Игорь Вереснев

Реквием по вернувшимся. Звездная сага. Книга первая

© Игорь Вереснев, 2019

© ООО ИД «Флюид ФриФлай», 2019

Пролог

Ступенька лестницы под ногой предательски скрипнула. Вероника замерла на секунду и следующий шаг сделала осторожней – по правилам косморазведки. Тут же попеняла себе: какая-такая косморазведка?! Зарок же давала: на два месяца все воспоминания о работе – долой! Она в отпуске и через шесть ступенек увидит Мышонка.

Через пять.

Четыре.

Три.

Две.

Одна. Вероника приоткрыла дверь детской:

– Тук-тук!

Комната было пуста.

С четверть минуты Вероника растерянно смотрела на застеленную кроватку. Затем сбросила с плеча дорожную сумку, снова вышла на лестницу. В старом доме было тихо. Слишком тихо, потому и показался таким громким скрип ступеньки. А ведь мама обычно рано встает, даже по воскресеньям. Может, ушли куда-нибудь всей семьей? Вероника специально не позвонила с космовокзала, не предупредила, что прилетела. Хотела сюрприз сделать. Вот тебе и сюрприз…

Она наморщила лоб, стараясь понять, что происходит. Нет, не могли они уйти: дверь внизу не заперта. Наверное, во дворе, за домом что-то делают, а она так спешила, что и не заглянула туда. Конечно! Папа спит, а мама с Мышонком пошли малину рвать. Пирог, должно быть, ставить собираются, к ее приезду готовятся. Знают, что она обожает пироги с малиной, а в Дальнем Космосе такие звери не водятся.

Мысль о пироге и малине показалась настолько правильной, что Вероника сразу в нее поверила. Опрометью слетела вниз, распахнула дверь…

Крыльцо, бегущая от него дорожка, кованый заборчик с калиткой, улица – ничего этого не было! От ее ног и до самого горизонта тянулась рыжевато-бурая каменная равнина. Выжженная солнцем, знакомая до отвращения.

Она застыла, будто пригвожденная к месту, только плечи передернуло от озноба, от ясного понимания, что самое страшное – не мертвая пустыня перед глазами. Самое страшное – сзади, за спиной. И нет сил, чтобы обернуться и посмотреть. Но и не смотреть невозможно.

Вероника начала медленно поворачивать голову, заставляя двигаться непослушную, ставшую деревянной шею. И, еще не успев оглянуться, не успев увидеть, закричала от ужаса и безысходности.

Дом позади нее тоже исчез. Вспухающая вязкими протуберанцами, алая, словно кровь, стена нависала над головой. Бесконечно высокая, не имеющая ни конца, ни края.

Нет, стена не нависала. Стена наваливалась на нее, медленно и неотвратимо. Накатывала, чтобы проглотить, растворить. Уничтожить.

Вероника вздрогнула, открыла глаза, и кошмар тут же лопнул, разлетелся рыже-алыми брызгами. На смену ему пришли тихий гул двигателя, мягкое кресло, насмешливый взгляд сидящей рядом Коцюбы. На долю секунды вновь стало страшно: где это они?! Но тут же вспомнилось: лунный челнок, они летят на Землю, домой. Уже почти прилетели. Не удержавшись, Вероника схватила подругу за руку, сжала ее пальцы.

Та притворно нахмурилась:

– Ты чего это?

– Я не кричала?

– Нет, только вздрагивала. Кошмар приснился?

– Ага. Горгона. Пустыня и… – Она осеклась, мучительно стараясь вспомнить, чего, собственно, испугалась во сне.

Коцюба, не дождавшись продолжения, снисходительно улыбнулась:

– Ох ты и впечатлительная! Прямо не косморазведчица, а кисейная барышня. Ничего, пару часиков потерпи, а там обнимешь своего Мышонка и забудешь обо всем.

– Ага.

Вероника тоже улыбнулась. Напряжение, сковавшее мышцы, отпускало.

Но неожиданный сон не хотел уходить из памяти. Поэтому, миновав турникет космовокзала, она набрала мамин номер. Черт с ними, с сюрпризами!

Часть I. Конкистадоры галактики

Я конквистадор в панцире железном,

Я весело преследую звезду,

Я прохожу по пропастям и безднам

И отдыхаю в радостном саду.

Николай Гумилев

Андрей Лесовской. Земля, пансионат «Сосны», 11-26 июля

Дверь тихо, но вполне выразительно скрипнула. Андрей хмыкнул недоверчиво. Потянул ее назад, медленно, осторожно. Ничего. Опять отворил – опять скрипнула. Надо же, петли скрипят. Настоящая деревянная дверь с настоящими скрипучими петлями. Сто лет не слышал, как скрипят дверные петли. Не сто, конечно, а тридцать, – поправил он себя. Тридцать два для точности, но это не важно, за первые два года жизни поручиться нельзя. Итак, округляем, и получается, что… ни разу в жизни не слышали вы скрипа дверных петель, господин литератор. Упущеньице! И многого вы в жизни не слышали и не видели из того, о чем пишете. Хотя о скрипящих петлях он, кажется, никогда не писал. Скрипят, и пусть скрипят. Они и сто лет назад так скрипели, и двести, и тысячу, и миллион. Нет, миллион это перебор. Миллион лет назад никаких дверей, пожалуй, и не было.

Он засмеялся своей мысли, – беззвучно, чтобы не разбудить дрыхнущую Белку, – шагнул на крыльцо. Крыльцо тоже выглядело как и сто-двести-тысячу лет назад. И их коттедж, срубленный из настоящих бревен. И весь пансионат на берегу маленького лесного озера с невообразимо прозрачной водой. А вот обступившие пансионат с трех сторон сосны с прямыми, рыжевато-смолистыми стволами, с зелеными метелками крон высоко вверху, могли здесь расти и миллион лет назад. Запросто! И невидимые в кронах пичуги таким же радостно-звонким щебетом встречали восходящее солнце в те доисторические времена.

Андрей потянулся, расправляя плечи и набирая полные легкие прохладного, пропитанного хвоей и смолой воздуха. Хорошо! И миллион лет назад здесь было хорошо, и сейчас еще лучше. Вода в озере сверкала расплавленным золотом, так что приходилось щуриться, чтобы взглянуть на нее. Ни всплеска, ни ряби, потому как ни малейшего дуновения ветерка нет. Днем такой штиль обернется духотой невыносимой, но утром – совсем другое дело! Тихое, солнечное, в меру прохладное утро.

Он повертел в голове эпитеты, подбирая подходящий. Спросонок ничего толкового не придумывалось, кроме как избитое «чудесное» и напыщенное «великолепное». Что ж, пусть останется чудесное утро. Чудесным утром чудесно будет окунуться в чудесное озеро.

Он сбежал с крыльца, остановился над невысоким, метра два, песчаным обрывом. Подумал: как Белке не жаль пропускать такое удовольствие? Прямо не Белка, а Сова. Совенок. Ладно, пусть спит, отдыхает от своей косморазведки.

– Йяя! – Он с шумом выдохнул и лихо сиганул на узкую полоску пляжа, а оттуда – в воду.

Вода в озере могла быть и потеплее. Но уж какая есть, ничего с ней не поделаешь. Только и остается самого себя уговаривать, что никакая она не холодная, а бодрящая. Энергично работая руками, чтобы согреться, Андрей поплыл на середину. В общем-то, он был доволен собой. Нет, не так. Он был доволен собой. Или даже так: он был очень доволен собой. Жизнь складывалась лучше не придумаешь. Любимое дело и любимая жена – что еще нужно мужчине? Официально Белка женой пока не числилась, но это не суть важно, это можно опустить. Поэтому, так и запишем: любимое дело и любимая жена.

Писательством Лесовской занимался восемь лет, а с Леночкой познакомился три года назад. И без первого второе никогда бы не случилось. Не было бы такого небывалого, тройного стечения обстоятельств. Тройного везенья.

Той памятной осенью он, собирая материал для нового романа, добивался разрешения пожить месяц на тренировочной базе косморазведки, изучить антураж, так сказать, изнутри. База, затерянная в приволжских степях, считалась объектом закрытым и, в какой-то мере, секретным, поэтому в Региональное Управление Космофлота он отправился, не питая особых надежд. Но ему повезло (первое везение!): седеющий генерал с озорными искорками в глазах сразу согласился на его просьбу. Литературу генерал уважал, даже один роман Лесовского вспомнил. С такой протекцией Андрей прошел КПП с гордо поднятой головой. Начальник тренировочной базы беллетристику не читал принципиально и, чтобы не морочиться с любознательным литератором, включил его на три недели в экипаж, начавший подготовку к экспедиции. Это было второе везение. А в третий раз ему повезло потому, что это оказался экипаж гиперразведчика «Христофор Колумб». Дальнейшее было предопределено.

Андрей, только что получивший неожиданный статус разведчика-стажера, сидел в пустом кафетерии, неспешно потягивал довольно-таки посредственный кофе и пытался представить, как произойдет знакомство с «космическими волками», прототипами его будущих героев. Он вздрогнул, когда створки двери резко дернулись в стороны и в зал влетела невысокая девушка в голубом тренировочном костюме, с вздернутым носиком, ямочками на щечках и острым беличьим подбородком. Остановилась напротив Андрея, оглядела критично, спросила:

– Это вы, что ли, писатель-стажер? А я – Елена Коцюба, косморазведчик корабля «Христофор Колумб». Буду вашим консультантом.

– Очень приятно. Андрей Лесовской. Но если я стажер, то это не значит, что я писатель-стажер.

– Хм, так вы не писатель? А мне сказали…

– Я писатель, и уже не «стажер»… Тьфу ты… Стажер отдельно, а писатель отдельно.

– Вот как… – Косморазведчица наморщила лоб. – Отдельно, говорите. Вас двое, что ли?

Спрашивала эта девушка-белочка вполне серьезно, но в глазах прыгали хитрые чертенята, и Андрей со образил, что его поддразнивают. А еще – что влюбился в эту озорную зеленоглазую белку. Мгновенно, не сходя с места, влюбился. Это было совершенно невозможно, он никогда не верил в подобные штучки. Но тем не менее это случилось.

События развивались со скоростью межпланетного лайнера. Вскоре они были на «ты», к вечеру Елена стала Леной. А тремя днями позже – Леночкой-Белочкой. И расстояние от первого поцелуя до пьянящих ласк, когда весь мир катится в тартарары, – десять минут. Это был их волшебный, космический медовый месяц. Затем экипаж «Колумба» отправился на орбитальную станцию, где их ожидал корабль, и дальше – к звездам. А Лесовской остался на Земле писать роман. И ждать Белку.

Вторая встреча была спустя восемь месяцев, стандартный срок разведэкспедиции Андрею показался невыносимо долгим. Леночка вышла из лунного челнока и попала прямо в его объятья. Они так азартно начали обниматься и целоваться прямо у турникета, что бортинженер Степа Маслов, проходя мимо, ехидно поинтересовался: «Ребята, вы хоть за угол забежать успеете?» Потом были еще две Белкиных экспедиции и два Андреевых романа. Отношения их оставались все в той же стадии: радостная встреча, отпуск вдвоем, скомканное расставание. Такое вот странное супружество… Официально они брак не оформляли. Кто в наше время оформляет официально? Официально, это когда решают обзавестись ребенком, когда подают прошение в департамент демографии. О ребенке Елена не заговаривала ни разу, кажется, и не думала об этом. Андрей думал. Но не заговаривал…

Плыть до середины озера оказалось куда дольше, чем посмотреть с крылечка. Вдобавок саженками намахался от дурного азарта, устал. Андрей перевернулся на спину, медленно погреб к берегу. Так получалось гораздо легче, только солнце, зависшее над макушками сосен, светило прямо в глаза. Пришлось зажмуриться. Лес вокруг сразу исчез. И озеро исчезло. Он плыл сквозь мирозданье, одинокий маленький человечек против бесконечного космоса. Интересный образ. Что будет чувствовать человек, потерявшийся в открытом космосе? Рядом нет ни корабля, ни шлюпки, никакой надежды на спасение. Ужас? Да, безусловно. Но ужас слишком сильное чувство, он не может длиться долго. Что будет дальше? Отчаяние? Безразличие? Апатия?

Андрей слишком увлекся своими размышлениями, забыл, что озеро вовсе не бесконечное. Опомнился в последнюю секунду, резко перевернулся… в полуметре от грозно торчавших из воды сучьев повалившегося когда-то дерева. Видно, правой рукой гребки получались сильнее, потому и повело в сторону: угодил в барьер, отделяющий их маленький пляжик от широкой песчаной полосы, на которой загорали отдыхающие в пансионате. Впрочем, сейчас там было пусто, если не считать толстенького мужичка, нерешительно пробующего ногой воду.

Мужичок, занятый изучением показаний своего «термометра», оплошности Андрея не заметил. Лесовской аккуратно обогнул дерево, выбрался на берег. Отряхнулся по-собачьи и мысленно сделал себе замечание: ничего ведь не мешало прихватить полотенце, висящее на веревке за коттеджем! Теперь приходилось, во-первых, мерзнуть, так как хоть солнце и поднялось довольно высоко, но утренняя свежесть еще не ушла, и кожа вмиг покрылась пупырышками. А во-вторых, карабкаться на двухметровый обрыв оказалось куда сложнее, чем сигать с него. И когда взобрался, ноги до колен и руки по локоть покрылись слоем песка.

На счастье, рядом с коттеджем предусмотрительно соорудили умывальник, эдакую пластиковую бадейку с пимпой внизу, на которую следовало нажимать, чтобы выдавить струйку воды. «Добро пожаловать в каменный век!» – воскликнула Белка, увидев вчера, когда они вселялись, это архаичное сооружение. Но сегодня оно оказалось весьма кстати. Помывшись, обтершись и зябко поеживаясь, Андрей шмыгнул в дом.

– А куда мой котик от меня убежал?

Пока он купался, Белка успела проснуться и теперь сидела в кровати, замотавшись одеялом.

– Какой же я «котик»? – возмутился Андрей, всеми силами пытаясь не дать лицу расплыться в радостную улыбку. – Я тигр, огромный и злой!

– Тигр? Настоящий?

– Конечно, настоящий.

– Ну иди сюда, проверим. – И отбросила одеяло завораживающе-грациозным движением.

Любимая женщина и любимая работа, два счастья, дарованные Небесами. Андрей никогда не пытался сравнивать, что для него дороже и что важнее. Глупо же сравнивать! Два этих дара настолько переплелись друг с другом, что казались единым целым. Лесовской писал в жанре космореализма, и Белка была его личным консультантом… Если бы его спросили: случись что, кого ты выберешь, свою женщину или свои книги? – он бы растерялся. Какому идиоту стукнет в голову идея подобного выбора? Нонсенс!

Так сложилось, что большую часть времени Андрей всецело принадлежал книгам. Логично и справедливо, что два месяца Белкиного отпуска он должен принадлежать всецело ей. Однако не получалось. И дело не в издательском договоре с четко прописанными сроками, не в кислой мине на лице редактора Феди Саблина, хорошего парня, хоть и немного занудного. И уж точно не в авансе, который следует отработать, – отработает, куда он денется! Просто начинало что-то свербеть внутри. Сначала едва ощутимо, затем сильнее и сильнее. В конце концов руки начинали чесаться почти физически. Казалось, сдохнешь от этой чесотки, если не выплеснешь на чистый лист накопившиеся внутри образы и сцены. Так было и в прошлый раз, и даже в позапрошлый – в их первый совместный отпуск. Тогда зудеть начало через месяц. В этом году Андрея хватило на две недели.

Приступ «графоманской чесотки» скрутил его вечером, после ужина, когда они смотрели что-то там по ти-ви. Андрей давно потерял сюжетную нить глуповатой комедии. Весь прайм-тайм телевизионных каналов заполняли подобные комедии, не менее тупые игры и шоу. Человечество развлекалось, отдыхало от обыденности, вроде бы сытой и благоустроенной, но вместе с тем тревожной, заполненной неуверенностью в завтрашнем дне. Человечество не желало больше подстегивать себя искусственными адреналиновыми инъекциями боевиков и триллеров. Человечество устало от насилия. Наелось этого добра досыта, до отвала.

Получившийся каламбур Андрею понравился. Именно до отвала – как раз этим человечество и готовилось заняться: отвалить со старенькой загаженной матушки-Земли. Захотелось немедленно записать, развить мысль…

Комнату заполнил заразительно веселый хохот – подсказка, что в фильме прозвучала очередная шутка юмора. Белка тоже хихикнула. Андрей же, воровато косясь на жену, спрятал руки за спину и принялся остервенело чесать. Не помогало. Графоманский зуд чесанием не лечится.

– Лен, ты смотри, а я пока попробую поработать, – начал он осторожно.

Белка оторвала взгляд от экрана.

– Бросаешь меня?

– Как же я могу свою Белочку бросить? Я тут рядышком буду.

– Ну вот, опять за работу, значит, я тебе надоела. – Она надула губы, то ли и правда обижаясь, то ли готовясь подразнить Андрея.

– Да я самую малость. Попробую, вдруг писать разучился?

– Знаю я эту «малость». Усядешься, и полночи тебя от клавиатуры не оторвать. А мне что делать прикажешь?

– Отдыхать, смотреть ти-ви, отсыпаться. У тебя же восемь месяцев выходных не было.

– Не преувеличивай. Мы что, в экспедиции круглые сутки только и делаем, что работаем? К тому же за две недели в карантине отоспалась – выше крыши. Вот уж где точно, нечем больше заняться, только спать и ти-ви. А здесь у меня муж есть. Так что не отпущу я тебя работать, и не надейся. Не хочешь со мной фильм смотреть, не нужно. – Она щелкнула пультом, обрывая новую порцию хохота. – Придумывай, чем займемся. Гулять пойдем? К озеру?

Андрей обреченно вздохнул. Вечерний моцион, в отличие от утреннего, он недолюбливал, ибо был тот чреват комариной экзекуцией. Где эти зловредные зудящие твари прятались днем, неизвестно, но стоило солнцу опуститься к горизонту, как они выбирались из укрытий. Внутрь домика доступ им был заказан, но на берегу они хозяйничали вовсю, никакие репелленты не спасали! Самое странное, Лену комарики не трогали, – «У меня кожа как у слона толстая, зубики поломают!» – зато на Андрее отыгрывались сполна.

– Нет, гулять не хочу, – покачал он головой. – Ты же знаешь, там комары…

– Знаю-знаю, съедят тебя, сладенького, – энергично закивала Белка. Ясно, что не воспринимала она комариную угрозу всерьез. – Всю кровушку высосут, вампиры проклятые.

– Не смешно. Давай лучше… ты мне о Горгоне расскажешь.

– Чего? – осеклась Белка. – В каком смысле?

– В прямом. Расскажи мне об экспедиции на Горгону. Почему вы ее так назвали? Какая она?

– Отчет почитай, если интересно.

– То отчет, а то рассказ очевидца. Совсем разные вещи.

– Ну, если хочешь… – неуверенно пожала плечами Белка, – тогда слушай. Название для планеты придумала Медведева…

– Да? А я слышал, что привилегия давать имена новым планетам принадлежит командиру.

– Во-первых, не перебивай! А во-вторых, ты же знаешь Медведеву: что она сказала, то Круминь и сделает. Она придумала, а командир официально утвердил.

– Странное имя для планеты. Горгона Медуза – это чудовище из древнегреческой мифологии. Тот, кто имел несчастье встретиться с ней взглядом, превращался в камень.

– В мифологиях я не разбираюсь, – хмыкнула Елена. – По мне – название как название, ничем не хуже Карбона там или Сакуры. Никто из нас в камень не превратился, все благополучно вернулись на Землю. А планета сама по себе – так, ничего особенного. Чтобы тебе понятно было: нечто среднее между Землей, Марсом и Венерой.

Понятней Андрею от этого сравнения не стало, но перебивать Белку еще раз он не решился. Сама объяснит все, что посчитает нужным.

– Размерами Горгона не вышла, а уж атмосфера, – и вовсе не чета земной. Давление – шестьдесят килопаскалей на условно нулевой отметке, температура на экваторе за четыреста тридцать по Кельвину зашкаливает. Терморегулировка скафандров еле спасала, хорошо хоть гравитация маленькая – ноль пять земной всего. На полюсах комфортней: триста двадцать – триста тридцать в среднем. Так что там и реки текут, и маленькие моря есть, правда частично пересыхающие. Поверхность планеты – в основном базальтовые плато. Круминь все время затылок чесал. – Лена засмеялась, представив эту сцену. – Как так, говорит, два миллиона лет назад тут кипело все, а сейчас – тишь да гладь? Мы ни одного действующего вулкана не нашли, ни одного активного процесса в земной коре не зарегистрировали. Будто весь рельеф – горы, плато – сформировался сразу, в один присест, к тому же за очень короткое время. Только в полярных областях сохранились древние щиты. И еще одна странность: планетная кора слишком тонкая получается, судя по нашим измерениям. В районе экваториального плато три-четыре километра до границы Мохо[1]. Круминь первое время ходил так, будто боялся, что провалится.

О геологии планеты Леночка могла долго распространяться, но Андрей поспешил перейти к чему-нибудь более веселому и понятному:

– А растения там есть?

Белка нахмурилась было недовольно, что ее снова перебили. Но обижаться раздумала, замотала головой.

– Не-а. Никаких следов органики. Даже в морях чего-нибудь примитивного, типа сине-зеленых водорослей, нет. Стерильная планета. Ника так расстроилась, с таким убитым видом ходила, что Круминь во все три моря высадки делал. До самого дна зонды спускали и сами на шлюпке ныряли. Ну, ее понять можно, – хочется ведь открыть какую-нибудь неизвестную форму жизни. Да просто почувствовать, что полезна! А тут вторая экспедиция – и пусто. Никакой работы для экзобиолога.

– В следующий раз повезет.

– Может, и повезет. – Лена кивнула. Посмотрела на Анд рея: – Что, достаточно я о Горгоне рассказала?

– Это называется «рассказала»? – Он презрительно выпятил губу. – Это так, предварительное описание, типа синопсис. Ты расскажи, как вы прилетели, как высаживались, что видели. Свои впечатления, мысли. Настоящий рассказ, это, знаешь ли, не на один день работа.

– Ого! Что я тебе, писатель? – Белка подпрыгнула на тахте. – Отчеты о химических анализах я сочинять умею, а книжки – это твоя забота.

Она улыбнулась лукаво.

– Давай лучше, как всегда? Ты напишешь, а я прочитаю и скажу, где у тебя полная лажа, а где – ничего, смахивает на правду.

– Так ты ж меня работать не отпускаешь!

Лена прищурилась, и глазки ее, и так чуть приподнятые к вискам, сделались совсем беличьими.

– А, так это шантаж был? Подлое вымогательство?

– Какой шантаж? Ты же сама хочешь, чтоб я все время рядом сидел. Если ты будешь о космосе рассказывать, тогда я наверняка никуда от тебя не отойду.

Лена задумалась. Кивнула нехотя:

– Только смеяться не вздумай! И до конца отпуска комп свой гадский даже не надейся включать! Понятно?

– А вдруг забуду что…

– Это уж твое дело! Серое вещество в черепушке тренировать нужно, чтобы не забывать.

Андрей развел руками:

– Как скажешь.

– Так и скажу. – Белка помедлила. – Что, прямо сейчас начинать? Сию минутку? О-хо-хо, горе мне, горе… Ладно, слушай. Экспедиция начиналась в полном соответствии с полетным заданием…

Елена Коцюба. Солнечная система, 3-й день экспедиции

Экспедиция начиналась в полном соответствии с полетным заданием. «Христофор Колумб», корабльразведчик класса МГ7, вышел в исходную точку Маневра Перехода. Собственно, никакой определенной «точки» для этого не требовалось. Проколоть 3-брану[2] можно в любом месте, где ее кривизна больше пороговой. Другое дело, погрешность при определении координат точки выхода была обратно пропорциональна кубу этой самой кривизны. Но и вплотную к Солнцу не подойдешь, – ресурсы бортовой защиты корабля не безграничны. «Точка» определялась разумным балансом между возможностями корабля и способностями навигатора: точность прыжка зависела от его мозгов в такой же мере, как и от электронной начинки навигационного оборудования. Навигатор «Христофора Колумба» считал вполне достаточным расстояние в ноль две астрономические единицы от центра масс локального пространства G00000001, то бишь от Солнца. Потому командир Круминь уже объявил двух часовую готовность начала Маневра.

Елена еще раз обвела взглядом химотсек. Двухчасовая готовность предписывала проверить закрепленные служебное и личное помещения и занять место согласно распорядку. В служебном помещении, закрепленном за космонавтом-разведчиком первого класса, химиком-планетологом Еленой Коцюбой, – корабельной экспресс-лаборатории, – проверять было нечего. Все проверено-перепроверено три дня назад, в орбитальном доке. Место космонавта-разведчика согласно распорядку – в стасис-капсуле, обязанности на время Маневра – спать сладким сном (или не сладким, это уж кому как на роду написано). Так что на ближайшие полтора часа Елена была свободна и собиралась отправиться в «личное помещение», – в каюту под номером пять, вторую от края в левом крыле жилой палубы. И заняться полным, абсолютным бездельем. Этот гиперпереход будет девятнадцатым в ее жизни – обыденность. Конечно, первые два можно не считать, первые два – это еще в академии. Или наоборот, именно их и стоило считать? Потому что их Елена провела осмысленно, в отличие от всех последующих, когда она путешествовала к звездам и обратно чурбачком с заторможенными чуть ли не в ноль процессами жизнедеятельности. Дурных снов в стасис-капсуле ей не снилось ни разу, но все равно Елена не отказалась бы вновь испытать подзабытые за пять лет ощущения гиперперехода, жуткие и сладостные одновременно. Да только навигатором «Колумба», а значит полновластным хозяином на время Маневра, был господин Буланов, и этим все сказывалось. Педант и зануда, Буланов жизнь сверял по уставам и должностным инструкциям. И раз членам экипажа, не занятым Маневром, предписано находиться в стасис-капсулах, – во избежание! – значит, там они и будут находиться.

Елена собиралась выйти из лаборатории, когда дверь за спиной, тихо зашелестев, растворилась. Кого там принесло? Она обернулась, удивленно приподняла брови. Степка? В дверном проеме, радостно лыбясь, стоял бортинженер.

– Тебе чего? – спросила.

– Да вот зашел узнать, помощь не требуется?

Он сделал шаг вперед, позволяя двери захлопнуться. Высокий голубоглазый блондин, Маслов прямо-таки лучился уверенностью в своей неотразимости. Даже едва заметная родинка на мочке его левого уха, казалось, самодовольно пыжилась: «погляди на меня – я тоже самая красивая, самая обаятельная и привлекательная».

Елена в который раз подивилась, насколько разношерстный экипаж у них подобрался. Ничуть не странно, что разбегаются кто куда, как только турникет космовокзала остается за спиной. Наоборот, удивительно, как психологическая служба космофлота на такую «разношерстность» сквозь пальцы смотрит. Все из-за командира, он на особом счету и у руководства, и у психологов. Непонятно как, но Круминь умудрялся на время экспедиции превращать их в команду, и неплохую команду, в общем-то. Да, команда хорошая, профессиональная, слаженная, но каждый по отдельности…

Навигатор Буланов – человек не то что в футляре, в трех футлярах вместе взятых. Пять лет в одной команде, и за все это время Елена от него десятка слов не слышала, которые бы работы не касались. А жадина, – не приведи господи, над каждым рублем трясется. В общем, пренеприятнейший тип. Но профессионал, этого не отнять.

Степка Маслов – полная противоположность навигатору. Нет, профессионал он хороший, спорить с этим трудно. Но в остальном он тоже «профессионал». О таких говорят: «в каждую задницу без масла влезет». В любой компании этот красавчик мгновенно оказывался в центре внимания. И затмевал ее, Елену Коцюбу, своим… Называть эту черту характера обаянием ей не хотелось, предпочитала употреблять слово «наглость». Елена иногда злилась на бортинженера, но Степка был таким пронырой, что и рассердиться по-настоящему на него не получалось.

Пилот Медведева в чем-то такая же. Тоже умеет ко всем подмазаться, к любому в душу влезет. Только у нее это по-другому выходит, незаметно и ненавязчиво. Всегда в сторонке, всегда исподтишка действует. А иногда такое выдаст, что задумаешься: все ли у пилота с головой в порядке?

Хотя Вероника, к примеру, в нормальности Медведевой не сомневалась, слушала ее сентенции, чуть ли рот не раскрывала. Но Вероника не показатель. Она и сама… нет, подругой Пристинская была замечательной, но сами посудите: сначала человек заканчивает Академию Космофлота, однако вместо того, чтобы работать по специальности, выскакивает замуж за первого встречного, рожает ребенка. Ладно, любовь-морковь, то-се, каждому свое, как говорится. Но не проходит трех лет, – и все побоку! С мужем разошлась, дочку – бабушке с дедушкой на воспитание, сама – фьють! – в косморазведку. А ведь это ей нафиг не нужно, каждый же видит. Скучать начинает по своему Мышонку, стоит кораблю из орбитального дока выйти. Нормальная, да?

Кто там остался? Витя-кибернетик? Этот вообще ходячее недоразумение. Не человек, а придаток к бортовому компьютеру. Целыми днями сидит у себя в отсеке, шлем нейротранслятора с головы не снимает. В прошлую экспедицию, когда Коновалец у них в экипаже объявился, Елена пробовала с ним пофлиртовать. Не то чтобы он ей понравился, – как может нравиться парень с козлиной бородкой, редкими усиками и лоснящимися волосами до плеч, завязанными в какой-то невнятный хвостик? – скуки ради подразнить захотелось. Тем более что природа наградила ее весьма впечатляющими «дразнилками», на которые мужики ловились, что окуни на блесну. Кибернетик не повелся. Не понял даже, что это безобидный флирт, шарахаться начал, будто Елена нимфоманка натуральная. Как тут не усомниться: а мужчина ли он или мальчик-девственник в свои двадцать девять?

Итак, получалось, что на весь их экипаж единственный нормальный, адекватный человек – она, Елена Коцюба. Ну и командир Круминь. Но Круминь – это разговор особый.

…Маслов по-прежнему торчал у дверей лаборатории, загораживая проход. Елена постаралась ответить, не добавляя язвительности в голос:

– Степа, спасибо за предложение, но мне помощь не нужна. Шел бы ты к себе в машинное отделение, проверил, как там и что.

Улыбка бортинженера сделалась еще шире и обворожительнее.

– В машинное отделение я всегда успею. А пока – дай, думаю, к девушкам загляну. Если не помощь, то, может, поддержка потребуется. Моральная и… всякая-разная.

Маслов просто улыбался, но казалось, что на последней фразе он подмигнул весьма двусмысленно.

– Это ты на что намекаешь? – сразу подобралась Елена.

– Так ведь к гиперперемещению готовимся.

– Подумаешь! У меня это уже девятнадцатый переход.

– У меня – тридцать пятый, что из того? Статистика тут значения не имеет. Представь – нас превратят в хромоплазму и затрамбуют в черт знает какие измерения. А когда в нормальное пространство вернемся, то это ведь будем абсолютно другие мы! От этих нас не то что молекулы, ни одного протончика не уцелеет. Нынешним нашим телам существовать осталось чуть больше часа. А им ведь хочется напоследок и нежности, и ласки…

– Степа, ты меня с Вероникой не спутал? – перебила его Коцюба. – Это на ее ушах подобная лапша очень хорошо повисает.

– Вероника занята, – развел руками Маслов. – Стасис-установку готовит.

– Тогда не повезло твоему телу. Ничего ему в этой жизни не обломится.

– Да? А в прошлую экспедицию…

Елена почувствовала, как щеки полыхнули огнем. Вот гад! Обещал ведь забыть ту ее минутную слабость.

– Прекрати! Это случайность была!

– Случайность? А говорят, что три раза – это даже не совпадение, а закономерность.

Щеки продолжали полыхать. Елена шагнула к двери:

– Разговор закончен. Дай пройти!

– Пожалуйста.

Бортинженер посторонился, предупредительно открыл дверь. Но сам не вышел. И повернулся так, чтобы проем частично перегораживать. Кто другой – та же Ника – прошмыгнул бы в оставшуюся щель без труда. Но Елена наверняка ткнется «выдающейся» частью своей фигуры прямо в живот этому дылде. Не дождется!

Стараясь собрать в голосе весь металл, на который была способна, она скомандовала:

– Бортинженер, покиньте помещение экспресс-лаборатории. Немедленно!

Маслов помедлил немного – прикидывал, есть ли какие-то варианты продолжения разговора. Затем, не оборачиваясь, вперед спиной, шагнул в коридор.

– Слушаюсь и повинуюсь, моя повелительница! До встречи в новой жизни!

Алексей Буланов. Солнечная система, исходная точка, 3-й день экспедиции

Расстояния между звездами измеряются парсеками.

Десятками, сотнями парсеков, тысячами лет пути, – если лететь на субсветовых скоростях. Живший в середине XXI века американский математик русского происхождения Джон Марков терпеть не мог никакие путешествия. С рождения страдающий агорафобией, он боялся представить себе огромную пустоту между мирами. Наверное, поэтому в его модели Вселенной время и расстояние отсутствовали. Вообще. Вместо непрерывного континуума он оперировал дискретными множествами абстрактных точек, «гравитационными сгустками», мгновенно обменивающимися информационными пакетами.

Вероятно, модель эта так и осталось бы одной из многих, рожденных «на кончике пера» и там же умерших. Но кроме досужих размышлений о природе Вселенной Марков занимался делами вполне конкретными. Он участвовал в разработке математического аппарата фазовых переходов адронного[3] вещества в кварк-глюонную плазму[4]. И открыл зависимость между максимально допустимым размером «капли» хромоплазмы и кривизной пространства. Уравнения, которые вывел Марков, упрямо твердили: капля массой больше пороговой не может существовать в пределах 3-браны, она «продавливается» в пространство больших размерностей, теряет при этом часть энергии и, естественно, возвращается назад в адронное состояние. Но уже в другой точке 3-браны!

Научным сообществом исследования Маркова были признаны сомнительными, тем более что получить пороговое количество хромоплазмы и проверить ее поведение экспериментально в те годы не представлялось возможным. Но Марков поспешил связать свое открытие со своей же моделью Вселенной. Нанокаплю КГП он назвал «информационным пакетом», уравнение фазового перехода – «уравнением масс-информационного преобразования» и объявил, что нашел «кротовую нору» в М-теории.

Ему не поверили. Дверь, ведущая к звездам, осталась незамеченной. Неподходящее было время для звезд. Человечество увязло в нескончаемой череде локальных, но от этого не ставших менее кровопролитными войн: за энергоносители и остатки углеводородного сырья, за питьевую воду и плодородную землю, за абстрактные идеи и реальную власть. Вскоре чудак-математик сгорел в пожаре ядерных терактов, прокатившихсяпо Восточномупобережью Соединенных Штатов от Норфолка до Бостона, и о нем забыли. Почти на полвека.

В конце XXI века другой человек в другой части света почти случайно наткнулся на работы покойного математика. Заведующего Лабораторией физики высоких энергий Стокгольмского университета Уго Ларсена «гравитационные сгустки» не интересовали. Но его очень заинтересовала энергия, которая должна выделяться во время марковского преобразования, нарушающего конфайнмент[5]. Если формула верна и заявленный принцип удастся реализовать на практике, то нанокапля КГП станет «запалом» в реакторе, превращающем любое вещество в энергию.

Марков не ошибался в расчетах. Его уравнения работали.

Свое детище Ларсен окрестил «нуль-реактором», так как сердцем установки было вещество, заполнявшее Вселенную в первые мгновения после «Точки Ноль» – Большого Взрыва[6]. Открытие сразу же окрестили предвестником новой эры в истории человечества. В эпоху, когда энергетический голод казался самой страшной из возможных угроз для цивилизации, люди получили источник общедоступной, практически неисчерпаемой энергии. Современники Ларсена представить не могли, насколько эта эра будет НОВОЙ! Совсем не такой, как виделось им в их сладких грезах.

Реактор обеспечил человечество не только энергией. Он наглядно продемонстрировал, что Марков был не забавным чудаком, а гением. Со всеми вытекающими последствиями. Впрочем, о последствиях теории Маркова для судьбы человечества не задумывались ни в 2107-м, когда нуль-звездолет «Красный дракон» совершил первый гиперпрыжок; ни в 2121-м, когда экспедиция Витольда Мережа доказала, что спин-цветовые параметры КГП содержат не только полную информацию о переносимом объекте, но и координаты точки выхода, а значит, путешествовать по Галактике можно вполне целенаправленно. Ни даже в 2127-м, когда Рольф Хаген нашел и обследовал первую землеподобную планету.

Но в 2211-м никто уже и представить не мог, каким стал бы мир без открытия, сделанного когда-то Джоном Марковым. И существовал бы он вообще, наш мир?

У навигатора корабля-разведчика «Христофор Колумб» Алексея Буланова была Мечта. Она родилась давно, когда он, еще маленький мальчик, ходил с папой в магазин игрушек на центральной площади, напротив старинного бронзового памятника основателю города. Алеша мог часами стоять возле витрины, рассматривая миниатюрные кораблики, автомобили, паровозы, самолеты и звездолеты. Такие маленькие, а совсем как настоящие!

Отец у него был самый лучший. Вдвоем они могли рыбачить всю ночь, могли полдня гонять мяч на пустыре или сидеть в саду под старой грушей и говорить обо всем на свете. Позже Алексей узнал, что взрослые считали его отца неудачником, ничего не добившимся в жизни. Алексей с ними не согласился. Он хотел походить на отца во всем, даже жену выбирал, как тот когда-то выбирал маму. С Аней они учились вместе с первого класса. В пятом Алексей решил, что женится на ней, когда вырастет. Пересел за соседнюю парту и начал ревниво опекать девочку. С годами Аня не превратилась в прекрасного лебедя, так и осталась «гадким утенком», серой невзрачной мышкой. Какая разница? Алексей тоже не считался красавцем. Правда, он лучше всех в классе решал задачи и у него была феноменальная память, позволяющая на спор перемножать в уме шестизначные числа. И, окончив школу, он с легкостью поступил в аэрокосмический институт. А потом, единственный в их городке, – в Академию Космофлота.

Когда он вернулся из своей первой экспедиции и приехал домой в новеньком парадном мундире с серебряным шитьем, посмотреть сбежалась вся улица. А он – тогда еще не навигатор, а только пилот косморазведки, – нарвал в палисаднике охапку георгинов и направился прямиком в местную больницу, где работала фельдшером Аня. Через месяц они поженились, и, когда Буланов вернулся из второй экспедиции, его ждала не только жена, но и сын.

Алексею хотелось и второго ребенка – сына или дочь, неважно, – но Ане трудно было бы самой воспитывать двоих. И заработок у фельдшера муниципальной больницы невелик. А его деньги они не тратили, откладывали, чтобы улететь на Новую и начать там собственное Дело, которым будут заниматься следующие поколения Булановых. Какое дело? Да ясно же! Строить кораблики, автомобили, поезда, самолеты и звездолеты. Маленькие, но совсем как настоящие. Которые будут радовать тысячи ребятишек.

В экипаже о Мечте знала одна Ярослава Медведева. Для остальных Буланов был занудой и скупердяем. Маслов шутил, что все инструкции, уставы и руководства космофлота писались исключительно в расчете на навигатора «Колумба». Пусть его! Мнение бортинженера Алексея не интересовало. Он добросовестно выполнял свои обязанности, – что еще нужно? Он считался одним из лучших навигаторов в косморазведке, а за это прощают все: педантизм, нелюдимость, излишнюю рачительность в финансовых вопросах. Говорят, что навигатором нельзя стать, что им нужно родиться, что это талант от бога. Возможно, и так. Для Алексея его профессия была ремеслом, позволяющим когда-нибудь – уже скоро! – превратить Мечту в реальность.

Алексей Буланов шел в свою четырнадцатую экспедицию. Если она окажется очень удачной, то в последнюю. Иначе – в предпоследнюю. В любом случае, смену он себе подготовил, и сейчас та сидела рядом, в соседнем кресле. Ярослава могла подать рапорт о переводе на должность навигатора еще год назад, и Буланов подписал бы рекомендацию, не задумываясь. Да только не будет пока такого рапорта: двум навигаторам на одном корабле делать нечего, а с «Колумба» Ярослава не уйдет. Для нее профессия тоже была ремеслом, позволяющим превратить Мечту – ее мечту – в реальность.

Буланов положил руки на пульт. Двухчасовая готовность давно закончилась, планетарные двигатели заглушены, установка искусственной гравитации отключена. Те, кому положено спать в стасисе, – спят, кому положено бодрствовать – заняты своим делом. Бортинженер готовит м-двигатель к Переходу, кибернетик рассчитывает параметры точки выхода. Пора и навигатору браться за работу.

Палец Буланова коснулся сенсора внутренней связи.

– Пост киберконтроля, доложите готовность.

– Расчет параметров выхода закончен. Текущий тензор вероятностных коэффициентов сформирован.

– Отлично. Параметры выхода – на главный экран.

Черная панель, занимающая половину стены рубки, ожила, замерцала янтарными сполохами. И тут же покрылась рядами цифр. Цифр было много, очень много в этот раз. Буланов привычно пробежал по ним взглядом – семь тысяч триста девяносто шесть вариантов. И вероятностное распределение размыто. Трудный выбор предстоит.

Человеку, далекому от косморазведки, могло показаться, что значение должности навигатора преувеличено. Ведь параметры точки выхода рассчитывает бортовой компьютер, а дело навигатора – помочь бортинженеру настроить м-двигатель да нажать кнопку «Пуск» на пульте. Человек, далекий от косморазведки, никогда не видел бесконечную вереницу чисел на экране, любое из которых могло оказаться истинным, но, скорее всего, было ложным. В теории гиперпространственных перемещений, как в любой квантовой теории, правит принцип неопределенности, а значит, параметры, рассчитанные компьютером, – гипотетические. И вся беда в том, что нет линейной зависимости между ними и координатами точки выхода в пространственно-временном континууме. Разница в две-три единицы может означать ошибку и в десяток гигаметров, и в десяток парсеков. В этот раз, например, компьютер предложил семь тысяч триста девяносто шесть вариантов. Даже если отбросить те, вероятность которых меньше одной десятитысячной, все равно останется больше сотни. Если доверить выбор кибернетическому мозгу, то и угадает он где-то в одном случае из ста. А у хорошего навигатора в среднем три-четыре промаха на попадание. В фольклоре флотов всех космических держав ходила легенда о Йоне Есихидо, которая ВСЕГДА безошибочно проводила корабль к выбранной цели. Пусть это легенда, но космонавигация еще долго будет искусством, а не точной наукой. Не искусством угадывать, разумеется. Искусством ощущать то, чему нет названия: невидимые струны, пронизывающие и связывающие все вокруг.

Буланов повернулся к пилоту:

– Ярослава, выбирай.

Медведева тоже положила руки на пульт. Замерла, всматриваясь в янтарные ряды цифр. Убирать заведомо маловероятные комбинации она не стала. Вместо этого закрыла глаза, откинулась на спинку кресла. Буланов удовлетворенно кивнул. Настоящий навигатор не станет надеяться на логику и расчет – с этим компьютер справился бы заведомо лучше. Настоящий навигатор умеет доверять интуиции.

В ходовой рубке висела тишина. Минута, две, пять… А затем Медведева подалась вперед. Уверенно, больше не глядя на экран, начала набирать комбинацию. Буланов узнал с третьей цифры: вариант с порядковым номером девятьсот тридцать пять, коэффициент вероятности – двадцать шесть десятитысячных. Он не пытался понять, почему именно эта комбинация ничего не значащих цифр показалась его стажеру истинной. Просто следил за длинными сильными пальцами, летающими над сенсор-панелью.

Медведева закончила вводить параметры м-двигателя. И опять замерла. Указательный палец застыл над кнопкой «Пуск». Буланов удивленно посмотрел на напарницу. В чем дело? Сомнения? Колебания? Навигатор не должен сомневаться в своем выборе, в том, что он ЗНАЕТ путь. Иначе дар ОЩУЩАТЬ уйдет, раз и навсегда.

Медведева его взгляд почувствовала. Прошептала:

– Леша, я не хочу туда лететь. Не нужно туда лететь.

Буланов крякнул с досады. Всем хороша Ярослава: и как человек, и как специалист. Если бы не эта ее вера в разные потусторонние дела. Понятно, в Дальнем Космосе любой суеверным становится, очень уж много там непонятного и необъяснимого. Но суеверия эти, приметы да предчувствия, работе мешать не должны никоим образом.

– Ярослава, не волнуйся, все нормально. Вот увидишь, ты правильно выбрала параметры.

Он дотянулся и сам нажал кнопку «Пуск». Скомандовал в интерком:

– Пост машинного отделения, внимание! Параметры Перехода заданы, перевести двигатель в режим разгона!

– Есть двигатель на разгон! – бодро рявкнул из динамика голос Маслова.

Почти заглушил слетевший с губ Медведевой шепот: «Я правильно выбрала. К сожалению…»

Виктор Коновалец. Точка входа, 3-й день экспедиции

Мгновенная тошнота, обморок, так похожий на смерть, и – ощущение свободы! Или пустоты? Есть разница между пустотой и свободой? Этого Виктор не знал. И он абсолютно не беспокоился о том, что его нынешнее тело возникло всего минуту назад из капли хромоплазмы, как и весь корабль, внутри которого он находился. Подумаешь, тело! Всего лишь вместилище разума.

Куда его забросил гиперпереход, Виктор пока не знал. Но то, что он вырвался из Солнечной системы, этого огромного человеческого муравейника, – бесспорно. Он чувствовал это. Его разум был свободен, он мог вновь проводить свой эксперимент…

– Пост киберконтроля! – На экране интеркома появилось лицо навигатора. – Доложите состояние бортового компьютера.

Виктор поморщился. Не получится пока с экспериментом. Сейчас начнется долгая, нудная процедура привязки релятивистских координат. Попросту говоря, предстоит определить, куда именно их выбросило.

Одногруппники называли Виктора «ботаном». За то, что он был круглым отличником и за то, что никогда не участвовал в вечеринках, на которых пили коктейли с добавкой чего-то не совсем легального, а после до утра занимались любовью. На самом деле Виктор мог бы учиться гораздо лучше, запросто стал бы первым студентом в университете. Но учился он не ради оценок, а ради знаний – тех, которые считал необходимыми. И всякую модную гадость не пил, потому что не хотел глушить разум. Сознание должно быть ясным и четким, чтобы решить задачу, которую он себе поставил.

Еще на первом курсе, изучая историю кибернетики, Коновалец заинтересовался необъяснимым парадоксом. В XXI – начале XXII века во всех технологически развитых странах велись работы по созданию искусственного интеллекта. К началу XXIII столетия тема эта была забыта напрочь. Почему?! Ведь это так интересно – создать разум, отличный от человеческого. Это сулило прорыв в теории познания, да и в других областях науки.

Виктор принялся искать объяснения. И он нашел их. Много. Ни одно его не удовлетворило. Получалось, что все ускоряющийся прогресс в исследованиях внезапно сменился полным застоем. Количественные изменения, которые обязаны были привести к качественному скачку… не привели никуда. Все научные группы забуксовали в одно и то же время. Это была загадка. Виктор пытался ее разгадать все годы своей учебы. И была эта охота за тайной куда интересней, чем глупые студенческие вечеринки, чем ухаживания за девчонками.

Девчонки ему нравились – издали. Но когда они оказывались рядом, Виктору становилось нехорошо. Они вторгались в его личное пространство, угнетали своим присутствием, сознание утрачивало ясность и четкость. Однажды у Виктора была женщина, взрослая, знающая, что и как нужно делать, – подруга его мамы. Это было ужасно: тело блаженствовало, а разум страдал. Он чуть не умер тогда, раздавленный наслаждением и отвращением, и, когда она наконец ушла, долго рыдал, уткнувшись в подушку, слабый, несчастный, противный самому себе. А потом заснул. И во сне увидел решение своей задачи.

Искусственный интеллект не сумели создать, потому что неверной была сама предпосылка. Нейроны человеческого мозга не есть вместилище разума. Это всего лишь биологические терминалы, устройства ввода-вывода, обеспечивающие связь разума с внешним миром. Более того, каждый индивид являлся частью единого над-интеллекта, не подозревая об этом! Именно этот над-интеллект гасил идеи, выбивающиеся из общего русла «познания», идеи, способные породить его конкурента.

Пришедшее во сне озарение было восхитительным, но требовало доказательств. А доказать не получалось, пока он оставался в силках над-интеллекта. Требовалось сбежать подальше от многомиллиардного человеческого муравейника. Виктору нужен был Дальний Космос. Пришлось потратить время, переделывая собственное тело, тренируя его мышцы и реакции, пришлось зубрить неинтересные разделы кибернетики, но он своего добился. Он вырвался за пределы досягаемости человечества.

На корабле Виктора посчитали слегка сумасшедшим, и он старательно носил эту маску. Зато никто не набивался в друзья, никто не покушался на время, необходимое для экспериментов. Впрочем, один человек на корабле был особенным. Пилот Ярослава – только ее он мысленно называл по имени – отличалась от людей, с которыми Виктору приходилось сталкиваться. В ее присутствии он не ощущал давления на свой разум. Возможно, она догадывалась, какую Задачу пытается решить кибернетик. Виктор и сам бы рассказал – если бы она спросила. Ярослава не спрашивала, она решала собственную. Какую? Коновалец не знал.

Спустя три с половиной часа координаты точки выхода были проверены и перепроверены. Кибернетик вызвал рубку.

– Да, Витя, я слушаю. – В рубке дежурила Ярослава, навигатора видно не было. Поэтому Виктор осмелился улыбнуться.

– Расчет по реперным квазарам закончен. – Ему показалось, что женщина напряглась, готовясь услышать результат. – Корабль в локальном пространстве G00010496. Вышли согласно полетному заданию.

Он продолжал улыбаться, ожидая улыбки в ответ, – урок ведь сделан правильно. И Ярослава улыбнулась. Только улыбка у нее получилась какой-то вымученной, ненастоящей.

Степан Маслов. Локальное пространство G00010496, 4-й день экспедиции

Степан терпеть не мог эти первые сутки в чужом локальном пространстве.

Во-первых, потому что страшно. Бортинженер знал, как устроен м-двигатель до последнего микрона, наизусть помнил принцип его действия. И не доверял этой чертовой технике ни на грош. Это Коцюба по своей наивности может задирать беличий носик – «па-ду-ма-ешь!». Степан-то знал, что масс-информационное преобразование не только красивый термин. Он проверял настройки двигателя перед разгоном. Да что настройки! Он чуял двигатель и корабль нутром – потому что был инженером от бога. А после гиперперемещения все шло коту под хвост за одно мгновение. Потому что в другом локальном пространстве это был другой двигатель, другой корабль. И он, Степан Маслов, – не тот, кто был прежде. Понимать это было не то что страшно – жутко!

Во-вторых, пока та же Коцюба отсыпалась в стасисе, ему приходилось пахать. Чуть ли не в буквальном смысле пахать – заново перебрать и перепроверить чертов двигатель и чертов корабль, чтобы задействовать то знание, которое не в голове, а в руках. Чтобы у команды твердая уверенность была: случись что, двигатель не подведет, системы жизнеобеспечения не откажут, корабль вернет людей к родной Земле. Жизни их зависели в первую очередь от него, бортинженера Степана Маслова.

