Люси Уорсли

Чисто британское убийство

Убийство багровой нитью проходит сквозь бесцветную пряжу жизни, и наш долг — распутать эту нить, отделить ее и обнажить дюйм за дюймом[1].

Шерлок Холмс

Lucy Worsley

A VERY BRITISH MURDER

Введение

Воскресный день, по преимуществу предвоенный. Забравшись с ногами на диван, водрузив на нос очки, вы раскрываете The News of the World. Чашка крепкого буро-коричневого чая создает верный настрой. Мягкие диванные подушки, уютно потрескивающий в камине огонь. Теплая, чуть затхлая атмосфера. О чем хочется почитать в такой отраднейшей обстановке? Конечно же, об убийствах!

Джордж Оруэлл. Закат английского убийства (1946)

В эссе «Закат английского убийства» Джордж Оруэлл описывает наиболее убедительный и привычный нам тип убийцы — в идеале это адвокат или доктор, глава местных консерваторов или непримиримый борец за трезвый образ жизни. К преступлению его приводит страсть к секретарше, но основной побудительной причиной становится страх общественного осуждения: ему легче отравить собственную жену, чем перенести скандал развода с ней. Архетип убийцы, по Оруэллу, — маленький человек, заблудший, но тихий и респектабельный, весьма похожий на доктора Криппена[2].

Но так было не всегда. В конце XVIII — начале XIX века убийца представал в глазах публики фигурой скорее героической, окруженной неким романтическим ореолом, — благородным разбойником или же, возможно, харизматичным заядлым преступником, раскаивающимся на эшафоте. Нередко таких преступников удавалось лицезреть собственными глазами на многолюдных и пользовавшихся особой популярностью в народе публичных казнях. Напротив, в наши дни излюбленный тип воображаемого преступника — фигура куда менее уютная и вполне устрашающая, никак не вписывающаяся в картину Оруэлла. Романные преступники теперь — это психопатичные серийные убийцы и отрицающие все и вся нигилисты, совершающие преступления немотивированные и оттого более страшные.

Моя книга — не о реальных убийцах и посвящена не истории преступлений, хотя в ходе повествования мы неизбежно будем этого касаться. Я собираюсь исследовать то удовольствие, с каким британцы воспринимают, поглощают и усваивают идею убийства как такового, — явление, возникшее в начале XIX века и сохранившееся по сей день.

Соответственно ставим мы и временные рамки, ознаменовывать которые призваны писатели. Начнем мы с Томаса Де Квинси, писателя Георгианской эпохи, автора эссе «Убийство как одно из изящных искусств». Источником вдохновения ему послужили относящиеся к 1811 году так называемые убийства на Рэтклиффской дороге, положившие начало мрачной связи между живописаниями убийств и взлетом газетных тиражей. Закончим же книгу мы, обратившись к эссе Оруэлла, в котором он сокрушается о падении «качества» британских убийств и распространенности преступника иного рода — более жестокого, пренебрегающего хорошими манерами, преступника «американизированного». Оба писателя, разумеется, рассматривают наслаждение убийством, смакование его как повод для сатиры и в то же время как дело прибыльное и коммерчески весьма успешное.

В Викторианскую эпоху чем дальше, тем больше популярность приобретали биографии убийц. В 1849 году целых два с половиной миллиона читателей соблазнились покупкой скоропалительно состряпанных «подлинных мемуаров» Марии Мэннинг, «леди Макбет из Бермондси», причастной к убийству собственного любовника, чье тело они с мужем погребли под полом кухни. В разгар холерной эпидемии все умы занимала история Мэннинг. Казнь ее собрала толпы зрителей, в числе которых был и Чарльз Диккенс, ужаснувшийся увиденному и тем не менее использовавший Марию в качестве прототипа убийцы в своем «Холодном доме».

Казнь Марии Мэннинг — один из последних случаев, когда публичному лишению жизни через повешение подверглась женщина. Впоследствии публика могла лицезреть фигуры убийц в псевдонаучном Кабинете сравнительной физиогномики, известном также как Комната ужасов Музея мадам Тюссо. До сих пор можно наблюдать сцены знаменитых преступлений в представлениях уличного театра, на лондонских подмостках, в спектаклях театра кукол. Убийства превратились в предмет купли-продажи, как, например, мои любимые керамические фигурки в виде домов, ставших местом громких убийств.

Собирая материал для книги, я одновременно снимала телесериал на ту же тему, с особенным удовольствием запечатлевая причудливые и разнообразные артефакты, порожденные интересом общества потребления к убийству и откликом на него. Со странным трепетом вертела я в руках весы, на которых отмерял дозу опиума пристрастившийся к нему Томас Де Квинси. Вторично лишала жизни Марию Мартен, дочь кротолова из Саффолка, погребенную в 1828 году в амбаре под слоем зерна, когда в Музее Виктории и Альберта приводила в движение марионеток XIX века, изображавших Марию и ее убийцу Уильяма Кордера. С особым мрачным волнением прикасалась я к подлинному скальпу Кордера и его сморщенному уху. Экспонат был выставлен на всеобщее обозрение с самого дня казни и по сей день хранится в музее Бери-Сент-Эдмундса. Незабываемым впечатлением стал для меня тот момент, когда, оказавшись в Комнате ужасов в нерабочее время, я вблизи увидела восковую фигуру доктора Криппена, извлеченную из своей ниши, и смогла заглянуть ей в глаза. Такие переживания будоражат, потрясают и дарят ни с чем не сравнимое истинное волнение.

Выход на авансцену массовой культуры образа убийцы как в зеркале отразился в возросшей популярности личности детектива. Встречали его, а впоследствии и ее с подозрительностью, вызванной бытующим смутным представлением о том, что негоже британцу шпионить за людьми. Постепенно общество научилось полагаться на мастерство профессиональных следователей и ценить их работу, но симпатии авторов романов остаются на стороне сыщиков-любителей. Мне особенно симпатичен тип девушки, выросшей в убеждении, что именно ей суждено стать живым воплощением Гарриет Вейн из романов, где действует лорд Питер Уимзи. Использование образа женщины-ищейки позволяло авторам романов разрушать всевозможные табу и выводить своих героев за рамки привычных классовых и бытовых ограничений. Женщины-детективы выслеживали подозреваемых, скрываясь под масками, шпионили и, употребив природный ум, исправляли ошибки следствия. В Викторианскую эпоху женщины-преступницы, реальные и выдуманные авторами романов, служили примером страстей и чаяний, не находящих выражения в обществе.

В настоящее время совершенно очевидно, что «искусство» убивать, каким предстает оно в театре, песнях, рассказах, романах и газетных статьях, отражает подспудные страхи общества перед темными его задворками. Рэтклиффские убийства были сопряжены со страхом перед разрастанием городов, угрозой проникновения чуждого уклада и злодеяниями хищника-отщепенца на плохо освещенных окраинных улицах. Но по мере того как шел и мужал век девятнадцатый, убийство получило распространение уже и в среде городской буржуазии. Изобретение разных видов ядов и возникновение таких сфер деятельности, как, например, страхование жизни, предоставляли широкие возможности (и новые мотивы) для совершения преступлений. Шерлока Холмса мы привычно рисуем себе в свете газовых фонарей и ассоциируем с двухколесными экипажами и притонами курильщиков опиума, в то время как множество раз дела, которыми он занимался, вписывали его фигуру в антураж Лезерхеда, Эшера или Оксшота, усадеб, именовавшихся «Глициниевая сторожка», «Чилтернская мыза» или «Мирты», и, чтобы раскрыть преступление, ему нередко требовалось покинуть Бейкер-стрит и Лондон и отправиться в провинцию на поезде.

В начале XIX века убийцы из среды зажиточного сословия могли рассчитывать на то, что почтение, испытываемое властями к самому их статусу, убережет их и от закона. Но Викторианская эпоха все чаще видит убийц — мужчин и женщин из средних слоев общества — пойманными и изобличенными. И чем дальше, тем больше именно они — так заботящиеся о том, чтобы сохранить видимость респектабельности, — становятся героями произведений Агаты Кристи, Дороти Ли Сэйерс, Марджери Аллингем, Найо Марш и других великих создателей детективов начала XX столетия.

Их мир — это патриархальный и упорядоченный уклад загородных усадеб и коттеджей, населенных читателями The Daily Mail. В почву этого узкого мирка творцы золотого века детектива бросали семена страсти и насилия. На сцену этого легкого чтива, расходившегося тиражами в десятки тысяч экземпляров, выходил герой-сыщик; он убирал с глаз долой труп, раскрывал тайну преступления, наказывал зло и старательно подчищал и сводил на нет все нестыковки. В годы, последовавшие за Первой мировой, читателям требовались сюжеты скорее усыпляющие, умиротворяющие, нежели будоражащие, — испытывать ужас люди не желали и в дополнительных стимулах для этого не нуждались.

Но в 1939 году проницательные старые дамы, разрешающие все загадки в домах викариев, стали казаться публике какими-то уж чересчур уютно-пресными. Грэм Грин с его прозрениями и пристальным вглядыванием в психику убийцы и отчаянно смелый Джеймс Бонд превратили героинь детективов прежних лет в нечто старомодное, наподобие старых калош. Детективы старого образца еще ковыляют по страницам романов, но после Второй мировой войны их совершенно затмили куда менее приятные, более жесткие и энергичные их коллеги.

В наши дни, хотя каждая третья проданная книга все еще детектив, публика смотрит на такого рода литературу как на что-то вторичное, низкопробное и презирает ее за упрощенность содержания, где добро всегда торжествует над злом. И все же незамысловатый жанр детектива несет и положительную нагрузку, приучая простой рабочий люд находить удовольствие в чтении. При всем отсутствии особых художественных достоинств популярность детективов, книг об убийствах наглядно демонстрирует: то, что публика полагает необходимым читать, и то, что она читает в действительности, — это разные вещи.

В самую идею запретного удовольствия проникла Дороти Ли Сэйерс, чистосердечно признавшись еще перед войной: «Похоже, смерть для англосаксов — источник самого большого удовольствия, забавляющий их сильнее всех прочих тем». После трудного рабочего дня, сунув ноги в шлепанцы, можно немного расслабиться… и вот уже двести лет тема убийства дарит читателям комфорт и возможность релаксации. Попробуем понять, почему это так.

Часть первая

Как наслаждаться убийством

1

Ценитель убийства

На тысячу лет был я погребен в каменных саркофагах, вместе с мумиями и сфинксами, в узких коридорах, в сердце вековечных пирамид. Крокодилы дарили мне смертельные поцелуи; я лежал в мерзкой слизи, среди тростника и нильской тины[3].

Томас Де Квинси. Исповедь англичанина, любителя опиума (1821)

Во время своей поездки в Лондон в 1804 году студент Вустерского колледжа Оксфордского университета мучился «ревматической» головной болью, вызванной, как он полагал, тем, что он лег спать, не высушив волосы. Страдая подобным образом уже дней двадцать кряду, он случайно встретил на улице знакомого по колледжу, который и посоветовал ему полечиться опиумом.

До конца жизни с особой четкостью и ясностью помнились Томасу Де Квинси восхитительные перемены, последовавшие за случайной встречей, произошедшей в серый и промозглый день в конце той недели. Хотя тогда он этого и не понял, но его недуг, случайная встреча с приятелем и обычный, ничего не значащий, между делом, разговор стали поворотным пунктом, изменившим весь ход его существования.

День был воскресный, слякотный и безотрадный. Направляясь домой по Оксфорд-стрит мимо «величавого пантеона» (как мило охарактеризовал мистер Вордсворт сие внушительное здание), я заметил вблизи аптекарскую лавку. Аптекарь — этот невольный податель небесных благ и даритель наслаждений! — словно вторя пасмурной погоде, вид имел досадливо-скучливый, что и неудивительно для человека его профессии в воскресенье, и, когда я спросил у него опийной настойки, он с совершенным безразличием и хладнокровием дал мне ее вместе со сдачей, вдобавок достав из деревянного ящичка и протянув мне нечто, весьма похожее на медную монетку достоинством в полпенни.

Как и множество его современников, Де Квинси восторгался поэзией Уильяма Вордсворта, отсюда и отсылка к «пантеону» — известному дому ассамблей на Оксфорд-стрит. Кто мог догадаться о собственных литературных устремлениях Де Квинси в тот день первого соприкосновения писателя с опиумом!

Проходили месяцы, и студент все чаще отрывался от университетских штудий ради того, чтобы съездить в столицу и побаловаться наркотиком. Прогулки по лондонским улицам и посещения оперы делались еще увлекательнее после принятия дозы, с легкостью приобретаемой в любой аптеке. Нередко он ловил себя на том, что кружит по городу, не смущаясь расстояниями, ибо «приверженный опиуму в счастливом наитии своем времени не замечает и к бегу его равнодушен». Неизбежны были случаи, когда он терялся, не понимая, где находится, но это скорее забавляло, чем огорчало его. В эти веселые первые дни нового его увлечения он еще держал себя в руках и отдавал себе отчет в своих действиях. «Я положил за правило заранее определять, как часто за тот или иной период могу дать себе волю и пуститься в загул, прибегнув к опиуму. Случалось это не чаще чем раз в три недели, ибо в то время, в отличие от последующего, я еще не позволял себе встречать каждый день «рюмкой лауданума — темного, теплого и не подслащенного сахаром».

Лауданумом назывался опиум, растворенный в алкоголе, и употребление его в подогретом вине, равно как и свободная его продажа в аптеках в форме пилюль, подобно тем, что приобретал Де Квинси у аптекаря, в георгианском Лондоне было делом самым обычным, не считалось ни предосудительным, ни постыдным.

В свободном доступе находились такие снадобья, как «Успокоительный сироп матушки Бейли», «Сердечное средство Годфри» или «Черные капли Кендала». Эти и сходные с ними средства, признанные полезными и укрепляющими здоровье, основным ингредиентом своим имели семена мака. Миссис Битон, автор известной книги по домоводству, рекомендовала всем хозяйкам держать в буфете порядочный запас опиума. Перечень приверженных опиуму, который приводит Де Квинси, включает людей в высшей степени респектабельных и творческих: Флоренс Найтингейл, Джейн Моррис, Элизабет Барретт-Браунинг. Среди знакомых, разделявших его пристрастие, Де Квинси называет «красноречивого и великодушного покойного ныне настоятеля…», «лорда…», «философа мистера…», «покойного заместителя министра…» и «множество других, менее известных лиц, перечислять которые было бы слишком утомительно».

Склянка «черных капель Кендала», популярной тинктуры, беспрепятственно продававшейся аптекарями в позднегеоргианскую эпоху

Употребление опиума вовсе не было привилегией высших классов. Де Квинси утверждал, что в родном его Манчестере рабочий люд так быстро пристрастился к опиуму, что субботним вечером аптекари рядами выкладывали на прилавок пилюли в один, два и три грана, готовясь к неизбежному вечернему наплыву посетителей.

Судя по его лондонским эскападам, к чересчур усердным и всецело поглощенным наукой студентам причислить Де Квинси никак нельзя. Перед тем как отправиться в Оксфорд, он пережил период скитаний. Отторгнув от себя родных и друзей, он покинул родной дом и пешком исходил Уэльс. Истратив все деньги, влез в долги в надежде на будущее наследство. Окончились его скитания на Грик-стрит в Сохо в обществе приютившей его проститутки, названной им Анной с Оксфорд-стрит.

Но Де Квинси обладал поистине огромным писательским дарованием. Отправив Уильяму Вордсворту письмо, в котором называл себя большим его поклонником, он завязал дружескую переписку с автором «Лирических баллад» (сборника произведений Вордсворта и Сэмюэла Тейлора Кольриджа с вкраплением стихов сестры Вордсворта Дороти), ставших центральным произведением нового в английской литературе романтического направления.

Завершая свое обучение в университете, Де Квинси блестяще сдал первый экзамен и, разволновавшись, провалил второй. Вскоре после этого он уехал на север, в Озерный край, где поселился близ Грасмира в доме, ныне именуемом Дав-коттедж (Голубиный коттедж), который ранее снимал его кумир Вордсворт.

Когда у Де Квинси водились деньги, он охотно одалживал их своим новым друзьям из Грасмира, но потом, после смерти дочери Вордсворта Кэтрин, с которой Де Квинси сблизился, впал в глубокую депрессию и «нередко просиживал всю ночь возле ее могилы». Потребление им опия, ранее выражавшееся лишь в отдельных, от случая к случаю, «погружениях в бездну божественного наслаждения», превратилось теперь в ежедневную потребность. Среди экспонатов, и ныне хранящихся в Дав-коттедже, есть и изящные китайские весы XIX века, вырезанные из кости и предназначенные для взвешивания опиумного порошка. Обычно бывает трудно точно определить прошлую принадлежность подобных предметов утилитарного назначения, но в данном случае деревянный ящичек, в котором лежали весы, украшенный инициалами «TQ», сомнений у нас не оставляет. Судя по всему, использовались весы довольно часто. Находясь в двухстах пятидесяти милях от Лондона, Де Квинси ощущал себя «затерянным в горах. Ну а чем заняться затерянному в горах? Естественно, принимать опиум».

При этом он читал Канта, изучал немецких метафизиков и жил на то, что джентльменами зовется «личным состоянием». Деньги тратил не только на наркотики, но и на дорогие книги. Один из его гостей описал хаос, заполненный «морем немецкой литературы, лавиной покрывавшей пол, столы и стулья. Всюду волнами громоздились книги!».

Но унаследованное Де Квинси состояние не могло удовлетворить всех его нужд. Финансовая необходимость заставила его оставить привычку к собирательству и начать писать статьи и эссе для периодической печати. Работа эта оказалась нелегкой. «Он вечно жаловался мне, — писал его редактор, — что сочиняет очень медленно, что работа над языком требует от него особого внимания». Но Де Квинси приходилось проявлять упорство, ибо со временем, после появления у него многочисленных детей, финансовые его обязательства лишь возросли. Он женился на дочери фермера, родившей ему первенца вне брака, после чего у пары родилось еще восемь детей.

В 1821 году, неотступно преследуемый кредиторами, он создал наконец прославившее его произведение — «Исповедь англичанина, любителя опиума», где описал поначалу так радовавшие его причудливые фантазии и грезы, в которые погружал его опиум. Едва ли не мгновенно оно принесло Де Квинси известность. Сказочность этих видений в сочетании с рабской покорностью мерзкой привычке и ужасала и привлекала читателей.

В XX веке слава Де Квинси померкла, его цветистый, полный чувственной словесной игры слог стал казаться выспренным и избыточным, но развившаяся в 1960-х годах контркультура вновь вознесла его на пьедестал как визионера и пример творческого раскрытия художника с помощью наркотика. Желавшие узаконить применение наркотиков ссылались на то, что лучшее из созданного Де Квинси вдохновлено опиумом, что творческая продуктивность писателя возрастала или падала в соответствии с тем, возрастало или падало потребление им опиума.

С другой стороны, сам Де Квинси написал «Исповедь» и для того, чтобы остеречь читателей, предупредив их об опасностях пагубной привычки, рассказать о том, с какими страданиями сопряжены попытки освободиться от зависимости. В решении этой задачи он не был вполне успешен. Соблазнительный пример, им описанный, увлек многих, в числе которых оказался и незадачливый брат сестер Бронте Бренуэлл, пристрастившийся вслед за Де Квинси к опиуму, не принесшему ему, впрочем, творческих успехов. В 1824 году The Family Oracle of Health с крайним неодобрением отзывался о том, что «потребление опиума в последнее время значительно возросло благодаря публикации и распространению безумного и абсурдно романтизированного произведения, именуемого «Исповедь англичанина, любителя опиума». Мы видим, что по последним данным эта зловредная книга всемерно порицается как источник бед, мучений и даже причина самоубийств тех, кто был соблазнен к принятию опиума лживыми баснями о небесных грезах и тому подобной чепухой».

Известность не положила конец бедам Де Квинси. Его успехи на поприще литературы подтолкнули завистников обнародовать тот факт, что один из его детей рожден вне брака. Семейство Де Квинси выселили из дома за неуплату, и жена его угрожала самоубийством. Де Квинси не удавалось удовлетворить требования редакции The London Magazine, для которой он писал статьи. Отчаянно нуждаясь в деньгах, Де Квинси принудил себя к написанию эссе для Blackwood’s Magazine. Среди последних и появилось шутливое, полное холодноватого юмора и творческого блеска «Убийство как одно из изящных искусств».

Эссе Де Квинси, этот «сложный и исполненный мрачной иронии экзерсис», как охарактеризовал его биограф писателя Гревел Линдоп, было опубликовано в феврале 1827 года. Написано оно от лица члена вымышленного лондонского клуба «Общество знатоков убийства», куда входят люди, которые «и не скрывают своего пристрастия к душегубству, провозглашают себя ценителями и поклонниками различных способов кровопролития — короче говоря, выступают любителями убийства»[4]. На своих заседаниях члены клуба обсуждают и оценивают убийства, совершенные разными людьми: «Каждый новый эксцесс подобного рода, заносимый в полицейские анналы Европы, они воспринимают и подвергают всестороннему обсуждению, как если бы перед ними была картина, статуя или иное произведение искусства».

Членов этого общества, подобно самому Де Квинси, в наши дни причислили бы к до ужаса хладнокровным хипстерам. Они отлично знали, что современность требует нового уровня осведомленности во всем, в том числе и в преступлениях. «В наш век, — провозглашал один из предполагаемых протагонистов автора, — когда профессионалы явили нам образцы подлинного совершенства, представляется очевидным, что публика имеет полное право ожидать соответственного улучшения и в стиле их критики».

Начинает свое эссе Де Квинси с описания случая, который ценители из клуба единодушно посчитали разочарованием и досадной оплошностью, так как он не повлек за собой ни единой жертвы.

В мастерской фортепьянного мастера, расположенной опять-таки на Оксфорд-стрит, вспыхнул пожар. Произошло это поблизости от дома мистера Кольриджа, в гостях у которого находился тогда автор. (Ирония состояла в том, что с Уильямом Кольриджем, также опийным наркоманом, приятельствовал сам Де Квинси.) Гости поэта, оставив свои чашки с чаем, поспешили к месту пожара. Де Квинси (или же, по крайней мере, лицо, ведущее повествование) к тому времени уже вынужден был покинуть сборище, так как торопился на другую встречу. Несколько дней спустя он поинтересовался у мистера Кольриджа, развлекло ли его зрелище пожара. «А! — проговорил тот. — Хуже некуда: мы все дружно плевались».

Пожарные кареты прибыли без промедления, никто не погиб, убыток понесло лишь страховое ведомство. Де Квинси особо подчеркивает, что мистер Кольридж вовсе не был злодеем или человеком порочным, просто он, как и другие его современники, считал себя вправе вволю «насладиться пожаром или освистать его, как он поступил бы, оказавшись зрителем любого другого представления, которое возбудило бы у публики ожидания, впоследствии обманутые».

Здесь Де Квинси приоткрывает главную идею своего эссе (а также и этой книги): убийство — это «представление, возбуждающее у публики ожидания». Та мысль, что в преступлении, в особенности в убийстве, можно видеть развлечение, родилась лишь в первые десятилетия XIX века, но ей суждена была долгая жизнь и коммерческий успех на годы и годы вперед.

«Искусству убивать» предстояло родить погоню за сенсациями в журналистике, туристические паломничества к местам убийств, торговлю сувенирами и расцвет детективного жанра в литературе. Все это развивалось параллельно успехам цивилизации с ее газовыми уличными фонарями, индустриализацией, урбанизацией — всем тем, что давало возможность ощутить себя в большей безопасности от окружающих угроз. Впрочем, укрывшись за запертыми дверями, уютно устроившись у каминов и задернув оконные шторы, обыватели позднегеоргианской эпохи стали чуть ли не тосковать по насилию и смерти, еще недавно бывшим неотъемлемой чертой повседневной жизни, но, по счастью, уже успевшим перейти в сферу развлечений.

Отныне убийство увлекало, одновременно пугая и ужасая, миллионы обывателей, которым, подобно Кольриджу, следовало бы найти себе занятие получше. Как писал сатирический журнал Punch, роману-триллеру надлежало «давать работу уму, мучая его загадками, вызывать мурашки, поднимать дыбом волосы читателя, сотрясать его нервную систему и порождать у него стойкое неприятие скучной прозы обыденного существования».

Мысль, что убийство и удовольствие переплетены чудовищно и неодолимо, укоренилась в современном сознании, заняв в нем важное место. Впервые внушил нам ее отупевший от наркотиков, согбенный под грузом долгов и ненадежный в своих моральных убеждениях изгой и отщепенец. Хотя, разумеется, иной раз он становится, выражаясь его словами, «человеком со стороны», чуждым своему окружению одиночкой, обладающим особой проницательностью и независимостью по отношению к общепринятым взглядам. Томас Де Квинси выявил и указал нам совершенно новый тип поведения. Он упер в него палец, пригвоздил к странице и, сатирически обрисовав, полностью и недвусмысленно осудил. Вопреки видимости, он выступил в своем эссе решительным противником «питающихся преступлениями» и воспринимающих их как род искусства.

Определил он и точку, положившую начало переменам, — леденящие кровь события 1811 года, убийства на Рэтклиффской дороге.

2

Большая дорога

Убийство! Убийство! Спешите сюда! Глядите, какое смертоубийство тут произошло!

Сосед обнаруживает трупы членов семьи Марр (8 декабря 1811 года)

Вплоть до самого конца XVIII столетия отношение к убийству было иным. Разумеется, преступление это существовало. Но, по свидетельству историка Джудит Фландерс, в 1810 году из почти десяти миллионов британцев за убийство были осуждены лишь пятнадцать человек. Неудивительно поэтому, что ни полиции, ни сыска в нашем понимании тогда в стране не существовало. В восточной части Лондона, в Уоппинге, располагалась протополицейская часть, которая и занималась расследованием самых первых «знаменитых», то есть громких и чудовищных убийств. Де Квинси превозносит в своем эссе убийства на Рэтклиффской дороге, видя в них блеск и совершенство исполнения, максимально возможное в такого рода делах.

Сегодня Рэтклиффская дорога ревет гудками бесчисленных машин, вереницами устремляющихся в город со стороны доков. В один из январских дней в предвечерний час, закончив работу в Тауэре, я отправилась в Уоппинг, желая отыскать дом, где в 1811 году были злодейски убиты Тимоти и Селия Марр, их младенец сын и мальчишка-подручный.

В том году принц Уэльский, будущий Георг IV, был назначен принцем-регентом, когда стало ясно, что его отец Георг III окончательно впал в «безумие» и маразм. В южных штатах Америки восставали рабы, британцы отражали натиск наполеоновской армии в Испании, а непосредственно у них дома, в центральных графствах Британии, работавшие вручную ткачи, так называемые луддиты, яростно сокрушали повсеместно вводившиеся в производство и лишавшие их средств к существованию машины. Иными словами, время было бурным и нестабильным.

Уоппинг представлял собой беспорядочное нагромождение ветхих жилых зданий, где обитали люди, служившие на соседних верфях, — моряки, кораблестроители и ремонтники, поставщики провианта или те, кто готовился ими стать. Нравы здесь царили жестокие. Созданная в 1798 году как одна из первых независимых служб профессиональных полицейских морская, или же речная, полиция Темзы призвана была решить проблему краж и ограблений судов, стоявших в лондонском Пуле. Полицейские бороздили реку на патрульных лодках, вооруженные ружьями и кортиками. Один из уголков Уоппинга получил название «Док висельников», так как именно там испускали дух на виселице пираты.

Бомбардировки Второй мировой войны уничтожили почти все следы былой инфраструктуры этого района, но по обеим сторонам улицы, именуемой Мусорным холмом, все еще высятся мрачные, увенчанные лебедками здания бывших пакгаузов, переделанных в многоквартирные дома. О связи этого района с мореплаванием свидетельствуют таблички с названиями улиц: Табачный док, Ромовый тупик, Коричная улица. По свидетельству анонимного рассказчика из посвященного убийству эссе Де Квинси (признанного источником не слишком надежным), в Уоппинге времен Регентства «заезжим иностранцем мог считаться чуть ли не всякий третий. Матросы-индийцы, китайцы, мавры, негры попадались на каждом шагу». Вдобавок ко всем этим сомнительным, как считалось, пронырам-чужеземцам район «служил надежным прибежищем для самого разношерстного преступного сброда, имевшего веские основания хоть на какое-то время укрыться подальше от зорких глаз правосудия».

Я двигалась в восточном направлении, и цель моей прогулки вкупе со сгущающейся толпой вокруг усиливала ощущение угрозы. Следуя вдоль Рэтклиффской дороги, я миновала Secrets, клуб любителей танцев на столе, по верху кирпичных стен там тянулась колючая проволока, а гигантских размеров горящая огнями афиша рекламировала новый телеспектакль «Мрак будущего». Когда я вытащила карту, чтобы узнать, где находился дом номер 29, в котором жили Марры, она вспыхнула алым светом, отраженным от вывески Автомобильного рынка. Меня чуть не сбила с ног выходившая из круглосуточного «Макдоналдса» при автозаправке женщина с коляской. Карта показала, что я у цели.

Весь этот непростой, полный превратностей путь я проделала, обуреваемая той болезненной тягой к наблюдению и изучению убийств, которую в нас учуял и осудил Де Квинси. Но, идя по выщербленным тротуарам темных пустынных улиц, я чувствовала, что и храбрость, и юмор начинают мне изменять. В наши дни Уоппинг перестал быть местом опасным. Сейчас район этот известен как газетный центр, как место, где в 1980-х годах любили селиться яппи и где расположен один из супермаркетов Waitrose. Но воспоминание о произошедшем здесь злодеянии погружает в уныние, рождая опасливую настороженность.

Первое из рэтклиффских убийств случилось поздним вечером 7 декабря 1811 года. История их, как тогда думали, завершилась, ко всеобщему удовлетворению, смертью предполагаемого убийцы — Джона Уильямса. В том же месяце он был схвачен и покончил с собой, повесившись в тюремной камере через три дня после Рождества. Морская полиция, местные стражники, констебли и власти в целом вздохнули с облегчением, услышав о его кончине. Казалось, теперь, когда пойманного преступника больше нет, на улицах вновь воцарится мир и покой и, значит, правосудие все-таки торжествует.

Была устроена впечатляющая демонстрация мертвого тела Уильямса жителям Уоппинга. В канун Нового года состоялось погребение. Огромная толпа, насчитывавшая, как говорили, 180 тысяч, выстроилась вдоль Рэтклиффской дороги, чтобы увидеть, как проедет повозка с телом. Гравюры тех лет запечатлели картину — труп в двуколке, выставленный на всеобщее обозрение, стража по бокам, вооруженная дубинками, и море голов — людей, толпящихся на тротуарах, приникших к оконным стеклам. Рядом с телом Уильямса были выставлены и орудия преступления — лом, стамеска и инструмент, который корабельные плотники именуют молотом.

Процессия сделала пятнадцатиминутную остановку возле дома номер 29, где погибло семейство Марр. Кто-то из толпы влез на повозку и обратил голову трупа в сторону дома его жертв, чтобы он мог лицезреть дело рук своих. Затем тело отвезли на перекресток, то есть к месту, где и принято хоронить самоубийц. Там на стыке новой Коммершиал-Роуд с Кэннон-стрит тело «вывалили на землю», опустили в яму и «кто-то проткнул колом его грудь в том месте, где находится сердце».

Последнее сделано было для того, чтобы беспокойный дух мертвеца не принялся бродить, покинув могилу. Правдивость изложенного, по-видимому, подтверждается находкой 1886 года при прокладке газовых труб. Копая траншею на том самом перекрестке, рабочие извлекли из земли скелет, лежавший на глубине шести футов лицом вниз и проткнутый колом в области сердца.

И все же, несмотря на все старания властей положить конец этому делу и утихомирить публику, современный взгляд на рэтклиффскую трагедию не может не поразить слабость доводов следствия, обвинившего в преступлении Уильямса. Даже премьер-министр Спенсер Персиваль признавал, что вину его «окружает смутное облако тайны. Не может не удивлять и не казаться странным количество зверств, совершенных одним-единственным человеком».

Так что же молва приписала Уильямсу и в чем состояли недостатки доказательной базы?

* * *

Тимоти Марр и его семья занимали помещение над лавкой в доме номер 29 по Рэтклифф-Хайвей. Над прикрытым ставнями эркером дома красовалась вывеска: «Торговля Марра. Шелка, галантерейный товар, кружева, плащи, шубы, меха». Марр был моряком, лишь недавно, в возрасте двадцати с лишним лет, занявшимся торговлей мануфактурой. Его двадцатидвухлетняя жена Селия лишь за три месяца до того родила мальчика и не совсем оправилась после родов. Подручному хозяина было всего тринадцать лет. Имелась у них и служанка — некая Маргарет. Когда время уже близилось к полуночи (субботы были днями получек, и посетителей лавке хватало), Тимоти Марр послал Маргарет купить устриц для семейного ужина.

Устрицы в Лондоне времен Регентства еще не успели стать деликатесом и продавались повсеместно как дешевая и вкусная еда. Но в такой поздний час Маргарет не без труда отыскала нужную лавку, которая была открыта. Вдобавок ей надлежало еще и заплатить булочнику. Вернувшись, она нашла дом запертым — все словно уснули, и ей предстояло провести ночь на улице.

В своем эссе Де Квинси живописует готически ужасную картину: как служанка Маргарет (называемая им Мэри), стоя в полночь перед запертой дверью, напрягает слух и вдруг слышит… нечто.

Да, вот, наконец, ответ на ее заклинание! Со ступеней лестницы — но не кухонной, а той, что вела наверх, к спальням, послышался скрип. А потом — отчетливые шаги: один, другой, третий, четвертый, пятый: кто-то спускался по лестнице вниз. И эти жуткие шаги все приближались: кто-то шел по узкому коридорчику к двери. Затем шаги — о боже, чьи, чьи шаги? — остановились. Мэри слышала лишь дыхание чудовища, прервавшего дыхание всех живых существ в доме. Его и девушку разделяла одна только дверь.

Подобная сцена могла бы украсить любой триллер, созданный между 1811 и 2011 годами. Смутное ощущение непонятно откуда явившейся опасности, убийца, сумевший таинственным образом проникнуть в надежное жилище с его повседневным, будничным укладом, и беззащитная девушка, в немом ужасе вслушивающаяся в приближающиеся шаги, способны взволновать и напугать современного читателя не меньше, чем внушали страх и щекотали нервы читателям Де Квинси.

Маргарет колотила в дверь, и эти звуки потревожили жившего по соседству с Маррами ростовщика. Он перелез через ограду, отделявшую сад позади дома Марров от его сада, и увидел, что задняя дверь Марров открыта, убийца (или же убийцы) скрылись, оставив след. Узенький проход «был обильно залит кровью — и к порогу никак нельзя было пробраться, не запачкавшись в ней». Отец, мать, подручный и младенец — все оказались зверски убиты. Орудием убийства, по-видимому, послужил заляпанный кровью плотницкий молот, обнаруженный в кухне.

Но начиная с этого момента все пошло кувырком — следствие повели неправильно. Была вызвана полиция Темзы, но за официальными дознавателями в дом толпою повалили любопытствующие — зеваки, жаждавшие увидеть убитых, лежавших в своих кроватях. На месте преступления появились посторонние следы. Ну а сохранившиеся улики следователи не смогли квалифицированно изучить: двенадцать дней им потребовалось, чтобы разглядеть на кувалде инициалы J. P. Полиции Темзы остро требовались свидетели, а таковых так и не нашлось. Но когда за информацию, проливающую свет на события той ночи, предложили вознаграждение, она тут же, и весьма кстати, появилась. Исходила она от женщины, чей супруг сидел в долговой тюрьме, почему ей позарез и нужны были деньги. Женщина эта содержала неподалеку постоялый двор «Грушевое дерево» и свидетельствовала, что у нее останавливался некто Джон Питерсен, то есть человек, чьи инициалы совпадали с инициалами на кувалде. В момент убийства Питерсен находился в море, но инструменты его оставались в доме. Другой жилец, Джон Уильямс, имевший к ним доступ, на следующий после убийства день чисто побрился и, как люди видели, что-то делал во дворе у насоса — возможно, замывал забрызганные кровью чулки.

Но информация эта поступила слишком поздно, чтобы вспугнуть Джона Уильямса (если преступником и вправду был он) и предупредить следующее злодеяние. Через двенадцать дней после первого убийства, уже в другом месте, в таверне, находившейся на теперешней Гарнет-стрит, произошло еще одно кровопролитие. Тихая и респектабельная таверна закрылась в одиннадцать часов вечера. Ее хозяин Джон Уильямсон, жена хозяина Элизабет и их служанка Бриджет отошли ко сну, когда улицу всполошило появление полуголого человека, спускавшегося с верхнего этажа по скрученным простыням. Это был Джон Тернер, постоялец Уильямсонов. Лежа в постели, он услыхал вопли служанки и как кто-то барабанил в дверь. Затем раздались стоны хозяина и леденящие кровь слова: «Я мертвец!» Снизу доносились зловещие звуки чьих-то шагов. Крадучись по лестнице, Тернер увидел высокую фигуру, склонившуюся над распростертым телом миссис Уильямсон. Ужасная картина заставила его кинуться обратно и спасаться через окно. Удивительно, но малолетняя, всего четырнадцати лет от роду, внучка Уильямсонов проспала всю ночь и осталась целой и невредимой.

Второе смертоубийство, произошедшее так близко от места, где случилось первое, вызвало волну ужаса и паники. Страх, охвативший теперь лондонцев, приобрел иной оттенок: к нему примешивалось подозрение, что никакие замки, запоры и оконные ставни не способны оградить от рыщущего по городу убийцы, без труда проникающего в жилища мирных, законопослушных граждан и без всякого повода и жалости творящего над ними расправу. В сельских сообществах, откуда вышли многие из них, каждый знал своих соседей. Здесь же, в портовом районе, на темных, многолюдных, кишащих непонятным, неведомо откуда взявшимся народом улицах, за каждым углом таились новые опасности и угрозы.

* * *

Учитывая обстоятельства этого преступления, не стоит удивляться желанию властей поскорее разделаться с ним — объявить раскрытым и забыть. По мнению современного мастера детективов Филлис Дороти Джеймс, расследовали и закрыли это дело, до неприличия поспешно, с единственным намерением — успокоить публику. Джона Уильямса взяли под стражу, поскольку он имел доступ к орудиям убийства, а на следующий после убийства день вел себя подозрительно. Ходили также слухи, что с первой жертвой, Тимоти Марром, он служил некогда на одном корабле и они часто ссорились. Однако основания для обвинений против него были весьма шаткими. К счастью для судейских, после недели заключения Уильямс повесился, тем самым как бы признавшись в содеянном.

Тело Уильямса везут по улицам Уоппинга. Слева от него выставлено предполагаемое орудие убийства — молот

Полиция поспешила объявить, что убийца пойман. Но не всех удовлетворил такой финал. Ходили слухи, что порешил себя Уильямс не сам: перед своей гибелью он пребывал в хорошем расположении духа, а смерть его казалась слишком уж на руку властям, желавшим успокоить население и восстановить порядок. Демонстрация трупа Уильямса и стала открытым заявлением о том, что панику следует прекратить, ибо преступник определенно мертв и обезврежен.

При этом вопросы относительно виновности Уильямса и способов ведения дела у публики все не заканчивались, что продолжало тревожить и власти. Рэтклиффские убийства выявили существенные недостатки в организации системы безопасности. Добиться мгновенных изменений в этой области тогда не представлялось возможным, но эти преступления поспособствовали началу хоть и медленного, но все же преобразования системы обеспечения общественной безопасности, что заложило фундамент построения новой, хорошо скоординированной структуры полицейского надзора.

В то же время лондонцы, как и британцы в целом, с жадностью поглощали подробности этой криминальной истории. О ней столько писали, что она вправе претендовать на звание первой из современных медиасенсаций. Жажда информации об этом случае породила новый жанр журналистики — газетные репортажи об убийствах с их небрежностью в освещении фактов, живописным выпячиванием чудовищных и скандальных подробностей и откровенным игнорированием всего, способного помешать поспешным выводам.

Стараниями Де Квинси заурядный (и, весьма вероятно, несправедливо обвиненный) моряк превратился в харизматичную и в некоторой степени эксцентричную фигуру. Пародируя общепринятые представления о преступнике, он описывал Уильямса как человека трупного облика, со зловещими нотками в голосе и вкрадчивой змеиной повадкой. Бескровное лицо его сохраняло мертвенную бледность, волосы «имели необыкновенный ярко-желтый цвет, напоминающий кожуру не то лимона, не то апельсина», и «в жилах у него текла не алая кровь, способная залить щеки краской стыда, гнева или жалости», а «зеленоватая жидкость вроде сока растений, несовместная с током, что исторгает человеческое сердце».

Нарядил он своего героя «в широкую синюю накидку из ткани отменного качества на дорогой шелковой подкладке» и наделил манерами преувеличенно вежливыми, так что, если бы ему случилось по пути к месту преступления, «пробираясь субботними вечерами сквозь толпу, обычную для бедных окраин, невзначай толкнуть встречного, он непременно рассыпался бы в самых галантных извинениях». Словом, с истинным Джоном Уильямсом, грубым и неотесанным порождением лондонских доков, герой Де Квинси не имел ничего общего. Уж скорее он смахивал на Ганнибала Лектора.

Из немногих известных деталей этого убийства, страха и домыслов был слеплен и начал свою жизнь полностью вымышленный романный образ убийцы.

3

Стражи правопорядка

Один писал роман, другой изучал политику, третий погрузился в богословие, четвертый обсуждал проходивших мимо девиц, пятый грыз перо, корпя над незаконченной рифмой, шестой нес всякую чушь о жизни доктора Джонсона.

The Examiner (1811) раскрывает истинные увлечения лондонских судейских, призванных заниматься ловлей преступников

Куда же смотрела полиция?

В то время как служанка Марров Маргарет колотила в дверь дома номер 29, мимо проходил местный ночной стражник. Звали его Джордж Олни, и, совершая каждые полчаса свой обход, он не мог миновать дома Марров. Присоединившись к Маргарет, он также принялся стучать в дверь. Поднятый ими шум разбудил проникшего в результате в дом Марров соседа.

Первым полицейским, вызванным к месту происшествия после обнаружения трупов, был Чарльз Хортон, служивший в полиции Темзы, небольшой независимой организации, в обязанности которой входила поимка преступников в доках и на реке. В музее полиции Темзы, разместившемся в полицейском участке Уоппинга, сохранилось его персональное досье. В нем зафиксированы и дата поступления на службу Хортона, и его местожительство у некой миссис Робинсон, булочницы. В досье помечена и выдача ему верхнего платья, не форменного в строгом смысле слова, но пригодного для несения службы на реке. Снабжен он был также кортиком для самозащиты и парой наручников (по всей видимости, задерживать изрядное число женщин полиция Темзы не планировала: все относящиеся к XIX веку и хранящиеся в музее наручники, которые я примеряла, оказывались слишком большими для моих рук, легко из них выскальзывавших).

Хортон ограничился изъятием окровавленного орудия убийства и доставкой его в полицию (при этом внимательно он его не осмотрел, иначе заметил бы инициалы). За информацию о преступлении полиция Темзы обещала награду. Мера эта оказалась не вполне успешной: она привела к задержанию Джона Уильямса, хотя не исключено, что нуждавшаяся в деньгах хозяйка таверны свидетельствовала против него только ради вознаграждения.

Впрочем, при тогдашнем состоянии полицейской службы на лучшее рассчитывать и не приходилось. Население районов менее крупных, современных и сложных, чем Уоппинг времен Регентства, порядок обеспечивало собственными силами. Когда кого-то из жителей обвиняли в преступлении, соседи являлись в суд, чтобы опровергнуть или поддержать обвинение, в зависимости от того, как вел себя человек в прошлом. Иными словами, в расчет принимались не доказательства, а репутация — хорошая либо дурная.

Каждый приход назначал себе безоружного констебля (этимологически comes stabuli, то есть «владеющий конем») с полномочиями сроком на один год. Он обязан был следить за порядком на улице. Служба эта существовала издревле — само слово впервые упоминается в документе от 1252 года, — и должность констебля считалась в приходе одной из четырех главнейших. Тремя другими были попечитель по призрению бедных, смотритель дорог и церковный староста. Символом власти констебля служила дубинка, нередко имевшая значение чисто декоративное, наподобие полицейского жетона.

Обычно констебль работал в тесном сотрудничестве с группой лиц, охраняющих порядок на улицах в темное время суток. Горожане скидывались и нанимали этих ночных стражников, через определенные промежутки времени патрулировавших улицы. Крики этих сторожей, возвещавших часы и сводки погоды, врывались в сны мирно спавших георгианских домовладельцев. Стражники с их подслеповатыми фонарями зачастую бывали весьма преклонных лет и нет-нет да и соблазнялись деньгами, получаемыми от преступников за то, чтобы закрывать глаза на их тайные делишки. В Ковент-Гардене, в центре Лондона, пожилых стражников нанимали намеренно, так как молодые «связывались с проститутками, и те отвлекали их от обязанностей в то время, как преступления продолжали совершаться». (Следует отметить и традиционно ироническое отношение к сторожам; работу их почитали никчемной, что нашло отражение даже у Шекспира — например, в комических интерлюдиях его «Макбета».)

Система эта стала рушиться с началом урбанизации Британии. Принцип охраны порядка силами соседей, констеблей и ночной стражи не позволял противостоять серьезным преступлениям — крупным грабежам или убийствам. В начале XVIII века отдельные жертвы преступлений начали обращаться к «ловцам воров», предлагавшим за определенную мзду свои услуги по выслеживанию и поимке преступника.

Но проблема состояла в том, что многие из этих ловцов находились в дружбе с преступниками и, случалось, брали с них деньги за то, чтобы не выдавать их. Самым знаменитым из таких «ловцов воров» стал Джонатан Уайльд, начавший свою лондонскую карьеру как вымогатель и укрыватель краденого. В 1713 году он завел дружбу с официально числившимся лондонским констеблем Чарльзом Хитченом. Во время своих ночных «прогулок» по городу друзья не столько оберегали покой горожан, сколько грабили, получая с них деньги.

Уайльд тем не менее сохранял видимость добропорядочности, в 1714 году превратив свой дом в Литл-Олд-Бейли в «контору по розыску утерянного имущества». Он был достаточно осторожен и не держал краденого на своей территории, но все знали, что помочь вернуть похищенное человек этот может. Таким образом, «мистер Джонатан Уайльд» стал видной общественной фигурой, выйдя на первый план как «главный ловец воров во всей Британии».

Впрочем, такое хитрое двурушничество продолжаться долго не могло. Успех Уайльда вызвал ревность у его бывшего партнера, а теперь соперника Хитчена. Используя вошедший тогда в моду способ обличения противника, Хитчен выпустил памфлет, в котором обвинил Уайльда в своеволии и грубости по отношению к одним преступникам и потакании другим, а в целом — в коррупции, и в 1718 году вышло специальное постановление, направленное непосредственно против Уайльда, в котором недвусмысленно объявлялось преступным выторговывание у преступников украденных ими вещей.

Тем не менее Уайльд еще ряд лет продолжал свою деятельность. По-видимому, услуги его ценились обществом. Позднее, впрочем, он все-таки впал в немилость за то, как обошелся с Синемордым Джозефом Блэком. Малоприятный сей персонаж был малолетним преступником, которого воспитавший его Джонатан Уайльд использовал для своей выгоды, заставляя совершать преступления, как это делал Феджин в диккенсовском «Оливере Твисте».

Когда Синемордого схватили, Уайльд умыл руки, отказавшись ему помогать. Возмущенный Блэк перерезал ему за это глотку. Уайльд, однако, выжил, но восстановил против себя общественное мнение. Когда вскоре его обвинили в краже, Уайльд убедился, что утратил способность выпутываться из любой беды. Его повесили в Тайберне, а его труп толпа забросала камнями.

Такое прискорбное положение вещей побудило взяться за дело Генри Филдинга. Успешный драматург и автор «Тома Джонса», Филдинг, занимая должность судьи, обладал и развитым чувством гражданской ответственности. В 1751 году он написал свой известный социологический труд «Исследование о причинах недавнего роста грабежей». Он начал вести учет ограблений, изучая обстоятельства преступлений, личность каждого подозреваемого и его поведение и поощряя публику поставлять ему информацию. Впервые судья пытался предотвращать преступления, а не только реагировать на их последствия.

Кроме того, Филдинг убедил шестерых приходских констеблей, когда вышел срок их службы, не покидать должности, а продолжить работу за жалованье. Эти «боустритские приставы», как окрестила их публика, явились зародышем оплачиваемой профессиональной полиции. Шестеро мужчин в синих мундирах, патрулировавших шесть миль окружности Чаринг-Кросс, вскоре стали для лондонцев привычным зрелищем.

Но с ними соперничали многие другие протополицейские формирования. Джудит Фландерс подсчитала, что в 1790 году действовало не менее тысячи приходских стражников и констеблей, нанятых семьюдесятью различными организациями. Основанная в 1798 году полиция Темзы, или же морская, была, следовательно, лишь одним из бесчисленных полицейских подразделений.

После смерти Генри Филдинга дело его продолжил слепой сводный брат писателя сэр Джон Филдинг, привлекший общественное внимание к проблеме соперничества и несогласованности действий разных подразделений. «Границы приходов глубоко неясны, — писал он. — Иной раз одна сторона улицы относится к одному приходу, другая же — к другому, почему стражники одной стороны не могут рассчитывать на помощь стороны противоположной».

Убийства на Рэтклиффской дороге показали несостоятельность такого способа охраны общественного порядка. Действия вышеуказанной службы были несогласованными и импульсивными. Глава полиции Темзы Джон Хэрриот поспешил расклеить объявления, где обещал двадцать фунтов «за выдачу и предоставление в руки властей» трех мужчин, замеченных возле дома Марров в вечер убийства. Но Министерство внутренних дел осудило эту похвальную инициативу, обвинив Хэрриота в превышении полномочий. Министр поручил расследование судьям Шедуэлла, более полномочным, нежели полиция Темзы, и, в свою очередь, объявил вознаграждение в пятьдесят фунтов из собственных средств за помощь в раскрытии преступления. Коронер Джон Анвин незамедлительно начал расследование и опрос свидетелей в пабе «Веселый моряк».

Вопросы возникли и у парламента. Почему шедуэллский суд пренебрег столь многими зацепками? Какие иные причины, кроме ксенофобии, могли спровоцировать столь многочисленные аресты по подозрению в этих преступлениях именно ирландцев? Почему Уильямс находился в камере один и без присмотра? Ответить на все эти вопросы было нелегко. Как заявил премьер-министр Спенсер Персиваль, «никакая, даже самая мощная и надежная стража не способна предотвратить такого рода преступление. Непонятно, как следовало бы организовать работу полиции, чтобы такие преступления были исключены». (Сам Персиваль до возникновения такой организации не дожил: пять месяцев спустя, в мае 1812 года, он был убит в вестибюле палаты общин стрелком-одиночкой, имевшим зуб на правительство.)

По мнению Ф. Д. Джеймс и Т. А. Критчли, авторов книги о рэтклиффских убийствах (1971), за месяцы, последовавшие за этими преступлениями, более решительный министр внутренних дел мог бы провести в парламенте закон о создании централизованной полиции, но тогдашний министр, человек равнодушный и апатичный, к тому же считал, что такая организация уместна и оправданна лишь за пределами Британии, где люди не доверяют друг другу. Авторитарные правительства за рубежом используют силы полиции для подавления собственного народа. Свободнорожденные англичане, как это принято считать, не потерпят такого ущемления их исконного права на свободу: «В Париже существует превосходная полиция, но плата за это весьма велика. Я предпочту мириться с тем, чтобы раз в три-четыре года на Рэтклиффской дороге полудюжине человек перерезали глотки, лишь бы не заявлялись ко мне в дом полицейские, не рыскали бы повсюду сыщики, не использовались бы у нас все эти ухищрения французской полиции».

Предложениям создать единую полицейскую службу противостояло убеждение в том, что «сильная рука» — палка о двух концах и является как благом, так и проклятием. Государство в то время играло в Британии роль гораздо меньшую, чем сейчас: обязательное школьное образование ввели лишь в 1880 году, утверждения законом пенсий по возрасту пришлось ждать до 1909-го, а создания Национальной службы здравоохранения — до 1948 года.

И все же через восемнадцать лет парламент наконец санкционировал решение проблемы лондонской полиции: была организована единая полицейская служба, координирующая работу по охране порядка во всем Лондоне и оплачиваемая за счет налогов. В 1829 году парламент издал закон об реформировании полицейской службы в Лондоне и округе. Новая полиция была отдана под начало министра внутренних дел сэра Роберта Пиля, уже сумевшего реформировать полицию Ирландии. В 1829 году, на момент создания новой силовой структуры, в нее входило более тысячи человек, прозванных пилерами.

Создание новой полицейской службы нередко представляется поворотным пунктом в истории полиции, но ответственному и дотошному историку затруднительно было бы провести водораздел между «до» и «после». Службу несли многие из бывших вояк, и действовали они во многом по-старому, сохранилась и прежняя терминология («констебли»), и привилегия могущественного лондонского Сити не подпадать под юрисдикцию новой структуры. (Пилю хватило благоразумия понять, что игра в данном случае не стоит свеч, и Сити по сей день обладает собственными полицейскими силами.) По сути, статистика говорит нам, что количество преступлений шло тогда на убыль, и потребность в создании полиции была порождена скорее возросшим страхом перед преступностью. Создание полиции явилось частью общего стремления очистить города и упорядочить городскую жизнь. Представлению о безопасности отвечало и удаление с улиц нищих и попрошаек, ремонт дорог и отмена шумных ярмарок. Принятие подобных мер облегчало борьбу с преступностью.

Но какую бы сторону процесса (преемственность или перемены) ни выделяли в своих исследованиях историки, ясно, что создание Лондонской полиции стало важным достижением, сопровождавшим зарождение среднего класса. При том что такие определения, как «рабочий класс» или «средний класс», достаточно шатки, закон 1832 года об избирательной реформе проводит различительную грань между двумя группами населения, ранее скопом именуемыми «низшими классами».

В 1832 году контингент людей, имевших право голоса, с 400 тысяч возрос до 650 тысяч человек. Были ликвидированы некоторые явные аномалии предшествующего избирательного законодательства — как, например, так называемые «гнилые местечки», посылавшие в парламент депутатов голосами лишь горсточки избирателей. Теперь же голосовать могли все мужчины, обладавшие достаточным имуществом — земельным участком стоимостью не меньше десяти фунтов. Право голосовать получили и мастера-ремесленники, успешные, наделенные особенным статусом предприниматели. Те же, чья собственность оказывалась пусть немного, но менее ценной, например профессиональные торговцы, исключались из политической жизни, что нередко превращало их в радикалов. Между этими двумя классами возникали конфликты, причем полиция неизменно выступала на стороне среднего класса.

Организованные и сплоченные полицейские силы Роберта Пиля разительно отличались от своих разношерстных предшественников. Во главе их стояли два комиссара, под началом которых, согласно циркуляру Пиля от 20 июля 1829 года, находилось по три помощника — главный, второй и третий. Помощники полагались и казначею (главный финансовый пост). Также в состав новой структуры входили 8 суперинтендантов, 88 сержантов и 895 констеблей.

