лия затянулась, выдохнула дым и посмотрела на сигарету так, будто та могла ее укусить. — Слышали бы вы, как я гоняю за это своих мальчишек.

— Лия, рассказывай!

— Это… ужасно. Какое-то время отец жил у северной излучины Касаи, в районе, где выращивают кофе. По-прежнему пытался крестить детей, это я точно знаю. Финтан и Селин Фаулзы раз в несколько лет там проплывают.

— Брат Фаулз? — воскликнула я. — Ты поддерживаешь с ним связь? Ничего себе! Традиционные встречи старых друзей? И он до сих пор общается с папой?

— Они его не видели. Думаю, отец дошел до определенной точки. Он прятался от незнакомцев. Но они слышали истории о белом докторе по имени папа Прайс. По разговорам с местными у них создалось мнение, что он очень старый. Ну, то есть с длинной белой бородой.

— Отец? Не представляю его с бородой. Сколько ему было бы сейчас? Лет шестьдесят?

— Шестьдесят четыре, — ответила Ада. Несмотря на то, что теперь она разговаривала, складывалось впечатление, будто она по-прежнему вручала свои короткие записки на вырванных из блокнота листках.

— О нем повсюду ходили слухи, что он обращается в крокодила и нападает на детей.

— Вот это я легко представляю, — рассмеялась я. — Африканцы очень суеверны. Один из моих служащих клянется, будто наш шеф-повар умеет превращаться в обезьяну и крадет вещи из комнат гостей. Я в это верю!

— Все еще пытался пригнать коней на водопой[132], — заметила Ада.

— Каких коней?

— На реке действительно произошел ужасный случай. Крокодил перевернул лодку, полную детей, и они либо утонули, либо были съедены или изувечены. Все повесили на папу, ну и его без суда…

— Господи! — Я прижала ладонь к горлу. — Прямо так и повесили?

— Нет, — раздраженно, но со слезами в глазах ответила Лия, — не повесили. Сожгли.

Я видела, как тяжело Лие, и коснулась ее руки.

— Милая, я понимаю, — сказала я. — Он был нашим папочкой. Ты всегда ладила с ним лучше, чем мы. Однако он был злой, как змея. Отец заслужил то, что получил.

Она отдернула руку, вытерла слезы и высморкалась.

— Да знаю я! Люди в той деревне много раз просили его уйти, перебраться в какое-нибудь другое место, но он всегда возвращался и заявлял, что не уйдет, пока всех деревенских детей не приведет к реке и не окунет под воду. Это пугало людей до смерти. После того, что случилось на реке, они решили, что с них хватит, схватили палки и погнались за ним. Наверное, просто хотели прогнать его. Но я представляю воинственный вид отца.

— Да уж, — кивнула я. — Вероятно, он и на бегу проповедовал, меча в них огонь и серу через плечо!

— Отца окружили на старой кофейной плантации, и он вскарабкался на шаткую сторожевую вышку, оставшуюся от колониальных времен. Их там называют tours de maître, хозяйскими башнями, в старые времена надсмотрщик-бельгиец стоял на ней и наблюдал сверху, кого из сборщиков кофе в конце дня следует отстегать кнутом.

— И его сожгли?

— Они подожгли вышку. Наверняка она вспыхнула, как спичечный коробок, — дерево двадцатилетней выдержки, оставшееся от бельгийцев.

— Уверена, что до последней минуты отец проповедовал Евангелие, — произнесла я.

— Говорят, он ждал, пока не загорелся сам, а потом спрыгнул. Никто не хотел к нему прикасаться, его просто оставили там на растерзание зверям.

Я подумала, что никто из нас еще долго не сможет пить кофе! Однако момент для шуток был неподходящим. Я заказала всем еще по кружке пива «Элефант», мы долго сидели, углубившись в свои мысли. Вскоре Ада странно так посмотрела и воскликнула:

— Он заслужил Стих!

— Какой? — удивилась Лия.

— Последний. Ветхий Завет. Вторая книга Маккавейская, тринадцать — четыре: «Но Царь царей воздвиг гнев Антиоха на преступника».

— Я его не знаю.

Ада закрыла глаза, немного помолчала, а потом процитировала полностью:

— «Но Царь царей воздвиг гнев Антиоха на преступника, и когда Лисий объяснил, что Менелай был виновником всех зол, то он приказал отвести его в Берию и по тамошнему обычаю умертвить. В том месте находится башня в пятьдесят локтей, наполненная пеплом; в ней было орудие, обращавшееся вокруг и спускавшееся в пепел. Там всегда низвергают на погибель виновного в святотатстве или превзошедшего меру других зол. Такою-то смертью пришлось умереть нечестивому Менелаю и не иметь погребения в земле».

— Чушь собачья! — заявила я.

— Откуда ты знаешь этот стих? — удивилась Лия.

— Мне его задавали раз пятьдесят. И это последний из моих Стихов. Сотый с конца, если включать Апокриф, который отец, конечно же, всегда включал.

— И чем он заканчивается? — спросила я. — Уроком для домашнего пользования?

— Заключительная фраза Второй книги Маккавейской звучит так: «Здесь да будет конец».

— Здесь да будет конец, — в изумлении повторили мы с Лией, после чего все молчали около часа, слышалось лишь бульканье в горле, когда мы глотали пиво. А Лия выкурила две последние сигареты в Западной Африке.

— Почему он задавал тебе этот стих так часто? — поинтересовалась она. — Мне — ни разу.

По мне, так какая разница?

Но Ада улыбнулась и ответила так, словно это было важно:

— А ты как считаешь, Лия? Потому что я была медленная.

Вскоре я почувствовала запах древесного дыма. Какие-то торговцы разожгли гриль на обочине улицы и начинали жарить мясо. Я подошла к ним и купила на свои деньги по шампуру каждой из нас, чтобы не слышать причитаний Лии, что это слишком дорого, или лекций Ады насчет того, какие именно паразиты в нем живут. Это была курица на деревянных вертелах, я принесла их к столу, завернутыми в вощеную бумагу.

— Ешьте и веселитесь! — воскликнула я. — Будем здоровы!

— Помянем папу, — произнесла Ада.

Сестры посмотрели на свои шиш-кебабы, переглянулись и захихикали чему-то, понятному лишь им двоим.

— Отец действительно был хозяином собственной судьбы, надо отдать ему должное, — сказала Лия, жуя. — У него был собственный учебник истории, только его. Когда он еще жил в Киланге, мы постоянно получали сведения о нем от папы Боанды и Фаулзов. Я даже могла, наверное, поехать навестить отца, но у меня не хватало духу.

— Почему? — удивилась я. — А я бы поехала, только для того, чтобы сказать ему, куда убраться.

— Я боялась увидеть отца безумным. С годами слухов становилось все больше. Например, говорили, будто у него было пять жен, которые его бросили.

— Неплохо! Баптист-многоженец.

— Пятидесятник пятиженец, — усмехнулась Ада.

— Знаете, это был для него лучший конец: в пламени славы, — произнесла Лия. — Уверена, отец до последнего вздоха считал, что делает правое дело. Он никогда не сдавался.

— Поразительно, что отец так долго протянул, — заметила Ада.

— Это да! Что не умер пятнадцать лет назад от тифа, или сонной болезни, или малярии. Думаю, после того как мама ушла от него, с гигиеной было покончено.

На это Ада ничего не сказала. Будучи врачом, она, конечно, все знала о тропических болезнях, и ей было неинтересно «экспертное» мнение Лии. Вот так с нами всегда: шажок в ту или иную сторону — и наступишь сестре на ногу.

— Черт возьми, — спохватилась я, — а маме-то ты написала?

— Нет. Решила, пусть лучше Ада расскажет ей лично.

— По-моему, мама давно считает, что он мертв, — тихо промолвила Ада.

Покончив со своими кебабами, мы заговорили о маме, у меня даже появилась возможность немного рассказать об «Экваториале», и я думала, что впервые в жизни мы были близки к тому, чтобы завершить день как добропорядочная семья. Но тут Лия, разумеется, снова завела речь о том, что Мобуту бросил ее мужа в тюрьму, армия состоит из одних террористов, о том, какой размах в последнее время получила крупция в Заире, благодаря которой, между нами говоря, я и имею постояльцев на своем берегу реки. А потом она перешла к тому, как португальцы, бельгийцы и американцы искалечили бедную Африку сверху донизу.

— Лия, меня уже воротит от твоих душещипательных историй, — поморщилась я.

Наверное, я немного перебрала, плюс сигареты закончились, и было жарко. Я такая светловолосая, что солнце проникает мне прямо в голову. Да еще после того, что мы увидели во дворце: женоубийство, кости рабов на стенах! Эти ужасные вещи не имели к нам никакого отношения, все это было сотни лет назад.

— Да эти туземцы были готовы и только ждали, когда явятся португальцы, чтобы покупать рабов, — заметила я. — Король Абомея был просто счастлив продать пятнадцать бывших соседей за одну добрую португальскую пушку.

Но у Лии всегда на все найдется ответ, с замысловатыми словами из словаря, естественно. Она заявила, что нам не дано понять, какова была здешняя социальная среда (milieu, как она выразилась) до прихода португальцев.

— Это рассеянный континент, — сказала она, — он никогда не мог поддерживать многочисленное население.

— Ну и? — Я осмотрела свои ногти, которые, честно признаться, были в плохом состоянии.

— Ну и то, что нам представляется массовыми убийствами, вероятно, в действительности — просто неправильно истолкованный ритуал. У них были свои способы поддерживать баланс населения во времена голода. Например, они считали, что рабов увозят в места, где жизнь лучше.

Тут вклинилась Ада:

— Чуть-чуть ритуальных убийств, чуть-чуть детской смертности — лишь несколько из многочисленных здоровых естественных процессов, о которых мы не даем себе труда задуматься. — Ее голос был удивительно похож на голос Лии. Хотя, думаю, Ада шутила, а Лия не шутит никогда.

Лия нахмурилась, посмотрела на Аду, потом на меня, пытаясь решить, которая из нас настоящий враг. Остановилась на мне.

— Ты просто не можешь осознать: то, что правильно или неправильно для нас, так же правильно или неправильно для них, — заявила она.

— Но ты не станешь убивать, — возразила я. — И это не только наш образ мышления. Так и в Библии написано.

Лия и Ада, переглянувшись, улыбнулись.

— Правильно. За Библию! — воскликнула Лия, чокаясь со мной бутылкой.

— Папа Иисус бангала! — провозгласила Ада, тоже поднимая свою бутылку. Они снова переглянулись и начали хохотать, как гиены.

— Иисус ядоносный! — сказала Лия. — За проповедника ядоносного дерева. И за пять его жен!

Ада оборвала смех.

— А ведь это были мы.

— Кто? — спросила я. — Что?

— Пять легендарных жен Натана. Наверное, они имели в виду нас.

Лия уставилась на нее.

— Ты права.

Как я и сказала: ночь, день и Четвертое июля. Я даже не пыталась ничего понять.

Ада Прайс

Атланта, январь, 1985

Глубо́ко там отец лежит,

Кости стали как кораллы,

Жемчуг вместо глаз блестит,

Но ничего не пропало.

По-морски лишь изменилось,

В чудо-клады превратилось.

Дело не в смерти. Этот человек владел всеми нами при жизни и до сих пор не отпускает. Теперь каждому из нас придется унести его «по-морски измененные части», роскошные и странные, в свои дома. Оторванные друг от друга, неприкаянные, мы будем проводить самые мрачные часы, вглядываясь в эти жемчужины-глаза, в эти коралловые кости. Неужели это то, из чего я вышла? Сколько из его грехов ложится и на меня? И какая часть кары?

Рахиль, судя по всему, не способна на угрызения совести. Носит на шее эти бледные глаза, которые смотрят одновременно во все стороны, предупреждая нападение. Лия из всего этого — костей, зубов, скальпа — соорудила себе нечто вроде власяницы. Мамино изделие столь замысловато, что я затрудняюсь описать его. Оно занимает так много места в ее доме, что ей приходится аккуратно обходить его в темноте.

Проработав достаточно долго в Атланте волонтером, мама переехала на побережье Джорджии, в селение, состоящее из старых кирпичных домов, на острове Сандерлинг. Но свои утонувшие сокровища привезла с собой, в маленький домик на берегу. Много времени мама проводит вне дома, думаю, чтобы не смотреть на них. Приезжая к ней, я всегда нахожу ее снаружи: в огороженном забором саду; запустив руки в перегной, она разминает корни камелий. А если мама не дома, я добираюсь до конца старинной мощеной улицы и вижу маму стоящей на волнорезе, в плаще и босиком, вперившей взгляд в океан. Орлеанна и Африка друг против друга. Дети, гоняющие на велосипедах, сторонятся этой босоногой старой женщины в непромокаемом плаще, но уверяю вас, она отнюдь не сумасшедшая. Весьма здравое убеждение моей мамы заключается в том, чтобы носить только необходимые предметы одежды, ничего лишнего. Обувь мешала бы, потому что она постоянно обращается к земле под ногами. Прося прощения. Чувствуя себя должницей, отрекаясь, каясь, снова и снова нанося на карту жизни ненавистный ход событий, чтобы постичь смысл своего соучастия в них. Мы все это делаем — пытаемся сочинить собственную версию нашей истории. Любая песнь человеческая сводится к одному: «Моя жизнь: что я украл у истории и как я с этим живу».

Лично я украла ногу и руку. Я — по-прежнему та же Ада, однако вы вряд ли узнаете меня теперь без моей кособокости. Хожу я без сколько-нибудь заметной хромоты. Странно, но мне понадобился не один год, чтобы привыкнуть к своему новому самоощущению, понять, что той Ады, таинственно появлявшейся и исчезавшей, больше нет. Вместе с раздвоенностью тела я утратила и способность читать по-старому. Когда открываю книгу, слова сами собой выстраиваются на странице в единичную цепочку; зеркально отраженные стихи стираются из памяти, так и не сложившись. Я скучаю по ним. Порой по ночам, когда никто не видит, я нарочно прохожусь по квартире, хромая, пытаясь, подобно мистеру Хайду, восстановить былой способ ви́дения и образ мыслей. Как Джекил, мечтаю вернуть ту особую тьму, которая клубилась во мне прежде. Иногда она почти возвращается. Книги на полках восстают твердыми рядами звучащих цветовых гамм, привычный мир исчезает, и его скрытые до поры призраки бросаются прямо мне в лицо. Однако эта тьма не задерживается. С рассветом книги уже теснятся на полках, прижимаясь друг к другу и развернувшись ко мне позвоночниками, окаменевшие, бездушные.

Кроме меня, никто по той Аде не скучает. Даже мама. Похоже, ей приятно видеть, как увечная птичка, которую она произвела на свет, наконец выпрямилась и научилась летать прямо.