И в-третьих, неприятно было, что Буланов становился капитаном на это время. Не нравился ему этот сыч надутый, гориллоид, кичащийся своей принципиальностью, и все тут! А кому понравится чмо такое? Губы бантиком, глазки как у поросенка, на голове ежик неопределенного цвета. Чувство юмора атрофировано, полчаса думает, прежде чем скажет. Закроется у себя в каюте и сидит там, неизвестно чем занимается. На голографию жены дрочит, не иначе, – такой же, как и сам, замухрышки. А скопидом, каких поискать! На кой он деньги коллекционирует? Тысячу лет жить собирается, что ли?

Причины ненавидеть первые сутки в чужом пространстве у Степана были основательные. Но в эту экспедицию он пошел именно ради них, ради этих суток.

Много лет назад, юным балбесом, Степан пристрастился к Игре. Той самой, которую тысячи лет вели Мужчина и Женщина. Игре в обольщение, игре в любовь. Что может быть увлекательнее, когда вокруг сотни и тысячи карих, голубых, зеленых, золотистых глаз, глядящих на тебя с интересом, с ожиданием, с вожделением? Он был создан для этой Игры – высокий, стройный, умный, обаятельный, красноречивый. Белокурая голубоглазая бестия. Он умел добиться расположения любой женщины. Единственное, чего не хватало для полного счастья, для окончательной и безоговорочной победы в Игре, – серебряных шевронов на лазорево-синем парадном мундире. Что поделаешь, коль довелось жить в век, когда человечество таращится на звезды, вместо того чтобы смотреть по сторонам!

Шевронами Степан обзавелся. И сразу стал полубогом. Даже искать предлог, чтобы познакомиться, больше не требовалось. Подойти к стойке бара, присесть за столик в кафе, продефилировать по вечернему бульвару, одарив мимолетной улыбкой прекрасную незнакомку. Девять из десяти побегут следом, а оставшаяся будет стоять соляным столбом в надежде, что улыбка полубога не пригрезилась, что обернется. Оборачивался, почему бы и нет?

Жаль только, отпуск у косморазведчиков коротковат, а в экспедиции с женщинами туго. Маленькие экипажи на нуль-кораблях, потому что и сами корабли большими не построишь – условия марковского преобразования не позволяют. Но Игра есть Игра, поблажек себе Степан не давал. Раз пришел в экипаж, то обязан «уложить» всех имеющихся в наличии самочек. После этого он писал рапорт о переводе. Обычно хватало одной экспедиции, от силы – двух.

Пристинскую он «уложил» в первом же совместном полете. Честно говоря, там и усилий прилагать не пришлось. Корабельный врач относилась к самой «покладистой» разновидности женщин – «восхищенные». Для них хватало белозубой улыбки и дежурного набора анекдотов. Он бы и Коцюбу «уложил», да писатель некстати вклинился. Внешностью потягаться с Масловым тот, конечно, не мог, но лапшу на уши вешал профессионально. И вся экспедиция обернулась охами да вздохами по «любимому Андрюшке». Ничего, Маслов знал, что подобная романтичная влюбленность долго не держится, особенно у таких девиц, как Коцюба. Во-первых, она входила в категорию «скучающих», то бишь тех, кого можно подловить, сыграв на настроении. Во-вторых, она была явной «перехватчицей»: смириться, что лишена удовольствия, которого у подруги в избытке, не могла ни в коем разе. А Пристинская наверняка не молчала, расписала Степановы мужские достоинства в лучшем виде. Во второй экспедиции Коцюба «уложилась». И пусть теперь сколько угодно мелет о «случайностях», Степан добился, чего хотел.

На «Колумбе» оставалась одна «не охваченная вниманием» женщина. Медведева была ему не симпатична ничуть, но загвоздка заключалась не в этом. И не в том, что командиром корабля был ее муж – прецеденты имелись. Круминь может потом обижаться сколько захочет, Степан по любому уйдет в другой экипаж. Однако Медведева относилась к редкой породе женщин, на которых обольщение не действовало. Степан мог хоть наизнанку вывернуться, она все равно не поверила бы. Самым правильным в таких обстоятельствах было отступить, признать проигрыш. Но как это било по самолюбию! И треклятое самолюбие пересилило, Степан пошел на «Колумбе» в третью экспедицию. У него оставалась единственная надежда – хоть Медведева и не поддавалась обольщению, но все же была «сострадалицей». И попытаться использовать свой шанс Маслов мог, лишь пока Круминь спал в стасисе. Он даже помолился, чтобы гориллоид-навигатор ламернулся несколько раз подряд. Молитва пропала втуне: к точке назначения они вышли с первого раза. И значит, у Степана оставался один вечер.

Коридор жилой палубы изгибался дугой. По правую руку – служебные помещения, по левую – каюты экипажа. Маслов занимал вторую, Медведева – четвертую. Всего-то двадцать шагов от двери до двери. И нажать кнопочку на панели интеркома. Степан и это нажатие тщательно выверил – чтобы сигнал прозвучал просительно.

Дверь распахнулась почти тотчас – Медведева не спросила, зачем она понадобилась бортинженеру в такое явно неурочное время. Что ж, хороший признак.

Степан осторожно, бочком вошел в каюту.

– Можно? – Как будто и так непонятно, что можно, раз отворили.

Медведева кивнула, уставилась вопросительно. Этого взгляда Степан терпеть не мог: как будто лазерами прожигает. Попробуй тут соврать! Он врать и не собирался. Разве что самую малость.

Он потупился и опустил плечи.

– Слава, я… в общем, я не знаю, к кому подойти с этим. И в себе держать не могу.

Славой Медведеву называл только Круминь, да и то в неофициальной, так сказать, обстановке. Степан попробовал несколько раз это имя, когда никого рядом не было. Прокатило, женщина не возмутилась и не удивилась вроде бы. И он записал это в свой актив.

– Степа, ты садись, – пригласила Медведева.

Маслов глаза не поднимал, потому не видел, кивнула она ему на кресло или нет. Очень показательно не видел, потому замялся, не зная куда сесть, – сама-то хозяйка каюты сидела на кушетке. Наконец после мучительного раздумья и он опустился рядом.

– Слава, понимаешь, я, разумеется, мог бы подождать Нику, и ей рассказать. Но пугать ее не хочу. А к командиру… нехорошо как-то. Подумает, что бортинженер того… списывать пора.

– Степа, я слушаю, слушаю. Что у тебя случилось?

Он помолчал, собираясь с мыслями. Вдохнул побольше воздуха. Поднял и чуть повернул голову – очень аккуратно, чтобы не встретиться взглядами. Смотрел как бы в лицо собеседнице, но в тоже время – мимо.

– Не у меня, у нас всех! Как из гиперпространства вышли, так и…

– Ты… что-то почувствовал?

Краем глаза Маслов заметил, как женщина вздрогнула. Проняло: чертовщинка всякая, это ж по ее части! Стало быть, тактику он выбрал верную.

Степан вдохновенно продолжил:

– Слава, ты ведь знаешь, я хороший инженер. Я этот корабль до последнего винтика знаю. Не головой, руками знаю. Ты меня с завязанными глазами на любую палубу, в любой отсек заведи и позволь пальцами переборки коснуться, – определю, где нахожусь. А сейчас…

Раньше ему не приходилось бывать в каюте пилота, лишь из коридора мельком заглядывал. Теперь мог рассмотреть ее в подробностях. Каюта как каюта, стандартная обстановка. Кушетка с тумбой в изголовье, квадрат столешницы с выдвижным терминалом, кресло, дверь утопленного в переборку шкафа. Жилое пространство в нуль-кораблях ужато до предела, но люди даже в такой аскетичной обстановке умудряются добавить своему обиталищу индивидуальности и комфорта. У Степана, например, стены оклеены… Не порнографией, само собой! Репродукциями пейзажей, земных, умиротворяющих, идеально подходящих для релаксации. А на кушетке – целая горка маленьких подушечек. Хоть под голову подложи, хоть под… куда потребуется. У Пристинской с полдюжины плюшевых медвежат-зайчат-«фиг-знает-ковят» по каюте разбросаны. И фотка дочуры ее, естественно.

В каюте Медведевой не было ничего, как будто хозяйка только сегодня в нее заселилась. Единственное исключение – к дверце шкафа приколота магнитной булавкой картинка. Лист белой бумаги с нарисованной грифельным карандашом птицей. Чайка парила над морем, а внизу, среди волн, угадывались мачты, паруса. Пропорции соблюдены не были: чайка на поллиста, кораблики же изображались несколькими штрихами, не понять, насколько успешно они боролись со штормом. Верхнюю часть картинки занимала зловещего вида черная туча, прорезанная зигзагами молний. Только до корабликов молнии не могли дотянуться – распластанные крылья чайки преграждали им путь.

– …сейчас так не получается. – Степан облизнул пересохшие от волнения губы. Пальцы его то сжимались в кулак, то разжимались, рука дрожала. И в конце концов соскользнула на кушетку, нечаянно задела бедро женщины. – Не чувствую я корабль. Как будто подменили его. Или нас?

Рука лежала, касаясь бедра женщины, а Медведева на это никак не реагировала. Слишком захвачена рассказом? Взглянуть ей в лицо, чтобы проверить, Степан не отважился.

– Слава, ведь невозможно такое, чтобы с информационным пакетом что-то случилось во время перемещения, правильно? Наука опровергает, да? Это у меня нервы шалить начали, да? Скажи, ты же ничего странного не заметила? Ты же разбираешься в разных поту… необычных штуках?

Степан не врал, только слегка преувеличивал. Описанное им ощущение возникало после каждого гиперперехода и никакого отношения к «ошибкам информпакетов» не имело. Индивидуальная реакция организма на масс-информационное преобразование. В лечении не нуждается, проходит в течение суток. И в этот раз уже почти прошло. Но это «почти» и отличало ложь от преувеличения, позволяло быть правдивым в сегодняшней Игре.

Маслов вновь облизнул губы. Самое время было повернуться к женщине, податься вперед всем телом, схватить за руки… Повернуться Степан не мог. А Медведева молчала, будто не слышала его сбивчивых, взволнованных, на грани истерики вопросов.

Он мысленно скрипнул зубами. Вот кукла деревянная! Но заданный темп нужно выдерживать. Рука бортинженера дернулась было и безвольно упала. Накрыла сложенные в замок руки женщины. И на это Медведева никак не отреагировала, даже не вздрогнула. Требовалось сказать еще какую-нибудь полуправду, повысить градус. Поймет же она когда-нибудь, что мужчина слаб, в одиночку не справится с навалившейся бедой. Что его нужно успокоить, приголубить, дать выплакаться в жилетку.

– Я еще на Земле предчувствовал… Да нет, что я говорю! Как раз все наоборот. Ты ведь знаешь, я ни на одном корабле больше чем в две экспедиции не хожу, правило у меня такое. А здесь… Сам не знаю, зачем я остался. Как будто тянуло что-то. Эх, не нужно было идти в эту экспедицию!

Руки Медведевой неожиданно разжались. Мягко, но решительно она подхватила ладонь бортинженера, убрала в сторону.

– Ты прав, не нужно было идти в эту экспедицию. Но теперь ничего не исправишь.

Голос ее звучал так спокойно и холодно, что на несколько секунд Степан поверил во весь тот бред, который только что нес. Желание продолжать Игру улетучилось мгновенно и бесповоротно. И так же мгновенно и бесповоротно он понял: да, в эту экспедицию не следовало идти.

Иван Круминь. Локальное пространство G00010496, 5-й день экспедиции

Круминь вышел из стасис-сна с привычной легкостью. Будто проснулся утром, а впереди ждет пусть напряженный, но вполне обыденный рабочий день. Двадцать девять лет стажа в косморазведке даром не проходят, человек привыкает ко всему. Вот и он к стасис-капсулам привык, ездит на работу бесчувственным чурбаком. Мог бы, конечно, во время гиперперехода сидеть в ходовой рубке на почетном месте. Но, честно говоря, не любил он этого: ощущение, что сознание вдруг отделяется от тела, и будто призраком становишься, бесплотной тенью. Всего несколько минут длится, но впечатлений надолго потом хватает. Говорят, у всех по-разному, некоторые даже оргазм испытывают. Иван таким «счастливчиком» не был, к тому же пользы от командира во время Маневра никакой, не разбирается он, физик-планетолог, во всей этой навигаторской кухне. Зачем географию учить? Извозчик довезет! А извозчик у него надежный, в профессионализме Буланова за десять лет совместных полетов он убеждался не единожды. Да, некоторые черты характера навигатора ему не нравились, но кто он такой, чтобы судить? Командир обязан находить общий язык с каждым из подчиненных. Круминь возглавлял экипаж «Колумба» тринадцать лет, со дня схода корабля со стапелей, и в разведке считался хорошим командиром. Сам он это мнение коллег и начальства разделял: четырнадцать экспедиций «Колумба» под его руководством прошли успешно. А если посчитать, сколько всего налетал, то эта будет тридцатой. Юбилейной. И, пожалуй, последней.

Летом Круминю исполнилось пятьдесят четыре, а это означало, что через год он получит право выйти в почетную отставку. Можно бы и еще поработать, строгих ограничений в космофлоте полвека как нет, лишь бы здоровье позволяло. Ивану здоровье позволяло, и друзья говорили, что выглядит он лет на десять моложе, а то и на все пятнадцать. «На семнадцать» – поправлял Круминь. И те, кто знал, какая именно у них со Славой разница в возрасте, кивали понимающе. Мол, да, вы прямо как ровесники. И Ярослава всегда смеялась этой шутке. А он…

Официально брак они не оформляли. Это никого не удивляло: зачем, если люди и так все время вместе, и на Земле, и в Космосе? Главное, чтобы любили друг друга. Любили…

Когда-то давным-давно у молодого косморазведчика Ивана Круминя была жена – первая и единственная его любовь. Он был счастлив, предвкушая каждую встречу долгими месяцами разлуки, и лишь посмеивался над коллегами, заводившими «полетные романы», – они ничего не знали о настоящей Любви… А затем его Единственная ушла к другому, сказав, что устала жить с вечным разведчиком, романтиком-неудачником, не способным сделать карьеру. Не говоря уж о ребенке. Да, она была права во всем. И с детьми не сложилось в жизни, и по карьерной лестнице не смог подняться выше командира косморазведки. А после того развода, той моральной оплеухи он и любить разучился так искренне и самозабвенно, как умел в молодости. Решил, что все это: семья, дети, любимые женщины – не для него. Ему нравился космос, нравилось высаживаться на только что открытых планетах, нравилось все новое, неизвестное, таинственное. Круминю нравилась его профессия, а все остальное он из своей жизни вычеркнул.

И вдруг появилась Медведева. Нет, «появилась» – неподходящее слово для этой женщины. Ярослава вошла в его жизнь, не спрашивая разрешения. «Я здесь, и делайте, что хотите». Они познакомились шесть лет назад на маленьком островке посреди теплого моря. Круминь проводил там очередной отпуск; пилот-испытатель Медведева тоже любила море, солнце и пальмы. Курортный роман завязался незаметно и естественно. И так же естественно закончился, когда Круминь улетел в очередную экспедицию. А вернувшись, очень удивился, встретив прошлогоднюю знакомую на космовокзале.

Медведева оказалась не только умной, начитанной, интересной в общении, обаятельной. Она была чертовски упряма. Во-первых, поступила в Академию Космофлота, с первой попытки пройдя отборочный тур, хоть конкурс на специальность «Пилотирование и навигация» был просто-таки дикий. Во-вторых, Иван ей понравился, и она решила, что будет его любить. Как это «решить любить» Круминь не понимал. Но применительно к Ярославе эти слова означали отнюдь не абстрактные чувства. Это были действия, вполне конкретные и осязаемые. Ему было хорошо рядом с этой женщиной, и одновременно…

Когда Круминь снова прилетел на Землю, то узнал, что Медведева закончила академию и ушла в свою первую экспедицию. «К лучшему», – подумал он и постарался выбросить из головы все, что успело их связать. Но год спустя, когда воспоминания начали тускнеть, они встретились вновь. Неожиданно встретились. Для Круминя неожиданно: Маликов, пилотировавший «Колумб» начиная с первой экспедиции, был списан медкомиссией космофлота вчистую, и на тренировочную базу прилетел новый член экипажа.

Когда она вошла в командирский кабинет, поздоровалась и, улыбнувшись, села в кресло, Иван понял, что в его жизни начинается новый этап. «Я здесь, и делайте, что хотите». «Почему ты выбрала именно меня? Чем я лучше других?» – он решился спросить лишь через год их супружеской жизни. «Ты не похож на большинство людей, ты редкость. На тебе нет железной скорлупы, только тонкая корочка из окалины. А прямо под ней – душа. Таких как ты надо беречь и любить. Без любви вы пропадете». – «Но я ведь не один такой?» – «Не один. Но на всех моей любви не хватит. Поэтому я решила любить тебя». Что он мог сказать ей в ответ? Этой странной женщине, самой непонятной и таинственной из открытых им планет? Если бы он умел так же «решить любить», он бы не сомневался ни минуты. Но он не умел, хоть очень старался научиться! Ведь брать, не отдавая взамен, – это неправильно. Это подло!

Круминь открыл люк стасис-капсулы, выбрался наружу. Воспользовавшись тем, что в отсеке пока никого нет, от души потянулся, расправил суставы. Вынул из шкафчика комбинезон и застыл, рассматривая себя в зеркале. Ростом маловат, но плечи не сутулятся, мускулы накачаны, живот подтянут, прямо как у молодого. Лоб высокий. Злопыхатель увидит в этом начинающую проявляться лысину, ну да не страшно, его это не портит…

Зашуршала дверца открывающейся стасис-капсулы, и шкафчик пришлось поспешно захлопнуть. Елена Коцюба, первый разведчик экспедиции, выпрямилась, сладко зевнула, сделала несколько поворотов влево-вправо. От движений этих ее объемные груди подпрыгнули двумя упругими мячиками. «Вот чертовка!» Круминь быстро отвел глаза. Когда он впервые увидел разведчицу в таком виде, то, естественно, сделал замечание. «А мне так удобнее, майка жмет во сне, – невозмутимо парировала девушка. – Инструкция это не регламентирует. Вы тоже в одних шортах спите». На том разговор и закончился. Нравоучений Круминь не любил и всячески избегал соваться в подробности чужой личной жизни. Он слышал, как друг-писатель называл Елену Белкой. В лице Коцюбы и впрямь было что-то беличье. И в повадках. Такая маленькая, дотошная, любопытная белка. Излишне любопытная. И слишком самоуверенная для косморазведки.

Коцюба улыбнулась командиру:

– Доброе утро!

– Доброе. Как спалось? – Не удержавшись, он поддел: – Не замерзла без майки?

– Не-а, я закаленная. И спится в стасисе мне всегда превосходно. Жалко, сны не снятся.

– А Вероника где? Не проснулась еще?

– Проснулась я, проснулась.

Люк на верхнем ярусе открылся, и второй разведчик «Колумба», экзобиолог и корабельный врач Вероника Пристинская, спрыгнула на пол. Короткие светлые волосы ее были взъерошены, лицо заметно опухло. Докторша, в отличие от подруги, хорошим самочувствием после стасис-сна похвастаться не могла.

– Вот и отлично, – кивнул Круминь. – Одевайтесь, умывайтесь и поднимайтесь наверх. Посмотрим, куда нас наш «извозчик» привез.

По пути в рубку он заскочил на жилую палубу, наскоро принял душ. Остатки сна мигом улетучились под холодными струями, полосующими со всех сторон. В каюту заходить не стал, наверняка в ней ничего не изменилось за два дня. «Надеюсь, что прошло два дня, что никакого ЧП у нас не случилось» – мысленно поправил он себя по привычке. И начал подниматься по ведущему к ходовой палубе трапу.

ЧП не случилось. Круминь поздоровался с навигатором и пилотом, уселся в приготовленное кресло. «Надо было Ярославу поцеловать – мелькнуло в голове. – А то сухое какое-то приветствие вышло». Он тут же отогнал эту мысль. Успеют нацеловаться – позже, когда останутся вдвоем. В рабочее время они командир и пилот, ничего более. Сам такие правила установил, негоже их нарушать теперь.

Он повернулся к Буланову:

– Итак, что мы имеем?

– Маневр Перехода выполнен штатно. Точка выхода соответствует расчетной. Координаты звездной системы занесены в бортовой журнал. Разрешите сдать полномочия капитана корабля?

– Спасибо, Алексей.

На этот раз в заданное локальное пространство они вышли с первой попытки. Хорошо, не пришлось ребятам возиться с юстировкой м-двигателя… Плохо! В косморазведке такая удача считалось дурным предзнаменованием. «Если сначала все хорошо, то потом уравновесится», – закон сохранения пропорции везения-невезения. Новичкам на голубом глазу рассказывали, что закон этот открыт Витольдом Мережем и строго засекречен Службой Безопасности Космофлота. Конечно, это было шуткой. Но работа в Дальнем Космосе делала людей суеверными.

Круминь включил внутреннюю связь.

– Бортинженер, доложите результаты диагностики.

– Доброе утро, командир!

Голос Маслова был неподдельно довольным. Радуется, что капитанство навигатора позади. Эти двое прямо таки на дух друг друга не переносят. Как же, у каждого свои жизненные принципы, своя система ценностей… Тьфу! А вроде взрослые, умные люди.

– Разбалансировка м-двигателя в пределах нормы, – продолжал докладывать бортинженер. – Система антиастероидной защиты работает в штатном режиме. Внешняя оболочка корабля повреждений и деформаций не имеет. Система жизнеобеспечения в норме. Все благополучно у нас!

Последнюю фразу Маслов сказал явно для самоуспокоения. Он тоже был косморазведчиком со стажем. А значит, суеверным человеком.

– Хорошо, Степан. Начинай проверку планетарных двигателей.

– Есть, мой капитан!

– Кибернетик, как там у вас дела?

– Бортовой компьютер работает в штатном режиме. Программа расчета координат точки выхода завершена. Идет обработка предварительных данных о звездной системе.

Иван повернулся к Медведевой:

– Что ж, Ярослава, давай посмотрим, что нам здесь приготовили.

Пилот пробежала пальцами по сенсор-панелям, выводя на большой экран картинку звездной системы.

– Данные предварительные. Звезда спектрального класса G1 V. Масса… Радиус… Светимость… Эффективная температура… Вот спектр излучения. Стандартные полосы.

Солнышко Круминю понравилось. Больше земного, ярче и горячее, но, в общем, похоже.

– Планетарная система?

– Пять планет, две земного типа и три газовых гиганта. Все, кроме четвертой, лежат в одной плоскости эклиптики. Предварительные данные по планетам… – На боковых экранах побежали столбцы информации. – Первая… Параметры орбиты… Расстояние от солнца… Эксцентриситет… Наклонение к плоскости среднесистемной эклиптики… Сидерический период вращения вокруг оси… Орбитальная скорость… Угловая скорость вращения… Наклон экватора к орбите…

– Что по самой планете?

– Вот фотографии.

– Негусто.

– Масса… Радиус… Соответственно, средняя плотность… Напряжение гравитационного поля… Альбедо… По первой пока все.

– Что-то похожее на наш Меркурий? – предположил Буланов.

– Меркурий размером с Венеру. Там, наверное, настоящее пекло.

– Разрешите войти?

Дверь со стороны пилотского ложемента отворилась: разведчицы наконец добрались до рубки. Судя по мокрым волосам, задержались они в душевой.

– Заходите, – кивнул Круминь, – фильм как раз на самом интересном месте.

Девушки по очереди «цемкнули» Медведеву в щечку и пристроились за ее креслом. Иван в который раз подивился, насколько женские правила общения отличаются от мужских. Целуются, и никому в голову не придет, что за этим кроется нечто эдакое. А попробовал бы он Буланова так «цемкнуть»? Навигатор с кресла бы упал, не иначе. А после возвращения по всему космофлоту слушок пошел бы.

– В принципе, на Первую высадиться можно, только смысла я в этом не вижу, – нарушила возникшее было в рубке молчание Медведева. – Разве что ножки помочить в свинцово-оловянных реках.

– Так горячо? – Елена пробежала взглядом по столбцам параметрии. – Ого, с таким солнышком там и медно-цинковые реки потекут.

– Да, смысла соваться туда нет, – согласился Круминь. – Ярослава, давай Вторую.

– Вторая… Параметры орбиты… Фотографии. Тоже неважные, далеко.

– Во всяком случае, какие-то детали поверхности различаются.

– Масса… Радиус…

– Да, вторая интереснее будет.

– Маловата, – с сомнением заметил Буланов.

– На сестричку Земли не тянет. Скорее, на наш Марс похожа.

– Марс, на котором температура в пределах плюс пятьдесят – плюс сто пятьдесят по Цельсию, – уточнила Ярослава.

– Это если там атмосфера, как на Марсе, – покачала головой Коцюба. – А цвет планеты местами странный.

– Синеватый? Я думаю, это вода.

– Вода при ста пятидесяти? Капитан, почему же она не выкипела? И тогда отсутствие облаков как объяснить?

– А кто сказал, что это окончательные данные по температуре на поверхности? К тому же смотрите, какой наклон экватора, там климатическая поясность должна быть выражена сильнее, чем на Земле. А у нас температура в Антарктиде, между прочим, минус пятьдесят, а двести лет назад наблюдали и минус восемьдесят.

– Если там вода есть, то могут и органические формы быть? – неуверенно предположила Пристинская.

– Возможно, но не обязательно, – пожал плечами Круминь. – Узнаем состав атмосферы, тогда будем гипотезы выдвигать.

– Переходить к гигантам? – оглянулась Медведева.

– Да. Но я думаю, и так ясно, что высаживаться будем на Вторую. А ты как считаешь?

Спросил и увидел вдруг, как задрожала рука пилота, лежащая на сенсор-панели пульта. Очень сильно задрожала. Впрочем, длилось это секунды две-три, никто и не заметил. Медведева быстро справилась со своим непонятным приступом. Кивнула:

– Раз ты решил, то пусть так и будет.

Вероника Пристинская. Локальное пространство G00010496, 10-й день экспедиции

Вторая лежала в афелии, и «Колумбу» понадобилось пять стандартных суток, чтобы подойти к ней. Все эти дни Вероника места себе не находила. Было из-за чего переживать! По всем расчетам получалось, что выход на орбиту тютелька в тютельку выпадает на Вероникин день рождения. Тем самым этот ее личный праздник отменялся: сначала маневрирование, затем орбитальная разведка, обработка полученных зондами данных… И ладно бы обычный день рождения пропадал, а то юбилей, можно сказать! Тридцать лет.

Однако Круминь об этой дате тоже помнил. И накануне неожиданно выяснилось, что пяти суток кораблю не хватило, что до выхода на орбиту остается почти целый день. Правда, праздничный ужин придется заменить праздничным завтраком, но это такие несущественные мелочи!

Светлая полоса если уж начинается, то начинается. Вслед за Круминем позвонил Буланов, извинился и сообщил, что на застолье не попадает: как раз его вахта по графику. Да и посчитать оптимальный курс выхода на орбиту нужно. Вероника огорченно кивала, с трудом сдерживая восторженный вопль. Буланова не будет на ее дне рождения! Нет, против навигатора она ничего не имела. Наоборот, уважала и как профессионала, и как глубоко порядочного человека. Но… боялась. Под взглядом серых, спрятанных глубоко под кустистыми бровями глаз ей становилось стыдно. За развод с мужем, за то, что Мышонок по полгода с хвостиком мамы не видит. И вообще… необъяснимым, иррациональным стыдом было стыдно. Будто навигатор знал о ней что-то мерзопакостное и в любую минуту мог уличить. Так что после его звонка радость от предстоящего праздника если не удвоилась, то почти удвоилась.

Удержать внутри эту почти двойную радость Вероника не смогла. Едва Буланов отключился, взвизгнула от восторга и метнулась в соседнюю каюту – к Коцюбе.

– Ленка, что я сейчас скажу, ты не представляешь! – закричала, как только порог переступила.

Коцюба возлежала на кушетке, подперев спину подушкой. Слушала музыку. Улыбнулась снисходительно на радостный вопль подруги, сняла с головы обруч вилора, положила на тумбочку.

– Представляю. Круминь всех оповестил, что у нас праздник намечается.

– Да что Круминь! Буланов не придет! У него как раз утром вахта по графику. – Вероника плюхнулась на кушетку. – Фух! А я боялась, что завтра не до меня будет. По первоначальным расчетам мы же должны были утром маневрирование начинать.

– Стал бы Круминь тебе праздник портить! Он же тебя любит, такую ма-а-аленькую, хоро-ошенькую.

Коцюба придвинулась к ней и погладила по голове, словно котенка. Уши Вероники тут же вспыхнули.

– Перестань! Глупости какие говоришь.

– Почему глупости? Круминь, конечно, мужчина в возрасте, но весьма неплохо сохранился…

– Ленка!

– Да шучу я, шучу! – захохотала Коцюба, откидываясь обратно на подушку. – Я хотела сказать, что он тебя как дочь любит.

– Ой, перестань! Слушай, это ж если завтра утром… Это же пораньше встать нужно, приготовить все. Или лучше с вечера, как думаешь?

Елена закинула руки за голову. От размашистого движения полурасстегнутый комбинезон ее разошелся на груди. Майку она, как обычно, игнорировала.

– Ярослава просила предупредить, чтобы ты не суетилась с застольем. Она все приготовит и пирог испечет. Тот самый, который ты любишь.

– А это хорошо будет?

– Конечно, хорошо. Ты не умеешь пироги печь, и я не умею, а она умеет. Значит, все правильно, пусть печет.

– Нет, я не о том. День рождения у меня, а ей возиться.

– Она тебя тоже любит – как младшую сестру. Тебя все у нас на корабле любят.

– Угу, любят… Особенно Буланов.

– Ну ты сказанула! Чтобы Буланову понравиться, ты должна как минимум к мужу вернуться. Потом родить еще двух-трех и сидеть с ними, воспитывать.

– Нет, к Филиппу я не вернусь. Да он и сам не согласится. А дети… Думаешь, это так легко – родить?

– Дурное дело не хитрое. – Коцюба снисходительно скривила губы.

– Дурное?! Чего ж сама не попробуешь? Вы же с Андреем любите друг друга?

– При чем тут одно к другому? Да, мне с Андреем интересно – на Земле. Но работать-то я хочу в Космосе! Карьеру хочу сделать – в Космосе. Например, стать командиром нашего «Колумба» после Круминя, – не век же ему летать. Да мало ли! Здесь полно перспектив. Кем были Швейцер, Вилья, Колотов? Командирами косморазведки. А кем стали? Ого-го! Нет, Земля – это вчерашний день, оставаться там смысла нет. Да что я тебе объясняю! Ты же сама оттуда сбежала, даже Мышонка своего оставила, хоть как его любишь. На три года всего и хватило «радости материнства».

Вероника съежилась, словно от пощечины. И глаза сразу защипало.

– Зачем ты так… Да, знаю, я плохая мать… Но зачем напоминать каждый раз?

Коцюба опомнилась. Прильнула к ней, обняла.

– Ника, прости, прости, пожалуйста! Я иногда ляпну что-нибудь, не думая, по губам бить надо. Не обижайся, пожалуйста.

Вероника макнула тыльной стороной ладони выступившие слезинки.

– Я не обижаюсь. Я на тебя никогда не обижаюсь.

Пристинская решила, что станет космонавтом, еще когда в школе училась. Почему – и сама толком не понимала. Модная профессия. В истории человечества был век, когда все девочки мечтали выйти замуж за принца, и век, когда все хотели стать актрисами или моделями. Теперь наступил век космоса. Теперь стало принято думать, что Земля – это скучно и неинтересно, что будущее человечества – среди звезд.

Пока добраться до звезд удавалось далеко не всем. Но Вероника была девушкой умной и трудолюбивой, и раз повезло ей родиться в семье потомственных биологов, то это следовало использовать. Биофак она окончила с отличием, параллельно – курсы ургентной терапии, но с первого раза поступить в Академию Космофлота все равно не удалось. Вероника не сдалась, год отсрочки тоже постаралась обратить в свою пользу. Устроилась работать микробиологом на Лунную базу, туда, где вдали от Земли проходили двухнедельный карантин возвращающиеся из межзвездных экспедиций космонавты. И этот маленький дополнительный плюсик сработал!

С Еленой Коцюбой Вероника познакомились в тот день, когда увидела свою фамилию в списке зачисленных. Кроме того, что цели своей она достигла и отныне является курсантом академии, значила эта строчка в списке еще и то, что пора озаботиться жильем в Столице на ближайшие два года. Снимать квартиру на двоих дешевле и веселее. К тому же Пристинская прекрасно знала о своем секретном изъяне – она панически боялась одиночества. Ей обязательно нужен был кто-нибудь рядом, чтобы посоветоваться в трудную минуту. Да просто выговориться! Энергичная, решительная Елена на роль старшей подруги подходила вполне, хоть и была на год младше.

Они сняли уютную светлую квартирку в одном из самых тихих районов города. Здесь трудно было поверить, что вокруг бурлит жизнь многомиллионного мегаполиса. Как будто живут они где-то далеко-далеко от мира других людей. Особенно сильным это ощущение становилось длинными зимними вечерами, когда гасишь весь свет, кроме крохотного ночника, и комната погружается в полумрак, и такой же полумрак за окнами. И можно болтать о чем угодно, делиться мечтами, фантазировать…

А потом Вероника влюбилась. Влюбиться в собственную подругу – подумаешь, что в этом особенного? Не она первая, не она последняя. Просто не ожидала, что это случится с ней. В школе и в университете она слыла пусть не первой красавицей, но девушкой симпатичной, недостатка внимания со стороны парней не испытывала никогда. Некоторым отвечала взаимностью. Но там получалось все легко и понятно. А здесь…

Ленка была напористая и нетерпеливая, резкая и прямолинейная, самолюбивая и высокомерная, жесткая, иногда жестокая и несправедливая. Ленка была самой лучшей на свете! И слепой, как крот. Она не видела взгляды, которые украдкой бросала на нее подруга, не слышала вздохи и обмолвки. Она была полностью погружена в учебу и планы на будущее.

Вероника терпела долго. Сначала старалась выбросить эту блажь из головы. Когда поняла, что не блажь, – все равно терпела. Но перед окончанием курса, накануне выпускных экзаменов, решилась. В конце концов, что это за «односторонняя» любовь такая получается? Почему она должна стесняться своих чувств? Не в двадцатом веке живем!

Объяснения в любви не получилось. Несколько фраз, исподволь, издалека, и Вероника поняла – не было в обширных, далеко идущих планах Коцюбы места для возлюбленной. Там и близкая подруга едва умещалась.

И Вероника бросилась в омут любовных приключений – с кем попало, лишь бы забыть, лишь бы не думать! Как экзамены сдала, непонятно. Но когда дошло дело до распределения, выяснилось, что она беременна и ни о какой косморазведке речи пока быть не может. Потом – короткое невнятное замужество, потом…

А потом Коцюба вернулась из своей первой экспедиции и заглянула к ней в гости. Ничего не прошло и не забылось! И следующие семь месяцев – столько длилась вторая экспедиция Елены – стали для Вероники временем томительного, невозможно томительного ожидания новой встречи. И когда подруга улетела от нее в третий раз, она поняла, что не выдержит так. Что должна быть рядом с Ленкой, просто рядом, без всякой надежды на что-то большее. Пусть это подло и гадко, но Мышонок не смог удержать ее на Земле.

Пирог получился именно таким, какой нравился Веронике. Какой попробовала впервые год назад, когда приехала в большой белый дом на берегу моря – на «смотрины» к Круминю. Пышный, румяный, поблескивающий шоколадной глазурью. В этот раз его украшал целый лес разноцветных свечей. Вероника бросилась считать их, едва вошла в кают-компанию и увидела это чудо. Свечек было… восемнадцать.

– Маловато? – спросила она, неуверенно оглянувшись на гостей, толпившихся в дверях.

– Маловато?! – тут же возмутился Маслов. – Смотри, какой огромный!

– Свечей маловато!

– В самый раз, – качнул головой Степан. И тут же распорядился: – Дуй!

– Дуй! – поддержали все хором.

Вероника дунула что было силы. Пламя на свечах заметалось, погасло… На всех, кроме одной. Сердце нехорошо екнуло.

– Ой, одна не потухла! Счастья не будет…

Ярослава быстро шагнула вперед, наклонилась к пирогу, дунула, гася свечу:

– Это тебе показалось. Все погасли!

– Ну если так… Прошу за стол!

– Командир, а можно по такому случаю слегка нарушить сухой закон? – подмигнул Степан, вынимая сверток из-за спины.

– Если слегка, то нарушай.

Семейные праздники в косморазведке отмечали по-разному. На «Христофор Колумб» Круминь принес традицию праздничного застолья. А какое застолье без бутылочки хорошего сухого вина? Так что вопрос бортинженера был чисто риторический – для соблюдения субординации.

– Тогда подставляйте фужеры. Токай Фриулано шестого года, никто не возражает? Эй, Витек, ты куда свою посуду прячешь?

– Я не пью вино.

– Что, «патриот»? Сейчас расскажу анекдот в тему, слушайте. Однажды встретились Капитан Мереж и Капитан Хаген. Капитан Хаген и спрашивает: «Витольд, а сколько ты водки за экспедицию выпить можешь?» – «Не знаю, не проверял». – «Десять бутылок выпьешь?» – «Десять выпью». – «А двадцать?» Капитан Мереж задумался. Потом говорит: «Пожалуй, и двадцать». – «А сто?» – «Если экспедиция удачная, то и сто одолею». – «А по-взрослому? В галактическом, скажем, масштабе?» – «Нет, так я не могу!» – «Почему?!» – «Я же патриот! Пью исключительно “Старокиевскую”. Где ж ее в галактическом масштабе-то взять?»

– Ой, Степа, успеешь ты с анекдотами, – остановила его Ярослава. – Скажи лучше тост. Что-нибудь хорошее для именинницы.

– Это запросто и с превеликим удовольствием! Никочке я готов хорошее говорить не только по поводу, а хоть и каждый день!

Степан поднялся. Открыл было рот, но неожиданно засмеялся.

– Ты чего? – Коцюба подозрительно уставилась на бортинженера.

– Думал что-нибудь остроумное сказать, но ведь всегда успеется. Ника, будь вечно такой молодой и счастливой, как сегодня!

– Это тост? И всего-то? – презрительно скривилась Елена. Хотела выдать что-то особо язвительное, но не успела. Остальные дружно зазвенели фужерами.

– Спасибо. – Вероника улыбнулась. – Я постараюсь. Хотя не представляю, как это у меня получится.

– А что, здорово навсегда остаться молодой, – фыркнула Коцюба. – Я бы не отказалась! Вы представляете, это же вечная…

Дзан! – звон разбившегося хрусталя оборвал ее. Медведева виновато развела руками:

– Извините.

– Ничего, посуда бьется на счастье, – заверил ее Степан. И обернулся к Круминю: – Командир, я за второй бутылочкой смотаюсь, да?

– Не нужно за второй, работы впереди много. Нам рандеву с прекрасной незнакомкой предстоит, не забывайте.

– С Горгоной. – Все удивленно повернулись к пилоту, и Медведева поспешила пояснить свою реплику: – Имя для планеты.

Маслов хмыкнул удивленно:

– Однако мрачная у тебя фантазия.

– Я не настаиваю. Не нравится – не надо…

– Почему же? – остановил ее оправдания Круминь. – Имя как имя. Пусть будет Горгона.

Андрей Лесовской. Земля, пансионат «Сосны», 29 июля

Котлеты Белка не любила категорически.

– Опять эта гадость!

Андрей, успевший отправить содержимое вилки в рот, нерешительно пожевал, прислушиваясь к вкусовым ощущениям. Нет, все нормально. Котлета свежая, из натурального мяса.

– Почему гадость? Нормальная котлета и нормальные макароны.

– Именно поэтому! На этой неделе нас уже кормили макаронами с котлетой! И на прошлой, и на позапрошлой! И так далее!

– Нет, на этой неделе была котлета с гречневой кашей, а макароны были с ромштексом…

– Какая разница?! Все равно примитив. Тебе самому это есть не надоело?

Лена отковырнула кусочек от котлеты и отправила его в рот с таким видом, будто вынуждена была глотать личинок майского жука. Андрей настороженно огляделся по сторонам. Нет, за соседними столиками пока что не обратили на них внимания. Отдыхающие спокойно обедали.

– Мне котлеты нравятся, – миролюбиво пояснил он. – А макароны, они и на Луне макароны. Чего это ты так возмущаешься? Неужели на «Колумбе» какими-то изысканными блюдами кормят?

– Так в том и дело! Экспедиция есть экспедиция, там выбирать не приходится. Прилетишь на Землю, а тут то же самое!

Андрей неуверенно пожал плечами.

– Давай вызовем такси, слетаем в город, в ресторан.

Кислая гримаса на лице Белки стала еще выразительней.

– При чем тут ресторан?! Дело не в еде! Понимаешь, на «Колумбе» восемь месяцев полного однообразия. Одни и те же лица – туды-сюды, туды-сюды! В карантине – почти то же самое. В отпуск летишь, надеешься – там уж точно все по-другому будет! Ан нет – опять заточение. А мне на людей посмотреть хочется, повеселиться. Мне общество нужно.

Андрей опустил взгляд:

– Я думал, тебя мое общество устраивает.

Елена запнулась на полуслове:

– Андрюшка, извини. Я не хотела тебя обидеть.

– Это ты извини. Я так ждал тебя, надеялся, что, когда ты прилетишь, мы будем вдвоем. Только вдвоем! Не хотел тебя ни с кем делить.

– Андрюшка, я тоже по тебе соскучилась. Просто… человек я такой, понимаешь? Экстраверт.

– Да понимаю я.

На какое-то время за их столиком установилась тишина. Наконец Андрей отважился поднять глаза:

– Так что, летим в ресторан?

– А ну его. – Елена решительно пододвинула свою тарелку к мужниной и вытолкнула туда котлету. Пояснила: – Это не за так. Меняюсь на йогурт.

Андрей прыснул от неожиданного перехода.

– Разве белки любят йогурт?

– Еще как любят! Давай доедай скорее, и пойдем, о Горгоне дорасскажу. А вечером обсудим, куда дальше отдыхать двинем. А то мне эти «сосенки» в печенках сидят.

Андрей не понимал, как могли наскучить сосны. Высокими колоннами они обступали тропинку, тянулись вверх, переплетаясь где-то там кронами, и лишь редкие лучики послеполуденного солнца добирались до земли. Воздух казался густым от аромата смолы и хвои, и каждый вздох был словно большой глоток. Просто дышать, медленно, глубоко, и идти, никуда не спеша, по мягко пружинящей подстилке, ощущая в ладони пальцы любимой.

Белка величественной красоты леса не замечала. Увлеклась собственным рассказом о Горгоне:

– После недельной серии в северном океане я думала, что мы сворачивать будем экспедицию. Но Круминь сжалился над Никой, и мы две недели ныряли в южных. Это вообще мелочь, большие соленые лужи. Соленость воды, кстати, довольно низкая, тринадцать-пятнадцать промилле[7], я ожидала гораздо выше. Но водичка прозрачная-прозрачная и спокойная до невозможности. Вечный штиль – ни штормов, ни ураганов. Да там и ветров-то сильных не бывает. Прямо спящая красавица, а не планета. Когда мы первый раз приводнились посреди океана – берегов не видно, а внизу дно, как на ладони. Камешки разноцветные лежат, красиво. Даже не верилось, что до него почти двадцать метров. Но органики там тоже не обнаружилось. – Белка замолчала ненадолго. Добавила: – Ну, в общем, и все о Горгоне. Рассказала обо всех наших высадках в подробностях и с впечатлениями. Двадцать три недели полевых исследований, по одной в каждой точке высадки, в соответствии с инструкцией. Теперь доволен?

– Ладно, будем считать, что рассказала, – смилостивился Андрей. – Не очень удачная вышла у вас экспедиция.

– Почему это? Мы же обследовали планетную систему – согласно полетному заданию. И никаких ЧП.

– Это замечательно, что у вас без происшествий обошлось. Но для приключенческого романа такой сюжет не годится.

– Ну извини, что мы вернулись живыми и здоровыми! Надо, чтобы половина экипажа там полегла, да?

– Боже упаси! Но понимаешь, в глазах землян вы – косморазведчики, звездопроходцы, – вы все герои. А герои должны совершать подвиги, работа у них такая.

– А Круминь говорит: за подвигами только клинические идиоты гоняются.

– Правильно он говорит. Со своей точки зрения. Он начальник экспедиции, он за людей отвечает, ему эти подвиги – одна головная боль. Но в вашей профессии самая будничная работа в чем-то героическая. Честно говоря, я и пытался это уловить в твоих рассказах. Хоть что-то.

– Ага, а месяц на экваториальном плато – это тебе не подвиг? Сниться эти базальтовые плиты начали. Едва глаза закрываешь – красно-бурая каменная пустыня до горизонта, и миражи в раскаленном воздухе.

– Может, и подвиг, но какой-то он очень уж однообразный получился. Высадились, установили регистрирующую аппаратуру, собрали образцы… Рутина!

– Рутина, значит? Конечно, куда уж нам до вашей, полной интересными приключениями и подвигами писательской жизни!

Белка отвернулась, надула губы. Обиделась. Андрей прикусил язык – зачем ляпнул? И слово какое противное выскочило, «рутина». Где только выкопал такое?

Теперь они шли молча, почти в полной тишине. Только изредка хрустнет веточка, попавшая под ногу, да дятел где-то вверху выбивал раскатистую барабанную дробь. Краем глаза Андрей засек движение: рыжая белка разбирала упавшую на землю шишку. Заметила людей, застыла, повернув навстречу удивленную мордочку. И вдруг молнией взлетела по стволу, исчезла в ветвях. Андрей осторожно потеребил ладонь подруги.

– Ну чего еще? – недовольно буркнула та.

– Видела, как твоя родственница по деревьям скачет?

– Ой-ой-ой, остряк доморощенный! Сейчас я твоего родственника найду!

Она покрутила головой, но никакой живности больше не наблюдалось. Отчаявшись увидеть в густых ветвях хоть что-то, поинтересовалась ехидно:

– А какая это птичка поет?

– Дятел.

– Сам ты дятел! Прислушайся! Слышишь? Соловей?

– Нет, не похоже… Хотя… Нет, не знаю. Определенно могу сказать, что это не кукушка!

– Да уж, соловья от кукушки любой отличит. А я думала, ты по голосам птиц определить можешь.

– С чего бы? Я не орнитолог.

– Но ты ведь пишешь в своем романе: «Он услышал, как синички в кустах начали о чем-то ожесточенно спорить». А может, там совсем не синички были?

– Так то в романе!

– Вот так и верь вам, писателям! Я думала, пишут о том, что знают.

Андрей, протестуя, взмахнул руками:

– Нельзя же знать все!

– Да, все знать невозможно. Но то, чем занимаешься, нужно изучить в совершенстве. Я, например, знаю химию и планетологию. И косморазведку.

– Косморазведку и я знаю!

– Ха! Это ты о тех трех неделях на базе? Хорошее знание! Помнишь, как ты тогда шлюпку сажать учился? «Леночка, мы почему-то слишком быстро снижаемся!» Повезло, что я успела управление перехватить, а то так бы и пришел шлюпке трындец с капремонтом.

Возразить было нечего, инцидент имел место быть. Но сдаваться Андрею не хотелось, а лучшая защита, как известно, это нападение. К тому же Белка, кажется, забыла о решении обидеться на «рутину».

– Между прочим, госпожа косморазведчица, ты в своем рассказе о Горгоне кое-что перепутала. Вы там были не двадцать три, а двадцать две недели, если на каждую точку высадки ровно неделю тратили, согласно инструкции.

– Ага, ты лучше меня знаешь! Наверное, это ты там по экваториальному плато лазил.

– Считай сама. Первая высадка на южном полюсе. Затем архипелаг. Четыре высадки на полярные равнины. Два в прибрежных районах. Итого восемь. Семь высадок в горные районы. Четыре на экваторе. Итого еще одиннадцать.

– И что?

– И три в океанах. Получается двадцать две недели, элементарная арифметика.

– Стой, ты что-то пропустил. – Лена нахмурилась и начала сосредоточенно подсчитывать в уме. – Архипелаг считал?

– Разумеется.

– В горах… Да, не сходится. Это что ж, у меня старческий склероз начинается?

– Ладно, забудь, какая разница, позже вспомнишь.

Андрей не рад был, что затеял подсчеты. Попытался сменить тему разговора, но не тут-то было. Елена ни о чем другом больше и думать не хотела, раз за разом пересчитывала высадки, загибая пальцы. И наконец облегченно вздохнула:

– Северный магнитный полюс! Все правильно, двадцать три недели полевых исследований. Не путай меня.

– Я и виноват остался! Сама же забыла.

– Странно, но и правда, забыла. Это же наша последняя точка, Круминь почему-то решил на неделю задержаться… А, там какая-то аномалия была, он на снимках увидел и решил проверить. В районе магнитного полюса обнаружился кратер идеально круглой формы.

Леночка вновь повеселела, и Андрей успокоился. Спросил:

– И что там интересного, в этом кратере?

– Ничего, одни камни растрескавшиеся… – Лена замолчала. А закончила притихшим, каким-то осипшим голосом: – И «облако»…

Она вынула пальцы из ладони Андрея, засунула руки в карманы шортов, пошла вперед. Подивившись такой резкой смене настроения, Лесовской поинтересовался осторожно:

– Какое облако? Лена, что-нибудь случилось? Там, в этом кратере? Какие-то неприятности?

– Нет. Но странно – как я могла забыть? До старческого склероза вроде далеко. Что касается кратера, то ничего там экстраординарного не было, обычный метеоритный кратер. Но в центре его постоянно висело облако необычного цвета – алое, как артериальная кровь. Пробы показали, что это обычный туман – какие-то тектонические процессы, водяной пар сквозь разломы на поверхность просачивается и конденсируется. Что его в красный цвет окрашивает, мы определить не смогли. Да, еще в том месте – если смотреть с орбиты – видно, что кратер лежит в середине более темного, чем остальное плато, круга. И там, где круг касается горного хребта – прямо на границе, – тянется неглубокое ущелье. Мы его обследовали, но ничего не… – Она опять сбилась. Помолчала, затем выдавила едва слышно: – …только в последний день.

Андрей насторожился. С Леночкой явно что-то происходило, что-то непонятное.

– Что – «в последний день»? – переспросил.

– В последний день я нашла… Там пещера была, я спускалась в нее на лебедке. Я там увидела… – Она растерянно посмотрела на него: – Черт, а что я там увидела? Потом Маслов начал кричать в шлемофон. У них что-то случилось в кратере…

– У вас было ЧП?!

– Нет, не ЧП. Закончили высадку, вернулись на корабль. Как обычно.