Чрезвычайно важно, что все лондонские полицейские отныне должны были действовать координированно. Между отделениями теперь регулярно курсировали гонцы с донесениями, а вместо прежнего листка «Разыскивается…» с сообщениями о преступлениях стала выходить куда более полная The Police Gazette, в которой печатались последние новости о всех подозрительных случаях. Ежедневные распоряжения и приказы констеблям отдавались с самого верха.

Половина пилеров несла патрульную службу в ночное время, другая половина дежурила днем — они постоянно обходили улицы со скоростью две с половиной мили в час. Присесть отдохнуть во время дежурства не разрешалось. Одеты они были в длиннополые синие форменные мундиры на восьми пуговицах. Цвет формы имел значение: синий, а не красный, он позволял отличать полицейских от солдат. Никто в Британии не желал видеть на улицах солдат — в особенности после ужасного побоища в 1819 году в Питерлоо, когда солдаты и гусары жестоко разогнали мирный сход, убив одиннадцать и ранив многих его участников.

Обязательным элементом полицейского обмундирования были кожаные ошейники, защищавшие от захвата удавкой и удушения, на которых значился личный номер полицейского, — и даже теперь, когда номер офицера полиции наносится на погоны, его называют номером на воротнике. Белые панталоны приобретались самостоятельно, официально не считаясь частью формы; голову покрывал цилиндр высотой шесть дюймов, что делало полицейских похожими скорее не на военных, а на гражданских лиц. У них имелись трещотки наподобие тех, которыми пользуются футбольные болельщики, для того, чтобы подзывать подмогу; впоследствии трещотки заменили на более эффективные свистки.

Констебли вступали в полицию в основном по финансовым соображениям, желая обеспечить себя материально. Но при этом констебли 3-го класса, которым платили 16 шиллингов и 8 шестипенсовиков в неделю, находили жалованье свое недостаточным. В 1848 году группа из десяти констеблей подала начальству жалобу. «Женатые полицейские, — писали они, — по большей части пребывают в долгах и не в состоянии изыскивать средства для оплаты жилья и покупки самого необходимого, что потребно их женам и детям». Впрочем, со временем службу в полиции начали считать экономически стабильной, что все больше привлекало наемных рабочих из других отраслей. Ответственные за прием в полицию стали более разборчивыми и подняли планку требований к кандидатам. Так, минимальный рост полицейского вместо 5 футов 7 дюймов был теперь 5 футов 9 дюймов.

Разумеется, все эти перемены не встречали единодушного одобрения: общество осуждало дороговизну новой структуры и скучало по привычной, старой и доброй, пускай и не совсем неподкупной ночной страже. Новым пилерам полагалось проявлять вежливость и услужливость, и тем не менее страх общества перед «ищейками» был настолько велик, что их нередко осыпали оскорблениями, в том числе наделяя всевозможными прозвищами: «свежие лобстеры», «синие черти» и «Пилева шайка», — в частности и потому, что полицейские обязаны были носить форму даже во внеслужебное время.

И все же спустя шесть лет после появления пилеров стало ясно, что идея организовать в городе единую полицейскую службу оказалась здравой и служба эта сохранится. Примеру Лондона последовали и другие области. По образцу Службы Лондонской полиции — так официально именовались теперь пилеры — создавались полицейские силы в маленьких городках по всей Британии.

Однако ощущалась нехватка одного звена в цепи: занимаясь предотвращением преступлений, пилеры отнюдь не ставили своей задачей их раскрытие. Лишь в 1842 году в Службе Лондонской полиции было учреждено отделение расследования преступлений. Сыскное отделение состояло всего из двух инспекторов, шести сержантов и нескольких констеблей. Одетые в штатское детективы вышли на сцену, лишь когда общество свыклось с их одетыми в форму собратьями и стало им доверять.

Чтобы свыкнуться с существованием детективов, обществу потребовалось больше времени.

4

По следам преступления

Страшнее зрелища не видывали мы,

Кровь леденеет, замирает сердце…

Рифмы прямой наводкой (1855)

Одной из самых вопиющих и отталкивающих сторон рэтклиффских убийств сегодняшнему читателю представляется влечение, которое испытывали люди, толпой валившие к дому Марров в первые дни после трагедии. Они шли поглазеть на выложенные на кровати мертвые тела, и конца этому шествию не было. The Times писала: «Сенсация, вызванная этим самым чудовищным из убийств, столь велика, а желание посмотреть на место, где все произошло, столь безмерно, что проехать по Рэтклиффской дороге стало невозможно — ее запрудила толпа».

Столь мрачная история воспринималась тогда более хладнокровно, чем сейчас, по двум причинам. Во-первых, как рождение, так и смерть в то время были житейской обыденностью. В наши дни и то и другое принадлежит скорее медицине: люди чаще всего рождаются и умирают в больницах. В эпоху Регентства видеть умирающих в своей постели родственников было делом привычным, да и большинство женщин рожали дома. Покойника помещали в гостиной, чтобы соседи и друзья могли прийти отдать ему долг уважения. В Восточном Лондоне проживало много ирландцев, и у них бытовал обычай бдения у гроба усопшего, когда люди приходили со своим подношением — денежным пожертвованием на устройство поминок, выпивкой и закуской. Обычай этот и по сей день сохраняется в Ирландии, хотя по нашу сторону моря он себя изжил.

Во-вторых, правосудие, как мы видели, считалось в то время заботой скорее общины, чем профессиональных служителей закона. Огромное значение придавалось тому, чтобы довести всю информацию до сведения как можно большего числа людей. Вот почему дознание велось в ближайшем к дому Марров пабе «Веселый моряк», а всем двенадцати присяжным, которым предстояло вынести свое суждение, предложили самолично осмотреть дом еще прежде, чем были опрошены свидетели. (Увиденное там их явно потрясло.) Убийство Марров значимо еще и потому, что вскрыло ограниченность метода его расследования. Слухи, толки, мнения соседей и показания свидетелей в данном случае доказывают свою несостоятельность.

При этом множество людей устремились в дом Марров, движимые и еще одним побуждением: преувеличенным циничным любопытством. Чувство это развивалось у них исподволь. Георгианские леди и джентльмены привыкли забавляться, созерцая всякие кошмары и ужасы. К числу таких забав относились и посещения лондонского Бедлама, или же Бетлемской лечебницы, сооруженной в 1670 году в Моор-Филдс для душевнобольных. Управляющие этим учреждением разрешали — и даже поощряли — подобные посещения, так как плата за вход шла в казну лечебницы. Один француз, в 1725 году посетивший лечебницу, так описывает свои впечатления от увиденного в каморках, где содержались больные, признанные «опасными маньяками»:

Они пребывают там скованные цепями, и вид их страшен. По праздничным дням множество людей обоего пола, по большей части принадлежащих к простонародью, приходят в лечебницу, желая поразвлечься видом этих бедолаг, нередко вызывающих у них смех. Стоящий у выхода из этой обители скорби служитель ждет от вас пенни.

Начальство желало бы, конечно, привлечь в лечебницу людей состоятельных, образованных, возможных благотворителей, способных щедро одарить лечебницу. Но кто бы ни приходил в лечебницу, чувства они испытывали двойственные: развлекаться тут мешала жалость, причем и смеяться, и сострадать нередко можно было одновременно. Посетивший Бедлам позднее поэт Уильям Купер признавался, что, несмотря на охватившее его чувство жалости к несчастным, вид их его повеселил.

Горестное состояние бедных пленников не оставило меня равнодушным, и я проникся их несчастьем, но безумие их порою выражалось так забавно и причудливо, что было невозможно не потешаться над их выходками, что я и делал, в то же время сердясь на себя за это.

Наряду с тягой к возвышенному, дикому и опасному, эти чувства — ужаса, благоговейного изумления и угрозы, наблюдаемой с безопасного расстояния, — выступают на первый план в произведениях искусства и литературы романтического направления. Они же — необходимая составная часть переживаний людей, смакующих убийство.

К XIX веку представителям высших и средних слоев общества, чтобы пощекотать себе нервы, не было нужды посещать дома для умалишенных — они могли просто снять с книжной полки роман Мэри Шелли «Франкенштейн» (1818). («Если ты примешь мои условия, я оставлю всех вас в покое, если же откажешься, я всласть напою смерть кровью всех твоих оставшихся близких».)[5] Но неграмотный рабочий люд той эпохи имел возможность испытать нечто подобное, посещая места преступлений.

*

В 1823 году, когда в свет вышло второе издание «Франкенштейна», произошло так называемое элстрийское убийство, совершенное устроителем боксерских матчей, плутоватым страховым агентом, игроком и довольно-таки неуклюжим убийцей Джоном Фертелом. Жертвой стал его товарищ по клубу Fancy, сомнительному и темному сообществу, объединявшему профессиональных боксеров и их поклонников, делавших ставки на исход матча и обсуждавших достоинства и недостатки спортсменов.

Бизнес их был весьма шатким: городские власти с большой неохотой предоставляли площадки для боксерских поединков, так как от собиравшихся буйных толп можно было ожидать любого непотребства, и клубу Fancy приходилось устраивать свои сборища в чистом поле за городом. Стечение народа при этом бывало гигантским. Наподобие толп нелегалов 1980-х годов, люди со всех сторон стекались к боксерским рингам — огороженным веревками площадкам в 8 квадратных футов, — и начиналось состязание, в ходе которого крупные суммы переходили из рук в руки.

Фертел пригласил некоего Уильяма Уира, вращавшегося в одних с ним кругах, в коттедж близ Элстри в Хартфордшире выпить и поиграть в карты. Его целью были немалые деньги, которые, как он знал, имел при себе Уир. Убийца прибыл в Хартфордшир в наемном конном экипаже, получившем впоследствии известность и тщательно исследованном как наглядное свидетельство преступления.

В тот октябрьский вечер Фертел застрелил Уира, после чего вместе с двумя сообщниками перерезал ему горло. Одним из сообщников был Уильям Проберт, владелец дома возле Джинс-Хилл-Лейн. Три незадачливых преступника бросили тело в пруд неподалеку от дома Проберта, но по зрелом размышлении решили, что место это не столь надежно, и, выловив труп, переместили его в другой пруд, подальше. Затем с пугающим хладнокровием они вернулись в дом Проберта, где до самого рассвета распевали песни и уплетали свиные отбивные.

Это преступление — грязное, корыстное и совершенно будничное и тем не менее привлекшее внимание общества, воспламенив его воображение, — как нельзя лучше показывает, каким образом обстановка, в которой совершилось убийство, включая любую мелочь, напоминающую о нем, не может быть препятствием для развлечений. Газетные репортажи, рассказывавшие о все новых кровожадных подробностях, всплывавших на поверхность в ходе расследования, в обрамлении повседневного быта захватили умы тысяч читателей. The Times полагала, что это «злодеяние по хладнокровной жестокости, с какой оно было содеяно, и зверству, каким сопровождалось, вряд ли может найти себе равных», а издатель Джеймс Катнах выпустил тиражом не менее четверти миллиона экземпляров листовку, содержащую все детали убийства, открывшиеся на процессе Фертела.

Протокол судебных заседаний, судя по всему, писался с намерением сделать его максимально увлекательным для публики. Так, например, в ходе допроса служанки Проберта, необходимого для установления времени преступления, произошел следующий диалог:

— Был ли ужин подан с опозданием?

— Нет, свинина была подана вовремя.

Нелепые попытки избавиться от тела и орудия преступления, а также безразличие друг к другу всех его участников способствовали тому, что Фертела без труда признали виновным и через три месяца повесили. Фигура эта успела получить известность, и на казнь его, как поговаривали, собралась толпа в 40 тысяч человек.

Разумеется, столь высокий уровень общественного интереса сулил большие финансовые выгоды. Сообщник убийцы Проберт петли избежал, но разорился. Дом его и все имущество кредиторы пустили с молотка, причем торговля шла бойко — вещи рвали из рук, к месту же, где все произошло, потянулись любопытные. Образовался даже местный туристический маршрут; первыми «достопримечательностями» стали могила мистера Уира на кладбище Элстри-Черч и пруд примерно в четверти мили от деревни. Второй остановкой на пути туристов был трактир «Артишок», куда доставили тело и где коронер проводил дознание. Хозяин трактира мистер Филд отвечал на любые вопросы — будучи присяжным на процессе, он располагал самой свежей информацией. Поболтав с мистером Филдом, посетители получали возможность взглянуть на мешок, в котором перевозили останки Уира («следы крови, сохранившиеся на нем, делают этот предмет особо примечательным, вызывая большой интерес»). Из «Артишока» туристы перемещались к самому коттеджу, где стоило немалого труда пресекать их попытки забрать оттуда на память тот или иной предмет. Одна газета писала в своем репортаже, что «прут из изгороди, сквозь которую проволокли тело убитого, по-видимому, считается наилучшим сувениром». Изгородь и вправду растащили на сувениры.

Элстрийское убийство, совершенное Джоном Фертелом оказалось событием не только отвратительным, но вполне сенсационным, чтобы лечь в основу произведений многих известных авторов; и поток этих произведений, казалось, не имеет конца. Томас Де Квинси, философ Томас Карлейль, Чарльз Диккенс, Эдвард Бульвер-Литтон, а позднее и Уолтер Де Ла Мэр — все считали своим долгом поразмыслить над этой историей. Туристический маршрут по местам, связанным с элстрийским убийством, настолько упрочился и обрел популярность, что пять лет спустя даже такой знаменитый писатель, как сэр Вальтер Скотт, к тому же живший в Шотландии, удостоил его своим вниманием.

Посетив здешние края в 1828 году, он нашел маршрут необычайно романтическим. Описание свое он начинает с «запутанного лабиринта узких троп, словно нарочно сплетающихся так, чтобы приезжие могли в полной мере ощутить волнение от сочетания царящей вокруг тьмы с действиями нетрезвого возницы». К тому времени коттедж был частично разрушен, но писатель внимательно осмотрел первый пруд: «Ныне это всего лишь зеленое болото, находящееся столь близко от дома, что уму непостижимо, как кому-то пришло в голову избрать его местом захоронения, пускай даже временного, для тела жертвы».

Он осмотрел и развалины коттеджа, за что с него взяла плату в 2 шиллинга 6 пенсов «воинственного вида старуха, занимающая здесь должность смотрителя».

Скотт не был последним туристом, посетившим место, где произошло элстрийское убийство. Почти шестьдесят лет спустя, в 1885 году, один из корреспондентов журнала Notes & Queries описал другой визит к дому Проберта: «Там я увидел старика, стригущего ту самую живую изгородь, сквозь которую тащили тело Уира». Корреспондент получил возможность наведаться и в кухню, где жарились пресловутые свиные отбивные. А 24 октября 1923 года к месту убийства съехались люди, чтобы отметить памятную дату — «ровно сто лет со дня произошедшего тут злодеяния». Гордон С. Максвелл, топограф, отметил, что погода при этом разочаровывала своим совершенным несоответствием мрачному событию: «Вместо черных туч и пронизывающего ветра, порывы которого с воем проносились бы над этим местом скорби», царили мир и покой, вечер был чудесным, а погода вполне благоприятной.

Особо рьяные любители убийств могли собираться здесь и многие десятилетия спустя, но в 1823 году, для того, чтобы насладиться деталями этого убийства, уже не требовалось отправляться в Хартфордшир.

Кабриолет, в котором Фертел и его жертва ехали в Элстри, стал самым желанным призом на распродаже вещей, связанных с убийством. Идея использовать модное и изысканное транспортное средство для цели столь гнусной, по-видимому, казалась присутствующим очень пикантной и подхлестывала их интерес, поэтому мало кто из репортеров, освещавших это преступление, не дополнил свой текст изображением злополучного экипажа. В эпоху Регентства подобный экипаж символизировал респектабельность, и Томаса Карлейля во время суда над Фертелом особенно удивляло то значение, которое придавали этой детали его современники. Ему этот экипаж представлялся символом пустопорожнего материализма и бездумной погони за внешней респектабельностью. В своих письмах жене Джейн философ горестно размышлял об этой «мании, переходящей в повальное сумасшествие и идолопоклонство местного масштаба».

Оригинал экипажа был приобретен Новым театром Саррея в Лондоне, чтобы использовать в спектакле по мотивам этого убийства. Спектакль назывался «Игроки». Театральный антрепренер Уильямс по прозвищу Вареная Говядина в рекламе, помещенной в The Times, обещал зрителям, что они смогут «лицезреть на сцене настоящую лошадь и ту самую повозку, которую упоминали во всех репортажах, а также стол, за которым ужинала компания, диван, на котором они спали, и прочую мебель, приобретенную на аукционе».

Жадность, с которой публика поглощала эту историю убийства, кажется нам теперь едва ли не комичной, но английская публика эпохи Регентства отзывалась на нее со всем жаром.

Радикал Уильям Коббет даже уверял, что его младшего сына заставило учиться читать желание подробнее ознакомиться с делом Фертела, «когда все только о нем говорили и читали». Томас Карлейль горевал об окончании процесса: «Фертела на прошлой неделе повесили, и нам стало скучнее, чем раньше».

Убийца из Фертела получился довольно несуразный, а грубые его промахи и дурацкие притязания несут в себе немало комического. По словам Томаса Бабингтона Маколея, «возможно, Фертел порешил Уира лишь затем, чтобы остеречь английское юношество от вредоносного увлечения азартными играми и тяги к дурным компаниям».

Фертел продолжал служить публике развлечением и дурным примером даже после своей смерти. А вскоре он обрел бессмертие, будучи увековечен в качестве восковой фигуры в коллекции мадам Тюссо.

5

Дом восковых фигур

Идея отвести особый угол убийцам мне представляется порочной, так как в результате такого установления негодяй может больше надеяться на увековечение свое, чем поэт, за заслуги отмечаемый статуей в аббатстве.

Дневник мистера Пипса. Punch, 1840

В 1802 году Ла-Манш пересекла не владеющая английским француженка сорока одного года, путешествовавшая без мужа, но с четырехлетним сыном. С ней прибыл внушительных размеров багаж — собрание из 30 портретных восковых фигур в человеческий рост. В Лондоне она разместила свою коллекцию в здании театра «Лицеум» на Стрэнде и стала торговать входными билетами на Большую европейскую выставку восковых фигур. Это стало ее первым пристанищем на очень долгом, как выяснилось позже, пути, проделав который дама хорошо узнала Англию и все ее особенности. Колесить по стране со своим шоу ей предстояло следующие 30 лет.

В 1802 году Мария Гросхольц (как звалась она в девичестве) находилась на низшей ступени своей карьерной лестницы. Для своих занятий она выбрала довольно старинную профессию, имеющую целью благородное стремление возвращать к жизни умерших. В Вестминстерском аббатстве хранятся самые ранние и лучшие из британских портретных изображений королей и королев, выполненные в дереве, а затем и в воске. В эпоху, когда не существовало достаточно эффективных способов бальзамирования, нередко изготавливали статуи, заменяя ими тела умерших на церемонии похорон.

Эффигии привлекали толпу, собиравшуюся, чтобы отдать последний долг и почтить память покойного короля или королевы. Водруженную на крышку гроба статую сопровождала процессия, участники которой воображали, что видят почившего монарха в последний раз. Некоторые из таких статуй Вестминстерского аббатства поражают своей древностью. Поныне мы можем видеть лицо умершего в 1377 году Эдуарда III — черты его, вырезанные из дерева, как говорят, были скопированы с его посмертной маски. Супруга Ричарда II Анна Богемская, умершая в 1394 году, все еще обращает к зрителям свое удлиненное скорбное лицо. В 1904 году Макс Бирбом так ярко описал трогательную и в то же время сдержанно-торжественную атмосферу, окружающую эти статуи: «Творцы этих изображений движимы были высокой и печальной целью — чувством старым как мир; тщетным желанием человека, восстав, победить смерть».

Статуи Вестминстерского аббатства, относящиеся уже к XVII веку, выполнены из воска, и назначение их теперь становится шире, чем почетная роль в церемонии погребения. В 1685 году на похоронах Карла II на крышке гроба несли уже не эффигию, а лишь корону короля. Восковые фигуры между тем продолжали изготовлять — их выставляли напоказ с целью образовательной, а также, само собой, для увеселения публики. Статуи преемников Карла — Вильгельма III и Марии II — представляют собой восковые фигуры, и предназначены они не для похорон, а для того, чтобы служить экспонатами. В 1685 году Иоганн Шальх, немецкий антрепренер, получил разрешение лорд-мэра Лондона выставить на всеобщее обозрение изображения королевских особ и стал разъезжать с «живой картиной», изображавшей королеву Марию II на смертном одре. По слухам, лицо королевы было вылеплено с ее посмертной маски и удивительно походило на оригинал.

Желание продемонстрировать, как выглядели знаменитости, особенно короли, в век, не знавший фотографии, несомненно, способствовало созданию восковых изображений, как и растущая потребность медиков иметь восковые модели человеческого тела и его органов в образовательных целях. Любопытно, что большинство таких наглядных анатомических пособий XVIII века делались в форме женских тел, нередко им на головы надевали парики, а к глазам прикрепляли ресницы. Иногда в животах через имевшееся там отверстие можно было наблюдать и этапы развития человеческого зародыша. Изображения мужских тел в полный рост встречались значительно реже, чаще мастера ограничивались воспроизведением отдельных органов. Женские модели, так называемые венеры, восхищавшие своей красотой, нередко становились даже объектом эротических фантазий, в то время как мужчины избегали непристойного выставления напоказ своих обнаженных тел ради обучения студентов.

В XVIII веке эффигии Вестминстерского аббатства, утратившие популярность и обветшавшие, переместили в часовню в боковом приделе и там свалили в кучу. Учащиеся находившейся по соседству привилегированной Вестминстерской школы прозвали их инвалидной командой. Но и в XVIII веке восковые фигуры оставались для широкой публики важной составляющей массовой культуры и предметом развлечения.

Выставки восковых фигур с продажей билетов на них превратились в успешный коммерческий проект. Связано это было с распространением столь популярного во времена Просвещения рационализма, придававшего большое значение классификации и кодификации человеческих особей и постоянному стремлению к знаниям. Изучавшая искусство создания восковых фигур Памела Пилбим объясняет его расцвет «признанием великих возможностей отдельной личности».

В галерее миссис Салмон на Стрэнде, содержавшей самое известное в георгианском Лондоне собрание восковых фигур, можно было не только полюбоваться портретными статуями королей и королев, но и лицезреть всевозможные диковинки, такие, например, как волосатый мальчик, прозванный «маленьким дикарем Питером». Там же можно было с легкостью заказать и собственный «портрет», как и портрет кого-нибудь из родных. Конкурентка миссис Салмон миссис Миллс, с 1690-х годов выставлявшая свои работы в здании Эксетерского зверинца на Стрэнде, также предлагала посетителям заказать у нее «эффигии покойных друзей и близких за умеренную плату».

В 1770-х годах в Париже мать юной Марии Гросхольц служила экономкой у швейцарского врача Филиппа Курциуса, открывшего в себе талант создания анатомических пособий из воска. Марию он называл своей племянницей, но, вполне возможно, на самом деле она была его незаконной дочерью. По прошествии некоторого времени Курциус открыл в Париже «кабинет», или же музей, восковых фигур. Мария училась у него лепке воском, и, видимо, делала это весьма искусно. Первую свою работу, голову Вольтера, она вылепила в семнадцать лет.

Так началась ее головокружительная карьера. В предреволюционные годы, как впоследствии уверяла Мария, ей удалось получить покровительство королевского дома и даже посещать Версаль, где она давала уроки лепки сестре злополучного Людовика XVI Елизавете. Правда, следует заметить, что мемуары ее, написанные много лет спустя с помощью какого-то неизвестного автора, возможно, преувеличивают ее близость к королевскому дому и ее аристократические знакомства.

Тем не менее галерею Курциуса ждал большой коммерческий успех, и даже в годы террора услуги его были очень востребованы. Парижской толпе требовались восковые слепки с голов героев, чтобы проносить их на шестах по улицам. Нужны были и восковые слепки с голов казненных, только что отрубленных гильотиной. Именно Марии поручалась эта мрачная работа, а в 1793 году она сняла посмертные маски казненного Людовика XVI и Марии-Антуанетты. Выполненная ею статуя Марата выставлялась в Париже в «живой» картине вместе со знаменитой ванной и смертоносным ножом убийцы, все еще торчащим в его теле.

Но в послереволюционные годы создательнице восковых фигур пришлось нелегко. В 1794 году Курциус умер, а Мария с трудом находила общий язык с революционными властями. Число ее клиентов заметно сократилось. В 1795 году она вышла замуж за некоего месье Тюссо, но спустя семь лет в Британию отправилась в одиночестве.

Выбор в качестве местожительства позднегеоргианского Лондона для Марии Тюссо оказался весьма удачным. Этот город был тогда настоящим раем для всякого рода шоуменов и артистов. Излюбленным времяпрепровождением того времени стал променад — фланирование с разглядыванием нарядной публики и модной одежды. Посетители таких увеселительных мест, как сады Воксхолл, только и делали, что глазели по сторонам, — так что разглядывать восковые статуи тем более не считалось зазорным.

Но первоначально постоянной выставки мадам Тюссо не имела, ей приходилось колесить по стране, редко соблюдая объявленное расписание; слух о ее внезапной задержке, предположим в Бирмингеме, ввиду слишком большого наплыва посетителей на ее выставку был отличным способом поднять продажу билетов. С годами, когда Марии перевалило за шестьдесят, шоу ее обрело постоянную площадку на Бейкер-стрит в Лондоне. Тематически выставка имела три раздела: «Франция» (в память о родине мадам Тюссо), «Особы королевской крови» и «Ужасы».

То, чему впоследствии суждено было стать знаменитой Комнатой ужасов, первоначально называлось просто — Другой зал. Экспонировались там в основном ужасы французской революции — слепки отрубленных на гильотине голов, которые Мария привезла с собой, и небольшая копия гильотины. Но со временем коллекцию пополнили и головы британских убийц вместе с принадлежавшими им артефактами. Пока шел суд над преступником и сразу после его казни посланцы мадам Тюссо спешили скупить все самое интересное.

На Бейкер-стрит, постоянном своем месте, выставка мадам Тюссо процветала. Прослеживая историю музея, Памела Пилбим отмечает, что всплеск интереса совпал по времени с сокращением популярности променадов, как будто люди обратились к восковым фигурам, желая вознаградить себя за утраченное удовольствие. Она отмечает и то, как умело использовал музей преимущество своего местоположения: омнибусы доставляли посетителей к самым дверям музея со всех станций новой железной дороги — вокзалов Паддингтонского, Мэрилебонского, Юстонского, Кингс-Кросс и Сент-Панкрас. Все они находились не дальше чем в двух милях, и поездка к восковым статуям, хоть и стоила недешево, служила отличным развлечением и поводом выбраться в столицу из пригорода.

Мария Тюссо умерла в 1850 году, но и по сей день она присутствует в созданном ею музее в качестве восковой статуи, а потомки ее продолжают ее дело. Впрочем, во второй половине XIX века некоторые слои среднего класса с неодобрением стали относиться к мрачным экспонатам Комнаты ужасов, и все громче в обществе звучал ропот осуждения. Усилился он и с приобретением музеем в 1872 году известной коллекции пыточных инструментов: как выразился один журналист, «это не что иное, как потакание болезненному и извращенному любопытству и чувственности».

Но для мадам Тюссо ужасы и убийства послужили очень неплохим финансовым подспорьем. В 1890 году новая статуя миссис Пирси привлекла в музей в один только День подарков тысячи посетителей. Мэри Пирси забила насмерть в Кентиш-Тауне жену и дочь своего любовника. Мадам Тюссо приобрела для своей галереи коляску девочки и даже — гениальный ход — леденец, который она сосала в момент убийства.

Свой финансовый успех мадам Тюссо прикрывала фиговым листом образовательных целей — впрочем, ее работа и впрямь имела некоторое познавательное значение. Мария Тюссо ставила себе целью донести до зрителя подлинный дух атмосферы, окружавшей того или иного персонажа. Так, например, рядом с фигурой Наполеона располагались его зуб, клок волос и личные вещи. Каталоги выставки были наукообразны по стилю и направлены на то, чтобы «обогатить сознание молодежи знаниями биографическими, а этот раздел образования повсеместно признан важнейшим». Мадам Тюссо явно доставил немало удовольствия один из ранних газетных откликов на посещение ее галереи, рекомендовавший «воспитателям юношества приводить своих питомцев на эту выставку, так как вид столь многих прославленных в истории персонажей, несомненно, побудит их обратиться к исторической литературе».

В карикатуре на галерею мадам Тюссо журнал Punch сокрушается о тенденции героизировать убийц

В отличие от ранних выставок восковых фигур среди экспонатов мадам Тюссо не было обнаженной натуры: они не несли в себе привкуса эротизма. В 1842 году The Chambers’s Edinburgh Journal писала: «Не следует мысленно ассоциировать их [экспонаты мадам Тюссо] с безвкусными дешевыми поделками, кои нередко можно видеть в провинциальных городках. В них нет ничего убогого, сиюминутного, небрежного. Напротив, все они свидетельствуют о превосходном здравом смысле, которым мадам Тюссо неизменно руководствуется в том, что касается широты взглядов». И вправду — полная респектабельность: «Тонкие ткани, кружева и прочее» меняются «раз в одну-две недели, так что «дышат чистотой».

Но судьбу экспоната — оставаться ли ему на выставке или быть удаленным с нее — решали интерес к нему посетителей и число тех, кто останавливался перед ним для более скрупулезного осмотра. Мало какие фигуры устанавливали на пьедесталах, и посетители могли подойти достаточно близко, чтобы потрогать их руками. Количество таких остановок для более тщательного знакомства отслеживалось, и многие знаменитости, чья слава, вспыхнувшая зарницей, оказывалась эфемерной, после нескольких недель из экспозиции удалялись. Другие же, постоянные любимцы («бессмертные»), неоднократно обновлялись, а временами создавались заново. Самым популярным персонажем была королева Виктория.

В 1860 году Другой зал был переименован в Кабинет сравнительной физиогномики. Это придало названию некий лоск — отсвет модной в Викторианскую эпоху псевдонауки френологии, ныне дискредитированной и забытой, утверждавшей зависимость характера от внешности человека и черт его лица и определявшей темперамент и способности наличием и размерами тех или иных шишек на черепе. Но утвердилось как общепринятое другое название кабинета — Комната ужасов, и слава этого зала, страх, вызываемый его экспонатами, одновременно с их притягательностью были столь велики, что во время Первой мировой войны боевая подготовка солдат нередко начиналась с «первого испытания» — спрятаться и провести ночь в Комнате ужасов. Неудобства, к которым приводила подобная практика, даже заставили руководство музея официально обратиться к военному начальству с просьбой прекратить такого рода «испытания».

Фигуре Джека-потрошителя не суждено было появиться в музее, поскольку преступника так и не поймали. Скульпторы, работавшие на мадам Тюссо, гордились точностью своих портретов, которой они добивались, по возможности приглашая модель на сеансы в мастерскую (не убийц, разумеется) или же используя наброски, а впоследствии и фотографии, сделанные в зале суда.

Поскольку в уголовном суде Олд-Бейли фотографировать запрещалось, доставать снимки было нелегко. Правнук мадам Тюссо Джон Теодор Тюссо, главный создатель скульптурных изображений в конце XIX века, как говорили, пользовался снимками, тайно сделанными журналистами на процессах убийц при помощи фотоаппаратов, которые они прятали в шляпах.

В Музее мадам Тюссо широкая викторианская публика знакомилась с истинным обликом людей, вызывавших ее живейший интерес. Этим он в корне отличался от пантеона знаменитостей, удостоенных памятников в Вестминстерском аббатстве или приема у королевы в Виндзорском замке или же прославленных статуями на городских площадях. В 1918 году писавший на лондонские темы У. Р. Титтертон так подытожил значение восковых фигур для викторианского Лондона: «Видимо, это стало чем-то наподобие святая святых, отношение к ним викторианцев близко к тому благоговению, которое они испытывали в соборе при виде святых в их нишах».

Кажется, излюбленным занятием в часы досуга для представителей низшего слоя среднего класса, а также класса рабочего, было вглядываться в лица убийц, которые они могли теперь видеть воочию. А если подобное оказывалось недостижимым — читать о них.

6

Убийство как оно есть

Убийство, хоть и немо,

Говорит чудесным языком[6].

У. Шекспир. Гамлет

В 1811 году, когда происходили рэтклиффские убийства, Томас Де Квинси обратил внимание на странное и неразумное поведение своих грасмирских соседей. Даже в мирной атмосфере Озерного края убийства эти вызвали «неописуемое смятение». Хрупкая пожилая дама, чей дом находился рядом с домом Де Квинси, «не успокаивалась, пока не запирала последовательно целых восемнадцать дверей… при помощи тяжеловесных болтов, массивных щеколд и надежных цепочек, дабы обезопасить тем самым свою спальню от любого вторжения нежелательного представителя рода людского. Добраться до нее, даже когда она находилась в гостиной, было равносильно проникновению в осажденную крепость — под защитой белого флага — парламентера с предложением перемирия: через каждые пять-шесть шагов путь визитеру преграждала та или иная разновидность опускной решетки».

Как ухитрилась соседка Де Квинси довести себя до такого плачевного состояния в захолустье Грасмира? Волна паники, охватившей страну, была в немалой степени поднята газетами, откуда публика главным образом и черпала информацию о подобных происшествиях.

Самым легким и дешевым способом узнать подробности убийства был новостной листок — простейшая из газет, часто напечатанная на одной стороне листа. Позволить себе столь малый расход могли даже рабочие.

Но не более того. Подъем общего благосостояния и уровня жизни, какого можно было ожидать от прошедшей в XVIII веке в Британии промышленной революции, коснулся рабочего люда лишь к середине следующего века. 1840-е годы получили название «голодных сороковых», и неудивительно, что в первые десятилетия XIX века Британия балансировала на грани бунтов и беспорядков. Те, кто предоставлял свою рабочую силу новым фабрикам и заводам, осознали, что, по-прежнему эксплуатируемые, они живут в нищете, как и раньше.

Идея, что на свой заработок мужчина может содержать неработающую жену и детей, по-настоящему вызрела и распространилась лишь начиная с 1850-х годов. До этого времени низкооплачиваемый городской люд, ютившийся в жалких жилищах, порой, когда приходилось особенно туго, обращался к преступным занятиям — воровал или подрабатывал проституцией. Когда же случались дни пожирней и жизнь работяг более или менее налаживалась, они пропадали на петушиных боях, заключали пари на боксерских матчах или ходили на мелодраматические спектакли, которые ставили в огромных «неузаконенных» театральных залах Восточного Лондона.

Несмотря на низкий уровень жизни и шаткость заработков, люди эти были более образованны, чем их деревенские предшественники. Трудно назвать точное число тех из них, кто умел читать, но в 1840 году шестьдесят процентов вступающих в брак могли расписаться в приходской церковной книге. Эта цифра — основной показатель числа умеющих писать — оставалась неизменной на протяжении ста лет. Как указывает историк Розалинда Кроун, читать дети начинали раньше, чем обучались письму, из чего следует, что количество умеющих читать, видимо, было еще выше.

К началу XIX века возможности рабочих получить образование значительно возросли. Существовали воскресные и народные школы, многие из которых основывались евангелистами, которые вместе с нетрадиционными формами религии популяризировали и чтение.

Весьма вероятно, хотя и труднодоказуемо, что охота к чтению подхлестывалась также увеличившимся количеством и разнообразием доступного печатного материала. Так, например, очень успешный Penny Magazine, публиковавший материалы по искусству, на темы исторические и общественные и иллюстрировавший их красивыми гравюрами, к 1832 году продавал 200 тысяч экземпляров в неделю. Если учесть, что каждый его номер передавали и друзьям и соседям, то число читателей, возможно, достигало миллиона.

Новостные листки, основной источник информации о последних событиях и происшествиях, стали порождением резко обличительного, бранчливого и даже радикального искусства памфлета, традиционно высмеивавшего и освистывавшего действия богатых и влиятельных членов общества. Но к XIX веку новостные листки по большей части сосредоточили свое внимание на зверских преступлениях вроде убийств, что в известном смысле представляется парадоксом, ибо количество смертных казней к тому времени пошло на спад. Однако, по мнению историка Вика Гатрела, сокращение их числа как бы возвысило их в цене, — на них смотрели как на диковину, которую нельзя упустить из вида, что и вызвало небывалый взлет тиражей.

Ошеломительные убийства, как это тогда называлось, обычно освещались в листках строго определенным и предсказуемым образом. Первые сообщения о преступлении отличались краткостью и занимали лишь четверть страницы — представляли собой, так сказать, журналистский отклик на событие. Но вскоре они обрастали деталями в половину листа, и пиком становился день казни, к которому приурочивали выход специального издания, содержавшего все известные к тому времени подробности плюс репортаж с места казни. Нередко к этому прилагалась и впечатляющая иллюстрация — в виде изображения виселицы.

Наиболее знаменитые и кровавые преступления удостаивались книжицы — нескольких листков под одной обложкой. В то время, когда общественный интерес будоражило свежее преступление, издатели прибегли к идее выпуска книжиц, повествующих о старых злодеяниях. Оказалось, что, погрузившись в тему, люди желают получить по ней более полную информацию, чем прежде. В этом смысле весьма убедительным представляется тот факт, что в 1849 году цифра продаж книжицы о преступлениях и казни супругов-убийц Марии и Джорджа Фредерика Мэннинг достигла почти нереальных двух с половиной миллионов экземпляров.

Чтобы присоединиться к общему ликованию, необязательно было уметь читать. Розалинда Кроун пишет об уличных продавцах газет, специализировавшихся на сенсациях. В основном они распространяли новостные листки, но, чтобы привлечь к своему товару внимание прохожих, выкрикивали, разыгрывали сценки и даже пели, сообщая новости дня. Генри Мейхью, один из издателей Punch, выпустил актуальный сборник устных рассказов людей, которых он интервьюировал на лондонских улицах в 1840-х годах. Одним из его героев был уличный «балабол», который, стоя на углу улицы, живо и без умолку сыпал новостями и вместе с партнером разыгрывал маленькие скетчи, воспроизводя сцены преступлений. «Он всегда изображал злодея, а я — благородного героя. Он отлично умел валиться на спину, так что всегда погибал, а с наклеенными усами выглядел настоящим извергом».

Здесь речь идет о стоячих балаболах, занимавших всегда одно и то же место на углу улицы. Параллельно с ними существовали еще и балаболы-бегуны. Они сновали взад-вперед по улицам, шныряли в толпе, воплями возвещая о преступлениях, о которых шла речь в листках. Громкие крики, в которых особенно отчетливо выделялись слова «ужасный», «варварский» и «убийство», были яркой нотой в уличной мелодике тогдашнего Лондона.

Были еще и певцы-сказители, или же поющие балаболы, для поднятия продаж использовавшие музыку. Историю преступления они превращали в песню. Все три типа балаболов осаждали тюремные ворота в день казни, чем добавляли зрелищу шума и волнения. «Откуда все они брались, оставалось тайной [для жителей городка, в котором проводилось повешение] столь же непостижимой, как и то, куда исчезали потом, распродав последнее слово казненного», — вспоминал один джентльмен Викторианской эпохи. Балаболы собирались целыми толпами, потому что в день казни рассчитывали получить самую высокую выручку от продажи новостей.

Ни одна страшная подробность не ускользала от внимания издателей листков, а дотошность в описаниях, владение терминологией и наблюдательность удивительно роднят их с создателями современной полицейской хроники. Так, например, они описывали труп миссис Ли, в 1839 году убитой ее мужем Уильямом:

Лицо рассечено в нескольких местах, яремную вену на шее пересекает глубокая рана; на правой брови синяк от удара, нанесенного тупым предметом, палкой или же куском дерева; не удовлетворившись содеянным, убийца перерезал горло несчастной, потерявшей сознание жертве, тем самым довершив преступление.

Иллюстрации обычно изображали смертоносную схватку — преступника и жертву в неестественных позах, предсмертные корчи среди фонтанов крови. Сейчас подобные картинки вызывают смех своей ненатуральностью и неубедительностью, но продолжают ужасать всякого, кто способен представить стоящую за ними реальность.

Впрочем, помимо своей сенсационности новостные листки несли в себе и моральный урок. Они неизменно включали предсмертную исповедь раскаявшегося преступника — разумеется, поддельную; время поджимало, и «речь» должна была быть готова к моменту казни. Составление подобных исповедей стало особой статьей дохода. «Скорбные признания Курвуазье вышли из-под моего пера, — пояснял некий сотрудник одного скандального издания. — Жалостливую балладу об отсрочке приговора Аннет Мейерс тоже написал я, как и элегию на казнь Раша», — продолжал, он, сыпля и сыпля все новыми именами преступников. При этом подразумевалось, что признание Раша, как остальные признания, написаны им самим, что добавляет им щемящей трогательности».

Читая эти листки, поражаешься глубине и искренности слов, в которых преступники выражали свое раскаяние. Каждое преступление в них предстает раскрытым и завершенным, ко всеобщему удовлетворению, предсмертным раскаянием и казнью. Мы понятия не имеем, действительно ли убийцы каялись в содеянном и сожалели о своих преступлениях, как не можем быть уверены в виновности каждого из казненных. Но читателю новостного листка надлежало остаться в убеждении, что любой преступный умысел неизбежно приведет к позору, раскаянию и гибели.

*

Такие же смешанные чувства страха и удовольствия, какие испытывал читатель газетной заметки о подлинных преступлениях, вызывало и чтение соответствующей художественной литературы. С XVIII века существовал особый жанр — готический роман, чьим единственным назначением было погружать читателя в атмосферу ужаса, отвращения, волновать его сердце благоговейным трепетом.

Основополагающим произведением этого жанра стал роман Анны Радклиф «Удольфские тайны» (1794). На всем протяжении долгого, запутанного повествования о совершенно неправдоподобных событиях юное создание, осиротевшая Эмилия Сент-Обер, пребывает в заключении в отдаленном замке. Насыщенный поворотами сюжет пестрит величественными пейзажами, злодейскими персонажами и простодушными героинями. Романы Радклиф называли словесными эквивалентами живописных творений Сальватора Розы и Клода Лоррена. Бедняжка Эмилия оказывается в плену у злобного, надменного и мрачного Монтопи (итальянского разбойника, выдающего себя за аристократа и порешившего к тому же и тетушку героини). В конце концов разбойник вынужден бежать, так и не успев заставить Эмилию переписать на него все свое имущество.

«Удольфские тайны» пользовались небывалым успехом. За свой роман Радклиф получила 500 фунтов, при том, что средняя цена прав на роман в то время составляла 80 фунтов. Радклиф же являла собой фигуру загадочную, так как на пике успеха она вдруг перестала писать романы и не покидала своего дома в Пимлико вплоть до кончины от астмы в 1823 году. Ходили самые разные, не очень достоверные и тем более интригующие слухи о том, что с нею все же приключилось (видимо, мудрый замысел писательницы состоял в том, чтобы держать публику в напряжении и никак не вмешиваться в распространяемые слухи, что обеспечивало ей по-прежнему высокие продажи от книг). Рассказывали, что ее держат под замком, что она обезумела и находится в Хэддон-Холле в Дербишире, а возможно, скончалась в 1810 году «в припадке того, что зовется белой горячкой».

К концу XVIII века готический роман наподобие произведений Радклиф представлялся уже устаревшим. Первый законченный роман Джейн Остин «Нортенгерское аббатство» (написанный в 1798–1799 годах, изданный посмертно в 1817 году) явил собой пародию на этот жанр, метив своим острием прямиком в «Удольфские тайны».

Фантазерка Кэтрин Морланд, к своему семнадцатилетию одержимая мечтой стать «героиней романа», гостит в Нортенгерском аббатстве — поместье, принадлежащем генералу Тилни. Она увлекается такими произведениями, как «Таинственное предостережение» или «Чародей Черного леса». Отправляясь в Нортенгерское аббатство, воспитанная на книгах Анны Радклиф девушка только и ждет, что окажется среди закоулков, потайных комнат, запертых сундуков с уликами и в конечном счете сумеет обнаружить убедительные доказательства того, что покойная жена генерала Тилни погибла от руки собственного супруга. Вместо этого она попадает в теплый и светлый, приветливый, обставленный в современном стиле дом, и, когда ее готические фантазии обнаруживаются, наивная Кэтрин испытывает стыд и смущение. «Попробуйте воспринять жизнь по-настоящему, посмотрите вокруг себя, — говорит героине сын генерала Тилни, молодой человек, вызывающий ее искреннее восхищение. — Милейшая мисс Морланд, что за мысли бродят в вашей головке?»[7]

Трезвый, тонкий юмор Джейн Остин вряд ли действовал на тех, чей вкус, подобно вкусу Кэтрин Морланд, был сформирован дешевым чтивом, калейдоскопом ужасов и тайн. Появись Кэтрин Морланд на свет десятилетием-двумя позже и принадлежи она к низшим классам, она бы стала заядлой читательницей так называемых «страстей за пенни», низкопробной разновидности готического романа.

Начиная с 1828 года такие «страсти», публикуемые отдельными выпусками, стали важной составляющей издательского бизнеса. Каждую неделю можно было приобрести иллюстрированную гравюрами увлекательную историю на восьми страницах, и всего за пенни. (В то время как серьезный и увесистый трехтомный роман в среднем обходился читателю в целый фунт.) С начала 1830-х годов первое поколение рабочих, научившихся читать в школе, стало с жадностью поглощать литературу.

Истинные, типичные «страсти за пенни» часто обращались к прошлому и к событиям, как предполагалось, имевшим место в действительности. К числу подобных произведений принадлежали выходивший между 1835 и 1836 годами «Календарь ужасов» и долгосрочное издание «Жизнь прославленных бродяг, разбойников и прочее». Предполагалось, что это истории настоящих преступлений и таинственных событий подлинной жизни, но на самом деле сюжеты их были по большей части вымышленными. Во втором из названных изданий реально существовавшие разбойники сводились воедино и пускались в совместные приключения, хотя и жили в XVIII веке в разное время.

Работали авторы «страстей за пенни» с чрезвычайной быстротой, редко просматривая и исправляя написанное перед сдачей текста в набор. Они не чурались плагиата и раздували объем произведения, громоздя в нем что ни попадя. Сюжеты их были неправдоподобны, характеры примитивны, а местом действия обычно служили тюремные камеры, таинственные замки с привидениями, тонущие корабли и глухие пустоши. «Больше крови, как можно больше крови», — поучал своих авторов один из издателей «страстей за пенни».

Воспитательное значение подобных книг, конечно, сомнительно, но следует учесть, что всего лишь поколением ранее любители такого чтива вообще не имели доступа к литературе, так что этот жанр по полной утолял новоявленную жажду. Подсчитано, что в 1845 году издательство Ллойда на Флит-стрит каждую неделю продавало полмиллиона экземпляров журналов и «страстей за пенни», каждый из которых перечитывало по нескольку человек, что увеличивает общее число приобщившихся до миллионов. Генри Мейхью, летописец жизни лондонских бедняков, ссылается на свидетельство одного из своих собеседников, который описал чтение «страстей за пенни» как коллективное времяпровождение и развлечение: «В погожий летний вечерок какой-нибудь лоточник или сосед, пользующийся славой «ученого малого», читает вслух собравшимся возле него окрестным жителям».

Лоточников, торговавших на лондонских улицах фруктами и зеленью, издатель Эдвард Ллойд причислял к своему читательскому контингенту. Он желал предоставить «обширному кругу людей разумных и здравомыслящих за сравнительно незначительную плату возможность наслаждаться плодами фантазии, до сих пор бывшую привилегией людей утонченных и богатых, проводящих дни свои в удовольствиях и праздности».

Успешным авторам «страстей за пенни» следовало обладать усердием, хорошим нюхом на то, что будет отвечать вкусам простого неискушенного читателя, а также иметь богатую фантазию. Хорошее образование или творческие устремления тут были излишни, наоборот — они даже вредили делу. Множество авторов к перу приохотила лишь острая нужда в деньгах, а жизненный путь некоторых из них причудливостью своей напоминал их творения.

Молодой писатель Джордж Огастес Сала, любимец Чарльза Диккенса, в этом смысле фигура типичная. Первоначально усердный поставщик «cтрастей за пенни», он, поднаторев в этом ремесле, стал известным литератором и журналистом The Daily Telegraph. Деятельность этого красномордого, обрюзгшего, с распухшим носом типа имела и обратную, неприглядную сторону: когда нужда поджимала, он, наряду с писанием ужасов, не брезговал и сочинением порнографии. Впоследствии он создал «Жизнь и приключения Джорджа Огастеса Салы», свою автобиографию, которую Оксфордский национальный биографический словарь охарактеризовал как «удивительно недостоверную». Приключения, о которых он там повествует, включают путешествие в Россию, тюремное заключение за долги и репортажи с мест сражений американской Гражданской войны.

Другим создателем «страстей за пенни» был Эдвард Бульвер-Литтон, чей излюбленный романный зачин вам наверняка знаком: «Стояла темная ненастная ночь». Его, генеральского сына, в юности соблазнила леди Каролина Лэм, бывшая любовница лорда Байрона (именно она сурово заклеймила поэта, назвав его порочным и опасным в общении безумцем). Леди Каролина была старше Эдварда на восемнадцать лет и поставила его в крайне неловкое положение, бросив после краткого романа. Родные отказались от него, когда он женился на знаменитой, но не имевшей ни гроша за душой ирландской красавице, и он был вынужден зарабатывать на жизнь разного рода литературным трудом, в чем очень преуспел, сколотив немалое состояние.

Роман Бульвер-Литтона «Пелэм, или Приключения джентльмена» (1828) стал настоящим хитом, приобретя огромную популярность. Книга так полюбилась Георгу IV, что он приказал в каждой из королевских резиденций иметь экземпляр «Пелэма». Главный герой, по имени которого роман и назван, расстается с ленивой беспечной жизнью ради того, чтобы стать сыщиком, помочь другу снять с себя обвинение в убийстве. В 1832 году другое творение Бульвер-Литтона, «Юджин Эрам», а именно история убийцы, рассказанная не без сочувствия к его печальной судьбе, стал еще одним бестселлером.

Очевидная аморальность такого отношения к убийце и превращения его в героя восстановила против Бульвер-Литтона весь Лондон. К тому же отношения его с женой, романтической Розиной, омрачило ее выступление на собрании по выдвижению кандидатов в палату общин, среди которых был и сам Бульвер-Литтон. Жена публично обвинила его в дурном с ней обращении. Вполне в духе своих персонажей, писатель отправил жену в сумасшедший дом, после чего стал членом парламента, а затем и пэром.

В своем многообразном собрании зарисовок и впечатлений от жизни лондонских улиц Генри Мейхью описал ту жадность, с какой его лондонские собеседники поглощали литературу, подобную романам Салы и Бульвер-Литтона. «Видишь гравюру — человека на виселице или охваченного пламенем, — сказал ему один из «ученых лоточников» в ответ на его расспросы, — и бывает, просто места себе не находишь, пока не узнаешь, кто он такой, во всех подробностях».

Ко времени царствования королевы Виктории «страсти за пенни» превратились в «кошмары за бесценок», сохранив огромные тиражи. Истории, которые рассказывались на их страницах, строились вокруг простых контрастов добра и зла и, изобилуя убийствами, жестокостью и насилием, ностальгически тяготели к прошлому и немудрящим радостям простой сельской жизни.

История Суини Тодда, этого дьявола в обличье цирюльника, как нельзя лучше отражает глубокое беспокойство, которое испытывали люди, сталкиваясь с еще непривычным им городским укладом. В его повествовании — первоначально названном «Жемчужная нить», так как речь в нем, в частности, шла и о пропавшем ожерелье, — люди, побывавшие в кресле цирюльника, один за другим проваливались в подпол, после чего их расчлененные тела сообщница Суини превращала в начинку для пирогов.

Суини Тодд стал воплощением страхов тех, кто перебрался в город в поисках работы и еще не успел там освоиться. Большинство его клиентов попадали к нему случайно. Кроме того, горожане не имели возможности проверить, что именно кладут в такие вкусные пироги, которые задешево продавались на улице. Консервирование тогда находилось в зачаточном состоянии, и люди боялись испорченного мяса. От малютки Фанни Адамс, жертвы викторианского маньяка, произошло выражение «милая крошка Фа» — так называли не только что-то маленькое и незначительное, но и не пользовавшуюся спросом консервированную баранину, которую закупали для моряков, настолько отвратительную на вкус, что те шутили — не убитая ли это Фанни Адамс.

История Суини Тодда, при всей ее сомнительности, породила и новый страх — по поводу того, что происходит с телами умерших лондонцев. Теперь они уже не надеялись упокоиться на мирном зеленом деревенском погосте возле церкви и находили свой последний приют на переполненном городском кладбище. К тому же многие слышали о реальных преступлениях Берка и Хэра, убивавших в Эдинбурге людей, чтобы продать их трупы на анатомические курсы, и опасались, что после смерти их тела постигнет та же участь.

*

Чудовищные происшествия, проституция, убийства продолжали оставаться основной темой повседневного чтения, что, казалось бы, вступало в противоречие с представлением о возросшей респектабельности британского общества. Что заставляло чопорных викторианцев беззастенчиво смаковать кровавые истории?

Но объяснение, выдвинутое в 1972 году Ричардом Алтиком, представляется мне убедительным. В своей книге «Викторианство в багровых тонах» он новаторски утверждает, что увлечение викторианцев убийствами стало побочным продуктом «их интеллектуально выхолощенной и эмоционально неразвитой, скованной тисками экономических и социальных условностей жизни». Читая об убийствах, пишет он, они «давали выход таким рудиментарным страстям, как ужас, нездоровое сочувствие, опосредованная агрессия, и, в отсутствие чего-нибудь более приятного, служили пищей уму, иначе остававшемуся пустым».

Представление о викторианцах как о заложниках респектабельности и этикета, чья жизнь ограничивалась тяжким трудом, возникло вскоре по окончании Викторианской эпохи. Предельно заострил его Литтон-Стрейчи в своем в высшей степени влиятельном труде «Выдающиеся викторианцы» (1918). Стрейчи охарактеризовал это поколение как людей строгих, застегнутых на все пуговицы, напыщенных и немного комичных. По его мнению, их отличало лицемерие, жадность и фальшь. Но, разумеется, как это всегда бывает с историческими сочинениями, его исследование не меньше, чем о прошлом, говорит нам и о его времени. Стрейчи был членом так называемого «блумсберийского кружка» писателей и художников, рассматривавших себя как свободолюбивых радикалов и борцов с традициями. Лучший способ подтвердить этот имидж они видели в нападках на тех, кто не был на них похож.