— А мне нравится, какой я была, — говорю я.

— Ада, я любила тебя и такой. Я не чувствовала разочарования, думая о тебе, но мне всегда хотелось для тебя лучшего.

Разве не существует в нашей западной цивилизации простой бодрой морали: на Бога надейся, а сам не плошай? Ада-Бедолага, полупарализованная, вопиющая, не снимай с нас осаду. В последнее время общество неохотно признало, что темная кожа или хромота могут считаться не полностью собственной виной человека, но хорошие манеры требуют, чтобы он показывал, что ему стыдно. Когда Иисус исцелил тех нищих калек, разве не отбросили они свои костыли, не вскочили, не принялись плясать, качая высокими колпаками? Ура, вот теперь все хорошо, ура!

Здоровый от рождения возразит: почему же им не радоваться? Разве эти несчастные не хотят быть такими же, как я?

Нет, не обязательно. Гордыня здоровяков поразительна. Да, может, мы и хотим быстро занимать места, носить вещи в обеих руках, но это лишь потому, что нам приходится поспевать за остальными — чтобы не заработать Стих. Если бы это не считалось позором, мы предпочли бы оставаться такими, какие есть.

Как я могу объяснить, что две мои разные половины прежде составляли нечто большее, чем одно целое? В Конго я была наполовину бендука — хромоножка, а наполовину бёндука — шустрая птичка, клюющая зернышки с такой неуклюжестью, что дух захватывало. И у той, и у другой половины были свои преимущества. Здесь для моего дара нет даже подходящего названия, поэтому он канул в небытие без какой бы то ни было торжественной церемонии. Теперь я — доктор Прайс, рассуждающая здраво. Признающая себя абсолютно нормальной.

А как я могу сочинить собственную версию событий без своего кривого ви́дения? Какое право имею выскользнуть из старой кожи и покинуть место преступления? Мы приехали туда, мы видели, мы что-то оттуда унесли, а что-то оставили там, мы имеем право на свою боль и раскаяние. Мама хочет отмыться дочиста, но сама держится за ту глину и ту пыль. Мама не обрела покоя. Она говорит, что теперь я — ее младшая, однако крепко прижимает к себе свое маленькое дитя. Это бремя мама скинет, наверное, только в тот день, когда услышит слово прощения от самой Руфи-Майи.

Вернувшись из поездки, я сразу поехала проведать маму. Мы вместе сидели на ее кушетке с выпирающими пружинами и смотрели мои африканские фотографии, перебирая их и откладывая, они лежали как радужное, оставленное приливом озерцо посреди морских ракушек на кофейном столике.

— Лия худая, — рассказывала я, — но по-прежнему ходит слишком быстро.

— А как держится Рахиль?

Хороший вопрос.

— Несмотря на серьезные привходящие обстоятельства, — ответила я, — если Рахиль когда-нибудь прилетит в Вифлеем на встречу выпускников, то получит первый приз на конкурсе «Меньше всего изменившихся».

Мама перебирала фотографии без особого интереса — кроме тех, на которых были запечатлены мои сестры. На них она задерживалась подолгу, словно выслушивала молчаливые исповеди.

Наконец и я выступила со своей. Я сообщила ей, что отец умер. Ее удивительно мало интересовали подробности, тем не менее я ей их поведала.

Мама выглядела озадаченной.

— Мне нужно высадить анютины глазки, — сказала она и вышла на заднее крыльцо, хлопнув противомоскитной дверью.

Я двинулась следом и увидела маму в старой соломенной шляпе, с лопаткой в одной руке и лотком рассады в другой. Подныривая под сплетенные ветви жимолости, она шагала по садовой дорожке и, пользуясь лопаткой, как мачете, разрубала разросшиеся плети, подступавшие к маленькому крыльцу. Мы целенаправленно прошли по дорожке к грядке с салатом у ворот, там мама опустилась на колени в перегной из листьев и начала делать лунки в земле. Я наблюдала, присев рядом. Поля ее шляпы были широкими, а тулья раздулась так, будто то, что роилось у мамы в голове, не раз взрывалось.

— Лия говорит, что отец хотел пройти этот путь, — произнесла я. — К пламени славы.

— Мне безразлично, что́ он хотел.

От влажной земли джинсы у нее на коленях промокли, образовав темные заплатки, растекавшиеся вширь, как пятна крови.

— Тебе жаль, что он умер?

— Ада, какое это теперь имеет для меня значение?

— Тогда о чем же ты печалишься?

Мама брала из лотка кустики рассады, распутывая сплетенные белые ниточки корешков, и сажала их в землю, укутывая и лаская, словно укладывала спать бесконечную вереницу маленьких детишек. Тыльной стороной левой ладони стирала слезы с обеих щек, от чего на них оставались темные землистые дорожки. Жить — значит быть отмеченной, уловила я ее мысль. Жить — значит меняться, умирать сотнями смертей. Я мать. Ты — нет, и он не был.

— Ты хочешь забыть?

Мама оторвалась от работы, опустила лопатку на колено и посмотрела на меня.

— А нам позволено помнить?

— Кто может нам это запретить?

— Ни одна женщина в Вифлееме никогда не спросила меня, как умерла Руфь-Майя. Ты это знала?

— Догадывалась.

— И все те люди, с кем я работала в Атланте в организации по гражданским правам и помощи Африке, — тоже. Мы ни разу не говорили о моем безумном муже-миссионере, все еще бродившем где-то в Конго. Люди знали. Однако их это смущало. Наверное, они думали, будто это каким-то пагубным образом отразилось и на мне.

— Грехи отца, — произнесла я.

— Грехи отца не обсуждаются. Как есть, так есть.

Мама продолжила копать землю.

Я знаю, что она права. Даже Конго пыталось выскользнуть из своей старой плоти, притворившись, что на ней нем шрамов. Конго — это женщина с темным сердцем, двигающаяся в тени под звуки барабанов. Заир — высокий молодой человек, бросающий соль через плечо. Все старые раны переименованы: Киншаса, Кисангани. Никогда не было ни короля Леопольда, ни дерзкого Стэнли[133], похороните их и забудьте.

Но я с этим не согласна. Если прежде вы жили в кандалах, следы от них навсегда останутся на ваших руках. Что вам придется потерять, так это вашу историю, собственную кособокость. Вы либо будете смотреть на шрамы у себя на запястьях и видеть просто уродство, либо постараетесь отвернуться от них, чтобы ничего не замечать. В любом случае, у вас нет слов, чтобы рассказать историю о том, откуда вы пришли.

— А я буду обсуждать, — заявила я. — Я презирала отца. Он был отвратительным человеком.

— Ну, Ада, всегда можно назвать лопату лопатой.

— Знаешь, когда я ненавидела его сильнее всего? Когда он насмехался над моими книгами. Над тем, что я писала и читала. И когда отец бил кого-нибудь из нас. Особенно тебя. Я представляла, как беру керосин, обливаю его и сжигаю прямо в постели. И не сделала я этого лишь потому, что ты лежала рядом.

Мама посмотрела на меня из-под широкополой шляпы. Глаза ее были широко открытыми, гранитно-голубыми, взгляд тяжелым.

— Это правда, — добавила я.

Я действительно отчетливо это представляла, даже ощущала запах холодного керосина и чувствовала, как он пропитывает простыни. До сих пор чувствую.

Тогда почему ты не чувствуешь? Почему не чувствуем мы обе, вместе? Ты бы тоже могла.

Потому что тогда ты тоже освободилась бы. А я этого не желала. Я хотела, чтобы ты помнила, что́ отец с нами делал.

Может, теперь я выгляжу высокой и прямой, но я всегда буду оставаться той Адой внутри. Кособокой девочкой, пытавшейся говорить правду. Сила — в равновесии: мы — это наши раны настолько же, насколько мы — это наши успехи.

Лия Прайс Нгемба

Округ Кимвула, Заир, 1986

У меня четверо сыновей, все они носят имена людей, ставших жертвами войны: Паскаль, Патрис, Мартин-Лотэр и Натаниэль.

Натаниэль — наше чудо. Он родился в прошлом году, на месяц раньше срока — после долгого, ухабистого путешествия вверх тормашками в «лендровере», который перевозил нашу семью из Киншасы на ферму в округе Кимвула. Мы находились в десяти километрах от деревни, когда мои постоянные боли в спине распространились на нижнюю часть живота, сменились твердокаменными схватками, и я с ужасом поняла, что рожаю. Выйдя из машины, я обогнула кузов, надеясь унять панику. Анатоля мое странное поведение сильно напугало, но с роженицей спорить бесполезно, поэтому он тоже вылез из автомобиля и шагнул ко мне, а мальчики спорили, кто поведет машину дальше. Смутно помню красные габаритные огни, раздражающе нудно подпрыгивавшие впереди нас на лесной дороге, раскаты грома и безуспешно пытавшийся начаться дождь. Вскоре я молча сошла на обочину и легла на кучу влажных опавших листьев между высокими мощными корнями хлопкового дерева. Анатоль опустился на колени и гладил меня по волосам.

— Тебе лучше подняться. Тут мокро и темно, а наши шустрые сыновья укатили вперед, не заметив, что мы отстали.

Приподняв голову, я поискала автомобиль, его действительно не было. Я хотела кое-что объяснить Анатолю, но в разгар схваток было не до того. Прямо над нами вздымалось дерево, его руки-ветви раскинулись в стороны от могучего бледного ствола. Я пересчитывала их по кругу, как цифры на циферблате часов, медленно, один глубокий вдох — одна цифра. Очень долго, наверное, час. Схватки ослабели.

— Анатоль, — сказала я, — я собираюсь родить этого ребенка здесь и сейчас.

— Беене, у тебя никогда ни на что не хватало терпения!

Проехав довольно далеко вперед, мальчики наконец заметили наше отсутствие и повернули обратно, слава Богу и Мартину-Лотэру. Исчерпав аргументы в пользу того, что руль нужно доверить ему, он, надув губы, стал смотреть в заднее стекло, не увидев нас, сообразил, что́ случилось, и закричал брату:

— Стой, стой! Вероятно, мама рожает!

Анатоль быстро раскидал вещи в машине, нашел матрас, набитый слоновьей травой, и несколько простыней (хорошо, что у нас были с собой вещи, и они были чистыми). Посадив меня, он сумел протащить все это подо мной. Я этого не помню. Помню только, как напрягались мои бедра и вздымался аркой таз от спонтанных яростных позывов, гораздо более властных, чем любые иные позывы человеческого тела, — от желания вытолкнуть. Я услышала какой-то нечеловеческий рев, судя по всему, издала его я сама, а потом Натаниэль оказался уже тут, с нами, залив кровью белую простыню и мягкую кангу с желтыми птичками, подстеленные Анатолем.

Анатоль с радостным смехом исполнил танец-поздравление. Не прошло еще и года после его освобождения из лагеря «Арди», и он горячо разделял желание своего сына вырваться из одиночного заточения. Однако ребенок был слабым. Анатоль, невзирая на темноту, немедленно сел за руль, чтобы поскорее доставить нас до места, а я свернулась клубком вокруг нашего новенького младенца на заднем сиденье, встревоженная тем, что он не мог даже сосать. Когда мы добрались до Кимвулы, малыш уже горел, как в огне. С этого момента он начал стремительно слабеть и терять вес, превращаясь в летаргический сверток обтянутых кожей косточек с таким же обтянутым кожей черепом. Ребенок даже не плакал. Множество последующих дней и ночей слились для меня воедино, потому что я не могла положить его или заснуть с ним на руках, боясь, что он угаснет. Мы с Анатолем по очереди качали его обмякшее тельце, разговаривали с ним, старались умолить остаться в мире живых. Мартин настоял на том, чтобы тоже качать ребенка в очередь с нами, нашептывая ему свои мальчишечьи секреты в спрятанное под ярким одеяльцем ушко. Но Натаниэля никак не удавалось уговорить. Дважды он переставал дышать. Анатоль вдувал воздух ему в ротик и массировал грудку, пока тот не делал слабый вдох и не возвращался к нам.

Через неделю он начал есть, и теперь не выказывает никаких сожалений по поводу того, что решил остаться с нами. Однако в ту ужасную первую неделю его жизни я истерзалась страхами за слабое больное тельце и потерянную душу. Помнится, когда Анатоль находился в тюрьме, я не раз обещала каким угодно богам, что никогда ни о чем больше не попрошу их — только пусть его отпустят. И вот снова я — девочка, давным-давно забывшая о том, что по другую сторону небесных ворот что-то действительно существует, отчаянно колотила в них.

Однажды ночью, сидя на полу, измученная бессонницей до помутнения рассудка, нянча свое невинное больное дитя, я начала говорить вслух, обращаясь к огню: «Огонь, огонь, огонь, пожалуйста, согрей его, съешь сколько угодно дров, я дам тебе еще, только не гасни, не дай замерзнуть этому маленькому тельцу, которое я уже люблю!» Я говорила по-английски, совершенно уверенная в том, что сошла с ума. Обращалась к Луне на небе и деревьям, к спящим Анатолю, Патрису и Мартину и, наконец, к котлу кипящей стерилизованной воды и пипетке, с помощью которой спасала кроху от обезвоживания. Неожиданно всплыло отчетливое воспоминание: мама, стоя на коленях, молится флакону с антибиотиком; это было во время болезни Руфи-Майи. Я ясно слышала дыхание мамы и слова. Могла точно описать ее лицо и чувствовала руки, обнимающие меня. Мы с мамой молились вместе всему, что видели перед собой. Этого было достаточно.

Если Бог вообще помнит обо мне, то должен думать обо мне как о матери, раздирающей руки в кровь, добывая пропитание и крышу над головой, и жаждущей любви. Мои мальчики всегда кричали: «Сала мботе!», убегая из дома, подальше от меня и моих советов, но — никогда не от любви. Паскаль ушел дальше всех — уже два года он живет в Луанде, где изучает технологии нефтедобычи и, не сомневаюсь, бегает за девочками. Он так напоминает мне своего тезку, моего старого друга с такими же широко поставленными глазами, радостно врывавшегося в каждый новый день с вопросом: «Бето нки тутуасала? Что вы делаете?»

Патрис — полная ему противоположность: прилежный, серьезный и внешне — копия своего отца. Он хочет изучать системы государственного управления и стать министром юстиции в совершенно другой, отличной от нынешней Африке. У меня ноги подкашиваются от страха и восхищения, когда я вижу, как он целеустремленно идет к осуществлению своих целей. Но самый темный из моих сыновей — как по цвету кожи, так и по темпераменту — Мартин-Лотэр. В свои двенадцать лет он предается размышлениям и сочиняет стихи, как герой его отца Агостиньо Нето. Мартин-Лотэр напоминает мне свою тетю Аду.