– А что же…

Под ногу Андрею попала шишка. Взглянув на нее мимоходом, он снова повернулся к Белке. И застыл, чувствуя, как противный холод пополз по коже. Елена смотрела куда-то остекленевшими от ужаса глазами. Представилось вдруг ни с того ни с сего, что не в земном домашнем лесу они стоят, в ста метрах от человеческого жилья, а на далекой таинственной Горгоне.

– Лена! Что с тобой?!

Он схватил ее за плечи, рванул к себе. Будто очнувшись, Коцюба взглянула на него, нетерпеливо высвободилась, развернулась и быстро пошла к пансионату.

– Да что стряслось?!

– Все нормально. Была обыкновенная высадка. Собрали оборудование и улетели. Все живы-здоровы, как видишь.

– А что ты увидела в пещере?

– Не было никакой пещеры! И вообще, давай больше не будем об этом! У меня голова раскалывается от твоих вопросов!

Лесовской не настаивал, шел молча сзади. Сбивчивый рассказ подруги и все, что сегодня случилось в лесу, ему очень не нравилось. Но он решил, что вернуться к этому разговору время еще будет. Он ошибался.

Иван Круминь. Горгона, объект «Кольцо», 211-й день экспедиции

Экспедиция заканчивалась. Как ни обидно, но удачной назвать ее язык не поворачивался. Возможно, кто-то другой прекратил бы изыскания после первой дюжины высадок, но Круминь был не «другой», его команда сделала все, что требуется от разведчиков. Карта поверхности, данные сейсмических, гравиметрических, магнитометрических исследований, химический состав атмосферы, океанической воды, горных пород. Конечно, если отбросить чисто прагматический подход, нашли они немало интересного. Но Круминь не питал иллюзий. Время, когда космические экспедиции будут снаряжаться ради удовлетворения научного любопытства, наступит не скоро. Пока человечество решало задачу куда более насущную: оно расширяло ареал обитания. И Горгона при всей своей интересности для колонизации не подходила ни по каким меркам. Да, в полярных областях можно построить закрытые города – вода, предсказуемый климат, отсутствие тектонической активности, позволяли сделать это быстро и недорого. Но чем займутся жители этих городов, за счет чего колония окупится? Разведэкспедиция не нашла месторождений, пригодных для промышленной разработки, ничего, сколь-нибудь полезного, – везде пустые кварциты. Пожалуй, такое однообразие – тоже одна из загадок Горгоны. Но кому такие загадки нужны? Круминь предвидел реакцию Совета по космическим исследованиям: категория «C». То бишь дальнейшие исследования отложены на неопределенный срок. Пустышка.

Оставалось утешать себя тем, что поставленную задачу экспедиция выполнила добросовестно. Очередная планетная система вычеркнута из списка потенциальных претендентов на колонизацию. Работа косморазведчиков в чем-то сродни работе древних старателей: приходится перемывать центнеры песка, чтобы выявить крупинку золота. А уж найти самородок, такой как Рияд, Сакура, Остин или Новая Европа, везет далеко не каждому. Командиру Круминю не повезло. Не нашел он за свою долгую карьеру звездолетчика ни одной землеподобной планеты. И пора на этом поставить точку. Написать рапорт, выйти в отставку, поселиться с Ярославой в ее большом, светлом, с атриумом и мраморной террасой, доме на берегу моря. Писать мемуары… и стареть потихоньку.

Экспедиция заканчивалась. Нужно было собрать экипаж, официально объявить о завершении работ на Горгоне, дать добро навигатору на подготовку к Маневру Перехода. Домой, на Землю.

Круминь сидел в рубке, просматривал сделанные с орбиты снимки планеты, сопоставлял их с картой. Проверял, не пропустили ли чего-то интересного. Не потому, что могли пропустить, а скорее, для очистки совести. Последняя его экспедиция, как-никак.

На экране проплыл северный океан. Здесь разбилась надежда Вероники найти какую-нибудь живность. Сам Круминь не верил в подобное после базальтовых плато и бесконечных равнин, засыпанных кварцевым щебнем. Но где-то в глубине души… Он мысленно хмыкнул: «Да, не получилось у вас лебединой песни, командир Круминь! Не заслужили, видать. Великий Дух Космоса, или кто там есть, не посчитал достойным».

Океан уплыл с экрана, узкая полоска побережья сменилась унылой рыжеватой равниной. Отдельные скалы, горная гряда, маленький кратер, снова равнина…

Стоп. Круминь очнулся от отупляющего однообразия снимков.

– Степан, ты видел?

– Что? – встрепенулся начавший дремать в своем кресле вахтенный.

– Глянь-ка на экран, ничего не замечаешь? – Круминь медленно прокрутил картинку назад.

– Чего там замечать? Пустыня, как везде на Горгоне.

– А ты смотри внимательно. Вокруг кратера.

Маслов помолчал с минуту, рассматривая изображение.

– Да, забавно.

На фоне рыжеватой пустыни еле заметным оттенком выделялось идеально круглое пятно с кратером в середине. А в центре пятна алела точка, будто след от укола.

– Ну-ка, какие у нас тут координаты? – Круминь наложил на снимок масштабную сетку. – Диаметр круга – тридцать четыре километра. Диаметр кратера – четырнадцать с половиной. И находится это «колечко» где-то в районе магнитного полюса… – Он добавил сетку магнитных линий: – Ого! Полюс прямо в этой точке и находится.

– Бывает же! Планетке метеоритом точно по кумполу заехали.

– Нет, Степа, я в такие меткие попадания верю с трудом.

Маслов покосился на командира.

– Так что, будем высаживаться?

Энтузиазма в голосе инженера не было ни капли. Устал, на Землю хочет. Все устали. А в этом «колечке», скорее всего, ничего интересного нет. Ну да не велика беда. Слетают, проверят, и домой.

Круминь включил общую связь:

– Просьба экипажу собраться в рубке.

Сказал и сообразил – наверняка люди решат, что он о завершении экспедиции объявить намерен. Поэтому добавил:

– Завтра начинаем исследовать новую точку. Координаты – северный магнитный полюс. Условное название – «Кольцо».

«Кольца», так хорошо различимого с орбиты, видно не было. Круминь сверился с картой: где-то здесь и должна проходить его внешняя граница. Но под брюхом шлюпки по-прежнему проносилась однообразно-бурая каменная пустыня.

– Ярослава, опусти шлюпку до двухсот метров и сбрось скорость.

Коцюба тут же высунулась из десантного отсека, заглянула поверх плеча командира на навигационную панель.

– И где же оно?

– Где-то под нами. Но увидеть «колечко» можно, выходит, только с орбиты. Странно.

Сегодня они прилетели на Горгону втроем. Для первой высадки на точку, особенно такую, от которой неизвестно чего ждать, много людей не нужно. Много людей – много суеты, много излишних слов, мешающих уловить главное. Сегодня Круминю нужно было профессиональное мнение планетолога. И мнение Ярославы – потому что точка была необычной.

Из-за близкого горизонта вынырнула зубчатая гряда кратера. Высота едва ли больше ста метров, Ярослава даже шлюпку поднимать не стала. А дальше, километрах в пяти, клубилось огромное алое облако. Сначала Круминь решил, что это дым. Но облако не рассеивалось, граница его, хоть и подвижная, была четко очерчена. Облако казалось вязким, клейким, тяжелым. Наверное, из-за того, что никак не могло оторваться от грунта.

– Вот она, наша «точечка», – пробормотал он. – Узнать бы, из чего эта штука состоит.

– Может, это пена? – тут же предположила Коцюба. – Жидкость и газ выбрасываются под давлением, перемешиваются, в итоге получается такая шапка пены. А цвет – из-за минеральных красителей, например, сульфид ртути.

– Хм… Ладно, выводы делать не будем. Ярослава, давай-ка к этой «пене», но не ближе, чем на триста метров.

Вблизи облако выглядело зловеще. Живая кроваво-красная стена в добрых полкилометра высотой.

– Неслабо, – восхищенно прошептала Коцюба.

– Возникает ощущение довольно плотной массы, – заметил Круминь. – Ярослава, поднимаемся выше и пробуем пролететь над этой штукой.

Сверху облако и вовсе выглядело твердым, застывшим.

– На какой высоте пройдем? – спросила Медведева.

– А какой у нас ветер за бортом?

– Штиль.

– Тогда поднимись выше.

На высоте около восьмисот метров штиль сменился легким юго-восточным ветром.

– Теперь пошли, – скомандовал Круминь.

Шлюпка медленно полетела над алой бугристой поверхностью.

– А давайте медленно-медленно попробуем на него сесть, – азартно предложила Коцюба. – Вдруг оно действительно затвердело?

– Вот не люблю я поспешных решений. – Иван отрицательно качнул головой. – Радаром прощупаем.

Самый простой в исполнении способ, к сожалению, не всегда действенный. Луч радара вошел в поверхность и исчез, не отразившись.

– Хочешь, чтобы мы поверили, что дна у тебя нет… – удивленно протянул Круминь. – А как ты выглядишь в инфракрасном свете?

Облако не выглядело никак. На экране инфраскопа была однородная по температуре поверхность равнины.

– Как тебе, Лена, такая «пена»? – Круминь повернулся к планетологу.

– Взять бы пробу для анализа.

– Завтра. Привезем киберов и будем пробовать. А пока полетаем, посмотрим, что тут вокруг делается.

Они облетели по окружности кратер, потом внешнюю границу кольца, ориентируясь по карте. На юго-востоке кольцо упиралось в горную цепь. Вблизи это выглядело почти так же потрясающе, как «пенное облако». Будто вездеход задел колесом горку песка. Рыжая плоская равнина и рядом – грубо обрубленные, почти вертикальные скалы. Только ведь не из песка скалы сложены – гранитные монолиты… А между скалами и равниной вытянулось короткой дугой ущелье. Медведева провела шлюпку вдоль него насквозь. Луч прожектора выхватывал из густых сумерек отвесные склоны, оползни, нагромождения щебня, причудливые обломки каменных плит. Но ничего, заслуживающего внимания, они не увидели. И когда шлюпка дважды облетела по внешнему периметру «кольца», Коцюба не выдержала:

– Командир, мы садиться будем?

Круминь помедлил с ответом. Ох как не хотелось ему садиться здесь, на этом неразличимом темном пятне! Но садиться все равно надо. И начинать работать.

Виктор Коновалец. Земля, Киев, 28 июля

Надпись на пачке гласила: «Вареники з сиром та родзинками». Надпись врала. Вареников, любимых его вареников с творогом и изюмом, в пачке не было. Ни одного. Хотя, если бы один и оставался – завалялся на самом донышке, – пользы от этого не прибавилось бы. Одним вареником сыт не будешь. Виктор выудил пустую пачку из холодильника, повертел в руке. Скомкал, отправил в мусоросборник. Поступить так следовало еще вчера, но он был слишком занят своими мыслями, сосредоточен, потому и вернул опустевшую упаковку на привычное место. Хорошо хоть такую же пустую тару из-под сметаны выбросил.

Он скрупулезно оглядел содержимое холодильника. Полка, еще полка, еще одна. Присел, выдвинул по очереди лотки. В нижнем нашелся контейнер из-под яиц. Пустой. Кроме полок, лотков и контейнера в холодильнике не было ничего. И означало это, что планы на после обеда придется отложить. Потому как и обед откладывался на после похода в супермаркет.

Разумеется, можно было позвонить в службу доставки. Девушка с приятным голосом и застенчивым взглядом примет заказ, уточнит, переспросит, поблагодарит. И через пятнадцать минут киберразносчик оставит под дверью корзину с… совсем не с теми продуктами, которые он заказывал. И бесполезно спорить, убеждать, кричать. Девушка с приятным голосом и застенчивым взглядом будет сокрушаться, кивать… и уверять, что доставленные вареники вовсе не хуже, но гораздо лучше тех, которые он заказал, а сметана обогащена специальным минерально-витаминным комплексом, необходимым человеку, так много времени проводящему в космосе. Она всего лишь вирт-бот, ее так запрограммировали – блюсти прежде всего интересы оптовых поставщиков, вкладывающих деньги в службу доставки, и только потом – интересы конечного потребителя. Да, если проявить должную настойчивость, то на третий-четвертый раз тебе доставят именно то, что ты заказал. Но сколько же сил, а главное – времени на это угробится! Виктор предпочитал закупать продовольствие сам, в ближайшем супермаркете.

Впрочем, идти далеко ему не требовалось, супермаркет находился в соседнем квартале, как раз напротив дома-музея Витольда Мережа. Триста семьдесят шагов от подъезда, затем повернуть направо, еще сто тридцать шагов, налево, по пешеходному переходу, и упрешься прямо в ступени супермаркета. Виктор помнил этот алгоритм наизусть и мог проделывать автоматически, не подключая сознания, – экономил время.

Основоположник космонавигации со своего пьедестала снисходительно поглядывал на земляка, шагающего вдоль длинной, алеющей розами клумбы. Основоположник мог позволить себе быть снисходительным – свою безумную идею он доказал.

Триста семьдесят шагов были отсчитаны. Бронзовый Мереж удивленно приподнял брови. Насторожился. Его широкий, размашистый жест сделался предупреждающим. Коновалец не видел этого. Не смотрел на знаменитого земляка – он с головой погрузился в собственный микрокосмос…

Громкий визг тормозов впился в уши, в мозг. Выдернул Виктора из мыслительной лаборатории. Заставил оглянуться… Оглянуться он не успел. Его ударили. В левый бок, по ребрам. Больно. И сильно. Очень сильно – внутри отчетливо хрустнуло. На мгновение весь мир – дома, облака, деревья, серый каплевидный капот – завертелся перед глазами. А потом Виктор понял, что лежит, и прямо в нос ему тычется обломанное соцветие розы, колючее и ароматное. Второй куст он с размаху проутюжил спиной и тем, что пониже спины.

Несколько секунд было тихо. Затем в тишину прорвались шум останавливающихся и стучащих распахивающимися дверцами машин, испуганный гул человеческих голосов. Виктор почти сразу сообразил, что случилось. Его сбили. Алгоритм, опробованный сотни раз, дал осечку. Вместо того чтобы повернуть направо, к переходу, он сразу же пошел через дорогу. Досадно.

– Вы… Вы живы?

Белые облака, медленно плывущие по небу, заслонило встревоженное женское лицо.

– Фух… счастье какое, что вы живы. Я боялась, что вы…

Виктору стало неловко: по его ведь вине случилась авария.

– Извините, – смущенно улыбнулся он. – Я не хотел. Это нечаянно получилось.

– Не разговаривайте! И не двигайтесь, вам вредно. Сейчас я неотложку вызову.

Женщина была чем-то похожа на его маму – такая же добрая и мнительная. Виктор сел. Женщина, успевшая достать визифон из сумочки, нервно сглотнула.

– В-вы… вам помочь? До больницы…

– Нет, я в супермаркет иду. У меня вареники кончились. И сметана. Не знаете, «Ласунка» сегодня есть в продаже?

Спросил и смутился еще сильнее. Откуда ей знать? Она же совсем с другой стороны ехала, не от супермаркета.

Виктор встал, отряхнулся. Сзади явно что-то было не так. Кривясь от ноющей боли в ребрах, он повернул голову. Худшие опасения подтвердились – рубашка на спине превратилась в клочья, да и кровью была перемазана. Рубашку не жалко, он сам купил ее в прошлом году. А вот брюки, новенькие, подаренные всего неделю назад мамой, какие-то специальные, очень модные брюки, было жаль. Они хоть пострадали и не так сильно, как рубаха, но для носки больше не годились. Огромная прореха обнажала чуть ли не половину его левой ягодицы.

Какое-то время Виктор колебался – пристойно ли в таком виде идти в супермаркет? Может, лучше вернуться домой и переодеться? Но это снова трата времени! Он уже проделал половину пути, значит, если идти переодеваться, то дорога удлинится на пятьдесят процентов. И вдобавок время на переодевание!

Рассудив, что супермаркет – не театр, и киберпродавцам индифферентно, как одеты покупатели, Виктор выбрался с клумбы на тротуар и повернул в сторону пешеходного перехода.

– Э-э-э…

Он оглянулся на звук. Женщина теперь сидела на бордюре между дорогой и клумбой. Несколько человек, выскочивших из остановившихся машин, стояли поодаль. Все они смотрели на него, и у всех были удивительно круглые, большие глаза. Даже у бронзового Витольда Мережа.

– Э-э-э…

Рот женщины начал открываться. Виктор подумал, что она собирается о чем-то спросить, но челюсть достигла крайне нижнего положения и остановилась. Он еще раз извинился за невнимательность и отправился покупать вареники.

Степан Маслов. Земля, Санкт-Петербург, 28 июля

Степан провел ладонью над алой полоской сенсор-панели, затем – над желтой. Горячие струи, бившие со всех сторон, тут же оборвались, отмытое, раскрасневшееся тело начали обволакивать волны теплого воздуха. Маслов зажмурился от удовольствия, развел в стороны руки, помогая сушить себя.

Через минуту от влаги в душевой кабине не осталось и следа. Степан шагнул на подогретый кафель, потянулся за халатом. И остановился, зацепившись взглядом за свое отражение в зеркале. Из зеркала смотрел высокий, прекрасно сложенный мужчина в самом рассвете лет. Красавец, северная версия Аполлона.

Красавец в зеркале улыбнулся. Степан улыбнулся ему в ответ: был бы женщиной, влюбился бы, как есть влюбился.

– Степушка, ты скоро? Я соскучилась… – донеслось из спальни приглушенное плотно закрытой дверью воркование.

– Иду, кисонька!

С места он однако не сдвинулся, продолжал любоваться. Куда спешить? «Кися» не убежит.

Сегодняшний вечер Маслов отвел на Игру, а завтра надо приниматься за дело. Узнать, какие экипажи сейчас на Земле – в отпуске или на тренировочных сборах, – и чье прибытие ожидается в ближайшее время. Пора выбирать себе новый корабль и писать рапорт. Хорошо бы на «Беллинсгаузена», где год назад командиром стала Василина Скурките. Дама весьма и весьма аппетитная, а главное – пока не «опробованная».

Мелькнула мысль, что с таким командиром и «корабельную семью» организовать можно, по примеру Круминя. А что, правильно мужик устроился: хороший регулярный секс полезен, особенно после пятидесяти. Конечно, жену Круминь выбрал не очень удачную. Черты лица слишком резкие и крупные, телосложение далеко от «золотой пропорции». Если сзади смотреть, не сразу и разберешь, мужик или баба. Не красавица пилот «Колумба», это точно. Так и сам Круминь внешностью блеснуть не может, ростом так и вовсе не удался. То ли дело Степан! Вот у него будет выбор, так выбор. Та же Василина ни в какое сравнение с Медведевой не идет. С ней не зазорно под ручку по бульвару продефилировать…

Он прогнал глупую мысль. Молодой еще, чтоб о жене думать! Ближайшие десять лет покуролесить можно – столько женщин вокруг. Даже на космофлоте не до всех пока добрался!

Степан постарался представить командира Скурките в интимной обстановке. Например, в душевой кабинке корабля. Такой узкой, что если вдвоем туда войти, то тесно будет. Но можно, проверено. Подтянутая, мускулистая Василина, мокрая, раскрасневшаяся после душа, представлялась весьма соблазнительной. Но… что-то было не так. С полминуты Степан размышлял – что не так в яркой, отчетливой картинке? Голой он Скурките не видел, но опыт позволял без труда дорисовать недостающие подробности. Затем, поняв, боязливо скосил глаза вниз.

С Василиной все было в порядке. А вот его естество, всегда надежным барометром отмерявшее привлекательность женщин, в данном случае оставалось на нулевой отметке.

– Это как понять? – спросил он строго.

Разумеется, «естество» ответить не могло, приходилось самому выдвигать гипотезы. Чего-то отвратного в облике командира «Беллинсгаузена» Маслов не замечал, эта версия отпадала. Неужто вообще перестали интересовать зрелые дамы? Нехорошо.

– Степушка, ты где?

– Иду, кися, иду.

Он хмуро снял халат с вешалки, набросил на плечи. Ладно, так, значит так. Займемся старлетками. Типа той, что ноет из спальни.

Белокурая, длинноволосая и длинноногая «кися» возлежала на его широкой тахте. Пока хозяин принимал душ, она успела избавиться от лишней одежды и теперь тоже походила на греческую богиню. Увидев своего долгожданного Аполлона, улыбнулась:

– Степушка, иди скорее. Там такое показывают…

Она игриво кивнула на экран ти-ви, занимающий добрую половину стены. Маслов взглянул мельком, улыбнулся. Комедия для взрослых – кодированный канал. Останавливаясь в гостинице, он всегда просил подключить. Незаменимая штука! Девяносто девять процентов женщин – включая тех, кто в этом не признается, – «заводится», наблюдая со стороны… нет, не сам процесс! Это как раз рассчитано на мужчин. Подготовку к процессу. Так что просмотр подобной киношки позволял сократить прелюдию, рационально использовать время и силы.

Степан позволил шелковому халату соскользнуть на пол. Сделал шаг, еще. Медленно, неторопливо. Девушка приподнялась навстречу. Судя по блеску в глазах, по напрягшимся шишечкам сосков, по тому, как розовый язычок облизывал губы, долгой подготовки ей не требовалось.

Взгляд девушки опустился ниже, остановился выжидающе. Степан знал, куда она смотрит и чего она ждет. «Кися» была сногсшибательно красива, ее поза, ее жесты, голос, могли соблазнить любого. Но «барометр» считал иначе.

Ох, как блондинка старалась! Какие чудеса изобретательности и трудолюбия демонстрировала! Но задолго до того, как «кися» опустила руки, и в прямом и в переносном смысле, Степан понял – бесполезно. Он был не смущен, не обескуражен – испуган. Никогда прежде не случалось с ним такого постыдного конфуза. Главное – непонятно из-за чего!

– Степушка, ты не переживай, – смущенно упрашивала блондинка. – Это не страшно, с каждым может случиться. Ты, наверное, устал в экспедиции, а силы восстановить не успел. Давай поспим, а утром все будет хорошо. Утром у мужчин всегда лучше получается.

Да, утром лучше… Степан не возражал. Что он мог возразить? Оставалось надеяться, что блондинка права. И они легли спать.

– А-а-а!

Степана подбросило от истошного, душераздирающего вопля. И тут же в комнате вспыхнул свет. Он растерянно уставился на девушку, забившуюся в самый дальний угол. Хотел спросить, что случилось, и не смог. «Кися» не только орала. Она таращилась округлившимися от ужаса глазами на их кровать. И это было так жутко, что у Степана волосы зашевелились на затылке. Там, за его спиной…

С минуту он сидел неподвижно, уверенный, что сейчас нечто неведомое схватит его за горло, обрушится на голову, вцепится в спину.

Девушка захлебнулась криком, закашлялась. И Степан, зажав в кулак всю свою волю, медленно обернулся. За спиной было пусто, только смятая простыня в углу кровати. Полные ужаса глаза девушки смотрели на него.

Вероника Пристинская. Земля, Львов, 28 июля

Вероника склонилась к кроватке дочери. Шелковистые локоны разметались по подушке, среди звездочек и комет, и сами казались золотыми протуберанцами на темной синеве наволочки.

– Спокойной ночи, Мышонок.

– Спокойной ночи… Ма! А мы правда завтра пойдем на карусели?

– Конечно, правда.

– И бабушка с дедушкой пойдут?

– Да.

Карусель в Луна-парке – самое раннее ее детское воспоминание. Смех отца – тогда еще не ректора университета, испуганно-радостный визг мамы – тогда еще не знаменитого на всю Евроссию микробиолога. Четверть века назад ее родители были так молоды – чуть старше нее нынешней. И так любили друг друга, и своего Мышонка-Нику. А каким останется самое раннее воспоминание ее Мышонка-Леночки?

Год назад, вернувшись из своей первой звездной, она жутко боялась, что дочь ее не узнает. И в этом году боялась…

Родители не сказали ни слова, когда она решила вернуться к полученной в академии специальности. Они профессиональные ученые, наука для них была превыше всего. Они считали, что понимают ее… Ничего они не понимают! Никто не понимает.

Ее «незапланированная» беременность, скоропостижное замужество многих удивили в свое время. Но объяснение нашлось быстро: женщина молодая, девчонка почти, влюбилась, голова закружилась. Влюбилась… Только вовсе не в Филиппа! Когда она поняла, что Коцюба навсегда останется только подругой, единственное, что смогла придумать, – родить собственную Леночку, которую никто не помешает любить. И которая ее полюбит! А муж – нужен ведь донор спермы? Умный, талантливый, красивый – дочь профессора генетики кое-что смыслила в наследственности и скрещивании.

С Леночкой-маленькой Вероника рассчитала все верно: дочь росла именно такой, как хотелось. Но… оказывается, если любишь двоих людей одинаково сильно, любовь эта не уравновешивает сердце. Она рвет его пополам! И теперь она металась между Леной-большой и Леночкой-маленькой и не знала, как быть.

– Ма, а потом ты опять улетишь на свою звездочку?

Вероника вздрогнула.

– А ты не хочешь, чтобы я улетала?

Девочка энергично замотала головой, и золотистые протуберанцы вспыхнули солнечной короной. Вероника решилась.

– Тогда я останусь с тобой. Ты моя самая лучшая звездочка.

– Я Мышонок, а не звездочка, – тут же возразила та.

– Правильно, Мышонок. Спи.

Она еще раз поцеловала дочь. Уменьшила яркость ночника, тихонько пошла к своему дивану, легла. Вот так – завтра отправить рапорт в управление, и готово. Уговаривать остаться ее не будут. Тоже мне, косморазведчица выискалась! Да на ее место вмиг сотню претендентов найдут. И пусть себе летают. А она останется дома. Устроится к маме в лабораторию или преподавать в университете. Это она позже решит. В любом случае, она каждый день будет рядом с Мышонком, с Леночкой-маленькой… И потеряет навсегда Лену-большую.

Потеряет? Чтобы терять, нужно иметь.

– Мама… Мамочка…

Кровавое облако наваливалось на нее всей своей многометровой громадой, душило, но она не сдавалась, карабкалась, протискивалась сквозь его вязкую толщу.

– Мамочка!..

Сил не было никаких. Вероника стиснула зубы, упрямо рванулась вперед. Туда, где отчаянно звал ее Мышонок…

Наконец получилось разлепить веки. И почти в тот же миг в комнате вспыхнул свет, заставив на секунду снова зажмуриться. Вероника с трудом перевела дыхание, села.

В распахнутой настежь двери застыли родители, а рядом с диваном стояла Мышонок, одной рукой дергала за рукав маминой пижамы, другой терла зареванные глаза.

– Что… Что случилось?!

– Леночка кричала…

Вероника схватила дочь за руки.

– Маленькая моя, что такое?

– Мама, не умирай, пожалуйста!

Похолодев от ужаса, Вероника соскользнула на пол, на колени. Прижала к себе дочь.

– Что ты такое говоришь?! Тебе приснилось что-то нехорошее?

– Не приснилось…

Леночка проснулась посреди ночи оттого, что хотелось пить. Сначала думала – похочется и перехочется. Затем – что хорошо бы пойти в столовую и выпить водички или сока. Она ведь уже не маленькая, ей целых пять лет исполнилось! Но в столовую нужно спускаться по темной длинной лестнице. Нет, Леночка не боялась темноты. Но бабушка не разрешает ночью ходить по лестнице, потому что можно упасть. Если бы с мамой…

Будить маму Леночка не хотела. Вдруг мама обидится, передумает и улетит на свою звездочку? Так и лежала, мучилась жаждой и боязнью обидеть маму.

А потом Леночке показалось, что в комнате не один ее ночник горит. Еще что-то светится – там, возле маминого дивана. Что, если мама не спит, светит зачем-то фонариком? Позвать? Но позвать – это значило разбудить.

Леночка осторожно слезла с кровати. Тихонько, на цыпочках, пошла к дивану. Она не станет будить, только посмотрит, спит мама или нет…

Это не фонарик горел. Мама, странно неподвижная, непохожая на себя, чужая, – светилась! Леночке стало страшно. Позвала, сначала тихо, затем во весь голос:

– Мама… Мама!

Мама не шевельнулась. Леночка осторожно коснулась ее руки. Холодной и твердой, будто сделанной из камня. Леночка никогда не была трусихой. Но сейчас она испугалась, сильно, по-настоящему. Не за себя испугалась – за маму. И закричала:

– Мамочка!

Через полчаса Лену успокоили общими усилиями, уложили спать. А взрослые собрались внизу, в столовой. Бабушка капала валерьянку для перенервничавшего дедушки и размышляла вслух:

– Не нравится мне этот сон. Ох неспроста он. Может, стоит психоаналитику ребенка показать?

Она волновалась за внучку. И дедушка волновался. А Вероника…

– Мама, не сгущай краски. Ничего страшного не случилось ведь? Перерастет.

– Не знаю, не знаю. Ты, конечно, мать, решать тебе, но я бы задумалась.

Вероника и задумалась. Только что пережитый кошмар, странная слабость. И сны – тот, трехнедельной давности, в лунном челноке, и сегодняшний. Все выстраивалось в один ряд. Не с Мышонком происходило что-то нехорошее – с ней!

Горгона добралась-таки до нее. Или никогда не отпускала?

Иван Круминь. Горгона, объект «Кольцо», 217-й день экспедиции

Экспедиция заканчивалась. Теперь окончательно и наверняка. Последняя серия полевых изысканий почти ничего не добавила к отчету. Кратер оказался обычной грядой гранитных скал, каменные россыпи внутри темного круга были такими же кварцем и полевым шпатом, что и за его пределами, спуск на дно ущелья не дал новых результатов. И сейсмограммы показывали, что «кольца» и нет никакого – заурядный участок полярного щита. Никаких тайн, никаких загадок.

Разве что «облако» стояло особняком в этом ряду. Объяснить его природу не получилось, странное вышло с забором проб. Киберзонд уверенно погрузился в клубящуюся массу, не оставив следа на ее поверхности, и связь с ним тут же прервалась. Круминь мысленно простился с автоматом, но минут через пятнадцать тот выкатил обратно, вполне исправный и управляемый. Исправный-то исправный, однако во время «прогулки» кибера внутри облака ни с одного датчика сигналы не записывались, а пробосборники оказались до верху заполнены дистиллированной водой необычного изотопного состава, но без малейших следов красителя. Облако будто издевалось: хотите – верьте, что я из водяного пара состою, хотите – нет. Коцюба верила и рвалась заглянуть за алую завесу. Круминь не верил и не пустил. Скрывалось за всеми этими находками что-то неправильное, необъяснимое. И не только объект «Кольцо» был неправильным – вся планета.

Приказ о завершении экспедиции экипаж выслушал с облегчением. Устали люди, вымотались за двадцать три недели полевых изысканий. Последняя, сверхплановая серия особенно тяжко далась. Вроде бы и не происходило ничего необычного, но алая стена, маячащая на горизонте, давила на психику. Даже Коцюба не возражала, что изыскания пора сворачивать. Смирилась с тем, что разгадать загадку этой планеты с наскока не получится. В конце концов, пусть ученые на Земле головы сушат. Они у них большие, много ума вмещают. Для разведэкспедиции задерживаться на Горгоне смысла не было.

И лишь в глазах Ярославы Круминь увидел вопрос. Но на него ответить он мог только наедине. Если вообще мог ответить.

Он зашел в каюту пилота, когда по корабельным часам был поздний вечер. Молча присел на кушетку. Ярослава стояла спиной к двери, расчесывала волосы. Спросила, не оборачиваясь:

– Значит, завтра последний день?

– Да, завтра сворачиваем лагерь и уходим с орбиты.

– И каково твое мнение обо всем там, внизу?

Круминь помедлил.

– Оно покажется странным, мое мнение.

– Боишься высказать? – Ярослава закончила с волосами, связала их в хвост и присела рядом. – Помочь? Ты думаешь, что объект «Кольцо» искусственного происхождения.

Вместо ответа он тихонько погладил ее сильную и нежную руку.

– Слава, я хочу, чтобы ты завтра осталась на корабле.

– Боишься, что завтра что-то случится? Ты думаешь, что если там в самом деле что-то есть, то сможем ли мы уйти так легко? Отпустят ли нас?

Она вслух говорила то, что Круминь не решался произнести даже мысленно. Поморщившись, он качнул головой:

– Зачем так категорично? Приборы не фиксируют никаких отклонений…

– Приборы – это костыли для наших органов чувств. Человек – самый точный прибор.

– Так что, бросить лагерь и улетать сегодня?

Ярослава заглянула ему в глаза. Два ярких, теплых солнца.

– Я не знаю, Ваня. Я не знаю, что должно произойти. И поэтому тоже боюсь.

Он обнял ее за плечи, притянул к себе.

– Слава, оставайся на корабле. Я обещаю вернуться и никого не потерять внизу. Но если завтра что-то случится… Тогда мне останется надеяться только на тебя.

Елена Коцюба. Земля, пансионат «Сосны», 30 июля

Лена проснулась резко, как от удара. Села в постели. В коттедже было темно, светящийся циферблат часов показывал час сорок две. Андрей мирно посапывал рядом, вокруг были знакомые, земные вещи: подушка, одеяло, кровать, тумбочка, часы. В глубине комнаты угадывались шкаф, столик с лежащим на нем компом, стул, тиви-панель на стене. За окном поблескивало серебристой лунной дорожкой озеро. «Все хорошо. Я дома, я на Земле». – эта мысль почему-то оказалась хрупкой и ненадежной, как соломинка, за которую хватается утопающий. «Все хорошо. А то был всего лишь сон. Ночной кошмар».

Нет, обманывать себя бесполезно. Она вспомнила это вчера в лесу, и тогда она не спала. Теперь оно вторглось в сон яркими, отчетливыми до мельчайших подробностей картинками…

Пологие склоны кратера проносятся под днищем шлюпки. Надвигающаяся стена жутковато-алой пены. Три изломанные фигурки в скафандрах лежат на камнях, среди разбросанного оборудования. Изображение наплывает, приближается. Самая маленькая фигурка прямо перед глазами. Она упала на спину, голова запрокинулась назад, свесилась с камня. Сквозь прозрачный щиток гермошлема видны короткие светлые волосы, закушенные губы, темная струйка, бегущая из уголка рта вверх по щеке, к виску. А в широко распахнутых серых глазах – такая боль…

Холод заставил очнуться. Холод и мерзкая, не унимающаяся дрожь. Пижаму бы в самый раз… Нечего и мечтать! Уже и не вспомнить, когда у нее в последний раз была пижама: «Я закаленная!» Лена приподнялась, дотянулась до стула, нащупала Андрееву майку. Все лучше, чем ничего. Натянула, забралась с головой под одеяло.

«Что же я вспомнила? Не было такого! А что было?» Она постаралась с подробностями прокрутить в памяти завершение экспедиции.

Последний день на орбите Горгоны. Суматоха, как обычно… Дальше! Они в стасис-отсеке. Последний дружеский поцелуй, и Вероника закрывает за собой люк… Дальше! Они в пространстве Земли, проверяют отчеты, упаковывают личные вещи. Ника прыгает как маленькая от радости – по видеосвязи говорила со своим Мышонком. Ждет не дождется, когда сможет подхватить дочь на руки… Дальше! Орбитальный док, санитарный патруль… Дальше! Лунная база, карантин. Две недели безделья и ежедневных медицинских процедур… Дальше! Лунный челнок, космовокзал, довольное до безобразия лицо Андрея. Ника, убегающая к вагончикам монорельса. Живая и здоровая. «Пока! До встречи!»

Все правильно, именно так и было. Как же это стыкуется с тем, что она вспомнила? И вновь – удар изнутри. Запрокинутое застывшее лицо, темная струйка, широко распахнутые глаза. Остановившиеся, невидящие… Мертвые.

Елена куснула щеку. Стоп, нельзя давать волю эмоциям, нужно сосредоточиться. Итак, последний день на Горгоне. Их пятеро: она, Круминь, Вероника, Медведева и Коновалец. Командир торопится, хочет быстрее разобрать оборудование и вернуться на корабль. Пока шлюпка снижается, распределяет обязанности. Пристинская, Маслов и Коновалец… А откуда там Маслов? У него ведь вахта на корабле, в паре с Булановым. Он всю неделю встречал и провожал их с кислой миной. Нет, все правильно, в последний день Круминь взял Маслова вместо Медведевой. Здесь все в порядке, это она помнит отлично. Пристинская, Маслов и Коновалец остаются демонтировать лагерь в кратере. А они с командиром летят за сейсмодатчиками к ущелью. Круминь аккуратно сажает шлюпку на дно. Они собрали приборы, загрузили их и…

Нет, медленнее, в ущелье что-то случилось. Конечно, она сильно дернула крепление, каменная крошка посыпалась и вдруг отвалилась целая плита. Елена успела отскочить, но Круминь все равно ругался. А на месте плиты открылась расщелина. Она спустилась вниз на лебедке. Отверстие было узкое, еле протиснулась, но за ним начиналась настоящая пещера. А на дне…

Что бы там она ни нашла, вспомнить это не удавалось. Хуже – Лена знала со стопроцентной точностью, что никакой пещеры она не находила. Ни в одном отчете пещера в районе объекта «Кольцо» не упоминалась.

От напряжения начала болеть голова. Ладно, черт с ней, с пещерой. Крутим дальше.

Голос Маслова в динамиках: «Командир, давайте скорее сюда!» – «Что случилось?!» – «Не знаю… плохо… Скорее!» Рывок лебедки, полет на предельной скорости к кратеру, попытки вызвать хоть кого-нибудь из группы Вероники. Тишина в шлемофоне. Склоны кратера под днищем шлюпки, неожиданно близкая стена пенной шапки…

Стоп! – оборвала она себя. Остальное вспоминать не нужно. Это она проходила, это и так всю жизнь стоять перед глазами будет. Попытаемся зайти с другой стороны. Должен же где-то быть этот чертов разрыв, нестыковка воспоминаний.

Итак, последний день на орбите… Раньше! Утро, она просыпается у себя в каюте, натягивает шорты, идет в душ… Раньше! Вечер, Ника уходит к себе: «Пойду, хоть нормально высплюсь. Завтра спать в стасисе, а для меня это одни мученья»… Раньше! Вероника стягивает гермошлем: «Неужели закончили? Прямо не верится. Я, по правде говоря, подустала»… Раньше! Громада «Колумба» надвигается на шлюпку. Круминь направляет машину в створ внешнего шлюза. Вероника на заднем кресле, улыбается и украдкой показывает язык… Раньше!.. Бах! Вспышка, запрокинутое лицо…

Вот она, эта точка, в которой не действуют причинно-следственные связи, в которой воспоминания будто склеены. Склеены наспех, небрежно. И никаких чрезвычайных происшествий. Вообще никаких происшествий за всю экспедицию! Что же это такое?!

В памяти всплыло слово – «шизофрения». Оно было земным, домашним. Лена повертела слово на языке, перекатывая его из стороны в сторону. «Шизофрения. Самая обыкновенная шизофрения, с кем не бывает? Разумеется, в экспедиции больше ходить не придется, из космофлота спишут вчистую. Жалко… Ну и пусть! Зато буду с Андреем всегда рядом. Ника станет в гости приезжать во время отпуска – как я к ней когда-то. Как она там говорила? Ребеночка? Рожу ребеночка. Ничего страшного, подумаешь, шизофрения. Крыша немного поехала».

Слово было не страшное. Но не хотело оно подходить по размеру к ее склеенным воспоминаниям. А подходило что-то совсем другое, чему не было названия, а только маленькая закорючка. Буквочка, «сигма». Откуда взялась эта буквочка? Ну да, разумеется. Когда-то давно, еще в академии, Вероника рассказывала о своей работе на Лунной базе. Сектор «сигма» – там изолировали космонавтов с неизвестными земной медицине болезнями. Часто – навсегда.

Как же такое могло произойти? В памяти всплыла громада алого пенооблака. Радовалась как девчонка, когда кибер дистиллированную воду оттуда привез, чуть ли не язык Круминю показывала. А ты, подруга, меры предосторожности соблюдала, когда анализ этой водички проводила? Не тогда ли и подцепила какую-то гадость?

Какая разница, когда и как? Сейчас главное – решить, что делать. Инструкция предписывала ясно и недвусмысленно: «Если, после выхода из карантина, космонавт заметит отклонения в своем здоровье, он должен немедленно поставить об этом в известность медицинскую службу космофлота».

Все просто. Встать, набрать номер, который каждый космонавт помнит наизусть, надеясь, что никогда не придется им воспользоваться. И через несколько минут здесь будут ребята из медслужбы, которые сразу решат твои проблемы. Коцюба представила, как спецназовцы, похожие на киношных инопланетян из-за скафандров высшей биозащиты, оцепляют дома. Коттеджу каюк. И всему пансионату, вероятно, тоже. Как говорится, полная дезинфекция, деактивация и дезинтеграция. А с ней что сделают? Усыпят, запакуют в контейнер… И очнется она в этой самой «сигме».

Дрожь не унималась и под одеялом. Лена едва сдерживалась, чтобы не застучать зубами от мерзкого озноба, колотившего тело. Что теперь делать? Рассказать Андрею? А чем он поможет? Испугается только: это ведь не в книжке придумано, это по-настоящему. Нет, решать надо самой. И прежде всего выяснить, не происходит ли чего-то подобного с остальными членами экипажа.

Легко сказать, «выяснить»! Стоит позвонить, начать расспросы – мигом примчатся ребята из медслужбы, сунут в мешок, и ту-ту. А как иначе? Устав есть устав. Разве что у Вероники спросить… Станет Пристинская ради нее нарушать устав? Пожалуй, да.

Елена выпростала голову из-под одеяла, взглянула на часы, прикинула разницу. Во Львове – час тридцать пять. Нет, не самое лучшее время для звонка. Придется подождать до утра.

Утро начиналось, как всегда в этом чертовом пансионате, «замечательное». Синицы, – или кто там еще? – разбуженные первыми лучами, противно верещали за стеной коттеджа, у самых ушей. Солнечный блик, пробившись сквозь дыру в занавеске, бесцеремонно прошелся по щеке Андрея, уперся ему в глаз. Лесовской моргнул, чихнул и проснулся. Улыбнулся.

– Доброе утро!

Елена кивнула в ответ, продолжая кутаться в одеяло. Улыбка на лице Лесовского тут же погасла.

– Лен, ты не заболела? Как себя чувствуешь?

– Нормально чувствую. Ночью что-то прохладно стало, потому и укрылась.

– Правда, нормально? Ты не обманываешь?

Привязался! Знал бы, как «нормально», удирал бы отсюда, только пятки сверкали, – подумала она с неожиданной злостью. Захотелось и сказать что-нибудь эдакое, резкое. Но Андрей смотрел так испуганно и участливо, что стыдно стало за собственные мысли. Елена постаралась выдавить из себя улыбку:

– Успокойся, все хорошо.

Окончания завтрака она еле дождалась. И, отправив Андрея погулять, заперлась в туалете, подальше от посторонних ушей.

Первая попытка связаться с Вероникой закончилась неудачей: ее личный виз почему-то не отвечал. Спит она до сих пор, что ли? Ждать еще хоть минуту не было никаких сил, и Лена, отключив передачу изображения, набрала домашний номер Пристинских.

На этот раз ответили сразу же, мама Ники. «Нет, Вероники нет дома, вчера уехала в Крым, к Ярославе». Зачем, мама не знала. Что-то срочное, связанное с работой. «Нет, уехала сама, Леночку-маленькую не взяла».

Разговор получился вполне обыденным, и Вероника вполне могла уехать к Медведевой – погостить. Но она не оставила бы своего Мышонка ни при каких обстоятельствах! Только если…

Елена набрала номер Медведевой, включила изображение, – прятаться бесполезно, та все равно догадается по голосу.

Ярослава ответила почти сразу:

– Здравствуй, Лена.

– Привет! Ника у тебя?

– Да.

– Что-то случилось?

Можно было и не спрашивать. Настолько измученной, изможденной Елена ее прежде не видела. Даже на маленьком экране виза были заметны темные круги под глазами.

Отвечать на вопрос Медведева не стала. Вместо этого попросила (или потребовала?):

– Приезжай сюда. Чем скорее, тем лучше. Я сама собиралась тебе позвонить. Губы ее дрогнули в горькой улыбке. – Не хотела разрушать твою идиллию, но…

Какая уж, к черту, идиллия…

Андрея она нашла в полусотне шагов от коттеджа. Лесовской послушно прогуливался по дорожке, ведущей к столовой. Такой вот послушный, терпеливый… Никчемный!

– Я уезжаю к Медведевой, в Крым. Ты как?

Он растерянно заморгал своими светло-карими глазками.

– Почему так неожиданно? Мы же собирались вместе обсудить, где дальше отдыхать будем. Что случилось?

– Что ты заладил – «случилось, случилось»! Ничего не случилось! Просто мне надо, срочно. Я беру мобиль и еду на станцию.

– А вещи?

Лена нетерпеливо отмахнулась.

– Вещи пусть остаются пока здесь, ничего с ними не станется. Так что? Едешь со мной или остаешься?

– Еду, естественно.

Елена Коцюба. Земля, Крым, 30 июля

На дорогу уходило слишком много времени. Уже сидя в удобном кресле вагончика монорельса, Елена пожалела, что не полетела самолетом, и теперь каждая минута оборачивалась кошмарной пыткой. Самой страшной из пыток – ожиданием неизвестного. Она старалась отвлечься, не думать, не вспоминать. Следила, как за окном проносятся леса, реки, города, листала какой-то модный журнал, пробовала смотреть фильм. Даже задремать попыталась, но сразу отказалась от этой затеи. Стоило закрыть глаза, как возвращалась все та же картина: запрокинутое лицо, струйка крови на щеке… Она должна была немедленно отыскать хоть какое-то объяснение, чтобы не сойти с ума, и не могла. Вдобавок мысли то и дело уносились вперед, в Крым. Что стряслось с Вероникой? Что происходит в доме у Медведевой? Дорога была нестерпимо долгой, скоростной поезд тащился медленнее черепахи. Это раздражало. И раздражал Анд рей, то лезущий с глупыми вопросами, то пытающийся говорить о чем-то неважном, постороннем. Зря разрешила ему поехать!

В Симферополь они прибыли спустя восемь часов, а Елене показалось, что путешествие заняло не менее суток. На то, чтобы переться до ЮБК рейсовым бусом, никакого терпения не осталось, и она побежала к площадке аэротакси.

Дом Медведевой стоял над самым морем. «Гнездо чайки» – шутливо называла его Ярослава. Здесь все было как полтора года назад, когда Коцюба увидела дом в первый раз: белые стены с широкими проемами окон, забор из дикого камня, решетчатая калитка, кнопка звонка. Едва надавила кнопку – калитка отворилась. Их ждали.

К крыльцу вела засыпанная белым гравием дорожка. Прошлый раз Елена шла по ней зимой, в Рождество, когда в Крыму серо и слякотно, а теперь вокруг все цвело и благоухало. Пламенели сальвии и канны, белые и розовые соцветия олеандра наполняли ароматом воздух, в углу двора раскинул пушистые ветви маленький кедр, а из-за дома выглядывали старые маслины. Все мирно, спокойно, все по-земному. Но тревога, не покидавшая весь день, теперь и вовсе превратилась в необъяснимый, иррациональный ужас.

Полтора года назад – две экспедиции назад, Елена привыкала считать время не годами, а экспедициями, – Медведева и Круминь пригласили друзей на новоселье. Дом у них был огромный, двухэтажный, гостей мог вместить впятеро больше, чем отлетало народа на «Христофоре Колумбе» за все время со дня схода корабля со стапелей. Так что многие приехали с женами или мужьями – Буланов, например. А Елена притащила с собой Лесовского и Пристинскую. Вернее, Андрея «тащить» не требовалось, после месяца в тренировочном лагере он считал себя чуть ли не космонавтом-дублером. Зато Вероника отбивалась отчаянно. Но Елена была неумолима: от этого мероприятия зависела реализация ее хитрого тактического плана, позволявшего устроить подругу в экипаж. Ярослава была в прекрасном расположении духа – строители наконец-то восстановили ее «замок» – и не могла отказать, когда Коцюба попросила замолвить словечко Круминю. А Круминь не мог в такой день отказать Медведевой, так что дипломатическая операция прошла успешно. Приятное тогда получилось Рождество. И, прощаясь, все обещали приезжать в гости… Кто же знал, что приехать заставят такие обстоятельства?

Медведева ждала их на крыльце:

– Добро пожаловать! Как дорога?

Пожалуй, сейчас она выглядела лучше, чем утром, во время разговора. Может, ничего страшного и не случилось? Елена поспешила ухватиться за эту надежду.

– Жарко и долго. Жалею, что не полетели самолетом.

– Проходите в дом, отдохнете.

В холле было прохладно. Коцюба сняла темные очки и панаму, упала в мягкое глубокое кресло рядом с аквариумом. Одежда противно липла к потному телу, хотелось стащить с себя блузку и шорты и бежать в душ. Но душ подождет, душ очень даже подождет. С немым вопросом она уставилась на хозяйку.

Медведева взгляд поняла. Повернулась к Лесовскому:

– Андрей, извини, пожалуйста, нам с Леной поговорить нужно. Ты можешь пока в душевую сходить. Это прямо по коридору, в самом конце, помнишь? И чувствуй себя как дома. Здесь вот телевизор. Не знаю, что по программам, но наверняка можно найти что-нибудь интересное.

– Не беспокойся, я найду себе развлечение. – Андрей неуверенно посмотрел на подругу: – Так я пошел?

Елена кивнула нетерпеливо. Может, Лесовской и рассчитывал услышать что-то вроде: «у меня от мужа тайн нет, обсудим все вместе», но для мелодрамы обстоятельства были неподходящими.

Медведева молчала, пока где-то в глубине дома не хлопнула дверь душевой. И когда вновь взглянула на гостью, даже подобия улыбки на ее лице не осталось.

– Пошли, подруга, пройдемся.

Елена только вздохнула, когда поняла, что из приятной прохлады комнат ее опять ведут в летний зной. Но раз надо, то надо, не до удобств. Они обогнули дом, прошли к беседке в дальней части маслиновой рощицы. Беседка висела над самым обрывом, и ветер с моря делал жару не такой нестерпимой.

Медведева кивнула на скамейку, села сама, пристально посмотрела на подругу.

– Ты ведь неспроста позвонила Веронике. Ты вспомнила?

– О чем?

– О том, что на самом деле случилось на Горгоне.

Елена ощутила, как пружина, начавшая закручиваться где-то внутри, едва она переступила порожек калитки, тихо хрустнула и порвалась.

– Почему ты так решила? – прошептала вмиг пересохшими губами.

– Так ты ведь не одна там была.

– Ника? Она тебе рассказала? Что она вспомнила?

Медведева качнула головой, не поймешь, то ли соглашаясь, то ли нет.

– Веронике не до воспоминаний было.

– С ней что-то случилось? Что-то плохое?

– Думаю, хуже, чем мы можем представить.

Елена вскочила.

– Где она?!

– Спит. – Медведева повелительным жестом остановила рванувшуюся было из беседки гостью. – Не надо, пусть поспит.

Взглянув на наручные часы, добавила непонятное:

– У нее еще минут сорок есть. Потом поздороваешься.

– Ты можешь по-человечески сказать, что с Никой?!

– Не кричи. Не нужно кричать, Лена. Конечно, я тебе все расскажу. Передам слово в слово то, что она мне сама рассказала.