Даже в то время существовало мнение, что нарисованная Стрейчи картина прошедшей эпохи при всей своей выразительности все же искажает действительность. The Times Literary Supplement незамедлительно высказала мысль, что ирония, в которой упражняется Стрейчи, тут неуместна: «Мы живем в мире, который они [викторианцы] выстроили для нас, и разве, подсмеиваясь над ними, не стоит уделить им и толику нашей любви?» Специалисты по истории XIX века по сей день высказывают подобное предостережение. Но созданный Стрейчи образ викторианцев как людей в массе своей крайне ограниченных был так ярок и убедителен, что при всей своей ошибочности сохранился и в некотором смысле овладел умами.

В 1970-х годах, утверждая, что истории о всевозможных ужасах, которые с такой жадностью поглощали викторианцы, служили им отдушиной в скучной прозе их повседневного существования, Алтик, частично все еще находясь под влиянием и обаянием Стрейчи, в то же время отражал ценностные представления своего времени. Ведь в то десятилетие историки склонялись к мнению, что за процветание, принесенное промышленной революцией, обществу пришлось заплатить дорогую цену. Взгляд на XIX век как на долгий путь от аграрной экономики к экономике капиталистической, от деревни к городу, от общинного коллективизма к обезличиванию, от добра ко злу соответствовал духу 70-х годов XX века.

Сегодня историкам трудно не замечать страстей, скрытых за холодноватой невозмутимостью викторианцев, не видеть, что свои радости и горести они переживали так же бурно, как и мы. И права Розалинда Кроун, утверждавшая, что любовь к насилию и крови викторианцы делят со своими георгианскими предками, как и те, получавшие наслаждение от вида кулачных боев и публичных казней. И уж конечно, викторианцам оказалось бы вовсе не чуждо наше увлечение фильмами ужасов и жестокими компьютерными играми. Чувство удовлетворения от причиненного насилия вечно и не имеет временных рамок, оно лишь меняет форму в зависимости от развития технологий и экономики. В XIX веке рост грамотности и падение цен на печатную продукцию позволили любви к кровопролитию расцвести по-новому, но в основе своей она осталась прежней. Такой же она пребывает и поныне.

7

Чарльз Диккенс, автор криминальных романов

Нам не забыть смешанных чувств благоговейного трепета, страха и почтительности, с которыми мы, будучи школьниками, взирали на очертания Ньюгейта. Как ужасны казались нам эти грубые тяжелые стены, массивные двери… созданные с одной лишь неотложной целью — впустить людей, чтобы никогда уж оттуда не выпускать.

Чарльз Диккенс. Судебный очерк

В ноябре 1849 года молодой писатель и четверо его друзей сняли помещение неподалеку от тюрьмы на Хорсмонгер-Лейн в Бермондси. Оттуда открывался хороший вид на место казни, предстоявшей в тот день злодейской супружеской чете — двум убийцам, мистеру Фредерику Мэннингу и миссис Марии Мэннинг. Преступление, ими совершенное, заключалось в убийстве любовника Марии, чей труп они погребли в кухонном подполе, и из репортажа The Times известно, что посмотреть на их казнь собралось 10 тысяч человек.

Зевак привлекла возможность насладиться зрелищем, но писатель счел их нескрываемое удовольствие низким и животным инстинктом: «Эти жадно тянущиеся вверх головы, эти лица, искаженные выражением грубого веселья и совершенной бесчувственности, ужасали, и впору было устыдиться того, что данный тебе облик человеческий с такой легкостью может обернуться личиной дьявола».

Он и его приятели собирались развлечься зрелищем, но оно лишь отвратило их и расстроило, вызвав разочарование. Убийц, как решил писатель, уничтожили подобно диким зверям.

Чарльза Диккенса всегда влекло преступление и его последствия, и этот интерес пронизывает все его творчество. Романы Диккенса с трудом поддаются классификации, их сложно отнести к тому или иному жанру. Но одна их особенность остается недооцененной — явная их перекличка с так называемыми ньюгейтскими романами.

Ньюгейтские романы повествовали о дне лондонского общества — мире, так или иначе связанном с Ньюгейтской тюрьмой, поразившей воображение Диккенса еще в школьные годы. Построенная в 1780-х годах в стиле, призванном ввергать в страх тех, кто преступил закон, она служила местом публичных казней и приобрела сомнительную репутацию школы всех английских палачей.

Истории преступлений и преступников долгое время публиковались в форме сборника, носившего название «Ньюгейтского календаря» (с подзаголовком «Список кровавых злодеев»). Первоначально это был лишь перечень лиц, казненных в Ньюгейте, но последующие издания уже дополнялись сведениями о жизни преступников и обстоятельствах их преступлений. Почти неизбежно действительность приукрашивалась и расцвечивалась яркими красками. Как это издавна водится у журналистов, они излагали грязные и отвратительные подробности, оправдываясь тем, что защищают мораль и способствуют воспитанию нравов: ни одно из описаний не обходилось без редакторского комментария, преступление клеймили, хоть и рассказывали о нем не без удовольствия.

Начиная с 1774 года в распоряжении читателей уже было пятитомное собрание наиболее популярных историй. Почтенные книгочеи из среднего сословия находили идею сочинений о ворах и убийцах отвратительной и осуждали ее, и все же после Библии и «Пути паломника» Джона Беньяна «Ньюгейтский календарь» оставался самой распространенной книгой, чаще всего встречавшейся в домашних библиотеках.

Сама тема, привычная и привлекательная, делала «Календарь» отправной точкой многих криминальных историй о лондонской жизни, так или иначе связанных с тюрьмой. Другая долговременная серия — «Тайны лондонских судов», выходившая в 1844–1848 годах, — имела более 40 тысяч подписчиков.

В руках хорошего писателя ньюгейтский роман превращался в большую литературу. Чарльз Диккенс не метил в создатели высокого искусства, он, сумевший подняться по социальной лестнице, не пытался свысока взирать на своих героев. На самом деле, хоть он и очень не любил вспоминать об этом, мальчишкой, когда семья его прозябала в бедности, ему довелось поработать на фабрике ваксы. Добившись респектабельности, он хорошо понимал, что и сам легко мог пополнить ряды воришек и бродяг. Поэтому, имея неплохое представление о жизни лондонской улицы и достигнув литературного успеха, он продолжал, бродя по Лондону, беседовать с теми, кто населял его романы. Не все они были людьми законопослушными.

Угрюмые врата Ньюгейтского застенка

«Оливер Твист» (1838) — второй роман Диккенса, само название которого указывает на его принадлежность к жанру криминального романа: twist на воровском жаргоне значит «склонный к преступлению». Его юный герой Оливер становится членом шайки малолетних преступников. И все же, по наблюдению Джудит Фландерс, изображен Оливер так, чтобы читатели из средних слоев общества прониклись к герою симпатией. Хоть сам герой этого и не знает, но по рождению он принадлежит к более высокому социальному кругу, однако по вине и небрежению жестоких родственников попадает в работный дом. Лишь наивность и простодушие втягивают его в шайку Феджина, чья мораль совершенно ему чужда. В «Оливере Твисте» Диккенс не приукрашивает преступников и не любуется ими, как сделал бы истинный автор ньюгейтского романа. Сайкс и Феджин у него вполне омерзительны и порочны.

В то же время с ньюгейтскими романами «Оливера Твиста» сближает его связь с реальным преступлением. Жертва убийства Элайза Гримвуд появляется на страницах романа как Нэнси, павшая от руки Сайкса. Настоящая Элайза, за манеры и элегантность прозванная Графиней, была проституткой из Ватерлоо. «Годам к двадцати пяти, ведя жизнь трезвую, она сумела скопить некоторую сумму денег». В 1838 году она вышла из своего дома в Ватерлоо и отправилась на поиски клиентов, за которыми охотилась за рекой, в театральном квартале Друри-Лейн. Жила она вместе с неким Уильямом Хаббардом, ее любовником и сутенером, уходившим, когда она возвращалась с клиентом. Однажды вечером Элайза явилась в сопровождении высокого господина, «по виду иностранца и одетого как джентльмен».

Наутро, когда Хаббард вернулся домой, он обнаружил там лишь труп девушки, который выглядел устрашающе. Даже опытный полицейский, расследовавший дело, признавался Диккенсу, что «когда я увидел бедняжку Графиню (мне случалось перекидываться с ней парой слов) валяющейся на полу в спальне мертвой, с перерезанным горлом, то, хотите верьте, хотите нет, в голове у меня поднялась такая сумятица, что я совсем пал духом».

Ужасная участь, выпавшая на долю Элайзы, привлекла к ней внимание как журналистов, так и беллетристов. Так, в выдержанном в духе «страстей за пенни» романе «Элайза Гримвуд» Александр Сомервилл ярко живописует ее жизнь и смерть. Попутно он касается и биографий «спутников ее и знакомцев», делая обычные для такого рода чтива зарисовки людей из сфер самых разнообразных, как высоких, так и низких, «рисуя беглые портреты герцогов и лордов, высокочтимых членов парламента, судей и полицейских, а также и убийцы ее».

В реальной жизни Уильяму Хаббарду, заподозренному в убийстве, удалось наказания избежать. Но в романе Диккенс, всегда находившийся на стороне падших, ясно дает понять читателю, что убийца за свое злодеяние должен поплатиться: убивший Нэнси злодей Сайкс, мучимый раскаянием и преследуемый разъяренной толпой, в конце концов погибает при попытке к бегству.

В последующие годы Диккенс не раз выступал в лекционных залах и театрах с чтением отрывков из своих произведений. Чтения эти были весьма популярны и приносили ему немалый доход, а сцена убийства Нэнси, неизменно включавшаяся в программу в качестве ударного момента, всегда с волнением воспринималась публикой. Делалось это в нарушение запрета, наложенного лордом-канцлером на публичные чтения и инсценировки «Оливера Твиста». Цензурный запрет был вызван заботой о соблюдении общественного порядка и охране морали лондонцев. Власти не желали дополнительной огласки убийства Элайзы Гримвуд, надеясь поскорее предать его забвению и прекратить шумиху по этому поводу. Но Диккенс благодаря своему роману, а еще больше благодаря этим чтениям сохранял память о несчастной Графине.

*

Постоянный и настойчивый интерес Диккенса к теме социальной справедливости получил новое направление в 1850-х годах, когда писатель все чаще и чаще стал обращаться к деятельности cтоличной полиции. Начав серию статей в издаваемом им журнале Household Words, он представил своим читателям из среднего класса эту новую профессию как достойную, вызывающую восхищение и способную увлечь ничуть не меньше, чем описываемые в ньюгейтских романах преступления. Он посчитал своей задачей рассказать миру о лондонских сыщиках, поясняя, что «они, исполняя свой долг служения общественному благу, действуют так неуклонно, спокойно и мастеровито, что общество даже на десятую долю не осознает, как они необходимы».

В очерке под названием «Современная наука ловли воров» Диккенс описывал деятельность сыскного отделения в тех же исполненных почтительного благоговения выражениях: «Сорок два человека, которым не предписано ношение формы, поставлены выполнять самую трудную часть полицейской работы».

Создание сыскного отделения, по-видимому, приветствовалось далеко не всеми. Сотрудников его считали выскочками, бессовестными пролазами и шпионами. Диккенс сделал великое дело, представив их совершенно иначе. Под его пером они превратились в специалистов и знатоков преступного мира, людей с особыми редкими способностями и навыками.

Исследуя место преступления, они замечают «следы, недоступные глазу обычного человека». Так, в помещении, откуда были похищены драгоценности, опытный сыщик может определить, какая именно из преступных банд тут орудовала, «по одной только манере исполнения». В одном из очерков, написанных для Household Words, Диккенс рисует сыщика, осматривающего место преступления и беседующего с супружеской парой, чьи драгоценности похитили. Супруги олицетворяют собой типичных читателей диккенсовского журнала — людей состоятельных и с крайним подозрением относящихся к вторгшемуся в их уютный мирок детективу. Осмотрев место преступления, сыщик изрек: «Все ясно, сэр. Тут кто-то из «Школы танцев» поработал».

«Господи боже, — восклицает ограбленная дама, — это совершенно исключено! Наши девочки ходят на уроки танцев к месье Петиту из дома номер 81, но, уверяю вас, это человек в высшей степени уважаемый! Ну а что до его учеников, я…»

Сыщик с улыбкой прерывает ее, объясняя, что танцмейстерами зовутся грабители, специализирующиеся именно на такого рода преступлениях, и что воровские шайки на профессиональном жаргоне именуются школами.

Диккенс стал таким поклонником сыскного дела, что в 1850 году даже пригласил на вечеринку в редакцию Household Words целый взвод сыщиков, и там за бренди («в весьма умеренных количествах») и сигарами детективы рассказывали сотрудникам журнала «о самых знаменитых и вопиющих преступлениях, произошедших за последние пятнадцать-двадцать лет». Один из присутствовавших на вечеринке, инспектор, которого Диккенс называет Wield (Спец), произвел на Диккенса особенно сильное впечатление, и его образ нашел свое воплощение в творчестве писателя в 1850-х годах. Инспектор Филд, как звался он в действительности, поступил на полицейскую службу, едва она возникла, и занимался ею с 1839 года. Неуклонно поднимаясь по карьерной лестнице, он стал в конце концов главой организованного в 1842 году сыскного отделения.

Умелый мастер создания живых характеров, Диккенс подметил и использовал присущие Филду черты внешности: «Средних лет представительный мужчина с большими, поблескивающими влажным блеском умными глазами, хрипловатым голосом и привычкой, беседуя, подчеркивать свои слова движениями толстого указательного пальца, беспрестанно снующего возле лица и касающегося то глаз его, то носа».

В другом, последующем очерке под названием «На дежурстве с инспектором Филдом» Диккенс сопровождает своего любимца-инспектора во время ночного обхода печально знаменитого лондонского района Сент-Джайлс.

Теперь это шумные и перенаселенные кварталы вокруг Сентер-Пойнт и станции метро «Тоттенхэм-Корт-Роуд», но раньше здесь был район ужаснейших во всей Европе трущоб. Генри Мейхью в 1860 году описывал это место как «скопище закоулков и тесных двориков, где обитают самые мелкие из мелких ирландских уличных торговцев и прочая шушера… и где царят грязь и убожество».

Журналист и автор «страстей за пенни» Джордж Огастес Сала также писал о районе Сент-Джайлс, смакуя ужасы этого места. Сладострастный тон повествования прочно связывает Салу с теми любителями трущоб из среднего класса, которые наведывались в эти места и с удовольствием бродили там, щекоча себе нервы, и в то же время третировали местных жителей и презирали их как недочеловеков.

«Этот клубок вонючих улочек и переулков порождает… все самое ужасное и мерзостное. Здесь гнездятся призрачные тени облаченных в лохмотья мужчин и женщин. Они липнут к твоим ногам подобно гнусным паразитам и, припадая к тебе, клянчат милостыню. Здешних мужчин, при отталкивающей и зверской их наружности, еще можно терпеть — бросишь такому пенни, пригрозив как следует, — и он уползает в свою берлогу или притон, съежившись и бормоча проклятия. Но вот кого терпеть решительно невозможно, так это здешних женщин, — вид их вызывает дрожь ужаса и сожаления. Прискорбно видеть, до какого глубокого унижения могут дойти эти бесполые бесстыдные существа. Позднее клоаку эту, как ланцет хирурга пронзает гнойник, прорезала Нью-Оксфорд-стрит»[8].

Прогулка Диккенса по Сент-Джайлсу начинается, когда часы на церкви Сент-Джайлс бьют девять, а писатель входит в здание полицейского участка неподалеку. Там он встречает ряд заблудших: потерявшегося мальчика, не сумевшего отыскать дорогу к своему дому на Ньюгейт-стрит, женщину-пьянчужку и задержанную за попрошайничество женщину-тихоню, уличного торговца, вора-карманника и пропойцу-нищего.

Вместе с инспектором Филдом Диккенс совершает вечерний патрульный обход района. На писателя производит впечатление поведение Филда; его изумляет бесстрашие инспектора, его доскональное знание патрулируемого участка и того, что он должен делать и делает. «Хотелось бы знать, где родился инспектор Филд, — размышляет Диккенс. — Я мог бы с уверенностью сказать, что на Рэтклиффской дороге, но куда бы мы ни направляли путь, он везде был как дома». Инспектор Филд проникает в ночлежки и трущобы, в поисках преступников бесцеремонно вороша воровские притоны и поднимая с постели их обитателей.

Часы на церкви Сент-Джайлс бьют половину одиннадцатого. Спутники, низко пригнувшись, спускаются по крутой лестнице в тесный подвал. Горит огонь. Длинный стол из сосновых досок. Скамьи. В подвале многолюдно. Народ — все больше оборванные подростки, более-менее грязные. Некоторые ужинают. Ни женщин, ни девушек не заметно. Добро пожаловать в «Крысиную нору», джентльмены, в достославную компанию известных воров!

Инспектор Филд рыщет по подвалу, а молодые люди, едва завидя его, встают и снимают шапки. Инспектор знает здесь всех и каждого. Не раз его рука трясла за шиворот этих людей, не раз по мановению этой руки их братья, сестры, отцы, матери, приятели и приятельницы отправлялись на каторгу в Новый Южный Уэльс… Инспектор Филд высится в этой берлоге, словно султан среди подданных.

На следующий год после этой вылазки в Сент-Джайлс Диккенс поместил своего друга под именем инспектора Баккета в роман «Холодный дом» (1852). Инспектор Баккет ловит там убийцу, камеристку Ортанз, прообразом которой, в свою очередь, послужила Мария Мэннинг.

Хотя основная тема «Холодного дома» — суровое осуждение всей практики Канцлерского суда, помпезного, но крайне нерасторопного и неправедного, а убийца и полицейский там персонажи второстепенные, Диккенсу тем не менее принадлежит честь создания первого романа, который можно назвать детективным. Ортанз убивает юриста и пытается свалить вину на свою хозяйку. Инспектор Баккет сначала призван расследовать убийство, якобы совершенное леди Дедлок. Собирая и сопоставляя улики, он разоблачает настоящую убийцу.

Сам Диккенс отрицал связь реального инспектора Филда и романного инспектора Баккета. В конце концов, каждый писатель желает прославиться не столько журналистской наблюдательностью, сколько богатством воображения. Но на связь эту указывает даже такая деталь, как то и дело тянущийся к лицу палец его персонажа. Как и у реального Филда, толстый указательный палец Баккета «как бы возвышается до положения демона-друга. Мистер Баккет прикладывает его к уху, и палец нашептывает ему нужные сведения… трет им нос, и палец обостряет его нюх»[9].

Если Джон Уильямс в интерпретации Де Квинси стал первым в литературе образом притягательного в своем блеске убийцы, то инспектор Филд может претендовать на честь быть прообразом первой и полноценной фигуры литературного сыщика.

8

Баллада о Марии Мартен

В конечном счете ничто не сравнится с ловко проделанным ошеломительным убийством.

Торговец балладами о своей профессии в ее наиболее выгодных аспектах

Расположенная вдалеке от шумных и скандальных трущоб Сент-Джайлса деревушка Полстед в Саффолке — место мирное и живописное, со всех сторон его обступают поля и леса.

Возле тамошней красивой средневековой церкви на холме пасутся овцы. Рядом пруд, а на лужайке разместился хороший просторный паб под названием «Петушья таверна». И при всем при том именно здесь в 1828 году произошло зверское и отвратительное в своей жестокости преступление. На церковном погосте деревянный памятный знак сообщает посетителю, что где-то поблизости покоится тело Марии Мартен. Бедняге Марии, жертве знаменитого убийства в Красном амбаре, было всего 25 лет. Деревянный памятный знак понадобился потому, что настоящее надгробие исчезло (вскоре после сооружения).

Сегодняшние обитатели Полстеда не слишком интересуются произошедшим здесь некогда убийством и хотели бы вообще забыть о нем. Приехав в Полстед, от проходившей мимо четы местных жителей с детьми я узнала, что в деревне не любят разговоров о Марии. «Да мы не очень-то этим интересуемся», — сказал мне отец семейства. И все же память о Марии в Полстеде еще сохраняется: она и в знаке на погосте, и в табличке на ее доме (так и названном: «Дом Марии Мартен»), и в аналогичной табличке на «Доме Кордера» — доме ее убийцы. В тот самый день, когда местные жители в один голос заверяли меня в том, что искать развалины Красного амбара — дело бесполезное, я уже и так знала, что от него ничего не осталось.

Мария была дочерью кротолова и имела двух незаконных детей от разных отцов. С течением времени, когда историю Марии в пересказах стали приукрашивать, не очень-то достойная ее биография приобрела более благообразный вид. В устах позднейших рассказчиков Мария превратилась в саму невинность: чистая и юная деревенская девушка. Однако в 1827 году она рожает третьего ребенка, на этот раз от Уильяма Кордера, жившего в куда более просторном и красивом доме над прудом. Сын преуспевающего фермера-йомена, Кордер обладал сомнительной репутацией и связями в лондонском преступном мире. Но ради красоты всей истории личность Кордера также приукрасили, наделив его более заметным и почетным статусом местного сквайра.

Судя по всему, Кордер обещал Марии, что они поженятся или, по крайней мере, убегут вместе. Встречу назначили в Красном амбаре — строении на холме, получившем такое название из-за крыши, частично выкрашенной в красный цвет. Существует, правда, и иное объяснение: из-за своего местоположения амбар под лучами заходящего солнца отливал кроваво-красным.

Отправившись на назначенную встречу — переодевшись в мужское платье, как говорят некоторые, — Мария пропала: живой ее больше никто не видел. Уильям Кордер также покинул деревню. Время от времени родные Марии получали письма, в которых сообщалось, что пара счастливо живет теперь на острове Уайт. Упоминалось также о том, что Мария повредила себе руку, почему и не может писать сама.

Ну а потом, как полагали современники, вмешалось провидение, сверхъестественным путем исполнив свою благую миссию. Мачехе Марии приснился сон, таинственным образом открывший ей, что вовсе не на острове Уайт находится Мария. На эту мистическую часть истории особенно напирали рассказчики, и именно благодаря ей она приобрела такую популярность. Проснулась мачеха в полной уверенности, что Мария где-то тут, совсем рядом с домом. Она убедила мужа пойти поискать ее, в результате чего он и нашел труп дочери. На теле было достаточно примет, чтобы опознать Марию, а зеленый платок на ее шее принадлежал Уильяму Кордеру.

Отыскать убийцу Марии труда не составило — Уильям Кордер обосновался в Лондоне и жил там с женщиной, на которой женился, уехав из Полстеда (по неведомой причине жену он нашел, поместив брачное объявление в The Times). Для суда Уильяма Кордера препроводили обратно в Саффолк. Судебный процесс происходил в здании администрации графства в Бери-Сент-Эдмундсе при большом стечении народа. Защита Кордера утверждала, что обилие газетных статей настроило суд против Кордера, заставив всех заранее считать его виновным. Правда это или нет, но защитить Кордера не удалось: в конце концов линия защиты свелась попросту к тому, что подозреваемый этого не делал. Приговоренный к смерти, он в итоге все-таки решился на своего рода признание, но и тогда с оговоркой, что это была случайность: он лишь пригрозил возлюбленной пистолетом, а выстрел произошел потому, что у него дрожали руки.

Приговорили Кордера не просто к казни через повешение, продлившейся целых десять минут, причем палачу пришлось еще и тянуть его за ноги, но и к расчленению и «анатомированию» тела. Несмотря на просьбу новообретенной жены Кордера выдать ей тело, оно было возвращено в здание администрации графства, где его вскрыли, сняли кожу и выложили на стол. Согласно документам, не менее 5 тысяч местных жителей пришли посмотреть на труп преступника.

На следующий день спектакль окончился, и за дело взялась наука. Тело аккуратно расчленили, превратив в анатомическое пособие для группы кембриджских студентов-медиков. Так как студентов особенно интересовало изучение тела в свете вошедшей тогда в моду «науки» френологии, с головы Кордера сняли слепок для будущих медицинских исследований. Ныне слепок этот хранится в музее Мойзес-Холл в Бери-Сент-Эдмундсе, и смотритель музея Алекс Макуэртер мне его продемонстрировал. Это было печальное зрелище: нос и губы Кордера безобразно распухли, так как кровеносные сосуды в них лопнули в процессе повешения.

Слепок с головы Уильяма Кордера, изготовленный сразу после его казни. На слепке ясно видно, как распухли у повешенного губы и нос

Убийство в Красном амбаре стало настоящей сенсацией в Восточной Англии того времени, глубоко и надолго повлияв на то, что историками зовется материальной культурой: появились безделушки, картины, песенные тексты и всевозможные артефакты. Почти мгновенно эта довольно гнусная деревенская история предательства и насилия нашла такой отклик в сердцах британцев, что чуть ли не каждый захотел иметь сувенир, который напоминал бы о произошедшем.

Продавцам новостных листков и баллад, предлагавшим свой товар уже во время казни, Уильям Кордер надолго запомнился как настоящее благословение божье. Самым ходким товаром стало так называемое «последнее признание Кордера», подробная запись слов, сказанных им в вечер перед казнью и переданных свидетелями. Один из уличных торговцев свежими новостями с удовольствием вспоминал охватившую тогда Бери-Сент-Эдмундс покупательскую лихорадку: «Полпенни в мою шапку так и сыпались: вышел слуга одного джентльмена и спросил у меня полдюжины листков для хозяина и один для себя».

«Последнее слово перед казнью и полное признание Кордера» публиковались вместе с текстом баллады «Убийство Марии Мартен», ставшей в 1828 году одной из самых популярных. Судя по сохранившимся экземплярам, отпечатанным в Лондоне, Уэльсе и даже Шотландии, известность ее не ограничилась местными рамками. Популярность и ареал распространения баллады были ничуть не меньше, чем у первого в рейтинге хитов современного сингла.

Известны по меньшей мере четыре баллады об Уильяме Кордере, написанные и напечатанные в период суда над ним, но наибольшую известность приобрела баллада «Убийство Марии Мартен». Народ скупал листки с текстом и перенимал мелодию от уличных исполнителей или от друзей, уже выучивших балладу наизусть. «Наши слуги околачиваются на улице, — сетовал журналист позднегеоргианской эпохи, — они торчат там постоянно, желая выучиться новой песне. Вы удивитесь, сэр, если услышите, сколько служанок тратят свои последние гроши на покупку этой низкопробной белиберды!»

Или же, напротив, народ распевал эту балладу на любой подходящий и хорошо известный мотив. Мелодии постоянно обретали новую жизнь, но уже с новыми словами (и наоборот: слова сохранялись на долгие годы, но пели их на разные мотивы).

В полной уверенности, что мелодия песни о произошедшем в 1828 году убийстве окажется для меня совершенно новой, я хотела перенять ее у изучающей народную музыку Вик Гэммон и изумилась, убедившись, что прекрасно ее знаю. Оказывается, один из самых популярных мотивов, на которые исполняли эту балладу, включен в фантазию на народные темы Ральфа Воан-Уильямса «Пять вариаций для арфы и струнного оркестра». Знаменитый композитор, страстный собиратель народных песен и баллад, колесил по стране в поисках старинных мелодий, и в 1939 году его фантазия на темы народных песен, написанная по заказу Британского совета, была впервые исполнена в нью-йоркском Карнеги-Холле. Самая известная из мелодий, воспевавших Марию Мартен, вновь прозвучала спустя сотню лет и за три с половиной тысячи миль от Полстеда и Красного амбара.

Тексты баллад типа «Убийства Марии Мартен» тысячами слетали с озабоченно гудящих типографских станков в лондонском районе Севен-Дайлз, центре изготовления дешевой печатной продукции. В них было много общего: нередко, например, зачином баллады служило слово «придите», которым исполнитель заявлял о себе и собирал вокруг себя слушателей. Так начинается и баллада «Мария Мартен»:

Придите те, чья жизнь течет

Без мысли и в грехах!

Пускай уроком станут вам

Печаль моя и страх.

А завершается она традиционным скорбным прощанием, с которым убийца обращается к миру:

Прощайте, милые друзья,

Жизнь кончена моя.

Все ближе мой последний час,

И ждет меня петля.

А ты, юнец беспечный,

Что мимо держишь путь,

Вздохнув о злой моей судьбе,

Беднягу не забудь!

Самый ужас убийства становится источником наслаждения для публики, смакующей детали: «Свершил злодейство изувер, и тело спрятал он, скончавшаяся в муках в земле вкушает сон!» Но не только развлечению послужила эта песня, бывшая в 1828 году у всех на устах. Она выполняла и важную социальную функцию, неся в себе серьезный нравственный посыл: отрезвляя пылких юнцов, она призывала их не поддаваться искушениям, диктуемым примитивными и низкими инстинктами.

*

Сувенирами стали не только слова и музыка баллады — столь же доступны для каждого, имеющего деньги, были красочные и дешевые стаффордширские керамические фигурки, представлявшие персонажей драмы и злополучный амбар. Фигурками этими украшали каминные полки. Керамические Мария Мартен и Уильям Кордер обычно изображались на заре их отношений, еще влюбленные, держащиеся за руки, или на свидании в амбаре. В этих трогательных сценках счастливой любви таилось и другое значение — надвигающейся угрозы и смерти, — но чтобы его уловить, нужно было иметь представление об этой истории. (Зная, чем все закончится, так и хочется крикнуть: «Мария, беги!») Для тех же, кто пребывал в неведении, этот скрытый смысл оставался недоступным, и тогда фигурки, по-видимому, служили лишь поводом для общения и дружеской беседы.

Подобные керамические фигурки, несколько странные на современный взгляд, отражали важный тренд викторианской культурной жизни: окончательное крушение мифа о том, что искусство не для рабочего люда. В XVII веке украшать свой дом картинами и скульптурами могли позволить себе только самые богатые люди. Одним из важных новшеств XVIII века стало постепенное проникновение в дома декоративных предметов. Когда с ростом промышленного производства у гораздо большего числа людей появились свободные деньги, чтобы украсить свой дом коврами, драпировками и статуэтками, возникло георгианское понятие вкуса. Представителям среднего класса полагалось украсить дом не просто богато, но и демонстрируя свое знание Античности, истории и тенденций современной моды.

Впрочем, рабочим слоям в Георгианскую эпоху все еще недоставало денег, чтобы приобретать для своих гостиных что-то помимо вещей самых необходимых и функциональных. Постепенно появлявшаяся у рабочих возможность украсить свой дом предметами чисто декоративного назначения, впервые проявив вкусовые предпочтения и тем самым выразив свою индивидуальность, стала в XIX веке одной из важнейших и бросавшихся в глаза перемен.

Каминные полки заполнились предметами пусть даже дешевыми и безвкусными, но, несомненно, отражавшими личность владельца. К числу таких предметов принадлежали и керамические фигурки. Выбирались они с единственной целью — радовать глаз владельца, отражая его взгляды на жизнь. Фигурки служили темой разговоров с гостями, так как изображенные персонажи, и знаменитые убийцы в том числе, были повсеместно узнаваемы и принадлежали миру развлечения, такому интригующему и притягательному, лежащему за гранью повседневной рутины.

Но куда более редкими и ценными, чем фаянсовые и керамические статуэтки, считались безделушки, сделанные из древесины Красного амбара. Стены амбара разобрали, а доски распродали. В местной газете сообщали о человеке, «шедшем по Полстеду с целой связкой досок от Красного амбара… Он собирался отвезти свою добычу в Лондон и наделать из нее сувениров на продажу». Один из таких сувениров — нюхательная табакерка в форме башмачка — и поныне хранится в музее Мойзес-Холл в Бери-Сент-Эдмундсе. Надгробие Марии постигла участь Красного амбара: его не существует, потому что туристы отколупывали от него кусочки на память.

Газетная иллюстрация с изображением Красного амбара, нижние доски которого вынуты и проданы на сувениры

Еще выше ценились предметы, непосредственно связанные с преступлением, — единственные в своем роде, каких больше ни у кого нет. В эту категорию, возможно, вошел и фонарь, ныне также хранящийся в музее. Его, как утверждают, держал в руках отец Марии, когда обнаружил ее тело. Алекс Макуэртер, смотритель музея, сомневается, что это и вправду тот самый фонарь, которым пользовался мистер Мартен, но эта деталь убедительно свидетельствует, как ловко удается извлечь выгоду из всего, так или иначе связанного с достопамятным убийством. Еще более сильное впечатление производит на посетителей музея подлинный пистолет, из которого Кордер и произвел роковой выстрел.

Наибольшую ценность представляли предметы самого устрашающего свойства — изготовленные из тела убийцы. Одним из самых эффектных и впечатляющих экспонатов музея Мойзес-Холл считается знаменитая «кожаная книга». Этот фолиант, написанный журналистом The Times, посвящен жизни и смерти Уильяма Кордера. Выглядит он как обычная книга, но, раскрыв ее и прочитав примечание на обороте переплета, вы узнаете, что кожаный переплет книги — это «кожа убийцы», снятая с трупа и выделанная и выкрашенная одним из мастеров сразу же после прилюдно проведенного вскрытия.

Кроме того, существовала и настоящая голова Кордера, каким-то образом попавшая в руки шоуменов и превратившаяся в неиссякаемый источник развлечения и прибыли. Выставленная в Лондоне вскоре после процесса на двухнедельной Варфоломеевской ярмарке, она принесла владельцу павильона сто фунтов, вдвое больше годового жалованья обычного торговца или клерка. Демонстрация за деньги человеческих останков не была никому в диковинку: когда в 1856 году в полиции велись споры, следует ли выдавать родственникам трупы осужденных преступников, один из инспекторов сказал: «Боюсь, не подтолкнет ли это родственников к тому, чтобы ради выгоды выставлять труп напоказ».

Скальп Уильяма Кордера в конце концов вернулся в Бери-Сент-Эдмундс, чтобы стать одним из интереснейших экспонатов в городском музее. Вынимая его из футляра, чтобы подержать в руках и рассмотреть, я испытывала какое-то мрачное удовлетворение пополам с ощущением вины, оттого что касаюсь человеческого праха. Сейчас этот скальп почернел и представляет собой нечто сморщенное и хрупкое, но — и это деталь, от которой буквально мороз по коже, — на нем все еще сохранился рыжеватый пух — остатки волос Кордера — и торчит маленькое округлое ухо.

Послужив анатомическим пособием, скелет Уильяма Кордера был в итоге перенесен в музей Королевского медицинского колледжа, где хранился долгие годы, пока в 2004 году его не сняли с экспозиции и не кремировали. Такой исход кажется мне самым оптимальным и цивилизованным. Однако следует сказать, что сморщенное ухо Кордера все еще привлекает в музей Бери-Сент-Эдмундса изрядное число народа. Смотрители говорили мне, что едва ли не каждую неделю в музей заявляется кто-нибудь из местных, смутно помнящий о чем-то виденном здесь в детстве, и интересуется, сохранился ли этот экспонат.

9

Ужасы на сцене

Разобраться, что к чему, в «Гамлете» трудно, и девять из десяти нормальных людей помнят оттуда лишь сцены с призраком, убийства и похороны. И «Макбет» был бы куда лучше, если оставить в нем только ведьм и битву.

Мнение лондонского мелочного торговца, приведенное в книге Генри Мейхью (1861)

Об убийстве в Красном амбаре напоминает великое множество разнообразных сувениров и артефактов, собираемых коллекционерами, но знаменательным представляется то, что оно получило сценическое воплощение. В 1830-х годах посетителям лондонской Варфоломеевской ярмарки предлагалось взглянуть на целую серию «живых картин», изображавших смерть Марии Мартен, — для владельцев балаганов убийство всегда было доходной темой: «Деревенский житель любил драки, — заявил один из них в беседе с Генри Мейхью, — но убийство, как всем известно, лучше всякой драки!»

«Живая картина» и родственное ей кукольное представление в то время не считались легкомысленным или шутовским развлечением, предназначенным для детской аудитории. Многие кукольные спектакли ставились с намерениями самыми серьезными и имели содержание вполне трагическое. На самом деле именно так жители сельской Англии приобщались к театральной жизни Лондона и знакомились с лучшими пьесами, шедшими на столичных подмостках. Серьезное кукольное представление для взрослых было тогда популярнейшей формой развлечения.

В Музее Виктории и Альберта хранится пара искусно сделанных марионеток — Уильяма Кордера и Марии Мартен, — предназначенных для воссоздания знаменитого убийства на кукольной сцене. Они входят в музейную коллекцию из 35 марионеток, некогда принадлежавших бродячему кукольному театру Тиллер-Клоуз. Кукла Марии имеет замечательную особенность, обозначенную в каталоге как «подвижные волосы». По-видимому, это означало, что клок волос куклы поднимался с помощью специальной веревочки, так что Уильям Кордер, убивая жертву, мог таскать ее за волосы, или же волосы Марии вставали дыбом от страха. Кукольные Марии Мартен часто имели и особую «кровавую веревочку»: за нее дергали в момент убийства, и от кукольного тела отделялся красный лоскут, ассоциировавшийся с брызгами крови[10].

Мне довелось самолично поиграть с музейной куклой Уильяма Кордера и, дергая ее за веревочки под руководством смотрителя Кейти Хейл, заставить Кордера вторично убить Марию. Нашему современнику трудно представить, что при помощи куклы Кордера публику заставляли плакать от жалости или содрогаться от ужаса, но тогда цель представления заключалась именно в этом.

Все необходимое для представлений труппы Тиллер-Клоуз легко перевозилось с места на место. Деревянный помост и парусиновые кулисы грузили на подводы, позднее в автофургоны, и кочевали с ними с ярмарки на ярмарку. Такой передвижной театр мог вместить до двухсот зрителей, а на самые большие кукольные представления собиралось и шестьсот человек. На сцене марионетки появлялись внутри собственной миниатюрной сценической коробки. Черты лица кукол преувеличенно подчеркивались, с тем чтобы главные персонажи были легко узнаваемы: старуха, полисмен, злодей, красивые юные герой и героиня. Кукла Уильяма Кордера, которую я держала в руках, отличалась злодейскими усами и выпученными голубыми глазами, зловеще и грубо обведенными темным. Во внутреннем углу обоих глаз у него имелась красная точка (пособия по гримировальной технике рекомендуют эту уловку актерам, чтобы белки глаз со сцены казались белее, а глаза выразительнее). Со своей стороны, Мария Мартен была в девственно-белом платье, с нежно-розовыми щеками и желтой лентой в волосах.

Текст пьесы «Мария Мартен, или Красный амбар», которую разыгрывала труппа Тиллер-Клоуз, соответствовал привычным канонам театрального представления и отвечал желанию зрителей увидеть на сцене трагическое действо, вызывающее смешанные чувства ужаса и волнения в их привычных пропорциях. «О Уильям, взгляни, я на коленях перед тобою!» — восклицает Мария, моля о пощаде. Следует ремарка: «Пытается бежать. Он хватает ее, борется, таскает по сцене», а под конец «швыряет на землю и закалывает. Она кричит и падает замертво. Он стоит неподвижно как истукан. Занавес».

Кукольные представления шли в течение всего XIX века, пока бурное развитие общественного транспорта временно не положило конец их победному шествию: получив возможность с легкостью съездить в ближайший городок, зрители стали меньше интересоваться передвижными театрами, к тому же все большую популярность приобретал кинематограф. Первая мировая война нанесла смертельный удар семьям потомственных кукольников: молодые люди ушли на фронт, и некому стало вырезать кукол, управлять ими на сцене, перевозить театр в фургонах. По окончании войны кукольное искусство вновь ожило, но возродилось оно скорее в форме представлений для детей.

Впрочем, история Марии Мартен пользовалась такой популярностью, что сохранилась даже в сократившемся репертуаре хиревших кукольных трупп конца XIX века. Ее отличали характерные особенности мелодрамы — неправдоподобие и вызывающая схематичность сюжета, но при этом живость действия и подключение к нему зрительской аудитории, реагирующей на все, происходящее на сцене. Такая форма театрального представления была любима и пользовалась неизменным успехом — как с живыми актерами, так и с куклами, как с декорациями, так и без них.

В лондонских театрах история убийства в Красном амбаре легла в основу самых известных слезливых спектаклей того времени. Определяющая черта мелодрамы — роль судьбы, злого рока в жизни героев. В этом смысле зловещий пурпурный закат, олицетворяющий собой Красный амбар, дополнительно высвечивает неотвратимость трагедии.

Викторианская мелодрама была в высшей степени мрачной и страшной: сцены насилия затягивались, напряжение нагнеталось с такой силой, что о каком-либо реализме и правдоподобии речи не шло. Сейчас нам трудно поверить, что подобные драматические опусы можно воспринимать всерьез. Но увы — тогдашний зритель шуткой происходящее на сцене вовсе не считал. Розалинда Кроун поясняет, что реакция зрителей была важной частью представления: они освистывали негодяя и слали проклятия пойманному убийце. Развязка — наказание преступника, торжество добра над злом и вознаграждение общества за причиненные ему страдания — была важным аспектом общения актеров со зрителями спектаклей, где речь шла об убийстве. Мелодрама позволяла публике выпустить пар.

Реальные убийства составляли основу лишь малого числа пьес об убийствах, смерти и преступлениях, но театральные афиши рекламировали то же, о чем трубили и новостные листки, сообщавшие о свершившихся преступлениях. Граница между вымыслом и фактом размывалась. Поставленная в 1846 году по мотивам истории Марии Мартен и вещему сну ее мачехи пьеса «Рут Мартин и ее роковой сон» верности фактам не соблюдала, как и пьеса «Красная ферма», другой побочный продукт той же истории.

Но настоящую мелодраму можно было посмотреть лишь в особого рода театрах. Театральное дело времен королевы Виктории четко делилось на два направления. Существовали официально признанные театры Вест-Энда, так называемые королевские. Только им с соизволения лорда-канцлера разрешалось ставить драмы и трагедии, преимущественно не мелодраматического свойства. А с другой стороны, процветала и контркультура в форме «маленьких», «неузаконенных» театров. Не имея разрешения на постановку пьес канонических, они обращались к иным развлекательным формам: мюзиклам, бурлескам, пантомимам и пьесам об убийствах. Театры двух типов, при всем их различии, мирно сосуществовали вплоть до 1843 года, когда особым Театральным актом устроителям представлений разрешили ставить любые пьесы, получив на это лицензию.

Театры посещали отнюдь не только люди состоятельные — именно поэтому гораздо позже, уже к концу века, публика из среднего класса нередко считала этот вид развлечения вульгарным. Но театральная администрация желала, чтобы их заведения имели репутацию приличных, хорошо управляемых и недорогих. В ноябре 1846 года директор Театра королевы Виктории заявлял, что в число постоянных посетителей его театра входит и один «усердный механик»: «Именно здесь за небольшую, прибереженную из его заработка плату, — несколько напыщенно утверждал директор, — он может наслаждаться превосходным и в высшей степени увлекательным зрелищем и наутро бодро вернуться к своей работе в приятной уверенности, что за полученное удовольствие с него не взяли лишнего».

Мелодрама диктовала особые приемы актерской игры, чтобы донести смысл пьесы до каждого зрителя огромного зала, вмещавшего порою тысячу человек. Одно из пособий XIX века по актерскому мастерству учит следующим образом изображать отчаяние: актер «закатывает глаза, кусает губы и скрипит зубами… [Тело] напряжено, движения бурные и судорожные. Слова сопровождаются стонами, свидетельствующими о душевных муках».

Неудивительно, что Punch высмеивал актера мелодрамы, убиваемого не реже чем дважды в неделю, по нескольку раз в год совершающего отцеубийство и мучимого раскаянием и угрызениями совести каждый вечер ровно в девять»[11].

Пьесы подобного рода авторы создавали что блины пекли, поэтому неизбежно их сюжеты во многом совпадали, перекликались и частично повторяли друга. Как и в «страстях за пенни», основной целью было изобразить обычных, ничем не отличающихся от зрителей в зале людей, переживающих драматические события, которые в финале разрешаются торжеством добра. Авторы мелодрамы, как считает Розалинда Кроун, стремились «выстроить сюжетную линию таким образом, чтобы она была обращена в прошлое и вызывала ностальгическую тоску по простой и невинной сельской жизни, имеющей явные преимущества перед безликостью и развратом жизни городской».

Несмотря на любовь к дешевым эффектам и неузаконенность театров, которые ставили мелодраму, никаких устоев она не подрывала. Если злодей-хозяин соблазнял невинную девушку, его неизменно постигало наказание. В сценических версиях «Марии Мартен» реальные факты подавались упрощенно: незаконные дети Марии не упоминались, а Уильям Кордер превращался в отъявленного хама и мерзавца, чьи мотивы объяснялись злом как таковым. Изображали его «парнем угрюмым, злобным, безобразным и во всех отношениях отвратительным». Диалог строился крайне примитивно: в ответ на мольбы Марии Уильям бросал: «Не жди пощады. Я в ярости и жажду крови!»

Далее шла ремарка: «Он вновь пытается ударить ее ножом. Она приникает к нему, обвивает руками его шею. Он швыряет ее на землю и закалывает. Она кричит и падает замертво. Он стоит неподвижно как истукан. Занавес». Кипение страстей подчеркивала музыка, нарастающий грохот или стонущие звуки оркестра. В один из вариантов текста были включены отдельные указания для оркестра: когда Уильям Кордер, ожидая прихода Марии на свидание в амбар, копает для нее могилу, звучит тема негодяя, мольбы Марии о пощаде сопровождает тремоло струнных, а в момент убийства на зал обрушиваются громовые раскаты.

По требованию публики в мелодраме иногда даже повторяли сцену убийства. Судя по театральной рецензии на постановку 1867 года, непревзойденным искусством умирать на сцене отличался некий Брикс. Он умел испускать дух так долго и выразительно, что зал разражался громом аплодисментов, «а когда стих этот шум всеобщего одобрения, один из зрителей в восхищении вспрыгнул на скамью… и во всю глотку рявкнул: «Давай умри еще раз, молодчага Брикс! Еще разок!» Крик этот подхватила галерка, и Брикс, поднявшись, с радостной готовностью повторил сцену своей смерти».

Это описание абсолютной вовлеченности зрителей в действие особенно знаменательно. Хорошая сентиментальная драма вызывает у зала коллективный эмоциональный отклик, подобный тому, что испытывают зрители современного поп-арта или футбольного матча, где платят не просто за зрелище. Люди покупают билет для того, чтобы испытать и выразить сильные чувства. Когда Билл Сайкс в спектакле по «Оливеру Твисту» убивал Нэнси, одному из зрителей запомнилось, как «он волочил ее по всей сцене за волосы, а сделав это, победно, с вызовом, бросал взгляд на галерку… В ответ всегда раздавался дружный вопль проклятия, гремевший генделевским хором. Ни один взрыв, устроенный динамитчиком-анархистом, ни один поток диких ругательств, рожденных в больном воображении бедламовского безумца, не способен сравниться с этим воплем».

Лорд-канцлер обеспокоился демонстрацией на театральных подмостках убийств, в особенности имевших реальную основу. «Представлять на сцене действительно произошедшие убийства, на мой взгляд, крайне нежелательно, — писал он в 1862 году. — Это лишь бередит дурные наклонности публики и разжигает дурные помыслы».

Но он ошибался. Преступления мелодрамой отнюдь не прославлялись — напротив: благодаря законам жанра зрители получали возможность открыто осудить их и выходили из театра с приятным чувством защищенности, уверившись, что негодяй мертв.

Тем не менее лорд-канцлер не ошибся, полагая, что к 1862 году этот вид сценического искусства уже вовсю клонился к упадку. Вкусы менялись, и подчеркнуто грубая, броская манера исполнения публику более не устраивала. Немалое значение имели и изменения в обустройстве зрительного зала. Театральную яму сменил партер, представление шло теперь при погашенных огнях в зале (раньше этого не делали), и от публики требовали соблюдать тишину. Половинную скидку на девятичасовые спектакли в дни, когда шли мелодрамы, отменили, и те, кто не мог отлучиться с работы, чтобы попасть на более ранние спектакли, или же купить билет за полную стоимость, лишились привычного развлечения.

Люди рабочие, для которых мелодрама была любимым зрелищем, все реже ходили в театр, и в значительной мере он превратился в место, где развлекались и отдыхали представители среднего класса. Для тех, кто привык курить, пить и болтать во время представления, возникла новая форма зрелища — мюзик-холл, куда и переместились бывшие поклонники мелодрамы. Но в тамошнем меню убийство не значилось.

10

Бермондсийский кошмар

О жены юные и зрелые, всегда

Блюдите праведность,

Бегите вы порока.

Пускай злодеев Мэннингов судьба

Вам служит вечным памятным уроком.

Баллада, которую пели во время казни Фредерика и Марии Мэннинг

Кульминацией всего раннего периода в истории убийства явилось злодеяние, совершенное в 1849 году. Дело, известное как бермондсийский кошмар, обладало всеми привлекательными атрибутами по-настоящему леденящего кровь убийства. Оно же стало одним из последних, когда казнь по старинке совершалась публично, при огромном стечении народа.

Казалось бы, гнусное преступление, ставшее результатом запутанных отношений в любовном треугольнике, должно волновать людей куда меньше, чем эпидемия холеры, бушевавшая в Лондоне тем жарким летом. К сентябрю жертвами болезни, как утверждали, стали более 10 тысяч лондонцев, в том числе и два свидетеля, которым предстояло давать показания на процессе по делу Фредерика и Марии Мэннинг.

Пристальное внимание к перипетиям истории Мэннингов, по-видимому, позволяло отвлечься от беспокойства о собственном здоровье. «В то время, — уверял в сентябре 1849 года Punch, — утонченный, высококультурный, филантропический Лондон весь провонял мерзостью бермондсийского убийства». Холера, явление куда более пугающее, могла заграбастать всякого, и отраду сердцу лондонцев несла лишь мысль, что быть похороненными в кухонном подполе, как это случилось с жертвой Мэннингов, грозит лишь людям недостойным и безнравственным.

Привлекали и сами действующие лица: супружеская пара — оба они, и муж и жена, стоили друг друга, и преступление совершили сообща, слаженно, как бы в единой команде (хотя муж и попытался свалить всю вину на жену). В особенности всех занимал характер Марии: будучи законченной негодяйкой, она прекрасно подходила под описание леди Макбет и очень быстро так и стала восприниматься.

Родившись в Швейцарии, первоначально она звалась Мари, но позднее превратилась в Марию. Она жила безбедно, в качестве камеристки знатной дамы ездила за границу и вместе с хозяйкой останавливалась в роскошных загородных усадьбах. Эта ее связь с высшим обществом особенно возбуждала публику. Благодаря хозяйским обноскам Марии удалось собрать весьма неплохой гардероб: после задержания у нее нашли 11 нижних юбок, 9 платьев, 28 пар чулок, 7 пар панталон и 19 пар лайковых перчаток. Одевалась она гораздо богаче, чем полагалось бывшей служанке, и особенно впечатляюще выглядела в соблазнительно обтягивающем фигуру платье из черного шелка.

Мария надеялась выйти замуж за некоего О’Коннора, мужчину гораздо старше и богаче ее. Разбогател О’Коннор, занимаясь ростовщичеством и благодаря всяким темным делишкам в порту, где он работал в Управлении таможенных и акцизных сборов. Он крутил роман с Марией, но жениться отказывался. Она переключилась на Фредерика Мэннинга, жениха не слишком завидного. Он служил кондуктором на железной дороге и потерял работу, затем содержал паб, но разорился. Когда они поженились, Марии пришлось зарабатывать на жизнь за обоих, занимаясь портняжным делом и, вероятно, сожалея о своем замужестве. Принадлежа к самому низшему слою середнячков, пара изо всех сил старалась удержаться на этом уровне.

Однако богатый О’Коннор не сошел со сцены. Мужчины соперничали, добиваясь внимания Марии, и О’Коннора нередко можно было застать у Мэннигов, в доме номер 3 на Минивер-Плейс в Бермондси. Страсти у этой троицы разгорелись не на шутку, и 9 августа, поев жареной курицы за ужином у Мэннингов, домой к себе О’Коннор не вернулся. Мэннинги застрелили его и вдобавок раскроили ему череп. Позднее судебный медик насчитал 17 следов от ударов ломом по голове. Парочка окунула тело в гашеную известь, желая ускорить разложение, и зарыла останки под плитами пола в кухне возле очага. Как только тело нашли, О’Коннора опознал дантист, изготовивший искусственные зубы, так и оставшиеся у него во рту. Видно, преступниками Мэннинги оказались довольно неопытными.

Возможно, осознав это, они расстались. Оба бежали, но в противоположные стороны. Сохраняя поразительное хладнокровие, Мария сделала первый шаг. Она проникла в дом О’Коннора и украла оттуда ценные бумаги. А затем, прихватив все деньги — свои и мужа, — села на поезд, шедший в Эдинбург. Фредерик тем временем бежал на острова в Ла-Манше.

Делом этим занялась Лондонская полиция, и быстрота, с которой следствие пришло к однозначным выводам, заметно укрепила ее престиж. После исчезновения О’Коннора в дом номер 3 на Минивер-Плейс явились два констебля — Барнс, рядовой номер 256 отделения «К», и Бертон, рядовой номер 272 отделения «М». Дом был пуст: «гнездышко на месте, но птички улетели». Однако полицейские обратили внимание, что с кухонным полом что-то не так, и в ходе дальнейшего осмотра извлекли тело О’Коннора — уже посиневшее и порядком разложившееся.

Старшие полицейские чины немедленно пустились по следу убийц. Мария Мэннинг свой багаж отправила до востребования, но уловка эта ей не помогла: полиция отыскала кебмена, отвозившего даму на Юстонский вокзал. В Эдинбург под именем миссис Смит она выехала поездом в 6:15. Лондонская полиция телеграфировала своим шотландским коллегам с просьбой выследить подозреваемую.

В Эдинбурге Мария привлекла к себе внимание, когда попыталась сбыть украденные акции в маклерской конторе. Хотя она и уверяла, что живет в Глазго, ее выдал акцент. Немедленно телеграфировав в Лондон, полицейские получили подтверждение, что подозрительная дама подходит под описание, и Марию задержали. Скорость и безупречность, с какими была проведена эта операция — примета времени! — составляют разительный контраст с тем, как почти сорока годами раньше велось следствие по рэтклиффским убийствам.

Тем временем незадачливый супруг Марии спивался в Джерси. Его также схватили и препроводили обратно в Лондон. После ареста он первым делом осведомился о так ловко его обставившей жене: «А негодяйку-то вы поймали? Ведь она всему виной, а я тут ни при чем — чист как младенец!» (По крайней мере, так передали его слова уважаемые печатные источники. Хотя нельзя исключить, что вместо «негодяйки» он употребил другое слово.) На обратном пути в Лондон его пришлось высадить в Воксхолле, то есть на предпоследней остановке, чтобы избежать встречи с огромной толпой зевак, собравшейся на вокзале Ватерлоо.

The Times посвятила этой истории не менее 72 статей, включая репортажи из зала суда, где особенно занимало всех необычное, совсем не женское поведение Марии. Помимо убийства она совершила кражу, вдобавок обманув еще и мужа. Кроме того, в вину ей ставили целый ряд «преступлений», нарушавших не закон, но правила благопристойности. Присутствовавших в зале неприятно поразили ее холодная сдержанность и железное самообладание. «Она сидела неподвижно, точно статуя, и за весь день, кажется, ни разу не взглянула в сторону мужа». Такое поведение всех шокировало. «Она не выказала ни единой эмоции», — констатировали наблюдатели.