Здесь, в округе Кимвула, мы работаем вместе с другими земледельцами по проекту выращивания сои, пытаемся создать кооператив — небольшой форпост разумного жизнеобеспечения в чреве мобутовского зверя. Наверное, наши труды напрасны. Если правительство учует хоть какие-то признаки успеха, министр сельского хозяйства оберет нас до нитки. Поэтому мы тихо сажаем наши надежды тут, в джунглях, в нескольких километрах от ангольской границы, в конце ужасной дороги, на которую редко рискуют заезжать мобутовские шпионы в роскошных автомобилях.

День за днем мы подсчитываем свои маленькие успехи. Анатоль реорганизовал среднюю школу, которая десять лет пребывала в полнейшем упадке, — почти никто из взрослых в Кимвуле не умеет читать. Я прикована к своему ненасытному Натаниэлю, он сосет днем и ночью, перекатываясь в слинге с одной стороны на другую, чтобы не делать паузу, пока я кипячу его подгузники. Патриса и Мартина отец подрядил обучать школьников французскому и математике соответственно, несмотря на то, что Мартину приходится иметь дело с детьми старше него самого. Что касается меня, то я счастлива жить среди фруктовых деревьев и снова готовить на дровяном огне; и я ничего не имею против приносящей удовлетворение усталости от ношения дров и воды. Ненавижу я иного рода усталость, усталость от бесконечных новостей о мобутовских излишествах и о том, какой ценой они оплачиваются, — ценой извечной обездоленности людей. Местные жители подсознательно более пугливы и менее щедры, чем те, каких мы знали двадцать лет назад в Киланге. Соседки приносят небольшие дары — гроздь бананов или апельсин ребенку, который сосет его и смешит нас, строя забавные рожицы. Но они смотрят на меня, прищурившись. Прежде не видев белого человека, соседки считают, будто я должна лично знать Мобуту и всех важных американцев. Несмотря на мои попытки разубедить их, они, похоже, беспокоятся, как бы я кому-нибудь не доложила, что у них есть лишний апельсин. Нет ничего хуже, чем жить изгоем в собственной стране, зажав щедрую душу в плотно сжатом кулаке. Заирцы устали до смерти, это видно везде и всюду.

Дом у нас глинобитный, под соломенной крышей, очень просторный, с двумя комнатами и кухней под навесом. Это гораздо более удобное жилье, чем бетонная коробка под жестяной крышей, в которой мы со своими горестями теснились в Киншасе. Там вечно неисправные водопровод и канализация внутри дома постоянно рычали на нас, как Господь на Ноя, грозя потопом, и Анатоль говорил: проживи он хоть десять тысяч лет в Киншасе, никогда не привыкнет к тому, что испражняться приходится посреди дома. Признаться честно, уборная во дворе кажется возвращением к цивилизации.

Однако наша жизнь в этой деревне временна. Одной ногой мы уже ступили то ли в Землю обетованную, то ли в могилу. В наших планах — снова загрузить «лендровер» и как можно скорее переехать в Санза-Помбо, в Анголу. Там мы получим возможность приложить свои силы на благо новой, независимой страны, чьи надежды совпадают с нашими. Мы склоняемся к Анголе уже десять лет — у Анатоля была возможность поработать в тамошнем новом правительстве еще в 1975 году, Агостиньо Нето пригласил его сразу после того, как в результате подписания договора с португальским правительством стал президентом. Но тогда Анатоль не был готов покинуть Конго. А потом Нето умер, совсем молодым. В 1982 году опять поступило приглашение, от второго президента, Жозе душ Сантуша. Принятию этого предложения воспрепятствовало то обстоятельство, что Анатоль был вынужден жить в комнате размером два на два метра на пару лишь с отхожим ведром в Тисвильской тюрьме.

Вряд ли Анатоль сожалеет об упущенных возможностях, но для него было бы честью поработать с Агостиньо Нето или душ Сантушем. Благодаря этим выдающимся людям и другим, погибшим в ходе борьбы, Ангола освободилась от Португалии и сама владеет своими алмазами и нефтяными скважинами. Ангольская промышленность не субсидирует иностранцев и не оплачивает за́мки с крепостными валами, а ангольские дети вакцинированы и учатся грамоте. Конечно, ангольцы по-прежнему бедны. Им удается сохранять контроль над алмазами и нефтью очень дорогой ценой. Никто из нас не мог предвидеть, что произойдет в этой стране. И меньше всего Нето, молодой врач-поэт, который хотел лишь избавить свой народ от рубцов, оставляемых оспой и унижением. Он ездил в США в поисках помощи, но там ему указали на дверь. Нето вернулся на родину, попытался покончить с португальским правлением самостоятельно и построить народную Анголу. Вот тогда-то американцы и обратили на него внимание, потому что теперь он стал для них коммунистическим дьяволом.

Десять лет назад, когда Анатоль получил первое письмо с новой официальной печатью президента независимой Анголы, казалось, будто мечты способны сбываться. После шести веков собственных распрей и нескольких столетий португальского насилия воинственные племена Анголы наконец пришли к миру и согласию. Нето стал президентом африканской страны, свободной от иностранного правления. Мы упаковали вещи и были готовы выехать в тот же день. Отчаянно хотели увезти сыновей в такое место, где они смогли бы ощутить хотя бы вкус надежды, если не еды.

Но не прошло и двух недель со времени подписания мирного соглашения, как Соединенные Штаты нарушили его. Они по воздуху перебросили огромное количество вооружений противнику Нето, поклявшемуся его уничтожить. В день, когда мы об этом узнали, я сидела и плакала в кухне, охваченная стыдом и гневом. Патрис сел на пол возле моего стула и похлопал меня по ноге.

— Mama, ne pleure pas. Ce n’est pas la faute de Grand-mère, Mama[134], — произнес он.

Ему и в голову не пришло связать меня с позорным поступком Америки, он счел, что я сержусь на маму и Аду. Патрис поднял узкое маленькое личико с миндалевидными глазами, и я увидела его отца много лет назад, сказавшего: «Ты не виновата, Беене».

Но кто, если не я, и сколько поколений должно смениться, чтобы мы перестали быть чужими для собственных детей? Убийство Лумумбы, поддержка власти Мобуту, развязывание войны в Анголе — звучит как заговоры между мужчинами, но в действительности это предательство теми самыми мужчинами собственных детей. Это тридцать миллионов долларов (Анатоль недавно назвал мне цифру), которые Соединенные Штаты уже потратили на попытки лишить Анголу независимости. Каждый доллар достался от какого-то конкретного человека. Как это делается? Они думают об этом, как о торговой операции, наверное. Технические средства, пластиковая взрывчатка, противопехотные мины нужны, чтобы у людей была работа. Или это торговля надуманными страхами: вифлеемских домохозяек убедили, будто далекий черный коммунистический дьявол оттяпает у них часть их стильно обставленных гостиных?

Но как такое могло быть, что после нарушенного договора и отчаянной мольбы Нето о помощи только кубинцы отозвались на нее? Мы — мальчики, Анатоль и соседи — радовались, прыгали и кричали у нас во дворе, когда по радио сообщили, что в Луанду прибыли самолеты. В них прилетели учителя и медицинский персонал с коробками вакцины от оспы. Мы воображали, что они освободят Анголу и направятся по реке Конго делать прививки всем нам!

Рахиль пишет, что мне промыли мозги участники коммунистического заговора. Она совершенно права. Я полностью на стороне школьных учителей и медсестер и не испытываю лояльности по отношению к пластиковой взрывчатке. Родина, какую я назвала бы своей, не стала бы взрывать в далекой борющейся стране гидроэлектростанции и водопроводы, ставя темноту и дизентерию на службу своим идеалам, не закапывала бы мины на ангольских дорогах, по которым везут еду голодающим детям. Мы с комом в горле следили за этой войной, зная, что́ теряем. Еще одно Конго. Еще один потерянный шанс, словно поток отравленной воды катится по Африке, и от этого наши сердца сжимаются в кулак.

Поскольку больше надеяться не на что, мы надеемся на Анголу, ожидая времени, когда прошлое окажется на сносях, а будущее сузится до щели под дверью. Мы зависли на границе со всем скарбом, который мог нам понадобиться на конечном этапе судьбы. Багаж состоял из кушеток, стола и стульев, купленных в Киншасе, собрания книг по сельскому хозяйству и учебных пособий из Бикоки, моего старинного чемодана с «фамильными драгоценностями», спасенными из Киланги. Анатоль сохранил даже глобус, который я подарила ему на нашу свадьбу, — тыкву, раскрашенную мною под пение девятин монахинями. В их странной библиотеке имелся Сент-Экзюпери, но ничего мирского вроде атласа мира, так что пришлось мне работать по памяти. Позднее мои сыновья, словно ученики хироманта, пытались предугадать будущее мира по отрезкам и изгибам рек на этом глобусе, каким-то чудесным образом пережившим и влажность, и наши переезды и который остался невредим, лишь несколько несанкционированных архипелагов серой плесени появилось там и сям в океанах. Анатоль дорожил им и тем удивительным фактом, что я первая сообщила ему, какую форму имеет Земля. А теперь, когда я смотрю на глобус, стоящий у него на столе, меня оторопь берет от того, сколько всего я пропустила в свои восемнадцать лет: Каспийское море, например. Уральские горы, Балканы, Пиренеи — целые горные хребты исчезли во тьме моего невежества. Однако Конго имеет точные очертания и размеры в отличие от Европы и обеих Америк. Видимо, уже тогда я твердо решила дать Африке равный шанс.

Мы все еще те дети, какими были когда-то, с планами, которые держим в тайне даже от самих себя. Анатоль, полагаю, хочет пережить Мобуту и вернуться, когда мы сможем, стоя на земле Конго, сказать: «Мы дома», не ощущая при этом на языке привкуса позолоченных люстр и жгучей горечи голодной смерти. А я, наверное, мечтаю когда-нибудь выйти из дому без клейма «белая» и пройти по милосердной земле рядом с Руфь-Майей, не держащей на меня зла. Я никогда не перестану бороться за равноправие, верить, что жизнь станет все-таки справедливой, — как только мы очистим ее от ошибок временно введенных в заблуждение людей. Эта вера — как малярия, от нее я окончательно не избавилась, она бродит у меня в крови. Я предвкушаю, как наградой будут отмечены доброта и великодушие, и жду, что карающий меч упадет на голову зла, несмотря на годы, когда я качалась в колыбели вознагражденного зла и убитой добродетели. Как только начинаю чувствовать себя изнуренной жизнью, я вдруг вскидываюсь, будто в лихорадке, смотрю на мир и ахаю от того, сколько всего сделано в нем неправильно и как много мне нужно изменить. Наверное, я была слишком похожа на папу, чтобы хотя бы отчасти не стать такой, какой он хотел меня видеть.

Разговорная практика с моими соседями на богатом тональном языке смягчила звучание его голоса в моем восприятии. Теперь я слышу полутона, переливающиеся под поверхностью слов «правильно» и «неправильно». Мы были потрясены тем, сколько различных значений имеют слова на киконго: «бангала» — это и самое дорогое, и самое невыносимое, а также — ядоносное дерево, ядовитый сумах. Каждый раз это слово сбивало пафос проповеди отца, когда он выкрикивал: «Папа Иисус бангала!»

В прошлом, когда Рахиль из ниоткуда вытаскивала слова, чтобы обозначить ими то, что ей было нужно, а Руфь-Майя изобретала собственные, мы с Адой пытались разгадывать: как то, что ты вроде знаешь, в Африке может означать нечто совсем иное. Мучились над словом «нзоло», которое имеет столько смыслов: и горячо любимый; и белый червяк для рыболовной наживки; и особый оберег от дизентерии; и карликовая картошка. «Нзоле» означает двойную юбку, предназначенную для того, чтобы оборачивать ею сразу двоих. Вскоре я поняла, как соотносятся эти вещи. Во время свадебной церемонии муж и жена стоят рядом, плотно укутанные нзоле, оно связывает их воедино, как самых дорогих друг другу людей — нзолани. Дорогих, как первые картофелины сезона, маленькие и сладкие, словно джорджийские земляные орехи. Ценные, как самые толстые червяки, выкопанные из земли, на них ловится крупная рыба. А оберег от дизентерии, который больше всех ценят матери, содержит частичку того, что несет в себе слово «нзоло»: нужно выкопать и высушить червяка и картофелинки, связать их ниткой, выдернутой из свадебного покрывала, и дать знахарю-колдуну нганга, чтобы он благословил их огнем. Только самым лучшим, что есть в твоей жизни, ты сумеешь защитить детей — в это, по крайней мере, я свято верю. Каждого из своих орехово-коричневых детей я называла «нзолани» и чувствовала при этом во рту вкус рыбы, огня и картофеля. По-другому теперь никак нельзя.

«Все, что ты с уверенностью считаешь правильным, в ином месте может оказаться неправильным. Особенно здесь», — часто говорю я себе, когда кипячу в кухне подгузники и веду мысленный спор с отсутствующей Рахилью (что мало отличается от спора с Рахилью присутствующей). Она снова и снова напоминает мне о коммунистической угрозе. Я выхожу из кухни, чтобы вылить воду и помахать рукой соседке, которая варит арахис в старом колесном диске. Мы обе замираем при звуке приближающегося автомобиля. Это может быть черный «мерседес» синих шлемов; мобутовские посланники приезжают отобрать наш жалкий урожай, чтобы финансировать строительство очередного дворца. Неожиданно из детства всплывает мое первое косноязычное определение коммунизма, какое я дала Анатолю: они не боятся Бога и считают, что дома у всех должны быть одинаковыми.

Оттуда, где я сейчас стою, сестра, трудно постичь угрозу.

Я живу в маленьком доме, набитом мальчиками, картошкой, амулетами и научными книгами, тут хранится наше свадебное покрывало, расчлененная карта мира, старинный кожаный чемодан памяти — разрастающееся скопление прошлого, вытесняющее наше постоянно сужающееся будущее. И терпение почти на исходе. Понадобилось десять лет, и все равно это кажется чудом, но американцы проигрывают в Анголе. Их противопехотными минами по-прежнему нашпигована вся страна, каждый день они отрубают ногу или руку ребенку, и я знаю, что́ может с нами случиться, если мы поедем по этим дорогам. Однако в своих мечтах я продолжаю надеяться, тем более что в этой жизни у нас нет надежного убежища. И даже если, черт возьми, мне придется весь путь проскакать на одной ноге, я найду место, которое смогу назвать своим домом.

Книга шестая. Песнь трех отроков

Ибо праведен Ты во всем, что соделал с нами, и все дела Твои истинны и пути Твои правы, и все суды Твои истинны…

Избави нас силою чудес Твоих.