Рассказ получился коротким. И жутким.

– Собственно, это и все, если отбросить эмоции, – закончила его Медведева. – Объяснять родителям она ничего не стала, чтобы не пугать раньше времени. Дождалась утра, собралась и прилетела сюда.

– Почему же она мне не позвонила?

Жары Елена больше не ощущала. Ей было холодно. До дрожи.

Ярослава только плечами пожала. Елена и сама понимала: на Медведеву Ника надеялась больше, чем на нее. На мгновение кольнула обида. Но лишь на мгновенье – все происходящее было слишком страшным для этого мелкого чувства.

Она облизнула губы:

– И что было дальше? Что выяснилось?

– А все так и есть, как увидела девочка. Примерно через два часа после того, как Вероника засыпает, на ее коже проступают алые пятна, будто кровь сочится сквозь поры. Но это не кровь, а фосфоресцирующий свет. Вскоре все ее тело начинает светиться тускло-алым. Температура при этом опускается, я так понимаю, до температуры окружающей среды, пульс исчезает…

– Но это невозможно! У тебя получается описание трупа!

– Я не закончила с симптомами. Вероника не ест с самого приезда, при этом голода не испытывает. В «нормальном» состоянии температура у нее тридцать два градуса и продолжает понижаться. Пульс – тридцать шесть ударов в минуту. Временами останавливается дыхание…

– Что значит – «останавливается дыхание»?

– Она иногда перестает дышать во время разговора, как будто забывает это делать, а надобности в кислороде не испытывает. Создается впечатление, что обмен веществ у нее в организме остановился. Я бужу ее до того, как она впадает в «летаргию». Но я не уверена, что от этого будет хоть какая-то польза.

Медведева помолчала, внимательно посмотрела на собеседницу:

– А у тебя как дела?

Елена нервно сглотнула.

– Слава богу, ничего такого за собой не замечала. Никаких симптомов.

– Сегодня ночью проверим, если не возражаешь.

Внизу плескалось море, волны с тихим шорохом накатывали на берег и отступали, оставляя после себя клочья пены. Тихий ветерок шевелил листья маслин за беседкой. Да, все было мирно, привычно, по-земному. И никак не вязалось с кошмаром, который затягивал, словно гигантская воронка.

– Ярослава, что же это такое? Ведь это не может быть связано с нашей экспедицией? Нас же проверяли в карантине!

– Карантин, называется. – Медведева презрительно скривила губы. – Несомненно, это связано с Горгоной, других объяснений нет.

– И что нам делать?

– Что делать – каждый решает за себя. Я – решила, Ника решила. А ты?

Андрей Лесовской. Земля, Крым, 30 июля

Контрастный душ смыл не только пот и усталость, но и тревога отступила. Что бы там ни вспомнила Белка, это наверняка относилось к ее работе. Скорее всего, забыла что-то в отчет об экспедиции вставить, потому и примчалась к командиру. Правильно, Круминь мужик умный и знающий, он придумает, что делать. В конце концов, главная ответственность на нем лежит, а не на разведчике-планетологе. Андрея же это вообще не касалось никаким боком.

С такими мыслями он вышел из душевой, вернулся в холл, уселся перед экраном и лениво гонял программы каналов, похожие друг на друга, словно близнецы. И когда пришла Белка, спросил вполне благодушно:

– Что, поговорили? Все нормально?

Спросил и осекся: во взгляде Лены было столько злости…

– Слушай, мне нужно здесь на несколько дней остаться.

– Хорошо, – Андрей растерянно пожал плечами, – давай останемся.

– Ты не понял – мне нужно остаться. А тебе – не нужно.

Он все еще не понимал, о чем она говорит. Благодушное настроение пока не улетучилось окончательно. Он пытался услышать в ее словах подвох, розыгрыш.

– И что мне теперь делать?

– Ну… можешь в поселке пожить пока. Ярослава говорит, там гостиница есть. Спасибо, что проводил, но мне одной побыть нужно.

– Одной? Здесь? И как долго?

– Да почем я знаю?! – Лена сорвалась на крик, но тут же спохватилась. – Извини. Давай, завтра созвонимся и все обсудим. Сегодня мне не до этого, честное слово.

Вызывать такси Андрей не стал – поселок находился прямо над домом Медведевой, выше по склону. Если подниматься по тропинке, то минут за сорок управишься. К тому же солнце опустилось за горы, жара начала спадать даже внизу, на открытом месте. А когда тропинка нырнула под кроны дубов, запетляла между зарослями желтой акации, между замшелыми валунами, и вовсе стало прохладно.

Андрей не понимал, что случилось между ним и Белкой. Ладно, предположим, что у нее неприятности на работе. Но почему она ничего не захотела объяснять? Пусть он не мог помочь, но морально поддержал бы однозначно! Белка совершила что-то неправильное, неэтичное? Должностной проступок какой-то? Устав нарушила? Что-то такое, чего нужно стыдиться? Но кто, если не он, постарался бы понять? Кому, как не любимому человеку, нужно рассказать об этом в первую очередь?

Вот и ответ на вопрос… Любимому рассказала бы. А с чего он решил, что любим? Что он на самом деле знает об ее чувствах? Кто он для нее? Они проводили вместе два месяца отпуска, и потом Елена отправлялась в свои экспедиции. Именно там, в космосе, была ее жизнь, ее планы, ее цели. Экипаж корабля – вот ее друзья, можно сказать, семья. Потому и примчалась она сюда за советом и помощью. А он… Ей удобно иметь постоянного любовника на Земле, человека для приятного времяпрепровождения. Какая уж тут, к черту, любовь?

Тропинка, по которой он шел, неожиданно уперлась в тротуарную плитку. Андрей поднял голову, огляделся по сторонам. Вокруг были домики поселка, а он и не заметил, как поднялся сюда. Медведева сказала, что надо идти прямо и прямо, улица ведет к центру, где на площади и стоит гостиница. «Что ж, пойдем прямо. Куда глаза глядят». Он достал из кармана носовой платок, вытер мокрые от непрошеных слез глаза, высморкался.

Гостиница стояла в дальней части площади, а ближе расположился местный автовокзал. В единственный бело-голубой бус садились люди. Бус был большой, а людей мало. «Наверное, свободных мест полно», – мелькнула мысль. Андрей обошел бус и прочел табличку над лобовым стеклом: «Симферополь». Это было словно намек. Не нужен он здесь никому. Он давно надоел, и Елена нашла повод, чтобы избавиться от ставшего обузой любовника.

«Ну и пусть». Андрей криво усмехнулся и направился к кассе.

Елена Коцюба. Земля, Крым, 30 июля

Вероника спала, по-детски свернувшись калачиком. Кулачок под подушкой, маленький рот слегка приоткрыт, острые худые плечи выпирают под ночной сорочкой. Это выглядело так безмятежно, что не хотелось верить услышанному несколько минут назад.

Медведева шагнула к кровати, мягко, но настойчиво потормошила спящую. Губы той тихо причмокнули, ресницы задрожали. Вероника вздохнула, открыла глаза, и сразу же лицо ее сделалось испуганным.

– Что?

– Все хорошо. Смотри, кто приехал.

Медведева отступила, пропуская Елену. Глаза Ники широко распахнулись.

– Ленка! – взвизгнула она радостно, попыталась вскочить навстречу, пошатнулась и села.

Елена быстро обняла ее, прижала к себе, поцеловала в висок. Висок был до жути холодным.

– Вы поговорите, а я ужин приготовлю, – предложила Медведева и вышла, плотно затворив за собой дверь.

Теперь можно было поговорить обо всем. Елена присела на край кровати.

– Ну как ты тут?

Она старалась, чтобы голос звучал весело и бодро. Но Вероника эту ее попытку не заметила.

– Видишь, никак. Ярослава тебе рассказала, что со мной творится?

– Да.

– Представляешь, как Мышонок испугалась, когда увидела… Лена, мне страшно. Я не знаю, что это. Я ведь врач, но о таком никогда не слышала. Вдруг я умру… – Она не удержалась, всхлипнула. – Мышонка жалко. Как она останется без меня? Не надо было улетать, бросать ее.

Сердце Елены болезненно сжалось. Это неправильно, несправедливо – то, что творилось с Никой. И то, что, видимо, могло произойти с ней самой.

– Перестань! – Захотелось успокоить не столько подругу, сколько себя. – Мы что-нибудь придумаем, вот увидишь. Главное, нужно понять, что именно случилось. Откуда это взялось? Давай я буду спрашивать, а ты говори все, что помнишь, договорились? Ты помнишь нашу последнюю высадку на Горгоне? Объект «Кольцо»? Когда мы лагерь сворачивали?

Пристинская перестала всхлипывать, посмотрела озадаченно. Кивнула.

– Да, конечно, помню.

– Расскажи все подробно. Представь, что прокручиваешь в голове свои воспоминания. И проговаривай вслух все, что видишь.

– Ну… спуск в лагерь проходил как обычно.

– Это пропустим. После того, как мы с Круминем улетели к ущелью, что было?

– Мы проверяли показания приборов, отключали их и упаковывали. Что еще? Степа все время анекдоты рассказывал…

– Дальше!

Пристинская замолчала, наморщила лоб. Затем беспомощно посмотрела на Елену и призналась:

– А это все.

– Как – «все»?! Ты помнишь, как мы с Круминем вернулись, как грузили в шлюпку оборудование, как возвращались на корабль?

Вероника виновато улыбнулась.

– Должно быть, я заснула. Я, честно говоря, очень устала в последние дни. Точно, вспомнила! Я заснула прямо в шлюпке, когда мы летели назад. Ты меня начала тормошить, я открыла глаза и увидела, что шлюпка уже в шлюзе. Ты еще сказала: «Доброе утро, соня!» А Ярослава помогала мне костюм снять, а то у меня совсем сил не осталось.

– Ника, это ты вспомнила предпоследнюю высадку. А что было в последний день?

– Разве? Да, верно, в последний день Ярослава никак не могла оказаться в шлюзе.

Вероника задумалась. Снова заговорила:

– Мы начали упаковывать оборудование, затем… – Она внезапно дернулась, скорчилась, из глаз брызнули слезы.

– Что?! – Елена чуть не подпрыгнула на кровати. – Что с тобой?

– Не знаю… – Пристинская перевела дыхание, выпрямилась. Испуганно посмотрела на нее: – Не знаю, что случилось тогда. Больно было. Даже сейчас больно, когда я вспомнила. Я сознание потеряла, да? Когда вы прилетели, я была без сознания? Скажи, да?

Коцюба не ответила, куснула щеку, чтобы не позволить собственной памяти вернуть ту страшную картину из сна. Они с полминуты просидели молча, прежде чем Елена решилась снова спросить:

– Ника, давай теперь попробуем в обратном порядке. Ты помнишь, как мы готовились к переходу?

– Помню. Ты специально тянула время, ждала, пока Круминь заснет в стасис-капсуле. Потом сняла майку и показала ему язык.

– Так и было, – невесело улыбнулась Елена. – А сам день, перед тем как мы пошли спать в стасис?

Здесь в воспоминаниях Пристинской пробелов не было. Она прекрасно помнила, как готовилась к Маневру Перехода, как архивировала данные мониторинга, наводила порядок в биолаборатории и медотсеке, проверяла аварийные комплекты. Помнила, как утром завтракали в кают-компании, как радовался Маслов, что экспедиция закончена, что с каждой секундой увеличивается расстояние между кораблем и планетой. Все время предлагал тост: «Чтобы больше никогда не видеть Горгону!» Помнила, как проснулась, встала, сделала разминку на тренажере, умылась, и остальное – по распорядку. С этим днем никаких недоразумений не было. А с предыдущим…

Вечер они провели вдвоем, в каюте Коцюбы, и вспомнить все в подробностях для Вероники оказалось нетрудно. Как и отчет, составленный перед этим. Тот самый, официальный отчет экзобиолога о последней высадке, которая про шла без происшествий. Гладенький, аккуратный отчет. Такой же гладкий и аккуратный, как отчет химика-планетолога…

– Ника, забудь об отчете. До того, как ты пошла его составлять, ты что-то помнишь?

Не только лоб, но и острый носик Пристинской наморщился, – так старалась она выловить что-нибудь из оказавшейся ненадежной памяти.

– Помню, как прилетели на корабль, как вылезали из шлюпки, переодевались. Только все обрывками и словно в тумане. И еще… Нет, что было раньше, не вспоминается почему-то. Выходит, все так и есть: я в кратере потеряла сознание, а в шлюпке очнулась. Лена, что там случилось? Это тогда я заболела? Это какое-то облучение, да? А почему вы сразу не сказали? И в карантине промолчали… – Голос Пристинской задрожал. – Лена, это ведь космическая болезнь, понимаешь? Разумеется, не биологическая инфекция, ее бы сразу выявили. Да и откуда – на стерильной планете. Это что-то другое, никому не известное. Значит, со мной все кончено…

– Ну что ты глупости говоришь? – вскинулась Коцюба.

– Лена, я сама там работала, я знаю правила. Если способ лечения неизвестен, то назначается полная изоляция до тех пор, пока этот способ не найдут… Мне точно не дожить.

Она замолчала. С испугом и надеждой смотрела на Елену: может, та скажет, что это неправда, что болезнь вполне заурядная, земная, и нужно просто позвонить в медслужбу? Врач космофлота, экзобиолог Пристинская прекрасно понимала, что подобная надежда – глупость. Но девочка Ника цеплялась за нее, потому что иного ей не оставалось.

А Коцюба внезапно заметила, что подруга не дышит. Мгновенной вспышкой встала перед глазами все та же страшная картина: упавшая навзничь фигурка, остановившиеся глаза… Сходится! Ее воспоминания и воспоминания Ники совпадают. Они обе вспомнили о том, что случилось на Горгоне. Нет, это не шизофрения. Совсем не шизофрения, нечего было и надеяться.

Мысль, четкая и беспощадная, ударила, будто ножом в сердце: «Ника, ты не потеряла сознание в кратере. Ты там умерла… А может быть, и я».

Мягкая кровать, на которой они сидели, и эта комната, и дом над морем, и само море – вся Земля, такая понятная и надежная, – вдруг растворились, и Елена рухнула в бездну. В бездну, где не было ничего, кроме рыжевато-бурой раскаленной пустыни и надвигающейся алой стены…

Часть II. Под взглядом Горгоны

Мы заблудились в этом свете.

Мы в подземельях темных. Мы

Один к другому, точно дети,

Прижались робко в безднах тьмы…

Максимилиан Волошин

Рихард Берг. Земля, столица Европейско-Российского Союза, 31 июля

Город встретил Берга привычной повседневно-деловитой суетой. Сорокадвухмиллионный мегаполис, столица державы, раскинувшейся от Атлантики до сибирской тайги, ото льдов Арктики до теплого Средиземного моря, всегда, с самой первой их встречи, когда он, двенадцатилетний мальчишка, приехал с классом на экскурсию, поражал Рихарда невероятным сочетанием монументальности и легкости, почти воздушности. Белые шпили небоскребов и широченные бульвары, многоуровневые эстакады и тенистые парки с голубыми озерами, – все здесь было прекрасно. Самый лучший город лучшей страны на Земле.

Город, получивший имя Аркадия, начали строить в конце XXI века, и роль ему была отведена – стать столицей Единой Земли. Однако, как говорится, не срослось.

Неудачное время выбрал Ларсен для своего подарка человечеству. Транснациональные корпорации заканчивали перестраивать миропорядок по своему разумению. Всего полгода назад последний президент Соединенных Штатов сложил полномочия, объявив о «завершении эры территориально-национальных государств». Рушились последние форпосты евразийских традиционалистов. Власть над планетой, казалось, неотвратимо переходила в руки Совета Директоров Мирового Консорциума. Ларсен верил, что его нуль-реактор, источник неисчерпаемой, дешевой и общедоступной энергии, откроет перед «единым обновленным человечеством» век благоденствия. Он был ученым, а не политиком. Он ошибся.

Вместо золотого века человечество получило хаос. Системы энергетического, финансового, продовольственного сдерживания рухнули почти в одночасье. Потеряли свое значение энергоносители и средства их доставки, стали рентабельными опреснение морской воды и рекультивация земель, синтез белков и углеводов. Осознание, что никто ни от кого не зависит, что самый маленький царек может построить для себя отдельно взятый рай, стало глобальным наркотиком для цивилизации. В этом новом мире единственным весомым аргументом оказалась военная сила, а веским поводом для войны – нетерпимость и различие мировоззрений. Ведь в эпоху биологического, кибернетического и нуклонного оружия побеждает не более сильный, а менее уязвимый, маленький, умеющий прятаться и бить исподтишка. Вместо золотого века человечество получило технофеодализм.

Третья мировая война не походила на две предыдущие. В ней не было линий фронтов и направлений главных ударов, решающих сражений и громких побед. Военных союзов в ней тоже не было: каждый воевал против всех, невозможно было предугадать, где полыхнет очередное противостояние и чью сторону примет завтра та или иная ЧВК. От стратегических ядерных вооружений человечество избавилось еще в середине XXI века, а заодно – от страха самоуничтожения. Потому теперь не стеснялись использовать все, что есть. В хаосе «нового мира» сгорали города и вымирали народы, а война все продолжалась, и продолжалась, и продолжалась. В ней нельзя было победить – пока есть, кого побеждать. Но и остановить ее, договориться, когда никто договариваться не хочет и каждый прав своей собственной, отдельно взятой правдой, не получалось.

Спасение пришло, откуда не ждали. Почти одновременно появились на свет схема якорных станций, способных обеспечивать синхронизацию точек входа-выхода с приемлемой для практического использования вероятностью, и принцип стасиса, позволяющего каждому выполнять гиперпереход без риска для жизни и здоровья. Когда последняя звездная экспедиция несуществующего уже Европейского Союза открыла землеподобную планету, интерес это вызвало скорее теоретический. Но теперь оказалось, что двери Дальнего Космоса распахнуты для человечества. И если в Галактике достаточно планет, пригодных для колонизации, то зачем цепляться за одну-единственную? Впервые в своей истории люди – все люди одновременно! – подняли глаза к звездам.

На смену десятилетиям хаоса и войны всех со всеми пришла космическая гонка. «Космоконкиста» вернула на Землю пусть хрупкий, но мир. Войны, и обычные, и кибернетические, стали непозволительным растранжириванием ресурсов. Вновь начали вестись переговоры, подписываться соглашения. На острове Святой Елены, провозглашенном «Вечно Нейтральной Территорией», собрался Всемирный Совет – жалкое подобие некогда существовавшей Организации Объединенных Наций. Но лучше что-то, чем ничего. Бывшие противники старались выиграть время, успеть найти как можно больше подходящих планет, «застолбить» локальные пространства, построить якорные станции для переброски людей и техники, начать терраформирование, колонизацию, переселение. Мир начал преображаться. Маятник качнулся в обратную сторону, эпоха безличных ТНК осталась в прошлом. Первым воспрянул выживший, хоть и потерявший треть населения Китай, втянул в «сферу влияния» ближайших соседей, демонстрируя, что территориальные государства – вовсе не «отжившее прошлое». На юге воскресла и начала расширяться Арабская Лига, жестоко покончившая с непримиримыми фундаменталистами ради технического прогресса и выживания. Ощущая подступающую с двух сторон угрозу, поспешно объединилось Индийское Королевство. Теряющий власть над миром Консорциум мертвой хваткой вцепился в Американский континент, попутно прихватив Австралию, Антарктиду, Южную Африку и Британские острова. Российская Федерация вновь вернула свои былые национальные окраины, а затем, поднатужившись, впитала уцелевшие осколки Европы, ставшей самым ожесточенным театром боевых действий недавней войны. Среди этих осколков нашлась и заброшенная когда-то, опустевшая Аркадия. Новая держава получила название Европейско-Российский Союз, или кратко – Евроссия; Аркадия после недолгих дебатов стала его столицей. Впрочем, теперь это название никто не употреблял, слишком уж оно напоминало о несостоявшемся золотом веке. Город, не мудрствуя лукаво, называли по его «должности». Лучший город лучшей страны на Земле… Существовать которому оставалось от силы полвека.

Впрочем, пока что ничего не указывало на предстоящее запустение. Столица работала и отдыхала, управляла и веселилась. Рихард любил этот город. Восхищался им, когда в детстве приезжал на экскурсии, позже, когда доводилось бывать здесь в командировках, и сейчас, когда стал его жителем. Огромный город давал ему ощущение собственной значимости и необходимости. Это могло показаться странным, но это было так. Когда он бродил по вечерним бульварам и площадям, среди толп смеющихся, о чем-то разговаривающих друг с другом или погруженных в личные проблемы людей, он ощущал, что не зря живет в этом мире. Он был одним из тех, кто оберегал его.

Рихард Берг, старший офицер Службы Безопасности Космофлота, инспектор по особо важным делам, воинское звание полковник. Тридцать четыре года, женат, дочь четырех лет. Рост сто восемьдесят сантиметров, вес семьдесят восемь килограммов, атлетическое телосложение, глаза серые, волосы светлые. Особые приметы – шрам на левом виске. Все это было записано в досье Берга. Шрам он заработал десять лет назад, когда служил в тайной полиции, во время ликвидации группы Алима. Миролюбивая Евроссия то и дело становилась мишенью для террористов всех мастей, «революционеров» любых идеологических раскрасок. Хотя какая идеология у террористов? Сбесившиеся шакалы больше заслуживали права называться людьми, чем эти подонки, – Рихард в этом не сомневался. Шайку Алима, на которую он вывел полицию, работая под прикрытием, накрыли удачно, без шума и суеты. Но главарь успел-таки понять, кто их «сдал», выхватить пистолет и выстрелить. Он был метким стрелком – с двадцати шагов, навскидку попал Рихарду в висок. Но пуля по какой-то прихоти судьбы не раскроила оперативнику голову, а, срикошетив от височной кости, завязла в стене. В госпитале врачи лишь качали головами и бормотали невнятное о чудесном везении. Берг отделался контузией и шрамом на том месте, где пуля содрала плоть с черепа.

Если бы он и дальше служил полевым агентом, то пришлось бы сделать пластическую операцию, – уж очень заметной была «особая примета». Но Рихард неожиданно получил приказ о переводе, а офицерам СБК работать под прикрытием не приходится. Так что шрам на виске остался воспоминанием о молодости.

Еще в досье говорилось, что инспектор Берг увлекается многоборьем, в свободное время любит играть в шахматы и читать, преимущественно классику. Только свободного времени у инспектора Берга почти не было. Ребята из тайной полиции искренне считали службу в СБК синекурой. После перевода Рихард очень быстро убедился, что такие представления, мягко говоря, не соответствовали действительности. Какие там шахматы! На жену и дочь времени часто не хватало. Только и оставалось, что успокаивать себя надеждой: еще год-два оперативки, а там перейдет на кабинетную работу, будет каждый вечер возвращаться домой, как нормальный человек, займется воспитанием Кариночки. Но пока не получалось. Пока все домашние заботы лежали на плечах Лилии. Пусть жена его и не была писаной красавицей, зато обладала двумя незаменимыми качествами: умением терпеливо ждать и не задавать вопросов.

Рихард поставил мобиль на стоянку Главного Управления Космофлота, захлопнул за собой дверцу и огляделся по сторонам. Летом здесь особенно хорошо. Белая тридцатиэтажная башня Управления стояла в двух сотнях метров от реки. Эти две сотни метров были тоже подведомственной территорией: ухоженный сквер с лесенками и аллеями, клумбами и фонтанчиками, беседками и рощицами берез. В самом низу, у воды, сквер заканчивался старыми плакучими ивами, а противоположным торцом упирался в нижний ярус транспортной магистрали, отгораживаясь от нее несколькими рядами каштанов.

Стоянка мобилей располагалась как раз напротив главного входа. Налево, ближе к реке, – места для сотрудников, направо, в сторону выезда на магистраль, – для посетителей. Места слева были пронумерованы, и нумерация эта могла сказать посвященному о внутренней иерархии учреждения больше, чем штатное расписание. Мобиль инспектора Берга стоял на двенадцатой площадке. И означало это ровно то, что он был двенадцатой персоной в табеле о рангах Космофлота Евро́ссии. Очень неплохо для тридцатичетырехлетнего инспектора. Учитывая, что первым был Председатель Совета по Космическим Исследованиям, вторым – Командор Космофлота, а третьим – шеф Берга, руководитель СБК.

Над парадной дверью висели часы – круглые, архаичные, с двумя массивными стрелками. Рихард взглянул на циферблат и крякнул невольно. Двенадцать двадцать три. Значит, из самолета он вышел два часа четыре минуты назад. Планировалось, что визит домой займет не более часа, но не уложился. В конце-то концов, что же, человеку и с семьей повидаться нельзя?! Всего и успел, что немного повозился с Кариночкой, а потом принял наскоро душ. «Наскоро», правда, не совсем верно сказано, потому что душ они принимали вдвоем с Лилией. Но не мог же он отказать ей после трех недель разлуки?

Да, три недели в командировке у черта на куличках (иначе орбитальную базу Энцелада и не назовешь), а три дня назад – срочный вызов к шефу и приказ сдать неоконченное дело помощнику. Это могло означать все что угодно, вплоть до незапланированной аудиенции у Папы Римского. Но, вероятнее всего, означало, что где-то в их ведомстве случилось ЧП. А ведала СБК всем космосом, ближним и дальним, всеми космическими кораблями и орбитальными станциями, всеми планетами, лунами и астероидами. Короче, всем, что находилось вне пределов Земли.

В центре аллеи стояли гранитные монументы – памятники Мережу и Хагену, легендарным капитанам прошлого века. Рихард покосился на них, сложил фигу и незаметно показал капитанам. В среде космонавтов бытовало поверье, что это помогает от любых напастей. А капитаны не обидятся. Были они мужики веселые и остроумные, недаром о них столько анекдотов сложили.

Охранник с короткоствольным бластером через плечо чуть слышно прищелкнул каблуками, когда Берг шагнул во вращающуюся стеклянную дверь. Вряд ли парень знал фамилию прошедшего мимо человека, и уж тем более – должность. Но службу он нес не первый год, «стояночный табель о рангах» изучил. Рихард остановился у турникета, склонился к сканеру сетчатки. Довольно заурчав, сработала система распознавания. Вернее, система сработала беззвучно, а заурчали, открываясь, двери лифта.

Эта дорога внутрь здания предназначалась для сотрудников. Посетители сразу за дверью сворачивали направо, к бюро пропусков. Там находился второй лифт. И число кнопок на панели того лифта было меньше – количество этажей в здании, которое ПОСЕЩАЛИ, не совпадало с тем, в котором РАБОТАЛИ. Управление охранялось по схеме «А», так же как Президентский Дворец, Дворец Собраний и еще несколько правительственных учреждений. Ребята из Государственной СБ – то бишь службы безопасности, ведавшей делами внутриземельными, – даром хлеб не ели. Парень с бластером у входа – это так, символ, настоящая охрана была незаметна. Рихард знал, что где-то по периметру здания и на крыше спрятаны системы дальнего обнаружения и лазерные пушки, способные в секунду испарить ядерную боеголовку мощностью в сотню мегатонн на расстоянии от нескольких километров до сотни метров.

Лифт поднимался до двадцатого этажа. Здесь процедура со сканированием повторялась, только уровень допуска был иной. То, что находилось выше двадцатого этажа, не касалось и рядовых сотрудников космофлота. Например, на двадцать первом этаже располагался кабинет инспектора Берга. А на двадцать третьем – руководителя СБК. Именно туда Рихард сейчас и шел.

На двадцать третьем этаже лифт выходил прямо в приемную. Удобные кресла для посетителей, журнальные столики, много зелени, приятная прохлада. Даже небольшой бар с напитками и закусками имелся. И посередине – хозяйка всего этого изобилия, секретарь шефа Лана. Тщательно подобранный, а потому кажущийся едва заметным макияж подчеркивал строгую красоту женщины, и невозможно было определить, сколько ей лет. Двадцать пять? Тридцать? Сорок? Как всегда ухоженная, одетая с безукоризненным вкусом, приветливо-доброжелательная и одновременно – строго-официальная. Ею можно было любоваться – издалека, – но никому и в голову не приходило с ней сблизиться.

– Добрый день, Лана. Как у нас дела? – направился прямо к ней Берг.

Женщина с готовностью улыбнулась:

– Здравствуйте, Рихард. У нас все в порядке.

– Шеф?

– Ждет вас. Проходите, пожалуйста.

Еще бы не ждал! Берг открыл массивную дверь и вошел.

Размеры кабинета подчеркивали значимость должности его хозяина. Ковровая дорожка, ведущая от двери к столу, панорамное окно во всю стену, мебель из натурального ореха. И сам руководитель СБК, в прошлом известный косморазведчик, изрядно поседевший и полысевший, но по-прежнему подтянутый и энергичный.

Шеф стоял спиной к Бергу, смотрел в окно. Прямо под этим окном находилась площадка номер двенадцать и припаркованный на ней темно-серый «фольксваген-круиз». Рихард, конечно, был далек от мысли, что шеф все утро провел у окна, ожидая его появления. Но театральные позы начальник любил.

– Здравствуйте. – Шеф не поворачивался, потому Рихард остановился у двери: – Инспектор Берг прибыл.

– Зачем же так официально? Здравствуй, Рихард. Как долетел?

– Спасибо, хорошо.

– Как семья, дочь?

– Семья в порядке, дочь подрастает.

– Подрастает – это замечательно. Надежный тыл в нашей работе очень важен. Опора, так сказать. У тебя надежная опора?

Что шеф хотел этим сказать? Иногда понять ход его мыслей становилось довольно сложно.

– Да, у меня надежная опора, – подтвердил Берг на всякий случай.

– Скоро она тебе пригодится. Чтобы равновесия не потерять. – Шеф резко повернулся и, улыбнувшись, спросил: – А ты чего в дверях застрял? В ногах правды нет, пошли к столу. Ты, наверное, и не завтракал, времени не хватило? Понимаю, дочку три недели не видел, и жена заскучала. Это мы сейчас исправим.

Он подошел к столу, нажал кнопку селектора:

– Лана, принеси нам, пожалуйста, кофе и бутерброды.

Затем опустился в кресло, кивнул Рихарду на место напротив:

– Садись, садись. Разговор у нас будет не короткий и не простой.

Лана, казалось, предвидела распоряжение шефа. Не успел Рихард присесть, как она вкатила столик с двумя чашечками натурального кофе и тарелкой с бутербродами. Берг предпочитал сладкий кофе со сливками, шеф всегда пил черный, без сахара. Лана каким-то непонятным способом узнавала вкусы посетителей, даже если те оказывались в кабинете начальника СБК впервые. Местные шутники уверяли, что Лана вовсе не женщина, а хитро запрограммированный биоробот, созданный в какой-то секретной лаборатории. Впрочем, инспектор по особо важным делам Берг последние три года был здесь частым гостем.

Шеф подождал, пока Лана закроет за собой дверь, взял кофе, длинно, неторопливо вдохнул его аромат. И поставил чашечку на место.

– Ты пока налегай на бутерброды, а я буду вводить тебя в курс дела. Уже сообразил, что вызвал я тебя не поздороваться и не о семье расспросить? Дело неожиданное обрисовалось, как раз по твоему профилю – особо важное. Ты ведь у нас человек от косморазведки далекий, со стороны, так сказать? Это и к лучшему. Значит, нет там у тебя приятелей, приятельниц, личных интересов.

Он выдвинул нижний ящик, достал и положил на стол маленький прозрачный кубик.

– Знаешь, что это? Правильно, стандартный голографический кристалл марки ВР-5, используется на кораблях косморазведки для записи текущих отчетов. Догадайся, что на нем? Опять правильно, отчет о высадке. Стандартный кристалл, стандартный отчет. Только способ, которым он сюда попал, несколько нестандартный.

Шеф пригубил кофе и начал рассказывать.

Корабль-разведчик «Сегун», принадлежащий фонду «Генезис» – одной из самых таинственных структур Консорциума, вошел в локальное пространство G00010496 и к своему неудовольствию запеленговал там чужой маяк. Им следовало тут же убраться подальше, но капитан «Сегуна» пренебрег формальностями, в данном конкретном случае – на счастье СБК Евро́ссии. «Амеры» задержались в локальном пространстве, а потому услышали SOS-сигнал. Капитан очень удивился такому обстоятельству, а еще больше удивился, когда его люди выявили источник сигнала – прикрепленный к корпусу маяка магнитный контейнер со шлюпочным передатчиком и голокристаллом. Капитан распорядился взломать код доступа, – кто бы сомневался! – просмотрел отчет… и приказал немедленно покинуть звездную систему. Причем не просто уйти из локального пространства, а прервать экспедицию и вернуться на Землю.

– Неделю назад «Сегун» вошел в орбитальный док, и, едва добравшись до карантина, капитан попросил передать кристалл начальнику СБК Евро́ссии. Двадцать седьмого утром мне привез его представитель фонда, некто господин Нанаши. Заметь – представитель «Генезиса», а не секретарь посольства Консорциума. Я очень сильно сомневаюсь, что в Консорциуме даже знают об этом отчете. Скорее всего, «Генезис» решил вести собственную игру. Во всяком случае, комментировал свой визит господин Нанаши крайне скудно. Отдал мне кристалл, порекомендовал ознакомиться незамедлительно и откланялся. Я, естественно, ознакомился. Подумал-подумал и вызвал тебя. Вот такая предыстория нашего дела. – Шеф закончил рассказ.

Рихард дожевал бутерброд с ветчиной, вытер салфеткой пальцы. Осторожно взял кубик, повертел перед глазами. Да, обычный ВР-5, на служебной грани видна маркировка. Он положил кристалл обратно на стол, посмотрел на шефа:

– Это действительно голокристалл с нашего разведчика, насколько я понял? Не подделка?

– Подлинник, экспертизу я провел, уж не сомневайся, пожалуйста. Отчет командира корабля «Христофор Колумб» Ивана Круминя о последней высадке.

– Но «Колумб» вернулся два месяца назад, правильно? И отчеты всех участников экспедиции переданы в СКИ. А здесь, вероятно, записано нечто иное, то, что в Совет по космоисследованиям не попало. Хотя я пока не понимаю, с какой целью отчет мог быть оставлен на маяке оповещения.

Шеф улыбнулся.

– Интересно будет услышать твои рассуждения после того, как ты ознакомишься с содержимым этого кристалла. Но не буду торопить. Бери отчет, внимательно читай, думай. Поговорим, когда у тебя идеи появятся. В общем, начинай расследование. Здесь коды доступа. – Он вынул из нагрудного кармана чип-пластину и положил рядом с кубиком. – Гриф «С-0», уровень «А-1».

Рихард чуть не поперхнулся на последней фразе шефа. Гриф «С-0», высший уровень секретности! Засекречиваются не только будущие результаты, но и сам факт расследования. Но это полбеды, на то он и инспектор по особо важным, чтобы заниматься вещами, о существовании которых и знать никому не положено. Но уровень доступа «А-1»! Теоретически это означало, что он имеет доступ в любую точку, находящуюся под юрисдикцией Евро́ссии, может востребовать и использовать любую информацию, задействовать все имеющиеся ресурсы государства, вплоть до организации персональной межзвездной экспедиции. Берг никогда не слышал, чтобы кто-то работал на таком уровне. «А-0» – это код доступа шефа СБК и, очевидно, начальников ГСБ и тайной полиции. Лишь они могли давать коды уровня «А». Даже Президент, не говоря уж о членах правительства и сенаторах, не имели в этой стране таких неограниченных полномочий, какие только что получил он, пусть и не рядовой, но все же только инспектор Рихард Берг! Что же там такое, в этом отчете? Выходит, кое-что пострашнее ядерного устройства, которое Отто Шульц пытался провезти на якорную станцию, или ампулы с мутировавшим вирусом лихорадки денге, случайно обнаруженные в почтовой посылке, адресованной на Новую Европу.

Рихард непроизвольно потер висок. Старая привычка. И шрама почти не видно, а от привычки не избавишься. Шеф проследил за его реакцией, улыбнулся.

– Что, вопросы есть? Правильно, вопросов нет. Тогда доедай бутерброд, допивай, что там у тебя в чашке, и с богом!

Десять минут спустя инспектор СБК по особо важным делам Рихард Берг шел по коридору двумя этажами ниже. Шел и буквально кожей чувствовал, как обжигает маленький кубик в кармашке рубахи. Как жжет нечто, неизвестное пока ему, но, несомненно, способное раз и навсегда разрушить существующий миропорядок. И от этого жжения шаг ускорялся помимо воли.

На третьей слева двери скромная табличка извещала: «Инспектор Р. Берг». Ничего лишнего, просто и изящно. Таким же был и кабинет. Маленький по сравнению с апартаментами шефа, но достаточно просторный. Удобный для работы. Стол, кресла, шкафы. Позади стола – скрытая в стене дверь в комнату отдыха. Иногда случалось так, что он не успевал выбраться не то что поспать, а и поесть. Потому ни диван, ни холодильник, ни умывальник в комнате отдыха лишними не были. Не роскошь, а предметы первой необходимости. Но это так, к слову.

Рихард включил компьютер, выложил на столе кубик и чип. Подумал и опустил жалюзи на окнах, включил электронную блокировку помещения – все же гриф «С-0». Затем поудобней устроился в кресле перед экраном: сидеть ему, по всей видимости, предстояло не один час. Вставил голокристалл в порт считывателя. По экрану пробежали полоски, исчезли, уступая место темной синеве. Высветилась личная электронная подпись автора: «Иван Круминь». И вслед за этим появилось лицо немолодого уставшего человека. Уставшего не от работы – от жизни. Зазвучал глухой надломленный голос:

«Отчет записан командиром экипажа корабля-разведчика “Христофор Колумб” Иваном Круминем.

Место записи: орбита планеты Горгона, звездная система G00010496.

Дата записи: 221 день экспедиции.

Время начала записи: 12:43 по корабельному времени.

Содержание записи: отчет о седьмой высадке на планету Горгона системы G00010496 в точке с условным названием “Кольцо”. Отчет включает видеоматериалы, полученные во время высадки…»

Елена Коцюба. Земля, Крым, 31 июля

Кажется, ей приснился кошмар. Несколько минут Елена лежала, не в силах окончательно прорвать вязкую пелену, отделяющую сон от яви. Не в силах понять, где она оказалась. Мягкая удобная кровать, у изголовья – тумбочка, ваза с живыми цветами. На стене над цветами – картина: белоснежный корабль с гордо поднятыми парусами летит, рассекая волны, к горизонту. В углу – туалетный столик с огромным зеркалом, рядом – стул с небрежно брошенной одеждой, дальше – шкаф, кресло.

Она села, с удивлением обнаружив, что одета в льняную ночную рубаху, явно чужую – такого белья она отродясь не носила. Повернула голову к окну. За окном цвел олеандр, виднелся забор из дикого камня. Елена наконец вспомнила, где находится: это же дом Медведевой!

Обрывки ночного кошмара еще клубились в голове, и она потерла руками лицо, стараясь прогнать его поскорее. Но явь была ничем не лучше. Вспомнилось, что Медведева должна была остаться здесь на ночь, проверить, не происходит ли и с ней, Еленой, то же самое, что с Вероникой. Но сейчас хозяйки дома в комнате не наблюдалось. Что это означает? Да или нет?!

Она вскочила с кровати и, не переодеваясь, босиком выбежала в коридор. Где может быть Медведева? Ее спальня – тут же, на втором этаже, через одну комнату. Елена кинулась туда, распахнула дверь, не спрашивая разрешения.

Хозяйка стояла перед зеркалом, расчесывала мокрые волосы. Как всегда подтянутая, в аккуратно выглаженной блузе оливкового цвета и прямой юбке в тон. Увидела в зеркале немой вопрос на лице гостьи, улыбнулась:

– Доброе утро! Как спалось?

– Ну что? – выпалила Елена вместо ответного приветствия.

– Все в порядке. Сидела с тобой, пока рассвет не забрезжил. Спишь ты, как и положено человеку: не светишься, не остываешь, дышать не перестаешь.

Облегченно выдохнув, Елена упала в кресло.

– Что, боялась? – участливо поинтересовалась Медведева. – Вчера долго ворочалась, не засыпала.

– Боялась. А ты разве не боишься?

– Боюсь, а как же. Мне за всех бояться приходится. – И тут же перевела разговор на другое: – Море сегодня хорошее, тихое. Я уже поплавала, сходи и ты окунись, пока я завтрак приготовлю.

– А где Вероника?

– Внизу, возле бассейна. – Медведева вздохнула. – Она тихая стала, как мышка. Забьется куда-нибудь в уголок и сидит молча часами.

Столовая у Медведевой располагалась на первом этаже. Эта комната была угловой, так что одно окно выходило на море, а два других – в садик за домом, тот самый, что заканчивался беседкой над обрывом. Окна были распахнуты, и за ними шелестел листиками маслин утренний бриз.

Протянувшийся от стены до стены обеденный стол был такой длинный, что за ним запросто разместилось бы человек двадцать. Но в этот раз здесь завтракали лишь трое. Вернее, двое: Елена и Ярослава, – Вероника сидела рядом «за компанию». Бифштекс с яйцом, жареный картофель, салат из огурцов и помидоров, апельсиновый сок, – Елена только вздыхала, разглядывая тарелки. Завтракать она привыкла сэндвичем и чашечкой кофе, но, как говорится, в чужой монастырь… К тому же пахло это изобилие весьма аппетитно и, наверняка, было не менее вкусным, чем сырники, которыми хозяйка потчевала на ужин. Елена сама не заметила, как умяла их двойную порцию – и за себя, и за Нику, – хотя очень волновалась перед ночным «экзаменом». А может, именно потому, что волновалась? Отсутствие аппетита – это ведь симптом, а у нее аппетит не пропал, совсем наоборот. Правильно говорят: утро вечера мудреней. Утренняя свежеть, море, а главное, «сданный на отлично экзамен» заставили вчерашние страхи отодвинуться и потускнеть. Тут же вспомнилось, каким обиженным уходил Андрей. Елена подумала, что надо бы ему позвонить, узнать, как он устроился в гостинице. Ладно, попозже. Это сейчас не самое важное, это успеется.

Бифштекс и впрямь был хорош. Тщательно отбитое, в меру прожаренное мясо с ароматными специями, названий которых Елена не знала, таяло во рту. Всем известно, что Медведева хорошо готовит, на каждом корабельном празднике пилот становилась шеф-поваром. И когда они с Круминем отмечали новоселье, потчевала гостей настоящими домашними блюдами. Но одно дело готовить на праздник, и другое – заниматься этим каждый день. Елена бы так не смогла. Да она бы и на праздник не смогла. Они были знакомы три года, и в которой раз Елене приходилось признавать, что она не знает, не умеет и малой доли того, что у Медведевой получалось с легкостью. Хуже всего – сама Медведева это тоже прекрасно понимала, хоть и не подчеркивала никогда. Старательно играла роль отзывчивой, доброй, внимательной старшей подруги… Елена терпеть не могла старших подруг!

Она покосилась на сидящую рядом Пристинскую. Вероника задумчиво смотрела в окно, но вряд ли видела росшие в саду маслины.

– Ника, съешь хоть кусочек, – предложила осторожно. Было не по себе оттого, что Вероника сидит и ничего не ест. Как и вчера за ужином. – Смотри, какой сочный. Открывай рот. Ам!

– Что? – Пристинская встрепенулась, оторвала взгляд от окна. – А, нет, спасибо, Лена, я не голодная.

– Ты когда ела последний раз, хоть помнишь?

– Последний раз? – Вероника задумалась. – Дома я завтракала, перед тем как к Ярославе уехала, чтобы родителей не пугать. Но это, наверное, не считается: меня тошнило после еды, все назад вывалилось… Ой, извините! Так что получается…

– Если не хочешь, не ешь, – остановила ее Медведева. – Не нужно организм насиловать.

Заканчивали завтрак они молча. Заметив, что тарелка Коцюбы опустила, Ярослава вежливо осведомилась:

– Добавку?

– Ты что! Спасибо, и так много, – запротестовала Елена. И подумала: «Она что, издевается? Как ей самой удается не раскороветь?»

Это был очередной укол зависти. Елена знала: месяц подобной жрачки, и она не влезет ни в одни брюки, ни в одну юбку. Проверено на практике: в юности иногда ленилась, переставала следить за талией и мигом превращалась в безобразную жирную свинью. Так что теперь – диета и постоянные тренировки!

– Если покушали, будем убирать. – Хозяйка поднялась из-за стола.

– Я помогу! – тут же вскочила Пристинская.

– Сама справлюсь, отдыхайте. – Медведева обернулась к Коцюбе: – Я у себя буду, вздремну часок. Так что ты остаешься за старшую. Если что-то понадобится, заходи, не стесняйся.

После завтрака Елена потащила Веронику к морю. Та долго отнекивалась: мол, не брала с собой купальник. Елена тоже оставила плавки вместе с прочими вещами в пансионате. Но дом Медведевой стоял в месте безлюдном и уединенном, пляж закрывали со всех сторон скалы, стесняться здесь было некого. И в конце концов Ника позволила себя уговорить.

Они дурачились, брызгая друг в друга пеной прибоя, ловили креветок, плавали наперегонки, ныряли. Они старались забыть о вчерашнем дне, вернуть прежнюю, такую безмятежную и прекрасную жизнь!

Когда сил плавать и нырять не осталось, выбрались из воды и растянулись на уже прогретой солнцем, но еще не обжигающей гальке.

– Фух, как замечательно! – Ника повернулась на бок, подперла рукой голову. – Молодец, что вытащила меня купаться.

– Да, хорошее место, – согласилась Елена.

– Ярослава бы плохого не выбрала.

Коцюба неопределенно промычала в ответ. Перевернулась на спину, подставляя грудь и живот солнцу. Распорядилась:

– Обсыхаем и уматываем в тень, а то солнце поднимается. Тебе ничего, а я вмиг обгорю.

– Белоснежка. В солярий ходить надо!

– Моя кожа загар не любит.

Несколько минут они лежали, наслаждались теплом и тишиной.

– Когда я была маленькая, – наконец нарушила молчание Вероника, – мы с родителями каждый год выезжали к морю, жили в каком-нибудь пансионате. Мне запомнилось море и золотистый песок: мама любила, чтобы пляж обязательно был песчаным. На берегу везде яркая зелень, все цветет, и до самого горизонта – море. Бесконечное количество воды… Как этот цвет называется, аквамарин? Должно быть, тогда я впервые начала понимать, что такое бесконечность. А ты в детстве любила бывать на море?

– Не очень. Отец и мама редко выбирались отдыхать вместе. У каждого свои дела, свои заботы. И свои вкусы. С отцом интереснее было, мы с ним путешествовали, полмира объездили. Даже на Луне побывали. Вот там я, и правда, почувствовала бесконечность. Немерцающие звезды над скалами, здорово. А мама предпочитала пассивный отдых. Один раз она тайком от отца поехала на курорт для натуристов, – посмотреть, что это такое, – и меня с собой прихватила. Ей не понравилось, а мне – наоборот. Люди не стыдятся естественной красоты человеческого тела. Потом я часто туда ездила, когда в университете училась. Приятное место. Чувствуешь себя по-настоящему свободной без всех этих глупых условностей и предрассудков.

– А мы с тобой никогда не плавали голышом, – хихикнула Ника. – Разве что в сауне, в бассейне. Помнишь, два года назад? Перед моей первой экспедицией.

– Конечно, помню, – у лыбнулась Елена. – Это же тогда ты сказала, что больше меня не отпустишь саму.

– Да. Лена… – Пристинская запнулась. Потом придвинулась ближе: – Я хочу тебе сказать… Я должна сказать… Может, это глупо… Лена, я тебя…

Она придвинулась ближе, по-детски ткнулась носом в плечо Елены. Нос и все лицо ее были такие холодные…

Коцюба непроизвольно дернулась в сторону. Вероника замерла растерянно. И поняла… Быстро села скорчившись, подтянув колени к подбородку, обхватила руками ноги.

– Извини! Извини, я забыла, что со мной. Сегодня было так хорошо, совсем из головы вылетело… – Голос ее сорвался на всхлип. И, уткнувшись лицом в колени, она зарыдала.

Елена почувствовала, как щеки начинают гореть от стыда.

– Ника, ты что? Ну успокойся, все нормально!

Она попыталась обнять подругу за плечи, но та быстро отстранилась. Затем и вовсе вскочила на ноги.

– Не надо! Сейчас пройдет… Не обращай внимания.

Развернулась, подхватила на ходу сарафан и побежала к террасе. А Елена смотрела ей вслед и не знала, что делать. Обрушившийся на них кошмар только притворялся отодвинувшимся и потускневшим. Он лишь размахивался, чтобы ударить с новой силой.

Будить Медведеву после бессонной ночи было свинством. Но она сама же сказала: «Если что-то понадобится, заходи, не стесняйся». А Елене нужны были ответы на вопросы, позарез необходимы! Спрятать голову в песок, словно страус, не получилось.

Ярослава лежала с открытыми глазами. Если и спала до этого, то проснулась, как только открылась дверь.

– К тебе можно? – Коцюба осторожно заглянула в комнату. – Не спишь?

– Как видишь. Заходи, присаживайся.

Эта спальня была почти такая же, как и та, в которой провела ночь Елена. Только цвет обоев оливковый, а не бежевый, да в придачу к спальному гарнитуру – полка со старинными, еще бумажными книгами. И картина над тумбочкой была иной. На этой бушевал шторм, волны с яростью разбивались о мрачный скалистый берег, грозились потопить утлые суденышки. Низкие свинцово-серые тучи, подсвечиваемые далекими молниями, закрывали небо. А между морем и небом летела белоснежная чайка…

– Что-то хочешь спросить? – поторопила ее хозяйка.

– Да. Мне кажется, что мы вчера не договорили. Ты не сказала, что сама обо всем этом думаешь: о наших воспоминаниях, о болезни Ники. Ты даже не объяснила, почему не сообщила в медслужбу. А ты ведь не сообщила, правильно? И Нику убедила этого не делать. А если это единственная надежда для нее? Я уже не говорю, что, утаивая неизвестную болезнь, мы совершаем преступление.

– Ясно. – Медведева вылезла из-под одеяла. – Серьезный разговор предстоит, не пристало его неглиже вести. Я переоденусь, не возражаешь?

Не дожидаясь ответа, она сбросила ночную рубаху, надела аккуратно повешенные на тремпель блузу и юбку. С сомнением окинула взглядом незаправленную постель, повернулась к Елене:

– И говорить о таких серьезных вещах лучше не здесь, а в кабинете. Пошли.

Обстановка в кабинете была подчеркнуто деловой: письменный стол, компьютерный, два стула да полки с кристаллокнигами.

– Прошу. – Ярослава кивнула на тот из стульев, что стоял у письменного стола, сама присела на второй. – Итак, для начала тебя интересует, почему в моем доме до сих пор не побывали ребята из медслужбы?

– Да.