А затем был вынесен приговор. От положенного по закону права обратиться к суду с последним словом Фредерик Мэннинг отказался. Зато Мария с жадностью ухватилась за эту возможность и разразилась яростной речью, полной обличений британской судебной системы вообще, данного судьи в частности, а заодно и всех британцев. Ее эффектное платье, «черное или темное, с высоким, туго обтягивающим шею воротником, довершало впечатление присущей этой женщине пугающей силы и властности. Ее называли Иезавелью и бермондсийской леди Макбет». В довершение всего Марию, жившую с двумя мужчинами одновременно, сочли сексуально распущенной. Адвокат ее мужа, выступая на процессе, подвел итог: «История учит нас, что женщина по природе своей легче достигает высоких степеней нравственности, нежели мужчина, но уж если она предается пороку, то и падение ее бывает более глубоким, чем у представителей нашего пола».

В эпоху королевы Виктории респектабельность, правила приличия и нравственная чистота ставились во главу угла, а Мария Мэннинг разом нарушила все нормы.

*

Казнь обоих Мэннингов на крыше тюрьмы на Хорсмонгер-Лейн явилась одним из самых жадно предвкушаемых событий XIX века. За три дня до установленной даты окрестные улицы расчистили и огородили в ожидании толпы, которая, по подсчетам, достигала 30 тысяч человек. Порядок обеспечивали 500 полицейских.

Публичная казнь через повешение имела черты, сходные с представлением трагедии в театре. И тут и там царило многолюдье, в толпе шныряли разносчики еды и напитков и были предусмотрены особые места для зрителей, способных их оплатить. Владельцы домов вблизи тюрьмы не только продавали места в окнах с видом на виселицу, но и сооружали специальные высокие помосты перед своими домами, чтобы было где разместиться зрителям. В тогдашних описаниях этого события особо подчеркивается сомнительный и простонародный состав этого сборища. На самом деле комментаторы вежливо умалчивали о том, что на казни присутствовало множество представителей среднего класса и даже аристократии.

Продавцы газет кричали, предлагая листки с известиями о предстоящей казни, как если бы то были театральные программки[12]. Потом толпа с программками в руках застывала в ожидании, и все дальнейшее шло по привычному, раз и навсегда установленному сценарию. Вначале — торжественное восхождение осужденного на помост и его (либо ее) последняя речь, полная трогательного и горестного раскаяния и сожаления. Далее, с приближением конца, напряжение нарастало, а толпа прикидывала, с первой ли попытки удастся вздернуть преступника. Развязкой служили страшные судороги повешенного.

В театральной своей роли Мария Мэннинг зрителей не разочаровала, до самого конца не по-женски сохраняя вид самоуверенный и презрительно-гордый. Сообщалось (вправду или не очень), что она настояла на выдаче ей для последнего туалета новых шелковых чулок и «к роковой развязке шла бестрепетно, твердым шагом», в то время как мужа ее тащили двое тюремщиков, поскольку «был он слаб и ноги ему отказывали».

Казнь Марии у многих присутствующих оставила о себе долгую память. Чарльз Диккенс писал, что тело ее, «красивое, нарядно одетое, было так ловко затянуто в корсет, что сохраняло благообразие даже в петле, медленно и плавно качаясь из стороны в сторону». Она продолжила свою жизнь в общественном сознании, превратившись в горничную-убийцу Ортанз — персонаж диккенсовского «Холодного дома».

Как и Мария, Ортанз у Диккенса обладает характером неприятным, вздорным и раздражительным и помогает юрисконсульту мистеру Талкингхорну раскрыть секреты ее хозяйки леди Дедлок. «Не знаю, чего хочет мадемуазель Ортанз, с ума она сошла, что ли?» — констатирует Талкингхорн. Когда он отказывается от услуг Ортанз и та остается без работы, она стреляет в него и пытается свалить убийство на леди Дедлок.

Как и Мэннинг, Ортанз воплощает в себе социальное неблагополучие, пугающий хаос и страх перед чем-то неведомым. В уме Эстер Саммерсон, рассказчицы из «Холодного дома», она вызывает «образы женщин на парижских улицах во времена террора». Смутное беспокойство, навеваемое этой фигурой, еще усиливается туманным намеком на лесбийские наклонности Ортанз, выводящие ее из-под сексуального контроля мужчин. Диккенс подчеркивает в ее внешности звериные черты, упоминает «ее кошачий рот». Она фыркает «по-тигриному», а в другой сцене «напоминает волчицу, которая рыщет среди людей». («Ведьма, сущая ведьма!» — думает о ней ее жертва.) Ортанз — редкий для Диккенса убедительный и яркий образ зрелой женщины, в котором ясно отразились опасения буржуазного обывателя, что даже преданнейший из живущих с тобой под одной крышей слуг на поверку может оказаться убийцей.

Мария Мэннинг надолго сохранила свою славу и в качестве экспоната Музея восковых фигур. В галерее мадам Тюссо, по свидетельству Punch, она стояла «в шелковом одеянии — прекрасная фигура, ради которой ежедневно проливался дождь из шестипенсовиков». Выставленный напоказ порок, по мнению журналиста, представлял собой нравственный яд, который «сочился из Комнаты ужасов, отравляя не только Бейкер-стрит, но и весь Лондон». Вопреки, а возможно, и благодаря аморальности, которую воплощала эта фигура, она стала одним из «бессмертных» экспонатов галереи и сохранялась в экспозиции более ста лет. Находилась она там и в 1970-х, во время моего первого посещения Комнаты ужасов. Необычайным заключительным аккордом этой истории послужила воспроизведенная в галерее обстановка кухни, где произошло бермондсийское убийство.

Восковая фигура Марии Мэннинг в Музее мадам Тюссо была облачена в ее знаменитое платье из черного шелка.

*

Как уже упоминалось, Диккенс немало потрудился, желая в полной мере насладиться зрелищем казни Мэннингов, — снял комнату, пригласил друзей, устроил угощение. Но увиденное показалось ему столь удручающим, что превратило писателя в яростного противника публичных повешений, о чем он громогласно и заявлял. По его мнению, кровожадная толпа, собравшаяся поглазеть на казнь, пугала своей грубостью и неотесанностью. Не тронутые цивилизацией, эти люди всячески демонстрировали «злобу и безумную веселость». В своем письме в The Times Диккенс так описал толпу зрителей:

Воры, проститутки самого низкого пошиба, громилы и бродяги всех мастей жались друг к другу в едином порыве агрессии и подлого веселья. Стычки, давка, обмороки, шиканье и свист, грубые шутки в духе Punch, оглушительный и непристойный восторг, когда полицейские вытаскивали из толпы потерявших сознание женщин в сбившейся одежде и с задранными юбками.

В общем, заключает Диккенс, «когда двое несчастных, ставших причиной этой жуткой церемонии, задергались в петле, толпа не выказала ни малейшего чувства, ни следа жалости или сдержанности при мысли о двух бессмертных душах, которым надлежит предстать перед судом… казалось, что Слово Божье никогда не достигало ушей этих людей…».

Вскоре Диккенс начал кампанию борьбы с публичными казнями. Но к тому времени эта давняя традиция и так переживала банкротство. Казнь Мэннингов привлекла такое внимание отчасти потому, что подобные зрелища уже успели стать своего рода редкостью.

Перемены стали неизбежными в 1823 году, когда утратил силу свод законов, в наше время именуемый Кровавым кодексом. К 1800 году насчитывалось более 200 преступлений, караемых смертной казнью. На протяжении всего XVIII века во множестве принимались законы, направленные на защиту собственности и предусматривавшие смертную казнь за преступления, совершаемые в основном людьми неимущими в отношении богатых владельцев собственности. Чтобы угодить на виселицу, достаточно было украсть что-либо ценою в 12 пенсов.

В 1823 году парламент принял «Поправку к положению о смертной казни», согласно которой количество преступлений, подлежащих наказанию смертью, значительно сокращалось. Отныне казнить надлежало лишь за государственную измену и за убийство. За преступления против собственности теперь отправляли на каторгу. Историки склонны приписывать эти изменения духу гуманности и терпимости, которым прониклись законодатели. Но Вик Гатрел, не считая наших предков столь сентиментальными, полагает, что судебная система тогда попросту не справлялась с таким количеством казней. На послабление пошли затем, чтобы правосудие вновь заработало.

Так или иначе, сокращение числа казней меняло природу отчаянных головорезов. Если в XVIII веке виселицей рисковал каждый, кого бес попутал стащить мелочь в несколько пенсов, то любого, поддавшегося пагубной слабости, присущей человеческой натуре, считали преступником. Образу обаятельного жулика, Робин Гуда, благородного разбойника, отводилось особое место в георгианской культуре.

Но с 1823 года повешению подлежали лишь люди подлинно дурные, которые наглядно проявляли глубокую порочность своей натуры и в корне отличались от тех, кто приходил полюбоваться на их казнь. Эта инаковость, отличие от большинства — основная особенность созданного Де Квинси образа «блистательного убийцы».

В 1849 году Диккенс, как это нередко с ним случалось, сыграл роль барометра общественного мнения. Если он счел зрелище казни через повешение отвратительным и оскорбляющим человеческие чувства, значит, подобного мнения придерживалось и подавляющее большинство его читателей. Те, кто причисляли себя к людям цивилизованным, более не чувствовали потребности лицезреть умерщвление негодяя. Эту процедуру они предпочли полностью передоверить властям.

В практику закон был внедрен не сразу, но перемену он наметил, и последнее публичное повешение состоялось в 1868 году. Смертная казнь по-прежнему применялась, но в отсутствие зрителей, за стенами тюрьмы. И это послужило необходимым условием, предварившим появление в литературе классического детектива. Центром интереса детективного романа, в отличие от мелодрамы или «страстей за пенни», стало не столько наказание, сколько раскрытие преступления.

И сами преступники, и охотившиеся за ними сыщики, и литераторы, воссоздающие действительность на бумаге, — все стремились достичь нового уровня изощренности.

Часть вторая

На сцене появляется детектив

11

Преступники-буржуа и джентльмены-медики

Да устыдятся все эти отравители, возглашаю я: неужто не могут они следовать старой доброй традиции перерезать глотку ножом?

Томас Де Квинси. Убийство как одно из изящных искусств (1821)

Рэтклиффские убийства происходили за высокими стенами лондонского Табачного дока. Фредерик и Мария Мэннинг жили в опустошаемом холерой Бермондси. Моряк Джон Уильямс и дочь кротолова Мария Мартен не вращались в высшем обществе. События и действующие лица первой части нашего повествования бесконечно далеки от безопасной, устойчивой и процветающей жизни Вест-Энда. Но громкие убийства начала XIX века развили тягу читателей к жутким криминальным сюжетам, и спрос на подобного рода литературу чем дальше, тем больше считался приемлемым и в более высоких кругах. В Викторианскую эпоху смакование насилия стало чем-то вроде законного времяпрепровождения буржуазии и проникло и в реальной жизни, и в романистике в самую сердцевину считавшейся безопасной гавани так называемого приличного дома.

Ко второй половине XIX века уровень убийств, насколько мы можем судить, вновь снизился — с 1,7 на 100 тысяч жителей в 1860-м до 1 в 1890 году. Большинство преступлений совершалось бедняками, доведенными до отчаяния нищетой и невзгодами, убийцами чаще всего становились молодые люди, прежде судимые за воровство. Но кровавые преступления в семьях состоятельных людей куда больше привлекали журналистов и авторов романов. Сообщения о погибших от ножевых ранений, смертельных ударов по голове, перерезания горла попадались все реже — чаще в них говорилось об убийствах, совершенных на почве помешательства, двоеженства или же при помощи ядов. Излюбленным средством убийцы, распространившимся повсеместно в викторианском обществе, стало отравление мышьяком.

Историк Джеймс Уортон так описывает его смертоносное действие:

Он вызывает сильное жжение в пищеводе и желудке (обычно через 30–60 минут после приема), затем начинаются обильная рвота и диарея, не стихающие часами. Под конец яд нарушает работу сердца и сосудов, но смерть обычно наступает в течение 12–24 часов, а иногда и позже. Статистические данные с 1800-х годов позволяют предположить, что от этого яда умирает примерно половина отравленных.

К несчастью для здоровья викторианцев, мышьяк был весьма полезен в хозяйстве. Им обычно травили крыс, его использовали для закрепления краски и сохранения яркости тона при колеровке обоев в ярко-зеленый цвет — столь модный в середине XIX века. Губительное воздействие ядовитого вещества на организм иногда удавалось ослабить пребыванием пострадавшего на взморье, где исключалась сама возможность вдыхать вредоносные испарения от обоев у себя в спальне.

Мышьяк в те времена был доступен практически каждому. «Ввиду легкости его приобретения у нас в стране людьми даже самого низкого сословия, — писал в 1829 году один токсиколог, — именно этот яд чаще всего выбирают для совершения убийства». Не имеющий запаха мышьяк ничего не стоило подмешать в еду или питье. Во Франции его прозвали poudre de succession[13], и вплоть до 1836 года следы его присутствия в трупе определять не умели. Симптомы же отравления мышьяком не отличались от симптомов холеры.

В 1836 году химик Джеймс Марш опубликовал в Edinburgh Philosophical Journal статью под названием «О способе извлечения малых количеств мышьяка из субстанций, к которым он подмешан». Речь шла о так называемом тесте Марша, методе распознавания мышьяка, — открытии, имевшем далеко идущие последствия и вооружившем людей знаниями об этом таинственном молчаливом убийце.

В 1840-х страх перед смертоносной отравой вспыхнул в Британии с новой силой. Журнал Household Words писал, что в 1839–1849 годах от яда погибли 249 человек, но лишь 86 убийц понесли наказание. Отравление стало «настоящей нравственной эпидемией, более губительной, чем чума», утверждал Pharmaceutical Journal. По мнению The Times, во многих случаях врачи просто не распознавали симптомов отравления; а в одной из ее заметок говорилось об ужасной особенности такого вида убийств, таящих в себе «предательство домашних»: злодей в этом случае прикрывался маской улыбающейся жены, друга или доктора.

Отравление большой дозой мышьяка считалось теперь грубым и примитивным, к тому же, с тех пор как Марш изобрел свой тест, убийца рисковал разоблачением, в случае, если останки жертвы подвергнутся исследованию. Но потенциальные душегубы прибегали к куда более хитрому и изощренному способу — они давали яд своей жертве маленькими порциями, постепенно подтачивая ее здоровье, с тем чтобы финальный coup de grậce[14] не вызвал подозрений. «Неуклюжее отравление большими дозами мышьяка, отмечал The Pharmaceutical Journal, постепенно вытеснялось отравлением по всем правилам науки».

Мэри Энн Коттон была одной из самых «продуктивных» отравительниц (во всяком случае, среди разоблаченных): она успешно отправила на тот свет трех своих мужей, пятнадцать родных и неродных детей и постояльца. Убивала она ради наживы, чтобы получить деньги по страховке. Подозрения возникли, когда после смерти одного из пасынков она явилась в страховую контору прежде, чем вызвала доктора. Ее признали виновной и повесили во дворе Даремской тюрьмы.

Многие полагали (хотя и без особых оснований), что такая новая и перспективная отрасль, как страхование жизни, развивалась рука об руку с торговлей смертоносным мышьяком. Озабоченность общества была столь велика, что в 1850 году парламент специальным актом ограничил страховые выплаты в случае смерти ребенка в возрасте до трех лет тремя фунтами.

Самым знаменитым отравителем XIX века стал житель городка Рагли Уильям Палмер. Такую известность он приобрел, поскольку, как и серийный убийца XX века Гарольд Шипман, был врачом, и состоятельные читатели газет чувствовали, что вполне могли оказаться в числе его жертв.

Доктор Уильям Палмер из Рагли, отравитель

Палмер родился в Стаффордшире в 1824 году, учился в Ливерпуле на химика, изучал медицину в Лондоне. В 1846 году получил в Королевском медицинском колледже докторскую лицензию, затем вернулся в родной Рагли и занялся медицинской практикой. Старался жить по средствам; семейная жизнь его, судя по всему, не заладилась. После женитьбы ему пришлось принять в свой дом и тещу. Вскоре она скончалась при загадочных обстоятельствах. Четверо детей Палмера умерли «в конвульсиях». В этих смертях поначалу не усмотрели ничего необычного — дети в то время умирали сплошь и рядом, но когда в возрасте 27 лет скончалась и жена Палмера, быстрота, с которой доктор терял родственников, привлекла внимание. Жизнь супруги он застраховал на 13 тысяч фунтов.

Пытался он получить деньги и по страховке брата, умершего от алкоголизма, но теперь уже у страховой компании возникли подозрения, и приятель Диккенса инспектор Филд отправился в Рагли, чтобы выяснить, что же там происходит (те, кто мог себе это позволить, нанимали для частных расследований детективов из Скотленд-Ярда). Филд пришел к выводу, что компания не обязана выплачивать Палмеру страховку, поскольку он собственноручно довел брата до смерти, постоянно спаивая его. В то же время доктор успел прижить с горничной брата внебрачного ребенка. Судя по всему, фортуна на сей раз изменила Палмеру.

Он мог бы еще поправить свои денежные дела, если бы удалась его последняя интрига против приятеля, Джозефа Парсонса Кука, богатого, но слабовольного молодого человека, который, как и Палмер, играл на скачках. В 1855 году Кук получил крупный выигрыш, но насладиться победой не успел. Внезапно он почувствовал сильное недомогание, и окружающие слышали, как он пробормотал: «Этот чертов Палмер мне что-то подсыпал». Чтобы прийти в себя, Кук остановился в Рагли на постоялом дворе «Герб Толботов», как раз напротив дома Палмера, так что находился под присмотром своего друга. Но состояние больного стало улучшаться, лишь когда Палмера вызвали в Лондон.

С возвращением его из столицы вернулась и болезнь Кука. Ему неизменно становилось хуже после питья, которым потчевал его доктор, будь то бренди, чашка кофе или даже тарелка супа. (Палмеру приписывают обогащение английского языка неологизмом — шутливым предложением выпить: «Чем будешь травиться?» Но, к разочарованию заинтересованных лиц, приходится признать, что эта фраза вошла в обиход уже после смерти Палмера.) Бедный старина Кук наконец скончался, сотрясаемый рвотой и судорогами.

Широко обсуждались предсмертные судороги Джозефа Кука. То, что при этом он выгибался дугой, могло быть вызвано столбняком или действием стрихнина

Впоследствии выяснилось, что Палмер не раз покупал в аптеках стрихнин, хотя оба аптекаря, продававшие ему яд, не удосужились оставить запись в особом «реестре ядов», как то предписывал закон. Палмер продолжил свою медицинскую практику, и, хотя в последние, мучительные часы своей жизни Кук обвинил его в отравлении, доктору в качестве любезности позволили присутствовать при вскрытии тела его друга и пациента.

С самого начала процедура проводилась с нарушениями. Помощник коронера Чарльз Ньютон был пьян, и Палмер, воспользовавшись общим замешательством, толкнул медика, извлекавшего желудок, так что его содержимое излилось на пол. Позднее он, видимо, подкупил служителя, доставлявшего банку с желудком к лондонскому поезду, так что по прибытии она оказалась вскрытой. Вдобавок Палмер отправил коронеру письмо с просьбой приписать смерть Кука естественным причинам, вложив в конверт десять фунтов.

Все это выяснилось на судебном процессе по делу Палмера, вызвавшем всплеск интереса и энтузиазма публики. The Law Times назвала его «самым долгим, серьезным и важнейшим уголовным процессом XIX века». Он привлек особое внимание поколения, везде и во всем видевшего отравителей. К тому же этот судебный процесс выдвинул на авансцену медицинского эксперта нового типа — химика-аналитика.

Перед обвинением стояла задача доказать, что Палмер воспользовался ядом. В зале суда показания давало множество экспертов: одни выступили в поддержку обвинения, другие — против. Публике все эти люди и их речи были в новинку, но теперь они оказались в центре внимания, о них писали газеты. В прессе публиковались портреты химиков-аналитиков и слово в слово воспроизводились их показания, чтобы читатели могли изучать их за завтраком.

Свидетели-эксперты, сведущие в токсикологии, стали появляться в судах еще в XVIII веке, но особую роль в расследованиях убийств они приобрели с распространением теста Марша. С 1836 года, когда начали применять этот тест, крепло понимание того, что для его проведения необходим квалифицированный химик, а не просто медик, проводящий вскрытие. Однако этот чудо-тест и сам по себе представлял опасность: к 1900 году не менее восьми ученых скончались из-за вдыхания вредоносных испарений в процессе его проведения. Благодаря газетной шумихе, поднявшейся во время суда над Палмером, на первый план новой профессии выдвинулись такие токсикологи, как Альфред Суэйн Тейлор из лондонской больницы Гая и Уильям Хирпет из больницы Святого Петра в Бристоле.

Джентльмены-медики ставили перед собой амбициозную задачу — «разговорить» труп. Они утверждали, что могут в своих лабораториях по невидимым следам, оставленным в теле убитого, рассказать историю преступления. Как говорил один журналист о таком токсикологе, «его работа заставила невежду восхититься таинственной силой, позволяющей выделить и определить крохотные частицы [яда], затерянные в массе проглоченной пищи».

Впрочем, в деле доктора Уильяма Палмера, вопреки стараниям экспертов, добиться полной ясности так и не удалось: новомодные медики не сумели доказать, что в желудке Кука находился стрихнин. Альфред Суэйн Тейлор, самый видный из токсикологов, выступал на стороне обвинения. Но вместо стрихнина он обнаружил в теле Кука лишь незначительное количество сурьмы. Этот тяжелый металл действительно ядовит, но тем не менее входит в состав многих лекарств, и присутствие его в организме еще не доказывает убийства. Дело в том, что обнаружить стрихнин очень трудно. По словам Тейлора, он «настолько быстро впитывается в кровь, что через час его уже невозможно выделить с помощью химической реакции».

Самый известный из свидетелей-экспертов, автор учебника судебной экспертизы, Тейлор лучше других умел сочетать в расследовании конкретных случаев знания химии и права. Не в пример другим, он понимал разницу между доказательствами, требуемыми в суде, и теми, к которым стремится медицина. «Суду, — писал он, — нужно знать [например], есть ли в теле следы мышьяка и стал ли он причиной смерти, в то время как наличие этих следов в смеси со следами висмута или свинца, столь интересное для химика, в судебно-медицинской экспертизе ни малейшей роли не играет».

На судебном процессе по делу Палмера Тейлор нашел достойного противника в лице Уильяма Хирпета, лучшего специалиста по обнаружению мышьяка, и эти два токсиколога оспаривали друг у друга первенство в своей профессии. Хирпет возглавил команду из десяти экспертов, выступивших на стороне защиты, и все они подвергали сомнению доводы Тейлора, считая наличие следов стрихнина в теле Кука сомнительным и недоказанным.

Но, несмотря на отсутствие убедительных доказательств, Палмера признали виновным. Против него говорило все: он, несомненно, покупал стрихнин, его финансовое положение оставляло желать лучшего, а поведение на вскрытии выглядело подозрительным. Позицию Тейлора и других экспертов, выступавших на стороне обвинения, подкрепили свидетельские показания горничной с постоялого двора, наблюдавшей агонию Кука: тело его выгибалось дугой, руки и ноги судорожно двигались, взгляд был диким. Все это свидетельствовало в пользу отравления.

14 июня 1856 года Палмера повесили в Стаффордской тюрьме перед тридцатитысячной толпой. Стоя на помосте, он дерзко бросил следователям: «Кука я стрихнином не травил». Что он имел в виду — что он невиновен вообще или что использовал другой яд? Ситуация была щекотливой, и даже в наши дни кое-кто из жителей Рагли не верит в виновность Палмера и видит в нем местного героя.

В споре токсикологов Тейлор явно вышел победителем, и хотя среди медицинских светил он считался звездой первой величины, то, что обнаружить в организме Кука следы стрихнина так и не удалось, повредило его репутации. В последующие издания своего учебника, впервые изданного задолго до процесса Палмера, он добавил несколько страниц, в которых постарался защитить свою позицию. Спустя всего несколько лет Хирпету посчастливилось свести с ним счеты. В 1859 году Тейлор допустил досадную оплошность. Во время суда над неким Томасом Сметерстом он провел тест на наличие мышьяка и счел его результаты положительными, хотя уже были доступны и более надежные методы. Хирпет в The Times обвинил Тейлора в «грубой ошибке», утверждая, что «ни один здравомыслящий химик, отыскивая следы мышьяка, не стал бы полагаться на подобный анализ». Забавно наблюдать, как эти два почтенных служителя науки стремились уничтожить друг друга, но сама их борьба наглядно показывает, как, развивая науку, которую они представляли, ученые нащупывали пути достижения цели, испытывая различные способы, отстаивали истину.

*

По словам историка Иэна Берни, из всех способов убийства отравление больше всего прельщало воображение викторианцев. Оно ничем не противоречило ощущению новизны, которое утвердилось тогда в обществе. Люди переселялись в города, отдаляясь от родных и друзей и сближаясь с чужаками. Ядом убивали человека не сгоряча, не в порыве сильных чувств, а с расстояния, не обнаруживая себя. Можно даже сказать, что такой характер убийства являлся отражением качеств, которые принято считать типичными викторианскими чертами: предусмотрительностью и дотошным планированием.

Подобно другим новшествам, сделавшим жизнь викторианцев более комфортной, яд в качестве орудия убийства стал своего рода новацией, которую отличала очень удобная особенность — причастность злоумышленника к отравлению была не столь очевидной. Обнаружить это могли только профессиональные медики, хитроумием и мастерством не уступавшие преступникам. Как сказал в 1840 году коронер Уильям Блейк, «в века более грубые использовались методы смелые и вызывающе агрессивные, оставлявшие явные следы… но современные злодеи действуют так тонко, что никакого ключа к расследованию убийства мы не находим».

Истории отравителей, подобных Уильяму Палмеру, особенно потрясали благополучных отцов семейств, ведущих идеальный, с точки зрения викторианцев, образ жизни, — с их надежными городскими домами, слугами, женами, наконец, страховкой. Палмер даже с виду походил на них — типичный Джон Булль, краснощекий, грубоватый, но искренний и радушный англичанин.

В то же время Палмер погряз в долгах, увлекся игрой на скачках и обладал неуемным сексуальным аппетитом. Словом, это был человек с тайной червоточиной скрытой за фасадом с виду вполне успешной жизни. Уильям Бэлли, один из френологов, изучавших череп Палмера, утверждает, что и шишки на его голове говорят о том же: «Человек этот, внешне вполне респектабельный, любезный и, возможно, даже щедрый, наметив себе какую-то цель, мог действовать тайно, хитро и изощренно, совершенно не сообразуясь с понятиями чести и истины».

Для читателей газет, средних обывателей, почтенный доктор Уильям Палмер явился первым в ряду убийц нового и очень страшного типа — убийц, вхожих в их гостиные. Сэр Артур Конан Дойл, возможно, лучше всех охарактеризовал угрозу, которую представляет собой этот типаж: «Когда врач совершает преступления, — говорит о Палмере много лет спустя Шерлок Холмс в рассказе «Пестрая лента», — он ужаснее всех прочих преступников. У него сильные нервы и опасные знания»[15].

12

Хорошая жена

Мужчины из средних слоев полагают, что жены их не должны работать за деньги, и потому мы, не имея выбора, крутимся в колесе однообразных домашних занятий, заполняя жизнь суетливым бездельем или не престижной и не приносящей дохода работой.

Анонимная корреспондентка The National Magazine, 1857

Как мы убедились на примере Марии Мэннинг, женщины-убийцы вызывали у викторианцев чувство растерянности. Женщине из средних слоев общества полагалось быть чистой и добродетельной, по возможности вращаясь в своем домашнем царстве. Что же тогда представляет из себя женщина-убийца? Должно быть, это тронувшаяся умом дама, не признающая общепринятых норм особа или неизлечимо больная страдалица. В этом случае необходимо оградить ее отца, мужа и знакомых ей мужчин от обвинений в том, что они плохо смотрели за ней, раз не сумели предотвратить преступление. Ясно же, чтобы она выглядела не как обычный, нормальный человек!

Ну а если она и вправду вела себя, как и положено добропорядочной домохозяйке, что тогда? Несмотря на трудности, с которыми сопряжены попытки анализа дел более чем вековой давности, можно утверждать, что в ряде известных случаев отравления второй половины XIX века замешанным в них женщинам удавалось уйти от ответственности. Отчасти это происходило потому, что, вопреки весомым доказательствам, имевшимся против них, общество просто не могло до конца поверить, что привлекательная молодая особа из хорошей семьи и с грамотной речью способна совершить убийство.

*

В 1857 году молодую (тогда ей было всего 22 года) Мадлен Смит обвинили в отравлении Пьера Эмиля Ланжелье, молодого человека, занимавшего невысокое положение в обществе. Принадлежавшая к сливкам буржуазного общества, избалованная родителями уроженка Глазго, Мадлен вступила с ним в связь в девятнадцать лет, только-только вернувшись домой из пансиона. Как принято в их кругах, Мадлен готовили к тому, чтобы стать женой. Обучали ее в основном искусству обмана. Во многих закрытых школах воспитательницы вскрывали письма своих питомиц, и девушки, чтобы сохранить тайну переписки, подкупали слуг, доставлявших им послания. «Укрывательство и обман — вот чем заполнена жизнь в женских пансионах, — сетовал Fraser’s Magazine. — Воспитанниц там учат стремиться к роскоши и блеску, которых женщины не могут добиться собственными усилиями, и они привыкают к мысли, что единственный способ все это получить — удачное замужество». Справедливым это оставалось и за пределами пансиона: жизненный успех либо неуспех девушки определялся тем, как быстро она выйдет замуж и насколько блестящую партию сделает.

Вопреки своей романтической фамилии, Ланжелье[16] не был богатым женихом, о котором мечтали бы для своей дочери родители Мадлен. Родившись на Джерси, он некоторое время прожил во Франции, затем поступил клерком в судостроительную компанию. Приятели в Глазго описывали его как человека угрюмого и недовольного своей участью. С Мадлен он повстречался в том единственном месте, где только и могли пересечься люди из разных слоев общества: на улице. Между ними тут же вспыхнула взаимная симпатия, и они вступили в переписку: девушка отправила через горничную более 60 писем. Этот канал доставки организовала сама Мадлен. С холодным вероломством она шантажировала горничную, пригрозив раскрыть собственную любовную интрижку девушки.

Мадлен и Ланжелье (друг друга они называли «Мими» и «Эмиль») устраивали и свидания, во время которых их близость достигла — с позиции девицы Викторианской эпохи — точки невозврата. Выход она видела в браке, которого желала искренне и всей душой. «От меня ждали, что я выйду за человека богатого, — писала она Эмилю, — но я беру в мужья мужчину, которого люблю. Знаю, что все мои друзья меня осудят и отвергнут, но мне все равно».

Когда в ходе процесса всплыли письма Мадлен, это вызвало сенсацию. Получалось, что даже девица из хорошей буржуазной семьи может стремиться к сексу и получать от него удовольствие. «Теперь я жена во всех смыслах этого слова, — писала Мадлен Эмилю 27 июня 1856 года, хотя, конечно, формально брака своего они не зарегистрировали. — Женой другого после нашей с тобой близости я никогда не стану», — заверяла она возлюбленного, в то же время уговаривая себя, что «наша связь не противозаконна, ибо я жена [ему] перед Богом, и, значит, в любви нашей нет греха».

Но мужем Мими Эмиль так никогда и не стал. Со временем чувство ее к нему остыло, — чем дальше, тем больше она видела в нем воплощение недозволенного — того, о чем не подобает даже думать юным девам, — и под разными предлогами пыталась его отвадить. Родители, не знавшие о романе дочери, торопили ее с замужеством, и она боялась, что все раскроется. От третьих лиц Эмиль узнал, что родители Мадлен нашли ей жениха гораздо более подходящего, чем он, — одного из деловых партнеров отца.

Судя по всему, Мадлен опасалась, что отвергнутый возлюбленный в сердцах может раскрыть тайну их былых отношений и тем разрушить ее жизнь. В письмах она умоляла Эмиля: «Прошу тебя, ради всего святого, не посылай мои письма папе. Он проклянет меня и выгонит из дома. Я умру…»

В марте 1857 года состоялось несколько их свиданий — надо думать, мучительных и полных слез. Мадлен, не выходя из дома, беседовала с Эмилем через кухонное окно. На одном из этих свиданий она угостила его чашкой горячего шоколада, после чего он стал страдать от желудочных болей и через два дня после их последней встречи скончался.

Письма Мадлен, найденные на квартире Эмиля, привлекли к ней внимание полиции. Вдобавок ее имя значилось и в реестре покупателей ядов у аптекарей. Выяснилось, что она дважды приобретала у них мышьяк. Яд мог предназначаться крысам, как и утверждала Мадлен, или использоваться в косметических целях. Но покупка яда могла означать и намерение Мадлен избавиться от осложнившего ей жизнь обстоятельства.

Сами письма Мадлен на процессе не зачитывались, и мы видим, как завеса приличия, опускаясь, скрывает детали ее поступков. «Все предосудительные выражения, все сальности и неделикатные намеки были тщательно вымараны… с тем, чтобы не добивать обвиняемую, обрушив на нее столь ужасный груз публичности».

Молодая и привлекательная Мадлен Смит, чья вина не была доказана

И хотя репутация Мадлен пострадала, наказания она избежала. Молодая, привлекательная романтическая девушка вызывала большое сочувствие у сограждан. Она совершенно не походила на убийцу. Поведение ее в тюрьме говорило о хорошем воспитании и чистоте помыслов: время она проводила за легким чтением, иногда сетуя, что в камере нет пианино. Даже френолог, призванный изучить череп Мадлен, нашел ее во всех отношениях прелестной и имеющей склонность к математике. «Благодаря силе ее чувств и здоровому темпераменту, — писал он, — она может стать настоящим сокровищем в браке с достойным джентльменом». Все это резко контрастировало с мнением френолога о Уильяме Палмере. Не исключено, что специалисты в области френологии делают выводы, основываясь на впечатлении от клиента, полученном еще раньше, чем они приступают к исследованию черепа.

Шотландское жюри присяжных вынесло вердикт: «Вина не доказана». Такое решение было встречено бурным одобрением. В среде женщин Мадлен прославилась как героиня. The Northern British Mail писала, что женщины считают ее «легкомысленной, но интересной, доброй и пылкой юной особой, по простоте душевной самозабвенно бросившейся в объятия избранника, бесхитростно, не думая о последствиях предавшись любви, о чем нельзя не сожалеть, но что не может не вызвать сочувствия и даже восхищения».

Многие во всем винили Эмиля, соблазнившего невинную девушку.

Торговцы Глазго даже организовали подписку в пользу Мадлен, чтобы ей было на что жить. В газетах упоминалась сумма примерно в 10 тысяч фунтов. Эти деньги собрали для злокозненной интриганки, не то убившей, не то не убившей Эмиля (вердикт «не доказано» был равноценен «невиновна»). И это в то время, как указывает Джудит Фландерс, когда бедной старой матери погибшего Эмиля, оставшейся совершенно без средств к существованию, общество отвалило щедрый дар — чуть больше 89 фунтов!

Соблазнительно видеть в Мадлен бунтарку и оправдывать ее сомнительные поступки тягостной скукой существования, ограниченного рамками буржуазного дома. Двойственность общественного уклада в XIX веке (с одной стороны — публичная деятельность мужчин, с другой — замкнутая частная жизнь женщин; профессиональные области — для мужчин одни, для женщин другие; у первых — все права, вторые бесправны) легко подтверждается выдержками из разных руководств по этикету.

В реальности же все выглядело намного сложнее. Под словом «работа» в викторианской Англии подразумевалась деятельность, осуществляемая исключительно вне дома, следовательно, многое из того, что делали женщины, ведя домашнее хозяйство и внося свой вклад в семейный бизнес, для постороннего глаза оставалось невидимым. Вдобавок, чтобы не ранить самолюбие мужчины, женщины нередко изображали, что трудятся меньше, чем на самом деле.

Даже вопреки исключениям, в культуре того времени существовал устойчивый стереотип идеальной женщины — украшающей собой дом, поддерживающей в нем мир и влияющей на его моральный климат скорее своими добродетелями, а не трудолюбием и интеллектуальными способностями. У Мадлен Смит, судя по всему, подобная перспектива особого энтузиазма не вызывала, и относилась она к ней довольно холодно, но именно такой взгляд на роль женщины в обществе впоследствии и спас ее.

Эта история молодой девушки, избежавшей наказания за свое преступление благодаря сложившемуся представлению о том, какой следует быть женщине; эта история, почти неправдоподобная по счастливой своей развязке, наглядно показывает, насколько стереотипно наше суждение об обществе XIX века. Историки, изучающие этот период, потратили немало усилий, убеждая нас, что благоговейный трепет целомудрия, который мы привыкли считать важной составляющей образа жизни средних слоев общества в Викторианскую эпоху, есть не что иное, как измышление XX века. Например, известный миф, будто викторианцы усматривали нечто неприличное в форме рояльных ножек и потому облекали их в чехлы, давно развенчан. Разумеется, не каждая викторианская девушка-подросток оставалась девственницей, как и не каждая состоявшая в благополучном браке викторианская дама бывала счастлива оттого, что ее домашние обязанности ограничиваются хозяйственными заботами, посещениями церкви и воспитанием детей. При этом далеко не все они мучились подавленными желаниями и страстями, не находящими себе выхода. Женщин, подобных Марии Мэннинг и Мадлен Смит, мы помним потому, что их судьбы поставили перед современниками вопрос о том, что подобает и что не подобает женщине.

*

Флоренс Браво, героиня так называемой бэлемской тайны, или же, по-другому, убийства в Монастырской усадьбе, была особой еще более загадочной, чем Мадлен Смит. Молодая и красивая, она, к сожалению, совсем не умела подбирать себе хороших мужей. Ее первый супруг Александр Рикардо, за которого она вышла замуж девятнадцати лет от роду, как постепенно выяснилось, отличался буйным нравом, сильно пил и изменял ей. «Я была так счастлива, когда мы познакомились, — вспоминала Флоренс, — но чем дальше, тем больше он меня обижал и оскорблял, говоря всякие гадости».

Строптивая Флоренс не пожелала этого терпеть. Несмотря на противодействие семьи, она рассталась с мужем и, сославшись на пошатнувшееся здоровье, отправилась лечиться на воды в Малверн. На том курорте в среде отдыхающих особую популярность снискал доктор Джеймс Галли — личность магнетически притягательная. Переваливший за шестой десяток, но энергичный и полный сил доктор помогал пациенткам, чьи болезни часто бывали не только физического, но и эмоционального свойства. Приняв участие в судьбе Флоренс, он уладил все необходимые формальности с ее семьей, выхлопотав ей финансовое содержание, на которое она могла жить. Благодарная Флоренс по уши в него влюбилась — так завязался их роман.

Теперь у Флоренс появились средства на более интересную жизнь и она сняла неподалеку от Лондона роскошный дом в Бэлеме — Монастырскую усадьбу, уговорив доктора Галли поселиться рядом. Но роман их после случившегося у Флоренс выкидыша постепенно сошел на нет.

Пожелав респектабельного положения замужней женщины, Флоренс вновь вышла замуж, но и в 1875 году выбор ее оказался неудачным. Молодой красавец Чарльз Браво, честолюбивый барристер, вне всяких сомнений, на Флоренс женился из-за денег. Между ними почти с самого начала установились напряженные отношения, так как незадолго до этого был принят акт о собственности замужних женщин (1870), дававший Флоренс право самой осуществлять контроль над своим весьма значительным состоянием.

Обманутый в своих ожиданиях Чарльз обращался с женой дерзко и грубо. Флоренс забеременела, но у нее вновь случился выкидыш, и она всерьез занемогла. Тем не менее Чарльз силой принуждал ее делить с ним супружескую постель, настаивая на своих правах главы семьи.

В один прекрасный вечер 1876 года этот тиран, отходя ко сну, выпил воды из стакана, как обычно стоявшего возле его постели. Когда некоторое время спустя домашние прибежали на его зов, они нашли его в ужасных корчах. Его рвало и слабило кровью. Следующие три дня он провел все в том же печальном состоянии. Дело в том, что он отравился сурьмой, веществом, в растворенном виде теряющим вкус и оказывающим губительное действие на почки и печень, вызывающим головные боли, депрессию, неукротимую рвоту и в конечном счете смерть, что и случилось с Чарльзом.

Однако доказать, что его смерть наступила в результате отравления, оказалось делом затруднительным. Наблюдавший умирающего доктор все же посчитал, что Чарльзу подсыпали яд. «Я был неудовлетворен с самого начала, неудовлетворен и сейчас, — заявил он на суде, — кто-то в доме непременно знает правду». Но в этом несчастном семействе с его интригами, непростыми отношениями, слугами, преданными хозяйке, никто не осмелился нарушить ее покой и рассказать то, что знает. Саму Флоренс допросили в судебном заседании, но доказательств ее причастности к убийству так и не нашли. Хотя один интригующий момент все же возник: стало известно, что бывший любовник Флоренс доктор Галли, сохранивший добрые чувства к своей прежней возлюбленной, встретился с компаньонкой Флоренс, миссис Кокс, и передал ей пузырек с неизвестным снадобьем, помеченный надписью «яд».

Красивая, богатая и молодая Флоренс Браво, которой удалось избежать казни за отравление мужа

Джеймс Раддик, всесторонне изучив этот случай, пришел к выводу, что Флоренс была виновна, но не могла действовать в одиночку. Исследователь предположил женский заговор: Флоренс совершает отравление, а Джейн Кокс покрывает хозяйку.

Существует ряд интересных предположений относительно причины, по которой Флоренс, возможно отравившая мужа, использовала именно сурьму. В Викторианскую эпоху некоторые женщины применяли сурьму и подобные ей вещества в качестве примитивного противозачаточного средства. В 1885 году некую Аделаиду Бартлетт обвинили в убийстве мужа хлороформом. Как она утверждала, ничего подобного и в мыслях у нее не было, она всего лишь хотела, чтобы он заснул и перестал домогаться ее, чтобы ей снова не забеременеть.

Капелька сурьмы, растворенная в воде, — и буйный муж, с которым нет сладу, враз угомонится — почувствует недомогание, у него начнется рвота. Не исключено, что этот способ Флоренс использовала как защитную меру, к которой прибегала и в первом своем браке с пьяницей: используя растворенный в воде яд как рвотное средство, она, быть может, надеялась заставить его бросить пить и нападать на нее с оскорблениями и побоями. Флоренс, вероятно, не имела намерения убивать мужа, что подтверждалось и ее поведением после его смерти: всем докторам и полисменам она казалась искренне растерянной.

Но так ли это на самом деле? Раддик оспаривает искренность ее чувств, утверждая, что современникам Флоренс трудно было распознать ее обман, хотя в то время женщины обманывали мужчин постоянно, а Флоренс спасло то же, что помешало общественному мнению увидеть убийцу в Мадлен Смит. Флоренс воспринимали, с одной стороны, как отступницу, с другой же — как жертву ожесточивших ее печальных обстоятельств. Как и Мадлен, она воспитывалась в сознании, что замужество — цель всей ее жизни, но оба брака принесли ей одно лишь несчастье: оба мужа всячески третировали ее, унижали и оскорбляли. И, подобно опять-таки Мадлен, она отвергла общепринятые традиции, оставив первого мужа и связавшись с престарелым любовником доктором Галли; затем, вновь восстав против расхожей морали, принялась, в пику второму мужу, защищать свое право контроля над имуществом. Может быть, она и вправду пользовалась снадобьями, желая одержать победу над мужем, — не она первая, не она последняя занималась подобными вещами, — и самое снисходительное объяснение ее поступка состояло в том, что, пытаясь одолеть мужа, она просто ошиблась, позволила этой игре зайти слишком далеко.

Разумеется, было бы примитивным считать викторианских женщин-убийц предшественницами феминисток, бросившими вызов системе и отстаивавшими свои права в отношениях с мужчинами, мужьями и отцами, считавшими их личным имуществом. И все же это наиболее сочувственный взгляд на женщин, которых современники считали воплощением зла и порока.

Викторианские женщины, несомненно, читая о таких процессах, содрогались от ужаса, сознавая, что интерес их к этим делам сочтут нездоровым, даже противоестественным. Одна газета сурово осудила женщин, внимательно следивших за перипетиями суда над Мадлен Смит и опозоривших свой пол «той жадностью, с какой они глотали всю эту мерзость». Автор романов обрушился на женщин, «получивших благородное воспитание… гордящихся тонкостью своих чувств» и в то же время «способных часами просиживать в зале суда, слушая детальный разбор того, что делали хладнокровные убийцы».

Да, от таких деталей кровь стыла в жилах, но как иначе все эти женщины могли узнать о той, которая, возможно, как и они, имела любовника? И получала удовольствие от секса? И сопротивлялась насилию мужа? У женщин-убийц было чему поучиться. Когда дамы читали в газетах слова Флоренс Браво: «Я сказала ему, что он не имеет права так со мной обращаться» — и видели, что произнесшая их избежала наказания, в обществе что-то начинало понемногу, но меняться.

Как сформулировала в своем полном и точном исследовании викторианских убийств, совершенных женщинами, историк Мэри Хартман, женщины выискивали в газетах и с жадностью поглощали репортажи из залов суда, «ибо понимали разочарования и ужасы, пережитые женщинами, обвиняемыми в убийствах, так как и сами нередко блуждали по тем же темным тропам».

13

Сыскная лихорадка

Буря грянула… и в ярости своей закрутилась, сбив родителей, детей и слуг в единый неодолимый ком непролазной грязи и порока.

Джозеф Степлтон. Громкое преступление 1860-х (1861)

В 1860 году в деревне Род (тогда это звучало как «Роуд») в Уилтшире произошло озадачившее всех таинственное убийство. Случилось оно в усадьбе Роуд-Хилл-Хаус, в солидном, построенном в 1790-х годах особняке. 29 июня 1860 года его хозяева, отходя ко сну, не сомневались в надежности и безопасности своего дома. Их сад, охраняемый спущенной с цепи собакой, окружала высокая каменная ограда. Окна и ставни защищали решетки. Двенадцать человек, спящие в закрытом доме, были полностью отрезаны от внешнего мира. В их число входили хозяин дома Сэмюэл Кент, честолюбивый, но обремененный долгами фабричный инспектор, и его вторая жена Мэри, бывшая ранее гувернанткой его детей.

Отношения между девятью кровными родственниками, членами семейства Кент (в доме с ними проживали еще и три служанки), были сложными, что важно для понимания того, какой была атмосфера дома, где произошло преступление. Статус гувернантки изменился, когда занемогла (говорили, что она лишилась рассудка) первая жена Сэмюэла, тоже Мэри. С тех пор четверо детей от первого брака перестали получать знаки любви и уважения, какими окружили в доме их единокровных братьев и сестер, троих детей Сэмюэла и второй Мэри.

В ту ночь четырехлетнего Сэвила Кента, рожденного второй миссис Кент и особенно горячо любимого, потихоньку вынесли из его спальни на втором этаже. При этом не проснулась ни нянька, ни сестра мальчика, спавшие в той же комнате. Ничто не нарушило и сна родителей, спавших в комнате рядом. Некто со спящим ребенком на руках спустился вниз по черной лестнице в задней части дома. Только на следующее утро в доме хватились Сэвила. После нескольких часов суетливых поисков и все возраставшей паники обнаружили его тело, засунутое под пол уборной во дворе. Горло ребенка было перерезано так глубоко, что голова еле держалась.

Следствие, проводимое до ужаса неумело, зашло в тупик. Следы преступления, оставшиеся на одежде и казавшиеся важными уликами, расшифровать не смогли. Особые подозрения вызвала нянька, менявшая показания насчет того, когда именно она заметила, что с кровати мальчика снято одеяло. Затем в уборной рядом с телом нашли нагрудник (этот предмет туалета викторианские женщины надевали под корсет). Этот нагрудник заставили примерить (точно туфельку Золушки) всех женщин в доме, а точнее, всех служанок, но не дочерей хозяина. В женской части семейства существовала определенная иерархия. Заподозрили 16-летнюю Констанс, ибо в предназначенном к стирке белье недосчитались ее ночной рубашки. Похоже, она ее уничтожила, пытаясь скрыть следы крови из перерезанного горла жертвы. Важно знать, что пропавшую рубашку сочли принадлежавшей Констанс, потому что она была не столь нарядной, как рубашки единокровных сестер, более любимых родителями. Но все же от дачи показаний в судебном присутствии Констанс избавили — негоже расспрашивать молодую леди на публике о том, в каком белье она спит.

При этом отец Констанс Сэмюэл Кент, как глава семьи, по всей видимости, подозрений не вызвал. Его пригласили принять участие в полицейской операции — засаде, устроенной, чтобы выяснить, кто из женщин в доме подбросил ранее в котел для кипячения белья в прачечной другую ночную рубашку, всю заляпанную кровью. Возможно, это стало бы решающей уликой в расследовании кровавого преступления той ночи. Правда, кровь могла появиться на рубашке и если ее использовали как гигиеническую прокладку.

Запасшись пивом и сыром, группа полицейских под предводительством Кента планировала всю ночь дежурить возле прачечной в надежде, что владелица рубашки заявится туда за своим имуществом. Но, к несчастью, Сэмюэл случайно запер дверь помещения, где прятались дежурившие, поэтому, даже если бы они и услышали шаги, поймать преступницу им бы не удалось. К вящему смущению полицейских, за время их дежурства рубашка действительно исчезла.

Ни одна из этих деталей в официальные бумаги не попала. История о том, как все на свете прошляпили полицейские, запертые по соседству с помещением, откуда пропала улика, выплыла уже по окончании официального, так ни к чему и не пришедшего следствия. Тогда местные жители, собравшись в зале Общества трезвенников и пытаясь самолично разобраться в деле, предприняли собственное расследование.

Так как власти продемонстрировали полную свою беспомощность, местная община наняла и привлекла к расследованию знаменитого Джека Уичера, члена созданной восемнадцатью годами раньше особой команды из восьми детективов Скотленд-Ярда. Уичер предположил, но не смог доказать, что убийство совершила Констанс, угрюмая мужеподобная девочка-подросток, ранее не раз сбегавшая из дома в мужском платье и жаловавшаяся друзьям, что домашние жестоко обращаются с ней. По общему мнению, ей «не хватало деликатности обхождения», и не вызывало сомнений, что она всячески стремится к самостоятельности.

Констанс Кент, в итоге все же сознавшаяся в том, что перерезала горло своему единокровному брату

В округе многие жалели Констанс, но в собственной семье жалости к ней никто не проявил. Несмотря на крах попытки мистера Уичера возбудить дело против главной подозреваемой, на следующий год друг мистера Кента выпустил книгу, где прямо обвинил в преступлении Констанс, дочь полоумной матери. «Именно среди женщин, — так начиналось это обвинение, — поэты и моралисты ищут и находят частые и вопиющие примеры жестокой мести».

Пять лет спустя точку зрения Уичера подтвердила сама Констанс, сознавшаяся в преступлении. Но в своей недавней книге об убийстве в усадьбе Роуд-Хилл-Хаус Кейт Саммерскейл возражает против такого утверждения, доказывая, что Констанс всего лишь соучастница, которая признанием своим, возможно, покрывала любимого брата Уильяма. Ее объединяла с ним общая нелюбовь ко второй семье отца, отношения с которой и заставили их с Уильямом превратиться в подобие злобных кукушат в чужом гнезде.

*

После того как выдохлось, так ни к чему и не приведя, официальное расследование, семейство Кент оставили в покое — никакого решения загадки о том, что произошло, пока все спали, не нашлось. Память о сыне Кенты почтили памятником на его могиле, который и до сих пор можно видеть на погосте возле церкви Святого Фомы в уилтширском Ист-Коулстоне. Эпитафия дерзко заявляет о том, что усопший был «жестоко убит» и что убийца его вряд ли будет найден:

ОТЫЩЕТ ЛИ ЕГО ГОСПОДЬ, ВСЕ ВЕДАЮЩИЙ В СЕРДЦАХ НАШИХ?

Огромные усилия, призванные распутать этот убийственный клубок, продолжали предприниматься, способствуя появлению в обществе безумного увлечения — расследований убийств собственными силами. Романист Уилки Коллинз описал эту новую страсть — лихорадочный поиск улик, подстегиваемый желанием найти разгадку, — как своего рода эпидемию болезни с известными симптомами: «Чувствуете ли вы неприятный жар в желудке, сэр, и прескверное колотье на вашей макушке? <…> Я называю это сыскной лихорадкой…»[17]

Не один Коллинз считал этот интерес нездоровым и в то же время приятным. «Красивое убийство, которое так и не сумели раскрыть, доставляет мне удовольствие, — признается персонаж опубликованного в 1859 году романа, выражая тем самым чувства многих британцев Викторианской эпохи. — Конечно, это выглядит ужасно, но, узнав о подобном, я испытываю радость». Убийство в Роуд-Хилл-Хаусе бросало вызов всем подверженным этой страсти, став для них, благодаря живучести неразгаданной тайны, пробным камнем детективного расследования. В результате, как писал в 1861 году один обозреватель, «все заболели манией подозрительности».

Свидетельство того, что в 1860-х годах Британию поразила сыскная лихорадка, можно обнаружить в Национальном архиве. Оно заключается в пухлых стопках писем, отправленных обычными гражданами за период расследования убийства в Роуд-Хилл-Хаусе в полицию и Министерство внутренних дел. В каждом из них содержится разгадка тайны, предложенная автором письма.

Благодаря полным и детальным описаниям места действия, а также напечатанным в газетах расшифровкам стенограмм с допросами, все эти самозваные сыщики были куда лучше осведомлены о ходе расследования, чем, окажись на их месте, мы в настоящее время. Одной из привлекательнейших черт тайны убийства в Роуд-Хилл-Хаусе стал окутавший его флер мнимой простоты, искушавший каждого поверить в то, что стоит потратить некоторое время и хорошенько взвесить и оценить все свидетельства, как тайна раскроется сама собой.

Бедняге Уичеру пришлось прочесть каждое из этих откровений и дать письменную оценку каждому из предложений. Письма диванных сыщиков анализировались со всей серьезностью. Славшие их люди не до конца доверяли полиции, считая, что работу свою эти горе-профессионалы выполняют неважно, — в этом мнении их укрепило и шедшее через пень-колоду расследование. Однако на свои письма они ожидали ответа.

«Полагаю, что мне удастся шаг за шагом проследить весь путь преступника к страшному его злодеянию, — писала дама с лондонской Вестбурн-Гроув. — Убийство совершил брат Уильяма Натта [местного жителя], пасынок прачки миссис Холли». И это лишь одно письмо из массы подобных. Мистер Уичер, по-видимому, отвечал на каждое: нет, он не считает, что в данном случае применялся хлороформ, так как следов этого вещества в организме убитого не обнаружено. Да, возможность любовной связи хозяина дома с нянькой он учитывает.