Песнь трех отроков, 7–19 Апокрифы

Рахиль Прайс

«Экваториал»

Я постоянно получаю комплименты по поводу своей чистой кожи, но признаюсь вам по секрету: ничто не требует бо́льших усилий, чем поддержание себя в хорошей форме.

И, черт возьми, ничто не заставляет почувствовать себя столетней старухой так, как собственное пятидесятилетие. Однако я не собиралась воткнуть свечи в торт, а потом сжечь дом. Я прожила этот день, не сказав о нем ни слова ни одной живой душе. А теперь вот закрыла бар и сижу, попыхивая любимой сигаретой «Лаки страйк» и покачивая сандалией, висящей на большом пальце ноги. Я всегда могу сказать, что это был лишь еще один обычный день, как любой другой. Тем не менее есть в нем нечто такое, что немного выбивает из колеи.

Думала ли я когда-нибудь, что закончу этим, — буду стареть тут? Никогда в жизни. Но вот я здесь. Я прошла через столько браков и почти браков, что устанешь считать, но так и не вырвалась с Черного континента. Прижилась здесь, завязла, и мне даже не хочется выбираться! На прошлой неделе пришлось поехать в Браззавиль за заказом спиртного, потому что я не могла найти водителя, который наверняка привез бы алкоголь и машину обратно в целости и сохранности, но в одном месте на пути было наводнение, и дорогу перегородили два упавших дерева. Когда наконец вернулась сюда, упала на колени и поцеловала пол в баре. Клянусь, я это сделала. Поцеловала его за то, что он все еще находился на месте, поскольку до сих пор боюсь, как бы в мое отсутствие обслуга не растащила дом по досточкам. Но пока все в порядке.

По крайней мере, я человек, который, глядя вокруг себя, видит, чего он достиг в жизни. Не хвастаясь, скажу, что сама создала собственные владения, и здесь я себе хозяйка. Порой возникают поломки в сантехнике и неурядицы с персоналом, но я абсолютно уверена во всех своих службах. У меня в каждой комнате висит табличка со словами, что гости могут обращаться с жалобами в администрацию каждый день между девятью и одиннадцатью часами утра. И что, слышала я от них нарекания? Нет. Я правлю твердой рукой, и дела идут хорошо. Это первое, чем могу гордиться. Есть еще второе: я хорошо зарабатываю. И третье: мне некогда чувствовать себя одинокой. Как я уже сказала, в зеркале — все то же лицо: пятьдесят лет, а не дашь больше… девяноста, ха-ха!

Думаю ли я когда-нибудь о той жизни, какую могла бы прожить в старых добрых Соединенных Штатах? Размышляю о ней почти каждый день. Боже, вечеринки, автомобили, музыка — весь этот беззаботный американский образ жизни! Я упустила возможность быть частью чего-то, во что действительно можно верить. Когда сюда наконец провели телевидение, то ежедневно в четыре часа по нему показывали «Американскую эстраду» Дика Кларка. Я запиралась в баре, наливала себе двойной «Сингапурский слинг», усаживалась перед экраном с бумажным веером и едва не теряла сознание от горя. Я ведь знала, как делать такие прически. Могла бы стать кое-чем в Америке.

Почему бы не уехать туда? Ну, теперь-то слишком поздно, разумеется. У меня есть обязательства. А тогда… Сначала был один муж, потом другой, они меня привязывали к месту, затем — «Экваториал», а это не просто отель, руководить им все равно что править небольшой страной, из которой все норовят удрать, прихватив свой кусок, стоит лишь тебе повернуться спиной. Мысль, что мои вещи будут разбросаны по склону горы и по джунглям в долине, что в дорогущих французских скороварках, закопченных до черт знает какого состояния, станут варить маниок на вонючем огне, а чудесные хромированные столешницы превратятся в крышу чьей-нибудь халупы, была невыносима. Ну уж нет. Ты создаешь что-то, а потом тратишь остаток дней, вкалывая, как черт, чтобы это не развалилось. Одно тянет за собой другое, и тебя засасывает.

Много лет назад, когда с Аксельрутом все пошло наперекосяк, нужно было уезжать домой. У меня еще не было никаких вложений в Африку, кроме маленькой старой квартирки-будуара, отделанной по моему вкусу в розовых тонах. Я пыталась уговорить Аксельрута переехать обратно в Техас, где у него, как предполагалось, имелись кое-какие связи, судя по его паспорту, оказавшемуся, впрочем, фальшивым. Более того, я могла уехать одна. Слинять, не прощаясь, ведь мы были женаты только в библейском, так сказать, смысле слова. Уже тогда у меня был некий знакомый высокопоставленный господин, он помог бы мне наскрести на авиабилет, и не успела бы я глазом моргнуть, как очутилась бы, поджав хвост, в Вифлееме, в одной хибаре с мамой и Адой. Ну, конечно, пришлось бы выслушивать: «Я говорила тебе!..» по поводу Аксельрута. Однако к тому времени я уже одолела гордость. Мне приходилось делать это так часто, что я практически была выстлана изнутри своими ошибками, как плохо оклеенная обоями ванная комната.

Сколько раз я паковала вещи! Но когда доходило до дела, тру́сила. Чего я боялась? Трудно объяснить. Если коротко — опасалась, что не сумею приспособиться. Мне ведь было девятнадцать или двадцать лет. Мои одноклассники наверняка все еще хныкали из-за своих ухажеров и боролись за место официантки в придорожном ресторане «Эй энд Даблъю». А пределом их мечтаний в мире, где человек человеку волк, была школа косметичек-массажисток. И тут является Рахиль с крашеными волосами, мертвой сестрой и проклятым браком за спиной, не говоря уж обо всем остальном. Не говоря о Конго. Долгое путешествие по этой грязи лишило меня сил и сделало слишком умудренной жизнью, чтобы возвращаться на подростковую сцену.

Я так и слышала, как они спрашивают: «Ну, как там было?» И что бы я им отвечала? «Ну, нас чуть не съели живьем муравьи. Все, кого мы знали, умерли от болезней. У детей был страшный понос, а вода пересохла. Когда нас мучил голод, мы убивали животных и сдирали с них шкуру» — так, что ли?

Давайте смотреть правде в глаза, дома я никогда не стала бы популярной. Все, с кем я прежде общалась, перестали бы разговаривать со мной, заподозри они, что мне приходилось делать пи-пи в кустиках. Если бы я захотела войти в их круг, пришлось бы притворяться, а актриса из меня никакая. Вот Лия это умела, она поступала правильно, желая угодить папе, или учителям, или Богу, или чтобы доказать, что она это может. А Ада, как известно, много лет изображала немую из чистого упрямства. Что касается меня, то я никогда не помнила, кем стараюсь казаться. Не проходило и дня, как я это забывала и начинала проявлять свои подлинные чувства.

Это не относится к теме, но знаете, кому я всегда по-настоящему сочувствовала? Мальчикам-солдатам, которые вернулись из Вьетнама. Я читала об этом. Все вопили: «Мир, брат, мир!»[135] А оказавшись в джунглях, наблюдали, как плесень пожирает мертвые тела. Теперь я знаю, что́ они тогда чувствовали.

Нет, это не для меня. Я из тех, кто никогда не оглядывается назад. И по-своему добилась успеха, не упустив возможности стать светской женщиной. Жена посла — вы только представьте! Мои вифлеемские сверстницы, вероятно, уже сделались старыми и седыми, еще загружают свои стиральные машины «Майтаг», ухаживают за детьми или внуками и по-прежнему мечтают быть похожими на Бриджит Бардо. Я приобщилась к министерству иностранных дел.

Я не могла иметь детей, и это одно из того немногого, о чем я сожалею. У меня были проблемы по женской части из-за инфекции, которую я подцепила от Ибена Аксельрута. Как я уже говорила, за связь с ним пришлось расплачиваться.

Однако здесь, в «Экваториале», я не скучаю. Кому нужны дети, если есть обезьяны, врывающиеся в столовую, чтобы своровать еду из тарелок постояльцев? Такое случалось не раз. Среди животных, которых я держу в клетках в саду, есть четыре обезьяны и гиеновая собака, и все они норовят удрать при малейшей оплошности со стороны мальчишки, чистящего клетки. В ресторан врываются с дикими визгами: несчастная гиеновая собака мчится куда глаза глядят, спасая свою шкуру, а обезьяны легко соблазняются видом каких-нибудь свежих фруктов. Они могут схватить даже бутылку пива и выпить ее! Однажды, вернувшись с базара, я застала зеленых мартышек, Принцессу Грейс и Генерала Миллза, в стельку пьяными, они раскачивались, сидя на столе, а группа немцев — владельцев кофейных плантаций, размахивая пивными кружками, пела: «А ну, выкатывай бочку!» Сценка была та еще! Я терплю почти любое времяпрепровождение, которое нравится моим гостям, потому что только так и можно в бизнесе держаться на плаву. Но уж я заставила тех господ-немцев заплатить за ущерб.

Порой группа туристов останавливается возле моего отеля, и у них создается ошибочное представление об этом заведении. Но это бывает с новенькими, не знакомыми с «Экваториалом». Они видят меня, распростершуюся у бассейна со связкой ключей на шее, потом моих хорошеньких молодых поварих и горничных, отдыхающих во время перерыва в патио среди гераней, и догадайтесь, что они думают. Туристы принимают меня за хозяйку публичного дома! Поверьте, уж я умею их образумить. Если мой дом напоминает вам дом терпимости, говорю я им, то это свидетельствует лишь о ваших моральных устоях.

Должна, однако, признать, что, в общем, это забавно. Я уже не так молода, как прежде, но если я так и говорю, то распускаться не позволяю себе никогда. Наверное, мне должно быть лестно, когда какой-нибудь тип заглядывает через садовую ограду и думает, будто подглядывает за Иезавелью. О, если бы отец сейчас меня увидел, он бы задал мне Стих!

Боюсь, детские уроки набожности сползли с меня, как горячее масло со сковородки. Порой я думаю: не ворочается ли старенький папочка в могиле (или где там он лежит)? Не сомневаюсь, отец ожидал, что из меня вырастет примерная дама-прихожанка в аккуратной шляпке, занимающаяся добрыми делами. Но жизнь не дает тебе много шансов быть добродетельной. Во всяком случае, не здесь. Даже папа понял это, пройдя трудный путь. Он выглядел решительным, считал, что спасет местных детей, а чего добился — кроме того, что потерял собственных? Хороший урок. Если привозишь практически взрослых, пышущих жизнью дочерей в Африку, неужели не сознаешь, что по меньшей мере кто-то из них либо выйдет замуж, либо еще что, и останется здесь? Невозможно просто гордо шествовать по джунглям с целью изменить их на свой христианский лад и не понимать, что джунгли, в свою очередь, изменят и тебя. Я это наблюдаю сплошь и рядом на примере джентльменов, приезжающих сюда по делам. Некоторые из них полагают, что станут хозяевами Африки, а кончают тем, что их элегантные европейские костюмы, сшитые на заказ, валяются скомканными в углу, а сами они сходят с ума от зуда из-за паразитов, проникших под кожу. Если бы все было так просто, как они думали сначала, Африка теперь выглядела бы как Америка — разве что пальм побольше. А она такая же, как миллион лет назад. Тогда как африканцы захватили всю Америку, устраивают беспорядки, требуя для себя гражданских прав, а также доминируют в спорте и индустрии популярной музыки.

С самого первого момента, ступив на землю Конго, я поняла: мы тут не хозяева. Когда люди потащили нас в церковь, где устроили свои полуголые танцы и накормили козлятиной с шерстью на шкуре, я сразу сказала себе: это путешествие разрушит семью Прайсов. Так оно и случилось. Ошибкой отца было то, что он попытался заставить абсолютно всех думать так, как думает сам. Он твердил нам: «Девочки, вы обязаны выбрать свою дорогу, пройти по ней, не отклоняясь, и претерпеть все последствия!» Что ж. Если отец теперь мертв и покоится на каком-нибудь вудуистском кладбище или, того хуже, съеден дикими зверями, — аминь. Наверное, это и есть последствие, какое ему выпало претерпеть.

Вам может не нравиться мое представление об Африке, но вы должны признать, что это представление изнутри. У вас свой образ мыслей, у нее — свой, и эти два поезда не встретятся никогда! Просто надо не позволить ей повлиять на твой ум. Если тут происходят отвратительные события, что ж, повесь крепкий замок на дверь и убедись, надежно ли он заперт, прежде чем ляжешь спать. Сосредоточься на том, чтобы создать вокруг себя маленький идеальный мир, как это сделала я, и увидишь, что будет. Ты вовсе не обязан впадать в тоску из-за чужих несчастий.

Удивляюсь, что целой и невредимой выбралась из того, через что мне пришлось пройти. И мне порой кажется, будто своим успехом я обязана книжечке, которую я прочитала давным-давно — «Как выжить в 101 катастрофе». Простейшие приемы спасения в опасных ситуациях. В падающем лифте постарайтесь вскарабкаться на стоящего рядом, чтобы его тело послужило вам подушкой при приземлении. В переполненном театре, когда толпа устремляется к пожарному выходу, изо всех сил всадите локти в ребра соседей, чтобы вклиниться между ними, а потом оторвите ноги от пола — чтобы вас не растоптали. Ведь именно так люди часто погибают в толпе во время паники: кто-то наступает вам на ноги сзади и начинает идти по ним, пока вы не оказываетесь распластанным и растоптанным на земле. Вот что вас ждет, если будете стараться твердо стоять на своих двоих, — вас сокрушат!

Мой совет: предоставьте другим толкаться и лягаться, а сами просто плывите по поверхности. В конце спасенной окажется именно ваша шея. Вероятно, звучит и не по-христиански, но будем смотреть правде в глаза: когда по ночам я выхожу из своего маленького мира и прислушиваюсь к звукам, доносящимся из темноты, меня до мозга костей пробирает осознание того, что это место — не христианское. Это чернейшая Африка, где жизнь с ревом несется мимо вас, как потоп, поэтому вы хватаетесь за что угодно, что способно помочь вам удержаться на поверхности.

Если хотите знать мое мнение, так есть и так будет всегда. Упираешься локтями, отрываешься от земли и держишься на весу.