– Ответ прост. Не далее как вчера ты сама возмущалась: «Как же так, карантин, всех проверяли…» Я не верю, что наша доблестная медицина сможет помочь Веронике. Больше того, я не верю, что происходящее с ней можно назвать болезнью. Когда человек перестает есть, пить, дышать, ко гда у него останавливается сердце и тело остывает? Знаешь, что скажет тебе любой врач о диагнозе такого пациента? Что этот человек умер! И Вероника это понимает, только боится произнести вслух. И я понимаю, и ты понимаешь. Она умерла и в то же время продолжает жить. Как такое возможно? Я пока не знаю. Чем это закончится? Не знаю тем более. Может ли это быть опасным для других людей? Не исключено. Но опять-таки я понятия не имею, в чем эта опасность проявится. Это ведь не инфекция и не радиация, а что-то абсолютно непонятное. Ты согласна со мной?

Елена неопределенно дернула плечом:

– Хорошо, пусть медицина с таким не сталкивалась. Но у них гораздо больше ресурсов, чтобы разобраться!

– Да, и очень много научного любопытства. Разберутся едва ли, но разберут вас по клеточкам, это однозначно. А ты ведь не хочешь стать подопытным кроликом? И я не хочу, чтобы на вас экспериментировали.

– И что ты предлагаешь? Сидеть и ждать, чем все закончится? Так я тебе скажу: сначала умрет Вероника, потом…

– Сидеть, ждать и думать. Ты говорила о ресурсах. Главный ресурс в этом случае – информация. У наших высокоученых светил есть только отчет, достоверность которого яйца выеденного не стоит. У нас же есть воспоминания. Я уверена: в них ключ ко всему. Так что твоя основная задача сейчас – вспомнить. Моя – понять.

– Ты издеваешься?!

– Ничуть. Я серьезна, как никогда.

Елена куснула щеку.

– А задача Вероники в чем? Умереть на наших глазах?

– Задача Вероники – вести самодиагностику, собирать фактологический материал. Во всяком случае, до тех пор, пока она сможет этим заниматься. – Медведева вскинула руку, останавливая гневную отповедь: – Лена, ты не ребенок. Ты прекрасно понимаешь, что бывают обстоятельства, в которых ничем нельзя помочь.

Руки Коцюбы сами собой сжимались в кулаки. Ей очень хотелось стучать этими кулаками по столу, орать, брызгая слюной, доказывать… Разумеется, это была глупая детская истерика. Медведева в который раз оказалась права.

Елена глубоко вдохнула, выдохнула. Еще раз. И когда спросила, голос ее звучал вполне спокойно:

– Ярослава, что случилось на Горгоне во время последней высадки? Ты слышала наши разговоры, смотрела видеосъемку, которая велась со шлюпки. Тебя ведь не коснулась эта… амнезия?

Медведева кивнула.

– Расскажу. Но сначала я должна услышать твой рассказ. Все, что ты смогла вспомнить.

Елена стиснула зубы. Рассказать все, что вспомнила, значит, снова – остановившиеся глаза и струйка крови, бегущая вверх по щеке?! На секунду ей захотелось отвернуться, вскочить, убежать из этого дурацкого кабинета, из этого дома… Лишь бы не вспоминать! Но янтарные глаза не отпускали. И она начала говорить.

– …Вот. – Коцюба закончила рассказ. И ощутила, что вспотела так, что майка прилипла к спине. – Это чушь, да? Они ведь не могли…

– Ты правильно помнишь, все так и было.

– Так и было?! – Елена вновь сорвалась. – Но мы же писали отчеты – там все по-другому! И если ты знала это с самого начала, то почему не сказала?!

Медведева усмехнулась невесело.

– Еще один вопрос? Так на какой отвечать? Что происходило на Горгоне, или почему я молчала?

– Рассказывай о Горгоне.

Иван Круминь. Горгона, объект «Кольцо», 218-й день экспедиции

Вчерашний разговор с Ярославой не шел у Ивана из головы. Скрывается ли за его предчувствием что-то реальное, или просто начинают капризничать натянутые до предела нервы? Круминь смотрел на приближающуюся поверхность планеты и пытался найти ответ на этот вопрос. Они провели здесь неделю, обшарили кратер, прилегающую к нему долину, ущелье вдоль и поперек. Сделали все возможные замеры. И не нашли ничего, что заставило бы насторожиться. Только алое облако, «пена», как называла его Коцюба. Анализы утверждали, что это всего лишь туман, водяной конденсат, окрашенный непонятным способом. Иван не верил бесстрастным отчетам экспресс-лаборатории. Откуда берется эта «пена»? Почему они не могут выявить в ее составе окрашивающие примеси? Что удерживает ее от растекания по поверхности? Почему она непрозрачна для любого вида излучения? Вопросов, на которые он хотел бы получить ответ, но не знал как, было много.

Теперь он принял решение завершать экспедицию. Им здесь делать нечего, пусть ломают головы другие, более умные. Сейчас его команда свернет лагерь, погрузит оборудование и покинет Горгону. Это правильное решение, командир косморазведки обязан избегать неоправданного риска. А соваться внутрь облака – неоправданный риск. После вчерашнего разговора начало казаться, что и высаживаться на планету – тоже. Как там Ярослава говорила? «Отпустят ли нас?»

Он ощутил, как по коже пробежали мурашки. Нет, о таком лучше не думать. Нужно просто выполнять свою работу.

За спиной, в десантном отсеке, засмеялись, и это помогло отвлечься.

– А вот еще анекдот на тему дня… – Маслов развлекал девушек. – Однажды капитан Мереж и его пилот Юхан отправились на разведку. Долго летали или коротко, но время пошло к обеду. Капитан Мереж и спрашивает: «Юхан, ты сможешь найти прямую дорогу отсюда к лагерю?» – «Та-а-а, капитан! Бес проплем!» – «И как долго мы будем лететь?» – «Если лететь отшен пыстро, то тритцат минут». – «Тогда полетели очень быстро!» Летят полчаса, сорок минут, пятьдесят. Лагеря не видно. Капитан Мереж снова спрашивает: «Юхан, мы летим очень быстро?» – «Та-а-а, капитан! Отшен пыстро!» – «Где же тогда лагерь?» Молчание. Наконец Юхан его спрашивает: «Капитан, расфе вы сказали, что нато повернут в лагер?»

Пристинская с готовностью засмеялась. Коцюба тоже хихикнула, но тут же ядовито заметила:

– Степочка, анекдот-то с бородой! Я его еще в академии слышала.

– Подумаешь! Может, его сам Мереж и сочинил? Зато я его рассказываю лучше всех!

Шлюпка уже летела над поверхностью планеты. Бурые, серые, грязно-желтые россыпи камней проносились под днищем, а впереди маячили склоны кратера, быстро увеличиваясь в размерах.

– Работаем по сокращенной программе: сворачиваем лагерь, грузим оборудование и домой. – Круминь начал отдавать распоряжения. – Пристинская, Маслов, Коновалец – работаете в кратере, мы с Коцюбой – в ущелье. Старшая первой группы – Пристинская. Вероника, справишься?

– Я помогу, – с готовностью пообещал Маслов.

– Ты, главное, не мешай, – хмыкнула Коцюба.

– Конечно, справлюсь, командир!

Голос Вероники звучал довольно и гордо. Приятно экзо-биологу, что командир доверие оказывает. Несмотря на то, что она так позорно заснула вчера в шлюпке.

– А показания приборов проверить, или сразу отключать? – вновь напомнил о себе Маслов.

– Уж проверьте, пожалуйста, сделайте одолжение.

– Ох, не верится, что сегодня последний день, – вздохнул бортинженер.

– Что, устал, бедненький? – посочувствовала язва Коцюба.

– Нет, соскучился.

– Это по ком же?

– По Земле. По большим городам, по толпам людей на вечерних бульварах. По хорошему ресторану.

– А, рацион корабельный надоел, понятно. Желудочек ослаб на концентратах.

Круминь едва заметно усмехнулся. Шутят, подкалывают друг друга, как обычно. Да, все идет как обычно, никто не чувствует угрозы, исходящей от этого странного места. Никто, кроме него. «Человек – самый точный прибор. Надо доверять своим ощущениям». А если он сам себя накручивает? Может, и нет здесь ничего экстраординарного? Подумаешь, гора из красной пены! В Дальнем Космосе и не то встретить можно.

Шлюпка перевалила скалы, внизу показался лагерь, и Круминь повел машину на посадку. Свист двигателя начал стихать, выпущенные лапы-опоры мягко коснулись камней.

– Приехали. Отряд Командора Пристинской – на выход! – бодро выкрикнул Маслов.

– Э! «Командор» сама распорядиться сумеет, – одернул его Иван. Повернулся к Пристинской: – Вероника, давайте аккуратно тут, за облаком следить не забывайте. Мы через полтора, максимум два часа вернемся. Если что, сразу вызывай на SOS-частоте. Степан, и ты не сильно расслабляйся, мы пока не на Земле. Следи за обстановкой.

– Ясно, командир. Все будет нормально, не волнуйтесь. Мы сейчас быстро все разберем.

Первая группа выбралась наружу, дверь десантного отсека захлопнулась. Шлюпка мягко оторвалась от камней, поплыла вверх. Круминь проводил взглядом стоящую посреди лагеря троицу, развернул машину на юго-восток. Правильно он поступил, или не стоило делить группу? Так получилось бы лишних полтора часа, а хотелось скорее убраться из этого непонятного места. «Да ничего не случится! – подбодрил он себя мысленно. – Шесть дней здесь проторчали, и все спокойно было. Почему сегодня должно что-нибудь произойти? Вероника – девушка исполнительная, дисциплинированная, сделает все по инструкции. И Степан всегда подстрахует. Будет шутить, балагурить, но когда до дела доходит, на него можно положиться». Правильно, что он тех троих высадил в кратере, их не страшно без присмотра оставлять. Вот Коцюба – девица амбициозная, того и гляди, попрет на рожон. Ее далеко с поводка отпускать опасно.

Он покосился на сидевшую рядом разведчицу. Уловив взгляд, Елена повернулась к нему:

– И что вы об этом думаете?

– О чем?

– О «кольце», о пене, вообще о планете.

– А что мне думать? Наше дело – данные собрать. На Земле найдется кому думать, им за то ученые степени присваивают.

Не мог же он выложить свои соображения сидящей рядом разведчице! Кому другому, но не ей. Иван невольно задумался, с кем из экипажа он мог бы поделиться мыслями о природе этой «пены». Например, с Алексеем? Да, Буланову можно сказать, он воспримет это как должное: раз командир так считает, значит, у него есть основания. Маслов? Степан бы, естественно, не поверил, но и комментировать его слова не стал бы. Уважает. А Вероника бы поверила. Хотя ей такого говорить не стоит, а то у нее опять глазища загорятся, и будет ходить следом, выпрашивать дополнительную высадку, придумывать, что бы еще поисследовать. Иван знал, что отказать ей не сможет. Наверное, он видел в Веронике дочь, которой у него не было. И по возрасту она как раз подходила в дочери…

Коцюба по возрасту тоже подходила, но ее в этой роли Иван не воспринимал. К химику-планетологу у него складывалось двойственное отношение. С одной стороны, он признавал в ней несомненного профессионала. Но с другой – раздражала ее самоуверенность и амбициозность. Очень уж явно проявлялась в ней «колотовщина».

Сергей Колотов был давним другом Ивана, еще с академии. Вместе они и в экспедиции ходить начинали. Но потом, после трагедии на планете Лида, где погиб их командир Станислав Тимовский, бывшие друзья отдалились друг от друга. Формально Колотов ни в чем виноват тогда не был – кто же мог предвидеть последствия попытки «исследовать любой ценой»? Но на рожон полез именно он, потому как считал себя героем и победителем. Собственно, он и был победителем по жизни – вон до должности заместителя губернатора Новой Европы добрался. Но другом Круминя он быть перестал. Потому что Иван понял: не нравятся ему люди, всегда уверенные в своей правоте.

Теперь вот Коцюба такая же. Тоже пришла в косморазведку удовлетворять амбиции, доказывать всем свою «суперовость». Ярослава успокаивала, когда Иван жаловался на строптивую химичку: «Не придавай значения. Девочка самоутверждается, с годами пройдет». С годами-то пройдет. Но пока что ему приходится отвечать за выходки каждого члена экипажа, на то он и командир. Командир отвечает за все…

Перед носом шлюпки поднялись гладкие, будто срезанные ножом скалы. Круминь осторожно опустил машину на дно ущелья, открыл дверь кабины, огляделся. На дне всегда царил полумрак – горный кряж загораживал ущелье от солнечного света. Только на закате слабые лучи добирались сюда, подсвечивая северный, буровато-красный склон. И делали картину еще более зловещей.

Но пока до заката было далеко, в ущелье висели густые сумерки. Иван взял переносной терминал, спрыгнул на камни, пошел к ближайшему датчику, блестящей оранжевой блямбой торчащему на стене ущелья. Подключил, перегоняя информацию в память терминала, пробежал глазами по итоговым данным на экране. За ночь никаких вспышек активности приборы не зафиксировали, и здесь все оставалось спокойно. Слишком спокойная планета.

– Лена, иди направо, снимай датчики, а я пойду налево, – распорядился он.

– «Направо пойдешь, коня потеряешь, налево пойдешь…»

– Ты так не шути, не на Земле.

– Командир, вы что, суеверны? – хихикнула Коцюба.

– Полетаешь с мое, станешь и ты суеверной.

– Ладно, молчу. Сходите налево. – Лена вновь прыснула.

Круминь решил, что лучше промолчать, и занялся датчиком. Прибор намертво крепился к стене вакуумной присоской. Нужно отключить ее и секунд через тридцать плавно отделить датчик от скалы. Затем пройти сто метров к следующему, и так далее. Он занимался третьим, когда Коцюба вскрикнула в сердцах: «Ах ты ж дрянь!» – и следом раздался шум оползня во внешних телефонах. Круминь резко повернулся. Бортовой прожектор шлюпки подсвечивал облако пыли, поднимающееся со дна ущелья. Коцюба стояла рядом и что-то разглядывала.

– Елена, что случилось?

– Все нормально, небольшой оползень.

Не стоило труда догадаться, чем оползень вызван. С обычной своей поспешностью Коцюба не дождалась, пока присоска отключится, и решила ей «помочь». Очевидно, в скальной породе была трещина, и от рывка камни на склоне сдвинулись.

– Лена, ты можешь делать все не так резко? – В сердцах Круминь чуть было не выругался.

– Командир, идите лучше сюда. Здесь что-то есть.

– Что именно?

– Под камнями какая-то расщелина. По-моему, глубокая.

У Круминя екнуло сердце. Начинаются сюрпризы. Он оставил датчики и поспешил к планетологу.

На месте отвалившейся каменной плиты зияла дыра. Совсем небольшая, полметра на метр. Но когда они попробовали заглянуть внутрь, дна в свете ручных фонарей не увидели. Даже шлюпочный прожектор мало помог. Мощный пучок света вырвал из тьмы стены расщелины, уходившей вниз метров на пятьдесят. А глубже стены исчезали, открывая огромную полость.

– Вот это да! Там же пещера, громадная, – восхищенно протянула Елена. И тут же предложила: – Командир, у нас длина троса на лебедке пятьсот метров? Давайте я спущусь.

Вот они, эти сюрпризы! Пускать девушку вниз Круминю не хотелось, ох как не хотелось. Но и проигнорировать такую находку он не мог. Предчувствия предчувствиями, а работа работой.

– Хорошо, я подгоню шлюпку. Но, Лена, – очень, очень осторожно!

– Конечно, вы что, меня не знаете! Не первый же день я в экспедиции.

– Потому и говорю «осторожно», что знаю. Кто обвал устроил?

– Если бы не обвал, мы бы пещеру не нашли.

Спорить было бесполезно, Круминь только рукой махнул.

Они расчехлили лебедку, закрепили конец троса на поясе у Коцюбы. Разведчица повесила на шею петрограф, присела на корточки возле расщелины.

– Я пошла!

– Давай, с богом!

– Ага, – кивнула и мягко спрыгнула.

Круминь включил лебедку. Вскоре голова разведчицы оказалась ниже уровня свода.

– Наблюдаю свод пещеры. Порфировая структура[8] – начала деловито докладывать Коцюба. – Цвет темно-бурый, со светлыми жеодами[9]. С южной стороны свод переходит в стену. Расстояние метров сорок – сорок пять. По-моему, гранит, основание горного хребта. С севера… А с севера я стены не вижу. Мой фонарь не достает.

– Продолжай спуск. Как увидишь дно, сразу сообщи.

– Разумеется!

Елена замолчала, и вскоре фигурка на другом конце троса растворилась в темноте. Круминь сидел у расщелины, сжимая в руках пульт управления лебедкой. Пока что в пещере ничего необычного не происходило. «Может, обойдется?» – шевельнулась робкая надежда. Счетчик выплевывал на табло цифру за цифрой. Пятьдесят метров. Семьдесят. Сто.

– Что там, Елена?

– Пока все то же. С юга гранитное основание скалы, с севера – темнота. Дна не видно.

– Докладывай обстановку каждые две минуты.

– Хорошо. Можете увеличить скорость.

Иван перевел рычажок на следующее деление.

Сто пятьдесят метров.

– У меня все по-прежнему!

Двести метров.

– Никаких изменений!

Двести пятьдесят.

– Ух ты!

– Что?!

– На южной стене такие друзы кристаллов были! По-моему, аметисты. Но такие крупные!

Иван перевел дыхание. Нервы натянуты, что этот трос. Триста метров.

– Все по-прежнему!

Четыреста. Эта яма, что, бездонная?!

– Стоп!

– Что там?

– Вроде дно.

– Далеко?

– А я на нем стою. Кажется…

– Ты что, раньше не могла сказать?

Коцюба не ответила, и Круминю оставалось только ждать. Эх, не нужно было разрешать ей спуск, не нужно было в эту дыру соваться. Говорила ведь Ярослава: доверяй предчувствиям! А теперь не исправишь, события вышли из-под контроля. В тот самый миг вышли, когда Коцюба добралась до… Черт знает, до чего она там добралась?!

– Елена, почему молчишь?

– Командир, вы не поверите! Тут…

Договорить она не успела. Или успела, но Иван не расслышал? В уши ударил крик Маслова:

– Командир, нужна помощь! Скорее!

– Что случилось?!

– Не знаю… плохо… Скорее!

Сердце оборвалось в груди и покатилось куда-то, наверное, в черную бездну под ногами. Не пронесло… Иван тут же постарался взять себя в руки. Нужно действовать, немедленно!

– Елена, экстренный подъем! Включаю максимальную скорость, приготовься! – Не дожидаясь ответа, врубил лебедку.

– Петрограф! Командир, петрограф на дне остался! С замерами!

– Потом заберем!

Скорость он сбросил, только когда прожектор осветил летящую вверх девушку. Подхватил за плечо, выдернул из расщелины.

– Быстро в машину – в группе Пристинской ЧП! Вызывай на всех частотах!

Через три минуты шлюпка неслась к кратеру на предельной скорости.

– Шлюпка вызывает Лагерь! Ответьте! Шлюпка вызывает Лагерь!

– Вероника! Вероника! Что случилось?

– Старший группы Пристинская! Вызывает командир! Отвечайте! Маслов, почему молчите? Виктор!

На всех частотах была тишина. Затем склоны кратера выросли, рванулись навстречу. Круминь резко бросил машину вверх, и у него перехватило дыхание. Алая стена «облака» стояла почти у самого внутреннего склона, метров сто, не дальше. И она двигалась, даже на глаз заметно, как она приближалась к скалам.

– О боже! – вскрикнула рядом Коцюба.

Круминь оглянулся, проследил за ее взглядом. Он вывел шлюпку точно на лагерь. Собранные в кучу приборы, частично упакованное оборудование… и три лежащих на камнях человека. Он бросил шлюпку вниз, крикнул Елене: «Сиди здесь!» – и, как только опоры ударили в камень, распахнул дверь, выпрыгнул.

Он успел сделать два десятка шагов к лежащему ничком бортинженеру. А затем клубящаяся стена догнала его и проглотила беззвучно, как того кибера. Внутри «облако» оказалось густым, словно сметана, и липким, Круминь сразу же завяз в этой субстанции. Успел подумать: «Не туман…», и голова закружилась. Сильнее, еще сильнее…

Елена Коцюба. Земля, Крым, 31 июля

Медведева пристально посмотрела на подругу.

– Вот как было на самом деле. Но я понятия не имею, что ты нашла в пещере. Никаких видеозаписей нет, только твои изумленные восклицания. Что там было, Лена?

– Я не помню! Почему-то не могу это вспомнить.

– Это единственный пробел в нашей информации. Кроме тебя никто не знает, что было в пещере. – Янтарные глаза Медведевой налились пронзительно-ярким огнем.

Елена невольно поежилась:

– Ты что, думаешь, я вру?!

– Нет, не врешь. Правда не помнишь. И это очень плохо.

Медведева замолчала.

– А дальше что случилось? – не выдержав, поторопила ее Елена. – После того, как мы вернулись в лагерь?

Она и дышать перестала, готовясь услышать… что? Рассказ о собственной смерти?

– Едва вы сели и Иван выскочил из шлюпки, как лагерь накрыло «облаком». Естественно, связь сразу оборвалась.

– И ты не знаешь, что случилось там, внутри этой штуки? А Круминь?

Второй вопрос Медведева проигнорировала.

– Не знаю. Рост «облака» остановился, и минут пятнадцать ничего не происходило. Честно говоря, я очень испугалась. Хотела вызывать в рубку Алексея: если с командиром что-то случилось, он становился капитаном «Колумба». Но тут из «облака» вынырнула шлюпка. «Вахта, вызывает Шлюпка. Мы возвращаемся», – я никогда не слышала, чтоб Иван говорил таким голосом. Будто деревянный. А потом оказалось, что вы не помните ни о пещере, ни о «облаке». Вы думали, что высадка прошла штатно от начала и до конца. А главное, видеозаписи шлюпки это полностью подтверждали.

– Но это же…

Коцюба хотела сказать: «Это же невозможно!» – и осеклась. Возможно, еще как возможно. Именно эта запись и пошла в официальный отчет о высадке. И Елена была твердо уверена, что все в том отчете – правда. До позавчерашней прогулки по лесу уверена.

Рассказ Медведевой вроде бы все объяснял – и ничего не объяснял! Если группа Пристинской погибла в лагере, то как они могли через пятнадцать минут оказаться живыми и здоровыми в шлюпке? Живыми и здоровыми… Точно, что не здоровыми. И живыми ли? Да что же случилось в этом треклятом «облаке»?!

Медведева снова заговорила:

– Теперь второй твой вопрос – почему я молчала. Когда я бросилась к Ивану с расспросами и увидела изумление на его лице, когда просмотрела видеозаписи… Первое, о чем подумала, – я сошла с ума. О, это было бы самое простое, самое лучшее объяснение!

– Подожди, а как же контрольная запись? Запись прямой трансляции с видеокамер шлюпки? Что с ней?

– Да, если бы не эта запись… Она там, у тебя под рукой, в верхнем ящике стола. Я не включила ее в отчет. Две различные записи одного и того же события выглядели бы странно, особенно учитывая, что обе они подлинные. Нет, не спрашивай меня о мотивах, я не смогу объяснить. Я ждала, что в карантине хоть что-то выявят. Либо мою неадекватность, либо… Эксперты не нашли ничего: мы вернулись точно такими, как улетели. Или они пока не поняли, что нашли… А затем уже здесь, на Земле, в этом доме, Иван начал вспоминать, как ты, как остальные. И тогда я показала ему запись, рассказала, что видела и слышала. В тот же день позвонила Вероника, на следующее утро – ты. Остальное сама знаешь.

– Что сказал Круминь, когда узнал правду? И вообще, где он?

– Он думает.

– Думает?! Но он вспомнил, что было внутри «облака»? Что случилось за те пятнадцать минут?

– Вспомнил.

– Что?!

– Стоп. Давай на этом притормозим. – Ярослава вдруг поднялась и направилась к двери. – Понимаешь, Лена, воспоминания Ивана – это его воспоминания. Тебе нужно восстановить свои собственные. Помнишь, что такое бинокулярное зрение и для чего оно нужно? Ваши воспоминания – это все, что у нас есть. Единственная надежда узнать, что случилось на самом деле. И, не исключено, единственная надежда выжить.

Медведева ушла, не ответив на вопрос. Самая страшная часть тайны осталась нераскрыта. Бинокулярное зрение, видите ли! Елена сжала кулаки. Хотелось заплакать от бессилия, но плакать глупо. Плачут дети, а взрослый человек должен сосредоточиться и оценить ситуацию.

Итак, для начала будем считать, что официальный отчет – это фикция, подделка. Непонятно, кто и как мог подделать кодированный кристалл шлюпочного самописца, но пока это оставим. Кто и зачем внушил всей группе высадки ложные воспоминания – тоже. Это все появилось во второй половине, после «облака». А ее пока интересует, что было «до» и «во время». Нужно проследить этот гребаный день на этой гребаной Горгоне и сделать выводы. Проанализировать события, случившиеся, но «вычеркнутые» из памяти.

Первое достоверное событие – она нашла пещеру и спустилась туда на лебедке. И до сих пор не может вспомнить, что там увидела. Значит, это воспоминание по-прежнему блокируется гипноприказом или чем там еще. Почему? Потому что оно имеет особую важность. Уже хорошо.

Второе достоверное событие – сигнал о помощи. А почему, собственно, их вызвал Маслов, если старшей группы назначили Пристинскую? Как там было? «Не знаю, но плохо»? А Вероника помнит только боль. Следовательно, она потеряла сознание сразу, а Маслов успел что-то почувствовать, заметить. Тоже неплохой вывод.

Третье: когда они вернулись в лагерь, первая группа была, по крайней мере, без сознания. Елена поморщилась, недовольная подобранным термином. Лиц Маслова и Коновальца она не видела, но Вероника… Какое там «без сознания»! Вероника была мертва. Или это что-то очень похожее на смерть. Но «облако» – то не успело добраться до лагеря! Эта дрянь накрыла их позже, всех вместе. Вполне логично предположить, что с «облаком» связано «вычеркивание памяти», а то, что происходит с Вероникой, – последствия случившейся в лагере неизвестной беды.

Елена улыбнулась. Логические построения ей нравились. Они обнадеживали! Конечно, очень, очень жаль Нику, но… Да что там рассусоливать! Себе можно честно признаться: она рада, что непонятная болезнь ее не коснулась. Подруги подругами, но своя рубаха ближе к телу.

Однако логические выкладки требовали подтверждения фактами. Она должна поговорить с Круминем и Масловым. Узнать, что они помнят, было крайне важно. И еще важнее – узнать, что с ними сейчас происходит.

Елена встала, потянулась, расправляя плечи. Теперь у нее был план действий. Понятный и четкий.

Медведеву она разыскала по стрекоту домашнего кибера: хозяйка руководила уборкой дома. Поразительно, как можно заниматься повседневными делами, находясь в эпицентре таких жутких событий?!

– Ярослава, ты мне так и не сказала, где Круминь. – Елена сразу начала брать быка за рога.

Медведева оглянулась, посмотрела удивленно. В глазах ее так и читался вопрос: «Разве наш разговор не закончен?»

– Я думаю, надо найти всех, участвовавших в последней высадке, – упрямо продолжала Елена. – Нам нужно держаться вместе. Мы же команда!

– Сбиться в стадо? Воспользоваться опытом наших пещерных предков, которые так защищались от саблезубых тигров?

– Это не смешно! Вместе мы что-нибудь придумаем, а поодиночке точно загнемся!

– Возможно, ты и права. – Медведева пожала плечами. – Действуй, тебя ведь никто не держит. Ты вольна делать все, что считаешь нужным. Но мне некогда тратить время на поиски. Его у нас не так много.

– Некогда?! – взорвалась Елена. – И чем же ты так занята? Ах да! Ты же пылесосишь! Готовишь завтраки и обеды!

– И это тоже. А ты должна вспоминать, что было в…

– Вспомню, когда нужно будет! Ты можешь связаться с Круминем? Его виз почему-то не отвечает.

– Естественно, не отвечает. Потому что лежит в кабинете, в верхнем ящике стола, за которым ты недавно сидела. Визифон – идеальный след для ищеек СБК.

– СБК? Служба безопасности?

– Да. Рано или поздно они разнюхают о происходящем. Надеюсь, что поздно, но подстраховаться никогда не вредно. Так что Ивана ты не найдешь. А то, что ты хочешь с ним поговорить… Я передам, разумеется.

Иван Круминь. Горгона, объект «Кольцо», 221-й день экспедиции

Круминь разлепил веки. Грудь болела, он пытался сделать вдох и не мог. С трудом перевернулся на бок, посмотрел на датчик системы жизнеобеспечения. Уровень кислорода был за красной чертой. Пришло какое-то отстраненное удивление – сколько же он здесь провалялся, что успел баллон израсходовать? Он перевел взгляд на циферблат хронометра: сорок семь с половиной часов. Подумал, что надо бы как-то добраться до шлюпки, к резервным баллонам. Попробовал приподняться и со стоном повалился назад. Каждое, самое малое движение отзывалось взрывом боли в голове. Двадцать шагов до шлюпки были расстоянием непреодолимым. Если потерять сознание, то это навсегда. Следовало что-то придумать. «Кислородный баллон… – Думать было трудно. – … кислородный баллон Маслова…» Но мысль была спасительной: «…кислородный баллон лежащего в двух шагах Маслова». Если Степан мертв, то ему кислород не нужен.

Медленно передвигая руки и ноги, чтобы не провалиться в беспамятство от разрывающей голову и легкие боли, Круминь прополз эти полтора метра. Наверное, бортинженер умер еще до того, как шлюпка опустилась в кратер. Из последних сил удерживая сознание, Иван подключил воздушный шланг к его баллону. И провалился в черноту. Но теперь это было не страшно. Струя свежего воздуха хлынула в легкие.

Второе возвращение было не таким болезненным. Голова не гудела, только в груди покалывало при каждом вздохе. Круминь открыл глаза и понял вдруг, что «облако» ушло. Больше того, его не было и в первый раз, иначе он не увидел бы ни шлюпку, ни тело Маслова. Но тогда не сообразил, слишком хреново было. Он отстегнул баллон от портупеи бортинженера, встал – с третьей попытки, – поковылял к шлюпке.

Коцюба сидела там, где он ее оставил. Он ведь сказал «сиди здесь!», вот она и сидела. На датчиках системы жизнеобеспечения – нули. Пульс, дыхание… И там же, на нулевой отметке, датчик кислородного давления. Потеряли сознание они одновременно, но потом Круминю повезло: – он очнулся и смог добраться до кислорода. А Елене – не повезло. Задохнулась, сидя рядом с резервным запасом.

Иван отвернулся, оглядел лагерь. И сразу же увидел остальных. Виктор лежал возле аккуратной горки наполовину упакованного оборудования, Вероника – чуть ли не под самым днищем шлюпки, в метре от посадочной опоры. Все погибли, все четверо. Все, кого он привел сегодня, – нет, уже не сегодня, не вчера даже, – на эту чертову планету! Все, кто верил в его опыт, знания, предусмотрительность. А он-то обещал Ярославе не потерять никого… Было больно. Куда больнее, чем три с половиной часа назад. Душа и совесть всегда болят сильнее, чем голова и легкие.

Он забрался внутрь машины, тяжело повалился в пилотское кресло. Включил передатчик.

– Шлюпка вызывает Вахту! Шлюпка вызывает Вахту!

Корабль молчал. Иван не испугался. Не удивился почти, воспринял молчание как должное. Это было логическим завершением кошмара: корабль он тоже потерял. И Ярославу… Оставалось закрыть глаза и умереть самому. Жить не было ни желания, ни сил…

Тихий, монотонный голос прорвал тишину в наушниках шлемофона. Этот голос… Он был страшнее, чем гром. Вернее, слова – простые, понятные, сотни раз слышанные, известные наизусть. Гелеоорбитальный маяк вел непрерывное оповещение всех, находящихся в локальном пространстве G00010496, о том, что права на использование данной системы принадлежат Европейско-Российскому Союзу, что вторая планета открыта, исследована и картографирована кораблем-разведчиком «Христофор Колумб».

Это было абсурдом. Абсурдом из абсурдов. Маяк они должны были запустить вчера, перед выходом из системы… если бы экспедиция завершилось благополучно, если бы группа высадки не погибла позавчера! Получается, с кораблем ничего не случилось? Он просто-напросто вернулся на Землю?!

Это было невозможно, это противоречило уставу и здравому смыслу. На шлюпке имелся семидневный резерв кислорода. Если связь прерывалась, корабль обязан был ждать эти семь дней. Плюс еще семь. Ни Буланов, ни Медведева не бросили бы группу высадки, пока оставалась хоть какая-то надежда. Ярослава не бросила бы его ни при каких обстоятельствах!

Тем не менее корабль ушел. Объяснений этому не было. Круминь сидел в шлюпке, слушал сигнал маяка и не знал, что ему делать дальше…

Иван Круминь. Земля, Крым, 31 июля

Солнечные зайчики проскальзывали сквозь густую виноградную листву и прыгали по лицу Ярославы, по каштановым прядям, упавшим на плечи, по рукам, лежащим на дощатом, собранном с нарочитым примитивизмом столе, по горке румяных толстеньких оладий на тарелке с голубой – точно в сказке! – каемкой, по мисочке янтарно-желтого густого меда. Впрочем, по бортику мисочки прыгали не только солнечные зайчики. Здесь же ползала желто-полосатая, элегантно узкая в талии оса, наглая и деловитая, как все осы. Ос Круминь не любил. Как всех наглых и деловитых.

– Может быть, мне нужно поговорить с Еленой? Рассказать?

– О чем ты хочешь ей рассказать, Ваня? – Ярослава качнула головой, и зайчики запрыгали резвее. – О том, что увидел, когда «облако» ушло? Она и так на грани истерики, не сегодня завтра сорвется и начнет делать глупости. А ей ведь нужно вспомнить пещеру. Если мы не узнаем, что там было, то не сможем быть уверенными на сто процентов.

– На сто процентов… – Круминь невесело улыбнулся. – Ты оптимистка.

Они сидели на лавочке под виноградным навесом, в маленьком дворике на окраине Симферополя. Здесь никто не слышал имен Ивана Круминя и Ярославы Медведевой. Для соседей они были просто супружеской парой, мужчиной и женщиной, снявшими домик для отдыха, – мало ли туристов приезжают в Крым летом? И как самая обычная супружеская пара, мужчина и женщина полдничали на свежем воздухе – кушали оладьи с медом. Румяные оладьи, выпеченные по старинному рецепту не менее старинным способом. Разумеется, стандартный кухонный агрегат, которым был оборудован гостевой дом, приготовить такое чудо не смог бы. Оладьи приехали сюда полчаса назад из «Гнезда чайки».

Иван не понимал эти оладьи. До них ли сейчас? Собственно, он многое не понимал в Ярославе. Например, огромный, стоящий в совершеннейшем уединении дом на берегу моря, – непонятно зачем и непонятно как приобретенный. Или невероятное стечение обстоятельств, позволившее Медведевой попасть в экипаж «Колумба». Или необъяснимая позиция в обстоятельствах нынешних…

– Что мне остается, кроме оптимизма? – Ярослава пожала плечами. – Расскажи лучше, что тебе удалось выяснить.

– У Виктора те же симптомы, что у Вероники. Судя по его рассказу, во всяком случае. Но я ему доверяю. Самое замечательное, что он не испуган, а, скорее, заинтригован происходящим. Даже затеял комплексное самообследование. Он пообещал ни с кем не контактировать пока.

– Что Степан?

– А Степан со мной встречаться отказался. И разговаривать не захотел, отключился. Мне показалось, он очень испуган. Он бы не испугался так, если бы все ограничилось неожиданными воспоминаниями. Думаю…

– … симптомы появились и у него.

– Да. И он злится на меня. Догадываюсь, почему.

Иван помолчал, ожидая, не спросит ли Ярослава еще что-нибудь. Тронул было ложку, наполовину утонувшую в меду, но зловредная оса мгновенно заметила покушение на свою добычу. Проворно перебирая лапками, поползла по бортику миски прямо к его пальцам. Точно такая же цапнула его за руку перед самым приездом Ярославы.

Иван оставил ложку без боя. Вздохнул. И попытался подвести итог их маленького расследования:

– Думаю, что мы столкнулись с каким-то неизвестным нам воздействием на человеческий организм. Возможно, облучение, возможно, что-то иное. У троих, остававшихся в лагере, симптомы болезни уже проявились, потому что они дольше подвергались воздействию, чем мы с Еленой. А судя по тому, что нам и память подменили, и запись бортовых видеокамер подделали, воздействие это вовсе не случайное, а очень даже целенаправленное. Слава, пора сообщать руководству. Это не шутки.

– Может, сразу в СБК?

– Может, и в СБК. Мы не знаем, кто и зачем это сделал, но акция явно направлена против Космофлота Евро́ссии. Нет, не спорь! Я отдаю себе отчет, что нас всех ждут полная изоляция и весьма неприятные процедуры. Я полностью согласен с твоими аргументами: нет гарантии, что в результате этих процедур самочувствие Вероники и остальных улучшится. Не исключено, что все выйдет с точностью до наоборот, и это решение будет стоить всем нам жизни. Но если мы не сообщим, то это… нет, это не просто нарушение устава, должностное преступление. Это будет предательством! Понимаешь?

Ярослава чуть заметно улыбнулась.

– И кого же мы предаем? Никак, Евроссию? Нашу родину-маму?

– Слава, не надо ерничать! Неуместно, знаешь ли…

– Не буду. Но кто, по-твоему, прячется в том «облаке»? Консорциум? Арабская лига? Индусы? Китайцы?

Жадность подвела желто-полосатую нахалку. Не удержавшись на черенке ложки, она брякнулась в самую сладко-вязкую гущу. Иван мстительно хмыкнул.

– Откуда мне знать? Никто из них не любит нашу страну.

– А есть за что? Ладно, молчу. Хорошая у тебя гипотеза, Ваня, удобная. Но я ее разобью по трем пунктам. Во-первых, твои «диверсанты» не предприняли никаких шагов, чтобы уничтожить запись трансляции реальных событий. Спецслужбы давно стояли бы на ушах, если бы я приобщила ее к своему отчету. Да нас бы из карантина не выпустили! Из того самого, куда ты так жаждешь вернуться. Во-вторых, «симптомы болезни», как ты это называешь, очень своеобразные. Вероника ведь врач, да и я в этом кое-что понимаю. И в-третьих, в-главных. Твоя «гипотеза» не объясняет, что случилось с тобой в кратере после того, как облако отступило.

– Что случилось? Ничего не случилось, я вернулся на корабль. А другое… Это бред, сон. Нет и не может быть никаких доказательств, что это происходило в действительности…

Круминь осекся. Да, это был сон. Всего лишь дурной сон, кошмар, хоть и яркий до невозможности. Ярославе тогда пришлось минут двадцать его тормошить, выводить из ступора. А когда он понял наконец, что это сон, и принялся пересказывать его, – без ужасных подробностей, с прибаутками и комментариями, – лицо у Ярославы стало каменным. И она показала ту запись, в точности совпадающую с первой частью его сна. Его воспоминаний! А вторая часть…

Оса беспомощно барахталась в своей янтарной ароматной добыче. Пыталась выбраться – тщетно. С каждым рывком она увязала все глубже и глубже. Добыча вдруг обернулась ловушкой.

Круминь беспомощно развел руками:

– Слава, но если все так, как думаешь ты, тогда получается…

Взгляд его упал на изгиб локтя – как раз туда и цапнула товарка тонущей в меду «разведчицы». Рука сразу же начала багроветь и пухнуть, как положено при укусе. Иван кинулся было искать мазь, но тут Ярослава приехала, не до того стало. Или все-таки смазал? Сейчас от укуса не осталось и следа. Он даже забыл о нем!

На миг почудилось, что в густой янтарь меда погружается не насекомое, а маленький человечек в желто-черном скафандре. Иван сглотнул.

– Тогда получается, что мы… не люди?

Рихард Берг. Земля, столица Евро́ссии, 31 июля – 1 августа

Заканчивалась запись так: «Я подготовил этот отчет, чтобы предупредить всех, кто решится повторить нашу высадку в объекте “Кольцо”. Контейнер с кристаллом и шлюпочный передатчик я отвезу к маяку и вернусь на Горгону. Алое “облако” исчезло полностью, и в центре кратера открылось озеро диаметром около километра. Я намерен его исследовать. На этом все». Помолчав, человек добавил: «Прощайте!» По экрану побежали полосы.

Берг несколько секунд продолжал смотреть на потемневший прямоугольник, пытался осмыслить увиденное. Потом вынул кристалл и затребовал данные о последней экспедиции «Христофора Колумба».

Корабль-разведчик класса МГ7, построен в 2197 году на орбитальной верфи «Гефест». Экипаж – семь человек. Выполнил пятнадцать звездных экспедиций. Последняя – обследование системы G00010496. Корабль вернулся в локальное пространство Земли двадцать девятого мая текущего года. В ходе экспедиции обнаружена и исследована планетная система. За время полета нештатных ситуаций не отмечено. Экипаж прошел карантин на Лунной базе, в настоящее время находится в отпуске на Земле. Техническое обслуживание корабля проводится в доке «Луна-5».

Берг пробежал глазами списки отчетов участников экспедиции. Вот оно! Отчеты о последней высадке в точке «Кольцо». На экране появились знакомые кадры с панорамой горгонских пустынь и скал, с алой, едва заметно шевелящейся стеной на заднем плане. Громада «облака» тут же вызвала в памяти перечитанный позавчера, в сатурнианском чартернике, роман Павлова. Там было нечто подобное, только белого цвета. Многое, о чем в двадцатом веке классики литературы фантазировали, в двадцать третьем стало реальностью. К счастью, не все.

Он продолжил листать документы. Отчеты командира И. Круминя, первого косморазведчика Е. Коцюбы, второго косморазведчика В. Пристинской, бортинженера С. Маслова, кибернетика В. Коновальца, отчет вахтенного – пилота Я. Медведевой. Начало каждого документа в точности совпадало с тем, что он только что видел. Спуск, высадка в кратере, полет к ущелью. Но остальное… Именно в ущелье начинались различия. Косморазведчик Коцюба НЕ отдирала датчик от скалы «с мясом». Ее резкое движение НЕ вызвало обвала. В итоге НЕ открылась ведущая в пещеру расщелина. И дальше шли совсем другие события. Круминь и Коцюба благополучно собрали сейсмодатчики, группа Пристинской свернула лагерь, дождалась шлюпку. Дружно погрузили оборудование, покинули планету, ушли с орбиты. Через двое суток достигли точки выхода. Все. Никаких ЧП, никаких нештатных ситуаций.

Инспектор Берг потер висок. Два диаметрально противоположных описания одних и тех же событий. Выходит, большая часть экипажа погибла на планете Горгона во время последней высадки, и одновременно они же благополучно вернулись на Землю два месяца назад. Бессмыслица. Что это означает? Подделка? Нет, исключено, шеф проверил подлинность персонального кода защиты на кристалле. В первую очередь именно это проверил, учитывая, из чьих рук получил «подарок». Розыгрыш, шутка? Смертельно уставший человек, которого Рихард видел на экране, на шутника не походил. Да и не укладывалось это в пределы дозволенного самым отъявленным шутникам космофлота. Что же остается?

Оставалось одно объяснение. Отчет, который он только что просмотрел, содержал правду, а тот, который получил СКИ, – лгал. Некто либо Нечто, приняв облик погибших космонавтов, проникло в локальное пространство Земли, просочилось сквозь фильтры Лунного карантина, успешно затерялось среди миллиардов обитателей планеты. И называлось это одним очень простым словом «вторжение».

Рихард вдруг почувствовал, как зашевелились где-то внутри темные, первобытные страхи. Ощутил себя маленьким мальчиком, потерявшимся в ночном лесу. Значит, Чужие…

То, что большинству землян казалось детскими страшилками, дамокловым мечом висело над Службой Безопасности Космофлота. Служба и создавалась в ожидании встречи с «братьями по разуму». Нынешними своими повседневными обязанностями она обросла позже, переняв их у «большой» СБ. И для многих рядовых сотрудников то, первоначальное, тоже стало страшилками.

А теперь она состоялась, эта пресловутая «встреча». И СБК оказалась к ней не готова. Да они ее попросту прошляпили, эту встречу! Не разглядели, не поняли, не почуяли. И петабайты накопленной в секретных архивах информации не помогли.

Берг хмыкнул, выпятив нижнюю губу. На информацию пенять погодим. Информация нам как раз и пригодится. Для того шеф и дал высший уровень доступа.

Он набрал запрос к закрытому архиву, вставил чип в лок-разъем, ввел личный код. Загудел зуммер, анализируя данные. И тут же на экране замигала красная надпись: «Внимание! Введен запрос на информацию уровня доступа А-1! Данная информация не может быть передана по сети. Обратитесь в архив лично».

«Даже так!» – удивился Рихард. Работать с таким уровнем доступа ему прежде не доводилось, а здесь, стало быть, все настолько засекречено, что не передается даже по шифрованной внутренней сети Управления. Чтобы добраться до необходимой информации, требовалось спускаться в закрытый архив.

Он вздохнул, выключил компьютер, встал с кресла. Совершать прогулку в подземные хранилища не хотелось, но выбора не было. Берг постоял с минуту, статическими упражнениями разминая мышцы спины. Затем отключил электронную блокировку кабинета, подошел к окну, поднял жалюзи. Оказывается, день уже заканчивался, солнце опускалось к коттеджам западного жилого массива. А его работа только начиналась. И ни конца ей, ни края не видно.

То, что Управление вдобавок к тридцати надземным имело десять подземных этажей, знали немногие. Только те, кому знать положено. Инспектор Берг знал. Но бывать на минус десятом, где располагался закрытый архив, не приходилось и ему. Потому, выйдя из кабины лифта, он с интересом огляделся по сторонам. Небольшой коридор, темно-бордовая ковровая дорожка, пастельно-голубые стены и потолок, двери с номерами без пояснительных табличек и ручек. Впрочем, о неофитах суперсекретности, типа инспектора Берга, здесь позаботились: прямо напротив двери лифта из стены торчал терминал, и на экране его приветливо-зелеными буквочками светилось приглашение: «Введите цель посещения и код допуска».

Рихард хмыкнул: «Посмотрим, что тут у нас творится, в святая святых». Вставил в разъем чип и набрал на клавиатуре текст запроса. В этот раз выданная шефом индульгенция сработала не хуже, чем волшебное «Сезам, откройся». Надпись мигнула, сменилась другой: «Запрос принят. Пройдите в комнату № 5». Вновь хмыкнув, Берг отобрал у терминала чип и направился к двери с соответствующей цифрой. Словно почувствовав его приближение, та бесшумно юркнула в стену.

Обстановка внутри комнаты была, прямо скажем, спартанская: стол с терминалом и кресло. Берг опустился в кресло, включил терминал – собственно, ничего другого он сделать не мог. Дверь тут же закрылась. «Вот, оказывается, как работают у нас со сверхсекретными материалами, – подумал. – Посмотрим, поможет ли нам эта страсть – делать из всего тайну».

Когда он увидел, сколько информации накопилось в папке «Возможные проявления инопланетного разума», то был сражен наповал. И поспешил отсеять все, где источником числились «свидетельские показания» – данные, несомненно, интересные и занимательные, но непроверяемые в принципе. Потом он ограничил временные рамки началом межзвездных полетов. Лишь после этого количество информации сократилось до обозримых пределов, появилась возможность работать с ней.

Первым в списке и наиболее значимым проявлением пресловутого ИПР шла гипотеза профессора Бернского университета Курта Шнайдера. Профессор занимался статистической обработкой успешности гиперпространственных перемещений и получил весьма забавные с его точки зрения закономерности. Оказалось, что математическое ожидание количества неудачных попыток войти в локальное пространство составляло одну целую восемь десятых. Если маневр перехода не удавался и с шестой попытки, то он не удавался никогда. Шнайдер ввел термин «принципиально недостижимое локальное пространство». Причем объяснить, почему та или иная звездная система попадала в этот разряд, тем более предсказать подобное, не удавалось. Но факты соответствовали ей идеально. Выдвинутую тридцать семь лет назад гипотезу не опровергли до сих пор. По засекреченным данным, за годы космоконкисты выявлено пятьдесят восемь «принципиально недостижимых». Галактика вовсе не спешила распахивать все двери в ожидании человека, некоторые «комнаты» в ней были надежно заперты.

С теорией Шнайдера перекликались события, случившиеся двадцать три года назад в звездной системе G00009984 по каталогу Мережа-Ермакова. В системе была обнаружена землеподобная планета с суровым климатом, примитивными формами жизни и атмосферой, непригодной для человека. Но на ней можно было строить закрытые города, в достатке имелись вода, минеральные и органические ресурсы. Права на эксплуатацию планеты, названной Сиреной, купила одна из корпораций Консорциума. Гипербуксиром туда забросили баржу с оборудованием и первых колонистов-монтажников. Они собрали планетарную станцию, два года все шло по плану. А затем случилось непредвиденное.

Буксир «Гном-12», транспортирующий очередную порцию оборудования, запасов и новую партию переселенцев, переместился в систему G00009984… и вышел в локальном пространстве неизвестной звезды, красного карлика. Ошибка навигатора, сбой оборудования? Вернуться назад баржа не могла, для нее любое путешествие сквозь гиперпространство было путешествием в одну сторону – из системы, где функционирует якорная станция, в систему, где роль приемника на несколько секунд выполняет м-двигатель буксира. Но не наоборот! Пилот-навигатор не сумел определить координаты системы, в которой неведомо как оказался, – буксир это не нуль-разведчик. Он принял единственно возможное решение: вывел баржу на устойчивую гелиоцентрическую орбиту и попытался вернуться на Землю, воспользовавшись в качестве исходных координатами системы G00009984.

Маневр Перехода завершился успешно, буксир вернулся на Землю. Навигационное оборудование тщательно проверили, параметры м-двигателя еще более тщательно настроили, и «Гном-12» сделал вторую попытку. Разумеется, теперь без баржи. И вышел в ту же систему красного карлика.

После пяти безуспешных попыток попасть в систему Сирены руководство корпорации вынуждено было сообщить о происшествии. В течение года корабли-разведчики Консорциума, Индии и Евро́ссии пытались пройти к Сирене – безуспешно. Маневр Перехода устойчиво заканчивался в системе красного карлика, где в стасис-капсулах баржи спали пятьдесят восемь несостоявшихся колонистов. Этот феномен противоречил теории гиперпространственных перемещений, объяснения ему не было. Звездная система G00009984 перешла в категорию «принципиально недостижимых».

Корпорация, активы которой были вложены в колонизацию Сирены, обанкротилась, строить у красного карлика якорную станцию, естественно, никто не стал. Баржу бросили на орбите памятником неразгаданным тайнам Дальнего Космоса, людей вытащили разведчики, – благо, переселенцев было несколько десятков. О том, что могло их быть и несколько тысяч, подвергнутых глубокой заморозке и впрессованных в гектометровые контейнеры, предпочли не думать. О том, что стало с планетарной станцией на Сирене и ее обитателями, – тем более.

Гипотеза Шнайдера и события вокруг Сирены были самыми заметными проявлениями необъяснимого. Но подтверждать наличие ИПР они могло только косвенно. Зато случай, получивший условное обозначение «Объект “Призрак”», был вполне конкретен, хоть и остался неизвестным большинству жителей Земли.