Давая мне интервью и отвечая на вопрос об этих письмах, автор бестселлера «Подозрения мистера Уичера» Кейт Саммерскейл указала на любопытную закономерность: самым частым предположением доморощенных детективов была теория адюльтера — связи Сэмюэла Кента с жившей в его доме нянькой (мог же он раньше крутить роман с гувернанткой детей, прежде чем женился на ней! Тут же возникала мысль, что погибший мальчик, должно быть, невольно подсмотрел нечто, чего видеть ему не следовало, за что и поплатился — его заставили навеки замолчать, чтобы тайна не выплыла наружу.

Даже в наши дни викторианцам нередко приписывают — на поверку лицемерное — нежелание выставлять напоказ свой сексуальный опыт, продиктованное особенностью их домашнего уклада, где главы почтенных семейств ведут двойную жизнь, а женщины страдают и молчат. Историки немало потрудились, чтобы разрушить этот миф, и уж точно могут привести убедительные доводы, смягчающие грубую прямолинейность такого взгляда. И все же, как считает Кейт Саммерскейл, авторы писем мистеру Уичеру, анализируя отношения в доме убитого мальчика, строили именно эту, самую неприятную из всех грязную конструкцию. Клише живет и продолжает владеть умами, потому что оно — сила. Незнакомцы, писавшие эти письма, убеждают нас в том, что стереотипный и распространенный поныне взгляд на Викторианскую эпоху во многом отражает взгляд викторианцев на самих себя. Зараженные «сыскной лихорадкой» предполагали худшее, не доверяли никому и рылись в грязи. Не стоит удивляться укоренившимся в средних слоях общества страхам и недоверию профессиональным детективам, столь очевидным даже тогда, когда обществу приходилось с неохотой признавать достижения профессионалов, а то и восхищаться ими.

Как сказывалось это на профессиональных детективах вроде Джека Уичера? Подобно его коллеге инспектору Филду из сыскного отделения Лондонской полиции, по происхождению он к сливкам общества отнюдь не принадлежал, был сыном садовника и до вступления в ряды полицейских успел поработать на фабрике. Низкое происхождение Уичера также давало обитателям Роуд-Хилл-Хауса основание относиться к нему с недоверием.

Как и Филд, служа в полиции, Уичер сумел выдвинуться благодаря своему уму. В среде литераторов и журналистов он пользовался большим уважением. Диккенс писал о выражении «спокойной сдержанности и задумчивости на его лице, как будто он всегда погружен в какие-то математические выкладки». Другой литератор без обиняков окрестил его «человеком-тайной». В то время, когда его командировали в Роуд-Хилл-Хаус, он считался лучшим и, разумеется, самым прославленным из детективов особого подразделения. Но крах его попытки возложить вину за убийство непременно на Констанс Кент серьезно повредил его репутации. Множество писем в Национальном архиве содержат критику Уичера — его обвиняют в неумении сложить все детали головоломки, в недостаточной утонченности его метода и даже в низком происхождении.

Своими очерками и романами Диккенс многое сделал для поддержания репутации полицейских следователей. Но неудача, постигшая Джека Уичера в Роуд-Хилл-Хаусе, его публичное унижение растоптали эту репутацию, низвергнув с пьедестала авторитет профессионалов. Этому способствовал и разразившийся в 1877 году скандал, когда многие детективы оказались замешанными в неприятной истории с рэкетом на скачках, которую они расследовали.

Кейт Саммерскейл указывает и на то, как удар по самолюбию профессиональных полицейских 1860–1870-х годов отразился в произведениях литературы. До Второй мировой войны все великие вымышленные сыщики — Шерлок Холмс, лорд Питер Уимзи, Эркюль Пуаро, Альберт Кэмпион — были либо любителями, либо частными детективами. В жизни сыскное отделение полиции отнюдь не заменило частный сыск. Наоборот, новый толчок его развитию дал 1857 год, когда был утвержден акт с поправками к закону о разводе и брачных делах. Согласно этому акту, дела о разводе подлежали теперь по большей части суду не церковному, а гражданскому. Впервые после республиканского периода XVII века брак объявлялся не только священным таинством, но и договором между двумя гражданами. До этого желающим развестись следовало обращаться либо к церковным властям, либо в парламент за утверждением развода особым биллем. Такая практика ограничивала возможность развода, оставляя ее только у людей состоятельных и со связями. В год, предшествующий принятию акта, с просьбой о разводе было подано только три заявления, в последующий год — триста.

Согласно новой редакции закона, брак мог быть расторгнут по предъявлении доказательства неверности супруга. И армия частных сыщиков, выполняя заказы женщин, ринулась выслеживать неверных мужей. В романе Уилки Коллинза «Армадэль» персонажи только и заняты тем, что шпионят друг за другом, нередко с помощью платных сыщиков, причем из диалогов и высказываний их явствует, что профессия сыщика к тому времени все еще продолжает считаться делом грязным и малопочтенным: «Тайный порученец — шпион… вот она, примета нашего времени, непременный спутник прогресса нашей цивилизации, тот, кто готов по малейшему подозрению (конечно, если подозрение это оплачено) залезать под кровать в наших спальнях, подглядывать в дверные глазки».

Между тем реального Уичера Коллинз увековечил в следующем своем романе «Лунный камень» (1868), превратив его в сыщика Каффа, незадачливого детектива. Как и мистер Уичер, сыщик Кафф — это человек-тайна, чье социальное положение препятствует легкости общения с семьей, для которой он проводит расследование. Никто не знает, о чем он думает на самом деле, когда пускается в рассуждения о своих любимых розах. Как и у многих вымышленных детективов, у сыщика Каффа имеется хобби — им он наделен для прикрытия своей совершенно непроницаемой сути, где отсутствуют другие видимые черты. В точности как у инспектора Морса, по существу представленного лишь набором всевозможных хобби (он любитель пива, оперы и кроссвордов), увлечение садоводством и есть та самая, запоминающаяся черта Каффа. В снобистском семействе его нанимателей в Каффе видят всего лишь необходимый инструмент, но в то же время не понимают и побаиваются его ищущего, как луч фонаря, взгляда. «В его стальных светло-серых глазах появлялось весьма неутешительное выражение, когда они встречались с вашими глазами, — словно они ожидали от вас более того, что было известно вам самим».

Загадочный, непостижимый, возможно, опасный характер этого детектива, каким он выведен в романе, отражает отношение общества в 1860-х годах к реальному его прототипу. Хотя в наши дни Джек Уичер стал самым известным и почитаемым детективом Викторианской эпохи, понадобилось много лет (и, конечно, признание самой Констанс), чтобы восстановить его в том положении, какое он занимал до расследования убийства в Роуд-Хилл-Хаусе.

14

Новая сенсация

В полицейском детективе мы видим волшебно преобразующего нашу современную жизнь чудодея.

Мэри Элизабет Брэддон, популярная английская писательница Викторианской эпохи, автор сенцациооных романов

Почтенное семейство, загородная усадьба, узкий круг подозреваемых и какой-то мужлан-сыщик, вламывающийся в дом невесть откуда. Вот так же, словно вторя реальным событиям, вломился в литературу новый увлекательный жанр — сенсационный роман. С развитием этого жанра подробностям убийства в Роуд-Хилл-Хаусе суждено было повторяться в сюжетах романов вновь и вновь.

В 1860-х годах сенсационный роман вытеснил и ньюгейтский роман, и мелодраму, став любимой народом разновидностью детектива. Вместо изображения жизни социального дна и преступников из самых низов общества, вместо борьбы темных страстей с белыми как снег добродетелями, в которую по законам жанра вмешивается провидение, сенсационный роман погружал читателей в знакомый ему мир, в ситуации, в какие подчас оказывались вовлеченными семьи из среднего и высшего классов, слишком, по их мнению, благородные, чтобы находиться в эпицентре полицейского расследования.

Мэри Элизабет Брэддон, одна из самых прославленных авторов сенсационных романов, дала четкое определение типу убийства, вызывающего наиболее живой интерес у публики: «Ему следует отличаться крайней жестокостью и особой немужской трусливой низостью, — писала она, — и самое главное, происходить оно должно в самых респектабельных кругах». Из чего следует, что даже в лучших домах могут таиться грязные секреты — вывод, при всей своей скандальности приятно щекочущий нервы. И настоящий сенсационный роман шокировал и удивлял неожиданным игнорированием всех мыслимых приличий — но не только. «Эти свидетельства всевластия, которую обрел ныне порок, — писал об этих книгах в 1863 году философ Генри Мэнсел, — рождены, чтобы насытить больное воображение».

Но, пожалуй, самым известным из авторов сенсационных романов был Уилки Коллинз. Впоследствии Генри Джеймс писал, что Коллинз «привнес в роман таинственнейшие из тайн — те, что творятся возле нашего порога». «Не удольфскими ужасами нас теперь потчуют, — продолжает он, — а ужасами, гнездящимися в веселой и уютной загородной усадьбе или в лондонском доме». Первый успех принес Коллинзу его роман «Женщина в белом», выходивший в 1859–1860 годах отдельными выпусками. В нем присутствуют все характерные черты сенсационного романа: загородный дом, преступный сговор и тайна, раскрываемая героем и его союзницей, двумя любителями, впервые примерившими на себя роль детективов.

Уилки Коллинз, опийный наркоман и автор сенсационных романов

Но самым известным произведением Коллинза стал написанный восемь лет спустя «Лунный камень», роман, где он впервые вывел на сцену профессионального детектива. Кроме настоящего убийства, которое в романе отсутствует, в «Лунном камне» есть почти все, чего ждет читатель от детектива: солидная загородная усадьба, где разворачивается действие, замкнутый круг подозреваемых, профессиональный детектив, скрытые улики, особый стиль повествования, схожий с представлением свидетельств в суде. Конечно, неожиданное разрешение загадки опрокидывает все домыслы и предположения читателя, но искусно вплетенные в текст опознавательные знаки преступления, изобличающие в финале злоумышленника, становятся очевидным доказательством его вины взявшему на себя труд перечитать роман заново. Что дало основание Т. С. Элиоту считать «Лунный камень» «первым, длиннейшим и наилучшим из всех современных английских детективов».

Роману этому присущ также и особый домашний характер — черта, в которой Генри Джеймс видел секрет успеха Уилки Коллинза. Похищение знаменитого драгоценного камня происходит в поместье в Йоркшире. Автор тщательно выписывает убранство комнат, где читателю знакомо все: расписная дверь и индийский шкапчик в будуаре юной героини романа.

В то же самое время это архетип удобного богатого викторианского дома, который можно отыскать в любом графстве Англии, а по ходу разворачивающихся событий возникают многочисленные и всем знакомые домашние детали. Главный герой романа, Фрэнклин Блэк, мечтает бросить курить, потому что девушка, в которую он влюблен, не выносит запаха табака. Но лишив себя никотина, герой страдает бессонницей. От этой мелкой неприятности его призвана спасти испытанная викторианская панацея — лауданум. Настойка опиума позволяет Фрэнклину уснуть, что становится в конечном счете завязкой таинственной истории «Лунного камня».

После первого прочтения романа в памяти остается лихорадочное нетерпение, с которым листаешь его страницы, сумасшедшее, мучительное желание поскорее узнать разгадку. Сенсационный роман обладает двояким действием, и в первую очередь он увлекает своим захватывающим, таинственно-мрачным сюжетом. Но вторая его задача — пробудить, разбередить чувства читателей. Этому служит и стиль, неровный, лоскутный, когда в ход идет все — воспоминания героев, обрывки разговоров, отсылки к их дневниковым записям или письмам. В идеале сенсационный роман должен ускорять пульс, быстрее гнать кровь по жилам; читателю полагается бледнеть и испытывать нечто сходное с тем, что чувствуем мы, когда смотрим фильм ужасов.

«Лунный камень» имеет к тому же много общего с реальным случаем в Роуд-Хилл-Хаусе. И там, и там подозрение вначале падает на служанку, но детектив предпочитает во всем винить дочь благородного семейства. И там, и там важной уликой становится ночная рубашка — простого покроя, какой и полагается быть одежде служанки, с одной лишь разницей — в Роуд-Хилл-Хаусе простая ночная рубашка принадлежала старшей, нелюбимой дочери. И там, и там к детективу семейство относится сугубо прагматически — как профессионал он еще не до конца освоился со своей ролью и потому не понят средним классом. Современный критик Джеральдина Джусбери, пишущая для журнала Athenaeum, видит сильную сторону «Лунного камня» «не столько в его грязноватой детективной составляющей, сколько в удивительном мастерстве конструкции».

Интересно, что, хотя Т. С. Элиот и иже с ним объявили «Лунный камень» «первым… из всех… современных английских детективов», роман этот нарушает два непреложных правила, принятые впоследствии авторами начала XX столетия, признанного золотым веком английского детектива, согласно которым: рассказчик не может быть преступником и разгадка не должна заключаться в сильно действующем снадобье, под влиянием которого человек поступает не так, как ему свойственно. Блестящим и неожиданным сюжетным ходом становится осознание Фрэнклином Блэком, одним из рассказчиков, того факта, что он, сам того не ведая, был опоен опиумом, под влиянием которого не кто иной, как он сам, совершил кражу драгоценного камня.

*

Поступок, совершенный в состоянии помутнения рассудка, вызванного действием наркотика, и предопределяющий захватывающе неожиданную концовку романа, — пример повсеместного использования наркотиков в викторианском быту. То, что в наши дни сочли бы очевидным злодеянием, подпадающим под определение «преступление», — например, подмешать кому-то в питье тяжелый наркотик, — Коллинзу видится едва ли чем-то большим, нежели простая шалость, глупое, пусть и небезопасное озорство. И вряд ли нас удивит известие, что роман этот автор писал, находясь под действием опиума.

Накануне 1869 года Коллинз писал о своих настойчивых попытках избавиться от пагубной привычки: «Каждый вечер в десять часов я шприцем с острой иглой вкалываю себе под кожу морфий — это дает мне возможность проспать ночь, не травя себя опиумом. Если я проявлю упорство и приучу себя к уколам морфия, то вскоре, как меня уверили, я смогу постепенно уменьшить дозу».

Но его намерение оказалось напрасным. В некрологе Коллинза упоминается эта его зависимость и, в частности, говорится, что писатель ежедневно употреблял дозу опиума «достаточную, чтобы свалить с ног роту солдат или экипаж корабля». Неудивительно, что опиаты так часто фигурируют в его романах.

Наркомания была не единственной слабостью писателя. Сын художника, гедонист по натуре, он всю жизнь отличался неумеренностью в отношении еды и питья. В молодые годы он служил на Стрэнде в фирме, торговавшей чаем, но эта работа его тяготила, хотя и оставляла ему массу времени для сочинения рассказов и очерков. Он выучился на адвоката, но практикой заниматься не стал — фамильное состояние позволяло ему не утруждать себя работой.

Коллинз был большим другом Чарльза Диккенса. Последний, будучи на двенадцать лет старше, давал ему ценнейшие советы по части редактуры, подчас впадая в отчаяние от сумасбродств своего протеже. Коллинза все звали Уилки (предпочитая это имя первому — Уильям), одевался он кричаще и ярко и — к вящему своему позору — жил одновременно с двумя женщинами, не женясь ни на той ни на другой. Диккенса беспокоило, что своим поведением его юный друг бросает вызов буржуазному обществу и без нужды оскорбляет его.

Коллинз решительно отрицал, что заимствует сюжеты из реальной полицейской хроники, но литературные критики, разумеется, сумели отыскать достаточно доказательств несостоятельности притязаний Коллинза на оригинальность. Источником вдохновения для «Женщины в белом» стало громкое преступление, совершенное во Франции. Сюжет романа строится вокруг подлого дела: молодую женщину закрывают в сумасшедший дом, одновременно объявляя ее умершей с целью получить наследство. Основанием служит ее внешнее сходство с незаконнорожденной единокровной сестрой, ранее находившейся в той же психиатрической лечебнице.

Преступление раскрывает молодой учитель рисования в паре с неподражаемой Мэриан Голкомб, второй единокровной сестрой героини. Мэриан разоблачает преступный сговор двух негодяев, подслушав их беседу, но заболевает жестокой лихорадкой, а выздоровев, подкупает служительницу лечебницы и освобождает сестру, после чего помогает герою выяснить, что сам преступник рожден вне брака, а потому не имеет прав ни на наследство, ни на какое-либо положение в обществе. Она проделывает все это энергично, убежденно и с легкостью, до того очаровывающей, вопреки тому, что — увы! — «некрасива»[18], что у нее «темный пушок над верхней губой… большой, энергичный, почти мужской рот», а талия не «изуродована корсетом». Несмотря на все эти как бы недостатки, у Мэриан было «умное, оживленное, открытое лицо». Критик Джон Сазерленд называет ее «одним из прекраснейших созданий во всей викторианской литературе».

Авторам сенсационных романов особенно удавались образы женщин, преступавших нормы современной морали, и в этом искусстве Уилки Коллинз был большим мастером. Точно так же, как он использовал в своих произведениях хронику реальных событий, он рисовал женские образы, обращаясь к своему опыту отношений с женщинами и благодаря знанию женской психологии. Наверное, лучше всего это проявилось в «Армадэле», в частности в образе его героини мисс Лидии Гуильт, безнравственной, но чрезвычайно яркой личности. Порочность ее характера подчеркивается не только говорящей фамилией (изменив всего лишь одну букву в этой фамилии, мы получим слово guilt — «вина»), но и цветом ее ослепительно-рыжих волос.

Сюжет «Армадэля», строго говоря, способен вызвать лишь улыбку, но, как бы ни отрицал этого Коллинз, изображенное им в романе соотносится с реальными событиями его эпохи. В романе действуют два друга, один из которых богат, а другой беден. Оба они носят фамилию Армадэль и имя Аллэн (они в родстве, хотя и не знают этого). Лидия Гуильт намерена выйти замуж за того, что беден, и стать официальной «миссис Армадэль». Далее она собирается разделаться с обоими и, выдав себя за вдову богатого Армадэля, унаследовать его состояние.

Все это странное нагромождение событий на самом деле не чуднее действительной истории лже-Тичборна. В 1854 году Роджер Тичборн, унаследовавший титул баронета и крупное состояние, отправился в плавание и пропал без вести — видимо, погиб в море. Но горячо преданная сыну мать, надеясь, что он все-таки жив, посылала запросы в Австралию, куда он, как предполагалось, держал путь. Предпринятые ею розыски увенчались успехом: ей ответил некий мясник, проживавший в Уогга-Уогга. Прибыв в Англию, он, несмотря на неотесанность и грубые манеры, был признан пропавшим сыном леди Тичборн — и ею самой, и его друзьями. (Семейный доктор показал на суде, что и мясник, и бывший его пациент имели один и тот же дефект гениталий.) Но другие родственники, чуя обман, отказывались признать в мяснике пропавшего родственника. В результате обвиненный в лжесвидетельстве мошенник умер в нищете.

Попытка ради наследства выдать себя за другое лицо — главная движущая сила сюжета «Армадэля», но один из любопытнейших аспектов этого романа, безусловно, взаимоотношения двух главных женских персонажей. В основе романа лежит пылкая, хоть и совершенно неправдоподобная дружба одного Аллэна Армадэля с другим Аллэном Армадэлем (полукровкой, живущим под вымышленным именем Озайес Мидуинтер), но значительно больший интерес представляет соперничество за внимание богатого Аллэна между юной Нили Милрой, дочерью его соседа, и лет тридцати с хвостиком Лидией Гуильт, устроившейся в гувернантки к мисс Милрой специально, чтобы познакомиться с Аллэном и женить его на себе.

Лидия Гуильт при первом ее появлении шокирует и ужасает читателя, но по здравом размышлении, глядя на нее отстраненно и с современной точки зрения, начинаешь испытывать к ней нечто вроде сочувствия за то, как храбро борется она с жизненными невзгодами, желая компенсировать несчастные обстоятельства своего рождения. (Правда, подобно самому Коллинзу, борьбу свою она ведет не без помощи склянки с опием.) Будучи незаконнорожденной, она первые годы жизни проводит у нанятой за деньги приемной матери. Когда выплаты за Лидию, поступавшие от ее семьи, таинственным образом прекратились, двенадцатилетнюю девочку оставили в богатом норфолкском поместье. Якобы заметив, как ловко она управляется с пером, хозяин заставил ее подделать чужой почерк. Джон Сазерленд указывает на истинную причину такого поступка — негодяй знал, что подобные действия караются смертью, и хотел переложить ответственность на девочку. В тексте есть намек на то, что юную горничную он вдобавок еще и соблазнил. Семья избавляется от тягостной обузы, отослав девушку в школу во Франции, где на нее возложили вину за то, что учитель музыки влюбился в нее и в конечном счете сошел с ума. Пробыв некоторое время в монастыре, Лидия перебирается в Брюссель, где зарабатывает на жизнь игрой на фортепиано, а затем ее берет на службу преступница-баронесса, чтобы использовать в качестве приманки в игорном мошенничестве. Проработав пять лет на баронессу, Лидия выходит замуж за богатого молодого англичанина, но, к тому времени уже вполне развращенная женщина, она заводит любовника. Узнав об этом, муж хлещет ее кнутом. В итоге она дает ему отраву. Ее уличают, судят, но прощают, так как судьба ее вызывает сочувствие. Все это лишь предыстория к событиям, описанным в «Армадэле».

Поначалу Лидия планирует обеспечить себя посредством брака с Аллэном Армадэлем. Исчерпав множество возможностей, она не видит иного способа добыть себе средства к существованию. Но в ее планы вмешиваются чувства: постепенно она влюбляется в свою жертву, и эта страсть становится единственной ее слабостью. Во всем прочем она представляется викторианским женским аналогом Джейсона Борна, подобно ему используя технические новинки для достижения собственных целей. Своего обидчика она намеревается отравить с помощью аппарата для подачи кислорода, распылив углекислый газ в комнате, которую он занимает в новенькой и оборудованной по последнему слову техники психиатрической лечебнице. Чтобы ее не выследили, она, используя услуги, предоставляемые на новых железнодорожных вокзалах, разрабатывает сложную схему получения и отправки багажа и корреспонденции. «Сначала в багажное отделение на Большой западной железной дороге — получить багаж, который я туда отправила… затем в камеру хранения Юго-Восточной линии (оставить там вещи)… и ждать понедельника, когда вещи мои уедут с прибывшим поездом. А там уж — на Центральный почтамт с письмом Мидуинтеру».

Самая увлекательная сюжетная линия книги — это битва за чувства Армадэля между Лидией с ее роскошной зрелой красотой, которую она холит и умеет подчеркнуть, с одной стороны, и ее юной соперницей Нили, чье оружие — замечательная, нежная и безыскусная прелесть, — с другой. Что такое напряженное противостояние двух разного типа женщин, Коллинз знал не понаслышке. К числу его нетрадиционных взглядов принадлежало и убеждение, что брак женщину стесняет и унижает. Он яростно выступал против несправедливых, как он считал, положений брачного законодательства и всю свою жизнь избегал супружества, при том что в холостяцком одиночестве, разумеется, не пребывал.

К моменту начала работы над «Армадэлем» Коллинз поддерживал отношения с некой Каролиной Грейвз, женщиной тридцати с лишним лет, и проживал вместе с ней и ее рожденной от другого мужчины дочерью Гарриет, воспитывая ту как отец. Хотя в официальном браке они не состояли, Каролину, женщину умную и светскую, он представил друзьям, ввел в свой круг и обсуждал с ней вопросы, касавшиеся его работы. Но в 1864 году, после десяти лет отношений с Каролиной, Уилки Коллинз познакомился с девятнадцатилетней Мартой Радд, дочерью пастушки из Норфолка. Их первая встреча произошла в окрестностях Ярмута в Восточной Англии, которую писатель изучал, намереваясь сделать ее местом действия романа «Армадэль». Коллинз убедил девушку перебраться в Лондон, где поселил ее в доме на Болсовер-стрит (всего в десяти минутах ходьбы от Глостер-Плейс, где обитала Каролина). Впоследствии Марта родила Коллинзу троих детей.

Соперничество двух любовниц Коллинза нашло отражение в «Армадэле», в истории Лидии и Нили. «Хорошо ли я выгляжу сегодня? — задается вопросом Лидия в своем дневнике. — Достаточно хорошо и уж никак не хуже, чем эта веснушчатая коротышка, невзрачная и неуклюжая, которую еще школить и школить».

И все же Аллэн Армадэль остановит свой выбор на скромной коротышке Нили, предпочтя ее легкий нрав и покладистость великолепию Лидии.

В реальной жизни реакция Каролины на внезапное появление Марты была вполне под стать Лидии. Правда, она никого не травила, но, поразмыслив, решила, что с нее достаточно: бросив Коллинза, она вышла замуж. И тем не менее Уилки с Мартой так и не поженились, и писатель никогда не представлял ее друзьям в качестве законной спутницы жизни. Брак Каролины не сложился, и через пару лет она вернулась к Коллинзу, имевшему к тому времени другую семью. Во время его последней, уже перед смертью, болезни ухаживал за ним не кто иной, как Каролина, и именно она погребена рядом с ним как его «жена»; пусть не в романе, но в реальной жизни женщина зрелая победила молодую соперницу.

Викторианскому читателю, однако, Лидия не понравилась совершенно — ее сочли отвратительно аморальной: «женщиной более омерзительной, нежели куча отбросов на улице». В результате «Армадэль» несколько разочаровал книжных торговцев, так как раскупался плохо. Еще одним недостатком Лидии читатели посчитали чрезмерную заботу о своей внешности, то, как тщательно она ухаживала за собой, лелея свою красоту, — раздутое тщеславие героини расценили как черту дурную и порочащую ее обладательницу.

Неодобрение публики распространилось и на второстепенных персонажей романа, таких, как матушка Олдершо, в которой современники усмотрели сходство с мошенницей-косметичкой по прозвищу мадам Рашель, промышлявшей еще и абортами. Родившаяся в Ист-Энде, эта женщина, в действительности звавшаяся Сарой Рейчел Левисон, став мадам Рашель с Бонд-стрит, если верить рекламным объявлениям, гарантировала женщинам, посещавшим ее салон, «неувядаемую красоту». К числу ее косметических секретов относилось так называемое эмалирование, заключавшееся в нанесении на лицо густой белой пасты, которая освежала и разглаживала кожу. Теперь такой грим мы бы сочли клоунской маской, но богатым дамам того времени, включая и принцессу Уэльскую, он пришелся по вкусу, и они валом повалили к мадам Рашель.

Ненатуральность эмалированного лица бросалась в глаза и осуждалась моралистами точно так же, как в наши дни осуждается ботокс. «Всякий раз, когда мы чувствуем, что такая красотка вот-вот улыбнется, нас охватывает настоящая паника, мы боимся, не пойдут ли трещинами ее щеки, а когда другая такая же любительница косметики прикладывает к лицу носовой платочек, мы не спускаем с нее глаз, внимательно следя, не испортит ли это легкое движение очаровательных пропорций ее носика», — писал журналист из The Glasgow Herald.

Историк Хелен Раппопорт выяснила, что некоторые клиентки обращались к мадам Рашель и за услугами более интимного характера. Об этом свидетельствовал, к примеру, случай с некой миссис Эсдейл, принимавшей в салоне арабские лечебные ванны и пожаловавшейся на пропажу из комнаты, где она раздевалась, ее бриллиантовых сережек. Муж мадам Эсдейл, уверенный, что серьги украдены, сопроводил супругу к адвокату. Он требовал обыскать салон. Но после встречи с адвокатом, уже уходя от него вместе с мужем, миссис Эсдейл по рассеянности оставила на столе перчатки. Вернувшись за ними позже, она призналась, что встречалась в салоне, в отдельном кабинете, со своим любовником.

Плата, которую мадам Рашель взимала за эту дополнительную услугу и свое молчание, за несколько месяцев многократно возросла до размеров настоящего шантажа. Платить миссис Эсдейл отказалась, что было несомненной ошибкой. «Я знаю, кто вы. Я вас выследила и знаю, где вы живете». И миссис Эсдейл тихонько попросила адвоката мужа закрыть дело. Она знала, что, выиграв его, потеряла бы больше, чем мадам Рашель.

В 1865 году мошенницу и шантажистку мадам Рашель отдали под суд за громкое преступление: она вызвалась свести оспины с лица клиентки, потребовав за это все ее драгоценности. Процесс был публичным и вызвал большой шум в прессе, а виновница его удостоилась чести быть увековеченной в галерее мадам Тюссо в качестве знаменитой преступницы.

Романная мадам Рашель, то есть матушка Олдершо, заменившая в свое время мать антигероине «Армадэля» Лидии, одалживает последней деньги и помогает ей в ее хитроумных замыслах, но в любую минуту готова воткнуть той нож в спину, если что-то пойдет не так. Делая матушку Олдершо похожей на мадам Рашель, Коллинз рисковал быть обвиненным в клевете, хотя Хелен Раппопорт и не нашла доказательств вины реальной мадам Рашель в организации нелегальных абортов и вообще какого бы то ни было ее касательства к такого рода деятельности. Отнеся события романа к 1851 году, то есть к десятилетию, предшествующему публикации романа, Коллинз, как предполагает Раппопорт, сознательно пытался защититься от обвинений в том, что он наживается на чужих несчастьях.

Несмотря на скандал, вызванный такими персонажами, как Лидия Гуильт или матушка Олдершо, очевидное сочувствие Коллинза женской доле и сложность созданных им женских характеров обеспечили благосклонное к нему отношение многих читательниц. Опубликованное в 1889 году руководство для женщин так учило их воспринимать жизненные невзгоды: «Может быть, вы несчастны, может быть, сердце ваше готово разорваться от боли. Не стоит искать утешения в мире идей: они опасны, ибо легко вводят в грех. Смиритесь и всецело посвятите себя детям».

Такие сенсационные романы, как «Армадэль», «Ист-Линн» Эллен Вуд или «Тайна леди Одли» Мэри Элизабет Брэддон, предлагали альтернативу подобной мудрости. Героини их часто порочны, обуреваемы неистовыми страстями, они опасны и склонны к убийствам. «Страницы этих романов полнятся гневом, обидами, неудовлетворенной сексуальной энергией женщин, — пишет критик Элейн Шовальтер, — и нередко смерть мужа становится в них желанным освобождением; подобным же освобождением от семейных уз способны стать болезнь, помешательство, развод, бегство и, как последнее средство, убийство».

Сенсационный роман с самого своего возникновения в 1860-х годах приобрел поклонников, которых сохранил на долгие годы вперед. Замечательный автор детективов 1930-х годов Дороти Ли Сэйерс была искренне предана этому жанру. В ее шедевре, романе «Возвращение в Оксфорд» (1935), героиня, синий чулок Гарриет Вейн, приезжает в свою бывшую alma mater, Оксфорд, чтобы написать работу на очень достойную и всех интересующую тему, посвященную творчеству автора сенсационных романов Шеридана Ле Фаню.

Даже в наши дни и Коллинз, и его современники не утратили влияния на творчество писателей. Так, на создание своего прославленного романа «Тонкая работа» (2002) Сару Уотерс вдохновили шедевры 1880-х — сенсационные романы. «Я подсела на произведения Уилки Коллинза, Шеридана Ле Фаню и Мэри Элизабет Брэддон, — писала она в The Guardian (2006), — на все эти романы, где речь идет главным образом о сексе, преступлениях и семейных скандалах — темах, в свое время обеспечивших этим романам оглушительный успех и превративших их в бестселлеры». В «Тонкой работе» Сью, воспитанницу платной приемной матери, подобной матушке Олдершо, семейка, в которой она растет, отправляет в отдаленную загородную усадьбу с задачей охмурить Мод, одинокую и странную юную девушку, живущую с дядюшкой, известным своей коллекцией порнографии. По плану, Сью должна уговорить Мод бежать с мужчиной, на самом деле мошенником, который впоследствии намеревался отправить ее в сумасшедший дом, чтобы завладеть ее наследством.

Сюжет, который одобрил бы и Уилки Коллинз.

15

«Это хуже чем преступление, Вайолет…»

Буравя мозг, заставляя мурашки бегать по коже, а волосы вставать дыбом, потрясая нервы… они полностью лишают читателя вкуса к прозаической стороне жизни.

Punch о романах Мэри Элизабет Брэддон

Как и множество современных ей писателей и большинство ее героинь, Мэри Элизабет Брэддон, возможно, предпочла бы жизнь не столь вызывающе яркую. Но выбора у нее не было — настолько остро нуждалась она в деньгах, которые могла заработать, эксплуатируя слабость британцев к «убийственным» сюжетам.

Дочь поверенного, она выросла на Фритт-стрит, в Сохо. В 1839 году, когда Брэддон было четыре года, родители ее расстались. Измены и скупость мужа вынудили ее мать его бросить и, уехав вместе с дочерью, поселиться в Кенсингтоне. Здесь будущая писательница получила хорошее образование в школе для девочек.

Однако им с матерью катастрофически не хватало денег, чтобы как-то сводить концы с концами, и едва достигшая двадцати Брэддон, вынужденная искать работу, выбрала актерское ремесло. Вместе с матерью, которую Брэддон содержала, она изъездила Срединные графства с гастролями. Как и в жизни, где ей приходилось брать на себя заботы, не свойственные ее возрасту, так и на сцене роли зрелых матрон Брэддон доставались чаще, чем роли инженю.

Но и став актрисой, Брэддон не оставляла мысли о другой профессии. Позже у нее появился поклонник, на содержании которого она прожила полгода, все свое время отдавая писательству. Ее первые опубликованные произведения относились к жанру «кошмары за бесценок» и выходили еженедельными выпусками. Эти дешевые книжки предназначались аудитории чуть моложе ее самой, преимущественно мальчикам. Как указывает Джудит Фландерс, в 1861 году из двадцатимиллионного населения девять миллионов человек составляли восемнадцатилетние или того моложе, — таким образом, сорок пять процентов потенциальных читателей Брэддон представляли детскую аудиторию. Чтобы удовлетворять их потребности в развлечении, автору приходилось неукоснительно соблюдать дисциплину, поставляя написанное в срок. Брэддон для такой работы подходила. «Ни одна строчка из написанного мною не поступила в редакцию с опозданием», — говорила писательница. И в то же время чем большего успеха она добивалась, тем острее ощущала, как сковывают ее особенности выбранного жанра. «Все эти преступления, вся эта мешанина из предательств, убийств, медленных, растянутых во времени отравлений, в общем, вся эта мерзость, которую требуют от писателя любители дешевой литературы, действует поистине угнетающе», — жаловалась она.

Своего щедрого покровителя Брэддон потеряла, затеяв роман с Джоном Максвеллом, издателем литературно-художественных журналов, чьей помощницей она стала. У него была жена и пятеро детей, и по иронии судьбы обстоятельства сложились вполне в духе романов самой Брэддон: жена Максвелла оказалась в сумасшедшем доме.

После этого Брэддон (вместе со своей верной и долготерпеливой матерью) переселилась в Блумсбери, в дом Джона Максвелла, в качестве жены и мачехи его пятерых детей. Так, официально оставаясь незамужней, она прожила с ним много лет, родила ему еще пятерых детей, стойко перенося многочисленные обвинения в безнравственности и утрате приличий.

Мэри Элизабет Брэддон

Двоемужие стало главной темой первого триумфального успеха Брэддон — романа «Тайна леди Одли». Выходивший в 1861 году отдельными выпусками, он пошел нарасхват. Постыдную историю леди Одли узнает племянник ее мужа, красивый и праздный адвокат по имени Роберт Одли. Со временем, увлекшись расследованием, он меняется и превращается в непреклонного, требующего возмездия судью. Под конец, когда выясняется, что леди Одли действительно виновна в покушении на убийство, Роберт Одли прилагает все усилия, чтобы поместить ее в лечебницу для душевнобольных и спасти семейное имя от скандала, который вызвало бы судебное разбирательство.

Место действия романа «Тайна леди Одли» — старинная усадьба Одли-Корт, прототипом которой послужил построенный в 1540-х годах Ингейтстоун-Холл в Эссексе. Во времена Брэддон этим поместьем владела католическая семья Петре, разделившая усадебный дом на отдельные квартиры, которые сдавала в аренду. Судя по всему, квартиру снимал Джон Максвелл, а знали ли хозяева, что жившая одно время в этой квартире писательница — не кто иная, как любовница арендатора, не совсем ясно. Описание Одли-Корта у Брэддон не противоречит и современному виду Ингейтстоун-Холла.

Дом… <…> …Стар и построен безо всякого плана. Все окна разные: какие побольше, какие поменьше; одни сочетают в себе массивные каменные рамы с ярко окрашенными стеклами; другие прикрыты хрупкими решетками, стучащими при малейшем дуновении ветра… Парадная дверь втиснулась в башню — втиснулась как-то боком, под углом… <…> Славное место, старинное место! Попадая сюда, не испытываешь ничего, кроме восторга и томительного желания, распростившись с прежней жизнью, поселиться здесь навсегда…[19]

Позади Ингейтстоун-Холла, вдоль заросшего зеленой ряской канала, тянется знаменитая Липовая аллея. В романе эта Липовая аллея ведет к зловещему колодцу, куда леди Одли столкнула своего первого мужа. Впоследствии Брэддон уверяла, что именно прогулки под ингейтстоунскими липами вдохновили ее на создание этой книги. Только создательницу сенсационных романов Брэддон это мирное и уединенное место могло навести на мысли (по ее собственным словам) «о чем-то жутком» и подсказать ей «историю о преступлении в семье».

Роберт Одли и леди Одли у колодца, куда она столкнула своего мужа

Реакция общества на скандальную книгу (и ее не менее скандального автора) была предсказуемой. «На время ей удалось превратить кухонную литературу в любимое чтение людей в гостиной», — презрительно фыркал один критик. «Это может нравиться лишь тем, кто обладает болезненным воображением», — высокомерно заявлял другой, а третий восторгался изобретательностью, «додуматься до которой могла лишь англичанка, искушенная в соблазнах, таящихся в непристойности».

Большую часть этой непристойности воплощает собой антигероиня книги — леди Одли. Внешне очаровательная, наделенная красотой фарфоровой куклы, она кажется самим миролюбием, а на поверку оказывается вполне способной на убийство. Еще менее женственна героиня следующего романа Брэддон «Аврора Флойд» (1882); знаменитая сцена, в которой героиня наказывает шантажиста ударами хлыста, заставляет заподозрить ее даже в садизме: она явно получает удовольствие от экзекуции.

Но самой прибыльной для писательницы оказалась ее «Леди Одли». На деньги, которые принес ей роман, она купила прекрасный усадебный дом в Ричмонде; в нем Брэддон создала остальные восемьдесят своих романов. Личфилд-Хаус (построенный в XVIII веке и разрушенный в 1930-х годах) был имением солидным и внушительным — не столь внушительным, как старинный Одли-Корт, но более чем респектабельным. А Уильям Тинсли, издатель Брэддон, на свою долю прибыли от продаж романа выстроил в Барнсе виллу Одли-Лодж.

Сегодня, читая «Тайну леди Одли», мы поражаемся настойчивости, с какой читателям XIX века внушалась мысль об исконной порочности героини романа. О том, что Элен (она же леди Одли) злодейка и существо испорченное, они начинали подозревать с первого с ней знакомства, с описания ее внешности и непрестанного упоминания цвета ее волос: не один раз автор повторяет, что ее локоны — прекрасные, легкие и пушистые, как облако, — золотистые, то есть намекает на то, что героиня их красит — какой позор! — ведь такая забота о собственной внешности, как и у коллинзовской Лидии Гуильт, — признак порочного тщеславия.

Разлученная в детстве с сумасшедшей матерью, она росла рядом с отцом-выпивохой. Выйдя замуж и родив ребенка, она остается тем не менее одна, поскольку муж Элен Джордж Толбойз, предупредив ее запиской, но не сказав ни слова, бросает их с малюткой и отправляется в Австралию. Поступок, достойный бессердечного негодяя, хотя тогдашний читатель видел в Толбойзе человека добродетельного и чуть ли не героя. Ведь, отплывая в Австралию, он надеялся разбогатеть (и действительно разбогател), чтобы обеспечить жену и ребенка! Так или иначе, Элен брошена и бедствует. На мой взгляд, поведение обиженной женщины, которая, разочаровавшись в муже, поступает в гувернантки, а затем выходит замуж за пожилого и богатого баронета сэра Майкла Одли, вполне объяснимо. Но Элен ожидает жестокий удар: к несчастью, выясняется, что племянник сэра Майкла Роберт Одли — друг ее первого мужа. Роберт начинает питать подозрения, и все более серьезные, насчет того, что же в действительности случилось с Джорджем Толбойзом и кто такая на самом деле новоиспеченная леди.

Хуже, чем с мужем, Элен обошлась с собственным сыном, безжалостно оставив его на попечении своего пьющего папаши. Хотя муж ее Джордж — тот самый, которого публика почитает героем, — вернувшись из Австралии и оказавшись ответственным за сына, поступил точно так же. Да и сам Роберт Одли, не знавший, что делать с ребенком, чей отец, как предполагали, был убит, не находит ничего лучше, чем убрать мальчика с глаз долой — отослать в школу-интернат. Я склонна считать, что леди Одли в конечном счете спасала себе жизнь, притворяясь сумасшедшей и этим убеждая чванливого и лицемерного Роберта, что лучше уж ему содержать ее до конца ее дней где-то в Бельгии, чем позорить семью судебным разбирательством.

Несмотря на нашу переоценку многих моральных ценностей, особое удовольствие, которое доставляет нам роман, состоит в возможности самим разобраться, кто из персонажей положительный, а кто отрицательный, меняя оценки по мере обнаружения новых фактов. Мэри Элизабет Брэддон обладала природным чутьем и предвидела, кто из ее героев заслужит одобрение или порицание читателей, и, умело балансируя на тонкой грани, поддерживала интерес к роману даже у тех, кто его персонажей осуждал. «Это хуже чем преступление, Вайолет, это непристойность» — эту крылатую фразу из одного из позднейших ее романов могла написать лишь внимательная и непредвзятая наблюдательница нравов современного ей общества.

Биограф Брэддон Дженнифер Карнелл указывает, что современники Брэддон судили ее героев строже, чем это делала сама писательница. Убийцам или виновникам других преступлений (а их в книгах Брэддон хоть пруд пруди) писательница нередко позволяет избежать повешения или преждевременной смерти, предпочитая ниспослать им вместо этого долгую, тихую и полную раскаяния жизнь. Этим она особенно бесила поборников морали, но нам, с нашей современной колокольни, такая черта кажется проявлением проницательности Брэддон и ее большей снисходительности к человеческим слабостям, чем то было свойственно ее собратьям по перу, писателям-мужчинам. Жизнь обошлась с ней круто, но благодаря этому она стала понимать, на что способны толкнуть людей неблагоприятные обстоятельства.

В самый разгар успехов писательницу, наслаждавшуюся плодами богатства и известности, все же настигло прошлое. Когда законная жена Джона Максвелла умерла в своей психиатрической лечебнице в Ирландии, хулители Брэддон постарались, чтобы эта новость попала в газеты. В дом Брэддон и Максвелла в Ричмонде стали поступать соболезнования: все подумали, что умерла Брэддон. Но когда выяснилось, что она-то жива-живехонька, репутация богатой респектабельной ричмондской четы была серьезно подорвана. Кроме одной-единственной служанки, вся прислуга в доме попросила расчет. Но даже когда положение Брэддон в обществе пошатнулось, до самой своей кончины в 1915 году она оставалась крайне популярной и очень богатой — триумфальный и отрадный венец карьеры писательницы, воздаяние ей за мастерство в создании историй, которых так жаждала публика.

16

Люди и чудовища

Крепкие мужчины содрогались, а женщины падали в обморок, и их выносили из зала.

Описание воздействия на зрителей игры Ричарда Мэнсфилда (из его некролога)

В 1888 году лондонский Ист-Энд терроризировал серийный убийца. Немногие известные о нем факты бесконечно пережевывались и искажались, передаваемые из уст в уста, но личность убийцы так и осталась тайной. Убийства нескольких проституток, произошедшие за лето и осень на улицах Уайтчепела и Спиталфилдса, связывались воедино и приписывались — по крайней мере, в воображении публики — одному человеку. Изъятие внутренних органов у трех из погибших женщин наводило на мысль о том, что преступник, возможно, имеет медицинское образование и опыт вскрытия трупов. Последним доказательством послужило издевательски-шутливое письмо, автором которого молва посчитала этого самого преступника, хотя оно вполне могло быть уловкой журналиста, пожелавшего всколыхнуть читательскую аудиторию. Письмо было подписано именем, которое до сих пор окутано облаком полуправды, домыслов и предположений, под которым кроется убийца-одиночка, профессиональный медик: и зовут его Джек-потрошитель[20].

Дело это почти мгновенно было подхвачено художественной литературой. Повесть Джона Фрэнсиса Брюэра «Проклятие Митр-сквер», к написанию которой автора вдохновило одно из убийств, совершенных Потрошителем, вышла уже в октябре 1888 года. Волна событий 1888 года докатилась и до наших дней, выплеснувшись на экраны такими телесериалами, как «Уайтчепел» и «Улица Потрошителя». Но в последнее время историки указывают на другой любопытный факт — что движение это идет и в противоположном направлении: от вымысла к реальной жизни, от литературы к действительности.

На создание «Странной история доктора Джекила и мистера Хайда» (1886) Роберта Луиса Стивенсона натолкнул ночной кошмар. «Мне приснился замечательно страшный сон» — так вспоминал он, и за три дня лихорадочной работы повесть была написана. Главное действующее лицо этой короткой истории — почтенный и всеми уважаемый врач с раздвоенностью сознания. Днем он замечательный, успешный, занимающий видное место в обществе доктор. Вечерами же он преображается, воплощаясь в иную, темную свою ипостась. Принимая удивительное снадобье, он становится «другим» — обнажается низкая, отвратительная часть его души, и перед нами предстает чудовище — убийца мистер Хайд. История начинается с описания буйства, в которое впадает мистер Хайд на лондонской улице в темное время суток, когда в припадке слепой ярости он наступает на сбитую им с ног девочку, которую домашние послали за врачом для больного. Вопиющий поступок мистера Хайда выглядит еще страшнее от осознания его немотивированности и произвольности выбора жертвы.

Под давлением случайно оказавшихся рядом свидетелей мистер Хайд соглашается выплатить компенсацию родственникам пострадавшей девочки и выносит из дома чек, выписанный в высшей степени уважаемым доктором Джекилом. Так впервые проскальзывает намек на то, что безудержный в своей злобе изверг — позднее он до смерти забивает тростью следующую жертву — имеет что-то общее с почтенным доктором. Поначалу полагают, что Хайд просто шантажирует доктора, но вместе их никто никогда не видит. В конце концов, когда Хайда начинают подозревать в убийстве доктора, тайна раскрывается: выясняется, что Хайд и Джекил — это один и тот же человек. Попутно становится известным и источник удивительной трансформации: тинктура, в которую подмешивается особая соль. Доктор Джекил проводил химические опыты, исследуя «абсолютную и изначальную двойственность человека»[21], и, испробовав ряд вредоносных ядовитых веществ, случайно обнаружил непредвиденный и имевший самые трагические последствия эффект.

Вместе с идеей о возможном наличии в душе респектабельного человека, в данном случае врача (вспомним Палмера), тайной, темной ее стороны вновь поднимает голову и начинает проявляться болезненное и смешанное со страхом тяготение викторианцев к ядам. Тема раздвоенности личности, способности человека являть миру два разных обличия, проходит через всю викторианскую литературу: прослеживается она и у Оскара Уайльда в его «Потрете Дориана Грея» (1890).

Произведение Стивенсона имело огромный успех и вскоре было поставлено на сцене. 5 августа 1888 года в лондонском театре «Лицеум» состоялась премьера спектакля по этой пьесе. А два дня спустя произошло убийство Марты Тэбрем — преступление, которое, как считают некоторые, стало первым в серии убийств, совершенных Джеком-потрошителем. Вслед за ним вскоре последовали другие.

Каждый вечер в театре «Лицеум» перед залом в несколько тысяч зрителей актер Ричард Мэнсфилд (1857–1907) играл обе роли — доброго доктора Джекила и злодея мистера Хайда. Кульминацией спектакля был момент превращения мистера Хайда в доктора Джекила. Фильмы же, созданные по этой истории, показывают трансформацию, происходящую в обратном порядке: от доброго к злому, от Джекила к Хайду. Но первоначальный, сценический вариант изображает процесс превращения чудовища в человека.

У Стивенсона это происходит так: «Тотчас я почувствовал мучительную боль, ломоту в костях, тягостную дурноту и такой ужас, какого человеку не дано испытать ни в час рождения, ни в час смерти. Затем эта агония внезапно прекратилась, и я пришел в себя, словно после тяжелой болезни. Все мои ощущения как-то переменились, стали новыми, а потому неописуемо сладостными».

Вот что предстояло передать Ричарду Мэнсфилду — а он был актером опытным и исключительно мастеровитым. Начинал он с участия в комических операх Гилберта и Салливана, а позднее прославился ролями шекспировского репертуара. На смерть Мэнсфилда The New York Times отозвалась, назвав его «величайшим актером своего времени и одним из великой когорты актеров на все времена».

Роль доктора Джекила — мистера Хайда принесла Мэнсфилду известность. The Daily Telegraph писала «о нервных импульсах», которыми он как током пронзал зрителей, погружая их в безмолвное оцепенение, — верный признак абсолютного владения залом» (следует к тому же учесть, что тогдашним зрителям не свойственно было в приличном и торжественном молчании внимать происходящему на сцене, как это принято теперь). «Мистер Мэнсфилд, — продолжал рецензент, — едва выйдя на сцену, покоряет зал замечательной мощью и проникновенной тонкостью своего таланта».

Как достигал Мэнсфилд столь полного преображения из Хайда в Джекила? Высказывалось множество гипотез и по поводу грима, которым он пользовался, и насчет скрытых люков и эффектов потайной подсветки. «Каждый строил свои предположения, пытаясь раскрыть секрет трансформации, которую все наблюдали, не веря собственным глазам», — утверждалось в некрологе. «В чем только не обвиняли его, и что кислотами какими-то пользуется, и фосфором, и бог весть еще какими химикалиями». Какой-то свидетель с пеной у рта доказывал, что «все очень просто, и дело якобы всего лишь в резиновом костюме, который актер то надувает, то не без облегчения выпускает из него воздух».

Мэнсфилд отказывался раскрывать секреты своей профессии, в чем его трудно упрекнуть, но, судя по всему, никакие хитрые приспособления в трансформации образа не участвовали, а использовал он лишь собственное тело. Известную помощь оказывал ему и гремящий оркестр, и осветительные приборы: когда он был Хайдом, его подсвечивали снизу, чтобы глазницы выглядели темнее и глубже. Когда же он перевоплощался в доктора Джекила, свет, падавший сверху, подчеркивал его достоинства, и перед зрителями представал моложавый красавец, каким и подобает выглядеть в спектакле исполнителю главной роли. (Впрочем, большинству критиков больше приходился по вкусу Мэнсфилд в обличье порочного извращенца Хайда, образ доктора Джекила они находили слишком прозаически-скучным и прямолинейным.) Но, конечно, самый сильный эффект производила игра самого актера. Глотая чудодейственное снадобье, Мэнсфилд поворачивался спиной к залу; он извивался всем телом, показывая, как трудно ему дается глоток. По завершении преображения он поворачивал лицо к публике — и это вновь был милый и улыбающийся доктор. The Evening Standard описывала, как это происходило: «Хилый, скрюченный злодей глотает лекарство, и фигура его распрямляется, теперь он кажется даже выше ростом, крупнее; он проводит руками по лицу, отнимает ладони, и вот он, доктор Джекил собственной персоной. Потрясают полнота перевоплощения и скорость, с которой оно происходит».

Манера игры Мэнсфилда была театрально напыщенной, преувеличенной — только так две тысячи зрителей могли рассмотреть, что делает на сцене актер, — и они восторгались, в равной мере ужасаясь увиденному.

Да, спектакль был замечательный, публику он потрясал отчасти потому, что ранее ей не доводилось видеть что-либо подобное. На зрителей он оказывал воздействие столь глубокое, что последствия могли быть даже опасными. Вот что писал один из журналистов:

Внимание мое недавно вечером привлекла толпа на Стрэнде. Приблизившись к собравшимся, я увидел, что люди окружили хорошо одетого молодого человека, который, как мне сказали, выпрыгнул из омнибуса на полном ходу и быстрым шагом удалялся от него, но внезапно упал на землю словно бы в припадке. Как оказалось, он присутствовал на спектакле, в котором мистер Мэнсфилд изображал доктора Джекила, а потом, сев в омнибус, вдруг увидел рядом с собой отвратительного вида мужчину, показавшегося ему либо тем самым доктором, либо уайтчепелским убийцей. Он в панике покинул омнибус, после чего с ним и случился нервный припадок.

Пресса писала об извлечении внутренних органов у жертв, которое Джек-потрошитель производил весьма умело, наводя этим на мысль, что он был не чужд медицине и имел в ней некоторый опыт, — неудивительно поэтому, что люди вскоре стали путать факты и вымысел. В статье в The Ripperologist (журнал для интересующихся историей Джека-потрошителя) Алан Шарп анализирует, каким образом и почему тревожным летом 1888 года лондонцам мерещилась связь между Джеком-потрошителем и мистером Хайдом. Он отмечает, в частности, заметку в The Freeman’s Journal, автор которой, спокойно и трезво сравнивая обоих, рассуждает о том, что, как доказывают «недавние убийства, зверские и, по-видимому, беспричинные, по Ист-Энду разгуливает настоящее чудовище в человеческом обличье, более страшное, нежели мистер Хайд». Другой джентльмен, писавший в The Telegraph, связывает Потрошителя с Хайдом еще теснее, выдвигая предположение, что «осуществивший их [убийства] — человек, чей поврежденный мозг пришел в состояние возбуждения от спектакля “Доктор Джекил и мистер Хайд”». Некоторые в своих предположениях зашли дальше того, что позволяли факты. Корреспондент The Star настаивал на своей версии: «Вы, как и вся журналистская братия, упускаете самую очевидную разгадку уайтчепелской тайны: убийца — это своего рода мистер Хайд, ищущий в облике доктора Джекила респектабельности и сравнительной безопасности, дающей возможность забыться и отдохнуть от преступлений, которые он совершает, будучи в другой, более низкой своей ипостаси».

Кое-кто уверял даже, что убийца — не кто иной, как сам актер Ричард Мэнсфилд. Разве не он каждый вечер демонстрирует публике свою способность быть одновременно и убийцей, и доктором? «Не думаю, что есть на свете кто-то иной, кто умел бы так легко и молниеносно прятать свое естество, как делает это он перед публикой», — писала The Pall Mall Gazette в статье, озаглавленной «Мистер Хайд бесчинствует в Уайтчепеле».

По мнению Джудит Фландерс, история о докторе Джекиле и мистере Хайде оказывала мощное воздействие на тех, кто искал ответ на вопрос, кто же такой Джек-потрошитель. Его не считали местным, обитателем Уайтчепела, не считали его и бедняком. Предполагалось, что он — перекати-поле, не умеющий найти себя в чем-то постоянном — днем вращается в высшем обществе, ночью охотится в темных и грязных закоулках Уайтчепела. В число подозреваемых пытались включить художника Уолтера Сикерта, Льюиса Кэрролла и старшего сына Эдуарда VII, герцога Кларенского, — и это лишний раз доказывало бытовавшее мнение, что под респектабельной внешностью может скрываться монстр.