Лия Прайс

Санза Помбо, Ангола

«Давным-давно жили-были…» — говорит Анатоль в темноте, а я закрываю глаза и уношусь далеко на крыльях его «сказок». То, что мы, практически уже пожилые супруги, в кровати одни, воспринимается как шок после почти тридцати лет мельтешивших вокруг маленьких локотков, пяток и голодных ротиков. Когда Натаниэлю исполнилось десять, он покинул нас и стал спать на отдельной кушетке, полной камешков, выпадающих у него из карманов. Большинство мальчиков его возраста еще спят в семейной куче, но Натаниэль был непреклонен: «Все мои братья спят отдельно!» (Ему невдомек, что они отказались от одиночества в постели, — даже у Мартина, который теперь учится в колледже, уже есть девушка.) Когда я смотрю, как он задирает кверху свою курчавую голову, устремляясь вперед и стараясь вобрать в себя все сразу, у меня перехватывает дыхание. Натаниэль так похож на Руфь-Майю!

В нашей кровати, которую Анатоль называет Новой республикой Коннубия[136], мой муж рассказывает мне историю здешнего мира. Обычно мы начинаем с времен пятисотлетней давности, когда португальцы на маленьком деревянном судне уткнулись носом в устье реки Конго. Анатоль вертит головой, изображая изумление португальцев.

— Что они увидели? — спрашиваю я, хотя уже знаю — они увидели африканцев.

Мужчин и женщин, черных, как ночь, расхаживающих вдоль берега в ослепительном солнечном свете. Но не голых, наоборот! На них были шляпы, мягкая обувь и столько слоев экзотических юбок и накидок, что это казалось невероятным в местном климате. Это правда. Я видела рисунки тех первых авантюристов, сделанные после возвращения в Европу. Мореплаватели сообщали, что африканцы живут, как короли, и даже носят одежду из королевских тканей: бархата, дамаста и парчи. Их донесение ненамного отклонялось от истины: конголезцы изготавливали замечательные ткани, отбивая кору определенных деревьев или сплетая волокна пальмы рафии. Из красного и эбенового дерева вырезали скульптуры и делали мебель для своих домов. Плавили железную руду и выковывали оружие, лемехи, флейты и тончайшие украшения. Португальцев восхитило, как эффективно в Королевстве Конго собирали налоги и подбирали штаты придворных и служащих разных ведомств. Письменности у них не было, однако устную традицию отличали такие яркость и страстность, что, когда католические отцы записали буквами слова на киконго, поэзия и сказания конголезцев хлынули в печать с силой мощного потопа. Священники пришли в смятение, узнав, что у конголезцев уже есть своя Библия, которую они передавали из уст в уста сотни лет.

Как бы ни были восхищены Королевством Конго, европейцы с удивлением обнаружили отсутствие тут сельскохозяйственного производства. Съедобная растительность потреблялась вблизи того места, где росла. Здесь не было городов, гигантских плантаций, дорог, необходимых для транспортировки продукции. Королевство связывали воедино тысячи миль пересекавших леса пеших троп с перекинутыми через реки тихо раскачивавшимися подвесными мостами, сплетенными из лиан. Слушая Анатоля, я живо представляю мужчин и женщин в многослойных одеяниях, бесшумно двигающихся по лесным тропам. Когда меня снова одолевают старые демоны, я лежу в кольце его рук, и он утешает меня, всю ночь разговаривая, чтобы не дать дурным снам одолеть меня. Хинин лишь сдерживает малярию, здесь распространены устойчивые штаммы. Горячечные сны, одни и те же, являются предвестниками того, что скоро я слягу. Ощущение унылой безысходности заполоняет мой сон, и я снова плыву через реку, глядя назад, где на берегу толпятся дети, вымаливающие еду: «Cadeaux! Cadeaux!» Вскоре я просыпаюсь в нашем «государстве на двоих», в противомоскитной «палатке», наклонные плоскости которой серебрятся от лунного света, и вспоминаю Булунгу, где мы впервые лежали вот так, вместе. Анатоль убаюкивает меня, бьющуюся в лихорадке, увещевает простить. Для меня наш брак всегда был долгой дорогой к выздоровлению.

Теперь они возвращаются домой, Беене. С корзинами кокосовых орехов и орхидей, собранных в лесу. Они поют.

О чем?

Обо всем. О радужных рыбах. О том, какими послушными были бы дети, если бы состояли из воска.

Я смеюсь. Кто они? Сколько их?

Только двое: женщина и мужчина. Муж и жена, идущие по тропе.

А их непослушные дети не с ними?

Еще нет. Они ведь поженились неделю назад.

А! Понятно. Значит, они держатся за руки?

Конечно.

А что вокруг них?

Сейчас они неподалеку от реки, в лесу, который никто никогда не вырубал. Деревьям по тысяче лет. Ящерицы и маленькие обезьянки живут в их кронах, не спускаясь на землю. Они живут на крыше мира.

Но внизу, на тропе, по которой мы идем, темно?

Это приятная темнота, глаза к ней привыкают. Льется дождь, но кроны деревьев такие густые, что до земли долетает лишь легкая морось. Новые плети мбики, завиваясь, вырастают из лужиц, образовавшихся в наших следах позади.

А что будет, когда мы дойдем до реки?

Мы ее пересечем, разумеется.

Я смеюсь. Вот так просто? А если паро́м застрял с севшим аккумулятором у противоположного берега?

В Королевстве Конго, Беене, нет аккумуляторов. Нет грузовиков и дорог. Они отказались изобретать колесо, ведь посреди вязкой глины от колес никакой пользы — одни неприятности. Чтобы перебираться через реки, у них есть мосты, простирающиеся от одного гигантского зеленого дерева[137] до другого, на противоположном берегу.

Отчетливо вижу эту пару. Знаю, что они реальны, действительно когда-то жили. Вот они взбираются на площадку, построенную на зеленом дереве, женщина останавливается, чтобы установить равновесие, подбирает одной рукой подолы своих многочисленных юбок и готовится выйти на свет, под дождь. Другой рукой она проводит по волосам, свитым в толстые жгуты, связанные на затылке ленточкой с крохотными колокольчиками. Подготовившись, ступает на качающийся над водой мост, сплетенный из лиан. Сердце у меня подпрыгивает, а потом начинает биться в такт ее шагам по раскачивающемуся мосту.

— А если это очень широкая река? — однажды спросила я. — Как Конго? Ее ведь никаким плетеным мостом не перекрыть.

— Все просто, — ответил Анатоль. — Такую реку переходить нельзя.

Ах, если бы реки оставались не перейденными и то, что лежит на противоположном берегу, жило по своему разумению, не изменяясь, без посторонних свидетелей. Но португальцы заглянули сквозь деревья и увидели, что хорошо одетое самодостаточное Конго не покупает, не продает и не транспортирует урожаи, а мирно живет на своей земле и питается тем, что имеет, — как лесные звери. Несмотря на поэзию и красивую одежду, такой народ, конечно, нельзя было назвать вполне цивилизованным — скорее примитивным. Полагаю, португальцы использовали именно это слово, чтобы впоследствии тешить свою совесть. Вскоре священники уже проводили массовые крещения в реках, а затем препровождали вновь обращенных на корабли, направлявшиеся на сахарные плантации Бразилии, чтобы сделать их там рабами высшего божества сельскохозяйственного производства.

Нет в мире справедливости. Папа, где бы ты ни находился, прости меня, но этот мир обрушивал одну мерзость за другой на головы кротких, и я вряд ли доживу до того, чтобы увидеть, как кроткие наследуют хоть что-нибудь[138]. Что на самом деле работает в этом мире, так это тенденция повсеместного уравнивания человеческих ошибок — как уровня воды в сообщающихся сосудах — через распространение сфер влияния. Это почти все, что я могу сказать, оборачиваясь назад. Вероятность равновесия существует. Однако это равновесие невыносимых бремен, которые мир несет даже с определенным изяществом.

Вот уже десять лет мы живем в Анголе, на сельскохозяйственной станции неподалеку от Санза-Помбо. До независимости у португальцев здесь, на расчищенном от джунглей полвека назад участке земли, располагалась плантация масличных пальм. Теперь под уцелевшими пальмами мы выращиваем маис, ямс, сою и разводим свиней. Каждый год в сухой сезон, когда дороги становятся проходимыми, в нашем кооперативе прибавляется несколько новых семей. В основном это дети и женщины в лохмотьях; годами спасавшиеся от войны, они бесшумно выходят из лесу и оседают тут легко, как усталые бабочки. Поначалу они вообще молчат. Потом, через неделю-другую, женщины начинают говорить, очень тихо, но безостановочно, пока не завершат скорбный список мест и людей, каких потеряли. Почти все они, как я заметила, совершили замкнутый круг по жизни: сбежали из своих родных деревень в города, где напрямую столкнулись со смертью от голода, а теперь вернулись в этот маленький отдаленный форпост надежды на то, что тут они сумеют себя прокормить. Нам удается производить немного пальмового масла для продажи в Луанде, но часть его потребляется здесь же. У кооператива единственная машина — наш старый «лендровер» (проживший такую жизнь, что, умей он говорить, мог бы рассказывать собственную историю мира), но дожди начинаются в сентябре, и до апреля дороги покрыты непролазной грязью. Бо́льшую часть года мы смотрим на то, что имеем, и решаем жить дальше.

Мы находимся недалеко от границы, и окрестные жители и внешним видом, и речью так напоминают килангцев, что, когда мы впервые сюда приехали, я была ошеломлена нахлынувшими воспоминаниями детства. Мне казалось, будто вот-вот из-за угла появится кто-нибудь знакомый: мама Мванза, Нельсон, папа Боанда в красных штанах или — тут меня охватывал ужас — мой отец. Граница между Конго и Анголой — не более чем линия на карте, которой бельгийцы и португальцы разделили свои владения. Древнее Конго простиралось через всю Центральную Африку. Как государство оно пало, когда миллионы его самых здоровых граждан были проданы в рабство, однако язык и традиции сохранились. Я просыпаюсь под то же булькающее «Мботе!», врывающееся через открытое окно нашего дома. Женщины наматывают на себя и перематывают канги и выдавливают пальмовое масло в таких же хитроумных приспособлениях, какое было у мамы Ло. Часто меня посещают призраки, я слышу, например, голос Паскаля, с повышающейся интонацией произносящий: «Бето нки тутасала?»

Впрочем, это бывает нечасто. В нашей деревне мало мальчиков того возраста, в котором лазают по деревьям к птичьим гнездам, или девочек, с важным видом вышагивающих по дороге с братом или сестренкой, прилепившимися на бедре, как огромная тряпичная кукла. Я повсюду замечаю их отсутствие. Война собрала скорбный урожай главным образом детьми моложе десяти лет. Эта огромная немая пустота медленно растет в наших душах. Война оставляет невосстановимые бреши не только в дамбах и стенах, но и в более важных сущностях.

Я веду занятия по здоровому питанию, гигиене и выращиванию сои для женщин. Они почтительно называют меня мама Нгемба и игнорируют девять десятых того, о чем я им говорю. Самая сложная задача — научить людей рассчитывать на будущее: сажать цитрусовые деревья, готовить компост из отходов для удобрения. Сначала я этого не понимала: почему люди противятся тому, что очевидно, — разведению фруктовых деревьев или улучшению почвы? Потом сообразила: для того, кто живет беженцем, поверить в круговорот сельскохозяйственных циклов — все равно что обратиться в другую веру.

Я должна была догадаться, ведь свою взрослую жизнь сама провела в подобных бесконечных скитаниях, как и все в нашем кооперативе. И только теперь, после того как десять лет проработала на этой земле, осознала в полной мере, почему потерпели неудачу попытки чужаков навязать себя Африке. Здесь — не Брюссель, не Москва и не Макон, штат Джорджия. Тут либо голод, либо потоп. И ты ничему не научишь местных жителей, пока сама этого не постигнешь. Тропики опьянят тебя сладким ароматом красного жасмина и сразят змеиным укусом, не успеешь и вдоха сделать. Это шок для душ, выросших в местах с умеренным климатом, привыкших надеяться и бояться.

Португальцы, видимо, были так потрясены, что раздели кроткое Конго догола, сковали цепями в ряды и в темноте приготовили к отправке. Прокляли его за недостаток товарных культур. Европейцы не могли представить разумное общество, не способное преодолеть данную ступень, нам еще и сейчас трудно это понять. В зонах умеренного климата самое естественное — выращивать поля колышущихся зерновых. Выращивать год за годом, не опасаясь наводнений и мора, в почве, рождающей зеленые побеги, которые склоняются под косой снова и снова, — хлеб из бездонной корзины. Поэтому христиане придумали притчу о хлебах и рыбах и верили в нее, ведь их земледельцы могли полагаться на изобилие урожаев и переправлять его в процветающие города, где люди позволяли себе прожить жизнь, не замечая факта — или игнорируя его, — что из зерна рождается растение.

Здесь вы либо знаете, для чего предназначено зерно, либо умираете от голода. Джунгли не дарят изобилия, чтобы прокормить большие массы людей, и не обеспечивают праздный класс. Местные почвы — это пористая, железистая красная глина, а дожди свирепы. Расчистить участок дождевого леса, чтобы посадить на нем однолетние растения, — то же, что снять с животного сначала мех, а потом шкуру. Земля стонет. Урожай однолетних зерновых держится на честном слове и на одном крыле[139]. И даже если вам удастся собрать его, нужны дороги, чтобы его вывезти! Сто́ит один раз проехать по суше и навсегда запомнить: дорога в джунглях — сладкая, однако тщетная, неосуществимая мечта. Земля крошится и распадается. Расплывается красными промоинами, напоминающими пасть кита. Плесень и лианы затягивают мертвую землю сплошным покровом. В сущности, все просто. Центральная Африка — буйное сообщество флоры и фауны, которому удалось соблюдать равновесие на дрожащей геологической плите десять миллионов лет: если расчистить часть плиты — то она превратится в руины. Прекратишь расчистку — равновесие медленно, но восстановится. Вероятно, в долгой перспективе люди снова заживут благополучно, только если вернутся на пути древнего Конго: будут передвигаться пешком, выращивать еду для себя поблизости от жилья, под рукой, пользоваться исконными орудиями и одеждой, произведенной здесь, на месте. Чтобы жить тут, не делая абсолютно все неправильно, требуется новое сельское хозяйство, новый способ планирования, новая религия. Я — «миссионерка наоборот», как сказала бы Ада. Начинаю каждый день, коленопреклоненно молясь о том, чтобы обратиться в иную веру. Прости меня, Африка, по великой милости твоей и по множеству щедрот твоих.