События эти происходили в первой половине прошлого века, на самой заре межзвездных полетов. Еще не существовало ни якорных станций, ни буксиров, Витольд Мереж и Рольф Хаген не успели превратиться из реальных людей в гранитные монументы и героев анекдотов. Началось все с того, что станции наблюдения зафиксировали гравитационный всплеск, подобный создаваемому кораблем при выходе из гиперпространства. Вслед за тем в районе всплеска был локализован объект, идентифицированный как нуль-корабль странной конструкции и неустановленной государственной принадлежности. Все попытки связаться с ним объект игнорировал. На перехват были направлены боевые корабли нескольких держав. Ближе всех успел подойти российский крейсер «Стремительный». И тут же попал в поток направленного низкочастотного немодулированного излучения. Ровно через три минуты после этого объект покинул локальное пространство Солнечной системы. Ментоскопирование экипажа «Стремительного» показало, что на эти три минуты люди погрузились в фазу быстрого сна и воспринимали возникающие в их мозгу образы как реальность, длившуюся от нескольких недель до многих лет, у каждого по-своему. «Реальность», в которой они оказались, почти в точности соответствовала некоторым эпизодам их жизни. Почти – за исключением одного-двух поступков сновидящих, на первый взгляд незначительных, но повлиявших на их судьбу. Подробно доложить об испытанных при этом ощущениях члены экипажа наотрез отказались и, вернувшись на Землю, как один подали рапорты об увольнении.

Появление «корабля-призрака» прошло почти незамеченным. Межзвездные полеты тогда приостановились, едва начавшись, предстоящие встречи с высокоразвитыми инопланетными цивилизациями казались не только вероятными, но даже неизбежными. И кого интересовали события, происходящее так далеко от земной орбиты, когда на самой Земле второе десятилетие шла мировая гибридная война? В эпоху звездной конкисты тот давний «визит» стал восприниматься совершенно иначе.

Рихард Берг листал досье за досье. Факты, не объясненные наукой. Гипотезы, построенные на основе этих фактов. Вновь факты, опровергающие гипотезы. Материа ла накопилось очень много. Не было пока одного: никогда прежде ИПР столь явно и вызывающе не демонстрировал свое присутствие. Что ж, все когда-то происходит в первый раз.

Он выключил терминал, посмотрел, как бесшумно распахнулась дверь. Информации пока хватало, теперь надо ее переварить. Подземелье архива не располагало к размышлениям, куда приятнее заняться этим в собственном кабинете.

В лифте он внезапно сообразил, что голоден. «Сколько же я там просидел?», Рихард взглянул на часы и присвистнул мысленно. За полночь давно! Не удивительно, что есть хочется, – после бутербродов и кофе, которыми потчевал шеф, во рту и крошки не побывало. Ехать домой? Лилия, наверное, спать легла, будить ее придется. И шеф завтра с утра ждать будет. Какой там завтра, сегодня уже! Не зря ведь сказал: «Поговорим, когда у тебя появятся идеи». Значит, надо эти идеи сформулировать. Но прежде всего – поесть, на пустой желудок и дедукция не дедучит.

Берг поднялся на десятый этаж в круглосуточное автоматическое кафе для сотрудников. Сейчас здесь было почти пусто, лишь в дальнем углу за столиком сидели мужчина и женщина в форме с нашивками медицинской службы. Судя по тому, что сидели они уж очень близко друг к другу – есть в таких позах неудобно, – у парочки было романтическое свидание. Берг представил, с какого рода «романтикой» приходится иметь дело сотрудникам медслужбы в повседневности, хмыкнул сочувственно. Уселся спиной к медикам, чтобы не смущать, набрал на меню-пульте заказ, вставил в прорезь кассы платежную карточку.

За окном светилась всеми цветами радуги ночная иллюминация Столицы. «На бульварах еще полно народа, – подумалось вдруг. – Тех, кому завтра с утра не надо отправляться на службу». Может быть, именно от инспектора Рихарда Берга зависело, долго ли продлится эта их беззаботная жизнь?

С тихим мелодичным звоном на середине стола поднялась башенка-поднос с заказом. Две шпикачки с картофельным пюре в качестве гарнира, внушительная горка зеленого горошка, два куска пшеничного хлеба, чашка крепкого чая с лимоном. Хорошо, что Лилия не видит, а то б убила за такую «диету»! А ему нравилось плотно ужинать. Есть жирную, многокалорийную и малополезную пищу.

Рихард плотоядно облизнулся, придвинул тарелки и чашку, втянул аромат свежесваренных шпикачек. Прелесть! Все же еда – это не только процесс насыщения организма белками, жирами и углеводами, но и удовольствие. Очень конкретное удовольствие. Он подцепил шпикачку вилкой и смачно запустил в нее зубы.

На сытый желудок думать было приятней. Берг закрыл за собой дверь кабинета, помедлил и повернул защелку замка. Не то чтобы он опасался нежданного визита. Но как-то неуютно себя чувствовал после всего, что свалилось на голову, вернее, навалилось в голову.

В кабинете стоял полумрак. Рихард не стал зажигать свет, подкатил кресло к окну, сел. Следовало привести мысли в порядок, «сформулировать», как шеф говорит. Затем можно и на диванчик. У него оставалось часа четыре на сон. Вполне достаточно.

Берг проснулся в 7.00: последние лет десять он не пользовался будильником, внутренний хронометр сбоя не давал. Немного полежал, глядя, как за окном белые облачка медленно плывут по голубому небу. Затем отогнал утреннюю лень, резко вскочил, начиная новый рабочий день. Времени как раз хватало, чтобы без спешки убрать постель, размять мышцы, умыться, побриться, одеться. Спускаться в кафе не хотелось, потому Рихард приготовил кофе, с сомнением заглянул в холодильник. Сомнения подтвердились: остатки сыра не пережили его трехнедельного отсутствия. Уцелела лишь нераспечатанная пачка печенья. Даже в компании с чашкой кофе – полновесной поллитровой чашкой, а не той крохотулей, что подавала секретарша шефа, – называться завтраком эта еда не могла, и Берг пообещал себе, что впредь будет внимательнее следить за содержимым холодильника. Потом позвонил домой. Лилия была вышколена отменно: не спросила, приедет ли муж ночевать. Откуда он мог знать? День только начался и обещал быть напряженным. Неведомый противник успешно провел дебют и развивал инициативу. А Бергу только предстояло сделать первый ход. Он даже не расставил свои фигуры!

В 7.50 прозвучал звонок из приемной. Рихард включил визифон, и с экрана тут же улыбнулась как всегда прекрасная Лана.

– Доброе утро, Рихард!

– Доброе утро, Лана.

– В восемь ноль-ноль шеф ожидает вас у себя.

– Спасибо.

Экран погас. Теперь и Берг улыбнулся. За десять лет совместной работы он изучил привычки руководителя и радовался, когда удавалось правильно предугадать его действия.

Шеф сидел за столом и, увидев входящего Берга, махнул рукой, приглашая:

– Заходи, заходи!

– Доброе утро!

– Доброе? Приятно слышать это сегодня от тебя. – Шеф усмехнулся и кивнул на кресло. – Что ж, значит, доброе! Всю ночь просидел в архиве? Хоть поспать успел?

– Ничего, выспался.

– Ладно, если так. – Шеф сразу стал серьезным. – Выкладывай свои мысли.

– Я думаю, что мы имеем дело с вторжением инопланетного разума на Землю.

Берг выпалил, как в прорубь нырнул. И тут же взглянул на руководителя. Как тому нравится подобная версии?

– Да… – протянул бывший косморазведчик. – Выходит, я не ошибся, когда поручил тебе это дело. Не боишься делать смелые выводы. Что, ждешь возражений? Не дождешься. Я сам подумал о том же, когда отчет увидел.

– Разумеется, это предварительная версия, – поспешно уточнил Рихард.

– Разумеется. И единственная, объясняющая случившееся?

– Пока да.

– Причем это худший вариант развития событий из всех возможных. Затрагивающий не одну Евро́ссию, а все человечество.

– Я понимаю.

– Это замечательно, что ты понимаешь. Теперь слушай. Если твоя версия подтвердится, то итоги расследования нам мало что дадут. Скорее всего, мы вообще никак не сможем их интерпретировать. Стало быть, иметь они могут лишь второстепенное значение, научно-познавательное, так сказать. А первостепенное – это сохранение секретности операции. Не исключено, что от этого будет зависеть существование людей как вида. Это тоже понятно?

– Не совсем. Как итоги расследования могут быть второстепенными? Мы ведь не знаем, какова цель вторжения. А без этого как построить тактику и стратегию обороны?

– Какова бы ни была цель, угрозой является само существование этих… не знаю кого. Потому наша единственная тактика и стратегия – сделать, чтобы их не было на Земле. Вернее, чтобы никто не узнал, что они здесь побывали.

– Почему?

Шеф вздохнул, прикрыл глаза, помолчал. Потом грустно посмотрел на Берга.

– Жаль, Рихард, что приходится тебе это разжевывать. Но, наверное, необходимо. Человечество переживает очень непростой период своей истории. И неоднозначный. Миллионы лет наши предки жили на этой планете, шаг за шагом поднимаясь к тому, что принято называть венцом творения. Но оставаться здесь и дальше мы не можем. Мы не доверяем нашим соседям, – таким же людям, но с другими ценностями и принципами. Мы обязаны не доверять, если хотим выжить. Среднестатистический обыватель – не только в Евро́ссии, в любой стране мира, – боится жить на Земле. Боится за себя, за своих детей. Он слишком хорошо знает, что миллионы, сотни миллионов других людей его ненавидят. За цвет кожи, за язык, на котором он разговаривает, за бога, которого он вспоминает разве что по праздникам. Да тьфу ты – за пару свиных шпикачек, которые он съел на ужин! Ненавидят и не задумываясь убьют, если представится случай сделать это безнаказанно. Это наша реальность, Рихард. Обыватель боится жить на Земле. Но он не боится Дальнего Космоса! Космос – это настоящий небесный дар, добрая сказка. Космос – последняя надежда для потерявшего надежду человечества. До завершения проекта «Новая Европа» осталось меньше тридцати лет. И все! Конец страхам. Наши дети и внуки будут расти в новом мире. Им не нужно будет бояться. Сорок два парсека до ближайшего шахида с ядерной бомбой за пазухой – достаточно? Они построят такую державу, какую сами захотят, не считаясь с мнением «соседей». И ради этой державы свободных счастливых людей я готов на все. А ты?

– И я готов. – Берг неуверенно улыбнулся. Не понимал пока, куда клонит шеф.

– А она-то может и не состояться. Представь, что произойдет, когда обыватель узнает, что сказка о добром космосе – это только сказка? Что на других планетах его могут поджидать «соседи» на порядок, да что там – на десять порядков более непонятные и непредсказуемые, чем земные? Что начнется здесь, на Земле? Пандемия массовых самоубийств? Апокалипсические психозы с уничтожением всех и вся? Новая мировая война? Все одновременно? И гадать не хочу! Нет, никаких Чужих существовать не должно. Во всяком случае, не сегодня. Через два-три поколения люди укоренятся на новых планетах, почувствуют их своими. Тогда и пускай изучают «братьев по разуму». А для нас их цели и намерения значения не имеют. Наша тактика и стратегия – уничтожить. И когда я говорю «наша» – это я не СБК подразумеваю и уж тем более не Евроссию. Только нас с тобой, Рихард. Нас двоих.

Шеф замолчал. Вопросительно посмотрел на Берга:

– Я тебя убедил?

– В общем, да. Я согласен, что контакт с инопланетным разумом способен вызвать шок у неподготовленного человека. Но почему вы считаете, что это настолько опасно? Человечество пережило многое, переживет и это. Что касается соседства: не обязательно же любые соседи – враги? Пусть даже они совсем не похожие. Предпринять меры предосторожности необходимо, но…

– Так ты полагаешь, что я преувеличиваю опасность? Ладно, расскажу тебе кое-что. Ответь мне на вопрос: ты единственный ребенок в семье?

– Да. – Рихард пожал плечами, не понимая, к чему шеф задал этот вопрос.

– А твой отец? Мать?

– Отец тоже один. У мамы есть сестра.

– И у тебя одна дочь? Не планируете пополнения семейства?

– Нет, не планируем.

– Почему так? Мы же пропагандируем: «Не меньше двух детей в семье!»

– У нас были сложности с рождением дочери. Вы ведь знаете! – Берг поморщился от болезненной темы.

– Знаю. Ты, наверное, думаешь: «С чего это он затеял разговор, не относящийся к теме?» – Шеф хитро прищурился. Берг не ответил, кивнул молча. – Как ты думаешь, Рихард, почему раньше у людей не было «сложностей» с продолжением рода, а теперь вдруг появились? И заметь, появились в тех сообществах, которые первыми приобщились к ценностям современной цивилизации, так сказать. С чего бы?

– Много причин. Техногенные факторы, поздние браки, женщины рожают в старшем возрасте…

– Те-те-те! «Техногенные факторы, поздний возраст». Значит, современная медицина, победившая рак, вирус иммунодефицита, туберкулез, ишемическую болезнь и диабет, в этом случае оказалась бессильна? Репродуктивный аппарат, который совершенствовался миллионы лет эволюции, вдруг сбой дает? А послушай другое мнение. Лет тридцать назад группа генетиков Берлинского университета решила взяться за эту задачу серьезно. Очень серьезно, не погнушались привлечь социологов, философов. И таки глубоко копнули, поэтому результаты исследований пришлось засекретить. Но у тебя сейчас уровень доступа с запасом, потому расскажу, что они обнаружили. Миллионы лет основной целью совокупления мужских и женских особей являлось размножение, продолжение рода. Именно для этого эволюция и разделила существ одного вида на два пола, именно для этого создавала и совершенствовала репродуктивный аппарат. У примитивных видов всем процессом руководит инстинкт, у более развитых он подкрепляется так называемым сексуальным удовлетворением. Но основная цель от этого не меняется. И только с человеком все вышло иначе. Что есть цивилизация? Грубо говоря, это подмена биологических законов, управляющих нашим поведением, законами социальными. В сфере межполовых отношений такая подмена и вовсе все перевернула с ног на голову. То, что было средством, стало целью. Инстинкт выхолостился, утратил первоначальное значение. Не инстинкт продолжения рода это уже, а так, инстинкт совокупления. Не спорь, я опровергну твои возражения одним словом – гомосексуализм. Мы ведь давно признали, что это не болезнь и не извращение, а неотъемлемое право личности. Так что в половые отношения теперь вступают не биологические индивиды, а «личности». А что в этих самых отношениях нужно личности? В девяноста девяти и девяти десятых процентов случаев – получить удовлетворение, физическое, моральное или какое там еще, упрочить социальный либо финансовый статус, выполнить обязанности: супружеские, дружеские, клановые и тэдэ. Оставшаяся одна десятая процента пар вдобавок не прочь и ребенка зачать. А случаи, когда зачатие является единственной целью, составляют тысячные доли процента. Теории об «эрогенных зонах» и «унисексизме» и вовсе делают необязательным не только наличие органов, первоначально возникших как репродуктивные, но и разделение на два пола. Казалось бы, какая связь между биологией и мотивацией интимных отношений? А связь выявили. Мысли, витающие в головах будущих родителей, очень даже однозначно влияют на формирование их потомства. «Совокупление без размножения» закрепляется в геноме человека. Десяток поколений, и мы разучимся размножаться. Если в ближайшее время не подхлестнем в себе желание это делать.

– Чтобы какие-то изменения закрепились в геноме, десятка поколений маловато, – усомнился Рихард. – Все-таки миллионы лет эволюции… Но если правда это, то жутковато.

– Потому и засекретили, что жутковато. Я ведь для чего тебе лекцию прочел? Чтобы ты понял: мы крайне мало знаем о себе. И часто считаем себя сильнее и разумнее, чем есть на самом деле. Этим, с Горгоны, им ведь необязательно делать людям что-то плохое. Необязательно объявлять нам войну, завоевывать, терроризировать. Достаточно выбрать подходящее время и напугать. Глядишь, мы сами себя уничтожим со страху.

Он замолчал. Ждал, согласится Берг или снова начнет возражать? И Рихард молчал. Не хотел спешить с выводами.

Молчанка длилась минут пять. В конце концов шеф сдался:

– Вижу, логика на тебя не действует. Понятное дело, ты у нас человек неординарный, тебя не испугать ни «пришельцами», ни чем другим. И ты уверен, что таких «суперменов» на Земле хватит, чтобы миллиарды обывателей держать в узде, не дать им превратиться в безмозглое стадо. Попробуем с другой стороны зайти. Но сперва водички налей мне, пожалуйста, горло промочить.

Графин с минералкой и стаканы стояли в самой середине широкого шефовского стола. Рихарду пришлось приподняться, чтобы дотянуться до них. И в тот самый миг, когда шипящая, пузырящаяся струйка выплеснулась из горлышка, что-то круглое, тяжелое, ртутно-свинцовое метнулось ему в лицо.

Реакция не подвела. С какой бы скоростью не летел шар, Берг успевал его остановить. Левая рука, только что придерживающая стакан, взлетела к лицу, пальцы выхватили из воздуха…

Пальцы ничего не выхватили. Рихард удивленно разжал пустую ладонь, перевел взгляд на шефа. Тот сидел, откинувшись на спинку кресла, и довольно улыбался. Подбрасывал на ладони маленький, увесистый, ртутно-свинцовой шарик. У шарика был небольшой секрет – резинка, тонкая, но наверняка прочная, намотанная на средний палец шефа.

– Игрушка. – Шеф вновь подбросил шарик. – А что там с моей водичкой?

Рихард посмотрел на свою правую руку, по-прежнему держащую графин, на стакан, аккуратно поставленный на стол. На лужицу минералки, растекающуюся вокруг стакана.

– Не получилось водички налить, – удовлетворенно констатировал шеф. – Отвлекся и расплескал. А ведь ты прекрасно сознавал, что ничего тебе в этом кабинете не грозит. Твой мозг сознавал. Но тело подчинилось рефлексам, а не мозгу. Тело заметило непонятное и попыталось защититься. Вот и с человечеством такая же петрушка. Мы, его мозг, умные, сильные, знающие, понимаем, что неизвестное нужно прежде всего исследовать, изучить. Но если об этом неизвестном узнает многомиллиардное тело, то выжидать оно не станет. Непонятное – значит опасное, враждебное. Его так приучили, так воспитали. И ничего мы, умные и сильные, сделать не успеем. Теперь понятно, о чем я втолковываю?

Берг вздохнул. Посмотрел на остаток минералки в графине.

– Теперь понятно. Так вам воду налить?

– Не нужно. Некогда водичку распивать, и так много времени на лекции потратили. Действовать начинай. Легенду придумывай, какую хочешь. Главное, внимание не привлекай, особенно у нас в Управлении. Команду набирай со стороны, в тайной полиции, например. Полномочий у тебя достаточно, а там народ привычный вопросов не задавать. Сделают все, что прикажешь. Да и тебе с ними сподручнее в таком деле будет. У тебя же там старые связи остались? Старые знакомые?

– В общем да, хотя я с ними давно не виделся.

– Сегодня же подбери кандидатуру, а я организую запрос их боссу. Дальше: ни в коем случае не привлекай экспертов. Хитри, выкручивайся, придумывай, как получить необходимые данные. Но чтобы нигде ни твое имя не всплывало, ни СБК не упоминалась. Официально ты в отпуске. Из личных побуждений консультируешь комиссара полиции, который ведет некое сугубо земное расследование. Так что полномочий у тебя нет никаких, действовать придется вне правового поля государства. Собственно, работа оперативника тайной полиции так и ведется, правильно?

– Да. В каких пределах дозволено действовать?

– Нет пределов. Делаешь все, что посчитаешь нужным. Понятно, о чем я?

Берг кивнул. Что тут непонятного? Игры в «права человека» закончились лет сто назад, а тут даже и о «человеках» речь не идет.

– Молодец, что не просишь уточнить, – похвалил его шеф. – Понимаешь меру ответственности.

– Если версия подтвердится, что делать с этими… не людьми?

– Я же сказал, обо всем должны знать только двое – я и ты. Ты бывший сотрудник тайной полиции, я – всего лишь косморазведчик. Кто кому должен объяснять?

И это Берг прекрасно понимал. У оперативников тайной полиции существует термин «зачистка». Некоторые субъекты должны исчезать, чтобы у других не возникали ненужные осложнения. Нет человека, нет проблемы.

Неожиданно вспомнилась первая зачистка, в которой он участвовал. Их отдел проводил ликвидацию группы боевиков из ультралевой организации «Красные дьяволята». У террористов был склад оружия на заброшенной гидроэлектростанции, база для подготовки очередной акции устрашения. Там на них и устроили засаду. Берга, как новичка, оставили в прикрытии. Он сидел в кустах над дамбой, наблюдал за пустыми глазницами окон. Одновременно хотелось поучаствовать в охоте и мандраж бил. Прежде ему ни разу не приходилось стрелять в человека по-настоящему, из боевого оружия.

По-видимому, внутри что-то пошло не по плану, раздались крики, громко хлопнула граната, еще одна. Берг подобрался, приготовил оружие. И тут же в проеме окна появился силуэт террориста в черном спортивном костюме. Он двигался к окну спиной, отстреливался. Затем резко развернулся, вскочил на подоконник, присел для прыжка и… Рихард нажал на спуск – сразу, не предупреждая, не предлагая сдаться. Сделал, как учили.

Лишь когда бластер легонько дернулся в руках, он рассмотрел лицо террориста. Это была совсем молодая девчонка, лет пятнадцати-шестнадцати, не старше. И в глазах у нее была не злость, не ненависть, а только страх загнанного в угол зверька.

Выстрел разрезал ее почти пополам, поперек туловища, под ребрами. Рихарда вывернуло наизнанку от вида изуродованного тела и запаха тлеющей плоти. Пришлось взять отпуск на два дня, чтобы очухаться.

Убивать трудно и противно до тошноты только в первый раз. Потом привыкаешь. Он научился видеть в своих противниках не людей, а бешеных шакалов, выродков, недостойных и воздухом дышать. Но то были террористы, а сейчас… Берг непроизвольно коснулся виска и тут же отдернул руку. Сейчас – еще проще. Сейчас его противники уж точно нелюди.

Он посмотрел на шефа:

– Как быть с «Генезисом»? Они наверняка заинтересовались, что случилось на Горгоне. Начнут копать.

– Начнут. – Шеф поморщился. – Этими я займусь, не отвлекайся от основного. Еще какие-то вопросы?

– Нет, все ясно. Разрешите приступать?

Берг поднялся с кресла. Фигуры на доске расставлены, черные готовы сделать первый ход.

Елена Коцюба. Земля, Санкт-Петербург, 1 августа

Разыскать Маслова оказалось нелегко. Елена потратила на это половину предыдущего дня. Личный виз бортинженера был отключен, на сообщения он не отвечал, постоянного места жительства на Земле не имел с тех пор, как в косморазведку подался. А их общие знакомые, которых Елена сумела вспомнить и найти, только руками разводили в недоумении. Нет, не видели вообще этим летом. Или: да, звонил (приезжал, встретились мимоходом) неделю (две, три) назад, но где он сейчас, не знаем. Бортинженер словно растворился.

Когда Медведева начала звать ужинать, Елена сдалась. Решила слетать в Киев, благо Коновалец сидел дома и никуда из своей берлоги исчезать не собирался. Особого толка от этого визита она не ждала, но что-то лучше, чем ничего. И тут Маслов позвонил сам:

– Привет. Ты меня искала?

Видеорежим бортинженер включать не захотел, тогда Елена и свой отключила в отместку.

– Искала. Поговорить надо. Ты где обитаешь?

Он помолчал. Затем поинтересовался в ответ:

– А ты где?

– Я в Крыму, у Медведевой.

– Гостишь или по делу?

– Гостю по делу.

– Понятно. Кто там есть из наших?

– Вероника. Ты сможешь приехать? Здесь удобно будет все обсудить.

– Лучше ты ко мне приезжай, в Питер. Встретимся завтра, в двенадцать ноль-ноль. На пересечении Литейного и Захарьевской кафе есть, «Большая Медведица». Жди меня там.

Ни возразить, ни переспросить она не успела, Маслов отключился.

Елена вылетела в Санкт-Петербург рейсом на 7.30. Бывать прежде в этом городе ей не доводилось, и, где может находиться Захарьевская улица, она понятия не имела. Поэтому не стала усложнять себе жизнь: взяла на аэровокзале такси, назвала адрес и в начале одиннадцатого была на месте.

До назначенного времени следовало себя чем-то занять. Например, побродить по улицам, позаглядывать в витрины магазинов, – иногда это помогало отвлечься от тревожных мыслей. Она и не заметила, как вышла на набережную. Остановилась, перегнулась через парапет. Удивилась: это и есть Нева? Река текла медленно, как будто одетые в камень берега давили на нее. Казалось, и вода скоро остановится, застынет, окаменеет.

Елена вздрогнула от неожиданной ассоциации. Вспомнилось, как Андрей рассказывал миф о Горгоне. «Тот, кто имел несчастье встретиться с ней взглядом, превращался в камень». Да, тогда это показалось смешным. А теперь не смешно. Теперь превращаемся…

Она отогнала жуткое сравнение, постаралась переключиться на другое: Андрею в гостиницу так и не позвонила! Забыла… Позвонить сейчас? А что сказать? Нет, прежде надо разобраться с происходящим. Если все закончится благополучно, то объясниться с Андреем будет не сложно. Простит, куда денется. Он же любит! А если окажется, что… Тогда ни Андрей, ни любовь его значения не имеют.

Она развернулась и быстро, почти бегом, заспешила прочь от серой страшной реки.

В Санкт-Петербурге жарко было почти как в Крыму. С утра этого не замечалось, но пока она гуляла, солнце поднялось в зенит. Благо хоть в кафе оказалось прохладно. Елена выбрала столик в уголке, осмотрелась. Кафе, вопреки названию, оказалось крошечным, но уютным. И посетителей почти не было, лишь за крайним столиком три девицы, по всей видимости, студентки, ели мороженое. Обсуждали что-то смешное – то и дело кафе заполнял звонкий хохот. Так и она когда-то… В прошлой жизни, семь лет назад.

После прогулки по солнцепеку и обжорского медведевского завтрака есть не хотелось. Елена заказала только порцию мороженого со сливками, тертым шоколадом и кусочками свежих фруктов. Вкусно и полезно. Откуда появился Маслов, она не заметила, – то ли прохлада кондиционированного воздуха расслабляла, то ли мороженым увлеклась. Бортинженер плюхнулся на стул напротив, буркнул:

– Привет.

В белых холщовых брюках, белой рубахе, он весь казался блеклым, выцветшим. Больным.

– Надо понимать, у тебя все в порядке. – Маслов кивнул на вазочку с мороженым. – А как дела у Вероники?

Елена помедлила с ответом.

– А ты не догадываешься, как у нее могут быть дела?

– Догадываюсь. Ты об этом хотела поговорить?

– Не только. Еще о том, что случилось в последний день.

– И у тебя проблемы с памятью появились? – Маслов кисло улыбнулся.

– Угу. – Коцюба поспешила проглотить большой кусок мороженого, словно хотела продемонстрировать, что других-то проблем у нее нет.

– Хорошо, поговорим. Не здесь, конечно. Видела гостиницу напротив? Доедай свою… пищу и поднимайся ко мне в сто пятьдесят шестой номер.

Встал и быстро вышел из кафе.

Пожалуй, проглоченный кусок оказался слишком большим – от холода горло свело судорогой. Елена поковыряла в вазочке, но мороженого больше не хотелось. Не лезло оно в нее.

Маслов ждал. Едва Коцюба нажала кнопку звонка, как он открыл дверь, быстро пропустил внутрь и защелкнул замок.

– Прячешься? – поддразнила его Елена.

– Не смешно. – Бортинженер прошел в комнату и повалился в кресло. – Что тебя интересует? Давай выкладывай.

– Сесть не пригласишь?

– У меня нет желания играться! Хочешь говорить – говори, нет – можешь уходить.

– Ого! – Елена присела на диван. – Степан, давай поговорим спокойно, это очень важно.

– Спокойно?! А ты видела, что происходит с твоей подружкой? В подробностях?

– Но мы же не знаем, что это такое…

– Почему не знаем? Еще как знаем! Ты же вспомнила, как оно было на самом деле? И я вспомнил. И все стало на свои места! Это сначала я понять не мог. Знаешь, как я узнал, что со мной не все ладно? Я пригласил женщину, молодую, красивую, очень секси, – в отпуске я не отказываю себе в удовольствиях, потому как наше корабельное «меню» разнообразием не блещет. Только прокол у меня почему-то вышел!

Он говорил быстро, захлебываясь словами, отчаянно жестикулируя. Ему хотелось выговориться, выплеснуть все. А Елене оставалось слушать. И брезгливо морщиться.

– …Я ей сразу поверил, не первый год в космосе. Знаю, что оттуда можно привезти все, что угодно. И знаю, что делают с теми, кто «привозит». Поэтому собрал вещички и хода. Дольше двух ночей на одном месте не задерживаюсь, чтобы не сцапали. Но дальше – что?! От себя-то не убежишь! Я по пять раз в день меряю температуру, пульс, давление. Знаешь, какая у меня температура? Двадцать девять градусов. Сегодня утром набрал воды в ванну, лег на дно с головой, думаю, посмотрим, долго ли смогу не дышать. Сорок минут так пролежал, потом надоело. Нормально? Спокойно, да? – Маслов скривился. – Я сначала сообразить не мог, откуда оно взялось. Пока в мозгах что-то не щелкнуло. А теперь-то все понятно! Нарвались мы в том кратере, вляпались по самые «помидоры». Так что все, финита! Каюк! И выбор у нас небогатый: либо в одиночку загибаться, либо на Лунной базе, под присмотром врачей.

Он замолчал, и Елена тут же поспешила направить разговор в нужное русло:

– Степан, а что случилось в кратере? Почему ты начал звать на помощь?

С минуту бортинженер удивленно ее разглядывал.

– Разве Вероника тебе не рассказала? Чертово «облако» добралось до нас.

– При чем здесь «облако»? Оно было далеко, когда ты кричать начал.

– Какая разница, далеко-близко?! Там такая боль была адская! Сбежать бы побыстрее оттуда, а шлюпки нет!

– Может, ты увидел что-то, или почувствовал, или услышал – я не знаю, – до того, как сознание потерял?

– До того… Да, было ощущение, мерзкое такое, вибрация или очень низкий звук. Похоже бывает, когда стоишь на монолитной плите, а кто-то сдуру петрограф притащит и сейсмозондаж включит на полную мощность. Только еще отвратней. – Он помолчал. С сомнением посмотрел на гостью: – А ты не почувствовала? Или вас с Круминем вообще не задело?

– Не задело.

– Повезло. – Он зло хмыкнул. – Вывернулись, значит. Что ж ты мне байки о «провалах в памяти» рассказываешь? Это Круминь тебя подослал, да? Правду говори! Сначала сам звонил, разнюхивал, теперь тебя подослал. Вот сволочь!

У Елены челюсть отвисла.

– Ты чего?

– А то, что он подставил меня! Я не должен был вниз идти! Это его стерва на моем месте должна быть!

– Прекрати! – Коцюба не верила своим ушам. И это – Маслов? Блестящий красавец, любимец космофлота?! Да он в штаны наделал от страха. – Неужели тебе не стыдно? Ты же сам напросился!

– Да? А он и обрадовался, сразу согласился! Еще бы, нашелся дурачок, сам в пекло полез. Теперь я подыхаю, а они… в море купаются. Как они там, наслаждаются жизнью? Ой, нет, я ж и забыл, – они к себе Веронику привезли. Типа понаблюдать, чем это все закончится? И в медслужбу не сообщают, опасаются неприятностей. И не сообщат ведь, сволочи, пока не…

Он замолчал так резко, что Елена упустила, на какой именно фразе. Замолчал и уставился на нее.

– А ты?

– Что я?

– Почему ты молчала? Почему ничего не сказала еще в карантине? Или хотя бы когда Вероника загибаться начала? Почему? Нет, ты чего-то недоговариваешь! – Он в нетерпении подался к ней. – А ну рассказывай, что с вами было! Честно, так честно! Я тебе все выложил, теперь твоя очередь!

Рассказывать о себе этому слизняку не хотелось, но честно, так честно. Елена пожала плечами:

– Мы подлетели к кратеру и увидели, что вы лежите без сознания, а пена совсем близко…

– Дальше!

– Сели, чтобы подобрать вас, и в это время пена накрыла лагерь. Я тоже потеряла сознание и тоже забыла об этом происшествии. И Круминь забыл.

Лицо Маслова расплылось в плотоядной улыбке.

– Так и вы с Круминем попали в мышеловку? Сами в петлю сунулись? Ах, как благородно! – Он засмеялся. – Добро пожаловать в клуб зеленых человечков!

На его лыбящуюся рожу противно было смотреть.

– Чему ты радуешься?! – возмутилась Елена.

– Если вы с Круминем тоже наступили в это дерьмо, тогда не так обидно! Видела, что с подружкой делается? Следующая очередь – твоя!

Елена вскочила. Отвращение пополам с ужасом выталкивали ее прочь из этой комнаты.

– Ты просто трус, слизняк! Не верится, что с таким человеком я в три экспедиции ходила!

Она развернулась, бросилась к двери. Маслов смеялся ей в спину:

– Трус? Посмотрим, что будет с тобой через несколько дней! Как ты будешь корячиться от страха. Ты и сейчас боишься! Я хоть ничего не знал, пока не началось. А ты будешь заранее все знать! Ты же и прилетела ко мне, пытаясь найти соломинку, да? Нет соломинок, нет! Попала как кур в ощип! Вкусное сегодня было мороженое? Может, последнее?

Замок наконец поддался. Елена выскочила в коридор и захлопнула за собой дверь, обрывая взрыв истерического хохота.

Она шла по каким-то улочкам, не разбирая дороги. Разговор с бортинженером получился не таким, как она ожидала. Да и не разговор это вовсе – истерика перепуганного слизняка, наделавшего в штаны. Заразная истерика. Елену трясло, знобило, лихорадило. Самой хотелось рыдать и смеяться. «Нет соломинки, нет! Попала как кур в ощип!»

Она держалась из последних сил, пыталась доказать себе, что Маслов говорил глупости, что вовсе не алая пена причина страшной болезни, поразившей его и Веронику. Она ведь поняла это еще вчера, вычислила путем умозаключений! И прилетела за подтверждением. И Маслов подтвердил, кажется. Сказал что-то важное, надо только вспомнить его слова.

Елена присела на лавочку под выцветшими, поблекшими от жары деревьями. Что рассказал Маслов о случившемся в кратере? Он упоминал о петрографе, монолите, сейсмозондаже… Как-то эти слова были связаны с ней. И еще одно слово – пещера.

Воспоминание будто ударило изнутри. Резко, наотмашь. Коцюба откинулась на спинку лавочки, сжала ладонями виски. Блокировка в мозгу распалась окончательно. Картинка, всплывшая перед глазами, была четкой и ясной.

Елена Коцюба. Горгона, объект «Кольцо», 218-й день экспедиции

Казалось, лебедка остановилась. Исчез в темноте свод пещеры, затем и узкая полоса света в расщелине сошла на нет. Если бы не южная стена, которую Елена время от времени освещала, иллюзия бездны была бы полной.

– У меня все по-прежнему! Никаких изменений!

Свет фонаря рассыпался тысячами разноцветных брызг, – на южной стене громоздились друзы аметистов. Эх, жаль не достать, был бы отличный сувенир! Елена вздохнула с сожалением. А спуск все продолжался и продолжался. Какая же глубина у этой прорвы?

Вначале она не поняла, во что упираются подошвы башмаков. И лишь когда трос лебедки ослаб и начал собираться в кольца, опомнилась, закричала Круминю:

– Стоп!

Как же это получилось, что она дна не заметила? Отвлеклась? Нет вроде.

– Ты что, раньше не могла сказать? – сердито упрекнул Круминь.

Отвечать Елена не стала. Не могла она заранее предупредить, потому что не видела. И по-прежнему не видит. Внизу оставалась все та же черная бездна, только добавилось странное ощущение опоры под ногами. Даже трос отстегивать было боязно. Она присела, провела рукой по стекловидной поверхности. Что это такое? Ладно, сейчас приладим петрограф, проверим.

«Не предпринимай ничего без моего разрешения!» – кричал сверху Круминь. Ага, как же! Елена только хмыкнула в ответ. Пещера – ее открытие. И все, что в пещере находится, – тем более. Не зря же она на тросе болталась, как мушка на паутинке? Сразу учуяла, что из дырки в стене ущелья чем-то интересным попахивает.

Она отстегнула петрограф, приладила к удивительно гладкой на ощупь, невидимой поверхности. Включила тумблер. На панели прибора загорелись глазки индикаторов, стрелки на шкалах дернулись, но с места не сдвинулись. Что за ерунда? Не может же у него коэффициент отражения быть нулевым? Хотя, судя по виду, то есть по невидимости, может. Абсолютно прозрачный минерал? А фиг там! Не прозрачный, просто невидимый. Поверхности, на которой она стояла, будто бы и не было вовсе. Неожиданно в голове мелькнула мысль – а что, если вся северная стена пещеры такая же «неотражающая»? Минерал-невидимка, науке пока неизвестный.

Елена включила алмазный керн. Петрограф тихо взвизгнул, загорелся оранжевый глазок, и на табло высветились буковки: «Сверхтвердая поверхность». Ого! Эта штука тверже алмаза? Она переключила тумблер на лазерный резак. Вспыхнул узкий ярко-белый лучик и тут же потух. Глазок теперь горел тревожным малиновым светом. «Превышен предел прочности! Взятие проб невозможно!» Елена перечитала надпись трижды. Такого она прежде не видела. Что за шутки? Поморщилась досадливо: «Раз нельзя взять от тебя пробу, то мы узнаем твою плотность и размеры». Намертво прикрепила петрограф липучками и, не колеблясь, нажала кнопку сейсмозондажа. Фактически это было локальное направленное землетрясение. Пусть крохотное, но на таком расстоянии от эпицентра…

Она приготовилась, что тряхнет неслабо, но поверхность даже не завибрировала. Зато через несколько секунд цифры на индикаторах будто взбесились. Елена таращилась на них, не решаясь поверить. Зажмурилась, помотала головой, вновь посмотрела. Мираж не растаял.

Черная поверхность оказалась не монолитом. И даже не огромным монокристаллом. Судя по плотности, это было… атомное ядро? Нейтронная звезда размером с планету?! И она спокойно стоит на ее поверхности, делает замеры…

Профессиональный ученый, разведчик-планетолог Елена Коцюба понимала прекрасно: такого не может быть. Не может быть, потому что не может быть никогда. И нигде. Ни по каким законам физики. Если только это не… Во рту пересохло мгновенно.

– Елена, почему молчишь? – нетерпеливо рявкнуло в динамиках.

– Командир, вы не поверите! Тут…

– Командир, нужна помощь! Скорее! – внезапно перебил ее крик Маслова.

Коцюба была слишком ошеломлена собственным открытием, чтобы реагировать на чьи-то проблемы. Но Круминь не дал ей времени на объяснения:

– Елена, экстренный подъем! Включаю максимальную скорость, приготовься!

Трос натянулся раньше, чем она успела отключить присоски петрографа. Резким рывком прибор вырвало из рук.

– Петрограф! – заорала Елена. – Командир, петрограф на дне остался! С замерами!

– Потом заберем!

Прибор с результатами сейсмозондажа, а вместе с ним и невидимая поверхность огромной нейтронной звезды исчезли в темноте. Да нет, какая там нейтронная звезда! В темноте исчезало нечто, не подчиняющееся законам нашей Вселенной. Нечто, не принадлежащее ей. Дверь совсем в другой мир.

Рихард Берг. Земля, столица Евро́ссии, 1 августа

В первую очередь следовало выбрать умелого и надеж ного сыскаря. Берг пробегал глазами списки сотрудников тайной полиции, искал старых знакомых. Учитывая, с чем придется работать его напарнику, задача подбора была весьма непростой.

Взгляд задержался на знакомом лице. Лаура Арман. Судя по фото, за десять лет внешность ее мало изменилась, лишь черты лица стали жестче. Не удивительно, работа в тайной полиции кого угодно сделает жестоким. Десять лет назад инспектор Арман умела совмещать профессиональную жесткость и… Да, ласковой она тоже умела быть. С тем, с кем хотела быть ласковой.

Берг поймал себя на том, что улыбается неожиданным воспоминаниям. Быстрее перелистал досье. И остановился. А чего, собственно, он стыдится? Не было в их отношениях ничего постыдного. И никак они не могут помешать нынешнему заданию, наоборот. Кому-кому, а Лауре Рихард мог довериться, как самому себе. И она его знала лучше, чем кто бы то ни было. Значит, ненужных вопросов задавать не станет. В крайнем случае, сама придумает те ответы, которые посчитает правильными. А главное – Рихарду захотелось вести это дело именно с ней. «Почему бы и нет?» Он пожал плечами и отправил досье комиссара Арман шефу.

Выбор напарника – это был его первый ход. Пока ничего не решающий, но важный для построения рисунка игры. А вторым он постарается определить, насколько силен его противник. Вернее, насколько уверен в своей силе.

Теперь перед ним были досье членов экипажа «Христофора Колумба». Семь человек, мужчины и женщины, чьи-то дети и чьи-то родители, братья и сестры, возлюбленные и друзья. Даже первого беглого просмотра хватило, чтобы понять: его противник считает себя гроссмейстером подделок. Создать точную копию человека, способную пройти медконтроль Лунной базы, – задача архисложная. Но в принципе пути ее решения понятны: если нанотехнологии у пришельцев достаточно развиты, скажем, на порядок превосходят земные, то они могли бы собрать живой организм буквально по клеточке. Но не это самый сложный этап внедрения двойников. Главный экзамен они проходили после того, как закончилась двухнедельная изоляция. Скопировать тело сложно, но личность, со всеми ее привязанностями и привычками, личность, тысячами уз вплетенную в единый человеческий организм… Скажем, если бы его Лилию попытались подменить, смог бы он этого не заметить, не почувствовать? Нет, это что-то из области невероятного!

Разве что пришельцы владеют чрезвычайно сильной способностью к внушению. И это допущение Берга не радовало. Какой там не радовало – пугало оно! Инопланетные монстры, способные как угодно манипулировать сознанием окружающих людей, свободно разгуливают по Земле… Да, это тебе не Отто Шульц с его десятимегатонной бомбочкой и параноидальным страхом гиперпространственных перемещений.

Берг вздохнул, потер висок. Досужие фантазирования о монстрах-телепатах чего-то конкретно-полезного в расследование не добавят. Для конкретно-полезных фантазий нужны оперативные данные, а поступать они начнут только завтра, когда его сыскари возьмутся за работу. Пока же все это – в сторону. Пока следует заняться той информацией, которая имеется в наличии. А в наличии были результаты обследований, которым пришельцев подвергли в карантине.

Когда перечень тестов высветился на экране, Берг присвистнул восхищенно и ошарашенно одновременно. Поиск иголки в стоге сена был детской забавой в сравнении с тем, что предстояло ему. И никто не гарантировал, что иголка хоть чем-то отличается от сена.

Через час кропотливой работы Рихард мог с уверенностью сказать: на генетическом уровне отличий нет. Еще через час пошли в корзину и данные по химическому анализу тканей. Он потянулся к самому громадному айсбергу – психотестам. И передумал. Другая идейка блеснула. Что, если копнуть глубже? Попробовать заглянуть, скажем, на субатомный уровень? Понятно, что не из нейтрино они сделаны, подобно «гостям» в бессмертном «Солярисе», но все же…

Проводить подобные исследования в медицинском учреждении, даже таком специфическом, как Лунный карантин, никому бы и в голову не пришло. Да у них там и оборудования для этого не было! Зато оно имелось в Лунограде, в НИИ Внеземных Материалов. Туда в первую очередь попадало все, привозимое косморазведчиками. «Головастиков» из института наверняка ничем не удивишь. Главное, чтобы они не поняли, что очередные образцы – это не инопланетная органика, а анализы человеческой крови и тканей. Якобы человеческих…

Берг улыбнулся. А это он, пожалуй, хорошо придумал – поискать там, где никто прежде не искал, а не листать тонно-километры уже проанализированных специалистами данных, утешая себя байкой о «незамыленном глазе».

Полчаса пришлось повозиться с задачей переброски образцов из хранилища карантина в лабораторию Лунограда. Разумеется, инспектор СБК имел полное право затребовать подобные исследования, даже приставка «по особо важным» была излишней. Но! Во-первых, с чего бы это господину Бергу, пребывающему в плановом отпуске, развлекать себя подобным образом? Во-вторых, отношение к СБК у «головастиков» Лунограда было, мягко говоря, неадекватным. Нет, затребованное они сделают, но сроки, сроки! И в-третьих, главных. «Головастики» обязательно заинтересуются, что за органику прислали им СБК-ашные «держиморды». Потому и предупреждал шеф: экспертов не привлекать! Потому и пришлось Рихарду вспомнить кой-какие навыки хакинга, полученные в академии.

Вообще-то хакать ничего не требовалось – с его правами доступа! Просто небольшие манипуляции с адресами и электронной подписью. Но и за такое «баловство» после первой кибервойны могли дать от пяти до десяти строгого режима. А после второй – «зачистить» без лишних разговоров. Хотя после второй любителей «баловаться» почти не осталось. «Всемирная паутина», некогда покрывавшая планету, бесцензурная и безнадзорная, не признававшая государственных границ, была большей частью уничтожена. То, что уцелело, попало под жесткий контроль спецслужб, и профессиональный хакер сегодня – это штатный сотрудник ГСБ. А любители – пацаны с романтической чепухой в головах, – любители, да, появляются. Дураков пугают основательно, до дрожи в руках, чтоб от одной приставки «кибер» шарахались. Если же попадается талант-самородок, то будь добр, голубчик, выбирай: либо работать на благо родной державы, либо церемониться с тобой никто не станет. Не в том веке живем, чтобы церемониться. Предки доцеремонились – четверть населения планеты потеряли, едва ли не пятая часть суши стала непригодна для обитания. А потомки – потомки сами в своей жизни разберутся, как шеф говорит.

Комиссар Арман позвонила в 17.40. Кажется, она была немного удивлена, но старалась этого не показывать.

– Здравствуйте. Инспектор Берг?

– Да, здравствуйте, комиссар. – Рихард улыбнулся: как официально все прозвучало!

– Мою группу командировали в ваше распоряжение.

– Вы уже в Столице?

– Только что прилетела.

– Давайте встретимся через час в Парке Конституции, на центральной аллее возле фонтана. Знаете, где это?

– Думаю, что найду. – Комиссар позволила себе улыбнуться.

– Тогда до встречи.

Она пришла первой, хоть Берг не опоздал ни на минуту. Стояла у фонтана, терпеливо ждала. В строгой светло-серой юбке чуть ниже колен, пастельно-розовой блузе с отложным воротничком, туфельках на низком каблуке, с маленькой сумочкой на плече, она выглядела обычным клерком, пришедшим на деловую встречу. Но Берга это сходство обмануть не могло. Такая ничем не примечательная внешность – тоже оружие тайной полиции.

Он улыбнулся, сравнивая нынешнюю комиссара Арман с прежней Лаурой. Глаз не видно под темными очками, но рисунок рта стал жестче. А фигура не изменилась, только в движениях добавилось силы, уверенности.

– Добрый вечер, Лаура. Или комиссар Арман?

Она сняла очки, улыбнулась в ответ.

– Добрый вечер, Рихард. Или инспектор Берг?

Да, это была все та же Лаура, какую он знал десять лет назад. Которую он очень близко знал десять лет назад.

– Погуляем?

– С удовольствием. Ты позволишь? – Она взяла его под руку.

– С удовольствием!

– А ты изменился за это время. Знаешь, я удивилась, когда получила приказ. Срочная командировка в распоряжение Службы Безопасности Космофлота! Не каждый день такое бывает. И вдобавок выясняется, что неофициальным руководителем группы будет некто Рихард Берг. Совпадения-то быть не может! Ты ведь сам меня выбрал?

– Да.

– Не буду спрашивать почему, наверное, у тебя есть для этого основания. Но мне приятно в любом случае – увидеть старого друга после стольких лет.

Лаура была женщина высокая, всего на два сантиметра ниже самого Берга. Если бы каблуки ее туфель были повыше, то она смотрела бы на него сверху вниз. А так – их глаза были на одном уровне. Случайность? Ох, сильно Рихард сомневался, что комиссар тайной полиции что-то делает случайно.

– Это что, с тех времен осталось?

– Что? – Он не сразу сообразил, о чем она спрашивает. Потом догадался, по привычке тронул шрам на виске: – А, это… Да, «подарок» Алима.

– Я тогда испугалась, подумала, что ты погиб. Очень обрадовалась, когда в госпитале сказали, что ничего страшного, всего лишь царапина и контузия, что ты везунчик, каких мало. – Она замолчала ненадолго. Продолжила: – У меня командировка была, а когда я вернулась, узнала, что тебя в Столицу затребовали, в СБК. В отделе трепались, именно потому и затребовали, что ты везунчик. Мол, они таких и отбирают, «необычных».

В голосе Лауры звучал едва заметный не упрек даже, тень упрека. Но Берг уловил. Потому что упрек был справедливым – уехал он не простившись и за десять лет не позвонил ни разу, не написал. После возникшего между ними… Нет, он не стыдился, что поступил именно так. Он правильно поступил. Но с ее точки зрения все выглядело иначе. Тогда, до Лилии, он не умел объяснять.

Лаура заметила, что он стушевался, поспешила сменить тему разговора:

– Рассказывай, как жил эти годы, чем занимался. Я так понимаю, твое звание «инспектор» – это бутафория, вроде твоего отпуска? Раз уж тебе в подчинение дают целую группу во главе с комиссаром. И не самым плохим комиссаром, по секрету скажу.

– Нет, я правда инспектор. Инспектор по особо важным делам.

– Ага, уже интересней. И сколько же у нас в СБК инспекторов «по особо важным делам»?

– На сегодняшний день двое.

– Тогда вопросов о твоем карьерном росте у меня нет. И о сфере интересов «инспектора по особо важным» – тем более. Перейдем к личной жизни. Ты женат? Дети есть? Рассказывай, рассказывай, я же не допрос веду.

Рихард пожал плечами.

– Да, женат. Жена – Лилия, дочь – Карина.

– Сколько ей?

– Четыре годика – Берг улыбнулся, представив хохочущее личико Кариночки. – Жена говорит, что она моя копия. Хотя как это можно определить? Она ведь совсем кроха!

Лаура засмеялась.

– Ах, Берг, Берг! Фото у тебя с собой есть? Дай гляну, точно определю, кто из вас прав.

Требовать она умела – не зря ведь комиссар! Пришлось лезть в карман, выуживать из бумажника пластиковый прямоугольник с голографией. Улыбающаяся Лилия держала на руках Кариночку, задумчиво грызущую палец.

– Вот. Полгода назад снимал.

С минуту Лаура разглядывала изображение.

– Это, значит, твоя жена… Никогда бы не подумала, что ты такую выберешь. А дочь – да, похожа. Наверное, сыщиком хочет стать, как папа?