Переплетение реальности с вымыслом становится еще неразрывнее с появлением на лондонских улицах нового персонажа, также связанного тесными узами с Джеком-потрошителем, — блестящего детектива Шерлока Холмса. Впервые публика знакомится с ним в 1887 году, листая страницы Christmas album. Та же повесть, «Этюд в багровых тонах», уже в виде отдельной книги выходит в 1888 году, том самом году, когда Джек-потрошитель буквально терроризировал нацию.

К дебюту Холмса преступления Джека-потрошителя еще не подоспели, но с развитием образа Холмса в многочисленных последующих рассказах он становится едва ли не перевернутым, зеркальным отражением Джека-потрошителя: если Джек неуправляем, немотивирован, темен и таинственен как ночь, Шерлок рационален, обнадеживает блеском ума и способностью пролить свет в самые темные и таинственные из закоулков. Там, где полиция терпит фиаско — и в раскрытии реальных убийств в Уайтчепеле, и в случаях, вымышленных сэром Артуром Конан Дойлом, — Холмс всегда добивается успеха. Но под влиянием странного смещения двух образов — Джека и Холмса — один из немногих, кому довелось видеть серийного убийцу, утверждал, что на нем была охотничья шляпа Шерлока Холмса.

Уместно и естественно, что именно к Шерлоку обращаются с самыми трудными и неразрешимыми своими проблемами успешные бизнесмены, правительственные чиновники и особы королевской крови со всей Европы. Хотя по большей части клиенты его отнюдь не сильные мира сего, а люди самые обычные. В их числе викарии, машинистки, инженеры, домохозяйки, гувернантки… те, кому приходится вечерами возвращаться домой по темным улицам, — словом, такие же люди, как и те, кто читал рассказы самого сэра Артура Конан Дойла в журналах и уверовал, что поймать Джека-потрошителя все-таки можно.

В Шерлоке Холмсе, как в мире, который он воплощает, есть нечто прочное, надежное. В то же время, и это сходится с распространенным представлением о Потрошителе, Холмс — чудак, человек странный, живущий наособицу, как бы вне того, что зовется нормальным обществом. Он ни с кем не связан тесными семейными узами, он подвержен приступам глубокой депрессии и периодически лечит скуку и апатию наркотиками; а беззаветная преданность идее справедливости, как ее толкует он сам, иной раз заставляет его поступать опрометчиво и ставит в положение невыгодное и даже опасное.

Истории о нем всегда восхитительно интересны, хотя порою и расстраивают. Холмс постоянно в центре повествования, он геройски преследует преступников — то гонится за ними в двуколке, то настигает на лодке в лондонском Пуле. И он же завсегдатай опиумных притонов, и при первом нашем с ним знакомстве, в «Этюде в багровых тонах», позволяет себе выходки вполне в духе Потрошителя — колотит палкой трупы.

И все это, конечно же, часть его работы, как и последнее из новшеств Викторианской эпохи — судебно-медицинская экспертиза.

17

Приключение судебно-медицинского эксперта

Осматривая на труп, медик должен заметить все.

Альфред Суэйн Тейлор. Учебник судебной экспертизы (1844)

Что видел человек, входя в викторианский морг?

Больничное помещение с окнами, вероятнее всего, во двор, с тем чтобы посторонние не заглядывали внутрь. Стекла замазаны мылом либо салом, но работать лучше при дневном свете. В центре — каменный стол без ободков и стоков, поэтому жидкость со стола стекает прямо в опилки на полу.

Иногда над камином предусмотрена тайная каморка, куда, чтобы избежать расследования, крюками и веревками на блоке подтягивают и прячут сомнительным образом полученный труп. Мысль о том, что студентам-медикам приходится оттачивать свое профессиональное мастерство, вскрывая трупы, глубоко беспокоила общество и ранее столетиями осуждалась церковью.

С XVII века доктора практиковались на трупах заключенных, а когда запас их иссякал, прибегали к услугам темных личностей, похищавших трупы из свежих могил и продававших их в медицинские учебные заведения. (Выкрасть труп тогда не считалось нарушением закона, но похитители могли попасть под суд за кражу одежды покойника.)

Анатомический акт 1832 года был попыткой позволить медикам получать для своих нужд трупы легально. С того времени трупы обитателей работных домов, не востребованные родственниками в течение двух или более суток, разрешалось отправлять в больницы. Но проблемы оставались. Иногда от родных скрывали, что труп, выданный им для погребения, подвергся в больнице вскрытию, а статус и полномочия работных домов были таковы, что иной раз родственники вообще не решались обращаться за телом умершего, обрекая его тем самым на вскрытие — скрепя сердце, но молча.

Трупы, необходимые студентам-медикам для вскрытия, поступали в бочках с надписью «свинина» или «говядина» и залитые спиртом. Первым делом уничтожались все приметы, позволяющие идентифицировать труп, после чего тело водружали на стол, клали на спину, подсовывая под шею и плечи деревянный брусок, чтобы приподнять грудину, и приступали к вскрытию: медик делал первый разрез от подбородка до лобковой кости. До появления электрических пил вскрытие грудной клетки требовало немалых усилий. Лишь в 1947 году доктор Гомер Страйкер изобрел осциллярную хирургическую пилу, которую стали называть его именем.

В этих зловонных помещениях медики рисковали подхватить инфекцию, так как работали они голыми руками, не прикрывая лица, а тело защищал один лишь фартук. Но постепенно, мало-помалу, они во всех деталях узнавали особенности того или иного организма и устанавливали возможную причину смерти.

Они учились искусству чтения человеческого тела.

*

В течение XIX века искусство экспертной интерпретации оставленных преступником следов развивалось в двух родственных и все же независимых направлениях. Во-первых, специалисты изучали само тело в морге или посредством химического анализа, как в случае Уильяма Палмера. А во-вторых, дотошно выискивались малейшие улики, оставшиеся на месте преступления. Здесь дело шло медленнее.

Первое наше знакомство с Шерлоком Холмсом происходит в контексте обоих этих занятий, хотя второе было более новаторским. При первом своем появлении в повести «Этюд в багровых тонах» (1887) доктор Джон Ватсон узнает от приятеля, что его знакомый, «один малый, который работает в химической лаборатории при нашей больнице», собирается снять квартиру и ищет себе компаньона. Доктор Ватсон и сам хочет снять жилье, потому с радостью спешит познакомиться с неизвестным ему химиком.

Общий знакомый ведет Ватсона в больницу Святого Варфоломея, где пока еще неведомый Шерлок Холмс проводит большую часть дня. Приятель предупредил Ватсона, что Холмс немножко чудаковат. Например, видели, как он колотил палкой трупы, по-видимому, «чтобы проверить, могут ли синяки появиться после смерти». Мы узнаем также, что Холмс испытывает противоестественный интерес к ядам.

Легко могу себе представить, что он впрыснет своему другу небольшую дозу какого-нибудь новооткрытого растительного алкалоида, не по злобе, конечно, а просто из любопытства, чтобы иметь наглядное представление о его действии. Впрочем, надо отдать ему справедливость, я уверен, что он так же охотно сделает этот укол и себе. У него страсть к точным и достоверным знаниям.

Доктор Ватсон застает Холмса за работой в химической лаборатории. Холмс в приподнятом настроении, так как только что открыл новый способ обнаружения следов крови. «Нашел! Нашел!» — кричит он, бросаясь навстречу гостям с пробиркой в руке.

Потом Холмс трясет руку Ватсону. «Здравствуйте! — приветливо сказал Холмс, пожимая мне руку с силой, которую я никак не мог в нем заподозрить. — Я вижу, вы жили в Афганистане».

Слова эти совершенно потрясают Ватсона, и только спустя какое-то время мы узнаем, как в голове у Холмса разворачивался мыслительный процесс, в ходе которого он создал этот образец своего дедуктивного метода.

«Этот человек по типу — врач, но выправка у него военная. Значит, военный врач. Он только что приехал из тропиков — лицо у него смуглое, но это не природный оттенок его кожи, так как запястья у него гораздо белее. Лицо изможденное, — очевидно, немало натерпелся и перенес болезнь. Был ранен в левую руку — держит ее неподвижно и немножко неестественно. Где же под тропиками военный врач-англичанин мог натерпеться лишений и получить рану? Конечно же, в Афганистане». Весь ход мыслей не занял и секунды. И вот я сказал, что вы приехали из Афганистана, а вы удивились.

С первых же страниц книжной жизни Холмса мы знакомимся не только с характером детектива, но и с его принципом использовать в следственных действиях достижения науки. Мы видим его за работой в лаборатории, где он занимается токсикологией и проводит новый опыт по идентификации следов крови, по его же собственному выражению, совершая «самое практически важное открытие для судебной медицины за десятки лет», а затем мы становимся свидетелями того, как работает дедуктивный метод Холмса, когда постепенно, шаг за шагом, он считывает с самой внешности доктора Ватсона скрытые доказательства его военной службы в Афганистане.

Автор рассказов о Шерлоке Холмсе Артур Конан Дойл и сам получил медицинское образование, а на создание образа Холмса его вдохновили методы одного из его собственных учителей, доктора Белла. В аудиозаписи, сделанной незадолго до кончины писателя в 1930 году, Конан Дойл описал процесс рождения своего знаменитого сыщика. Говоря медленно, четко, с присущим ему шотландско-нортумбрийским акцентом, в котором нет-нет да проскальзывало раскатистое «р», Конан Дойл объясняет, что ко времени написания «Этюда в багровых тонах» он был «…начинающим доктором… воспитанным в очень строгих и жестких медицинских принципах, привитых мне в особенности эдинбургским доктором Беллом, замечательно наблюдательным и сильным диагностом. Он гордился тем, что с одного взгляда на пациента может определить не только его недуг, но очень часто и его профессию и из каких он мест».

Белл был выдающимся судебным медиком молодого поколения, одним из тех, кто наследовал Альфреду Суэйну Тейлору и Уильяму Хирпету. В своей области он пользовался большим авторитетом, и во время визитов в Шотландию королевы Виктории к ней вызывали именно его. Позднее Белл с удовольствием вспоминал о том, что его считают прототипом Шерлока Холмса.

Талант Конан Дойла счастливо сочетал выработанный под влиянием Белла научный подход и врожденную любовь к сочинительству. Первоначально Конан Дойл собирался заниматься медицинской практикой. Но, просиживая в своей приемной в напрасном ожидании пациентов, он начал писать и посылать в журналы рассказы, написанные в самых разных жанрах, — страшные, мистические, о привидениях. На золотую жилу он напал, обратившись к жанру детектива. «Я решил попробовать, — наговаривал он на фонограф, — написать рассказ с героем, который будет расследовать преступление точно так же, как доктор Белл расследовал болезнь, и где в качестве шахматной задачи будет выступать наука. Результатом стал Шерлок Холмс».

И вскоре за сценой знакомства в «Этюде в багровых тонах» следует сцена, где Шерлок Холмс — герой-ученый, исследующий место преступления. Трупы жертв изучались давно, но место, где произошло преступление, стало предметом пристального внимания детективов и признанной частью их работы лишь незадолго до появления повести Конан Дойла. Здесь Холмс был в своей стихии и далеко опережал патриархов следствия. Он подвергает жестокой критике полицейских следователей за то, что они истоптали землю вокруг дома, уничтожив таким образом улики — следы убийцы. «Стадо буйволов и то не оставило бы после себя такое месиво!» — выговаривает он инспектору Грегсону. Так намечается рисунок, который сохраняется на всем протяжении воображаемой карьеры Холмса, — он будет гневно обрушиваться на никчемных, невежественных, бессмысленно суетливых профессионалов, которые ему и в подметки не годятся.

Включившись в следствие, Холмс осматривает труп, в точности следуя рекомендациям Альфреда Суэйна Тейлора, чей труд Конан Дойл внимательнейшим образом проштудировал. Расширяя число рассматриваемых материальных улик, Холмс углубляется в изучение типов сигарного пепла, велосипедных шин и глины, всего, что может таить улики. Показывая, как Холмс исследует труп, Конан Дойл обращает наше внимание на его пальцы: «Его чуткие пальцы в это время беспрерывно летали по мертвому телу, ощупывали, нажимали, расстегивали, исследовали». Осмотр, как установила историк медицины Э. Дж. Вагнер, производится в полном соответствии со следующим наставлением Тейлора.

Судебный медик прежде всего обязан выработать у себя способность к тщательному наблюдению… Он должен уметь подмечать все, что может пролить свет на происхождение ран или иных найденных на теле повреждений. Решать, имеются ли на платье, руках покойника, а также на мебели в комнате следы крови — не дело полицейских, и не следует оставлять это на их усмотрение.

Как только тело уносят, Шерлок Холмс приступает к осмотру помещения, где он изучает каждый дюйм пола и потолка в поисках улик.

Он вынул из кармана рулетку и большую круглую лупу и бесшумно заходил по комнате, то и дело останавливаясь или опускаясь на колени; один раз он даже лег на пол. <…> …Мне невольно пришло на ум, что он сейчас похож на чистокровную, хорошо выдрессированную гончую… <…> В одном месте он осторожно собрал щепотку серой пыли с пола и положил в конверт.

Следователь, работающий на месте преступления, теперь фигура обычная, но в 1887 году это было в новинку. В литературе об этом не упоминалось, и о теоретическом обосновании сбора волос, пыли и прочих, с виду обыденных и не имеющих отношения к следствию деталей тогдашний читатель и понятия не имел. Рассказы о Шерлоке Холмсе сыграли важную роль в популяризации судебно-медицинской экспертизы и превращении ее в отдельную профессию. Роль настолько значительную, что знаменитый французский судебный медик Александр Лакассань, основавший в Лионе одну из первых лабораторий судебной медицины, советовал всем своим новобранцам обязательно читать рассказы о великом детективе. «Потрясающая техника исследования!» — таков был его вердикт.

Но самое впечатляющее в образе Шерлока Холмса даже не то, что составляет его силу, а то, в чем обнаруживается его слабость. Жизнь этого в высшей степени умного, высокоинтеллектуального человека была бы печальна и скучна без его верного друга, поклонника, вечного болельщика и летописца доктора Ватсона, всецело посвятившего себя служению Холмсу с первой же минуты их знакомства.

В одном из позднейших рассказов о Шерлоке Холмсе «Дьяволова нога», почти классическом образце выработанной Конан Дойлом формы повествования, опубликованном в сборнике «Его прощальный поклон» (1917), мы наблюдаем их обоих и можем оценить душевную теплоту доктора Ватсона и отстраненную холодноватость Холмса: сопоставление и сочетание их неотразимо. В одном трогательнейшем эпизоде оба друга, едва не валясь с ног, с трудом выбираются из комнаты, где Холмс, проводя расследование, сжег опасное вещество. При всей своей внешней несгибаемой жесткости Холмс бы пропал, не будь рядом с ним гораздо более человечного Ватсона.

Я вскочил с кресла, обхватил Холмса и, шатаясь, потащил его к выходу… <…>

— Честное слово, Ватсон, я в неоплатном долгу перед вами, — сказал наконец Холмс нетвердым голосом, — примите мои извинения. Непростительно было затевать такой опыт, и вдвойне непростительно вмешивать в него друга. Поверьте, я искренне жалею об этом.

— Вы же знаете, — отвечал я, тронутый небывалой сердечностью Холмса, — что помогать вам — величайшая радость и честь для меня.

Тут он снова заговорил своим обычным, полушутливым-полускептическим тоном:

— Все-таки, дорогой Ватсон, излишне было подвергать себя такой опасности. Конечно, сторонний наблюдатель решил бы, что мы свихнулись еще до проведения этого безрассудного опыта[22].

Хоть и под самый конец их долгого союза, но правда их отношений, так долго скрываемая, наконец-то вырвалась наружу.

*

Когда научный подход к охране и исследованию места преступления был повсеместно признан, настал черед технических новинок, которые использовались для установления личности преступников и подозреваемых. С 1871 года актом о предотвращении преступлений предписывалось обязательное фотографирование преступников для облегчения последующего их опознания. Но сохранять огромный объем бумажных документов оказалось трудно, и через пять лет закон был смягчен: отныне он применялся только к закоренелым преступникам-рецидивистам.

И все же сама идея вести учет преступников пусть и в измененном виде, но принесла свои плоды. Отбывшим свой срок заключенным, покидавшим тюрьму, теперь полагалось оставлять там фотографии и зафиксированные на особых карточках приметы, в том числе и сделанные чернилами отпечатки пальцев. (Правда, у многих заключенных были очень слабые отпечатки, потому что подушечки пальцев у них после тяжелого тюремного труда сильно стирались.) Карточки эти содержали немало сведений и позволяли определять личность правонарушителей в том случае, если они, выйдя на свободу, возвращались к прежним своим проделкам. При заполнении карточек использовалась французская система стандартных измерений тела. Согласно системе антропометрических измерений Бертильона, металлическим циркулем или специальной меркой определялось, например, расстояние от локтя по внешней его стороне до среднего пальца или диаметр черепа. Чем больше измерений фиксировалось, тем меньше была вероятность точного их совпадения у двух разных людей.

Команде британских государственных служащих в Индии удалось усовершенствовать систему идентификации. Основываясь на том, что узор отпечатков пальцев у каждого человека уникален, генеральный инспектор индийско-британской полиции Бенгалии Эдвард Генри вместе с группой подчиненных разработал метод классификации отпечатков, позволивший сравнивать новые отпечатки с хранящимися в базе данных. Хотя Генри знал, что отпечатки пальцев у всех разные, полезным для полиции это открытие сделала система учета, позволяющая собирать и находить нужные сведения. В 1897 году вышла книга Генри, посвященная новой системе, его метод освоили и применяли по всему Британскому Раджастану. В наши дни лавры авторства с ним справедливо разделяют инспекторы Хемчандра Боз и Азизул Хак, разработавшие способ выведения формул для классификации отпечатков, исходя, во-первых, из основного узора — дуг, петель, завихрений, их видов и подвидов, а во-вторых, из особенностей и расположения папиллярных линий.

Работой Генри заинтересовались в правоохранительных органах, и, вернувшись в Лондон, он получил пост комиссара Скотленд-Ярда, а в 1901 году создал в Лондонской полиции дактилоскопическую службу. (Комиссар Генри также постоянно следил за оснащением полиции печатными машинками и использованием в работе собак.) Отпечатки пальцев в его время уже снимались и хранились, но касалось это лишь заключенных.

В 1905 году произошло первое убийство, раскрытое благодаря отпечатку пальца. В Дептфорде были найдены убитыми в своей лавке ее владельцы, пожилые супруги. Отпечаток пальца, оставленный на шкатулке, принадлежал Альфреду Страттону, одному из двух братьев, заподозренных в этом преступлении. В суде этот отпечаток послужил доказательством присутствия Страттона на месте преступления, и он был осужден. Впрочем, и тут Шерлок Холмс в который раз опередил полицию: кровавый отпечаток большого пальца становится главной уликой в деле, описанном в опубликованном двумя годами раньше рассказе «Подрядчик из Норвуда».

Но истинные преимущества дактилоскопии проявлялись, только если отпечатки пальцев снимались у всех подозреваемых, независимо от наличия у них криминального прошлого. После создания дактилоскопической службы все отпечатки, собранные ранее по системе Бертильона, предстояло систематизировать и объединить в обширную базу данных, к которой следовало обращаться всякий раз, когда задержанию подвергался новый подозреваемый. Система дожила до наших дней: отпечатки пальцев снимают у каждого арестованного и обвиненного в серьезном правонарушении, на что полиции даны полномочия и право применять в разумных пределах силу, если задержанный отказывается подвергнуться этой процедуре. Отпечатки уничтожают лишь в том случае, если подозреваемого признают невиновным.

Методика совершенствовалась, а возможности возрастали по мере того, как все новые рядовые детективы обучались работе с отпечатками пальцев. В Скотленд-Ярде открылся учебный музей — собрание артефактов, образцов оружия и даже человеческих останков, использовавшихся как учебные пособия для младшего состава. Примером послужил подобный музей, основанный Эженом Франсуа Видоком (1775–1857), бывшим преступником, ставшим сыщиком, создателем Сюртэ — французской службы безопасности.

Видок, из вора превратившийся в охотника на воров (вполне обычный в XVIII веке поворот), впервые попал в тюрьму в возрасте тринадцати лет. Он зарабатывал на жизнь фехтованием, был кукольником, изображал людоеда в бродячем балагане, пока не попал в армию, откуда дезертировал. В 34 года он решил круто переменить жизнь и переметнулся в стан полицейских осведомителей. Его прошлое сослужило ему хорошую службу. «Воры меня боготворили, — уверял он, — и я всегда мог положиться на их преданность».

Вступив в ряды полиции, Видок основал Сюртэ, подразделение секретных агентов, внесшее в науку выслеживания преступников много нового: искусство маскировки, ведение досье на правонарушителей и даже изготовление гипсовых «отпечатков ног» (термин «слепки следов» вошел в обиход значительно позднее). Тем не менее репутации Видока вредила его причастность к различным мошенничествам и подлогам, и французская полиция не спешила превозносить его успехи.

В конечном счете известность и состояние Видоку принесли его не слишком достоверные «мемуары». Особенно он прославился своим непревзойденным умением менять облик. Видоку ничего не стоило, к примеру, сыграть роль «солидного и добропорядочного шестидесятилетнего господина того типа, который так нравится пожилым дамам», — достаточно было «нанести поддельные морщины, нацепить завитой парик с поросячьим хвостиком, белоснежные манжеты, взять в руки трость с золотым набалдашником, напялить треуголку, бриджи и подходящий к ним сюртук». И не забывать, что главное — детали: «Если хочешь выдать себя за крестьянина, не забудь про грязь под ногтями». Видок требовал от своих подручных держать под рукой разные шляпы и шарфы, с тем чтобы часто менять внешность, — эта техника по сей день используется полицией. Шерлок Холмс, также великий мастер маскировки, похоже, учился у Видока и хорошо усвоил его уроки.

Видок оказался прирожденным педагогом, обучавшим своих секретных агентов не только маскировке, баллистике и ведению картотек. Впоследствии он посетил Лондон со своей передвижной выставкой орудий убийства, образовательной и в то же время развлекательной. В 1851 году поэт Роберт Браунинг осмотрел эту выставку, по которой его провел сам Видок. Браунинг увидел там «музейное собрание ножей, гвоздей и крюков, послуживших знаменитым убийцам в их темных делах… и маленький десертный ножик, прервавший всего одну жизнь… но зато, — пояснил Видок, — жертвой была мать убийцы, а ножиком этим он нанес ей целых пятьдесят два удара».

Несомненно, детективы узнали много полезного для себя, посещая музей и общаясь с таким человеком, и в 1874 году Лондонская полиция основала в Скотленд-Ярде собственную музейную коллекцию. Принятый пятью годами раньше акт о собственности заключенных предоставил полиции право удерживать вещи преступников, а то, что с 1875 года инспектор и констебль постоянно назначались ответственными за «хранение вещей заключенных», заставляет предположить, что музей Скотленд-Ярда тогда уже функционировал. Сохранившиеся книги посетителей свидетельствуют, что в 1877–1894 годах музей никогда не пустовал.

В музее выставлялись некоторые предметы, относившиеся к более раннему периоду, как, например, письмо, написанное доктором Уильямом Палмером, но основную массу экспонатов составляли те, которые поступали по мере разрешения текущих дел. Там все еще хранятся, например, улики, на основании которых в 1927 году Джона Робинсона обвинили в убийстве Минни Бонати. Робинсон поместил расчлененный труп жертвы в черный плетеный сундук и не побоялся оставить его в камере хранения на вокзале Чаринг-Кросс. В музее экспонировались квитанция от камеры хранения и запачканная кровью спичка, найденная в мусорной корзине в помещении, где Джон Робинсон расчленял труп. Эта улика, доказывавшая, что все помещение было залито кровью, в сочетании со свидетельством знакомого Робинсона, утверждавшего, что тот попросил его помочь передвинуть тяжеленный сундук с книгами, и сгубила Робинсона. Даже самый неопытный детектив, слышавший эти показания, не оставил бы без внимания такую ключевую улику, как испачканная кровью спичка в мусорной корзине на предполагаемом месте преступления.

В наши дни Лондонская полиция подходит к посетителям весьма выборочно, далеко не всех пуская в свой жутковатый музей. Ведь среди прочих экспонатов там хранятся две посмертные маски Генриха Гиммлера, холодильник, принадлежавший серийному убийце и некрофилу Деннису Нильсену, и прочие предметы, неизбежно вызывающие нездоровый интерес. С самого начала было заявлено, что присутствие в музее журналистов и киногрупп (в том числе нашей) совершенно нежелательно. Несмотря на официальное название «Музей преступлений», все зовут его иначе: «Черный музей». Такое расхожее прозвище дал ему в 1877 году корреспондент The Observer — один из многих, кому отказали в доступе.

18

Откровения леди-сыщика

Я только приступила к работе детективом и, отдавая новому поприщу все свое время и внимание, стремилась зарекомендовать себя как можно лучше.

У. С. Хейворд представляет свою героиню миссис Паскаль в рассказе «Таинственная графиня» (возможно, 1864)

Описывая рождение своего знаменитого персонажа, детектива мма Прешас Рамотсве, Александр Макколл Смит пояснял, что сделал главным двигателем сюжета женщину, потому что, будь это мужчина, «картина получилась бы не столь занятной… менее личностной, менее субъективной и в целом не такой захватывающе эмоциональной». Макколл Смит убедительно и неопровержимо доказывает, какое огромное удовольствие и теперь способны доставить нам успехи женщины-детектива. Читатель испытывает удовлетворение, «наблюдая, как женщины, так долго страдавшие от мужского высокомерия и снисходительного к себе отношения, доказывают, что превосходят мужчин умом и не уступают им в сферах деятельности, которые ранее считались исключительно мужской территорией».

Макколл считает женщину-детектива «своего рода аутсайдером в отданном на откуп мужчинам мире политики и борьбы с преступностью», то есть в области, где лучше всего проявляется сильный характер, умение противостоять трудностям и не теряться в напряженных ситуациях, что и составляет ядро всех литературных конфликтов. Но свое маргинальное положение женщина может использовать и себе во благо: «Внезапно мы осознаем, что эта женщина наблюдала и поняла все, что происходило у нее на глазах. Оставаясь вне подозрений, она может представлять угрозу для многих».

Эту правдивую характеристику неподражаемой мма Прешас Рамотсве можно отнести и к самым первым женщинам-детективам, в литературе появившимся значительно раньше, чем в жизни.

Много спорили насчет точной даты появления в литературе самой первой женщины-ищейки. Обычно считается, что «Женщина-детектив», опубликованное в 1864 или, возможно, в 1861 году произведение Эндрю Форрестера (литературный псевдоним Джеймса Реддинга Вэра), явилась первым опытом в этом новом жанре. Героиня Форрестера миссис Гледден расследует преступления как профессионал, получая деньги за свои услуги.

К миссис Гледден обращено всеобщее внимание, но у нее были предшественницы, которым, пускай по-любительски, но случалось играть роль детективов, разгадывающих некую тайну. Ряд исследователей отдают пальму первенства Сьюзен Хопли, служанке из романа Кэтрин Кроу «Приключение Сьюзен Хопли, или Косвенное доказательство». Свой роман, героиня которого расследует убийство, Кроу написала еще в 1841 году. Сьюзен Хопли, детектив-любитель и притом женщина, ведет свое происхождение от героинь готического романа, которым удавалось изобличать злодеев или избавляться от их преследования, как это делала Эмили из «Удольфских тайн».

Но Хопли, служанка, заделавшаяся ищейкой, уже предваряет каноны полноценного и вполне зрелого детектива. Она точно следует процедуре сбора улик: «первое ее желание», например, — «хорошенько осмотреть дом, ставший местом катастрофы, и досконально изучить каждый его уголок». Загадку преступления она разрешает играючи. Журнал Athenaeum отмечал «неестественную легкость, с какой пролагает путь сквозь все препоны эта Dea Vindix [богиня-мстительница], умеющая развязывать самые хитрые узлы». И помогает в этом Сьюзен ее классическая сторонняя позиция женщины-детектива: имея относительно невысокий статус служанки и не пользуясь особым авторитетом, она проникает повсюду, не вызывая подозрений. Она всецело посвящает себя задаче выяснения истины, но в какой-то момент платой ей за преданность идее становится увольнение — Сьюзен лишается своей основной работы.

«Сьюзен Хопли» стала бестселлером и была поставлена на сцене, но ее героиня во многом опережала свое время и вызывала у современников не только восхищение, но и некоторую оторопь. Детективный роман, не говоря уж о детективном романе с главной героиней-женщиной, тогда еще не встречал всеобщего понимания. «Не знаем даже, что сказать об этой книге, — писал один критик. — Она озадачивает и ставит в тупик. Написана книга сильно — сомнений в этом нет, но, к нашему неудовольствию, в точности как в жизни, факты и обрывки воспоминаний самого тривиального свойства, таящиеся бог весть в каких темных уголках памяти, неуклонно выдвигаются на первый план и выстраиваются в бесконечную цепь случайных эпизодов, пока какой-нибудь из них не прерывает эту цепь, связывая все воедино полностью, но несколько неожиданно. Одним словом, искусством изображать жизнь, как она есть, автор владеет отменно. Но поражает и утомляет дотошная подробность мелочей, которые на поверку оказываются вовсе не мелочами».

В наши дни мы научились наслаждаться хорошими детективами, но ко времени создания «Сьюзен Хопли» детектив как литературный жанр еще не устоялся, сыскной лихорадке, порожденной делом в Роуд-Хилл-Хаусе, только предстояло охватить общество, а сенсационный роман не успел проникнуть в дома англичан и обнажить скрытые за мелочами повседневной жизни драмы.

Но почему же эта писательница-первопроходец и ее героиня, к которой со столь теплым сочувствием отнеслась в числе прочих и Мэри Элизабет Брэддон, оказались забытыми? Ответ кроется частично в биографии писательницы: репутации Кэтрин Кроу нанес значительный ущерб выход нового ее произведения — вызвавшей множество насмешек книги о спиритизме и знахарстве. В результате имя Кроу было предано забвению, в котором оно пребывает и по сей день, забвению столь полному, что в серии издательства «Пингвин» «Женщины Викторианской эпохи в преступлениях» (2011) ее сыщица-любитель отсутствует.

Кроу была личностью любопытной и таинственной. Видная фигура в литературных кругах Эдинбурга, в 1847 году она шокировала общество, прилюдно, вместе с приятельницей, вдыхая эфир или веселящий газ на обеде в честь Ханса Кристиана Андерсена, отчего у другого гостя сложилось впечатление, будто рядом с ним две сумасшедшие. Она интересовалась френологией, считалась «очень умной и эксцентричной особой и верила, что однажды мир сверхъестественного тоже станет предметом изучения науки».

Сеансам спиритизма она отдавалась безраздельно и так рьяно, что в 1854 году это обернулось для нее своего рода умственным расстройством. Услышав об этом, Чарльз Диккенс решил, что она «…совершенно сошла с ума — и совершенно разделась — вот до чего доводит все это мошенничество с вызыванием духов! На днях ее нашли на улице, облаченную лишь в целомудрие, носовой платок и визитную карточку. Кажется, духи сообщили ей, что если она выйдет в таком наряде, то станет невидимой. Сейчас она в доме для умалишенных и, боюсь, безнадежно утратила разум».

Нарисованная картина совершенно не соответствовала действительности, и Кэтрин Кроу пришлось защищать себя, отослав в газеты опровержение. Она испытала, уверяла Кроу, лишь «кратковременное состояние беспамятства», сопряженное с галлюцинациями, которое из-за бытующего в обществе предубеждения как против спиритов, так и против женщин-писательниц было представлено как помешательство и блуждание нагишом по эдинбургским улицам.

Итак, Кроу была забыта, а лаврами первых создателей образа женщины-детектива наградили двух мужчин — Эндрю Форрестера, условного победителя этой гонки, и У.-С. Хейворда, занявшего следующее за ним место. Отдавая им должное, надо признать, что в их книгах «Женщина-детектив» и «Откровения леди-сыщика» действительно выведены женщины, которые, в отличие от Сьюзен Хопли, выполняют работу детективов официально и, соответственно, получают за это деньги.

Кэтрин Джонсон, куратор организованной Британской библиотекой выставки «Убийство в библиотеке. Детектив от А до Z» (2013), полагает, что решение сделать женщину-детектива главной героиней стало для Эндрю Форрестера логичным следующим шагом на его долгом писательском пути. Начал он, и весьма успешно, выпустив беллетризованные мемуары ряда сыщиков уголовной полиции. Получилось так реалистично и убедительно, что настоящим сыщикам пришлось писать в газеты, доказывая, что эти их якобы мемуары на самом деле выдуманы. Форрестер писал и об убийстве в Роуд-Хилл-Хаусе — как в художественной, так и в документальной форме. Литература об убийствах пользовалась спросом, а фигура женщины-детектива могла сделать книгу особенно своеобразной и волнующей.

Детективы Форрестера и Хейворда издавались в новом особом оформлении и получили название «желтые книжки» из-за ярко-желтой каймы на хлипких, почти бросовых бумажных обложках. Стоившие полшиллинга, тогда как роман в твердом переплете обходился в десять шиллингов, продавались эти книги в основном на вокзалах (к 1860-м годам сеть железнодорожных дорог охватила уже всю Британию). Обещая на некоторое время мирное и дешевое развлечение, купленная в киоске «желтая книжка» представлялась идеальным приобретением путешественнику, отправлявшемуся, скажем, в десятичасовую поездку из Лондона в Эдинбург.

Напечатанные на очень тонкой и непрочной бумаге, в хорошем состоянии эти книги почти не сохранились. Тем не менее Британская библиотека располагает экземпляром «Откровений леди-сыщика» Хейворда в неповрежденной обложке. Похоже, автор не только не принимал участия в выборе обложки, но даже в глаза ее не видел, а оформители, убежденные, что секс — товар самый ходкий, изобразили на ней женщину вида более пикантного, чем предполагает содержание романа: изящно одетая дама курит, что считалось вызывающим, и к тому же, приподнимая юбки, демонстрирует свои щиколотки. Образ этот имеет явное сходство с типичным портретом викторианской «принцессы с Хеймаркета», одной из ночных бабочек Хеймаркета, района лондонских театров, где выставленная напоказ щиколотка с давних пор служила условным знаком проститутки.

Этот скабрезный образ, по-видимому, призван был соблазнять читателей на покупку пикантной книжки, и надо признать, что женщина-детектив в этой истории иногда позволяет себе вещи, не совсем соответствующие правилам поведения настоящей леди. Так, где-то она, преследуя злодея, сталкивается с необходимостью пролезть в погреб через узкий лаз. Но ей мешает пышный кринолин, и она, недолго думая, стаскивает его с себя. Это дивный миг освобождения женщины от тяготящих оков: скинув с себя этот несносный, по ее выражению, предмет, она может продолжить свою работу. К тому же она носит с собой серебряный кольт.

Такое поведение характеризует женщину современную, и героиня «Леди-сыщика» миссис Паскаль, как и миссис Гледден из «Женщины-детектива», производит впечатление сильной личности. Миссис Паскаль как детектив обладает большим мастерством, о чем знает и сама: почти сорокалетняя, она наконец-то сумела реализовать свое призвание, состоящее в том, чтобы расследовать преступления. Она заявляет нам, что ум у нее «мощный и проницательный» и целиком сосредоточен на работе. «Я была рождена и воспитана для роли, которую мне предстояло сыграть, а для нее требуются смелость и сила, изворотливость и уверенность в себе, бесконечное терпение и многое другое, о чем актеры и понятия не имеют. Они горделиво выступают и произносят слова, придуманные другими, но почву для их диалогов создаю я и такие, как я».

Героиня романа «Женщина-детектив», миссис или же мисс (очередной редакторский ляп, а возможно, намеренный ход, призванный подчеркнуть призрачную туманность личности героини) Гледден объясняет нам преимущества, которыми обладает женщина, расследующая преступление. Подобно миссис Паскаль, она тоже умеет жить, оставаясь невидимой. «У женщины-сыщика, — поясняет миссис Гледден, — гораздо больше возможностей вести незаметное наблюдение за тем, что происходит рядом, в то время как мужчина для слежки не так приспособлен». Обе героини доказывают этот тезис в ситуациях чересчур театральных — одна специально, чтобы проникнуть в дом «таинственной графини», становится служанкой, другая наряжается монахиней, чтобы попасть в женский монастырь. Но здесь обнаруживается новая тенденция детективного сюжета — сыщик находит преступника, растворяясь в его окружении, как это делает отец Браун у Г. К. Честертона или, наконец, мисс Марпл.

И все же две эти яркие женщины 1860-х годов не положили начало долговечному тренду. После них вплоть до 1890-х образы женщин-детективов потускнели и стали исчезать. Причина в том, что они, слегка опередив свое время, пришлись ему не вполне по вкусу. Оба персонажа вынуждены оправдываться за то, что занялись такой грязной, неженской работой. Миссис Паскаль говорит нам: «Вряд ли стоит обращаться к обстоятельствам, заставившим меня выбрать дело одновременно странное, волнующе притягательное и таинственное, позволю себе лишь заметить, что муж мой умер внезапно, оставив меня в бедственном положении».

Миссис Гледден, со своей стороны, защищается, доказывая, что вставшая на путь преступления женщина настолько опаснее и хитрее мужчины, что поймать ее может только женщина.

При этом после Первой мировой войны женщин официально стали принимать на работу в полицию. Это не стало неожиданным шагом, перемена готовилась исподволь, а подхлестнула ее сама война. Именно во время войны женщины доказали свою способность водить машину, производить боеприпасы и выполнять прочие работы, ранее считавшиеся исключительно мужскими. В 1916 году Скотленд-Ярд из-за сократившегося штата мужчин принял на работу женщин в качестве машинисток. Обнаружилась и нехватка отцов и братьев для сопровождения женщин на улицах, как это было принято в Британии. В общественных местах Лондона создавались специальные женские группы для добровольного содействия полиции с целью защиты других женщин.

Этот эксперимент вызвал неоднозначную реакцию, но в конечном счете оправдал себя. В 1918 году женщинам старше тридцати впервые разрешили участвовать в выборах. 22 ноября того же года был подписан приказ о зачислении 110 женщин в офицеры полиции на постоянной основе, хотя и с меньшими полномочиями, чем у констеблей-мужчин. Нарождавшиеся женские полицейские силы в 1922 году попали под сокращение, но уже в 1923-м были восстановлены — теперь уже навсегда. 50 женщин были приведены к присяге и на этот раз получили право производить задержания. Лилиан Уайлс (1885–1975), в 1919 году ставшая одной из первых женщин-сержантов, в 1923 году расследовала убийства и дослужилась до главного инспектора.

Значительно труднее отыскать свидетельства работы женщин в качестве платных сотрудников частных сыскных агентств, зато в послевоенный период они триумфально возвращаются на страницы романов, не в последнюю очередь в виде пожилых леди, которых использовал в расследованиях лорд Питер Уимзи. Начинался золотой век.

Часть третья

Золотой век

19

Женщины между мировыми войнами

Не кризис, а Кристи заставляет людей не спать ночами.

Из газетного анонса романа Агаты Кристи «Убить легко» (1939)

К 1930-м годам уровень убийств в Британии упал до невиданно низкой отметки, те же, что случались, обычно объяснялись бедностью, алкоголизмом или домашним насилием. Зато в художественной литературе количество убийств неуклонно росло, и там они происходили среди людей воспитанных, живущих в обстановке мирной и приятной. В 1934 году примерно восьмая часть всех выходивших книг были детективами. Десятилетия между двумя мировыми войнами характеризуются настоящим взрывом романных смертей у писателей так называемого золотого века детектива. Но эти произведения очень далеки от реальности с ее жестокостью и подлинными убийствами. В них убийства предстают аккуратно-выхолощенными, одомашненными и, судя по всему, вызывающими волнений не многим больше потери любимой кошечки.

Произведений таких выходило множество. Эдгар Уоллес (1875–1932) ныне известен лишь своей причастностью к созданию Кинг-Конга, но в свое время он пользовался огромной популярностью. Он отличался плодовитостью: из-под его пера вышло 175 романов, в том числе и детективов. (По слухам, если Уоллес отказывался ответить на телефонный звонок на том основании, что пишет новую книгу, звонящий, ничуть не смущаясь, просил оператора не разъединять: «Я обожду, пока он ее закончит».) Количество написанного Уоллесом поражает воображение, но многие его собратья-писатели вполне могли сравниться с ним работоспособностью и упорством. Некоторые из них издавали по три книги в год. Дороти Ли Сэйерс работала не так быстро — за двенадцать лет написала лишь десять романов, но причины столь огромной плодовитости остальных она понимала хорошо, считая, что спешить писателей заставляет не только гиперактивность щитовидной железы, но и дамоклов меч рейтингов и налогов.

А вот знакомилась с новинками Сэйерс со скоростью удивительной: всего за два года, с июня 1933-го и по август 1935-го, она отрецензировала 364 детектива. В числе романов, отзывы на которые она опубликовала в The Sunday Times, были «Преступление в Гилфорде», «Отравление в Кенсингтоне», «Смерть на Оксфорд-Роуд», «Флитстритский кинжал» и «Смерть в Бродкастинг-Хаусе».

Что же порождало романную волну преступности? Американский критик Эдмунд Уилсон в 1944 году в свой статье в The New Yorker писал, что со времен Диккенса качество детективов в том, что касается изобретательности и яркости сюжета, значительно упало. Тем не менее, отмечал он, чтение таких произведений, как, например, детективы Агаты Кристи, помогает людям справляться с трудностями жизни во все более опасном мире.

Мир в наше время страдает от всеохватного и всепроникающего чувства вины и страха перед надвигающейся катастрофой, предотвратить которую представляется безнадежным… Кажется, что виноваты все и все в опасности, и вдруг убийцу ловят — какое облегчение! И убийца этот в конечном счете оказывается не таким, как вы или я. Он негодяй… и он пойман никогда не ошибающейся Властью, мудрым и всеведущим следователем, который точно знает, кто виноват.

Похоже, что притягательность детективов золотого века заключалась в их способности успокоить нервы, взбудораженные Первой мировой войной. На стыке XIX и XX веков старые сыщики наподобие Шерлока Холмса еще действовали, но уже готовы были сойти со сцены. Последнее полноценное, на многих страницах, описание подвигов Холмса выходило в 1914–1915 годах отдельными выпусками, а самое последнее его появление в коротком рассказе состоялось в 1927 году в журнале Strand Magazine.

Лучшие свои произведения сэр Артур Конан Дойл создавал в жестких рамках короткого рассказа, форме, навязанной ему издателями, в частности журналом Strand. За единственным исключением замечательной «Собаки Баскервилей» (1901–1902), необычайная проницательность Шерлока Холмса лучше всего проявляется именно в коротком рассказе, а не в романе. Дела, которые он расследует, — не обязательно требующие длительного расследования, чаще это дерзкие мелкие мошенничества, кражи и случаи шантажа, укладывающиеся в несколько тысяч слов. Strand ежемесячно снабжал Конан Дойла и Холмса аудиторией в полмиллиона читателей.

В 1893 году Конан Дойл пресек карьеру своего героя, погибшего в результате падения в водопад в схватке с заклятым его врагом профессором Мориарти. Создателю Холмса просто не терпелось поработать над чем-то другим: «Мне следует приберечь свой ум для чего-нибудь получше», как выразился он сам. Но коммерческое давление со стороны издателя вынудило Конан Дойла в 1901 году воскресить своего героя: восстав из мертвых, Холмс расследует дело о собаке Баскервилей. Из-за этой повести, выходившей отдельными выпусками опять-таки в Strand Magazine, читатели толпились в редакции журнала, чтобы поскорее заполучить следующий номер.

В «Собаке Баскервилей» Шерлок Холмс несколько дней скрывается в каменной пещере на болотах, где бродят опасный убийца и страшная призрачная собака, и в конечном счете убивает ее. Холмс, несмотря на свою внешность утонченного интеллектуала, отличается недюжинной физической силой, он не только человек огромного ума, но и человек действия. Отвага и героизм, проявленные им в «Собаке Баскервилей», — увлекательная и веселая вариация той отчаянной храбрости, которую мы можем наблюдать в приключенческих романах шотландского политика и государственного служащего Джона Бакена «Тридцать девять ступенек» (здесь действие отнесено ко времени, предшествующему Первой мировой войне) и «Зеленая мантия» (действие которого разворачивается в военное время). Герои Бакена беззаветно преданы своему долгу, и не приходится удивляться тому, что и сам Бакен в 1914 году писал пропагандистские материалы. Конан Дойл, как и Бакен, был убежденным патриотом. Один из последних подвигов Холмса в «Его прощальном поклоне» — разоблачение германского шпиона накануне войны. «Скоро поднимется такой восточный ветер, какой никогда еще не дул на Англию. Холодный, колючий ветер, Ватсон, и, может, многие из нас погибнут от его ледяного дыхания. Но… когда буря утихнет, страна под солнечным небом станет чище, лучше, сильнее»[23], — говорит Холмс.

Сочетание доблести, патриотизма и спортивной стойкости мы видим и в подвигах Раффлза, дерзкого вора и героя многих приключений, описанных на страницах Strand Magazine. Раффлз был детищем Э. У. Хорнунга, зятя сэра Артура Конан Дойла. Скорее преступник, чем детектив, он играет в крикет за Англию, а впоследствии отправляется добровольцем на Англо-бурскую войну. (Отдавая должное Скотленд-Ярду и его Черному музею, Раффлз делает попытку стащить оттуда экспонаты, связанные с его собственной спортивной карьерой.) Создатели приключенческой литературы 1890–1910 годов, казалось, были исполнены того веселого боевого задора, который соблазнил тогда многих отправиться в окопы. Как писал Джону Бакену один сапер, «история ваша [роман «Тридцать девять ступенек»] особенно нравится тем, кто лежит в грязи под дождем и под пулями среди всего, что делает окопную жизнь такой невыносимой».

Но после четырех лет сражений наступила совсем другая эпоха. Трудно представить себе Эркюля Пуаро среди дартмурских торфяных болот, спящим на голой земле или стреляющим в кого бы то ни было. («Аккуратность его доходила до невероятного педантизма. По-моему, пятно на костюме принесло бы ему больше мучений, чем пулевое ранение»)[24]. Шерлок Холмс, Раффлз и Ричард Ханней, человек действия, идеальный герой Бакена, в сложной гедонистической атмосфере 1920-х годов показались бы слишком грубыми. Новый детективный роман намеренно избегал сенсационности, приноравливаясь к вкусам нации в трауре, нации, в которой почти каждая семья потеряла сына.

Независимо от ежегодно отмечавшегося Дня памяти, долговременные последствия Великой войны невозможно было сбросить со счетов. Множество осиротевших детей, множество молодых людей, искалеченных физически и морально, молодые женщины, потерявшие женихов и мужей, — вот о чем следует помнить, когда, как это часто приходится слышать, писателей золотого века называют ограниченными, стерильными, занудными. Они не пытались изменить или всколыхнуть общество — своими произведениями они стремились это общество лечить.

В противовес смелым и ярким мазкам полотен, посвященных подвигам Ричарда Ханнея или Раффлза, сюжетная текстура «Убийства Роджера Экройда» (1926), романа, ставшего первым успехом Агаты Кристи, напоминает плотное плетение изысканного гобелена. The New York Times так писала о скромном обаянии этого произведения:

Несомненно, существуют детективы более увлекательные, детективы, от которых перехватывает дыхание и кровь стынет в жилах, но крайне редко в последнее время попадались рецензенту книги этого жанра, так замечательно подстегивающие нашу способность к анализу… автор движим не стремлением потрясти или шокировать читателя, его задача — планомерно и неуклонно вести его к разрешению загадки одного-единственного, ничем не примечательного убийства.

Характеры, достоверность, насилие и романтические отношения в книгах такого рода особого значения не имеют. Привлекательность их — в чистой игре ума. Сюжетная линия «Убийства Роджера Экройда» плавно ведет читателя от обозначения основной интриги и представления улик к развязке, призванной подарить ему чувство удовлетворения от того, как в конце элегантно разрешается загадка. По словам самой Кристи, «детективная история позволяет полностью расслабиться, уйти от реальности. К тому же загадка стимулирует и оттачивает ум».

Прорыв Кристи совпал по времени с изменениями в читательских привычках и издательской политике, когда короткие рассказы, выходившие в таких журналах, как Strand, сменились более длинными детективными романами. В 1920-х годах в Британии появилось множество платных библиотек, принадлежавших, например, У. Х. Смиту или Бутам. Их постоянная потребность в новых книгах удовлетворялась издателями, выпускавшими детективные серии, такие как «Голланц Крайм» Виктора Голланца или «Клуб преступлений» Уильяма Коллинза. Архетип читателя рассказов о Шерлоке Холмсе — это мужчина, листающий журнал по пути на работу, куда он едет на поезде. В 1920-х годах большинство мужчин добирались до места службы на собственных машинах, и читать за рулем не могли, так что детективы по большей части стали привилегией женщин, которые, сидя по домам, коротали день за книгой, взятой в библиотеке.

При всей возможной прибыльности книжного рынка на нем царила жесткая конкуренция. За исключением Агаты Кристи, большинству авторов детективов 1920-х и 1930-х годов их книги большого богатства не принесли. Состояние Дороти Ли Сэйерс к моменту ее смерти в 1957 году выражалось в весьма скромной сумме в 36 277 фунтов, и даже Конан Дойл оставил после себя лишь 63 491 фунт. И все эти писатели в основном были выходцами из среднего класса — Конан Дойл получил медицинское образование, Г. К. Честертон (1874–1936) был журналистом, а пользовавшийся большим успехом Фримен Уиллс Крофтс (1879–1957) — инженером-железнодорожником.

Одна из характерных особенностей золотого века детектива состоит в том, что славу ему принесли в основном писательницы — именно их популярность оказалась самой долговременной и прочной. Агата Кристи, Дороти Ли Сэйерс, Марджери Аллингем и Найо Марш, четыре королевы преступления, по крайней мере теперь, в ретроспективе, представляются фигурами, доминирующими в детективном жанре 1930-х годов. Почему же дамы вырвались вперед и почему их до сих пор читают чаще, чем их блестяще одаренных коллег и соперников мужского пола — Николаса Блейка и Г. К. Честертона? Отчасти причина в тематике, к которой склонны писательницы, — подробным «домашним» историям с обилием женских персонажей; в многослойных, плотно выстроенных, словно связанных на спицах сюжетах. Привлекает и более женское видение мира, особенно отрадное по контрасту с жестокостью Первой мировой войны. Не стоит забывать и о проблеме «лишних» женщин, овдовевших или так и не вышедших замуж в результате потери целого поколения мужчин. Иногда это оборачивалось для них возможностью освоить новые профессии. Женщины (по крайней мере, те, кому перевалило за тридцать) получили теперь право голоса. Работать они начали еще во время войны, внеся и свой вклад в победу. Теперь они выдвинулись вперед во многих областях общественной жизни и в неменьшей степени в области литературы, заодно привнеся в нее и свой опыт. «Читая детективы этих четырех женщин, — писала Ф. Д. Джеймс, — можно узнать об Англии, в которой они жили и работали, больше, чем из трудов известных историков и социологов, и получить гораздо больше сведений о положении женщин в период между мировыми войнами».

Особенно впечатляет в этих четырех королевах детектива даже не само их творчество (хотя тут я бы выделила Дороти Ли Сэйерс, которую причисляю к крупнейшим писателям ХХ века), сколько путь, приведший их к сочинительству. Все они начали заниматься литературной деятельностью ради заработка, та же Кристи весьма скромно оценивала свои писательские дарования, именуя себя трудолюбивым ремесленником. Но было в ее устремлениях и нечто другое: она, как и ее подруги по цеху, писала, чтобы голос ее услышали, писала, чтобы отстоять свою независимость и утвердиться в мире, завоевав в нем достойное место. Они использовали литературу как способ хранить свои секреты. Каждую из четырех этих женщин так или иначе травмировал ранний период жизни, и они преображались в своем творчестве, выдумывая успехи, которых впоследствии достигали на самом деле[25].

Найо Марш (1895–1982), например, родившись в Новой Зеландии, принадлежала двум разным мирам и с легкостью перемещалась из одного в другой. Подлинный год ее рождения долгое время оставался под сомнением: отец Марш с регистрацией ребенка опоздал, и сама она прояснить этот вопрос не могла. Она изучала искусства, а потом, отправившись в Англию, приобрела знакомства в аристократических кругах. Впрочем, она скорее наблюдала, чем вращалась в высшем свете в качестве дебютантки: ее истинной страстью всегда оставался театр. Незадолго до сорокалетия собственный опыт жизни Марш в загородной усадьбе трансформировался в первый ее роман «Игра в убийство» (1934), в котором, как и в последующих, выведен Родерик Аллейн (в честь елизаветинского актера Эдварда Аллейна), детектив из Скотленд-Ярда, часто расследующий преступления в высшем обществе.

Марш писала свои романы по ночам, сидя в глубоком кресле и только зелеными чернилами. Всю жизнь она прожила между Новой Зеландией и Англией, вращаясь в театральном мире; эта преуменьшавшая свой возраст уроженка колонии, кажется, постоянно воссоздавала себя заново. «Для заядлой и неутомимой путешественницы, — писала она, — земля, показавшаяся на горизонте, иностранный порт, яркие огни нового, неизведанного иностранного города или свет неведомой деревни, мерцающий вдали после долгой темной дороги, и есть счастье».

Марджери Аллингем (1904–1966), создательница Альберта Кэмпиона, прожила жизнь столь же необычную. Дочь профессиональных литературных поденщиков, чьим ценнейшим имуществом были сюжеты, которыми они обменивались, первый свой роман она опубликовала в девятнадцать лет. Мать Аллингем придумала Финеллу Мартин, прекрасную и знаменитую леди-детектива, с 1916 года появлявшуюся на страницах Woman’s Weekly. Одной из их служанок весь уклад этой писательской семьи в доме, куда часто наезжали в гости писатели, представлялся дикостью. Однажды она, с отвращением выхватив из рук юной Марджери блокнот, воскликнула: «Хозяин, хозяйка и трое гостей сидят по разным комнатам и строчат всякую чушь, а теперь и ты туда же!»

Но для Марджери писательство стало чем-то вроде запасного варианта: прежде чем взяться за перо, она, преодолевая свое ужасное врожденное заикание, неудачно пробовала себя на сцене. Хотя, учитывая ее корни, она вряд ли избежала бы этого пути. «С семи лет меня приучали к наблюдательности, — писала она, — воспитывали умение видеть, подмечать и облекать свой опыт в форму, доступную для других». При этом она усердно работала и ради денег, обеспечивая своего иллюстратора-мужа, обремененного еще и незаконным ребенком, прижитым с другой женщиной.