Если бы я могла вернуться в прошлое и преподнести папе один-единственный дар, это было бы простое человеческое облегчение от сознания того, что ты поступал неправильно, однако сумел пережить это и измениться. Бедный отец, он был лишь одним из миллионов людей, которые так и не поняли сути. Вбил в меня веру в справедливость, а потом пропитал насквозь чувством вины, такой душевной му́ки я бы и врагу не пожелала. Но его суровый деспотичный Бог оставил меня навсегда. Я не знаю, как точно назвать то, что пробралось внутрь меня вместо него. Нечто родственное страсти брата Фаулза, наверное, он советовал мне верить во все живое, поскольку оно обновляется ежедневно и ничего не теряет при переводе. Этот Бог не являет себя какими-то особо таинственными способами. Солнце тут встает и садится точно в шесть часов. Гусеница превращается в бабочку, птица выводит потомство в лесу, а зеленое дерево вырастает от семени зеленого дерева. Порой он насылает засуху, за ней следуют ливни, и если я не держу все это в памяти постоянно, то они и не являются для меня карой. Они, можно сказать, — вознаграждение за терпеливость зерна.

Грехи моих отцов не назовешь незначительными. Однако мы продолжаем жить. Как повторяла моя мать, ничто не остается неподвижным, кроме палки, воткнутой в грязь. Я размахиваю руками днем и ночью, когда меня опять настигает горячечный сон: подо мной мили воды, я зависаю над рекой, бесконечно переплывая ее и стараясь сохранить равновесие. Мучительно хочу проснуться и вскоре просыпаюсь: в любви, с кожей, ставшей смуглой от работы под экваториальным солнцем. Я смотрю на четверых своих сыновей с кожей цвета ила у одного, суглинка у второго, дождевой тучи у третьего, глины у четвертого — тут бесконечная палитра цветов их собственных детей — и понимаю, что время полностью стирает белизну.

Ада Прайс

Атланта

— Жаба может умереть от света! — предупредила нас Эмили, выглядывая на улицу в щель между двумя полотнищами задернутой шторы.

Смерть — совместное право жаб и людей. И чего тогда расхаживать с важным видом?

Коллеги по медицинской школе обвиняли меня в цинизме, но они ничего не понимают. Я же — что дитя, оставленное в лесу под деревом. В тот день, стоя среди молодых людей в галстуках, я давала клятву Гиппократа, и волосы у меня на затылке торчали дыбом. Я ждала, что вот-вот меня поразит молния. Кто я такая, чтобы за зарплату вырывать жизнь из пасти природы каждый раз, когда есть хоть полшанса? Клятва Гиппократа, висевшая на моей шее, как стетоскоп, никогда, ни на минуту не могла себя чувствовать в безопасности. Я не способна подписать контракт, согласно которому каждому родившемуся на земле человеческому ребенку гарантировано идеальное здоровье и старость уже при рождении зажата в его маленьком кулачке.

Потеря жизни нежелательна. Аморальна? Не знаю. Наверное, это зависит от того, где ты живешь и какого рода эта смерть. Здесь, где мы настолько утопаем в недоеденных остатках белка, что суем его даже в печенье для домашних животных, стерегущих пустые кресла в наше отсутствие, где платим ворожеям и тренерам по акробатике, чтобы они помогли нам сбросить лишний вес, — да, смерть ребенка от голода аморальна. Но это лишь одно из многих мест на земле. Боюсь, мне пришлось повидать и другие.

Вместимость этого мира для человеческих существ ограничена. История поддерживает равновесие всего, в том числе больших надежд и коротких жизней. Когда Альберт Швейцер, благослови его Господь, прибыл в джунгли, у него были с собой антибактериальные препараты и недавно обретенная, но твердая уверенность в том, что ни один человек не должен умереть молодым. Он был намерен спасать каждого ребенка, полагая, что в этом случае Африка научится рожать меньше детей. Но если в течение миллиона лет местные семьи производили на свет по девять младенцев в расчете, что выживет один, они в любом случае не перестают рожать по девять. Культура — это камень, выпущенный из пращи истории и движимый энергией прошлого. Когда свободный конец пращи отпущен, камень, летящий вперед, — не планирование семьи, а маленькие твердые детские головки. Перенаселенность лишила лесного покрова три четверти поверхности Африки, запустив механизм засух, голода и вероятности исчезновения всех животных, столь обожаемых детьми и зоопарками. Борьба за ресурсы усиливается, и в погоне за ними быстро развивающиеся племена стремятся истребить друг друга. Каждая жизнь, спасенная вакцинацией или продуктовой помощью, оплачивается жизнью, потерянной от голода или войны. Бедная Африка. Ни один другой континент не испытал на себе столь эксцентричной комбинации грабежа и благодеяний со стороны иностранцев. Из сочувствия к дьяволу[140] и к Африке я бросила лекарское ремесло. И стала знахаркой-колдуньей. Моя церковь находится в Рифтовой долине — Восточно-Африканской зоне разломов, которая тянется вдоль восточной границы Конго. Я не езжу туда. Просто изучаю паству на расстоянии.

Вот история, в какую я верю: когда Бог был ребенком, Рифтовая долина промывала в своем котле, словно золото, насущные необходимости, и из нее вышли первые человеческие существа прямостоящие, на двух ногах. Освободившимися руками они взяли орудия труда и стали добывать себе из буша пищу, жилье и собственные представления о том, что хорошо, а что плохо. Создали вуду, древнейшую на земле религию. Сформировали крепкое единство своей среды обитания и пищевой цепочки. Они поклонялись всему живому и мертвому, поскольку вуду включает в себя смерть не как врага, а как члена сообщества. Оно чтит равновесие между утратой и спасением. Вот что пытался однажды объяснить мне Нельсон, когда мы вычищали помет из курятника. Я не понимала, как «мунту» может означать одновременно и живое и мертвое, и Нельсон тогда лишь пожал плечами: «Ведь все оно здесь, с нами».

Тогда Бог — это всё. Бог — вирус. Не забывай об этом, когда простужаешься. Бог — муравей. И об этом помни, ведь кочующие муравьи охвачены коллективной одержимостью, мощью воздействия, не уступающей библейскому мору. Они идут через леса и долины колоннами в сотню метров шириной и много миль длиной, проедая себе путь через Африку, не оставляя позади ни животных, ни растительности — только голые минералы. Вот чему мы научились в Киланге: уходи с дороги и благодари Бога за уборку дома. Через несколько дней черная бригада чистильщиков пройдет дальше — эти муравьи никогда не останавливаются. А ты, вернувшись домой, найдешь его до последней крошки вычищенным от всего порченого, в постели не будет ни одной вши, во дворе — ни следа нечистот, в курятнике — птичьих клещей. Если в доме случайно остался ребенок в колыбели или леопард в клетке, на их месте будут голые скелеты, без костного мозга, чистые, как стеклышко. Но для тех, кто готов посторониться, чтобы уступить дорогу, это работает. Утрата и спасение.

У Африки тысяча способов самоочищения. Кочующие муравьи, вирус Эбола, синдром приобретенного иммунодефицита — эти «мётлы» изобретены природой, чтобы чисто выметать ограниченные участки территории. Ни одна из них не может самостоятельно перебраться через реку, и ни один из вирусов не сумеет пережить своего носителя. Паразиты, нас уничтожающие, ложатся в могилу вместе с нами. Гонки между хищником и дичью заканчиваются тем, что оба приходят к финишу ноздря в ноздрю.

Подростком, читая книги по африканской паразитологии в медицинской библиотеке, я была потрясена обилием существ, способных селиться в человеческом организме. Я и сейчас этим потрясена, но теперь лучше осознаю их партнерскую связь. Тогда же я немного побаивалась, что Бог поместит своих босоногих кукол — девочку и мальчика — в рай, где, как предполагалось, Он выпускал на волю только стрептококков и микробов, пожирающих человеческую роговицу. Сейчас я понимаю: Бог болеет не только за своих кукол. Мы и наши паразиты вместе произрастаем из одной и той же влажной почвы Великой Рифтовой долины, и до сих пор ни один в сущности не победил другого. Пять миллионов лет — долгий срок сотрудничества. Если бы вы могли на мгновение выбраться из своей обожаемой шкуры, подняться над нею и обозреть муравьев, людей и вирусов как равно находчивые существа, то восхитились бы согласием, которого они достигли в Африке.

Вернувшись в собственную оболочку, вы бы, разумеется, с криком потребовали лечения. Однако помните: путешествия по воздуху, дороги, большие города, проституция, массовые скопления людей на торговых площадях — это дары божии для вирусов. Дары иностранных волхвов, принесенные издалека. В своем стремлении спасти африканских детей и забрать у Африки ее полезно-ископаемую душу Запад проложил широкую дорогу к ее порогу и пустил по ней лавину бедствий.

Жаба может умереть от света! Смерть — совместное право жаб и людей. И чего тогда расхаживать с важным видом? Коллеги обвиняли меня в цинизме, а я просто жертва поэзии. В моей памяти запечатлены совместные права жаб и людей. Я не смогла бы расхаживать с важным видом, даже если бы захотела. У меня для этого нет ног.

Моя работа заключается в том, чтобы изучать историю жизни вирусов, и, по-моему, я выполняю ее хорошо. В сущности, я отношусь к вирусам не как к работе, а как к своим родственникам. У меня нет кошек и детей, у меня есть вирусы. Я навещаю их каждый день в их просторных стеклянных чашах и, как всякая хорошая мать, задабриваю, торжественно отмечаю размножение и беру на заметку случаи их неординарного поведения. Думаю о них, когда не нахожусь рядом. Я сделала важные открытия относительно вирусов СПИДа и Эбола. Вследствие этого мне приходится порой появляться на публичных мероприятиях, где меня восхваляют как спасительницу здоровья нации. Это меня пугает. Ничем подобным я не являюсь. Я не безумный терминатор, склонный к уничтожению дьявольских микробов; напротив, я их обожаю. И в этом секрет моего успеха.

Жизнь моя обычна и удовлетворительна. Я много работаю и раз в месяц навещаю маму на острове Сандерлинг. Люблю проводить там время, которое протекает почти в полном молчании. Мама ко мне не пристает. Мы совершаем дальние прогулки по берегу, она наблюдает за какими-то безымянными прибрежными птицами, не упуская ни малейшей детали. В середине января, когда ей бывает особенно муторно, мы садимся на паром, а потом едем на машине по прибрежному шоссе через раскинувшуюся на много миль равнину, заросшую карликовыми пальмами, изредка — мимо хлипких лачуг, возле которых темнокожие старухи плетут чудесные корзины из зубровки душистой. Вечером мы порой заглядываем на грязную автостоянку дощатого молельного дома и слушаем древние гимны гулла[141], доносящиеся из окон. Мы никогда не входим внутрь. Знаем свое место. Мама держит голову повернутой в сторону Африки и смотрит на океан, словно ждет, что он вдруг отступит.

Но чаще всего во время моих визитов мы никуда не ездим. Сидим на крыльце, или я наблюдаю, как она обихаживает свои миниатюрные джунгли, обрывая засохшие листья, удобряя перепревшим навозом камелии, бормоча что-то себе под нос. Ее квартира расположена на нижнем этаже одной из столетних кирпичных коробок, защищенных от землетрясений гигантскими железными скобами, опоясывающими дом с востока на запад и увенчанными на концах железными шайбами величиной с тумбочку. Я представляю, как такая же скоба скрепляет и саму маму. Ей действительно требуется нечто подобное, чтобы она не разваливалась на куски.

Мама — единственная обитательница своего мира в ожидании прощения, а ее дети вросли в землю или обосновались на поверхности четырех разных стран, востребовавших нас. Она называет нас «замо́к, ложа и ствол»[142]. Рахиль, конечно, замо́к, поскольку у нее замка́ми перекрыты все пути к дефенестрации[143]. Лия — ствол, у нее все прямо: «Пли из обоих стволов!» Мне остается смириться с ролью ложи, полагаю. И одинаково верить во всё. В принципиальное право растения или вируса править миром. Мама говорит, что у меня нет понимания и жалости по отношению к себе подобным. У меня их слишком много. Я понимаю, что мы натворили и чего заслуживаем за это.

Мама до сих пор страдает от последствий нескольких болезней, которыми заразилась в Конго, включая шистозоматоз, дракункулез и, вероятно, туберкулез. Когда она высовывает язык и позволяет мне лечить ее незначительные заболевания, я сознаю, что ее внутренние органы в той или иной степени поражены. Годы идут, мама больше и больше сгибается, однако выживает в своем сужающемся пространстве. Мама так и не вышла замуж снова. Если ее об этом спрашивают, она отвечает: «Брака с Натаном Прайсом мне было достаточно». Это правда. Ее тело было наглухо заперто много лет назад границами дорого обошедшейся ей свободы.

Я тоже не вышла замуж, хотя по иным причинам. Знаменитый, только начинавший тогда невролог захотел стать моим любовником, как выяснилось, и на время склонил меня к согласию. Но постепенно до меня, опьяненной поначалу любовью, дошло: его благосклонность ко мне была ограничена сроками работы над программой восстановления моей целостности. Боюсь, он стал первым из мужчин, испытавших на себе ледяной дождь Ады.

У меня есть тест: я представляю их там, в лунном свете, посреди кипящей муравьями земли. Каков будет выбор: хромоногая калека или очаровательное совершенство? Я знаю ответ. Любой мужчина, который теперь восхищается моим телом, — предатель по отношению к прежней Аде. Вот и все.

Я играю в шахматы с одним коллегой, таким же анахоретом, как и я, страдающим постполиомиелитным синдромом. Мы можем просидеть целый вечер, ограничившись лишь фразой: «Шах и мат». Иногда ходим в ресторан «Подземная Атланта» или в кино, приспособленное для зрителей в инвалидных колясках. Но нам действует на нервы шум. Оказывается, Эрос не такое бельмо на глазу, как шум. После этого нам приходится ехать за город, в Санди-Спрингс или в Чаттахучи — куда угодно, лишь бы там было спокойно и тихо и можно было припарковать машину на красной грунтовой дороге, чтобы позволить лунному свету и тишине снова привести нас в нормальное состояние. Потом я одна еду домой и сочиняю стихи на кухонном столе, как Уильям Карлос Уильямс. О потерянных сестрах, о Рифтовой долине и моей босоногой матери, глядящей на океан. Обо всем этом шуме, клубящемся у меня в голове. Я припечатываю его к бумаге, чтобы он затих.

Конечно, я по-прежнему люблю читать. Теперь, когда я в здравом уме, я читаю по-другому, однако возвращаюсь и к своим старым друзьям. Никаких Носники Дилимэ. «Это письмо мое Миру / Ему, от кого — ни письма…» Трудно найти более подходящие строки для погруженного в раздумья взрослого. Но я читала только первую половину строфы, игнорируя окончание: «Эти вести простые — с такой добротой — / Подсказала природа сама». Недавно в мамином доме я нашла свое запыленное «Полное собрание стихотворений Эмили Дикинсон» с полями, испещренными моими старыми палиндромами и перевертышами: а вода течет адова; овиж олз — зло живо… — каркала тогдашняя Ада. Интересно, какое именно зло она имела в виду?