– Шутишь! Нет, она рисовать обожает и с пластилином возиться. Всяких зверушек лепит. Забавные, у меня такие не получаются.

– Что, часто с ней в зоопарк и в цирк ходишь?

– Ну, часто… как получится. А зверей она любит, да. Иногда как выдаст что-нибудь, я не знаю, что и ответить. Последний раз, когда мы с ней в зоопарке были, она долго мартышек рассматривала, а затем и говорит: «Эти обезьянки плохие! Непослушные!» Я и рот открыл. Спрашиваю: «Почему, Кариночка?» – «Если бы они были хорошие, их бы в клетку не посадили. Вот мы с тобой хорошие и послушные, нас не сажают!»

Лаура даже поперхнулась от смеха. Покачала головой:

– Стопроцентная мадмуазель Берг!

Рихард подозрительно покосился на нее, – с чего такие выводы? – потребовал:

– Теперь твоя очередь о себе рассказывать.

– А что обо мне? У меня все просто и ясно. Звание комиссара получила, замужем побывала, сына родила. Правда, воспитанием заниматься времени нет, сбагрила мальчишку на попечение дедушки и бабушки, такая непутевая. Но ты же нашу службу знаешь: родных лучше держать на расстоянии. Чтобы рикошетом не задело.

– «Побывала замужем» – это в том смысле, что сейчас не замужем? И не планируешь повторно?

Лаура отмахнулась от вопроса, как от назойливой мухи.

– К чему? В «спутнике жизни» не нуждаюсь, а мужика в постель – это разве проблема? Желающих всегда достаточно. Мужики на нас, девочек, как пчелки на мед летят. А, Берг?

Отвечать Рихард не стал. Спутница его и не настаивала на ответе.

Они давно свернули с аллеи и шли по узкой тропинке. В этой части парка кроме них не было ни души. Казалось, мегаполис исчез, или они каким-то чудом перенеслись в девственную, первозданную пущу. Старые толстостволые дубы, непролазные заросли бузины вдоль тропинки, нетоптаная, поднимающаяся чуть не в пояс трава на полянах. И вдруг – стоило обогнуть очередной куст – чащоба расступилась, открывая искрящуюся в лучах заходящего солнца водную гладь.

– Ух ты… – Лаура застыла на месте.

Тихий вечер опускался на парк. Аромат цветов и травы, отступающего дневного зноя, волшебный аромат неподвижности и покоя, и ни дуновения ветерка, ни шелеста листвы вокруг. Лишь птичьи голоса разрушали безмолвие, да внизу время от времени лопалось озерное зеркало всплеском невидимых в его золоте обитателей. И круги от этого всплеска расплывались, растягивались до самого берега, подергивая мокнущие в воде серебристо-зеленые косы ив.

По склону спускалась крутая тропинка, упиралась в крошечный бассейн с родниковой водой. Неожиданно Лаура наклонилась, сдернула с ног туфли, и, зажав их в руке, сбежала по этой тропинке вниз. Поставила обувь и сумочку на каменную плиту, выложенную разноцветной мозаикой, наклонилась к родничку и, зачерпнув воды, плеснула в лицо.

– Ой, холодная! В самом деле родниковая! – Она сложила ладони лодочкой, подставила под бьющую из отверстия в плите струйку. Сделала несколько больших глотков из этой «чаши». Прошептала, зажмурившись от удовольствия: – Здорово…

Рихард невольно залюбовался спутницей. Да, он не ошибся, комиссар Арман по-прежнему была той самой Лаурой. Его Лаурой.

Будто почувствовав взгляд, женщина подняла голову и, улыбаясь, призывно помахала рукой:

– Берг, ты почему до сих пор там? Иди скорее сюда! – и уселась на плиту, беззаботно болтая босыми ногами.

Рихард осторожно спустился по тропинке, присел напротив. Лаура засмеялась.

– Чему ты смеешься? – не понял он.

– Нет, ошиблась, не изменился, все такой же. – Арман похлопала ладонью по плите рядом с собой: – Здесь ничуть не хуже, но ты предпочитаешь держаться на расстоянии. Боишься, что опять начну к тебе приставать? Десять лет назад мне понадобился почти год, чтобы затащить тебя в постель.

Она смотрела на него в упор. И хоть продолжала улыбаться, но в голосе звучала горечь.

– Так уж и год. Месяц, кажется… – неуверенно возразил Рихард.

– Ха, да ты не заметил! Берг, ты же мне сразу понравился, как только появился у нас в отделе. Но ты на меня внимания не обращал, вообще женщинами не интересовался. Пришлось действовать, сначала ненавязчиво, а потом и навязчиво. Обидно, знаешь ли, было самой парню на шею вешаться, но что мне делать оставалось? А когда добилась своего, когда поверила, что… ты сбежал. Попросту сбежал. И объясниться не удосужился. – Она помолчала немного. Спросила, иронично кривя губы: – Тебе что, было противно со мной? Зачем же тогда терпел, сказал бы честно.

– Мне не было противно, – запротестовал Берг. – Наоборот.

– Тогда почему?

Он виновато развел руками:

– Извини, я не хотел бы обсуждать эту тему.

На минуту над маленьким бассейном повисла тишина. Только родничок весело журчал, вырываясь из каменных оков на свободу.

Наконец Лаура тряхнула головой:

– Не нужно было говорить об этом, прости. Оно сидело внутри все годы, а сейчас прорвалось. Я ведь знаю: ты не скот и не подлец, и если вел себя так, то у тебя были причины. И ты не обязан о них рассказывать, у каждого есть право на собственный «скелет в шкафу». Главное, у тебя все сложилось в жизни, у тебя есть любящая жена и любимая дочь. Я рада за тебя.

Она замолчала. И вдруг добавила:

– Я бы тоже хотела, чтобы у меня была такая дочь.

Берг недоуменно взглянул на нее:

– И что тебя останавливает?

– Ты не понял! Дочь, похожая на тебя, – уточнила Лаура. Усмехнулась: – Не пугайся, не собираюсь я тебя у жены отбивать. Просто так сказала.

– Я понял, что ты шутишь.

Рихард отвел глаза в сторону. Фраза о дочери ему не понравилась. Вернее, не понравилось, как она была произнесена. Да, у каждого есть право на «скелет в шкафу»…

Лаура наклонилась к родничку и, намочив ладонь, провела ею по лицу. А когда посмотрела на Берга, он снова увидел перед собой комиссара Арман.

– Повспоминали прошлое, и будет, ты же не на свидание меня пригласил. Чем моим людям предстоит заниматься?

Да, не на свидание… Хотя и на свидание тоже. Теперь Берг был уверен: ничего не изменилось за десять лет. Лауре он по-прежнему может доверять, как самому себе. Пора приниматься за работу.

Он вынул из кармашка микрокристалл.

– Здесь досье на семерых человек. Прежде всего надо выяснить, где они в данное время находятся, и взять их под наблюдение. Докладывать мне, как только появится какая-нибудь информация.

– Еще что-то?

– Пока все. Будет информация, будут и распоряжения.

– Ясно. – Комиссар взяла кубик и аккуратно спрятала его в сумочке. Затем достала из нее зеркальце и косметичку: – Родниковой водичкой умываться полезно, но теперь следует исправлять это безобразие…

Простившись с Лаурой у выхода из парка, Берг поспешил в Управление. Он надеялся, что первые результаты анализов из Лунограда поступили, и не ошибся. Он морально приготовился просидеть за компьютером весь вечер, а то и ночь прихватить. Но задача поиска иголки в стоге сена оказалась на удивление простой. Через двадцать минут он откинулся на спинку кресла и хмыкнул. С удовлетворением и недоумением одновременно.

В пяти образцах из семи кислород и углерод имели моноизотопный состав, что ни по каким меркам нельзя было назвать обычным. Его противник допустил первый прокол и больше не выглядел всесильным. Распознать пришельцев оказалось очень легко, никакой психоанализ не требовался. Им не затеряться среди миллиардов живущих на Земле людей. Казалось бы, можно спокойно продолжать партию.

Казалось бы… но очень все гладко получалось! Какой-то уж больно элементарный, прямо-таки любительский вышел прокол. Это во-первых. А во-вторых, подменили только группу высадки. Навигатор и пилот «Христофора Колумба» были людьми. Но не могли же они не заметить, как и когда произошла подмена? А если заметили, почему тогда участвуют в фальсификации? Нет, маловато ясности добавили в картину происходящего такие красивые и обнадеживающие итоги его «хитроумного» лунного гамбита. Чтобы сделать следующий ход, Бергу нужна была информация от сыскарей.

Он взглянул на часы. «21.07». Что ж, на сегодня он сделал все, что мог. Пора ехать домой.

Елена Коцюба. Земля, Крым, 1 августа

Обратный перелет из Санкт-Петербурга в Симферополь Елена не запомнила. Слишком сосредоточена была на собственных мыслях, раз за разом возвращаясь к вновь обретенному воспоминанию. «Девушка, вам плохо?» – спросил какой-то участливый старичок, когда она сидела в том питерском скверике, зажмурившись, сжимая ладонями виски. Да, ей было плохо, очень, очень плохо! Оттого, что все стало на свои места. Теперь она знала, как погибли Вероника и остальные, знала, что с ними случилось после, и, самое главное, знала, что стало первопричиной ЧП.

Какой же она оказалась дурой! Елене хотелось плакать от бессильной злости на саму себя. И от страха. То, что она нашла на дне пещеры, противоречило всем мыслимым законам природы и, значит, не могло существовать. А если оно существовало, то исключительно потому, что создатели его разбирались в этих самых законах куда лучше, чем люди. Да, именно создатели, другого объяснения для этой находки не было. Горгона – замаскированный под планету артефакт внеземной цивилизации. Как минимум, цивилизация третьего типа по шкале Кардашева[10]. И ведь никто же всерьез не верил в них! «Зеленые человечки» из замшелых анекдотов – фи, моветон, даже не смешно. Привыкли считать себя хозяевами Галактики… И напоролись. Конкретно она, Елена Коцюба, напоролась! И на миг не задумалась, дура набитая, о том, что за штука такая странная под ногами. Обрадовалась находке, кинулась исследовать всеми доступными способами. Хрясь по артефакту сейсмо-ударом… Вот и получила.

Ее логические умопостроения оказались верны: смерть остававшихся в лагере участников разведгруппы с «пенным облаком» была не связана. Вероника, Маслов, Коновалец погибли от инфразвука, вызванного низкочастотным резонансом сейсмоудара. Она их убила, пусть непреднамеренно, но убила. Однако убийство товарищей оказалось не самым страшным из того, что она умудрилась натворить. Не случайно на Горгоне нет землетрясений и ураганов! Наверняка она и от метеоритов каким-то образом защищена. «Удивительно тихая планета»… Сейсмоудара петрографа вполне хватило, чтобы активизировать артефакт. Она, Елена Коцюба, сумела «вступить в контакт» со сверхцивилизацией, рядом с которой люди выглядели не муравьями даже, так, амебами. «Благодаря» ей «амеб» заметили. И начали над ними… экспериментировать?

Для начала оживили умерших, хотя бы на время. Затем подменили одни события другими – не только в человеческой памяти, но и в кодированных голокристаллах регистрирующей аппаратуры. А что они еще сделали? Что могли сделать? Да все, что угодно! И то, что с ней самой заметных метаморфоз пока не происходило, Елену радовало мало. Потому что ключевым словом было «пока». Она ведь тоже побывала внутри «облака», в этой лаборатории чужаков. «Нет никакой соломинки! Ты – следующая!»

Уже в Симферополе она сообразила, что через несколько минут увидит Нику, которую убила собственноручно. И вынуждена будет взглянуть в ее серые, широко распахнутые глаза… мертвые, остановившиеся. Боже, еще и это испытание! Картинка из сна-кошмара таким ознобом шарахнула, что Елене захотелось развернуться и бежать на край света.

Поздно! Аэротакси снижалось над бетонной площадкой у дома, белым пятном выступившего из черноты южной ночи.

Ярослава перехватила ее в дверях холла.

– Добрый вечер, Лена!

– Привет.

Она хотела прошмыгнуть мимо, наверх, к Веронике. Раз уж придется исповедаться, то лучше сразу. Как со стометровой вышки вниз головой.

Но Медведева не пропустила. Мягко, но властно поймала ее за руку:

– Пойдем-ка со мной!

Она буквально силой затащила Елену в гостиную, заставила сесть:

– Ты уж извини, что я с дороги тебе не предлагаю ни умыться, ни поужинать. Но думаю, сейчас для тебя самое главное – выговориться.

– Я хотела сначала…

– …поговорить с Вероникой? Я поняла, поэтому и остановила. Чтобы не напороть горячки, попробуй сначала рассказать мне. Что случилось в Санкт-Петербурге?

Елена отвела взгляд. Откровенничать с Медведевой в ее планы не входило. Перед ней-то она ни в чем не виновата! Ни перед ней, ни перед Круминем. Командир сам в ловушку сунулся, это Маслов правильно сказал. Увел бы шлюпку сразу на корабль, ничего бы и не случилось. И с ней бы ничего не случилось…

Выскользнувшая откуда-то мысль была такой гаденькой и подлой, что Елена скривилась от отвращения к себе. Получается, она не только дура, но и подлая тварь? Ищет, на кого переложить часть вины? Она кивнула, не поднимая глаз:

– Хорошо, слушай…

Она постаралась передать разговор с Масловым слово в слово, не опуская эмоциональных высказываний бортинженера. Она тянула время, страшась перейти к самому важному. Потому что догадка, произнесенная вслух, больше не будет догадкой. Станет приговором.

Медведева выслушала ее молча, пожала плечами:

– Степан испугался, чему ты удивляешься? Он умный, трезвомыслящий человек, он сразу понял, что его ждет. Вполне предсказуемая реакция. Но на тебя-то с чего его истерика так подействовала? Тебя ведь трясет всю. Почему?

Нужно было собрать волю в кулак и сказать: «Потому что я вспомнила!» Потом будет легче, опора исчезнет из-под ног, и останется только полет в бездну. Но Елена слишком долго пыталась сжать этот свой «кулак». Медведева поняла сама:

– Ты вспомнила, что видела в пещере!

Словно толчок в спину. И Елене осталось только произнести короткое «да»…

Когда все было сказано и черная вода омута сомкнулась над головой, она решилась поднять глаза. Медведева сидела прямая, натянутая как струна, неподвижная. Словно сама пыталась пережить услышанное. Минуты две прошло, не меньше, прежде чем она расслабленно откинулась на спинку кресла, взглянула на рассказчицу.

– Теперь понятно, из-за чего ты вернулась такая убитая. Но учти – то, что ты нашла в пещере, это одно, то, что случилось с ребятами, – другое. Ты сама установила связь между этими двумя событиями.

– Но…

– Не перебивай! Мы не можем проверить, связаны события в кратере с твоими действиями в пещере или нет. Если и связаны – сейчас это не важно. Не сейсмоудар, так что-нибудь другое случилось бы. Главное, мы теперь точно знаем, что столкнулись не с природным феноменом, а с целенаправленным воздействием артефакта сверхцивилизации. И должны понять, что с этим воздействием делать. А кто виноват… Это вопросец несвоевременный и никому не интересный. Ты хочешь пойти к Веронике и рассказать, что благодаря тебе она умерла мучительной смертью, затем воскресла и, возможно, умирает во второй раз, еще более мучительно и страшно? Молодец, благородно. Нашла способ хоть отчасти успокоить свою совесть. А ты никогда не пыталась задуматься о том, что чувствуют находящиеся рядом люди, когда ты поступаешь честно и благородно?

– Но ведь это чистая правда…

– Правда? Кому нужна такая правда! Правда, девочка, не может быть чистой. Правда – это грязь, кровь, боль и слезы. Ради правды людей миллионами превращали в прах. Нет, Лена, чистой бывает только ложь. Ложь, помогающая уменьшить страдания человека, хоть на миг сделать его счастливым. Что, по-твоему, должна почувствовать Вероника после такого рассказа? Она и за тебя должна переживать, за твои угрызения совести? Ты хоть осознаешь, что она любит тебя? Настолько любит, что дочь оставила, лишь бы быть рядом с тобой? Ты вообще понимаешь, что такое любовь?

– Я тоже люблю Нику…

– Перестань! Мне врать не нужно. Любить ты не умеешь и никогда не умела. Разве что саму себя. Да, ты можешь быть хорошим другом, верным, надежным – потому что тебе нравится быть такой. Тебе нравится, чтобы тобой восхищались. И чтобы тебя любили! Так если не умеешь сама, хоть цени тех, кто это умеет! Считайся с их чувствами, а не только со своими.

Елене казалось, что ее лицо пылает огнем. Никогда никто не макал ее так глубоко в собственное… И от этого хотелось орать, хотелось спорить, брызгая слюной и топая ногами. Только бесполезно спорить. Потому что Медведева говорила правду.

Ярослава замолчала на мгновение, затем подвела итог разговору:

– Ты ничего не расскажешь Веронике о находке в пещере. И тем более не расскажешь о своих выводах. Понятно?

– Да.

– Вот и отлично. А сейчас – марш в душ, потом в столовую. Буду кормить тебя ужином. Проголодалась, наверное?

– Нет.

Жар внезапно сменился ознобом – Елена сообразила, что ничего не ела после того мороженого. Не ела и не хочется. А ведь это характерный признак. Началось?!

Она испуганно посмотрела на Медведеву:

– Подежуришь ночью у меня? Я боюсь, что…

– И не подумаю! – оборвала ее та. – Аппетит у тебя пропал из-за стресса: не каждый день инопланетян встречаем. Так что успокойся. Не хочешь ужинать – и не надо, сходи на море, искупайся, это очень хорошо успокаивает. К тому же на завтра шторм обещали, так что лови момент. Только не заплывай далеко, ночь на дворе.

Внизу, на пляже, огороженном глыбами утесов и двухметровым парапетом террасы, было совсем темно. Дом из белого камня смутным силуэтом возвышался за спиной, в крайнем окошке первого этаже горел свет: Медведева пила вечерний чай по раз и навсегда заведенному распорядку. Елене жутко стало: да как же так можно?! Откуда взять столько силы и выдержки?

Она расстелила полотенце на неостывшей еще гальке, подошла к воде, осторожно попробовала ее ногой. Вода и впрямь была теплая и спокойная. Не верилось, что через несколько часов придет шторм.

Она постояла с минуту в раздумье, затем решительно стянула одежду, бросила рядом с полотенцем, разбежалась и сиганула в воду.

Море мгновенно остудило разгоряченное тело и начало ласкать огромными мягкими ладонями. Елена заработала руками что есть духу. Было так замечательно плыть, плыть, плыть, ни о чем не думая. Плавала она отменно. В школе и университете занималась этим профессионально, но косморазведка и большой спорт – вещи несовместимые.

Когда она остановилась, до берега было уже далеко. Дом Медведевой отсюда был неразличим, лишь продолжал слабо мерцать одинокий огонек у самой воды. А выше по склону они сияли целой россыпью. Поселок. Где-то там в гостинице ждал Андрей, которому она так и не позвонила. «Что ж я за дрянь такая? – еще одна вина кольнула сердце. – Почему все, что я делаю, причиняет боль любящим меня людям?»

Рядом были лишь небо и море, они не могли ответить на этот вопрос. Елена словно висела в пустоте, как тогда, в пещере. И над головой черным куполом раскинулась бесконечность. Тысячами звездных глаз она смотрела на нее, на крохотную амебу, барахтающуюся на дне мироздания. Наглую, самодовольную амебу, возомнившую себя властительницей этой бесконечности. Такую же наглую и самодовольную, как миллиарды ее сородичей. Жалкая горстка в масштабах Галактики. Одного движения хватит, чтобы смахнуть эту горсть в ничто.

Ее передернуло от ужаса и озноба, от невыносимого, космического холода, обрушившегося на плечи. Захотелось спрятаться от него, немедленно! Укрыться от звездной бездны, исчезнуть, раствориться, стать маленькой каплей теплого моря. Да, так и нужно! Не ждать, а уйти самой. Если нырнуть очень глубоко, чтобы не хватило воздуха всплыть, все кончится быстро. Надо только решиться. Сейчас!

Елена зажмурилась и по привычке набрала в легкие воздуха. Тут же одернула себя: «Зачем мне воздух?» – с шумом выдохнула…

«А ты никогда не пыталась думать о том, что чувствуют находящиеся рядом люди?» Слова прозвучали настолько отчетливо, что она невольно открыла глаза и огляделась по сторонам. Но рядом по-прежнему были только небо и море. А вдалеке темнел берег, с россыпями огоньков. Где-то там ждали ее Ника, Андрей, родители, друзья. Люди, для которых она что-то значила в этой жизни. Тот легкий и быстрый выход, который она придумала только что для себя, – чем он обернется для них?

Она вздохнула и поплыла к берегу.

Рихард Берг. Земля столица Евро́ссии, 1 августа

Берг припарковал машину в подземном гараже и пошел к лифту. В принципе, подняться можно было и по лестнице, но времени тратить не хотелось. Время, которое он мог посвятить семье.

Квартира Берга была на пятом. Если точнее: на пятом и шестом, в двух уровнях. Просторная, светлая, с видом на реку и парк. Тот самый парк, где они гуляли с Лаурой. Холл этажа встретил привычным беспорядком на журнальном столике, – соседи! – толстым ворсом ковра под ногами, мягким светом незаметных в обивке потолка плафонов. Берг подошел к двери, потянулся к кнопке звонка… и передумал. Поздно, Кариночка спит давно, негоже ее будить. Он достал бумажник, нашел в нем ключ. Магнитный замок тихо щелкнул, впуская в квартиру. Домой.

Как ни старался Рихард войти тихо, но Лилия услышала. Он и переобуться не успел, а жена уже была рядом. Обвила руками за шею, прильнула, быстро чмокнула в щеку:

– Привет.

– Привет. Наконец я выбрался домой.

– Молодец. Иди переодевайся, умывайся, а я ужин накрою.

– А ты? Поужинала?

– Нет, тебя ждала.

– Десять же скоро! И я не обещал, что приду.

– А я все равно ждала. Ну давай, беги скорее! А то я голодная. – Лилия тихо засмеялась и, лукаво улыбнувшись, подтолкнула Берга к лестнице.

Пока он умывался и переодевался, жена успела все приготовить. И когда Рихард зашел в столовую, она уже сидела за столом, зажав в кулаках нож и вилку, словно державу и скипетр своего королевства. Скомандовала:

– Садись, садись, не стесняйся.

На ужин конечно же был салат. Сегодня – овощной, заправленный низкокалорийным майонезом. Против самого майонеза Берг не возражал, но тот мешал разглядеть остальные ингредиенты. Посмотрев, как Лилия с аппетитом жует, он взял вилку, неуверенно поковырял в тарелке. Сверху лежали зеленые листики. Рихард отправил парочку в рот и ковырнул глубже.

– Ешь, что ты его рассматриваешь! – притворно возмутилась Лилия. Горка салата в ее тарелке успела уменьшиться на треть.

Берг вздохнул, набрал салат на вилку, поднес ко рту, недоверчиво кося на еду глазами. Так, что мы имеем? Кусочки вареного картофеля, морковь, маринованный огурец, зеленый горошек. И полоски чего-то белого. Кажется, не растительного происхождения. Доверия этот белый не внушал. Продолжая держать вилку на уровне рта, Рихард поинтересовался осторожно:

– А это кто такой?

– Где? А, это кальмар. Вареный.

– Он считается съедобным?

– Подозреваешь, что я способна накормить тебя чем-то не съедобным?

– Нет… А кусочка колбаски у нас не завалялось? – неуверенно спросил Берг.

– Колбаски, на ночь? Ах, Берг, Берг! Я так старалась, а ты – «колбаски». Наверное, еще и чтобы с салом?

Лилия готова была обидеться по настоящему. Чтобы не допустить этого, он быстро отправил содержимое вилки в рот и начал усердно жевать.

Салат из кальмаров был съедобным. Других достоинств Рихард в нем не распознал.

– А хлеб где? – промычал он с набитым ртом.

– Зачем тебе хлеб?

– Хочу есть салат с хлебом!

Лилия хмыкнула неодобрительно, но спорить не стала. Сходила на кухню, вернулась с тарелочкой, на которой сиротливо лежали два тоненьких ломтика ржаного хлеба. Поставила перед Бергом:

– Пожалуйста, вот тебе хлеб.

– А белого у нас нет?

– Белого нет! Этот полезнее. В нем больше клетчатки и меньше калорий. Я не хочу, чтобы мой инспектор по особо важным делам стал похож на колобка.

– Считаешь, мне это грозит?

– Пока я слежу за твоей диетой – нет.

Когда он аккуратно выгреб из тарелки последние кусочки салата и вымакал остатки майонеза хлебной корочкой, Лилия довольно улыбнулась:

– Видишь, как вкусно, а ты есть не хотел. Между прочим, морепродукты очень полезны для мужчины.

– Я думал, для мужчины полезно мясо.

– У тебя превратные представления о здоровой пище. Пить что будешь, сок или кефир?

– Я бы предпочел кофе… Если это не вредно для мужчины.

– Это вредно для всех! Особенно на ночь. Будешь пить сок, грейпфрутовый.

Берг лишь вздохнул. Спорить бесполезно. Да и не хотелось спорить. Здесь, в тихом уютном гнездышке их дома, хотелось подчиняться этой женщине. Его женщине…

Историю знакомства Рихарда и Лилии нельзя было назвать банальной ни по каким меркам. Да и как может оказаться банальным знакомство инспектора СБК и учительницы из провинции? Молодого импозантного мужчины, пусть не красавца, но атлета с телосложением Геракла, и нескладной, вечно сутулящейся, бесцветной женщины? Вдобавок ко всему она была на пять лет старше. Пожалуй, единственное, что у них было общего, – они оба любили шахматы. Но познакомили их не ферзи с ладьями, совсем другие обстоятельства.

То был первый год его службы в СБК. И был Рихард рядовым инспектором, без всяких там «по особо важным». И задачи он выполнял заурядные: обеспечивал безопасность полетов лунного челнока. Сутки – полет туда и обратно, двое – дома. Рутина! Но именно в его смену челнок попытались захватить трое подонков из «Ашрам Шамбалы».

Это были даже не террористы, скорее, буйнопомешанные. Когда они поднялись из кресел и направились к кабине пилота, он еще не знал ни кто они, ни чего хотят. Но когда один вдруг всадил керамопластовый, не распознающийся сканером нож под ребро некстати подвернувшемуся мужчине, а другой коротким профессиональным ударом сломал шейные позвонки вставшей на дороге стюардессе, Берг понял: эти пошли вразнос, жизни восьми сотен пассажиров для них ничего не значат. И действовать придется по варианту «Б». Стрелять на поражение, не вступая в переговоры.

Использовать бластер или высокочастотный разрядник на борту челнока недопустимо, потому вооружен Рихард был только игольным парализатором и – на самый крайний случай – пулевым пистолетом. Двоих он снял сразу, раньше, чем те поняли, кто именно в них стреляет. Но третий успел схватить пассажирку и прикрыться ею, как живым щитом. У него был нож, он уже продемонстрировал свою непредсказуемость. И он пытался приблизиться к нейтрализованным сообщникам. Не затем ли, чтоб активировать пронесенную на борт бомбу?! Позже выяснилось, что никакой бомбы у них не было, и двигал «просветленным», видимо, лишь страх перед неминуемой своей судьбой. Но Берг этого не знал. И он не успевал остановить врага, кроме как…

Человеческая плоть – надежный щит от микроигл парализатора. Но утяжеленную пулю в стальной оболочке ей ни за что не остановить. Берг выстрелил сквозь женщину. Одна жизнь в обмен на восемьсот – нормальный расклад. Единственное, что он мог сделать для этой несчастной, – стрелять так, чтобы у нее остался шанс.

Она выжила. Дотянула, пока челнок приземлился на космодроме, пока авиетка реанимации везла ее в столичную клинику. Берг поехал с ней, хоть его никто не обязывал это делать. И когда выяснилось, что группы крови у них совпадают, предложил себя в качестве донора. Хоть это тоже не требовалось: в клинике был достаточный запас консерванта. Но он настоял. Он должен был так поступить.

И когда, спустя три дня, она очнулась, Берг пришел проведать ее. И попросить прощения.

Когда он вошел в палату, женщина дернулась в ужасе. Неудивительно: взрывающийся пулями зрачок пистолета в его руке – последнее, что она видела перед тем, как потерять сознание. Да, он действовал правильно, в строгом соответствии с инструкциями. Он сделал больше, чем любой другой смог бы на его месте: ликвидировал террористов с минимальными человеческими потерями. Но это не значило, что она обязана была его простить. Конечно, на словах она простила сразу же, но страх в карих глазах оставался. И Берг приходил снова, и снова, и снова…

Когда Лилию выписали, Рихард отвез ее в маленький, провинциальный Тренчин. Доставил по месту жительства и начал прощаться. Но она прощаться не захотела. Для начала взялась кормить ужином, после – попросила остаться до утра. Не то чтобы Рихард не хотел оставаться, но он очень сильно сомневался, что следует так поступить. Однако развернуться и уйти навсегда – как было с Лаурой – здесь Берг не мог: в Лауру он не стрелял в упор из «зигзауэра». Лилии пришлось объяснять причину, первый раз за всю жизнь. Единственный раз.

Он ожидал, что, услышав такое, женщина не станет его больше задерживать. Но Лилия рассмеялась:

– Берг, но это же чепуха!

– Это не чепуха, – возразил он.

– Пусть не чепуха. – Она не стала спорить. – Тогда мы будем всю ночь играть в шахматы.

И они всю ночь играли в шахматы. Почти всю ночь, тринадцать партий. Восемь – пять в пользу Рихарда. А потом оказалось, что все-таки это чепуха. Не вообще чепуха, но конкретно с Лилией – чепуха.

Утром – то их утро началось ближе к полудню – она спросила неожиданно:

– Если бы тебе опять пришлось выбирать, после сегодняшнего: моя жизнь или восемьсот чужих, – ты бы выстрелил?

Рихард честно ответил:

– Не задумываясь.

Лилия помолчала немного и вновь спросила:

– Тогда почему бы тебе на мне не жениться?

Логической связи между этим вопросом и предыдущим вроде бы не было. Но вроде бы и была. В самом деле, почему бы и не жениться? Вряд ли на свете много его женщин. А что касается любви… Берг начинал догадываться, что с этим вариантов у них нет, – им придется любить друг друга до конца жизни.

Покончив на кухне с посудой, Лилия заглянула в гостиную, села на подлокотник кресла рядом с Бергом, бездумно таращившимся в телевизионный экран. Там текло что-то сладковато-безвкусное, глупое, то и дело перемежающееся раскатами гомерического хохота невидимых «зрителей».

– Что-то смотришь? – спросила.

– Нет, просто отдыхаю.

– Может, пойдем отдыхать в спальню? – Она запустила руку за отворот его халата, провела острым ноготком по коже. – Я соскучилась.

– А вчера утром?

– Десять минут в душе? Это не считается.

– Не уверен, что сегодня я способен на что-то стоящее…

– Устал? Давай я тебе массаж сделаю, хочешь? Разумеется, хочешь. Пошли наверх, что тут смотреть! – И отобрала у него пульт, щелкнула, гася картинку.

Наверху она сразу же включила ночник, указала на кровать, скомандовала:

– Ложись на живот и расслабься. Я сама сделаю все, что необходимо.

Рихард не возражал. Позволил снять с себя халат, растянулся послушно посередине кровати, отодвинув в сторону подушки. Почему-то кровать эта называлась двуспальной, хотя на ней не тесно было бы и четверым. Удобная кровать. Удобная во всех отношениях.

Он скосил глаза, наблюдая за происходящим в комнате. Лилия успела сбросить халат и заколку вынула, рассыпав волосы по плечам. Сейчас она доставала из ящичка трюмо крем для массажа, что давало мужу возможность полюбоваться аккуратной маленькой попой.

Впрочем, любоваться пришлось недолго. Лилия запрыгнула на кровать, устроилась поверх его ног. И чувствительно шлепнула по заднице.

– Я что сказала?! Расслабиться, а не за голыми женщинами подсматривать! Закрой глаза и получай удовольствие.

Берг закрыл. Ощутил, как пальцы жены мягко прикоснулись к его плечам, уверенными сильными движениями начали разминать мышцы, от шеи, вдоль позвоночника, к пояснице.

– Переворачивайся!

Он перевернулся, не раскрывая глаз. Теперь ему массировали лицо, грудь, живот. Мягкое тепло медленно растекалось по телу.

Затем массаж сменился ласками более нежными и интимными. Берг наслаждался ощущением тепла, легкой тяжести прижавшейся женщины. И каждое ее движение вызывало новую волну наслаждения, зарождавшуюся там, где их тела проникали друг в друга.

Он обнял жену, провел пальцами по шелковистой коже спины… И вдруг воображение отбросило его на десять лет в прошлое. Точно так же он гладил Лауру, и так же ему было хорошо тогда. Очень разные в жизни, в любви они оказались удивительно похожими. Настолько похожими, что он больше не был уверен, кого обнимает.

Женщина застонала, начала двигаться быстрее. «Нет, это не Лаура, это Лилия!» – хотел было отогнать наваждение Берг. И передумал. Лилия, Лаура – какая разница? Для него они были одной и той же женщиной. Его Женщиной.

Елена Коцюба. Земля, Крым, 2 августа

Елена открыла глаза. За окном светило солнце, щебетали птицы в саду. Начинался новый летний и погожий день. Она улыбнулась этому дню, и тут же испугалась своей улыбки. Тревожно прислушалась к собственному телу. Нет, слабости она не ощущала, скорее наоборот, была бодрой, прекрасно отдохнувшей. Вечером поплавала от души и, когда добралась до постели, заснула как убитая, никакие кошмары не беспокоили. А главное – есть ей хотелось прямо-таки зверски! Зря от ужина отказалась, Медведева правильно говорила: нечего себя накручивать.

Она села, потянулась, по-кошачьи выгнув спину. Потом отбросила простыню, вскочила с кровати, подошла к окну, распахнула. Впустила в комнату свежий утренний воздух и аромат цветущих олеандров. Долой все лишнее, тело должно дышать! Стащила через голову ночную сорочку. Ветер, трепавший верхушки деревьев на склоне, почуял новую добычу, обдал холодком разомлевшую после сна кожу, заставил покрыться мелкими пупырышками. Лена засмеялась ветру, провела руками по груди, животу, бедрам, наслаждаясь ощущением молодого здорового тела. Своего тела, знакомого до каждой складочки, до каждой родинки. И никаких метаморфоз с ним не происходило! Тут же вспомнился вчерашний заплыв. Вот дура! Неужто и правда, утопиться хотела? Нет уж, дудки, мы еще поживем. Белопарусный кораблик на картине продолжал свой бег к горизонту.

Теперь – в душ. Контрастный душ – лучшее начало дня. Взглянула на свесившуюся со стула блузку, валяющиеся на полу шорты. Ощущать тело было так приятно, что и одеваться не хотелось. «А что, если пойти в душ голяком? – мелькнула в голове озорная идея. – Мужиков в доме нет, стесняться некого. Интересно, если Ярослава увидит, сделает замечание или только будет смотреть укоризненно? А, ерунда, стерпит!»

Елена засмеялась, довольная своей предстоящей выходкой, схватилась за ручку двери… и остановилась. Сообразила вдруг, что могла не только хозяйку дома встретить, но и Нику. Демонстрировать свое здоровье подруге было по крайней мере подло. Даже если забыть о вине.

Она вздохнула, вернулась в комнату. Натянула шорты, взяла блузку, понюхала, брезгливо отбросила в сторону. После вчерашнего путешествия в Питер и обратно блузка требовала стирки, а ничего другого из гардероба у нее с собой не было, все осталось в пансионате. Кто же знал, что так сложится, на денек же летела! И Медведева сказала не брать… Вот пусть одеждой и обеспечивает!

На улице хлопнули дверью. Коцюба подбежала к окну, плюхнулась на подоконник, свесилась наружу. Ярослава шла по дорожке к клумбам с сальвиями, явно намереваясь срезать свежий букет.

– Доброе утро! – окликнула ее Елена.

Медведева оглянулась, увидела в окне полуодетую девушку, улыбнулась и помахала в ответ:

– Доброе утро! Ты не замерзнешь? Ветер сегодня с утра свежий.

– Не, я закаленная.

– Спалось хорошо? Все в порядке?

– Ага, ты права оказалась, вчера просто трудный день выдался. Ярослава, у меня тут непонятка с одеждой нарисовалась. – Елена, хихикнув, тренькнула себя по грудям, заставив их обиженно подпрыгнуть. – Блузка просится, чтоб ее постирали, а я ничего другого с собой не захватила. Не ходить же в таком виде?

– Да, пожалуй, в таком не стоит. Что-нибудь придумаем.

Через пять минут она была в спальне у гостьи. И сразу же протянула клетчатую рубаху с длинными рукавами:

– Примерь, это самая просторная из тех, что у меня есть.

Рубаха в самом деле оказалась просторная, пуговички на груди застегивались. Длина подкачала – как-никак, Медведева была на добрых десять сантиметров выше. Но длина – дело не смертельное: рукава закатали, а края подола Елена стянула на животе в узел.

– На первый случай сойдет. – Критично оглядев подругу, Ярослава кивнула. – Я как раз собираюсь в поселок съездить, купить тебе что-то из одежды?

– Да, купи какую-нибудь маечку. И белье. Ты мой размер знаешь?

– Так ведь видела. А ты Веронику развлекай, не давай ей сильно киснуть. И не забывай, о чем мы вчера с тобой договорились.

Рихард Берг. Земля, столица Евро́ссии, 2 августа

Берг припарковал «фольк» на площадке с номером двенадцать перед зданием Управления Космофлота, вылез, захлопнул дверь и, глубоко вдохнув, огляделся по сторонам. В Столице начинался новый летний день. Газон искрился капельками то ли росы, то ли воды из поливалок, цветы на клумбах алели, желтели, синели – в общем, переливались всеми цветами радуги под голубым, прямо-таки весенним небом, внизу, в ивах, радостно щебетали пичуги, капитаны Мереж и Хаген весело улыбались со своих постаментов, и даже паренек с бластером выглядел приветливым.

Берг улыбнулся, вспомнив вчерашний массаж. И все остальное, включая фантазии. «У тебя надежная опора?» – спрашивал позавчера шеф. Да, у него надежная опора. У него целых две надежные опоры! Настолько надежные, что шеф и представить себе не может. И поэтому он, инспектор Рихард Берг, готов к поединку с любым противником, каким бы могущественным тот себя не мнил.

Рихард подмигнул бронзовым капитанам и уверенно зашагал к зданию.

К десяти утра пришли первые данные от сыскарей. Люди Лауры установили местонахождение пяти объектов.

Проще всего вышло с Булановым, который проводил отпуск в родном городке вместе с женой и сыном и целыми днями оставался на виду у соседей. Навигатор Алексей Буланов двойником не был, и, судя по отчетам экспедиции, к последней высадке отношения не имел. А если принять во внимание характер этого человека, то вполне можно допустить, что за те четверо суток, что он провел на борту с чужаками, подмены навигатор мог и не заметить, – не заметили же ее врачи Лунного карантина! Разумеется, окончательные выводы делать было преждевременно, наблюдение за навигатором следовало продолжать. Но в предстоящем поединке он был фигурой второстепенной.

Следующим в списке донесений шел Коновалец. Этого тоже легко нашли: в Киеве, по месту жительства. Согласно показаниям соседей и записям камер видеонаблюдения, последние четыре дня Коновалец квартиру не покидал. Но он был на месте: биосканер фиксировал его присутствие внутри. Коновалец был двойником и действовал вполне логично для двойника, не желающего, чтобы его преждевременно распознали: избегал контактов с людьми. Чем занимался в своем уединении лже-кибернетик, пока оставалось неизвестным, но на сегодняшний день такая диспозиция Берга устраивала: эта фигура противника была надежно блокирована, и в любую минуту ее можно снять с доски.

Хуже дело обстояло с двойниками Коцюбы и Пристинской. Обе лже-разведчицы начали отпуск в кругу родных и близких: первая со своим другом отдыхала в лесном пансионате, вторая безвыездно жила с родителями и малолетней дочерью. Больше месяца двойники тесно контактировали с самыми близкими людьми погибших женщин, и никто не заметил подмены. Это было плохо и непонятно. Но потом стало еще непонятней. Обе они с разницей в день прервали отдых и отправились в Крым, на встречу с коллегой по экипажу Медведевой. И в настоящее время находились в ее доме.

Пилот Ярослава Медведева двойником не была. Но она несла вахту во время последней высадки. Это во-первых. Она была женой командира Круминя, это во-вторых. В ее дом начали собираться двойники, это в-третьих. Если в случае с Булановым Берг склонен был поверить в неведение, то здесь вырисовывалось иное. Либо человек сознательно встал на сторону чужаков, либо был как-то обработан ими. И когда Берг плотнее взялся за ее досье, вторая версия перестала казаться ему более вероятной.

Пилот «Христофора Колумба» была человеком неординарным во всех отношениях. Оставалось только удивляться, отчего СБК не заинтересовалась ее персоной до истории с двойниками? Интересного было много – досье пилота превосходило по объему досье остальных членов экипажа вместе взятых. Например, там была история о том, как Медведева получила свое нынешнее место службы. Вернее, что случилось с ее предшественником. Здоровый тридцатишестилетний мужчина, находясь на Земле в отпуске, вдруг почувствовал себя нехорошо, был госпитализирован, а затем списан из космофлота вчистую по профнепригодности с диагнозом «функциональное нарушение ориентации в пространстве». Сам бывший пилот утверждал, что ощутил недомогание после неожиданного столкновения в дверях Управления с Медведевой. Та, улыбнувшись, сказала ему: «Миша, даме надо уступить дорогу. Или ты заблудиться боишься?» Совпадение, конечно. Но таких совпадений в досье было слишком много. Берг не сомневался: Медведевой что-то известно о случившемся на Горгоне. Что-то неизвестное ему и что он очень хотел бы узнать. Вдобавок ему интересны были мотивы, способные заставить человека играть на стороне чужаков. Не просто играть – пилот «Колумба» начинала казаться Рихарду ключевой фигурой в этой партии. И это было самое непонятное, а значит – самое плохое. Здесь можно ждать чего угодно.

Впрочем, мотивы в поставленную шефом задачу не входили, как и цели. Троих чужаков Берг мог «зачистить» в любое время, требовалось найти еще двоих. Местопребывание лже-Круминя и лже-Маслова сыскарям пока что выявить не удалось. Оставалось ждать. Теперь работа Берга и будет заключаться в том, чтобы ждать информацию, анализировать ее, делать ход и опять ждать. Миттельшпиль.

Ярослава Медведева. Земля, Крым, 2 августа

На завтрак Ярослава приготовила отварной картофель с грибной подливой и салат из помидоров и сладкого перца. Коцюба только вздохнула обречен но, укоризненно взглянула на нее:

– Это что, поминки по моей талии? Вижу, придется не только майку, а и новые штаны покупать. А то в эти я с твоей «диетой» быстро влезать перестану.

Вероника хихикнула, закрыв лицо ладошками. И Ярослава улыбнулась:

– Не преувеличивай. Я всегда плотно завтракаю, и как видишь, осложнений с талией не имею.

– Сравнила! У тебя конституция идеальная – не толстеешь, не худеешь. А я мигом раскоровею на таких харчах.

– Не растолстеешь. Море под боком – плавай больше, лишние калории сами уйдут.

– Разве что так. – Коцюба плотоядно улыбнулась и макнула наколотой на вилку картофелиной в подливу.

Ярослава сказала неправду – не всегда она плотно завтракала. Бывало, что завтрак, обед и ужин девочки Славы ограничивались тарелкой каши из дешевой крупы-сечки, куском хлеба, кружкой козьего молока да тем немногим, что выросло на их крохотном огородике. А о существовании деликатесов она узнала лет в десять, когда наткнулась в школьной библиотеке на старинную кулинарную книгу. Когда-то…

Родители Славы были врачами. Не теми улыбчивыми людьми в белых халатах, которых все уважают и ценят. Не теми людьми из просторных светлых кабинетов больниц, которые умеют лечить в строгом соответствии с размером банковского счета пациента. Организация «Врачи без границ» была одним из последних осколков прошлого мира, пережитком времен, когда многие наивно полагали, что все люди по сути своей – братья и сестры, один народ, одно племя.

Власти Евро́ссии к ВБГ относились лояльно, не препятствовали свободному передвижению. ГСБ всего лишь держало их под негласным наблюдением как докучливых, но в общем-то неопасных сумасшедших. А чета Медведевых точно были сумасшедшими. Они и познакомились в каком-то богом и людьми забытом краю, а потом никогда не расставались. Мама Ярославы, маленькая, очень живая и подвижная женщина, не умела терпеть чужие боль и страдания, всегда рвалась туда, где их было больше всего. И тянула за собой отца, большого, сильного, с чуткими пальцами хирурга. От отца Ярослава унаследовала внешность, от мамы – остальное. А еще ее родители очень любили друг друга. Все оставшиеся им шесть коротких лет жизни.

Последний раз они улетели в Экваториальную Африку, в самый эпицентр вспыхнувшей пандемии. Тогда еще думали, что это обычная геморрагическая лихорадка, искали вакцину. А когда через полгода стало ясно, что мутация вируса денге идет слишком быстро и единственный способ остановить пандемию – это жесткий кордон вокруг района ее распространения, поражен был почти весь континент от Сахары до мыса Бурь. И все, кто не успел выбраться до введения карантина, остались там навсегда. Возможно, кто-то и выжил, смертность была высокой, но все же не стопроцентной. Хотя не умереть от денге и выжить на вновь одичавшем континенте – совсем не одно и то же.

Все это Ярослава узнала гораздо позже. А в пять лет она очень долго не хотела верить, что родители не вернутся. Ждала, когда снова откроется дверь и мама крепко-крепко прижмет ее к себе, а отец подхватит и, смеясь, подбросит до потолка. И вечером, едва солнце начнет опускаться к горизонту, они все вместе, втроем, побегут по крутой тропинке вниз, к морю. Туда, где волны с тихим шорохом накатывают на берег и ветер бросает соленые брызги прямо в лицо.

Из родных у Ярославы осталась одна бабушка – немолодая, не блещущая здоровьем женщина, сама нуждающаяся в помощи и поддержке. Именно тогда девочка узнала слово «деньги». Деньги нужны были, чтобы бабушка могла принести еду и одежду, чтобы в доме шла вода и горел свет. Раньше деньги зарабатывали папа с мамой, пусть меньше, чем врачи из городской больницы, но по меркам их поселка вполне прилично. Теперь осталась только бабушкина пенсия. Славе пенсия не полагалась: ее родители не хотели трудиться на благо державы, так почему держава должна заботиться об их ребенке? Нет, держава не была жестокой и жадной, держава была справедливой. Если бы бабушка отказалась от опекунства, Славу приняли бы в семейный детдом, а может, кто-то захотел бы ее удочерить. В любом случае, жила бы она сыто и беззаботно. Но бабушка не захотела ее отдавать, знала, что дочь никогда не простила бы такого. Бабушка поступила иначе: продала свою старую библиотеку и купила коз. Козы были ласковые, их можно было гладить и кормить с руки, они приводили забавных маленьких козлят. Но главное – козы давали шерсть! Бабушка научила Славу вязать из этой шерсти шарфики, носочки, шапочки, даже маленькие свитерки для детей. Когда начиналась весна и в Крым приезжали туристы, вязаные вещи менялись на деньги. Это называлось «зарабатывать». Иногда деньги зарабатывались очень хорошо. Тогда у Славы появлялась новая одежда и бабушка каждую неделю варила суп из мяса. Но часто деньги зарабатываться не желали.

Бабушка мечтала, чтобы Слава училась в хорошей школе. Но хорошая была далеко, в городе, и стоила дорого. А в поселке имелась только муниципальная, бесплатная, «для бедноты». Слава теперь и была «беднотой», и учиться ей пришлось именно здесь.

В школе Медведеву сторонились и одноклассники, и учителя. Учителей донимали собственные заботы, странная девочка за первой партой раздражала. Она приходила в школу не поиграть, не набедокурить, и даже не потому, что родители заставляли, – она приходила учиться! И училась, вопреки царящему за спиной бедламу, вопреки паршивому настроению учительницы, вопреки всему. Знала все, что написано в учебнике, от корки до корки, даже сверх того, хоть никто не требовал таких знаний. А вдобавок – у нее были неправильные, невозможные для маленькой девочки глаза. Они горели как два крошечных солнца, и взгляда их не мог выдержать никто. Они будто видели человека насквозь.

Многие одноклассники верили, что Медведева умеет читать мысли. Конечно, это была полная ерунда, мыслей она не читала. Но зато безошибочно определяла, кто радуется, кто затаил злость или зависть, кто врет, кто отчаянно трусит, а кому тоскливо, хоть плачь. Сначала она была уверена, что все это видят, разве такое скроешь?! Потом поняла: остальные ничего не замечают, если им не сказать, тыкаются друг в друга, словно слепые щенята. Она выкопала в энциклопедии подходящее название для своих способностей – сверхразвитая эмпатия.

Ярославу в школе не обижали, но и друзей у нее не было. А она их и не искала: как дружить с человеком, ко гда видишь все, что он чувствует? Видишь, как он врет тебе в глаза, как завидует, злится. Она предпочитала забиться куда-нибудь подальше от людей, сидеть на прогретом солнышком склоне, пока козы щиплют траву. Смотреть, как шмель деловито перелетает с цветка на цветок, слушать, как внизу шумит прибой и кричат чайки, вдыхать перемешанный аромат цветов, хвои и моря. Или листать странички единственного уцелевшего от бабушкиной библиотеки томика стихов. И самой пробовать нанизывать бисеринки звуков и образов:

Сверху небо, снизу море,

Тонкой строчкой дальний путь…

В звездно-сказочном узоре

Тихо спит «когда-нибудь».

Точка слева, точка справа…

Сном закрытые глаза…

Вновь дракон девятиглавый

Охраняет чудеса…[11]

Когда Слава училась в последнем классе, бабушки не стало. И она поняла, что одна во всем этом мире и никому нет дела до странной девушки с золотистыми глазами. Чтобы выжить, она должна ответить тем же – холодным циничным безразличием. А унаследованный от мамы дар использовать в собственных целях, другого наследства у нее нет.

На следующее утро после «выпускного бала» Ярослава сложила в сумку единственные свои праздничные блузку и юбку, томик стихов, закинула сумку на плечо, захлопнула двери, спустилась по знакомой тропинке к морю и забросила ключи. Далеко-далеко. Чтобы никогда не возвращаться.

Профессию она выбирала такую, где рядом будет поменьше людей и заполнявшей их грязи. И обеспечивающую достойный заработок, чтобы никогда впредь не чувствовать унижающую зависимость от этой дряни – денег. Она стала летчиком-испытателем. Когда самолет взмывал вверх, оторвавшись от взлетной полосы, – о, это и было настоящим счастьем! Купаться в свободе, парить, словно чайка, между двумя безбрежными синими мирами – Небом и Морем.