По словам мужа Аллингем Пипа, в их браке секс не имел большого значения, — черта, характерная для всей «великолепной четверки». Найо Марш замужем никогда не была и похоронена рядом со своей многолетней подругой и партнершей Сильвией Фокс. Дороти Ли Сэйерс замуж вышла, но не за отца своего ребенка, а Агата Кристи после неудачного брака с раненным во время Первой мировой войны летчиком нашла утешение в почти платонических, как и у Аллингем, отношениях с археологом, который был значительно ее моложе.

Ни одна из них не стала тем, что поколение 1930-х годов понимало под женой и матерью в обычном смысле слова. Писателю-детективщику не обязательно в своих произведениях выставлять себя напоказ, и каждую из четырех все еще окружает завеса недоступности и даже таинственности. «Никого не интересует, что думает автор детективов, — писала Марджери Аллингем, — пока он делает свое дело и рассказывает вам историю».

20

Герцогиня смерти

Возможно, самое сильное ее качество — это умение не выходить за пределы своего таланта. Она в точности знала, на что способна, и реализовывала свои способности блестяще.

Ф. Д. Джеймс об Агате Кристи

Во время Первой мировой войны молодая женщина обучалась ремеслу помощника провизора в одной из аптек Торки. Однажды хозяин показал ей то, что всегда носил в кармане, — темный комочек кураре, яда, которым некоторые дикарские племена смазывают наконечники стрел. Он предупредил ее, что этот яд, попавший в кровеносную систему, смертелен. Естественно, она поинтересовалась, зачем он держит в кармане столь страшное вещество. Ответ поражал своей загадочностью.

«Знаете, — задумчиво протянул провизор, — это дает мне ощущение силы».

Именно это ощущение Агата Кристи, которую ее американские почитатели прозвали герцогиней смерти, ценила и развивала в себе — ощущение власти над собственной судьбой, которая под конец привела к замужеству с весьма добропорядочным археологом намного моложе себя (его археологические экспедиции финансировала в значительной степени она сама), к приличному состоянию, включающему загородные усадьбы в Оксфордшире и Девоне, и едва ли не к отшельничеству, позволявшему ей избавиться от вторжения в свою жизнь посторонних и избегать публичности.

Но несмотря на огромные тиражи, обилие биографий и телесериалов по ее произведениям, в успехе Кристи остается нечто таинственное, не поддающееся объяснению. Претензии, предъявляемые ей критиками, серьезны и здравы. Персонажи у нее картонные, создавать атмосферу она не умеет, при том что сюжетные ходы и диалоги в ее книгах — выше всяких похвал. И хотя два главных детектива, действующие в ее книгах, — Пуаро и мисс Марпл — образы запоминающиеся и всеми любимые, одним этим обстоятельством трудно объяснить исключительную популярность произведений Кристи.

Историки сходятся в том, что Кристи была любимой и избалованной дочерью и провела детство в Торки, живя в комфорте и неге с родителями или гостя у многочисленных родственников (нередко она развлекала бабушку, зачитывая ей из газет различные криминальные истории). От молодежных вечеринок и танцев в загородных усадьбах Кристи плавно перешла к замужеству, выйдя за красивого героя — летчика, участника Первой мировой войны. У пары родилось двое детей — мальчик и девочка, супруги много путешествовали по миру.

Во время Первой мировой войны, работая у провизора, молодая Агата Кристи познакомилась с химическими соединениями и ядами. Эти знания она использовала в первом же своем детективном романе «Загадочное происшествие в Стайлзе» (1921)

Брак их выглядел вполне счастливым, и все шло как положено, пока Агате Кристи не исполнилось 35 лет. Подстрекаемая сестрой, она даже сумела стать довольно успешным авторов детективов.

А потом, в 1926 году, вся ее взрослая жизнь неожиданно рухнула, обнаружив свою изнанку: Кристи вдруг осознала, что живет совершенно одиноко, запертая с двумя детьми в большом доме возле гольф-клуба в Саррее, дорогая ее матушка не так давно умерла, а она сама замужем за мужчиной, который неделями работал в Сити, а уик-энды проводил с любовницей, не находя в себе сил во всем признаться жене. Возможно, пережитое им во время войны мешало ему быть откровенным. «Его подчеркнутая небрежность и легкомыслие с налетом веселости раздражали меня», — писала много лет спустя Агата Кристи, вспоминая, как вел себя приехавший из Франции в отпуск Арчи.

Я была слишком молода тогда и не понимала, что, может быть, это был для него единственный способ глядеть в лицо… реальности. Меня же, напротив, реальность побуждала к серьезности, к более эмоциональному восприятию окружающего, побуждала отбросить мое девичье легкомыслие, все, что вынесла я из счастливого детства. Мы словно тянулись друг к другу и понимали с некоторым смущением, что забыли, как это делается.

На ощущение, что оказалась взаперти, скованная условностями нежизнеспособного застывшего брака, Кристи ответила поступком, который, с одной стороны, может показаться смелым и драматическим, с другой же — в эмоциональном плане удивительно незрелым. Она просто сбежала — исчезла среди ночи, оставив свою машину возле обрыва на краю мелового карьера в Северном Даунсе. Событие это в кругах поклонников писательницы принято называть «исчезновением».

Некоторые посчитали это рекламным трюком профессиональной романистки, другие подозревали самоубийство или же видели в Кристи жертву преступления. Водоемы и сельскую местность по всей Южной Англии тщательно обыскали. В поисках принимали участие и собратья Кристи по перу. Сэр Конан Дойл обратился к медиуму, а Дороти Ли Сэйерс присоединилась к толпам пытавшихся обнаружить следы писательницы — найти ее или хотя бы ее труп. Полиция выпустила листовку с описанием внешности пропавшей женщины: «Волосы рыжеватые, короткая стрижка, глаза серые, лицо бледное, одета в темно-серый жакет, на голове темно-зеленая велюровая шляпка, носит платиновое кольцо с одной жемчужиной, обручальное кольцо отсутствует».

Во время «исчезновения» Агаты Кристи The Daily News опубликовала несколько ее фотографий в разной одежде и с разными прическами в надежде, что кто-нибудь узнает пропавшую

Но выяснилось, что Кристи жива-здорова и проживает в отеле в Йоркшире. Обручальное кольцо она сняла умышленно: в отеле она зарегистрировалась под именем Нэнси Нил, любовницы мужа. В конце концов Кристи в ее харрогейтском убежище признала горничная, видевшая бесчисленные газетные сообщения с фотографией писательницы. Газеты подняли шумиху, сетуя о напрасных усилиях полиции и зря потраченных деньгах, и поиски были прекращены.

В своей автобиографии Кристи описывала свое состояние в тот период как нервный срыв, в то время как родные и бывший муж говорили о временной амнезии на почве стресса. Автор недавней биографии Кристи Лора Томпсон решительно защищает ее, ссылаясь на письмо Кристи деверю, в котором она предупреждала его о своем отъезде. Томпсон пишет и о том, какой неожиданностью стало для писательницы это вопиющее вторжение в ее личную жизнь.

Поклонники Кристи, судя по всему, ни за что не желают признать очевидное: временное душевное расстройство. Но в «исчезновении», при всей его смущающей бессмысленности, непреднамеренности и явной болезненности для писательницы, была и положительная сторона: благодаря ему слава и без того успешной создательницы детективов достигла космических высот. Марджери Аллингем, рассуждая о популярности детективов золотого века, пришла к выводу, который, как мне кажется, можно применить и к частной жизни Агаты Кристи: «Когда моралисты видят в популярности современных детективных романов доказательство роста противоестественной жестокости и насилия в нашем мире упадка и декаданса, мне это представляется совершенно ошибочным; на мой взгляд, так проявляется инстинктивное тяготение к порядку и определенности формы в эпоху неожиданных хаотических перемен».

В интервью, которое дал мне внук Кристи Мэтью Причард, он набросал портрет женщины, совершенно лишенной яркого блеска Найо Марш или актерских поползновений Марджери Аллингем. По его словам, она была застенчивой, склонной к уединению и даже отшельничеству, снисходительной к ошибкам родных и друзей и уж совершенно чуждой всякой стадности. В 2008 году ему попался диктофон, на который Кристи наговаривала записи для автобиографии. Когда их перенесли на электронный носитель, он, по его признанию, испытал шок, впервые услышав, чтобы она «говорила так много за один раз». Она всегда говорила коротко и негромко, никогда не позволяла себе монологов и наотрез отказывалась появляться на телевидении. Эта нелюбовь к свету рампы, уход в частную жизнь стали следствием, как считал Мэтью, «несчастливого периода ее жизни, когда она рассталась с первым мужем почти сразу же после утраты матери… ее преследовали журналисты и она чувствовала себя загнанной в угол».

Писательство погружало Кристи в совершенно другой и гораздо более приемлемый для нее мир, где растерянность, смятение, порванные семейные узы — все испытания, уготованные ей жизнью, — упрощались, выстраиваясь в сюжет детективного романа. «Каждая книга была чем-то близким к катарсису, — утверждала Ф. Д. Джеймс, — а все они вместе — маленьким катарсисом». «В трудное время, — говорит внук Кристи, — опорой ей служила ее способность к творчеству».

В мастерстве героя Кристи, сыщика Пуаро, многое зависит от его умения предвидеть реакции людей, заранее знать, что они подумают или почувствуют, а в этом ему помогает и его знание правил человеческого общежития. «Ах, Пуаро, старый вы прохиндей! — восклицает его закадычный друг капитан Гастингс. — …Чего вы добивались, постоянно обманывая меня, буквально водя за нос?» — «Я вовсе не обманывал вас, mon ami[26], — отвечает Пуаро. — Уж если говорить по существу, то я лишь позволял вам самому обманываться. <…> Видите ли, друг мой, вы по натуре исключительно честны и откровенны, все чувства и мысли читаются на вашем лице, enfin[27], как в открытой книге!»

У Пуаро в высшей степени развита способность читать, что скрыто в душах людей, а в автобиографии Кристи упоминаются уроки психологии, вежливого обращения и хороших манер, которые она получила в семье как добропорядочная эдвардианская девушка. Она как свои пять пальцев знала правила флирта, согласно которым не рекомендовалось открыто выказывать мужчине свое предпочтение, утешаясь лишь сознанием, что он выбрал тебя из всех остальных. Подобно Пуаро, Кристи знала назубок правила жизни в обществе, но, как и он, не столько следовала им, сколько наблюдала их со стороны. Спокойно и отстраненно анализируя родных, друзей, да и свою социальную среду в целом, она вычленила их самую суть, обратив ее в слова.

Одной из дамских хитростей Кристи было стремление скрыть или преуменьшить время, которое она тратила на свою работу. Проводя лето в «Гринуэе», ее девонском доме, внук Кристи Мэтью никогда не заставал бабушку за работой: «Она ухитрялась писать книги так, что окружающие этого почти не замечали». Возможно, дело еще и в том, что речь идет о каникулах, когда она позволяла себе краткий перерыв в работе, хотя даже издателей поражала продуктивность писательницы.

Кристи говорила, что сюжеты она черпает из газетной криминальной хроники и из собственных повседневных наблюдений, например за витриной шляпной лавки. В первом своем романе «Загадочное происшествие в Стайлзе» (1920), где речь идет об отравлении, она использует свой опыт работы в аптеке.

— Боже мой, сколько же здесь разных склянок! — воскликнул я, обведя взглядом маленькое помещение. — Неужели вы умудряетесь помнить, что содержится в каждой из них?

— Могли бы быть пооригинальнее! — со стоном промолвила Синтия. — Такие же слова произносит каждый, кто впервые заходит к нам. Мы уже подумываем учредить приз для первого человека, который, войдя сюда, не скажет: «Сколько же здесь разных склянок!» И я даже знаю, какой вопрос вертится у вас на языке: «Сколько же людей вам уже удалось отравить?»

И конечно, хотя Синтия и отвлекает наше внимание от склянок, именно в них содержится ключ к раскрытию преступления. По словам Ф. Д. Джеймс, доказательства у Кристи всегда «блестяще выстроены так, чтобы ввести нас в заблуждение. Дворецкий всматривается в календарь, близко поднеся его к глазам, чтобы заронить в нас подозрение, будто ключ к разгадке как-то связан с датами и временем, хотя, оказывается, все дело в том, что дворецкий близорук».

И тем не менее колоссальный успех Кристи остается во многом необъяснимым. Почему, например, книги ее переведены на большее количество языков, чем произведения Шекспира? Составитель энциклопедии «Британская криминальная литература» (2008) Бэрри Форшоу предлагает простейшее объяснение неослабевающей востребованности детективов Кристи: «Никто другой не создал произведений, с такой легкостью поддающихся переводу на множество иностранных языков. Слова ее всегда просты и недвусмысленны, но мастерски сплетенная интрига неизменно преобразует их в плотную ткань, создавая основу замечательно отлаженного, бесперебойно работающего механизма».

Впрочем, Кристи делится с нами и собственным пониманием секрета своего успеха. В диктофонных записях, которые я прослушала в «Гринуэе» в компании ее внука, она говорит: «Мои книги по преимуществу развлекательные». Кристи не тщится быть серьезной или поучительной, но в избранной ею нише ее произведения заняли прочное место в ряду шедевров британского детектива, чью великую традицию она продолжила.

21

Неординарная жизнь

И что скажут ей эти женщины — этой Гарриет Вейн, которая получила первую степень по английской литературе, уехала в Лондон писать детективы, жила с человеком, за которым не была замужем, попала под суд за убийство этого человека и тем снискала сомнительную славу?[28]

Дороти Ли Сэйерс о своей героине Гарриет Вейн (а возможно, и о себе самой) в романе «Возвращение в Оксфорд» (1935)

На первый взгляд, Дороти Ли Сэйерс (1893–1957) выглядит человеком, совершенно уверенным в себе, полным решимости и обладающим четкими взглядами. Прирожденный газетный колумнист, она, кажется, могла подвергнуть здравой и смелой критике почти все, что только есть под солнцем. Но ожесточеннее всего она сражалась за ясность мысли и языка. В конец каждой колонки в The Sunday Times, содержавшей ее рецензии (нередко уничижительные) на произведения других авторов детективов, она помещала раздел, названный ею «Самый дурной английский этой недели», где описывала то, что считала преступлениями против грамматики и предательством по отношению к языку.

Найо Марш описывала Сэйерс как женщину «плотную, округлую и краснолицую», «похожую одновременно и на гвардейца на карауле, и на университетскую преподавательницу», «с лицом приятным, украшенным пенсне и обрамленным седоватыми, коротко стриженными кудельками», «с грубым хриплым голосом». Сама Сэйерс уверяла, что жизнь ее «слишком скучна и банальна, чтобы стоило о ней писать». Но это далеко не так, и фраза эта сильно смахивает на попытку уйти от темы. Личность Сэйерс нам представляется гораздо более сложной, чем существующий в общественном сознании образ женщины деловой и даже авторитарной, организующей вокруг себя сообщество коллег-детективщиков и определяющей пути развития англиканской церкви.

Учитывая атмосферу, в которой она родилась и выросла, можно утверждать, что Сэйерс выстроила свою жизнь самостоятельно и так, как хотела, действуя решительно и смело. Рассуждая об этом с выигрышной временной дистанции, мы видим теперь, насколько жизнь Сэйерс, такая насыщенная событиями и планами, полная знакомств и друзей, была, в сущности, одинокой и горестно лишенной любви. Свой общественный темперамент и свое перо Сэйерс посвятила созданию своеобразных подмен, заменявших ей простое женское счастье иметь мужа и детей, — счастье, о котором она мечтала. Было бы дерзостью жалеть женщину во многих отношениях успешную и влиятельную, и все же оставленные ею записи ее потаенных мыслей и переживаний не оставляют сомнений, что, будь у нее выбор, она бы предпочла жизнь более традиционную.

Внешне Сэйерс отличалась резкими энергичными чертами, увесистой фигурой, воинственным и неуступчивым нравом. И жизнь никак не способствовала сглаживанию острых углов ее натуры. Отец Сэйерс был англиканским священником, и воспитывалась она в строгой атмосфере приходского дома. В 1893 году, когда родилось его единственное дитя, Генри Сэйерс был капелланом собора Крайст-Черч и директором соборной певческой школы в Оксфорде, но вскоре семейство перебралось в хантингдонширскую деревушку Блантишем-кум-Эрт. Название выглядит придуманным, словно сошедшим со страниц детективного романа, и Дороти Ли Сэйерс впоследствии использовала его в «Девяти колоколах» (1934), полюбившемся многим детективе, где интрига разворачивается вокруг запутанных и причудливых отношений звонарей с колоколами.

После довольно одинокого детства в Фенленде жизнь, которую обрела Дороти, поступив в оксфордский колледж Соммервиль, показалась ей полной веселья и всяческих удовольствий. Здесь завязались ее долговременные знакомства, воплотившиеся в Обществе взаимного восхищения. Здесь она пела в Баховском хоре, кокетничала с «не очень респектабельными» мужчинами и была по-настоящему счастлива. Ностальгический тон «Возвращения в Оксфорд» (1935), ее лучшего романа, действие которого происходит в одном из оксфордских колледжей, заставляет предположить, что только этот единственный период в ее жизни можно с уверенностью назвать счастливым.

Дороти Ли Сэйерс во время пребывания в оксфордском колледже Соммервиль, куда она поступила в 1912 году

Сэйерс окончила курс с отличием, но звание магистра искусств первой степени получила лишь пятью годами позже, в 1920 году, когда Оксфорд стал присуждать женщинам ученые звания. Шаткость и неопределенность их положения в университетской среде, где их скорее терпели, чем приветствовали соперники-мужчины, также нашла отражение в «Возвращении в Оксфорд», став одной из побочных тем романа. Сохранилась записка, в которой тьютор Сэйерс остерегала ее от того, чтобы казаться слишком умной, так как ум вовсе не относится к тому, чего ждут или требуют от женщины.

Литературная карьера Дороти Сэйерс началась публикацией стихов, которые она написала в первые несколько лет после получения степени. Не решаясь разом порвать с местами, где была так счастлива в студенческие годы, Сэйерс устроилась на работу в издательство Блэкуэлла, где опубликовала некоторое количество довольно скверных стихов, посвященных любимому своему Оксфорду.

Пускай другие клянут тебя,

Хоть мне ли не знать, каков ты есть,

Но, неустанно тебя любя,

Я воспою твою славу и честь!

Ее издательская карьера продлилась недолго: босс сравнивал Сэйерс с породистым рысаком, тянущим телегу, и она поняла, что ее удел — зарабатывать на жизнь писательским трудом. Она перебралась в Лондон, чтобы заняться там поисками работы, которые шли туго, и на протяжении всего этого непростого периода Сэйерс не раз впадала в отчаяние при мысли, что ей придется сдаться и согласиться на постоянное место учительницы. Она очень нуждалась тогда и чуть ли не голодала.

Когда, говоря фигурально, стрелки на циферблате ее финансов уже приближались к роковому двенадцатому часу, Сэйерс повезло: она нашла работу, для которой, казалось, была рождена — работу с текстами. Она стала копирайтером в рекламном агентстве Бенсона в Холборне. Снимая квартиру в Блумсбери, она пешком отправлялась в Холборн, где погружалась в атмосферу телесериала «Безумцы» версии 1920-х годов. Сэйерс чувствовала себя как рыба в воде среди таких же, как она, копирайтеров — мужчин, ценивших ее за острый ум и мастерское владение словом. Шумную, шутливую, наполненную соперничеством атмосферу этого рекламного агентства Сэйерс с большой нежностью воспроизвела годы спустя в романе «Убийству нужна реклама» (1933).

Сюжет романа достаточно нелеп, но каждому читателю запомнилось яркое описание жизни офисных служащих в период между двумя мировыми войнами. В агентстве Бенсона Сэйерс стояла у истоков памятных рекламных кампаний вроде «Горчичного клуба» и стала автором знаменитой песенки в рекламе пива «Гиннесс», в которой фигурирует тукан.

Известно всем и каждому,

Что «Гиннесс» — это класс,

Насколько же зобастый

Тукан счастливей нас!

Наконец, на тридцатом году жизни, она отдала в печать роман, написанный в свободное от работы время, «Чей труп?» (1923), в котором впервые появляется лорд Питер Уимзи — персонаж, чье рождение ознаменовало для Сэйерс окончание скудных лет. Приведший ее к финансовому благополучию и обеспечивший возможность быть только и исключительно профессиональным писателем.

Лорд Питер Уимзи заботился о Сэйерс в тяжелые времена, служа ей финансовой и, подозреваю, эмоциональной опорой. Величайшим удовольствием для нее стало тратить его деньги. «Ведь, в конце концов, мне это ничего не стоило, — впоследствии объясняла она, — а я тогда очень нуждалась. <…> Когда обстановка моей единственной голой комнаты начинала уж слишком меня тяготить, я снимала ему роскошную квартиру на Пикадилли. Когда мой дешевый ковер протерся до дыр, я заказала ему обюссонский ковер. Когда у меня не было денег на проезд в автобусе, я подарила ему «даймлер» с креслами, обитыми с потрясающим вкусом и роскошью, и, когда меня охватывала тоска, я сажала его за руль».

Богатство, роскошь и невероятное великолепие жизни лорда Питера, разумеется, способствовали неоднозначному к нему отношению. Многие читатели считали его смешным: чересчур обходительным, слишком аристократичным. И во всем-то он разбирался — и в инкунабулах, и в крикете, и в международном положении; смущали его сентиментальность и излишняя щепетильность (неизменно обнаруживающиеся под конец, когда убийцу приходится отправлять на виселицу).

Иллюстрация, сопровождавшая первое появление детектива-лорда Питера Уимзи в журнальной публикации

Но в то же время лорду Питеру было присуще свойство откровенно говорить со всеми — и с пэром, и с поденщицей. Он самоотверженно и не жалея сил преследует преступника и привлекает читателей своей участливостью к современницам — женщинам с их нелегкой в те годы судьбой. Сэйерс заставляет его, например, финансировать агентство, подыскивающее место для выброшенных на обочину жизни «лишних» женщин. Возглавляемое мисс Климпсон (конечно же, старой девой) агентство дает этим женщинам как заработок, так и жизненную цель и снабжает Уимзи целой армией помощниц, облегчающих его труд сыщика. В романе «Смертельный яд» (1920) мисс Климпсон, совсем как мисс Марпл, выступает в роли весьма успешного секретного агента: она проникает в кафе и дома, чтобы незаметно, как бы ненароком, собрать необходимую информацию. Ей удается даже выдать себя за медиума и заставить медсестру поверить, будто духи требуют, чтобы она отыскала пропавшее завещание.

Но не сразу, лишь из его признаний матери и благодаря бывшему боевому товарищу Бантеру, обнаруживается вызывающая симпатию черта Уимзи — душевная травма, которую нанесло ему пребывание в окопах Первой мировой. Под лощеной внешностью скрывается глубоко страдающий человек.

И все-таки лучше бы Сэйерс осталась с лордом Питером. В реальности, однако, она завязала отношения с Джоном Курносом, русским евреем из США, приехавшим в Лондон в качестве журналиста. Ему нравилось брать интервью у известных литераторов: по словам Сэйерс, он «был из тех, кто само слово «искусство» произносит с большой буквы». Отношения их складывались непросто. «Это так утомительно — иметь любовника, — писала она. — Приходится ограничить свое общение лишь им одним, потому что он не одобряет твоих друзей и не дает тебе видеться с ними… постоянно лгать им тебе претит, так лучше уж вовсе прекратить дружеские встречи. Отношения приходится скрывать, так как откровенность грозит отлучением от родительского дома».

После долгих уговоров Курнос склонил Сэйерс к интимной близости, хотя это противоречило всем ее религиозным устоям. Крах не заставил себя ждать: «Рискну сказать, что хотела слишком многого, — писала она, — не желала довольствоваться чем-то меньшим, чем твоя любовь, чем дети от тебя, чем открытое, перед всем миром, признание нас супружеской парой… ты же всячески старался мне доказать, что ничего этого давать мне не собираешься».

После разрыва с Курносом Сэйерс нашла утешение в человеке совершенно иного склада. Легкомысленный любитель танцев и автомобилей, Билл Уайт был не больше чем простой подменой. Сэйерс спала с ним, на сей раз не придавая их связи большого значения, и забеременела. Но отцовство Уайту подходило не больше, чем Курносу, и Дороти осталась ни с чем. Из первых пришедшихся очень кстати роялти за «Чей труп?» были оплачены счета доктора. Сэйерс взяла двухмесячный отпуск и, боясь признаться родителям, отправилась в Хэмпшир, чтобы родить там в частной лечебнице.

Произведя на свет сына, Дороти немедля перепоручила его заботам кузины. Кроме нее, кажется, никто ни о чем так и не узнал. У Дороти хватало денег на еду, она потолстела, и ее беременность не бросалась в глаза. Родителям Дороти не довелось познакомиться с внуком, потому что твердые моральные принципы Сэйерс мешали ей юлить, отрицая свою вину. Ведь прежде всего она оставалась убежденной англиканкой, что не позволило ей до конца своих дней публично признать сына.

В творчестве, как справедливо указывала Ф. Д. Джеймс, она также следовала традициям, «новаторскими у нее были стиль и замысел, но не форма». В своих романах Сэйерс придерживалась правил, сложившихся в эпоху золотого века детектива, согласно которым она сильно ограничивала круг подозреваемых, очень часто выбирала малоправдоподобный способ убийства, а в финале — изящное разрешение загадки. Всегда причудливые и сложные способы убийства в романах Сэйерс — одна из привлекательных их черт. «Простой удар по голове с последующим многословным психологическим разбором в те дни успехом не пользовался, — продолжает Джеймс. — Способы убийства, которые изобретала она, всегда исключительно хитроумны, а два способа из предложенных ею выглядят попросту нереалистично. Крепкого мужчину вряд ли можно убить одним только шумом, а для введения в организм летального количества воздуха потребовался бы шприц неправдоподобных размеров».

И все же, разрабатывая характер лорда Питера Уимзи, Сэйерс отступает от традиции, в особенности когда речь идет о его взаимоотношениях с храброй и в то же время тонкой и ранимой Гарриет Вейн.

Вейн, романная alter ego Сэйерс, как и она, пишет детективы. Как и Сэйерс, Гарриет женщина смелая и независимая, но терпящая постоянные обиды от мужчин. При первом своем появлении в романе «Смертельный яд» Гарриет находится в тюрьме. Ее история напоминает отношения самой Сэйерс с Курносом: Гарриет соглашается жить с мужчиной вне брака и платит за это высокую цену, оказавшись на скамье подсудимых.

От виселицы ее спасает Уимзи, человек, обладающий не только богатством, но и выдающимся интеллектом. Возвращая Гарриет ее честное имя, он влюбляется в нее. После достаточно длительного периода споров и недоразумений Гарриет соединяется с возлюбленным в счастливом браке, обретая блаженство и полное материальное благополучие. Трагедией Сэйерс стало то, что в ее собственной жизни подобный счастливый финал так и не наступил.

В «Возвращении в Оксфорд» Гарриет наконец осознает, что возлюбленный не станет пытаться подчинить ее себе, подавлять в ней свободолюбие, и она может с легким сердцем позволить себе предаться любви. Сияющая вершина на древе творчества Сэйерс — это «Возвращение в Оксфорд», замечательная история любви плюс серьезное исследование вопроса о возможностях для женщин 1930-х годов совмещать работу и брак.

Читатель, следовавший за Гарриет и Питером на протяжении сотен страниц, когда Гарриет решительно отказывалась пожертвовать так трудно доставшейся ей независимостью, порадуется финальному поцелую героев на Нью-Колледж-Лейн, поцелую, завершающему их застенчивую и довольно нелепую беседу, которую они ведут почему-то на латыни.

Таков отрадный, пускай и возмутительно долго готовящийся финал любовной истории, в которой ум играет роль не меньшую, чем сердце. Сэйерс с типичной для нее настойчивостью подчеркивает, что именно рассудок соединяет возлюбленных. Цитируя собственные ее слова, она наконец для романа «Возвращение в Оксфорд» нашла «сюжет, в котором интеллектуальная цельность окажется единственной постоянной величиной в вечно колеблющемся мире». В этой книге она обрела себя, сумев в итоге «сказать то, что… хотела сказать всю жизнь»[29].

*

Впоследствии Сэйерс все-таки вышла замуж — за капитана Освальда Флеминга, разведенного журналиста. Джеймс Брабазон, биограф Дороти, знавший писательницу лично, не может дать определенную оценку ее отношениям с мужем.

Обычный комический образ мужа-подкаблучника мешается в моем сознании с фигурой скорее мелодраматической — безумный монстр, закованный в цепи на чердаке. Немного правдоподобнее версия с алкоголиком, которого стыдно показывать людям. Ясно одно: этот брак ни в коей мере нельзя считать нормальным.

Флеминга держали дома, в коттедже, который Сэйерс купила в городке Уитем в Эссексе. С друзьями она его не знакомила, и содержать себя сам он, по-видимому, из-за слабости здоровья был не в состоянии. С лордом Питером его роднила лишь невозможность забыть пережитое во время Первой мировой войны.

С годами Сэйерс бросила писать детективы, вероятно поняв, что исчерпала лимит своих возможностей. Она все больше времени уделяла сочинению текстов для радио и работала над переводом «Божественной комедии» Данте. Религиозность подвигла Сэйерс пересказывать простыми словами библейские истории, чтобы новое поколение могло слушать их по радио. Успех этих передач воодушевил многих ее верующих собратьев, и англиканская церковь предложила наградить ее степенью доктора богословия honoris causa, но Сэйерс отказалась, возможно опасаясь пристального внимания к своей непростой личной жизни.

Не исключено, что, останься Сэйерс одна, без мужа, или выйди она замуж за человека более чуткого, и ее сын мог бы воссоединиться с ней. Но этого так и не случилось. Десятилетия спустя она продолжала ссылаться на все еще живую тетушку Мейбл, вероятно крайне строгую свою родственницу, доказывая, что время поселить у себя сына пока не пришло.

Для сына Сэйерс оставалась «кузиной Дороти», часто его навещавшей, дававшей ему деньги, но так открыто и не признавшей их истинное родство. В конце концов тайну раскрыл он сам, найдя свидетельство о рождении, понадобившееся ему для получения паспорта. Похоже, увидев в документе имя матери, он не слишком удивился. Поражает другое — как могла Сэйерс, столь тонкая и взыскательная во всем, что касается творчества, проявлять такую эмоциональную черствость по отношению к собственному сыну, скрывая от него, что является его матерью.

Но, робко уклоняясь от этой обязанности, она взвалила на себя массу других, и тут голос ее звучал в полную силу и имел большой резонанс, подчас существенно меняя положение вещей. Будь то ее настойчивые призывы к англиканской церкви стать более доступной или обращения к университетам с требованием разрешить присуждение женщинам ученых степеней, всюду она использовала мощнейшее свое оружие — ораторский талант, страстный темперамент и юмор. Вот ее ответ от 1938 года на вопрос: «Можно ли считать женщину человеком?»

Когда поборники женского образования впервые потребовали допустить женщин в университеты, немедленно поднялся дружный вопль: «С чего бы женщинам захотеть знать об Аристотеле?» Ответ прост, и он не в том, что всем женщинам знание об Аристотеле пойдет на пользу, — чего хотят или не хотят женщины как класс, значения не имеет. Об Аристотеле хочу знать я. Это правда, что множеству женщин нет дела до Аристотеля, как правда и то, что множество студентов мужского пола при одной мысли о нем бледнеют и едва ли не падают в обморок, но вот я, ни на кого не похожая, эксцентричная женщина, желаю о нем знать и заявляю, что никакие мои анатомические и функциональные особенности этому знанию не препятствуют.

В этом вся Дороти Сэйерс с ее блестящим умом, чувством юмора и незыблемой верой в первостепенную значимость интеллекта.

22

Большая игра

Если ты нарушишь свою священную клятву, да будут надувать тебя издатели, а незнакомцы подавать на тебя иск за клевету; и пусть страницы твоих книг кишат опечатками, а продажи их бесконечно падают.

Из ритуала инициации новых членов Детективного клуба

В конце 1920-х годов, в золотой век детектива, несколько романистов криминального жанра объединились в группу под названием «Детективный клуб». Начав с простых дружеских посиделок за ужином, к 1930 году клуб оформился достаточно, чтобы члены его смогли направить в The Times Literary Supplement коллективное письмо и начать публикацию трех совместно сочиненных романов, с главами, написанными разными авторами, с целью пополнить денежный фонд клуба. В 1932 году отдельной брошюрой вышла конституция, куда вошли десять заповедей детективного романа. Клуб обосновался на Джерард-стрит. Сохранилось журнальное фото, запечатлевшее радостных его членов (Дороти Ли Сэйерс в числе прочих с широкой улыбкой осушает полупинтовую кружку пива).

Вот правила приема в клуб, которым, согласно конституции, следовало отвечать кандидатам.

Он или она должен быть автором по меньшей мере двух детективных романов, удостоенных признания… в понятие «детективный роман» не включаются романы приключенческие, триллеры, а также произведения, в которых расследование преступления не лежит в основе сюжета, ибо автор детектива обязан оправдывать ожидания публики, соблюдая правила игры.

Детективный клуб стал чем-то большим, чем компания сотрапезников, не превратившись при этом в профсоюз, и наглядно продемонстрировал, как детективная литература золотого века превращалась в единый жанр со своими узнаваемыми отличительными особенностями. В число его членов вошли Агата Кристи, Дороти Ли Сэйерс, Г. К. Честертон, баронесса Орци и А. А. Милн (помимо «Винни-Пуха» написавший отличный детективный роман «Тайна Красного Дома»).

Как сказала о Детективном клубе Сэйерс, «если у сообщества, открыто признающегося в собственном легкомыслии, может быть серьезная цель, то она состоит в поддержании качества детективов и стандартов этого качества на самом высоком уровне, возможном для этого жанра, а также в его очищении от дурного наследия сенсационности, дешевых эффектов, жаргонизмов и всех дурных наслоений прошлого».

Монсеньор Рональд Нокс, ставший одним из первых членов Детективного клуба, воспринимал детектив межвоенной эпохи как своего рода игру наподобие тенниса, где по одну сторону сетки находится автор, а по другую — читатель.

Он (не вполне всерьез) разработал десять заповедей детективного романа, наказав следовать этим правилам столь же неукоснительно, как при игре в крикет:

1. Преступником должен оказаться кто-то, упомянутый в самом начале, но не тот, кто ведет рассказ и за чьим ходом мысли мог следить читатель.

[Агата Кристи эффектно отбросила это правило в «Убийстве Роджера Экройда», сделав преступником самого рассказчика. Некоторых читателей возмутило и шокировало это — что они и расценили как предательство автора. Такая реакция кажется труднообъяснимой тем, кто не сумел проникнуться сознанием людей, воспринимавших эти десять заповедей с убийственной серьезностью.]

2. Все сверхъестественное и потустороннее надлежит полностью исключить.

3. Допускается не больше чем одна потайная комната или лаз.

[Нокс добавляет, что даже один потайной лаз нежелателен: когда он сам воспользовался этим приемом, то сделал оговорку, что «раньше, в темные времена, когда католическим священникам приходилось скрываться, дом этот принадлежал католикам».]

4. Нельзя использовать ни яды, до сих пор неизвестные, ни устройства, требующие длинного научного пояснения в конце книги.

5. Среди персонажей не должно быть китайцев.

6. Сыщику не следует приходить к разгадке благодаря счастливому случаю или же руководствоваться безотчетной, но верной интуицией.

[То есть сон мачехи Марии Мартен правилами игры исключается: старые мелодраматические условности должны быть отменены.]

7. Сам сыщик не может оказаться преступником.

8. Любую улику, обнаруженную сыщиком, следует немедленно представить на суд читателя.

9. Глуповатый друг сыщика, Ватсон в том или ином обличье, не вправе скрывать ни одного соображения, пришедшего ему в голову; по своим умственным способностям он должен немного — но только совсем чуть-чуть — уступать среднему читателю.

[Конан Дойл, объясняя характер второго из двух своих знаменитейших созданий, сказал: «Ватсон в качестве хора и хроникера ни на единое мгновение не выходит за собственные свои ограничительные рамки. Ни единой блесткой проницательного ума или юмора он нас не порадует». Это совершенно несправедливо по отношению к Ватсону и всем ему подобным. Разумеется, тонок он не интеллектуально, но эмоционально. Именно Ватсоны согревают нас теплом и человечностью, которых так недостает жестокосердным и холодным интеллектуалам. Более милосердный А. А. Милн так отзывался о Ватсоне: «Пусть он, как многие из нас, и соображает немного медленно, зато он дружелюбный, человечный и симпатичный».]

10. Двойники и близнецы-братья не должны появляться в книге, если их появление никак не подготовлено и не мотивировано.

Идея расследования как игры, которой чаще всего забавляются представители высших классов в загородных усадьбах, впоследствии нашла материальное воплощение в настольной игре Cluedo («Найди улику»), которую с 1949 года выпускала фирма Waddingtons в Лидсе. Декорация игры — тюдоровская усадьба, игральные фишки — мисс Скарлетт (Алая), полковник Мастерд (Горчичный), миссис Уайт (Белая), достопочтенный Грин (Зеленый), миссис Пикок (Павлин) и профессор Плам (Слива) — легко узнаваемы. Но у Cluedo были и предшественники: еще десятилетием ранее бурно расцвели и размножились всяческие интеллектуальные игры, такие как кроссворды, головоломки и книги типа «Альманаха загадок»[30].

Как соотносилась деятельность Детективного клуба с реальными преступлениями тех лет? Разумеется, переплетались они не столь тесно, как у Диккенса или Уилки Коллинза. Можно сказать, что авторов, входивших в клуб, чаще всего привлекали убийства, которые, отвечая духу десяти заповедей, представляли собой хитрую загадку. Одним из таких преступлений стало убийство Джулии Уоллес, случившееся в 1931 году в Ливерпуле.

Муж Джулии был агентом страховой компании. Однажды его по телефону вызвали домой к потенциальному клиенту. Весь вечер 20 января 1931 года он потратил, тщетно пытаясь разыскать нужный ему адрес. Он расспрашивал прохожих, которые потом, по счастью, смогли это подтвердить. Названный ему дом должен был стоять на Восточной Менлав-Гарденс, но, хотя в том районе имелись Западная и Северная Менлав-Гарденс, Восточной Менлав-Гарденс там не оказалось. Убедившись в этом, он вернулся домой, где обнаружил труп жены, забитой насмерть в ее собственной гостиной.

Все улики в деле против Уоллеса были исключительно косвенными. Обвинение постаралось убедить присяжных, что историю с поисками Восточной Менлав-Гарденс Уоллес придумал, чтобы обеспечить себе алиби на то время, пока в его доме совершалось убийство. Вина Уоллеса подтверждалась и его поведением: привычно одетый в черное, на суде он держался отстраненно, и кто-то слышал, как он назвал присяжных дураками. Жюри признало его виновным, но апелляционный суд беспрецедентным образом отменил вердикт присяжных, сочтя неприемлемым выносить смертный приговор на столь шатких основаниях.

Следуя примеру своего предшественника Де Квинси, писатели радостно ухватились за это преступление как за нечто увлекательное и вдохновляющее. Детективный клуб заинтересовался этим делом, поскольку доводы и защиты, и обвинения строились главным образом на телефонных звонках и совпадении времени трамвайных поездок обвиняемого и поиска им нужного адреса со временем преступления, в духе классического «кто убийца?». Дороти Ли Сэйерс даже разразилась статьей с перечислением подозреваемых и разбором возможных мотивов преступления, очень похожим на традиционную развязку в конце детективного романа, когда сыщик собирает всех подозреваемых «в библиотеке» и в их присутствии вычисляет виновного. Сэйерс подчеркивала, что дело можно рассматривать двояко: в первом случае Уильям Уоллес оказывается преступником, во втором — жертвой. «Это как переливающаяся ткань, которая под одним углом выглядит красной, а под другим — зеленой». Рэймонд Чандлер считал дело Уоллеса идеальным преступлением. «Как головоломка, — писал он, — случай этот не имеет себе равных».

Впоследствии открылось важное обстоятельство, доказывавшее невиновность Уоллеса, умершего всего через два года после супруги. Хотя официально обвинение с него было снято, репутация его оказалась загубленной, и ему пришлось сменить место жительства, потому что прежние друзья стали относиться к нему с подозрением. В найденном после его смерти дневнике он писал, как тоскует по жене, и выражал уверенность в том, что убийца ее жив-здоров и благоденствует.

В один прекрасный день, писал Уоллес, «на крыльце моего дома притаится фигура, готовая нанести удар», и «это будет он, убийца моей жены».

*

Общительная, организованная и властная Дороти Ли Сэйерс, очевидно, стала душой Детективного клуба, и все его ритуалы несли на себе несомненный отпечаток ее личности со столь характерной для нее ироничностью. Для ритуала инициации клуб использовал ряд интересных аксессуаров: красную мантию председателя, черные свечи и человеческий череп по прозвищу Эрик с красными лампочками в глазницах.

Первым председателем клуба и первым носителем красной мантии был Г. К. Честертон. В 1960-х годах исконная мантия порвалась на встрече в отеле «Савой». В возмещение ущерба отель подарил клубу новую мантию, которой пользуются и поныне. Ее внушительные размеры, как говорят, объясняются внушительными габаритами первого председателя.

Во время ритуала инициации в темный зал вносили череп Эрик с глазами на батарейках. Найо Марш описала одну из таких церемоний, состоявшуюся в 1937 году в Гросвенор-Хаусе.

Дверь в дальнем конце зала очень медленно (как всегда открываются двери в детективах) отворилась. На пороге показалась мисс Дороти Сэйерс в академической мантии, освещенная единственной свечой. Она поднялась на трибуну. Представьте мой испуг, когда я заметила, что она прячет в складках мантии большой автоматический револьвер. <…> Затем появилась мрачная процессия со свечами и орудиями убийства: там был смотритель тупого предмета с устрашающей дубинкой, смотритель обнаженного клинка — кажется, это был кинжал, — смотритель отравленного фиала, а последним следовал Джон Род[31] с ухмыляющимся черепом на черной подушке.

Церемония начиналась с того, что председатель спрашивал зловещим голосом: «Что означают эти огни и это напоминание о нашей бренности?»

Кандидатам, желавшим вступить в клуб, полагалось произнести тщательного выверенные слова клятвы:

Обещаешь ли ты, что твой сыщик будет заниматься истинным сыском, употребляя свой собственный ум и смекалку, а не полагаться на Божественное Откровение, Женскую Интуицию и Фокусы-Покусы?

— Обещаю.

— Даешь ли ты торжественную клятву никогда не скрывать от читателя важных улик?

— Даю.

— Обещаешь ли ты проявлять умеренность в использовании гангстерских банд, заговоров, лучей смерти, привидений, гипноза, потайных люков, загадочных китайцев, сверхпреступников, безумцев и неизвестных науке ядов?

— Обещаю.

На заседании, на котором присутствовала Найо Марш, случился вполне драматический курьез. После того как новый член клуба принес клятву, «без всякого предупреждения в гостиной отеля «Гросвенор-Хаус», в 11 часов летнего вечера, мисс Сэйерс разрядила свой шестизарядный револьвер. Испуская дикие вопли, все другие носители оружия — дубинок, клинков и смертоносных ядов — принялись потрясать ими, а Джон Род с помощью какого-то скрытого устройства осветил череп изнутри. И тут, к вечному моему стыду, доверитель мой разразился громким хохотом гиены».

Все описанное, без сомнения, затеяно было в шутку и ради забавы, но с годами Сэйерс, возможно, излишне вжившись в роль, стала исполнять «ритуал с такой торжественной важностью, что шутливый характер его несколько терялся».

После войны Детективный клуб вынужден был, следуя духу времени, согласиться принимать в свои ряды и авторов триллеров, которых поначалу отвергал. В наши дни клуб насчитывает шестьдесят членов, и на каждом заседании по-прежнему появляется череп Эрик (хотя один доктор исследовал его и высказал предположение, что некогда он принадлежал женщине).

Саймон Бретт, теперешний председатель клуба, рассказал мне о недавней дискуссии по поводу этичности использования Эрика. Правильно ли с точки зрения морали, говорили недовольные, подвергать останки унижению, используя их в качестве реквизита в шутливой церемонии, да еще и вставлять в глазницы черепа светящиеся лампочки? Спор был жарким — на одной чаше весов достоинство Эрика, на другой — несколько десятилетий истории Детективного клуба. Но, как значится в протоколе заседания, «глаза остаются», то есть Эриком пользуются по-прежнему.

Сами заседания клуба и то, как они проходят, напоминают сцену из детектива, и даже Агата Кристи не поборола искушения использовать их в романе. В ее тридцать пятой рабочей тетради можно увидеть набросок сюжета: «Убийство в Детективном клубе — миссис Оливер — два ее гостя — убийство происходит, когда начинается ритуал».

Бретт рассказал мне и о другом памятном заседании, проводившемся не так давно в Гарриковском клубе жарким и душным летним вечером. Одна дама упала в обморок, и все присутствовавшие писатели, едва убедившись в том, что она жива, потянулись к своим ноутбукам.

23

Снобизм с примесью насилия

В Лондоне каждый может вести себя как угодно и стать кем ему вздумается, но в деревне, где бы она ни находилась, всем надлежит быть теми, кто они есть: священник, органист, темная личность, сын герцога и докторская дочка действуют подобно фигурам на шахматной доске, передвигаемым по положенным им клеточкам.

Дороти Ли Сэйерс (1937)

В 1930-х годах в Британии насчитывалось три миллиона безработных, Великая депрессия подрывала экономику, по всей Европе распространились диктаторские режимы, фашисты проводили митинги в лондонском Ист-Энде. Не успели затянуться раны Первой мировой войны, как послышались первые громовые раскаты Второй мировой. Но для членов Детективного клуба золотого века все эти потрясения проходили почти незамеченными.

Сейчас, по прошествии времени, полное отсутствие этих тем в детективах межвоенного периода представляется чем-то большим, чем простое небрежение или незнание. Скорее это выглядит сознательной попыткой изгнать из поля своего зрения и тем самым уничтожить нечто нежелательное. Как пишет исследователь жанра Джулиан Симонс, «почти всех британских писателей 1920–1930-х годов, как и большинство американских, можно смело назвать откровенно правыми. Из этого не следует, что они были открытыми антисемитами или антирадикалами [хотя многие из них именно такие], но консерватизм их сознания поистине поразителен… общественное устройство в их произведениях выглядит незыблемым, раз навсегда установленным, застывшим и бездушно-механическим, как у инков».

И потому романы золотого века, естественно, далеко не всем пришлись по вкусу. «Увлечение детективами, — писал в 1945 году Эдмунд Уилсон, — принадлежит к порокам, которые по вредности и бессмысленности своей находятся в одном ряду с курением и разгадыванием кроссвордов, занимая место где-то между ними».

Автор двенадцати детективных романов Колин Уотсон (1920–1983) ввел в обиход термин Mayhem Parva (Склока-на-Паперти). Этим названием, созданным по аналогии с названиями уютных английских деревушек (типа Сент-Мэри-Мид), которые авторы детективов 1920–1930-х годов часто выбирали местом действия своих романов, и стали обозначать сами их романы. Уотсон — автор замечательного социологического исследования британского детективного жанра за период между двумя мировыми войнами, которое он назвал «Снобизм с уклоном в насилие» (1971). Выражение принадлежит Алану Беннетту — к этой формуле сводил он и самый непривлекательный аспект таких книг: нелепый, однообразный, ограниченный в своей реакционности мирок, устои которого лишь укрепляются с раскрытием преступления. В «Убийстве Роджера Экройда» Агаты Кристи рассказчик дает нам возможность заглянуть в него и оценить ежедневную круговерть существования внутри этого мирка.

Я… поспешил пересказать содержание статьи о душистом горошке во вчерашней The Daily Mail. Миссис Экройд плохо разбирается в садоводстве, но она из тех женщин, которые никогда не говорят «не знаю», и мы смогли поддерживать разговор до… И тут Паркер доложил, что обед подан[32].

Одна из причин величайшей популярности детективов золотого века заключается в отражении в них тех ценностей, которые так милы читателям, — и это отражение не всегда так уж привлекательно.

Наряду с десятью заповедями Нокса творцы детективного жанра руководствовались и другими негласными правилами, касающимися классовых различий и социальной иерархии. Даже если речь шла об убийстве, в романах этих мало места отводилось подлинному насилию и крови. Так, в «Убийстве Роджера Экройда» само место преступления Кристи описывает весьма сдержанно: «Экройд сидел в кресле перед камином в той же позе, в какой я его оставил. Голова его свесилась набок, а над воротничком поблескивала витая металлическая рукоятка». Имеется в виду смертоносный кинжал, но явных признаков насилия тут нет, а орудие убийства описано так, как если бы это было украшение. В «Убийстве на радио» (1934) Вэла Гилгуда и Холта Марвела в радиостудии находят мужчину, «неестественно скорчившегося на полу», но следующий абзац целиком посвящен описанию студии с ее «особым акустическим оборудованием, поглощающим природное эхо», приглушенным светом, толстым ковровым покрытием, пробковыми стенами и отличным кондиционером. Это типично для детективов золотого века, в которых смерть скромна и незаметна — не бросается в глаза и почти не нарушает обычного распорядка жизни.

Современником Нокса был Уиллард Хантингтон Райт (1888–1939), писавший под псевдонимом С. С. Ван Дайн, автор детективов о сыщике-любителе Фило Вэнсе. Как и Нокс, он много рассуждал о детективном жанре, принесшем ему богатство и заставившем его относиться с иронией к прежним своим поползновениям на поприще искусствоведения. «Раньше я был в числе высоколобых, а поглядите на меня сейчас!» — заголовок одной из его статей. Райт остроумно сформулировал второй неписаный закон детектива 1920-х годов: убийцей не может оказаться слуга — это было бы слишком примитивно. Преступник обязательно должен, по выражению Райта, что-то собой представлять. Снобизм по отношению к прислуге пронизывает мир золотого века: слуга либо настоящее сокровище, либо ни на что не годен. Эти «негодные» еще способны воровать по мелочи или позволять себе шантаж, но убийство таким ничтожествам не по зубам.

Читая детективы 1920–1930-х годов, невольно поражаешься тогдашнему отношению к слугам как к недочеловекам. «Я считаю его честным в той мере, в какой это качество может быть присуще таким, как он», — говорит о своем шофере дама из романа Дороти Ли Сэйерс «Девять колоколов». Альберт Кэмпион, детектив-любитель из романов Марджери Аллингем, небрежно отзывается о своем слуге, называя его «кретином». Николас Блейк (псевдоним будущего поэта-лауреата Соединенного Королевства Сесила Дэй-Льюиса) в романе «Требуются доказательства» сразу же с легкостью отметает все подозрения против тех, кто живет в помещениях для прислуги. Суперинтендант, расследующий дело, «переговорил со всеми служащими школы. Вот их как раз из этого круга можно практически исключить, ибо на протяжении всего этого хлопотного отрезка времени между обедом и началом соревнований они оставались на виду друг у друга — можно сказать, натыкались один на другого, — то ли на кухне, то ли в саду»[33].

«Отлично вышколенный слуга» — постоянный персонаж Агаты Кристи, сотни раз появляющийся на страницах ее романов, но капитан Гастингс даже не догадывается, какой снисходительностью веет от похвалы, которой он удостаивает почтенную представительницу обслуживающего персонала: «Милая старая Доркас! Она стояла, глядя на меня с такой искренней преданностью, что я с сожалением подумал о том, что она являет собой прекрасный образец быстро уходящих в историю преданных слуг». Капитан Гастингс смутно знал о переменах на рынке труда, не позволяющих представителям среднего класса держать в доме прислугу класса Доркас, и, подобно читателям Агаты Кристи, очень об этом сожалел.

В период золотого века детективы также заняли свое особое место на социальной лестнице, куда более высокое, чем во времена инспекторов Филда и Уичера, когда расследование считалось грязной работой. «Этим писателям и в голову бы не пришло, — утверждает Джулиан Симонс, — сделать детектива евреем или выходцем из рабочей среды, горделиво и вызывающе подчеркивающим свое происхождение. Подобные персонажи представлялись им совершенно абсурдными». Агата Кристи ловко избежала вопроса о классовой принадлежности своего Эркюля Пуаро, объявив его бельгийцем, иностранцем: отнести его к той или иной социальной категории становилось невозможным. Но множество собратьев Пуаро по профессии оказывались выходцами из аристократических кругов. Лорд Питер Уимзи — брат герцога. Детектив Маргарет Аллингем Альберт Кэмпион — «прекрасно воспитанный и чуточку рассеянный» — младший брат очень важного аристократа, личность которого тщательно скрывается, дабы деятельность младшего Кэмпиона не навлекла позор на семью. Сам Кэмпион в конце концов женится на раздражающе аристократичной леди Аманде Фиттон, с которой знакомится, помогая восстановить права ее семьи на титул.

Герой Найо Марш Родерик Аллейн принадлежит к семье не менее шикарной; его мать, леди Аллейн, занимается разведением восточноевропейских овчарок. Среди персонажей одного из самых известных романов Марш «Смерть пэра» (1941) такое количество титулованных аристократов, что полицейский, расследующий убийство, совершенно запутавшись в том, кому переходит титул после смерти маркиза, вынужден признать, что не в состоянии запомнить, как теперь следует обращаться к тому или иному из его родственников.

Воззрения этих детективов, насколько мы можем о них судить, далеко не всегда достойны восхищения. Так, например, лорд Питер Уимзи походя перечисляет людей, по его мнению не заслуживающих того, чтобы с ними поступали по справедливости: «лжецы, дураки, проститутки и даго»[34]. Уильям Д. Рубинстайн, впрочем, отмечал, что образы зловещих евреев, характерные для 1920-х годов (вспомним «смуглолицых банкиров» Агаты Кристи), к 1930 году со страниц детективов стали постепенно исчезать. Чем грубее проявлялся антисемитизм нацистов, тем большее сочувствие вызывали евреи и с тем большей симпатией изображались они в литературе — злодеи превращались в несчастных жертв жестокого преследования.

В этом смысле либерализация общества неизбежно вела золотой век детектива к концу. Период между войнами ознаменовался укреплением веры в науку и торжество разума в будущих поколениях. При этом авторитет власти оставался незыблемым. Британское правосудие по-прежнему считалось непогрешимым — ошибок быть не могло, и все преступники, несомненно, заслуживали виселицы. У. Х. Оден говорил об «ощущении собственной греховности», которым, подобно ему, мучается типичный читатель детективов. В 1945 году Агата Кристи назвала содержание детектива «в большинстве случаев вполне здравым. Лишь очень редко книжный преступник предстает перед нами героем. Общество устраивает на него охоту, и читатель наслаждается этой охотой, не вставая с кресла».

Вскрывшиеся в ходе Второй мировой войны ужасы атомной бомбардировки и Аушвица поколебали исконную веру в порядок и социальную иерархию. Старые ценности и убеждения рушились, и на смену традиционному суровому идеалу карательной юстиции пришло уголовное законодательство 1948 года с его идеями реабилитации и необходимости исправления преступника и наставления его на путь истинный. Когда в 1964 году смертную казнь наконец отменили, незыблемые каноны детектива сменились неоднозначностью шпионского триллера.