Сколько детской энергии я израсходовала на переживания из-за того, что считала предательством со стороны всего мира вообще и Лии в частности. Меня это предательство гнуло в одну сторону, ее — чувство вины в другую. Мы построили жизнь вокруг недоразумения, и если бы я попробовала вынуть этот стержень и все исправить, то рухнула бы плашмя. Недоразумение — мой краеугольный камень. А если подумать, то не только мой, но и каждого. Иллюзиями, принятыми за истину, вымощена дорога у нас под ногами. Они — то, что мы называем цивилизацией.

В последнее время я начала собирать старые книги, прославившиеся опечатками. В них — масса иронии. Особенно в Библиях. Конечно, я не видела ни одного оригинала, но в те эпохи, когда книгопечатание было редкостью, в каждый данный отрезок времени имело хождение лишь одно ее печатное издание, и люди знали его наизусть. Содержавшиеся в нем опечатки становились знамениты. В 1823 году, когда Ветхий Завет появился со стихом: «И встала Ревека и верблюды ее…»[144] — верблюды вместо служанок — эту Библию окрестили «Верблюжьей». В «Львиной Библии» 1804 года издания сыновья выходили из львов, а не из лона, а в «Библии убийц» 1801 года, в Послании Иуды (1:16), ропотники не роптали, а убивали. В «Библии стоящих рыб» рыбаки, вероятно, застыли в изумлении, увидев, как рыбы (а не рыболовы) стоят на берегу от Ен-Гадди до Эглаима. Потом было еще с десяток: «Па́точная Библия», «Медвежья Библия», «Жучья Библия», «Уксусная Библия»… В «Грешной Библии», в Евангелии от Иоанна (5:14) вместо «…ты выздоровел; не греши больше» было напечатано: «ты выздоровел; греши больше»! Бог есть любовь! Вобюл тсе гоб!

Обожаю эти забавные опечатки. Они наводят меня на мысль: интересно, какую Библию написал бы мой отец в Африке? Мы приехали туда со столькими впечатанными в нас ошибками, что не можем знать, какие из них произвели на местную паству неизгладимое впечатление. Помнят ли они еще папу, высокого, стоящего перед ними и провозглашающего: «Папа Иисус бангала!»?

Я помню. Всегда вспоминаю его таким. Мы — равновесие между своим ущербом и собственными прегрешениями. Он был моим отцом. Ему я обязана половиной генов и всей историей его жизни. Ошибки — неотъемлемая часть сюжета. Я рождена от человека, который верил, что не может изрекать ничего, кроме истины, а ведь именно он оставил на все времена «Библию Бангала» — «Библию ядоносного дерева».

Книга седьмая. Глаза в кронах деревьев

Живот, скользящий по ветке. Широко разинутая пасть, синее небо. Я — «все, что здесь есть». Глаза в кронах деревьев никогда не мигают. Ты молишь вместе со мной свою дочь-сестру-сестру об освобождении от бремени, но я не зверек, и не мне судить. У меня нет зубов и нет причин судить. Если испытываешь грызущую боль в костях, то это — ты сама, твой голод.

Я — мунту Африки, мунту одного ребенка и миллиона других, умерших в тот же день. Я — твое непослушное дитя, ставшее хорошим, потому что, когда дети умирают, они бывают только хорошими. Это наша победа на великом долгом пути и твой проигрыш. Мать скорбит о том, что помнит, а помнит она то свое бесценное дитя, уже ставшее жатвой времени, и не смерть в том виновна. Мать видит невинность, нетронутое царство великого павшего вождя, огромную пробоину в форме ребенка, не перестающего расти и становящегося великим. На самом деле мы — совсем иное. Ребенок мог вырасти и стать скверным или самой добродетелью, но скорее всего был бы обыкновенным. Совершить много ошибок, причинить тебе боль, заглотить враз целый мир. Но ты отослала нас в какое-то другое царство, в котором мы, отрешенные, двигаемся через лес, где ни одно дерево не падает под лезвием топора и где все так, как никогда не могло быть.

Да, все вы соучастники падения, и да, мы ушли навеки. В небытие такое странное, что его следует назвать как-то по-другому. Назовем его мунту: то, что здесь, с нами.

Мама, подожди и послушай. Вот ты ведешь своих детей к воде и называешь это историей гибели. А вот что вижу я: лес. Деревья — как мускулистые животные, выросшие сверх меры. Лианы сплетаются с себе подобными и тянутся вверх в борьбе за солнечный свет. Змеиный живот скользит по ветке. Купы побегов, выгибая шеи, прорастают из корней деревьев, высасывают жизнь из смерти. Я — сознание леса и знаю: лес пожирает себя и живет вечно.

Вон там, внизу, по тропе шагает женщина, за ней, гуськом — четыре девочки, четыре бледных обреченных бутона. Голубоглазая мать ведет их, размахивая перед собой рукой, — она раздвигает занавес паучьей паутины. Будто дирижирует симфонией. Сразу за ее спиной — самая младшая, она постоянно останавливается, чтобы обламывать верхушки веток, до которых может дотянуться. Ей нравится едкий запах, его испускают растертые между пальцами листья. Наклонившись, чтобы поднять упавший листок, она видит толстого оранжевого паука, сбитого на землю. Паук лежит на спине, неуклюже уязвимый, сучит острыми ножками, хочет снова взобраться в воздух. Девочка осторожно выставляет ногу и мыском ступни раздавливает паука. Его темная кровь грозно брызгает в стороны. Девочка бежит, догоняя своих.

На берегу реки они едят прихваченный с собой ленч, потом, пройдя к заводи, с визгом плещутся в холодной воде. Поднятый ими шум пугает молодого окапи. Он только недавно начал обживать территорию на краю деревни. Если бы здесь не появились дети, окапи выбрал бы это место как свое. Остался бы тут до второго месяца сухого сезона, а вскоре охотник убил бы его. Но сегодня его, напуганного детьми, инстинкт самосохранения уводит в глубь джунглей, где он найдет себе пару и проживет предстоящий год. Все взаимосвязано. Если бы мать с детьми в тот день не направились к реке, обломанные ветви вдоль тропы росли бы дальше и толстый паук остался бы жив. Живое меняется из-за того, что ты прошел какой-то определенной дорогой и прикоснулся к истории. Даже малышка Руфь-Майя прикоснулась к истории. Каждый становится ее соучастником. Окапи приобщился к ней тем, что выжил, паук — тем, что умер. Если бы мог, он остался бы жить.

Послушай, умереть не хуже, чем жить. Просто это иной способ существования. Можно сказать, что обзор становится шире.

В другой день та же женщина ведет своих детей на базар. Теперь у нее седые волосы и только три дочери. Ни одна не хромает. И они не идут гуськом, как в прошлый раз. Одна девочка часто отклоняется в сторону — потрогать рулоны тканей и поболтать с продавщицами на их языке. Вторая прижимает свои деньги к груди. А третья поддерживает мать под руку и обводит ее вокруг выбоин на дороге. Мать сгорблена и явно испытывает боль в ногах. Все они удивлены, что оказались здесь и встретились друг с другом. Эти четверо не собирались вместе с тех пор, как умерла пятая. Они приехали сюда, чтобы попрощаться с Руфь-Майей, во всяком случае, так они объясняют. Они хотят найти ее могилу. Но на самом деле прощаются с матерью. Они любят ее безмерно.

Базар наполнен продавцами и покупателями. Женщины из дальних деревень несколько дней добирались сюда пешком, надеясь попытать счастья на этом городском базаре. Они складывают свои апельсины аккуратными пирамидками, потом садятся на корточки, зажав между колен костлявые запястья. А городские женщины, которые лишь чуть-чуть по-другому обматываются кангами, приходят, чтобы, поторговавшись, купить еду для семьи. Мечтая снизить цену, они направо и налево осыпают товары оскорбительными словами, будто разбрасывают пригоршнями безобидный гравий. Какие отвратительные апельсины, на прошлой неделе я купила гораздо лучшие за половину этой цены. Продавщица апельсинов отвечает на эту чушь лишь безразличным зевком. Она знает, что в конце концов всякий товар найдет покупателя.

Мать с дочерьми, как масло, скользит через темный поток базарной толпы, то смешиваясь с ним, то сливаясь снова в свою отдельную струю. Иностранные посетители тут редкость, хотя и не невидаль. Их сопровождают прищуренными взглядами, оценивая возможности. Мальчишки идут за ними с протянутыми руками. Одна из дочерей открывает кошелек и достает несколько монеток, другая лишь теснее прижимает свой кошелек к груди. Мальчики постарше со стопками разноцветных футболок следуют за ними, как рой мясных мух. Они обгоняют друг друга, стараясь привлечь внимание к товару, однако покупатели игнорируют их, они склоняются над обычными безделушками и украшениями, вырезанными из дерева. Мальчишки обижаются и начинают вести себя еще более шумно.

Сквозь этот гул пробивается музыка, гремит из множества протянувшихся вдоль тротуаров лавчонок, — продавцы музыкальных кассет так демонстрируют свой товар. Музыка такая знакомая, что не кажется иностранной. Мальчишки, покупатели, деревенские женщины — все качают головами в такт взвинченным голосам одновременно трех разных певцов, популярных американских исполнителей, чьи несчастные предки, плененные и плачущие, были закованы в железные кандалы и препровождены на корабль, стоявший в ближайшем порту. Их пение совершило знаменательное путешествие по замкнувшемуся кругу. Данного факта никто из присутствующих не осознает. То бедствие следует назвать по-другому. Вместо него теперь — это.

Женщина и ее дочери ищут нечто, чего никогда не найдут. Их план состоял в том, чтобы отыскать дорогу обратно в Килангу, а там — к могиле дочери и сестры. Это особое желание матери — поставить памятный знак на могиле. Однако на пути возникло много помех. Невозможно пересечь границу. За полгода, минувшие с тех пор, как они задумали свое путешествие, Конго было взбаламучено жесточайшей войной, которая, как многие верили, должна была вскоре окупить все потери. Крутой кипяток, как здесь говорят, очищает протухшее мясо. Через тридцать пять лет Мобуту сбежал под покровом ночи. Тридцать пять лет сна, похожего на смерть, — и вот убитая земля делает вдох, робко шевелит пальцами, вбирает в себя жизнь, притекающую по рекам и лесам. Глаза в кронах деревьев наблюдают. Животные раскрывают пасти и произносят радостные удивительные звуки. Плененный попугай Метусела, чью плоть пожрали хищники, провозглашает свою декларацию независимости гло́тками леопардов и виверр.

В тот же день, в тот же утренний час Мобуту лежит на кровати в своем убежище. Шторы задернуты. Дыхание у него такое мелкое, что простыня, покрывающая грудь, даже не вздымается: никаких признаков жизни. Рак размягчил его кости. Мышцы на руках одрябли, и кости отчетливо видны. Они приобрели формы того, что Мобуту украл. Все, что ему было велено совершить, и гораздо больше, он совершил. И вот сейчас, здесь, в этой затемненной комнате, правая рука Мобуту падает. Эта рука, укравшая больше, чем какая бы то ни было другая рука в мире, безжизненно свисает с края кровати. Тяжелые золотые кольца сползают к костяшкам пальцев, задерживаются ненадолго, потом соскальзывают одно за другим. Они ударяются об пол, издавая звуки пяти разных тонов: волшебная короткая песнь в пентатоническом звукоряде. Женщина в белом спешит к двери, вопреки здравому смыслу надеясь, что больной президент заиграл на калимбе. Увидев его, она прикрывает рот ладонью.

Снаружи вздыхают животные.

Вскоре новость долетит до каждого города и дома, как вздох или пуля, поразившая многих людей. Плоть старого генерала Эйзенхауэра, сожранная поколениями хищников, громко заговорит. На время повсеместно поднимется общий вой. Но пока мир заключен в этом маленьком пустом пространстве, снаружи никто еще не слышал новости. Последний момент прежней жизни. На базаре продают, покупают и танцуют.

Внезапно мать с дочерьми останавливается напротив женщины, которая кажется им знакомой. Вернее, не столько сама женщина, сколько стиль одежды и что-то еще. Ее благожелательность. Они переходят улицу, направляясь туда, где она сидит на тротуаре, прислонившись спиной к прохладной северной стене. Вокруг нее на ярком куске ткани разложены сотни вырезанных из дерева животных: слоников, леопардов, жирафов. И один окапи. Хозяйка крохотных зверей в лесу невидимых деревьев. Мать с дочерьми смотрят, пораженные их красотой.

Женщине примерно столько же лет, сколько дочерям, но она вдвое крупнее. Желтая канга дважды обернута вокруг талии, блузка с глубоким вырезом щедро украшена бусинами. На голове небесно-голубой платок. Она широко улыбается. «Achetez un cadeau pour votre fils»[145], — ласково говорит она. В ее голосе — ни тени заискивания. Женщина складывает ладонь ковшиком, будто та полна воды или зерна, и указывает ею на маленьких, совершенных в своей красоте жирафов и слонов. Использовав единственную французскую фразу, она переходит на киконго, словно другого языка на земле не существует. Город находится далеко от тех мест, где говорят на этом языке, но когда одна из дочерей отвечает ей на киконго, женщина, похоже, ничуть не удивляется. Они начинают болтать о своих детях. Все они уже слишком взрослые для игрушек, а бу. Тогда для внуков, не сдается женщина, и после дальнейших обсуждений они выбирают трех слоников из черного дерева для детей своих детей. Их покупает прабабушка Орлеанна. Она смотрит на пригоршню незнакомых монет, а потом протягивает продавщице все. Женщина ловко выбирает то, что ей причитается, и вкладывает в ладонь Орлеанны подарок: малюсенького искусно вырезанного деревянного окапи. «Pour vous, madame, — говорит она. — Un cadeau»[146].

Орлеанна кладет в карман маленькое чудо, как делала всю жизнь. Остальные стоят вполоборота, однако не хотят уходить. Они желают женщине удачи и спрашивают, не из Конго ли она. А бу, конечно, кивает та, чтобы добираться сюда со своими резными фигурками на продажу, ей приходится пешком одолевать более двухсот километров. Если повезет, удается заплатить за проезд на попутке. Но в последнее время, когда черный рынок заглох, коммерсанты редко пересекают границу, и поймать машину трудно. Обратно в Булунгу ей придется добираться целый месяц.

Булунгу!

Эе, моно имвези Булунгу.

На реке Куилу?

Эе, конечно.

В последнее время вы ничего не слышали про Килангу?

Женщина морщит лоб, но не может вспомнить такого места.

Они упорствуют: ну как же? Теперь разговор ведет Лия, на киконго, она снова объясняет: может, название деревни изменили из-за кампании по возвращению исконных имен, хотя трудно представить, зачем менять исконное. Это следующая деревня вниз по течению реки, всего в двух днях ходьбы. Деревня Киланга! Много лет назад там располагалась американская миссия.

Нет, отвечает женщина. Такой деревни не существует. В Булунгу дорога заканчивается. Дальше — только редкий лес, где мужчины выжигают уголь. Она абсолютно в этом уверена. Никакой деревни дальше Булунгу не было.

Женщина закрывает глаза, чтобы отдохнуть. Все понимают: надо уходить. Они покидают эту женщину, полную энтузиазма, но, идя по другим местам, не забывают о ней. Вспоминают, как она протянула ладонь, будто уже наполненную. Сидя на земле, на разостланном куске материи, женщина была сама себе и хозяйкой магазина, и матерью, и возлюбленной, и девственной природой. То есть гораздо большим, нежели хозяйкой магазина. Однако ничуть не меньшим.

Впереди, прижав к уху радиоприемник, на улице танцует маленький мальчик. Он ростом с Руфь-Майю, когда ее последний раз видели живой. Орлеанна смотрит на ямочки у него под коленками, как у всех маленьких детей, и снова — сколько же раз она это делала! — начинает считать, сколько лет мне бы теперь исполнилось.

Но это будет в последний раз. Сегодня, прежде чем произвести подсчет, ты мысленно следуешь по улице за ребенком, танцующим под африканскую музыку, и возвращаешься домой уже другой. Деревянная фигурка в кармане ласкает твои пальцы, которым просто нужно чего-то касаться. Мама, можешь по-прежнему идти своим путем, но прости, прости и отпусти, надолго, на все то время, что нам отпущено, и я прощаю тебя. Я обращу сердца отцов к их детям и сердца детей к их отцам. Боль, грызущая твои кости, она твоя, голод — твой и прощение — твое. Грехи отцов лежат и на тебе, и на лесе, и даже на тех, кого заковывали в железные цепи. Вот ты стоишь, вспоминая их песни. Слушай. Скинь груз с плеч своих и двигайся вперед. Ты боишься, что можешь забыть, но ты никогда не забудешь. Ты простишь и будешь помнить. Думай о лозе, которая вьется из маленького комочка плоти, бывшего когда-то моим сердцем. Это единственный памятный знак, какой тебе нужен. Двигайся дальше. Иди же вперед, к свету.

Примечания

1

Крупные овощные бананы, которые перед употреблением в пищу требуют термической обработки. — Здесь и далее примеч. пер.

2

Сеть небольших продовольственных лавок с самообслуживанием и автоматами.

3

Аллюзия на цитату из Евангелия от Матфея (6:28): «Посмотрите на полевые лилии, как они растут: ни трудятся, ни прядут».

4

Американский радио- и телевизионный ведущий.

5

Подарок (фр.).

6

Законы Джима Кроу — неофициальное широко распространенное название законов о расовой сегрегации в некоторых южных штатах США, действовавших в период с 1890 по 1964 год.

7

Американская фирма, производящая жидкие антибактериальные мыла.

8

Антибактериальный ополаскиватель полости рта.

9

Лепешки из кукурузной муки или муки маниока.

10

Соус, напоминающий чили.

11

Исайя 19:1.

12

Заболевание, выражающееся в нарушении понимания и воспроизведения речи.

13

Детская игра, в которой один из участников, отвернувшись, не видит остальных, а лишь дает разрешение на их передвижения, если они его об этом попросят.

14

Со свойственным ей невежеством Рахиль часто неправильно произносит «трудные слова» — в данном случае название мыса Канаверал. Получившееся у нее слово «Карниверал» невольно ассоциируется с латинским Carnivora — плотоядные или хищные.

15

Термореактивный пластик, легкий и твердый, имеющий вид керамики.

16

По-детски искаженное «give the devil his due» — отдать должное дьяволу (врагу).

17

Название готовых гарниров из картофеля.

18

Пс. 50:9.

19

Пс. 21:13.

20

Пс. 29:12.

21

Послание к Ефесянам 4:26.

22

Американская народная песня; один из неофициальных гимнов южных штатов США.

23

Аид (или Гадес) — в древнегреческой мифологии бог подземного царства мертвых и название самого́ царства мертвых.

24

Главные герои серии книг для детей и юношества «Тайны отважных ребят».

25

Единственная женщина в экспедиции Льюиса и Кларка. В дороге несколько раз болела, и Льюису с Кларком приходилось лечить ее, однако стойко перенесла все трудности, с грудным ребенком прошла с экспедицией весь путь до Тихого океана и вернулась назад.

26

Фланаган, Эдуард Джозеф — католический пастор. В 1918 г. основал «Приют для мальчиков отца Фланагана», где возникла колония «Город мальчиков» с самоуправлением колонистов.

27

Бумажный колпак, надевавшийся ленивому ученику в виде наказания.

28

Искаженный словесной эквилибристикой Ады первый куплет псалма 1684 из сборника «Песнь Возрождения»: О благодать! Спасен Тобой / Я из пучины бед. / Был мертв — и снова стал живой, / Был слеп — и вижу свет.

29

Персидское имя Бахар, означающее «весна, цветение».

30

Имеется в виду серф-фильм режиссера Джейми Баджа о серфинге в Калифорнии.

31

Мера длины, 201,17 м.

32

Пс. 33:20.

33

Пс. 25:8, 11.

34

Популярная английская рождественская песня.

35

Я есть (фр.).

36

Вы есть (фр.).

37

Пс. 50:1.

38

Головной убор древних фригийцев; мягкий закругленный колпак обычно красного цвета со свисающим вперед верхом.

39

Персонаж газетных комиксов, младший школьник, отличающийся весьма озорным и вредным характером.

40

Крупная нелетающая птица, напоминающая страуса.

41

Персонаж одноименного телесериала.

42

Fowl (англ.) — домашняя птица, дичь.

43

Mille neuf cent soixante quatre (фр.) — тысяча девятьсот шестьдесят четвертый.

44

По-английски слово chest означает и «грудь», и «сундук».

45

Игра, в которой надо ловить ртом, без помощи рук, плавающие в воде яблоки (одно из детских развлечений на праздновании Хеллоуина).

46

Американская игрушка, представляет собой пластиковую картофелину, к которой прилагается множество аксессуаров — глаза, уши, руки, ботинки, кепка, зубы, язык и усы, способные превращаться в брови. Впервые была выпущена в продажу в 1952 году. Через некоторое время Мистер Картофель обзавелся Миссис Картофель и множеством предметов роскоши, таких как автомобиль и яхта.

47

Персонаж ирландского фольклора, дух, который, согласно поверьям, является у дома обреченного на смерть человека и своими стонами и рыданиями оповещает, что час его кончины близок.

48

Frankly (англ.) — откровенно.

49

Первый человек в США, признанный бессимптомным носителем брюшного тифа. За время ее работы поваром от нее заразились 47 человек, трое из заболевших умерли.

50

Эвфемизм «square» (квадратный) в значении «правильный» человек, не имеющий дурных пристрастий, добропорядочный обыватель: если изобразить указательным и большим пальцами левой руки букву L, а правой — цифру 7, получается квадрат.

51

Английская детская песенка «Old King Cole». В переводе С. Я. Маршака ее первые строки звучат так: «Старый дедушка Коль был веселый король».

52

Приветствую вас! И еще раз приветствую! (фр.)

53

Великолепные дома (фр.).

54

Черный человек (фр.).

55

Название рассказа Э. А. По.

56

Бытие 3:16.

57

Пс. 10:1.

58

Пс. 11:7.

59

Пс. 22:2.

60

Имеется в виду Пёрл-Харбор.

61

Пс. 17:3.

62

Северо-западная часть американского штата Миссисипи, междуречье Миссисипи и Язу.

63

Уильям Текумсе Шерман — американский политик, полководец и писатель. Прославился как один из наиболее талантливых генералов Гражданской войны, где воевал на стороне Севера. Приобрел печальную славу своей тактикой «выжженной земли».

64

Аллюзия на путешествие Иосифа и Марии.

65

«Рыжая курочка», сказка для детей. Рыжая курочка просит своих друзей помочь ей посеять пшеницу, но все отказываются, а после того как она убрала урожай и испекла пирог, все с радостью готовы съесть его, но курочка оставляет весь пирог для себя и своих цыплят.

66

«Шоу Донны Рид» — длительный (1958–1966) американский комедийный телесериал, где в центре сюжета находилась неумелая домохозяйка из высших слоев общества Донна Стоун.

67

«Стюарт Литтл» — сказочная повесть Э. Б. Уайта о мышонке, родившемся в обыкновенной американской семье.

68

Пс. 50:3.

69

Евангелие от Матфея 5:5.

70

2 Паралипоменон: 21, 20.

71

«Блюда шефа Бойярди» — товарный знак консервированных блюд.

72

В Евангелии от Иоанна сказано: «Я есмь путь и истина и жизнь», 14:6.

73

Послание к Римлянам св. апостола Павла, 10:13.

74

Там же, 10:14.

75

Там же, 10:15.

76

Деяния святых апостолов, 16:31,32.

77

Послание Римлянам 11:16.

78

Имеется в виду английская пословица «Когда Луна превратится в зеленый (молодой) сыр».

79

Пинк айвори (англ. pink ivory, розовая слоновая кость), умнини, умголоти — очень редкая экзотическая порода дерева из Южной Африки.

80

Много хорошеньких дочерей (фр.).

81

Не так ли (фр.).

82

Игра слов: Ndu — undo. Undo (англ.) означает в том числе «выводить из себя».

83

Искаженное «обрезание».

84

Разновидность состояния транса, в котором водитель может долгое время вести машину и достаточно адекватно реагировать на внешние события, но при этом впоследствии не может вспомнить, что он делал.

85

41 °C.

86

Человек тонет (фр.).

87

Героиня романа Н. Готорна «Алая буква».

88

Персонаж повести Г. Бичер-Стоу «Хижина дяди Тома».

89

Дикинсон Э. (764).

90

Муравьи! Полчища! (фр.).

91

Здесь, сейчас (фр.).

92

Это справедливо (фр.).

93

Это не требуется (фр.).

94

Не так ли? (фр.)

95

Нам нужно лишь большинство (фр.).

96

Товарный знак белого хлеба.

97

Отсылка к названию повести Дж. Стейнбека «О мышах и людях».

98

Вид некрупных антилоп, обитающих в Африке.

99

Простите, папа Нду, но нет. Это половина доли семьи Прайс. Вон то большое животное — это мое (фр.).

100

Название «пенни-лоферы» появилось в 1950-е гг. среди американских студентов из университетов «Лиги плюща». Монетка вставлялась в ромбовидную прорезь туфель — то ли ради щегольства, чтобы та сверкала на солнце и обращала на себя внимание, то ли чтобы всегда иметь под рукой мелочь на телефонный звонок.

101

Сочиненный с помощью перестановки слогов и звуков стишок:

Зло живо, Зло живо. Слово мое лес разбудило, В слове моем тебе приговор. В чаще твоя будет могила, От мира вдали, и твой взор Закроет полог дерев могучих, Как цепи корни тело скуют, Утопят в тине болот тягучей, И духи леса тебя отпоют.

102

Американская детская песенка.

103

Э. Дикинсон.

104

Пс. 22:4.

105

Евангелие от Иоанна 4:13–14.

106

Там же, 7:37–38.

107

Там же, 1: 23, 29.

108

Книга Руфи 1:16–17.

109

Аппоматтокс, городок в штате Виргиния. Здесь в 1865 г. произошла капитуляция армии южан под командованием генерала Ли, что считается окончанием Гражданской войны в США.

110

Героиня комикса Д. Мессика, а впоследствии одноименного фильма Р. Миллера.

111

Делоникс Королевский, на котором листва опадает до цветения дерева, а затем оно покрывается ярко-алыми цветами.

112

«Ибо так возлюбил Бог мир, что отдал Сына Своего Единородного, дабы всякий верующий в Него не погиб, но имел жизнь вечную».

113

Архетипичный литературный образ молодой, привлекательной наивной девушки, терзаемой злодеем и ждущей героя, который ее спасет.

114

Слишком (фр.).

115

Térèsa (фр.).

116

Антиправительственное выступление отсталых языческих племен в Восточном Конго.

117

Нет, это не шутка (фр.).

118

Бухта на южном побережье Кубы.

119

Твой якорь спасения (фр.).

120

Слово «симба» на языке суахили означает «лев».

121

Э. Дикинсон.

122

Ф. Сидни. Сонет 39.

123

Давай завалим слона (фр.).

124

Вид тяжелой дистрофии на фоне недостатка белков в пищевом рационе.

125

Бамия (однолетнее травянистое растение; овощная культура) по-английски (gumbo) созвучна фамилии Нгомбо.

126

Отсылка к роману Дж. Конрада «Сердце тьмы», в котором главный герой, моряк Марлоу, вспоминает свое путешествие в Центральную Африку.

127

Английские слова sheet (простыня, холст, лист) и shit (дерьмо) фонетически отличаются лишь долготой гласного звука.

128

«Дом, милый дом!» — популярнейшая старинная песня.

129

Народ, принадлежащий группе банту и проживающий на территории Анголы, Заира и Замбии.

130

Шекспир У. Буря. Акт I, сцена 2.

131

Там же.

132

Первая часть поговорки: «Можно пригнать коня на водопой, но пить его не заставишь».

133

Стэнли, Генри Мортон — британский журналист, путешественник, исследователь Африки.

134

Мама, не плачь. Бабушка не виновата (фр.).

135

Популярная в то время американская песня.

136

Конну́бий (лат. cormubio) — право заключить брак, признаваемый римским законодательством.

137

Nectandra Rodiaei — известна под названием зеленое дерево.

138

«Блаженны кроткие, ибо они наследуют землю». Евангелие от Матфея 5:5.

139

Слова из песни времен Второй мировой войны.

140

Слова из песни группы Rolling Stones.

141

Потомки освобожденных рабов, живущие в прибрежных районах штатов Южная Каролина и Джорджия.

142

Игра с со старой английской идиомой «lock, stock and barrel» (замо́к, ложа и ствол), соответствующей русскому «всё и сразу».

143

Хулиганское действие как метод политической борьбы в средневековой Италии и Китае.

144

Бытие 24:61.

145

Купите подарок для ваших сыновей (фр.).

146

Это вам, мадам. Подарок (фр.).

Content

Барбара Кингсолвер
Библия ядоносного дерева

От автора

Книга первая. Бытие

Книга вторая. Откровение

Книга третья. Судьи

Книга четвертая. Вил и Змий

Книга пятая. Исход

Книга шестая. Песнь трех отроков

Книга седьмая. Глаза в кронах деревьев

Примечания