*

По мере того как заходило солнце и сумрак охватывал спокойную, милую сердцу, но совершенно несовременную равнину Mayhem Parva, все четче вырисовывались очертания увлекательного повествования нового типа, исследовавшего прежде неведомую область внутреннего мира убийцы. Новые авторы нашли классическому детективу замену вполне читабельную и не менее доходную для издателей, чем Mayhem Parva.

Соперничать с классическим детективом стал триллер, и к концу 1930-х годов перед ним открылись самые радужные перспективы. В триллере в центре повествования оказывался преступник, и анализу подвергалось его сознание. Дороти Ли Сэйерс определила и вторую главную особенность, отличающую новую разновидность жанра от старой: «Разница между триллером и детективом в расстановке акцентов. И там, и там происходят захватывающие события, но, читая триллер, постоянно задаешься вопросом «Что будет дальше?», в то время как в детективе главный вопрос — «Что же случилось раньше?».

Впрочем, вплоть до самой войны старомодные, чтущие традиции британцы — и авторы, и читатели — обычно отдавали предпочтение преступлениям, совершенным изящно и изысканно. Им не нравились грубость, неряшливость и жестокость литературного направления, в авангарде которого оказались американские авторы. Дороти Ли Сэйерс считала, что по сравнению с благородным достоинством детективного повествования задачи триллеров банальны и произведения эти в большинстве своем «грешат против языка», «клишированы, изобилуют всяческой ерундой и просто скучны». Многие триллеры она посчитала производными от самых худших детективов золотого века. То, что большинство подвигов появившегося в 1952 году героического шпиона Джеймса Бонда заимствовано из произведений Эдгара Уоллеса, вызвало у нее глубокое разочарование.

Этот консерватизм помешал Сэйерс разглядеть достоинства произведений Грэма Грина, но Майк Рипли, в течение десяти лет поставлявший критические обзоры криминальной литературы в The Daily Telegraph, доказывает, что она, наоборот, вполне осознавала перемену и мудро прекратила писать рецензии на детективы, как, впрочем, и сами детективы, понимая, что высшая точка развития жанра пройдена. Ее коллега по золотому веку Рональд Нокс также отлично понимал, что «игра близится к финалу».

Рэймонд Чандлер (1888–1959), выдающийся детективный автор и один из самых громогласных критиков традиционного английского детектива, также выражал уверенность в том, что Сэйерс пришла к пониманию ограниченности своего жанра.

Думаю, что особенно мучительным стало для нее осознание того, что детектив ее типа с его выхолощенной жесткой конструкцией не способен реализовать даже собственные свои задачи. Это второсортная литература, ибо она не имеет отношения к тому, что составляет предмет анализа истинно великой литературы. Произведения самой Сэйерс демонстрируют чувство утомления собственной банальностью, самое слабое в них — это детективная их сторона, самое сильное — то, что легко можно из них вычленить без ущерба для логики сюжета и хода расследования.

В 1944–1945 годах самую яростную атаку на детектив предпринял The New Yorker, напечатав статьи Эдмунда Уилсона «Зачем читают детективы?» и «Кому есть дело до того, кто убил Роджера Экройда?». В первой статье Уилсон обрушился на Агату Кристи за бледность и безжизненность ее персонажей: «Она лишает повествование всякого человеческого интереса, а вернее, рисует картину, представляющую, на мой взгляд, безвкусную пародию… довольствуясь заменой людей марионетками». Сразу же после публикации статьи Уилсона забросали письмами, обвиняя его в «отсутствии проницательности» и советуя прочесть других, более высококлассных авторов. В частности, ему настойчиво рекомендовали Дороти Ли Сэйерс. Вняв этим советам, он взялся за «Девять колоколов». Ответом его стала едва сдерживаемая ирония.

Одна из самых скучных книг, с которыми мне приходилось сталкиваться. Первая часть ее полностью посвящена церковным звонам, тому, как бьют в колокола в английских церквях, и содержит информацию, которая была бы более уместна в энциклопедической статье. Я пропускал эти места, как пропустил и большую часть бесед обитателей английской деревни, обсуждающих достоинства аспидистр: «О, а вот и Хинкинс с аспидистрами. Вот мне интересно, что люди находят в этих цветах? Я сомневаюсь, что кто-то сможет назвать хотя бы несколько их достоинств. Тем не менее из года в год люди их выращивают и украшают ими свои дома и т. д., и т. д.»[35]

Можно понять раздражение почтенного нью-йоркского литератора от чтения подобных пассажей (он и «Властелина колец» назвал «незрелой чепухой»), но и церковные звоны, и аспидистры — часть того очарования, которым так пленяют книги Сэйерс, умеющей самые прозаические детали сделать эксцентричными и забавными, а главное, прочно укорененными в определенном месте и времени. С этим согласна и Ф. Д. Джеймс.

Сага о приключениях Уимзи несет в себе самый звук, настроение, ощущение тридцатых годов. Ими дышит каждая страница: они в изувеченных войной героях в «Неприятностях в клубе “Беллона”», в отважных или трогательных старых девах агентства мисс Климпсон, в упорядоченной иерархичности жизни в деревеньках, такой патриархальной и старомодной, как приходские дома, вокруг которых эта жизнь и вертится, они и в безоблачном веселье молодежи, и в страхе потерять работу — подкладке задорного офисного дружества в романе «Убийству нужна реклама».

Как и положено литературному критику, Уилсон делится прогнозами относительно литературы, которая должна прийти на смену детективу: «По мнению поклонников Грэма Грина, шпионская литература только сейчас начинает осознавать свои широчайшие возможности, а повествование об убийстве, раскрывающее психологию ужасного преступления, представляет собой уже совсем иную разновидность жанра».

Последний гвоздь в гроб литературы Mayhem Parva вбил Рэймонд Чандлер в статье «Простое искусство убивать» (1950). Более 16 миллионов его соотечественников-американцев сражались на фронтах Второй мировой войны, общество претерпело коренные изменения, а традиционный детектив оставался неизменным. «Романы об убийствах, — утверждал Чандлер, — имеют досадное свойство оставаться в стороне от событий, занимаясь только собственными проблемами и отвечая на вопросы, ими же и поставленные. Обсуждать тут нечего, кроме того, насколько хорошо эти романы написаны. Но читателям, раскупающим полумиллионные тиражи, до этого и дела нет». Англичане, заключает Чандлер, «может, и не лучшие в мире писатели, но то, что они авторы самых скучных в мире книг, сомнению не подлежит».

И все же в конечном счете столь бурное неприятие литературы типа Mayhem Parva выглядит неуместным и попахивает снобизмом по отношению к массовой развлекательной литературе, чья задача не только развлечь, но и ободрить и успокоить. Такое отношение сродни модному в свое время в буржуазных кругах высмеиванию мелодрамы или решительному порицанию произведений Мэри Элизабет Брэддон как безнравственных. Даже сама Сэйерс при всей своей антипатии к триллерам хорошо понимала ограниченность классических детективов золотого века, узость их формы: «Они не достигают и, по-видимому, не в состоянии достичь высочайшего мастерства, ведомого авторам литературных шедевров. Описывая крайние проявления ярости, ревности и мести, они редко умеют раскрыть всю глубину и высоту страстей человеческих».

Другими словами, но она повторяет суть сказанного за сотню лет до нее Джейн Остин: «Пусть другие авторы подробно останавливаются на прегрешениях и несчастье. Я как можно скорей распрощусь с этими ненавистными материями, мне не терпится вернуть толику покоя каждому, кто сам не слишком повинен в произошедшем, и покончить со всем прочим»[36].

Такая жизненная философия кажется нам достойной восхищения.

24

У опасного края

Все, что зовется искусством, несет в себе искупление.

Рэймонд Чандлер

В 1941 году, когда популярность детектива продолжала падать, американец Филип Ван Дорен Стерн, автор рассказа, положенного в основу популярного фильма «Эта замечательная жизнь», заговорил о необходимости коренных перемен. «Весь жанр нуждается в реставрации, в возвращении к первоначальным основам, — утверждал он. — Писателям следует глубже погружаться в жизнь, а не в смерть». И действительно, к тому времени в США уже успело утвердиться иное представление о том, какой должна быть детективная литература.

В противоположность учтивому и обходительному британскому сыщику его американского коллегу отличала жесткость. Так называемые крутые детективы поначалу печатались в «макулатурных» бульварных журналах, на дешевой бумаге из вторсырья. Они выражали взгляды и предпочтения свободных, раскованных и предприимчивых жителей Дикого Запада. «У многих есть свои маленькие слабости, — говорит Рейс Уильямс — персонаж, вполне отвечающий расхожему представлению о «крутости». — Моя слабость — пока я сплю, держать в руке заряженный пистолет». Рейс достаточно часто хватается за пистолет, потому что, поясняет он, «чтобы получить гамбургер, надо провернуть кусок мяса». Герой крутого детектива, обычно не полицейский, а частный сыщик, говорит на своем особом языке. «Скажи своей телке, пусть гонит бабло», — может бросить он, или: «Закрой пасть, приятель, а то как бы туда железная птичка не залетела». Он может назвать чернокожего черносливом, автомобиль корытом или поинтересоваться, не спешите ли вы примерить чикагское пальто[гроб].

Журнал «Черная маска», основанный в 1920 году, стал приютом для подобных персонажей. Главный редактор Джозеф Т. Шоу требовал от своих авторов произведений, написанных просто, языком суровым и энергичным, без излишних описаний и чрезмерной аффектации. Но при этом действие должно было быть мотивировано характерами персонажей, а крутой сыщик мог иметь слабости и недостатки, совершенно немыслимые для британских детективов.

Дэшил Хэммет (1894–1961), марксист и один из авторов «Черной маски», сам несколько лет проработал в знаменитом американском сыскном агентстве Пинкертона. Рэймонд Чандлер, другой автор «Черной маски», в отрочестве жил в Лондоне. Он создал образ Филипа Марло, самого известного из крутых сыщиков. Чандлер говорил, что в его произведениях читатель не найдет ни самодельных дуэльных пистолетов, ни кураре, ни тропических рыб — никаких загадочных и тайных орудий убийств. Он ставил себе целью показать, что «убийства совершаются людьми по тем или иным причинам, а не просто ради удовольствия увидеть труп».

Чандлер работал бухгалтером в нефтяной компании, но в 1932 году был уволен. Он рассказывал, каким образом стал писателем.

Разъезжая взад-вперед по Тихоокеанскому побережью, я пристрастился к чтению «макулатурных журналов», потому что они дешевые и их не жалко выбрасывать… это была блистательная эпоха «Черной маски» (если уместно в данном случае говорить о блеске), и на меня произвели впечатление печатавшиеся там рассказы — честные и сильные вопреки присущей им грубости.

Решив попробовать себя в этом жанре, Чандлер за пять месяцев написал свой знаменитый «Вечный сон», детектив в 18 тысяч слов, и продал его журналу всего за 180 долларов. Но «после этого я уже ни разу не оглянулся назад, — уверял он, — хотя впереди меня ожидало немало передряг».

Герой «Вечного сна», детектив Филип Марло, рассказывает свою историю от первого лица, лаконичным, резким, циничным языком, привычным для любителей фильмов-нуар.

Я чисто вымыт, гладко выбрит и трезв как стеклышко — не каждый же день частного детектива приглашает к себе миллионер[37].

Или:

Ее глаза округлились: озадачена, задумалась. Мыслительный процесс, сразу видно, удовольствия ей не доставлял.

И еще:

— Как вы себя чувствуете?

«Голос звенит, точно маленькие серебряные — в тон волосам — колокольчики в кукольном доме», — подумал я и, устыдившись собственной глупости, ответил:

— Превосходно. Кто-то поставил мне под глазом не фонарь, а целую люстру.

«Вечный сон» — короткий роман, краткими описаниями, быстрым мельканием напряженных сцен он напоминает фильм, да и сам Чандлер признавался, что создание такого рода детектива требует от автора взгляда кинематографиста. В первый его приезд в Голливуд, вспоминал Чандлер, «очень толковый продюсер объяснил мне, что сделать из детективного романа успешный фильм невозможно, потому что весь смысл детектива сводится к разгадке, занимающей всего несколько секунд экранного времени, когда публика уже надевает шляпы».

Чандлер поставил себе целью доказать тому, что он ошибается. В результате почти все его романы были экранизированы, некоторые даже несколько раз в различных вариантах.

Простая проза Чандлера скрывает в себе глубокий смысл, размышления над сложными вопросами жизни и смерти. В Британии самым ярким и значительным примером успешности подобного подхода послужил «Брайтонский леденец» Грэма Грина (1938). И здесь тоже историю из жизни темного преступного мира Брайтона мотивирует душа человеческая.

Страдавший от биполярного расстройства Грин (1904–1991) жил неприкаянным, странствуя по всему миру и называя обычную и упорядоченную домашнюю жизнь совершенно себе чуждой. То же можно сказать и о героях его произведений. В «Брайтонском леденце» действует антигерой, жестокий гангстер, не утративший вместе с тем веры в Господа. Роль сыщика в романе играет Айда, женщина толстая, неряшливая, не очень строгих нравственных правил, но добрая и отзывчивая. Остается не совсем ясным, кому отдает предпочтение сам Грин: что ему ближе — доброта безбожницы Айды или жестокость истово верующего Пинки. Дж. М. Кутзее отмечает влияние на Грина кинематографа, ссылаясь, в частности, на то, что Грин выступал в качестве кинокритика, делая обзоры новых фильмов для журнала Spectator, а также и на то, что собственные его романы строятся по принципу постановочного сценария — сюжет развивается как череда кадров без всяких комментариев и значимое никак не выделяется и не противопоставляется незначительному. Грин, описывая свою работу над романами, говорил, что мысленно рисует сцены и эпизоды, словно следуя за своими персонажами «с кинокамерой в руках и запечатлевая на пленке их движения и перемещения».

Такой новаторский способ видения совершенно отличен от четкого деления всего вокруг на черное и белое, свойственного романам Mayhem Parva, что подтверждал и сам Грин, любивший цитировать строки Роберта Браунинга.

Влечет нас всех опасный край вещей,

Узнать, в чем честен вор и мягок где убийца,

Когда приходит к вере атеист…

Сила произведений Грина не в простоте, а в сложности.

*

Хотя Альфред Хичкок (1899–1980) чтением Грэма Грина вовсе не увлекался, его созданные еще до войны британские фильмы также противостоят принципам литературы золотого века. Еще в детские годы в Лейтонстоуне ему, росшему в благочестивой католической семье, довелось столкнуться с реальными убийствами и расплатой за них. Однажды по соседству с его домом нашли труп молодой блондинки, ставшей жертвой отравления. Эдит Томпсон, которой впоследствии был вынесен обвинительный приговор по делу Томпсон — Байуотерса, покупала фрукты и овощи в зеленной лавке Хичкоков. А однажды самого Хичкока, толстого застенчивого мальчика, отец отправил в полицейский участок с запиской, в которой просил на несколько минут запереть сына в камере. «Вот как мы наказываем непослушных мальчиков», — сказал ему тогда полицейский. Позже Хичкок признавался, что этот случай сильно повлиял на него.

Хичкок любил читать уголовную хронику в газетах и, перебравшись в 1939 году в Голливуд, держал в гостиной своего дома в Бель-Эйр переплетенные тома серии «Знаменитые судебные процессы в Британии». Дело Томпсон — Байуотерса особенно нравилось Хичкоку, потому что в детстве ему довелось видеть Эдит Томпсон. Эта молодая женщина работала закупщицей в оптовой шляпной фирме и жила с мужем в Илфорде. Успешная карьера и приличный доход сделали ее достаточно независимой, и она рискнула завести любовника. В двадцать шесть лет Эдит вступила в любовную связь с восемнадцатилетним Фредди Байуотерсом, служившим в торговом флоте. В октябре 1922 года, когда они с мужем возвращались домой из театра, на них напал злоумышленник. Муж Эдит погиб, и растерянная Эдит обвинила в убийстве Байуотерса. Но когда стало известно об их романе, ей также было предъявлено обвинение. Следствие посчитало, что она находилась в сговоре с любовником и вместе с ним готовила убийство мужа.

Процесс оказался в центре внимания прессы, и показания Эдит, противоречивые и неубедительные, никак ей не помогли. Но после суда в стране развернулась широкая кампания по спасению Эдит Томпсон от петли. Доказательств того, что она действительно планировала убийство, не существовало, к тому же нашлись свидетели, слышавшие в момент убийства ее крик: «Не надо, не надо!» В довершение всего Эдит в суде именовали не иначе как прелюбодейкой и судили в совместном процессе с Байуотерсом, не выделив ее дело в отдельное производство.

Общественное мнение склонялось к тому, что на исход процесса повлияли косные викторианские представления о морали. Но если прелюбодеяние Эдит или ее безнравственность еще не делали ее убийцей, то как в отсутствие доказательств, что она заранее знала о нападении, она могла оказаться на скамье подсудимых вместе с Байуотерсом? Тем не менее ее признали виновной и в январе 1923 года повесили в тюрьме Хэллоуэй.

Нравственная неоднозначность Эдит Томпсон, ее хладнокровие и тайна ее внутренней жизни увлекали воображение Хичкока. Когда он стал режиссером, его особенно привлекало поведение хладнокровных женщин в условиях стресса. Впрочем, как и убийство. Но только один его фильм «Убийство!» (1930) можно причислить к классике жанра «кто убийца?», столь популярного во времена золотого века. В этом фильме испачканную в крови, застывшую от потрясения актрису находят рядом с трупом жертвы, и лишь постепенно один из присяжных приходит к выводу о ее невиновности.

Но столь неспешная разгадка тайны навязывала формат, всю ограниченность которого Хичкок вскоре понял. Он бы предпочел, чтобы убийство выступало лишь тем, что на жаргоне кинематографистов называется макгаффином — отправной точкой для целой цепи событий, вынуждающих сторонних наблюдателей и свидетелей раскрывать правду о себе. Сам Хичкок называл макгаффин неким механическим элементом, появляющимся в каждой истории. В сюжетах о мошенничестве им зачастую оказывается ожерелье, в шпионских — документ. Что он такое на самом деле, значения не имеет. Именно об этом говорит Хичкок в одном из интервью.

Это вроде как шотландская фамилия из байки про двух людей в поезде. Один спрашивает: «Что там завернутое на верхней полке?» Второй отвечает: «А, это макгаффин». — «А что такое макгаффин?» — «Ну, такое приспособление для ловли львов в Северо-Шотландском нагорье». — «Но в Северо-Шотландском нагорье нет львов!»

Тем не менее история уже завязалась. «Как видите, — заключает Хичкок, — сам по себе макгаффин значения не имеет и может быть чем угодно. Точно так же убийство у Хичкока играет второстепенную и чисто служебную роль.

Как и Агата Кристи, собственно убийство и кровь Хичкок не изображал, да и не мог: Кодекс американской ассоциации кинокомпаний (или Кодекс Хейса), принятый в 1930 году, фактически не допускал в кино сцен насилия и секса. Но Хичкоку удавалось подстегнуть воображение зрителей, и они представляли себе то, что нельзя было показывать на экране.

Его первым крупным успехом стал «Жилец. История лондонского тумана» — немой фильм, предвосхитивший будущие хичкоковские шедевры. Сценарий был основан на популярном романе, автор которого, в свою очередь, использовал историю Джека-потрошителя. В романе серийный убийца точно так же крадется в лондонском тумане, который едва рассеивают газовые фонари на набережной Темзы, мгновенно воскрешая в памяти панику 1888 года, когда Лондон потрясла череда злодеяний Потрошителя. Первая же сцена «Жильца» — искаженное ужасом лицо блондинки и ее крик, за которым вспыхивают настойчиво повторяющиеся титры: «Сегодня вечером — «Золотые локоны». Убиты несколько блондинок. Но ни жертву, ни ее убийцу мы больше не видим. Упор сделан на отзвуках, последствиях убийства, на том, что будет происходить потом — со свидетелями, случайными прохожими и Лондоном в целом. В следующих кадрах появляется женщина, нашедшая труп. Она в панике, ее успокаивают и расспрашивают.

Другой классический прием Хичкока — юмор, снижающий напряжение зрителей. В начале фильма мужчина в толпе, укрыв лицо, крадучись подбирается к свидетельнице и пугает ее. Комический эффект позволяет Хичкоку ослабить напряжение, чтобы усилить эффект следующей страшной сцены.

Главный герой «Жильца» — его играл любимец женщин Айвор Новелло — оказывается в ловушке, его подозревают в серии убийств, но поиски настоящего убийцы и восстановление справедливости мало интересуют Хичкока. Как рассказывал мне Джон Рассел Тейлор, автор его авторизованной биографии, сам Хичкок полагал, что как в телеграммах Western Union, так и в его фильмах нет места проблемам добра и зла, истины и лжи. Его цель — выжать из зрителя максимум страха, ужаса или смеха.

И в этом Хичкок, живший и работавший в одно время с Агатой Кристи, радикально отходил от принципов золотого века детектива. Сознательно или бессознательно он ориентировался на сенсационный роман 1860-х годов: его фильмы во многом напоминают этот жанр. По словам Тейлора, Хичкок полагал, что кинозал — место, где зритель переживает все мыслимые эмоции: дрожит от страха, смеется, кричит от ужаса. Здесь он шел по стопам Чарльза Диккенса, Уилки Коллинза и Мэри Элизабет Брэддон.

И даже если по тиражам Агата Кристи уступает лишь Шекспиру и Библии, все же по силе воздействия на публику детектив золотого века оказался не самым мощным из всех жанров британской криминальной литературы. Сенсационный роман 1860-х годов, от которого волосы вставали дыбом и кровь стыла в жилах, будоражил читателя гораздо сильнее и дольше, чем любой другой жанр литературы ужасов. Хитроумные пазлы и ребусы детектива золотого века, несмотря на их коммерческий успех, обречены на скорое исчезновение.

P.S

«Упадок английского убийства»

В 1946 году Джордж Оруэлл опубликовал знаменитую статью, в которой оплакивал «Упадок английского убийства». В то время он был более известен как журналист и публицист. Роман «Скотный двор», вышедший годом раньше, еще не поставил его в один ряд с титанами литературы ХХ века, а роман «1984» Оруэллу еще только предстояло написать. Свою жизнь, как и творчество, он посвятил борьбе с любой формой тоталитаризма, левой или правой, а криминальная литература интересовала его лишь как отражение современной политики. «Средний человек прямо политикой не интересуется, — утверждал он, — и ему хочется, чтобы текущие мировые события были переведены в книге в форму простого рассказа о конкретных людях».

В новой нигилистической американской литературе с ее «крутыми» триллерами он усматривал доказательство дурного вкуса его современников. Особенно яростно он ополчился на триллер Джеймса Хедли Чейза «Нет орхидей для мисс Блэндиш», который вышел в 1939 году и разошелся тиражом в полмиллиона экземпляров. Англичанин по рождению, Чейз тем не менее подражал стилю американских писателей «Черной маски». Оруэлла удручало содержание романа, имевшего в начале Второй мировой войны столь оглушительный успех: «В книге выведено восемь закоренелых убийц, изображено не поддающееся подсчету количество случайно убитых и раненых, показаны эксгумация (с тщательным описанием смрада), избиение мисс Блэндиш, пытки другой женщины, о кожу которой гасят сигареты, стриптиз, сцены неслыханной жестокости и многое другое в том же роде»[38].

В своем неприятии книги он был не одинок: роман отвратил многих изображением «гангстера с предположительно мазохистскими наклонностями, испытывающего оргазм в момент, когда его закалывают ножом», а также несчастной похищенной мисс Блэндиш, которую сначала избивают шлангом, потом насилуют и которая в конце концов уже не может жить без своего похитителя.

Оруэлл считал произведения такого рода проявлением нездоровой склонности к страданию и боли, доказательством непонятной и необъяснимой грубости, так невыгодно отличающейся от «снобизма с примесью насилия», характерного для межвоенной эпохи: «Снобизм, как и лицемерие, все же худо-бедно препятствует поведению, значение которого с общественной точки зрения неоднозначно».

Это сквозная тема выдающейся элегической статьи Оруэлла. В ней он оплакивает великих убийц прошлого в той же сардонически-снисходительной манере, что и Томас Де Квинси ста двадцатью годами ранее. Анализируя громкие преступления 1850–1925 годов, Оруэлл делает вывод, что в «образцовом» убийстве непременно были замешаны представители среднего класса, а основным мотивом служил секс.

Для него очевидно, что элегантность преступлений прошлого сменили грубость и зверство нашей эпохи: «безличность танцевальных залов и фальшивые ценности американского кино».

Он выбрал реальное преступление 1944 года, «убийство с раздвоенным подбородком», как типичный пример упадка нравов. Дезертир из армии США познакомился с начинающей восемнадцатилетней стриптизершей и вступил с ней в случайную связь. Вместе они угнали армейский грузовик, сбили на нем велосипедистку, затем убили таксиста (раздвоенный подбородок — его примета) ради восьми фунтов, которые на следующий день просадили на собачьих бегах. Полные бессмысленной жестокости убийства, совершенные как бы походя, Оруэлл считает порождением военного 1944 года и всей его атмосферы — роскошных кинозалов, дешевых духов, фальшивых имен, угнанных автомобилей и военного озверения. Из газетного репортажа о процессе в Олд-Бейли мгновенно выросла статья «Бойтесь британского гангстеризма» — своего рода «Брайтонский леденец» на реальной почве.

Томас Де Квинси, восхваляя артистизм и усердие Джона Уильямса, предполагаемого виновника рэтклиффских убийств, делал это с долей иронии. Джордж Оруэлл, в отличие от него, превозносил доктора Палмера из Рагли или Эдит Томпсон и Фредерика Байуотерса, всерьез восхищаясь ими. Они хотя бы совершали преступления с убежденностью. Он считал, что убийства на почве страсти «приобретают оттенок драматический и даже трагический, заставляя нас помнить их и пробуждая жалость не только к жертвам, но и к убийцам». Оруэлл сожалел, что кануло в прошлое устойчивое, хоть и основанное на неравенстве общество, когда «полагали, что к такому страшному преступлению, как убийство, могут привести лишь серьезные причины и сильные чувства». По мнению Оруэлла, масштабный слом всего существования людского, который мы наблюдаем в ХХ веке, затмевает все, что можно найти в книгах, и сводит на нет удовольствие, которое читатель находил в описании одного-единственного преступления, совершенного где-нибудь в пригороде.

Опасения Оруэлла оправдались. Безжалостные и бесчеловечные случайные убийства станут излюбленной темой литературы.

*

Весной 2013 года в один из вечеров в пятницу в зале Британской библиотеки собралась толпа народа. Все пришли на встречу и дискуссию участниц круглого стола с создателями сериалов. Самой интересной обещала стать беседа с Пив Бернт, продюсером «Убийства», нескончаемого культового сериала, показанного датским телевидением. Речь в нем шла о похищении и зверском убийстве юной девушки. В ту же неделю канал ITV показал криминальную драму «Бродчерч», представлявшую собой переделку «Убийства», своего рода версию датского сериала на английском материале с переносом действия в Дорсет. Оба сериала собирали большую зрительскую аудиторию и вызывали оживленные споры в стиле «кто убийца?», которые велись и в офисах, и дома за чаем, и в классных комнатах и аудиториях по всей Британии, точно так же, как и более ста лет назад, когда обсуждалась смерть Марии Мартен или детали преступления Марии Мэннинг.

В равной степени жив и не слабеет наш интерес к созданиям писателей-викторианцев и к ним самим. Шерлок Холмс удостоился новой инкарнации на телеэкране, как удостоились ее события и действующие лица истории Джека-потрошителя. Даже Джек Уичер стал героем телесериала. Но в наши дни насилие на экране приобрело еще более отталкивающие формы, чем на более ранней стадии развития кинематографа и даже в «Нет орхидей для мисс Блэндиш». В первом же эпизоде «Улицы Потрошителя» (2012) мы видим голые расчлененные женские трупы и, кажется, даже чувствуем их запах. Это кино в жанре триллера, более молодом и грубом по сравнению с детективом, но в послевоенное время сумевшем занять главенствующее положение. Хотя и классический детектив даже в своем уютном одомашненном виде еще не выдохся окончательно. Эркюль Пуаро по-прежнему востребован на экране почти так же, как и сверхпопулярный сериал «Война Фойла».

Многие станут доказывать, что насилие в современном искусстве отражает стремительную деградацию общества, но мы продемонстрировали, что кровожадности нашей по меньшей мере две сотни лет. В то же время назвать это свойством вневременным было бы ошибкой. «Поскребите Джона Булла, архетипичного краснолицего англичанина, любителя пива и патриота, — уверяла в 1887 году The Pall Mall Gazette, — и перед вами предстанет древний бритт, наслаждающийся видом крови, смакующий убийство и с жадностью наблюдающий за повешением». Но в то же время древнего бритта к насилию нередко подталкивали обстоятельства, жестокость он проявлял по необходимости и убийства не слишком занимали его. Он и его потомки в течение многих веков были лишены удовольствия копаться в причинах и следствиях событий сравнительно редких. Голод, эпидемии, войны — вот что являлось предметом первоочередных их забот.

Лишь на рубеже XIX века убийству начали придавать исключительное значение, и именно тогда оно заняло особое в искусстве и культуре место. Как мы уже могли убедиться, зачарованность убийством подстегивалась тем, что смертная казнь стала редкостью, но тем больше она вдохновляла таких писателей, как Томас Де Квинси. Свою лепту внесла и урбанизация, и распад деревенского сообщества, где все всё знали друг о друге. Расплатой за блага нового века стала доступность крысиного яда и страхование жизни. Другими словами, рост доли убийств в соотношении с другими преступлениями и проявлениями насилия стал следствием того, что мы обычно называем цивилизацией.

С 1800-х годов, с рождением и развитием современного общества, удовольствие от убийства становится источником весьма прибыльного бизнеса. Образ сыщика в литературе и искусстве связывает нас с Викторианской эпохой гораздо прочнее и непосредственнее, чем с эпохой Георгианской, с ее веселыми мошенниками, разбойниками с большой дороги, неправдоподобными готическими романами и проницательностью пожилых расследователей-любителей. Викторианцы — наши истинно кровные родственники.

На всем протяжении работы над этой книгой меня волновало, не слишком ли легкомысленным может показаться мое отношение к убийству. Ведь убийство — дело вовсе не шуточное, а за его внушительным, рассчитанным на внешний эффект фасадом всегда скрыты ужас и трагедия. Но, вглядываясь в кровавые следы, мы можем многое узнать и об истории литературы, образовании, месте женщин в обществе и юриспруденции.

Стыдливое удовольствие, которое мы извлекаем из детектива, позволяет нам лучше познать себя. Как прозорливо написал еще в 1939 году автор детективов К. Г. Б. Китчин, «желая изучать нравы нашей эпохи, историк будущих времен, возможно, обратится не к сборникам официальных документов и статистики, а к детективам».

Благодарности

Я хочу выразить огромную благодарность всем членам «убийственной» бристольской команды BBC: Майклу Пулу, Аластеру Лоуренсу, Джерри Доусону, Рейчел Жардин, Мэтью Томасу, Хлое Пенман, Джо Верити, Мишель Солдани, Фреду Фабру, Кините Эчеверрии, Майклу Робинсону, Полу Нэтану, Саймону Пинкертону, Джеймсу Харрисону, Гленну Райнтону, Наташе Мартин и Деборе Уильямс, а также нашему руководителю Марку Беллу. Кроме того, я ужасно благодарна сотрудникам BBC Books — Альберту де Петрилло, Кейт Фокс, Клэр Скотт, Ричарду Коллинзу, Саре Четвин и всем их коллегам. Вот уже почти десять лет я с радостью пользуюсь услугами литературного агентства Felicity Bryan Associates и чрезвычайно признательна самой Фелисити и Мишель Топхэм. Эту книгу я с любовью посвящаю Марку Хайнсу, который ждет не дождется, когда нам не надо будет больше делить дом с ордой убийц.

И наконец, спасибо всем читателям и любителям истории, которые постоянно общаются со мной через мой сайт. Вы — практически неиссякаемый источник вдохновения и энергии. Как сказали бы члены Детективного клуба: «Пусть не будет у вас никаких проблем, кроме надуманных и тех, что вы создадите себе сами, и пусть пройдет много лет, прежде чем вы в последний раз напишете: «Конец».

Список иллюстраций

Фотография Люси Уорсли; Tower Hamlets Local History Library and Archives; Getty Images/ Hulton Archive; Topfoto: Museum of London/HIP; St Edmundsbury Borough Council; St Edmundsbury Borough Council; Madame Tussauds London; публикуется с разрешения Trustees of the William Salt Library, Stafford; Wellcome Library; Wikicommons; Getty Images/Hulton Archive; Getty Images/Hulton Archive; Getty Images Time Life Pictures/Mansell; Mary Evans Picture Library; Jennifer Carnell; Bettmann/Corbis; Topfoto; Bodleian Library, University of Oxford; ©IPC+ Syndication.

Фото автора BBC Bristol/Chloe Penman

Источники

Введение

Джудит Фландерс, автор великолепного труда The Invention of Murder, How the Victorians Revelled in Death and Detection and Created Modern Crime (2010), консультировала нас во время съемок телепередачи и дала очень информативное интервью. Я настоятельно рекомендую вам ее книгу (куда более подробную, чем эта), особенно если вас интересуют первые две трети описываемого мной временного периода. Хочется отметить и Violent Victorians (2012) Розалинды Кроун. Читая ее исследование, посвященное убийственным забавам, словно открываешь защелку на двери, ведущей в Викторианскую эпоху. Мэтью Смит в своей провокационной книге Inventing the Victorians (London, 2001) ставит множество любопытных вопросов о том, как мы воспринимаем Викторианскую культуру и ее символы. Ф. Д. Джеймс в своей Talking About Detective Fiction (2010) опирается на важную работу Джулиан Саймонс Bloody Murder: From the Detective Story to the Crime Novel (1972) — прочесть эту книгу необходимо, пусть я далеко не во всем согласна с ее автором. Кроме того, для общего развития могу посоветовать два сайта — crimetime.co.uk, принадлежащий издательской группе Oldcastle Books и публикующий обзоры детективной литературы, и writersforensicsblog.wordpress.com Д. П. Лайла.

Часть первая. Как наслаждаться убийством

1. Ценитель убийства

Спасибо сотрудникам Дав-коттеджа и фонда Уордсворта, предоставившим мне доступ к своей коллекции, а также экземпляр каталога Роберта Вулфа к прошедшей в Дав-коттедже в 1985 году выставке, посвященной Томасу Де Квинси. Подробности — в The Opium-Eater, A Life of Thomas De Quincey (1981) Гревела Линдопа.

2. Большая дорога

Если о зарождении охраны правопорядка в Лондоне лучше всего читать Джудит Фландерс и Розалинду Кроун, то о подробностях преступлений расскажет The Maul and the Pear Tree, The Ratcliffe Highway Murders, 1811 (1971) Ф. Д. Джеймс и Т. А. Критчли.

3. Стражи правопорядка

Помимо источников из предыдущей главы, здесь мне очень помогли Боб Джеффриз, куратор музея полиции долины Темзы в Уоппинге, книга Саймона Делла The Victorian Policeman (2004) и проведенное Открытым университетом онлайн-исследование под названием History From Police Archives.

4. По следам преступления

Здесь я опиралась на Джудит Фландерс, а также на подробный труд Альберта Боровица The Thurtell-Hunt Murder Case, Dark Mirror to Regency England (1987) и на статью Ангуса Фрэйзера о Джоне Фертеле в Национальном биографическом словаре (2004).

5. Дом восковых фигур

В работе над этой главой мне помогла Шарлотта Берфорд, архивист Музея мадам Тюссо, а также две книги — Madame Tussaud in England, Career Woman Extraordinary (1992) Полин Чэпман и Madame Tussaud and the History of Waxworks (2003) Памелы Пилбим. С ранними этапами истории восковых фигур лучше всего знакомиться по изданной в 1994-м году под редакцией Энтони Харви и Ричарда Мортимера The Funeral Effigies of Westminster Abbey.

6. Убийство как оно есть

Кроме уже процитированных источников (в особенности Violent Victorians (2012) Розалинды Кроун) я обращалась к The English Common Reader: A Social History of the Mass Reading Public, 1800–1900 (1957) Ричарда Алтика и The Hanging Tree: Execution and the English People, 1770–1868 (1994) В. А. С. Гатрелла. Цитату Алтика я взяла из другой его работы — Victorian Studies in Scarlet (1972). Также по этой теме — статья Эндрю Брауна об Эдварде Бульвер-Литтоне в Национальном биографическом словаре (2004), The Victorian Criminal (2011) Нейла Р. Стори, статья Роберта Майлса об Энн Рэдклифф в Национальном биографическом словаре (2004) и созданный Мари Лежер-Сент-Жан замечательный онлайн-ресурс на english.cam.ac.uk/pop — Price One Penny, A Database of Cheap Literature, 1837–1860. Информацию о Суини Тодде я, по наводке Кроун, искала в статье Салли Пауэлл Black markets and cadaverous pies: the corpse, urban trade and industrial consumption in the penny blood в сборнике А. Мондера и Г. Мура Victorian Crime, Madness and Sensation (2004).

7. Чарльз Диккенс, автор криминальных романов

Я пользовалась книгой Саймона Кэллоу Charles Dickens and the Great Theatre of the World (2012) и, кроме того, взяла интервью у автора (в ходе беседы последний неподражаемо разыграл в лицах убийство Нэнси Биллом Сайксом). Также полезными источниками стали Charles Dickens, A Life (2011) Клэр Томалин, Dickens and Crime (1962, 1994) Филипа Коллинза и The Ascent of the Detective: Police Sleuths in Victorian and Edwardian England (2011) Хайи Шпайер-Маков. Об Элайзе Гримвуд рассказывает Ребекка Говерс в своем романе The Twisted Heart (2009).

8. Баллада о Марии Мартен

Неоценимую помощь мне оказали Алекс Макуэртер, куратор музея Мойзес-Холл в Бери-Сент-Эдмундсе, и Вик Гэммон, внештатный сотрудник университета Ньюкасла, ранее занимавшая там пост заведующей кафедрой народной музыки.

9. Ужасы на сцене

Работая над этой главой, я снова обращалась к Violent Victorians (2012) Розалинды Кроун. Актер Майкл Кирк преподал мне на сцене театра Олд Вик несколько уроков мелодрамы. Кэти Хайль, куратор Музея Виктории и Альберта, рассказала о музейной коллекции кукол. Подробнее о ней (и в том числе о марионетках, разыгрывавших «Марию Мартен, или Убийство в Красном амбаре») можно узнать на vam.ac.uk/page/p/puppets.

10. Бермондсийский кошмар

Я использовала много источников, рассказывавших об убийствах, совершенных в тот временной период, и упоминавших Мэннингов, однако самым информативным оказался London 1849, A Victorian Murder Story (2004) Майкла Элперта.

Часть вторая. На сцену выходит детектив

11. Преступники-буржуа и джентльмены-медики

В библиотеке Уильяма Солта в Стаффорде можно найти много современных документов, посвященных делу Палмера, однако благодаря Саре Уильямс и музею замка Тамворт мне удалось осмотреть предположительно принадлежавшую Уильяму Палмеру аптечку. Подробнее о Палмере — в Dr William Palmer, Trial by Media, составленном Фионой Шеридан и Ником Томасом каталоге выставки, организованной Стаффордширским советом в 2004 году в Эйншент-Хай-Хаусе. Йен Бёрни из университета Манчестера, автор нескольких книг о преступном мире XVIII–XIX веков, разрешил воспользоваться его исследованием, опубликованным в Poison, Detection and the Victorian Imagination (2006), и статьей Poison and the Victorian Imagination, опубликованной в History Today (March, 2008), с. 35–41. Другие полезные источники — Alfred Swaine Taylor, MD, FRS (1806–1880): Forensic Toxicologist Ноэля Дж. Коули в Medical History, том 35 (1991), с. 409–27, The Arsenic Century: How Victorian Britain was Poisoned, at Home, Work and Play (2011) Джеймса С. Уортона и Victorian Crime Клайва Эмсли в History Today (1998).

12. Хорошая жена

Женщинам-убийцам посвящено множество интересных исследований, наиболее ценные из них — Victorian Murderesses (1977) Мэри С. Хартман, Twisting in the Wind (1998) Джудит Кнелман, Double Jeopardy: Women Who Kill in Victorian Fiction (1990) Вирджинии Моррис и A Literature of Their Own: British Novelists from Brontл to Lessing (1977) Элейн Шоуволтер. Рассказывая историю Флоренс Браво, я во многом опиралась на невероятно захватывающую Death at the Priory, Love, Sex and Murder in Victorian England (2001) Джеймса Раддика.

13. Сыскная лихорадка

Здесь мне помогли блестящая книга Кейт Саммерскейл The Suspicions of Mr Whicher (2008), а также интервью, которая автор дала для нашей передачи. Также хочется отметить The Ascent of the Detective: Police Sleuths in Victorian and Edwardian England (2011) Хайи Шпайер-Маков. Мэтью Свит в интервью рассказал об Уилки Коллинзе. Ноэлин Лайонс в своей A Greater Guilt: Constance Emilie Kent and the Road Murder (2009) предлагает альтернативную трактовку событий, анализируя документы, касающиеся убийства Сэвила Кента. Полезные сведения я почерпнула и в Victorian Sensation (2003) Майкла Даймонда. Стефани Лайонс и ее семья приняли нас в Лэнгам-Хаусе — так сегодня называется Роуд-Хилл-Хаус. Джеймс Дьюкс показал нам могилу Сэвила Кента в церкви Святого Томаса в Колстоне.

14. Новая сенсация

Здесь мне помогли Wilkie Collins, An Illustrated Guide (1998) Эндрю Гассона и Beautiful for Ever, Madame Rachel of Bond Street, Cosmetician, Con-Artist and Blackmailer (2010) Хелен Раппопорт. Кроме того, настоятельно советую почитать как произведения самого Уилки Коллинза, так и предисловие Джона Сазерленда к «Армадэлю» (Penguin 1995).

15. «Это хуже чем преступление, Вайолет…»

Лорд Петре, нынешний обитатель Ингейтстоун-Холла, провел нас по прототипу Одли-Корта. Статья Кэтрин Маллин о Мэри Элизабет Брэддон в Национальном биографическом словаре (2004) помогает бросить беглый взгляд на историю, которая описана более подробно в Sensational Victorian: Life and Fiction of Mary Elizabeth Braddon (1979) Роберта Ли Вольфа и The Literary Lives of Mary Elizabeth Braddon (Sensation Press, 2000) Дженнифер Карнелл. Кроме того, Дженнифер дала нам интервью.

16. Люди и чудовища

В The Invention of Murder (2010) Джудит Фландерс есть потрясающая глава о Джеке-потрошителе и мистере Хайде. Кроме того, очень помогла книга Александра Чизхолма Jekyll and Hyde dramatized: the 1887 Richard Mansfield Script and the Evolution of the story on Stage (2005). Актер Майкл Кирк показал мне, как Ричард Мэнсфилд изображал превращение героя на сцене театра «Лицеум». Советую также ознакомиться с The Strange Case of Dr Jekyll and Saucy Jacky Алана Шарпа — этот материал можно найти в The Ripperologist № 55 (сентябрь 2004) и в интернете, на casebook.org, сайте Стивена П. Райдера и Джонно.

17. Приключение судебно-медицинского эксперта

О взаимоотношениях Холмса и судебно-медицинской науки можно почитать в The Science of Sherlock Holmes (2006) И. Дж. Вагнера. На эту книгу опирается и Джеймс О’Брайан в своей The Scientific Sherlock Holmes: Cracking the Case with Science and Forensics (2013). Дактилоскопист Кен Батлер, бывший сотрудник Лондонской полиции, рассказал мне об истории своей профессии, а Джонатан Эванс, архивариус Лондонского медицинского колледжа (сейчас он включен в состав Лондонского университета королевы Марии), познакомил с историей патологии. На сайте Би-би-си, в 5-й части 30-й серии передачи Great Lives можно послушать, как сэр Артур Конан Дойл рассказывает о рождении Шерлока Холмса. Также рекомендую почитать Murders of the Black Museum, 1875–1975 (2009) Гордона Ханикомба.

18. Откровения леди-сыщика

Главным источником информации для этой главы стало интервью с Кэтрин Джонсон, куратором Британской библиотеки и организатором прошедшей в 2013 году выставки Death in the Library. Высказывания Александра Макколла Смита взяты из статьи Why do we enjoy reading about female detectives?, опубликованной в The Independent от 7 ноября 2012 года. Кроме того, я пользовалась The Ascent of the Detective: Police Sleuths in Victorian and Edwardian England (2011) Хайи Шпайер-Маков и The Penguin Book of Victorian Women in Crime (2011) под редакцией Майкла Симса. Рассказать о ныне забытой Сьюзен Хопли мне помогла статья Люси Сассекс The Detective Maidservant из вышедшего под редакцией Бренды Айрес сборника Silent Voices: Forgotten Novels by Victorian Women Writers (2003).

Часть третья. Золотой век

19. Женщины между мировыми войнами

Здесь мне помогла книга Ф. Д. Джеймс Talking About Detective Fiction (2010) и интервью с автором. О королевах детектива советую почитать Ngaio Marsh, Her Life In Crime (2008) Джоанн Дрейтон, The Adventures of Margery Allingham (1991, 2009) Джулии Джонс, Dorothy L. Sayers, A Biography (1988) Джеймса Брабазона и Agatha Christie, An English Mystery (2007) Лоры Томпсон. Помимо этих изданий я обращалась к Crime and Society in Twentieth Century Britain (2011) Клайва Эмсли.

20. Герцогиня смерти

Автобиографию Агаты Кристи Agatha Christie, An Autobiography (1977) я советую читать вместе с аналитической книгой Лоры Томпсон Agatha Christie, An English Mystery (2007).

21. Неординарная жизнь

Биографические детали для этой главы я брала в опубликованной в Crime Time Magazine статье Майка Рипли Dorothy L. Sayers as crime critic, 1933–1935, а также в книге Джеймса Брабазона Dorothy L. Sayers, A Biography (1988).

22. Большая игра

При работе над этой главой очень помогла Bloody Murder (1972) Джулиан Саймонс — особенно в том, что касалось членов Детективного клуба. Саймон Бретт, нынешний председатель клуба, дал мне информативное и уморительное интервью. Джон Гэннон, автор The Killing of Julia Wallace (2012), также пообщался со мной лично и рассказал об Уильяме Уоллесе.

23. Снобизм с примесью насилия

Snobbery with Violence (1971) Колина Уотсона, Bloody Murder (1972) Джулиан Саймонс и Murder Will Out, The Detective in Fiction (1989) Т. Дж. Биньона заставят вас взглянуть на детективные романы по-новому. Также советую почитать эссе Эдмунда Уилсона Why Do People Read Detective Stories? в The New Yorker от 14 октября 1944 года и Who Cares Who Killed Roger Ackroyd? в том же журнале от 20 января 1945 года.

24. У опасного края

Рекомендую Brighton Rock Грэма Грина в издании Vintage Classics 2004 года с предисловием Дж. М. Кутзее.

Автор

ЛЮСИ УОРСЛИ — английский историк, писатель и телеведущая. Главный куратор независимой благотворительной организации «Исторические королевские дворцы», занимающейся изучением и сохранением Кенсингтонского дворца, лондонского Тауэра, дворца Хэмптон-Корт, Дома банкетов дворца Уайтхолл, дворца Кью и замка Хиллсборо. Автор и ведущая нескольких популярных исторических циклов на Би-би-си и целого ряда бестселлеров на исторические темы.

Примечания

1

Артур Конан Дойл. Этюд в багровых тонах. — Здесь и далее цитируется в переводе Н. Треневой. (Здесь и далее, если не указано иное, — прим. ред.)

2

Доктор Криппен, чье имя стало нарицательным, в 1910 году после нашумевшего процесса был казнен за убийство жены.

3

Перевод С. Сухарева.

4

Томас де Квинси. Убийство как одно из изящных искусств. — Здесь и далее цитируется в переводе С. Сухарева.

5

Мэри Шелли. Франкенштейн, или Современный Прометей. Перевод З. Александровой.

6

Перевод М. Лозинского.

7

Джейн Остин. Нортенгерское аббатство. Перевод И. Маршака.

8

В районе Сент-Джайлс разворачивается первый эпизод романа Мишеля Фейбера «Багровый лепесток и белый» (2002), этой замечательной дани памяти Викторианской эпохи. Там мы знакомимся с одной из населяющих страницы романа проституток. — Прим. автора.

9

Чарльз Диккенс. Холодный дом. — Здесь и далее цитируется в переводе М. Клягиной-Кондратьевой.

10

Посмотреть, как действует приспособление, можно на сайте Музея Виктории и Альберта. Там воспроизводится сцена убийства с замечательными историческими марионетками, озвученными Биллом Найи и Дианой Квик: www.vam.ac.uk/content/videos/m/video-maria-marten-or-murder-in-the-red-barn. — Прим. автора.

11

Чарльз Диккенс, сам заядлый театрал, метко пародировал особый стиль речи актера в мелодраме: «Я кы…к вдарю ему раза, а он кы-ык грохнется в ужасе… Зенки вылупил… Я и побирался, и бродяжить приходилось, но чтоб закон нарушать — это ни-ни! Тут я чист!» — Прим. автора.

12

В 1866 году инспектор Лондонской полиции открыто проводит эту параллель, рассказывая о своей задаче «нередко мешаться с толпой в театре и прочих местах…». Похоже, между театральным представлением и зрелищем казни особых различий никто не усматривал. — Прим. автора.

13

Порошок наследников (фр.).

14

Удар милосердия (фр.); последний удар, которым добивают жертву.

15

Перевод М. и Н. Чуковских.

16

Корень французской фамилии Ланжелье — ange, ангел.

17

Уилки Коллинз. Лунный камень. — Здесь и далее цитируется в переводе М. Шагинян.

18

Уилки Коллинз. Женщина в белом. — Здесь и далее цитируется в переводе Т. Лещенко-Сухомлиной.

19

Перевод Е. Фельдмана.

20

Когда я беседовала о Потрошителе с Джудит Фландерс, она обратила мое внимание на то, что из многих сотен убийств викторианского периода, которые она исследовала, нераскрытыми остались только четыре. В трех из них имеется ограниченный круг подозреваемых, из которых убийцей может быть всего один. И лишь в деле Джека-потрошителя нет ни малейшего просвета. За прошедшее с тех пор столетие подозрение падало на более чем сотню разных людей. — Прим. автора.

21

Роберт Луис Стивенсон. Странная история доктора Джекила и мистера Хайда. Перевод И. Гуровой.

22

Артур Конан Дойл. Дьяволова нога. Перевод А. Ильф.

23

Артур Конан Дойл. Его прощальный поклон. Перевод Н. Дехтяревой.

24

Агата Кристи. Загадочное происшествие в Стайлзе. — Здесь и далее цитируется в переводе М. Юркан, Т. Голубевой.

25

Проницательные суждения Ф. Д. Джеймс о мотивации этих четырех тружениц от литературы раскрывают нам и собственную ее мотивацию. В 16 лет ей пришлось бросить школу, потому что семья нуждалась в ее заработке, хотя, как призналась она мне в интервью, она предпочла бы изучать историю. В семейной жизни ей пришлось иметь дело с душевнобольной матерью, а затем со страдавшим психическим заболеванием мужем. Даже добившись успеха в литературе, она не чувствовала себя настолько обеспеченной, чтобы бросить службу в Министерстве внутренних дел. Она совмещала писательство с обязанностями чиновника, работая на износ и проявляя решимость, упорство и преданность делу — как и креативность — не меньшие, чем четверка королев детектива. — Прим. автора.

26

Друг мой (фр.).

27

В конечном счете (фр.).

28

Дороти Ли Сэйерс. Возвращение в Оксфорд. Перевод Е. Кузнецовой, А. Борисенко.

29

Критиковать «Возвращение в Оксфорд», совершенно списывая этот роман со счетов, дело довольно распространенное, но каждый раз, слыша такой отзыв, я впадаю в бешенство, как это было, когда мне попалась книга Джулиана Симонса «Кровавое убийство», где он пишет, что «Возвращение в Оксфорд» в основе своей «дамский роман», к тому же «полный многословной наукообразной болтовни персонажей, растянутой на целые страницы». Прочитав такое, я швырнула труд мистера Симонса на пол и стала топтать его ногами. — Прим. автора.

30

Содержавший пятнадцать детективных ребусов, схем, карт и списков улик «Альманах загадок» (1930) представлял собой сборник настольных игр, в которые предлагалось играть всей семьей, решая, к примеру, вопрос «Кто украл изумруд?». Позднее возникли серии чуть сложнее: «Досье преступления» с уликами в виде маленьких трехмерных моделей — папок с письмами, свидетельствами и даже такими уликами, как волосок или кусочек обоев со следами крови. Разгадка содержалась в запечатанном конверте, прикрепленном к задней стороне коробки. Такие игры, как «Используя улики» или «Кто убил Роберта Прентиса», предварили возникновение компьютерных детективных игр со многими участниками, которые и поныне можно встретить в продаже. — Прим. автора.

31

Джон Род — псевдоним Сесила Стрита (1884–1965), члена Детективного клуба и автора романов, где в качестве детектива выступал судебно-медицинский эксперт. — Прим. автора.

32

Агата Кристи. Убийство Роджера Экройда. — Здесь и далее цитируется в переводе Т. Озерской, И. Гуровой.

33

Николас Блейк. Требуются доказательства. Перевод Н. Анастасьева.

34

Дороти Ли Сэйерс. Найти мертвеца. Перевод Н. Карпович.

35

Дороти Ли Сэйерс. Почерк убийцы. Перевод А. Яшина.

36

Джейн Остин. Мэнсфилд-парк. Перевод Р. Облонской.

37

Рэймонд Чандлер. Вечный сон. — Здесь и далее цитируется в переводе А. Ливерганта.

38

Джордж Оруэлл. Раффлз и мисс Блэндиш. — Здесь и далее цитируется в переводе И. Дорониной.

Content

Люси Уорсли
Чисто британское убийство

Введение

Часть первая Как наслаждаться убийством

1 Ценитель убийства

2 Большая дорога

3 Стражи правопорядка

4 По следам преступления

5 Дом восковых фигур

6 Убийство как оно есть

7 Чарльз Диккенс, автор криминальных романов

8 Баллада о Марии Мартен

9 Ужасы на сцене

10 Бермондсийский кошмар

Часть вторая На сцене появляется детектив

11 Преступники-буржуа и джентльмены-медики

12 Хорошая жена

13 Сыскная лихорадка

14 Новая сенсация

15 «Это хуже чем преступление, Вайолет…»

16 Люди и чудовища

17 Приключение судебно-медицинского эксперта

18 Откровения леди-сыщика

Часть третья Золотой век

19 Женщины между мировыми войнами

20 Герцогиня смерти

21 Неординарная жизнь

22 Большая игра

23 Снобизм с примесью насилия

24 У опасного края

P.S «Упадок английского убийства»

Благодарности

Список иллюстраций

Источники

Автор

Примечания