Она так и жила – одна против всех. Независимая, свободная от обязательств, никому не нужная и ни в ком не нуждающаяся. Пока не наткнулась на Круминя…

Если быть точной, то наткнулся именно он. Шел по пляжу, крутил головой по сторонам и вдруг споткнулся, зацепившись ногой за шезлонг. Смутился, попросил прощения, скользнул взглядом по странице книги, которую она читала, удивился. «Вам нравятся стихи поэтов позапрошлого века?» – «Представьте себе, нравятся!» Фамилии автора на экране ридера не было, даты его рождения тем более, поэтому Медведева тоже спросила: «А как вы догадались, чьи это стихи? Неужели читали Волошина?» Мужчина отчего-то смутился еще больше, пожал плечами: «Немножко».

Так банально началось их знакомство. Впрочем, снова-таки Круминь считал это началом их знакомства. На самом деле все было несколько иначе. Ярослава очнулась от резкого толчка, досадливо подняла взгляд – и с удивлением осознала, что не видит в стоящем перед ней низкорослом, немолодом мужчине того, что привыкла видеть в людях. В нем не было ни злости, ни зависти, ни жадности, ни себялюбия, ни страха, во всяком случае страха за себя. Зато была в нем тоска. И чуть-чуть обиды – за почти прощенное предательство. Ей показалось это неправильным. Такой человек заслуживал, чтобы его любили.

Ярослава смерила незнакомца взглядом, прикинула: а почему бы и нет? Одну маленькую несправедливость этого мира ей по силам исправить. Если больше некому, то любить этого человека будет она.

Ох как Круминь шарахался поначалу! Он оказался слишком благороден, чтобы брать любовь, не отдавая взамен. А полюбить в ответ не умел: не научился управлять своими чувствами. Но Ярослава была терпелива. Она приручала его, словно дикого зверька, приучала к себе, к своей любви. Она твердо решила, что с одиночеством отныне покончено и противостоять миру они будут вдвоем. Чайка решила свить гнездо. Вернулась в родные края, выкупила и отреставрировала старый особняк, уединенно стоящий на берегу моря.

Особняк пустовал, сколько она себя помнила. Кто его строил, зачем? Неизвестно. В детстве Слава любила бродить по его гулким пустым комнатам, сидеть на мраморных плитах развалившейся беседки, пробираться сквозь рухнувшую колоннаду на уютный, закрытый от посторонних глаз пляж. Дом словно перенесся сюда из таинственных Лисса и Зурбагана, о которых рассказывала бабушка. И девочка представляла, что она маленькая Ассоль и вот-вот на горизонте заалеют паруса…

Тогда принц за ней не приплыл. Ярославе пришлось самой искать его, пробираться к нему на корабль и вести в свою гавань. У нее почти получилось! Она победила всех в этом мире. Она была в двух шагах от личного, ни от кого не зависящего и никому ничем не обязанного рая.

И тут на ее пути встала Горгона.

После завтрака Ярослава отправила подруг отдыхать, а сама начала собираться в поселок. Собственно, сборы свелись к тому, чтобы взять сумочку и положить в нее платежную карту. Она терпеть не могла того, что принято называть «домашней одеждой», – всякие там халатики, шортики, каприки и прочее. Любимой одеждой ее были прямая юбка и блуза без всяких нефункциональных финтифлюшек. Для работы – брюки и рубаха мужского покроя. И уж тем более она никогда не размалевывала лицо.

На несколько секунд Ярослава задержалась у зеркала, поправила воротничок. Вспомнила, что на улице ветер, собрала волосы в тугой хвост, затянула резинкой. Придирчиво осмотрела себя. Нормально.

В гараже ее поджидали два мобиля: двухместный спортивный малыш и мощный джип с откидным тентом. Сегодняшнему настроению и задачам больше соответствовал первый – темно-сиреневый «феррари». К тому же батарея джипа была почти на нуле, следовало подзарядить ее еще на прошлой неделе. А лучше – заменить новой, большей емкости… Нет, менять батарею уже без надобности.

Ярослава вывела спорткар из гаража на бетонную полосу, ведущую к петляющему по склону шоссе. Пешком, по крутой лесной тропинке, до поселка было рукой подать, но ехать приходилось вокруг горы, по серпантину. Однако для скоростного «феррари» двенадцать километров – не расстояние. Через две минуты она вырулила на шоссе и увеличила скорость. Ленивые инспектора дорожной полиции пока не выползали к кормушкам, можно было промчать в свое удовольствие. Ветер ворвался в кабину через открытое окно, заиграл прядью волос на виске. Ветер пел: «Свобода! Свобода!» – и не хотелось думать, что это всего лишь сказка, несбыточная мечта.

Подняться в небо, затем упасть…

Для целой жизни – одна минута…

Что значит вечность? Что значит власть?

Когда есть небо и привкус чуда…

Ярослава добавила скорости. Синий указатель с названием поселка пронесся мимо. Пусть! Полчаса ничего не решают в этом сражении, в ее главном сражении. Полосатые столбики вдоль дороги слились в одну непрерывную линию. Встречные и попутные машины со свистом пролетали мимо. На поворотах приятно вдавливало в кресло, и ощущение полета становилось почти реальным. Как здорово нестись так, чувствуя разворачивающиеся за спиной крылья! Гнать машину по автобану или скользить на глиссере, срезая верхушки волн. А лучше всего – оставить землю далеко внизу и подняться в небо, как птица! В этот отпуск она как раз собиралась приобрести авиетку… Не судьба.

Полчаса отдыха закончились. Она убрала ногу с педали акселератора, и белая полоса за окном вновь распалась на столбики ограждения. Сбросив скорость, Ярослава развернула машину назад к поселку и начала прикидывать предстоящий маршрут. Первым делом – в универмаг, купить одежду для Елены. Дальше заскочить на рынок, взять свежей зелени. Потом в мясную лавку. И на обратном пути выполнить вчерашнюю просьбу Вероники. Глупую просьбу, но отказать она не могла.

Она припарковала машину возле двухэтажного стеклянного здания поселкового универмага. На стоянке было пусто, и на втором этаже, в отделе женской одежды, покупатели пока отсутствовали. Мало этим летом туристов приехало, плохой сезон для местных.

Только когда Ярослава, взяв несколько комплектов белья, начала выбирать майку для Коцюбы, в отдел напротив, торгующий пляжными товарами, зашла покупательница. Девушка лет двадцати пяти, с крашенными в медно-рыжий цвет короткими волосами, в клетчатых шортах и легкомысленном полупрозрачном топе, не столько скрывающем, сколько подчеркивающем сильное, тренированное тело. На ногах – кроссовки, в каких можно и по горам бродить, и по пляжу бегать, на голове – кепочка. Типичная туристка.

Неправильная туристка! Девушка увлеченно перебирала купальники, весело переговариваясь с подошедшей продавщицей. И в то же время Ярослава ощущала направленное на себя пристальное профессиональное внимание. Понятно, успели обложить. Она давно готовилась к этому, знала, что в СБК хлеб даром не едят.

Выбрав майку и расплатившись, Медведева направилась к выходу. Проходя мимо прилавка с разложенными на нем бикини, замедлила шаг. Не в силах перебороть озорство, посоветовала «туристке»:

– Берите этот. Хит сезона, красиво и неброско. На вас смотреться будет отлично!

Медноволосая была не одна. На стоянке, метрах в десяти от «феррари», приткнулся к бордюру бежевый открытый «опель». Водитель, парень в белой майке и в такой же бейсболке, увлеченно смотрел что-то по ти-ви. И одновременно наблюдал за вышедшей из магазина женщиной в зеркало заднего вида. Ярослава снова усмехнулась, пошла к своему «малышу». О слежке она не беспокоилась. Ничего страшного, пусть ребята прокатаются за ней на рынок и в мясную лавку. И будет с них. Что она еще собиралась приобрести сегодня, ищейкам знать не обязательно. Поиграем немного в кошки-мышки.

Пока мышки уверены, что они – кошки.

Елена Коцюба. Земля, Крым, 2 августа

После завтрака Вероника потянула Елену в библиотеку. Раньше та в эту часть дома не заглядывала и теперь чуть ли не с открытым ртом застыла, таращась на тянущиеся вдоль стен стеллажи. Зачем столько?! Жизни не хватит, чтобы прочесть! И к тому же чтение – неэффективный способ усваивать информацию. С видео не сравнить, а с гипно-аудио – и подавно!

Неизвестно, сколько она стояла бы так, ошеломленная тысячами разноцветных корешков, сотнями коробков, набитых кристаллокнигами, но Вероника, успевшая занять кресло у окна, потребовала:

– Рассказывай, как слетала. А то мы с тобой со вчерашнего утра и не разговаривали по-настоящему!

– Слетала… В Питере жарко, как и здесь. – Елена осмелилась потрогать корешок толстенного старинного (может, еще с двадцатого века?!) фолианта.

– Сейчас жарко, да? Я в последние дни температуру плохо различаю. И как там Степа?

– Слизняк он, этот Степа. Перетрусил, в штаны навалял. Я от него столько гадостей услышала, ты не представляешь!

– Маслов?! Да ты что, не может быть! – не поверила Ника. – Он же сильный и смелый… С ним то же, что и со мной?

– Да. Никакой он не сильный и не смелый, обыкновенный трус! Противно, что в экспедиции вместе ходили.

– Он не трус. Просто ему тяжело, он ведь один там. Мне легче, у меня есть вы. Надо было Степу сюда везти. Эх, мне за ним лететь следовало! – Вероника замолчала. Добавила тихо: – Ерунду говорю. Куда там мне лететь, еле хожу.

Она сразу сникла. Помолчала, разглядывая сложенные в замок пальцы. Затем взяла лежащий на журнальном столике томик, начала листать.

А Елена подошла к окну. Синоптики не ошиблись, с утра начало штормить. Волны бились о скалы, рассыпались фейерверками белых брызг, набрасывались на пляж, будто пытались проглотить его. Она повернулась к подруге:

– А ты чем вчера занималась весь день?

– Читала, думала… Звонила родителям. Они волнуются, спрашивали, скоро ли я приеду. – Вероника грустно улыбнулась: – Я сказала, что дня три-четыре побуду здесь. Врать не хочется, и правду сказать не могу. Поэтому так и ответила – дня три-четыре. Потом… меня не будет, я чувствую, что ухожу. Как вода сквозь песок…

Голос ее задрожал, и она оборвала фразу. Заставила себя улыбнуться, продолжила:

– А еще я разговаривала с Мышонком. Слава богу, она забыла, что видела той ночью. Ждет, когда мама вернется.

От слов этих и особенно от улыбки у Елены комок встал поперек горла. Если б Вероника еще что-то сказала о дочери, не выдержала бы, разревелась. Но та наконец нашла нужную страничку:

– Лен, послушай какая прелесть:

Обманите меня… но совсем, навсегда…

Чтоб не думать зачем, чтоб не помнить когда…

Чтоб поверить обману свободно, без дум,

Чтоб за кем-то идти в темноте наобум…

Здорово, правда? Это Волошин, крымский поэт девятнадцатого века. Или двадцатого? Не помню. Я раньше много читала. До того как…

«…как встретила меня и начала подстраиваться под мои вкусы и привычки, – мысленно закончила за подругу Елена. – А я, дрянь такая, пользовалась тобой. Это ж так льстило самолюбию, что в меня не только парни, но и девчонки влюбляются!»

Естественно, Вероника сказала по-другому. Коротко и нейтрально:

– …поступила в академию.

За окном ветер срывал с волн пригоршни пены. Елене захотелось немедленно подставить лицо под его соленую свежесть, охладить горевшие щеки.

– Ника, пошли на берег!

– На берег? – удивилась такому предложению Пристинская. – Но там же шторм?

– А мы не купаться. Только посидим на камешках.

Волны перекатывали через пляж, доставая порой до нижней ступеньки лестницы. И лишь справа, под самым обрывом, сохранилась узкая полоса сухой гальки. Туда они и пробрались, разувшись предусмотрительно на террасе. Елена плюхнулась на гальку, прислонилась спиной к валуну, вытянула ноги, позволяя пене лизать пятки. Вероника опустилась рядом на корточки, зачерпнула рукой разноцветные камешки.

– Лена, я вчера и позавчера думала… Ты можешь мне ответить на один вопрос? Но только честно?

– Какой вопрос?

– Пообещай, что скажешь правду.

– Ну, обещаю.

– Там, в кратере, когда вы нас нашли… Ты же видела меня, правда? Меня мертвую, да?

Противный комок снова встал поперек горла. Елене хотелось энергично замотать головой, возмутиться, мол: «Что ты глупости выдумываешь?!» Но ведь пообещала. Она с трудом выдавила из пересохшего горла:

– Да.

Пристинская несколько минут молчала. Затем кивнула.

– Значит, я умерла. Я ведь помню, как умирала. А сейчас – это не настоящая жизнь. Я ходячий труп, зомби, как в старинных ужастиках. Противно, наверное, когда рядом с тобой мертвец сидит, да?

– Что ты такое говоришь?! – Коцюба обняла подругу за плечи. Та попыталась отстраниться, но Елена не позволила, крепче прижала к себе. – Я всегда буду рядом с тобой, слышишь? Что бы ни случилось!

Вероника подняла на нее глаза. В их глубине светилась маленькая искорка надежды.

– Правда?

– Конечно, правда!

– Смотри, что я нашла.

Она протянула руку, разжала кулак. На маленькой, почти детской ладошке ее лежал камешек с дырочкой посередине.

– Что это? – не поняла Елена.

– Куриный бог. Он приносит счастье тому, кто его найдет. Может, и мне принесет, и все снова будет хорошо? Нет, уже хорошо! Я не знаю, кто и зачем меня оживил, но я им благодарна. Я еще раз увидела Землю, голубое небо, деревья, море, Мышонка, родителей… и тебя. Теперь я готова. Правда, Лена, ты не переживай за меня. Я не боюсь, я готова умереть насовсем.

Комок не помещался в горле. Он стал таким огромным, что звенело в ушах и перед глазами все расплывалось. Елена поняла, что еще немного, и она не выдержит, слезы фонтаном из глаз брызнут. Вскочила, отвернулась, уперлась рукой в скалу, стараясь загнать комок назад, вглубь… И тут услышала слабый вскрик боли за спиной, шорох валящегося на гравий тела. Быстро обернулась.

Вероника лежала, скорчившись, на боку, поджав руки и ноги. Лежала неподвижно. Потом резко выпрямилась, опрокинулась на спину, дернулась. Обмякла. Елена бросилась к ней, приподняла голову:

– Ника! Что с тобой?

Глаза Вероники закатились под веки, дыхания не было. Елена чувствовала, как тело в ее руках холодеет с каждой секундой. Схватила за запястье, прижала пальцами: пульса не было.

– Ника! Ника, не надо! Не уходи!

Сначала осторожно, а затем что было силы она принялась трясти подругу. И с ужасом увидела, как сквозь побледневшую кожу проступают кроваво-алые пятна. Тогда она подхватила податливое, будто тряпичная кукла, тело, взвалила на плечо, поволокла в дом. Слезы горячими струями хлынули по щекам.

Медведева вернулась минут через двадцать. Нигде не задерживаясь, влетела в розовую спальню, будто чувствовала, что случилось в доме за время ее отсутствия. Влетела и остановилась на пороге. Взгляд ее метался с усыпанного пустыми ампулами пола на лежащее поверх покрывала тело. Неподвижное, неестественно красное, едва заметно фосфоресцирующее. Затем она посмотрела на сидящую рядом с кроватью Елену, спросила:

– Как это случилось?

Коцюба смахнула кулаком застилающие глаза слезы.

– Мы были на пляже, разговаривали, и вдруг она закричала, упала на спину… и началось это. Я не смогла ее привести в сознание! Давала нашатырь, но она же не дышит! И сердце остановилось. Что теперь делать?!

– Не знаю, Лена. – Медведева опустилась в кресло. – Давай подождем. Может быть, Вероника очнется.

– Очнется?! Что ты говоришь?! Она же умерла, навсегда!

– Мы пока не знаем, что означает «умерла» для нее. Возможно, это какая-то новая фаза?

– Ты!.. – Елена вскочила, бросилась к ней, сжав кулаки. – Ты! Как ты можешь?!

Медведева не отвечала. Просто смотрела. И комок в горле Елены вновь взорвался рыданиями.

– Это несправедливо! – Не в силах дальше стоять, она опустилась на пол. – За что с нами такое сделали? В чем мы виноваты? Ладно, пусть я. Но Ника – она же как ребенок! Она в жизни никому зла не причинила! За что ее – так?!

Медведева наклонилась, обняла за плечи.

– Ни за что. Этот мир таков, Лена. В нем плохие вещи происходят в основном с хорошими людьми.

Рихард Берг. Земля столица Евро́ссии, 2 августа

К вечеру пришли две новости от сыскарей, хорошая и плохая. Хорошая пришла из Санкт-Петербурга: ребята нашли таксиста, который вез Коцюбу от аэровокзала в город. Она указала адрес – улица Захарьевская. А на этой улице стояла гостиница, отработав которую ребята вышли на след Маслова. Лжебортинженер жил там два дня, и вчера к нему приходила девушка, по фото опознанная как Коцюба. Разговор был коротким, но, видимо, эмоциональным, потому что девушка выскочила из номера, будто кипятком ошпаренная, а Маслов в тот же вечер из гостиницы съехал. Но это был след, причем свежий. Сыскари Лауры отработают его без труда.

Плохая новость пришла из Крыма: что-то случилось с Пристинской. Она упала на пляже ни с того ни с сего, вероятно, потеряла сознание. Коцюба унесла ее в дом, и больше та на глаза наблюдателям не показывалась. А главное – биосканером не фиксировалась. Если бы это была настоящая Пристинская, Берг решил бы, что она умерла. Но в данных обстоятельствах…

В данных обстоятельствах дом на берегу моря становился центром непонятных событий. Время пешек заканчивалось, пришла пора двигать тяжелые фигуры. Лаура сообщала, что вылетает в Крым. Она была отличным сыщиком, но информацией, достаточной для адекватных решений, не владела.

Берг поморщился, потер висок. «А завтра суббота», – подумалось неожиданно. Значит, снова не удастся провести выходные с Кариночкой. Ничего, разгребет всю эту гадость и возьмет неделю отпуска. Даже две недели – пусть шеф только попробует не дать! И они всей семьей махнут в Южную Баварию, к родителям Рихарда. Уж там-то у них будет сколько угодно свободного времени для игр, прогулок в лес, на реку, на дальние взгорья. И сколько угодно настоящего домашнего пива и жареных колбасок, которые умеет готовить только мама.

И ни одного кальмара поблизости. Даже вареного.

Елена Коцюба. Земля, Крым, 2–3 августа

Весь день Вероника пролежала, оставаясь в своем страшном оцепенении. И Лена сидела с ней рядом, ожидая… чего? Она и сама не знала. Медведева буквально за руку уводила ее обедать, потом ужинать, что-то накладывала в тарелки. Лишь поздно вечером зловещее свечение погасло, кожа Ники вернула свой обычный вид. Пристинская открыла глаза, обвела взглядом комнату, будто не узнавая, заметила подругу, слабо улыбнулась.

– Лена…

Елена тут же метнулась к ней, присела на краешек кровати, схватила за холодные, безвольно лежащие поверх одеяла руки. Сердце в груди отчаянно заколотилось от радости и страха.

– Ника, миленькая, ты как?

– Никак. Я надеялась, это все, конец… Оказывается, нет.

– Ну ты что! Еще все будет замечательно. Ты же нашла талисман.

– Нет, Лена, я чувствую. – Вероника закрыла глаза, попробовала вздохнуть. И не смогла. – Дышать не получается… Страшно, когда я лежу так, разговариваю с тобой и не дышу?

– Нет, не страшно. Если тебе так легче, не дыши.

Вероника полежала молча. Затем попросила:

– Лена, помоги сесть.

Коцюба, подхватив ее за плечи, усадила в кровати, подложила подушку.

– Так удобно?

– Наверное. Я почти не чувствую тела. Будто попала внутрь чего-то неживого.

Елена закусила губу, не зная, что нужно сказать. Схватила лежащий на тумбочке томик.

– А хочешь, я тебе стихи почитаю? Какие твои любимые?

– Выбери сама, какие тебе понравятся.

Елена читала стихи до позднего вечера. Рассказывала о детстве, юности, об учебе в университете. Она о чем угодно готова была рассказывать, лишь бы не видеть бесконечную тоску в глазах подруги.

Когда время далеко перевалило за полночь, пришла Медведева.

– Что-то вы засиделись, девушки. Лена, тебе отдохнуть надо. – Обняла Коцюбу за плечи, мягко, но настойчиво потянула к двери: – Эту ночь я подежурю, твоя следующая. Ника, ты не возражаешь?

– Нет, конечно, не возражаю. Иди, Лена, отдохни.

Ночь пролетела как одно мгновение. Кажется, только что опустила голову на подушку, закрыла глаза, – а уже светло в комнате. Елена поднялась с кровати, надела шорты и привезенную Ярославой майку. За окном начинался новый день, такой же летний и пригожий, как вчерашний. Но радости от этого не было, одна тоска на душе. Даже в зеркало смотреть не хотелось.

Первым делом она заглянула в соседнюю комнату, к Нике. Казалось, та не меняла позы со вчерашнего дня, все так же продолжала сидеть, опершись о спинку кровати. Скосила глаза на открывшуюся дверь, попыталась улыбнуться. Сидевшая в кресле Медведева заметила ее движение, обернулась:

– Доброе утро. Что-то ты рано встала. Выспалась?

– Выспалась. Как у вас дела?

– Нормально. Если выспалась, иди причешись, умойся, позавтракай и тогда приходи.

Елена послушно развернулась, вышла из комнаты. Возвратилась через двадцать минут, выполнив все распоряжения.

Медведева осмотрела ее, кивнула одобрительно, встала:

– Теперь другое дело. Общайтесь, а я пошла.

Коцюба опустилась в освободившееся кресло. Да, все в комнате оставалось, как вчера. Лишь битое стекло Медведева убрала и аммиачная вонь выветрилась. Но какой-то посторонний запах в комнате присутствовал. Она принюхалась. Еле уловимо пахло миндалем.

– Синильная кислота. – Пристинская заметила, как шевелятся ее ноздри, грустно улыбнулась. – Ярослава предупреждала, что не подействует, но я надеялась.

– Почему, Ника?! – ужаснулась Елена.

– Устала. Не хочу так: умирать, воскресать, опять умирать. Неправильно это, плохо. Я не боюсь смерти, Лена, но только чтобы насовсем. Чтобы больше не было этого… А не выходит. Даже умереть не получается по-человечески. Инъекции в сердце, в аорту… Бесполезно. Знаешь, у меня и кровь не течет.

Предательская слезинка выкатилась из глаза, побежала по щеке Елены. Вероника заметила.

– Не плачь, Леночка. Мне не больно. Совсем.

Рихард Берг. Земля, Крым, 3 августа

Берг отпустил такси, огляделся. Поселок будто заснул в полуденном зное. Маленькая пустынная площадь, обветшавшее здание местного автовокзала, невзрачная двухэтажная гостиница. «Захолустье» – всплыло в памяти где-то вычитанное слово.

На площадке перед гостиницей пестрели зонтики летнего кафе, словно огромные экзотические грибы. Под крайним «грибком» сидела Лаура, потягивала сквозь соломинку коктейль. Увидела Берга, поднялась, улыбаясь, направилась к нему. В коротких светло-зеленых шортах, лимонно-желтом топе, из-под которого легкомысленно выглядывал пупок, и в белой бейсболке, комиссар Арман казалась такой же молодой, как десять лет назад. А то, что на талии у нее не добавилось лишнего за эти годы, Рихард видел воочию.

– Привет! С приездом! – Лаура бесцеремонно чмокнула его в щеку. – Я сняла тебе номер в этих трущобах. Выбирала самый лучший. Во всяком случае, вода идет, и кондиционер работает.

– Да ты что, здешние аборигены знакомы с благами цивилизации?

– Представь!

Лаура подозрительно серьезно посмотрела на него:

– Не будешь сердиться за то, что я сняла нам двухместный, под видом семейной пары? Для маскировки. – Увидев, как вытаращились глаза Берга, не выдержала, рассмеялась: – Не пугайся, я пошутила! Я живу в соседнем.

– У тебя шутки…

– Не сердись. Твой номер двенадцатый, мой – одинна дцатый. Иди, переодевайся. Я буду ждать в кафе.

Двенадцатый номер располагался на втором этаже гостиницы и оказался полулюксом – люксов здесь не имелось: видимо, у хозяев совести не хватило называть что-то в этом клоповнике люксом. Тут и с полулюксом явный перебор получался. Но вода действительно шла, причем и горячая, и холодная. А Берг бы не удивился, обнаружив в кранах только холодную. Или, еще смешнее в такую жару, только горячую. Но так как ожидания были приятно обмануты, то он не отказал себе в удовольствии постоять под душем. И только затем принялся рассматривать свое временное обиталище.

Две комнаты, гостиная и спальня. В гостиной – диван, два кресла, столик, экран ти-ви на стене, минибар со встроенным холодильником. Минибар блистал первозданной пустотой, в холодильнике одиноко лежала бутылка минералки. Все лучше, чем ничего. В спальне – кровать (не сравнить с их домашним полигоном), тумбочка, еще два кресла, платяной шкаф. Берг заглянул внутрь шкафа. Оказывается, Лаура не только номер сняла, но и «пляжным обмундированием» для напарника озаботилась: в шкафу лежали шорты, майка, бейсболка, сандалии и двое плавок. Аналогичный комплект приехал в чемодане Берга – подготовленный Лилией. Рихард вывалил его на кровать, сравнил. Один в один, разве что майки и бейсболки оттенками различались. Зато шорты и сандалии совпали с точностью до производителя. Он покрутил их в руках, хмыкнул. Надо же, оказывается, до таких мелочей… На миг кольнуло ощущение нечаянной вины, но он тут же отогнал его. Ерунда, Лаура сильная, она с этим прекрасно справляется. А одежда… Он будет носить эти комплекты по очереди, чтобы не обидеть ни одну из своих женщин.

Берг сунул наряд «от Лилии» в шкаф, облачился в наряд «от Лауры» и отправился знакомиться с диспозицией.

Лаура сидела все под тем же грибом-зонтиком. Увидев выходящего из дверей Берга, подхватила пляжную сумку, шагнула навстречу.

– Вижу, не зря я одежду в шкаф положила, – улыбнулась, взяла его под руку. – Размер угадала?

– Угадала. Но и я не забыл пляжную форму захватить.

– Почему же эту надел, а не ту, что привез?

– Подумал, что тебе будет приятно. Куда идем?

– Прогуляемся немного. Здесь есть одно место, с которого отличным морским пейзажем любоваться можно.

Они свернули с главной улицы и, пропетляв минут десять по кривым переулкам с лающими за высокими заборами псами, вышли на пустырь за поселком. И дальше – по едва заметной тропинке, бегущей вдоль обрыва.

Берг осторожно заглянул вниз, присвистнул. Не отвесная стена, но все же. Если сорвешься, то лететь до проходившего внизу шоссе метров триста, не меньше. А потом – шлеп!

– Ты вниз не заглядывай, – одернула спутница. – Посмотри лучше правее, вдоль берега. Вон туда.

Берг послушно проследил взглядом за ее рукой. Ниже шоссе тянулись прибрежные скалы, кое-где расступаясь, открывая уютные маленькие бухточки. В одном из таких мест белел двухэтажный особняк, окруженный небольшим цветущим садиком.

– Это и есть дом Медведевой. Она его называет «Гнездо чайки». – Комиссар извлекла из сумки тяжелый морской бинокль: – Возьми, десятикратное увеличение.

Берг поднес бинокль к глазам, начал рассматривать особняк внимательнее. Передняя стена в шесть окон, застекленный квадрат светового колодца на крыше, забор из дикого камня, вместительный гараж, беседка над обрывом, внизу заметен лодочный ангар, напротив калитки – посадочная площадка для авиетки, от ворот гаража тянется вверх, к шоссе, выложенная плитами дорога.

– Неплохой домик у пилота. Я бы сказал, очень неплохой домик.

– Да. И машины в гараже «очень неплохие». И «очень неплохой» глиссер на воздушной подушке в ангаре.

– Красиво жить не запретишь.

– Так-то оно так, но… Я заглянула краем глаза: на кредитном счете у Медведевой денежек скопилось примерно столько, сколько и должно быть, исходя из ее заработка. Она их почти не тратит. За что тогда купила все это? Наследство от богатого дядюшки она не получала, и у Круминя денег не брала.

– Медведева до косморазведки летчиком-испытателем работала. Тогда скопить разве не могла?

– Могла. Только мои ребята историю ее банковских счетов проверяли от и до. Не копила она до знакомства с Круминем, тратила все, что зарабатывала. Одним днем, как говорится, жила. А четыре года назад, как раз перед тем, как на «Христофор Колумб» прийти, она вдруг этот особняк приобрела. Предположим, по бросовой цене купила – тогда здесь одни развалины были. Но в восстановление сколько денег вбухать пришлось? И что интересно – строительной фирмы, которая этим занималась, больше не существует, никаких договоров, платежек, актов не сохранилось. И со всеми ее крупными покупками так. Впечатление, что ей все дарят за «красивые глазки» как бы. Попросила, и подарили.

– В наше время бывает такой альтруизм?

– Смотря кто просит. И как просит. Медведева здешняя, выросла в поселке, ее здесь все знают. Так местные верят, что она ведьма, – обхохочешься! Двадцать третий век на дворе, нанотехнологии освоили, к звездам летаем, а здесь – ведьма! Прямо средневековье какое-то.

Лаура взглянула на Берга. В глазах у нее смеха не было, лишь невысказанный вопрос. Поняв, что ответа на него не дождется, продолжила:

– Пока хозяева в экспедиции, в доме живет семья из поселка, за порядком следят. Муж, жена, сын. Женщина – в прошлом одноклассница Медведевой. Платит хозяйка щедро, потому соглашаются там жить. Но только когда Медведевой на Земле нет. А едва хозяйка возвращается, они в поселок съезжают. И больше никто из местных к дому у моря близко не подходит.

– Неужто боятся?

– Скорее, опасаются. Вообще-то в поселке она никому зла не делала. Наоборот, школе местной помогает. Но опасаются ее.

– Понятно. Что наружка дает?

– Наружное наблюдение за домом и его обитательницами ведется со вчерашнего утра. Коцюба и Пристинская за пределы особняка не выходили. Медведева вчера приезжала в поселок. Купила продукты, женскую одежду, судя по размеру, для Коцюбы. Затем ребята ее потеряли.

– Что значит «потеряли»?

– Вести ее, когда она за рулем, невозможно. Не ездит, а летает. Мои ребята профессионалы, но дольше пяти минут у нее на хвосте провисеть не смогли.

– Что ж ты хочешь, твои ребята, конечно, профессионалы, но всего лишь сыщики. А она – пилот-косморазведчик, в прошлом летчик-испытатель. Еще что-нибудь интересное заметили?

– Заметили, – кивнула Лаура. – Здесь столько интересного, что я за всю свою карьеру в тайной полиции не встречала. Не скучная, смотрю, работа у инспектора космофлота.

– Не скучная. Так что там?

– Пристинская. Вчера утром с ней что-то случилось на пляже, я докладывала. А перед этим у них с Коцюбой был забавный разговор. Правда, из-за шторма слышимость плохая. Здесь то, что удалось восстановить после фильтрации шума.

Она отстегнула с ремешка визифон, включила воспроизведение звукозаписи. Сквозь шорох отфильтрованного шума прибоя прорывались отдельные слова и обрывки фраз. Берг дослушал до конца, внимательно посмотрел на напарницу, протянул руку:

– Дай-ка мне запись.

Лаура послушно извлекла перламутровый кубик.

– Копии не делалось.

– Правильно. – Берг спрятал запись в карман. – Что еще?

– Я докладывала, что после происшествия на пляже отметка Пристинской пропала с биосканера. Если сопоставить это с разговором… В общем, вчера вечером я на сто процентов была уверена, что Пристинская умерла. А сегодня… Посмотри внимательно на крайнее левое окно второго этажа. Видишь? Это она сидит в постели. И аудиодатчики ее голос фиксируют.

Берг навел бинокль на указанное окно. Действительно, была видна женская головка с коротко остриженными светлыми волосами и плечи с узенькими бретельками ночной сорочки. Пристинская сидела, опершись на спинку кровати, по-видимому, слушала собеседницу, находящуюся в глубине комнаты.

Рихард опустил бинокль, повернулся к Лауре. Та, упреждая вопрос, кивнула:

– Это пока все.

– Хорошо, пусть ребята продолжают наблюдать. Что у нас дальше по программе?

– Пойдем, покажу окрестности. Здесь недалеко тропинка, по которой можно спуститься прямо к дому Медведевой. – Лаура сунула бинокль в сумку и пошла назад.

Не доходя до крайних домиков поселка, они свернули с тропинки и вскоре оказались в лесу, сбегавшем по склону. В тени деревьев сразу стало прохладней, и Берг с облегчением вытер выступивший на лбу пот.

– Здорово здесь, настоящий лес. Я этим летом еще на природу не выбиралась, времени не было. Иногда так хочется отключиться от работы, от всей этой гадости, которой приходится заниматься, и просто по траве босиком пробежаться! – вздохнула идущая впереди Арман. Покосилась через плечо: – А ты не жалеешь, что ушел из полиции? Правильно, чего там жалеть! В дерьме копаемся. Я не понимаю, откуда у людей столько злобы берется, столько ненависти? Ведь живем вроде бы в красивом благоустроенном мире. Ты посмотри вокруг, как прекрасно! Только человек все портит.

– Не обобщай, люди разные.

– Разные… Коллеги из криминальной полиции рассказывали недавно… Ты знаешь, какой самый ходовой товар на черном рынке? Наркотики? Детское порно? Ничуть не бывало! Фильмы со сценами насилия, причем желательно – не постановочные. Самые дорогие – документальные съемки убийств, истязаний, пыток, изнасилований, садистских извращений. Так-то! А мы ввели цензуру в прессе и на телевидении и радуемся. Отучили, мол, народ от агрессивности, воспитываем его положительными эмоциями. И если бы они только фильмы смотрели… Год назад я занималась одним делом: маньяк, серийный убийца, нападал на молоденьких девочек, лет тринадцати – пятнадцати, душил, насиловал мертвых, уродовал тела. Двенадцать трупов за год. Криминальная полиция не могла на него выйти, поэтому подключили нас, с нашими методами. Мы его, конечно, вычислили, хотели взять с поличным, но опоздали. Когда я в подвал спустилась, он уже резать начал. Эта картина у меня до сих пор перед глазами стоит: на полу тело девочки, все в крови, и он рядом сидит, в одной руке скальпель, в другой… И ведь полное ничтожество! Короче, я решила, что он не заслуживает нашего гуманного правосудия.

– Ты не веришь в правосудие?

– В лучшем случае он бы получил пожизненное. А если бы не удалось доказать его участие в остальных эпизодах? А если бы его признали невменяемым? Как долго наши гениальные психиатры с ним возились бы? Лет пять? А затем отрапортовали бы, что он выздоровел и опасности для общества не представляет? Это правосудие? Нет! Я попросила ребят, чтоб они оставили меня с ним с глазу на глаз «поговорить». Когда эта мразь увидела, что я достаю из кобуры пистолет, он на коленях ползать начал, пытался ноги мне целовать. Плакал, кричал, что раскаялся, что во всем сознается, – только чтоб я его не убивала. Вот идиот, думал, что я его смерти хочу! Нет, я постаралась, чтоб он испытал боль и ужас всех тринадцати девочек, вместе взятые. И когда эта мокрица корчилась от боли в собственной крови и дерьме, вот тогда это стало правосудием!

Берга будто холодом обдало. Не от самих слов, а от того, как они произнесены были, оттого, что увидел другую Лауру. А такую он ее видеть не хотел. Не должна его женщина быть такой!

Он остановился. И Лаура остановилась, словно почувствовала его озноб. Обернулась. В ее глазах был страх.

– Рихард, я соврала. Когда я всаживала в него пули, одну за другой, в самые болезненные места, когда стояла и смотрела, как он подыхает… Я ведь не о правосудии думала. И даже не о девчонках тех. Мне приятно было, почти как в экстазе. Я и сейчас, когда вспоминала, удовольствие испытывала. Рихард, почему?! Я не хотела тебе этого рассказывать!

Нет, он ошибся, решив, что Лаура Арман не изменилась за десять лет. Видно, нельзя ежедневно соприкасаться с ненавистью и жестокостью и не заразиться при этом. «…Для нас их цели и намерения значения не имеют. Наша тактика и стратегия – уничтожить…» – зазвучал в голове голос шефа. И тут же вспомнился рассказ о берлинских исследователях. Что, если жестокость и нетерпимость тоже записывается в наших ДНК?! Люди пропитали ими собственную планету и теперь пытаются выплеснуть в космос, заставить Вселенную играть по своим правилам. Холодом повеяло от неожиданной мысли: а на чьей, собственно, стороне он, Рихард Берг, играет в этой партии?

– Почему ты смотришь на меня такими глазами? – Лау ра скривилась, закусила губу. – Ты думаешь, я такая же мразь, как тот подонок?

– Нет, что ты! Ничего подобного я не думаю. – Рихард опомнился, шагнул к ней, взял за руку. – Это всего лишь издержки профессии. Никто не застрахован.

Разве он мог судить ее? После того, как сбежал, решив, что не готов отвечать за человека, которого привязал к себе. Да, у каждого есть право на «скелет в шкафу».

Лаура несмело улыбнулась.

– Ты правда не считаешь меня моральной уродкой?

– Правда. – Рихард притянул ее, обнял за плечи. – А почему мы остановились? Ты обещала тропинку показать.

– Да мы уже пришли. Тропинка вон за теми кустами.

Ярослава Медведева. Земля, Крым, 4 августа

Шторма хватило на два дня. А потом он ушел так же неожиданно, как объявился. Ярослава выглянула утром в окно и увидела, что листики маслин чуть трепещут в утреннем бризе, а дальше, до самого горизонта, – лазурь. Бесконечное синее небо над бесконечным синим морем. Солнце поднялось едва на ладонь, ее маленький садик дремал под длинной тенью скалы. Еще было очень рано, и девочки наверняка спали…

Не спали, – одернула она себя, выныривая окончательно из утренней неги. Не спали. Елена дежурила в эту ночь, а Вероника… Вчера Пристинская дважды проваливалась в… Ни сном, ни беспамятством это не назовешь, точнее всего сказать – в смерть. Дважды умирала и воскресала. Это днем, а ночью, пока она, Ярослава, единственная в этом доме, спала, – ночью, возможно, и еще умирала. Возможно, и сейчас была мертвая.

Сердце больно кольнуло. Сегодня воскресенье, ровно неделю назад Вероника прилетела искать помощи. А она не смогла помочь. Не жизнь вернуть, – это было бы слишком хорошо! – но и в той малости, что Ника просила позавчера, не знает, как помочь. Она, считавшая себя такой сильной, не может НИЧЕГО. Ей остается лишь наблюдать за этой чудовищной нечеловеческой агонией и думать. Сопоставлять этих двух девочек – одинаково умерших на Горгоне, заново родившихся на Горгоне, вернувшихся с Горгоны – и пытаться понять. Почему чуткая, открытая для любви Вероника распадается на глазах, а самовлюбленная эгоистка Елена становится крепче с каждым днем? В чем здесь высшая справедливость? Что хотели донести людям создатели Горгоны? Ярослава надеялась, что если сможет понять это, то сможет уберечь Круминя.

Она оделась, вышла из комнаты, на цыпочках подошла к угловой спальне. За дверью голос: Елена читает стихи. Значит, Ника сейчас жива. Вернее, в своей «живой фазе». От этого деловито-научного определения холодом продрало по коже. Захотелось немедленно выскочить из дому, подставить лицо солнечным лучам, чтобы смыли липкую зябкость.

А что, если вывести из ангара глиссер да пролететь над морем?! Внезапно возникшая мысль Ярославе понравилась. Не исключено, что в последний раз она может себе это позволить, эсбэшники слежкой не ограничатся. Интересно, какой у них приказ? Не интересно!

У берега плавали обрывки водорослей, какой-то мусор – наследие вчерашнего шторма. Ничего, за день море очистится, и можно будет купаться… пока эти не придут. Ярослава спустила катер на воду, запрыгнула на борт, включила мотор. Глиссер приподнялся над водой и, оставляя белый след пены, полетел навстречу горизонту. Воздух ударил в лицо утренней свежестью, заиграл распущенными волосами. Вперед, вперед! Навстречу солнцу!

А в воздухе пахнет грозой и озоном

И вновь оглушает дрожание струн.

И гибнут миры, и предательским стоном

Мешают молчанью рассыпанных рун…

Белый глиссер чайкой летел над аквамарином волн. И скорость возвращала ощущение силы. Нет, она не сдалась! Пусть ей противостоят не глупые людишки, а кто-то, куда более могущественный, она все равно разгадает его намерения. Поймает их своими ощущениями, своей интуицией и победит!

Дом на берегу превратился в белую точку. Ярослава выключила мотор. Катер опустился на воду, пробежав немного, замер. Она ласково погладила руль: умничка, хорошая машина. Когда два года назад Медведева привезла Круминя в свое «гнездо», тот опешил. Откуда все это, за какие деньги? Она улыбнулась в ответ и объяснила, что это возвращаются старые долги. Круминь не стал больше расспрашивать, решил, что жена предпочитает сохранить в тайне источники своих доходов. Понимал, что есть в ее жизни стороны, о которых лучше не знать.

Но она не врала! Люди сильно задолжали ей в детстве, и теперь Ярослава сама решала, как им расплачиваться. Она не притязала на многое. Только на маленький, личный, ни от кого не зависящий рай. И чтобы никто в него не лез без спроса!

Заставить людей подчиняться было несложно. У каждого находились затаенные страхи, тщательно скрываемые пристрастия, тайные желания. Для кого угодно тайные, но не для нее! Для Медведевой эти страхи-страсти-желания становились ниточками, позволявшими дергать людей, словно марионеток. Она не хотела такого дара, не просила, а если уж он есть, то с радостью употребила бы его на то, чтобы помочь страждущим, – как это делала мама. Но люди вынудили ее использовать дар против самих себя. Первый раз – когда ей едва исполнилось пятнадцать.

Зимой вечер наступает рано, пяти нет, а за окном темень. Слава и не заметила бы, но библиотекарша начала нарочито громко кашлять. Девочка с золотистыми глазами была единственной постоянной читательницей школьной библиотеки, потому библиотекарша к ней благоволила. Но задерживаться допоздна из-за одной школьницы… Она опять громко кашлянула.

Слава все поняла без слов. Смутилась, бегом сдала кристаллокниги и ридер, выхватила из шкафчика рюкзачок: «До свиданья!» – выскочила в коридор.

В коридоре было темно и гулко. Никого на весь первый этаж… Лучше бы никого! Она не успела заметить, откуда они взялись. Сидели на подоконнике? Тусовались в незапертом классе? И вдруг – встали на ее пути, перегородив коридор. Трое. Гроза школы, одиннадцатиклассник Гусь и его приятели, Дылда и Пирожок. Слава и ойкнуть не успела, как ее окружили, заломили руки за спину. «Попробуешь пискнуть, убью!» – сразу же предупредил Гусь, и ее поволокли в спортзал.

Когда прижали к шведской стенке в углу, у Славы колени задрожали от ужаса перед неизбежным. Кричать в пустой школе было бесполезно: если кто и услышит, вмешиваться побоится, собственное здоровье дороже. Драться тем более глупо, каждый из троих был намного сильнее ее. Все равно сделают то, что задумали, да вдобавок изобьют до полусмерти. Нет, надеяться Слава могла лишь на странное, непонятное знание, которое начинало просыпаться где-то внутри.

Они не спешили, наслаждаясь явной беспомощностью жертвы. Гусь улыбался, потягивал какое-то пойло из баночки, Дылда и Пирожок похабно шарили глазами по телу девочки, будто уже раздевали:

– Ну что, ясновидящая, предскажи, что мы с тобой счас сделаем?

Они первыми заговорили, не догадываясь, что открываются для удара. Слава постаралась, чтобы голос не задрожал:

– Вы меня оттрахать хотите.

Парни заржали:

– Ты смотри, и правда, ясновидящая! Угадала.

Удар должен получиться быстрым и точным. Если промахнуться, на второй ни времени, ни силы не останется.

Слава начала неторопливо расстегивать кофточку на груди, сосредотачивая парней на своих движениях, отвлекая их от голоса, от слов:

– Так начинайте, чего время тянуть. Только Дылду первым не пускайте. А то он свой сифилис не долечил.

– Ты че, дура? – У Дылды отвисла челюсть. – Какой сифилис?

Но Слава следила не за ним – за Гусем. Она, конечно, понятия не имела, болел ли Дылда когда-нибудь сифилисом или чем-то другим венерическим. Но у Гуся на самом дне его сознания сидел маленький черный страх – это она видела отлично. Страх подцепить какую-нибудь гадость во время своих «приключений» и потом долго маяться по больницам, как когда-то в раннем детстве. Гусь больше всего на свете боялся инфекций. И удар достиг цели – она этот страх разбудила.

Гусь заметно побледнел, посмотрел на Дылду:

– Ты что ж не сказал, козел, когда мы с тобой в воскресенье Верке вставляли?

– Ты че, Гусь, гонишь?

Дылда уставился на приятеля. Он пока ничего не понимал и жаждал объяснений. Но страх успел заполнить всего Гуся, начал управлять его телом. Отбросив жестянку, он сжал кулак и, размахнувшись, врезал Дылде в зубы.

– Подставил, сука!

От неожиданности Дылда потерял равновесие и шлепнулся на зад. Тут же вскочил, заорал обиженно:

– За что, Гусь?!

Гусь его не слышал, страх еще не выдохся до конца. Он снова пошел в атаку. Он был вожаком и самым агрессивным в стае. Но Дылда был выше и сильнее и не привык, чтобы его били за здорово живешь. Слава услышала, как в его мозгу будто реле щелкнуло. И вместо давнишнего приятеля Дылда увидел перед собой Врага. Первобытная дикая злоба вырвалась наружу. Второй удар у Гуся не получился.

Она перевела взгляд на Пирожка, который изумленно таращился на приятелей, катавшихся по полу и с остервенением молотящих друг друга кулаками. Этот слишком труслив, чтобы быть опасным. Достаточно небольшого пенделя под зад. Слава расстегнула последнюю пуговичку.

– Так что, мне раздеваться? Трахать будешь? – Она кивнула на засунутые глубоко в карманы руки парня. – Или опять не встает?

Пирожок мгновенно выдернул руки, губы у него задрожали:

– Ты чего это? В морду хочешь?

– А попробуй. Одно слово скажу, и забудешь, что с писюном родился.

У Пирожка глаза выкатились из орбит. Он громко икнул, развернулся и бросился наутек. Слава полюбовалась на неудавшихся насильников, застегнула кофточку, подобрала рюкзачок и неторопливо направилась к выходу.

Самое главное в этой истории случилось через месяц. Пирожок подстерег Ярославу, когда та возвращалась домой, упал на колени, прямо в грязь, и, протягивая пачку мятых купюр, начал скулить, выпрашивать, чтобы она его «расколдовала» – у него в самом деле перестал «вставать» после случая в спортзале! Деньги Слава не взяла, но повеселилась вволю. В конце концов сжалилась, «сняла порчу» с Пирожка. И поняла: одного ее слова достаточно, чтобы самые дикие и иррациональные страхи людей стали реальностью.

Второй раз она действовала вполне расчетливо. Хорошее образование стоило немалых денег, а после смерти бабушки сбережений не осталось. Зато среди старых бумаг неожиданно нашлись полисы. Родители Славы предвидели, что однажды могут не вернуться из «командировки», и застраховали свои жизни на приличные суммы. Достаточные, чтобы дочь жила в относительном достатке до совершеннолетия и получила образование. Однако деньги остались невыплаченными.

Добравшись попутками до Симферополя, Ярослава явилась в страховую компанию, выложила бумаги на стол перед стареющей уставшей женщиной в богато обставленном кабинете. Женщина холодно и вежливо объяснила, что посетительница права на получение страховки не имеет, так как нет доказательств гибели ее родителей. Может, они живут где-нибудь припеваючи и знать не желают о дочери? Так что жаловаться ей не на что, все в рамках закона.

Лучше бы она этого не говорила! Особенно о законе. Но женщине дела не было до девчонки и ее претензий. Соплячка, молокососка, что она сделает? Женщине своих забот доставало. Сын-оболтус проматывает деньги в казино; не исключено, подсел на наркотики. Вдобавок сердце шалит, а операция в хорошей клинике обойдется в круглую сумму, и где-то эти деньги надо добыть. А если каждому выплачивать страховку…

Разумеется, этого она не сказала. Но думала откровенно, не скрывая эмоций. И Ярослава только криво усмехнулась в ответ.

Спустя два часа страховка была перечислена на счет, открытый на имя Ярославы Медведевой. А на следующий день, ожидая свой самолет на аэровокзале и просматривая электронную газету, Слава наткнулась на некролог со знакомым лицом на фото. Убивать она не хотела, но раз уж так вышло, жалеть не стала. Ее никто не жалел.

Рихард Берг. Земля, Крым, 4 августа

Теперь штабом операции стал номер «полулюкс» на втором этаже провинциальной гостиницы. Рихард просидел в нем почти весь день безвылазно, прослушивал записи разговоров Коцюбы, Пристинской и Медведевой. Старался собрать из этих фрагментов стройную схему, понять рисунок игры противника. Разгадать его тактику и стратегию. И чем дольше он этим занимался, тем меньше ему нравилась операция, которой приходилось руководить.

Изменения, происходящие с лже-Пристинской, не оставляли никаких сомнений в нечеловеческой природе ее тела. И это правильно, это вполне укладывалось в схему. Но сознание ее никаким метаморфозам не подвергалось! Оно оставалось человеческим. Все реакции были человеческими: страх, отчаяние, тоска и постепенно вытесняющая все апатия. Самое отвратительное, Пристинская не подозревала, что с ней случилось на Горгоне. Считала изменения симптомами неизвестной космической болезни. Она считала себя человеком!

И Коцюба считала себя человеком. Страшилась неизвестности, подстерегающей в завтрашнем дне, бесилась от чувства вины. Радовалась, что сама остается живой и здоровой, и стыдилась этой радости. Да, она вела себя как человек.

Зато поведение Медведевой ставило Рихарда в тупик. Он не мог разгадать, считает ли та своих подруг людьми или знает о подмене. Медведева будто ждала чего-то. И ох как хотелось Бергу хоть одним глазком заглянуть в ее мысли! Потому что собственного объяснения у него пока не было. Объяснения, которое позволило бы с чистой совестью отдать приказ о зачистке. Неожиданно для себя он начал сомневаться, казалось бы, в бесспорных и очевидных доказательствах вторжения.

Что есть человек? Определенный генетический код? Набор хромосом? Функционирующая система взаимосвязанных органов? Да, если ограничиться биологией, если свести понятие «человек», к понятию «человеческое тело», к понятию «индивид». Но как тогда быть с нашими личностями? Считать их эманацией серого вещества, заключенного в черепную коробку? Только не получается все свести к биологии. А если личность есть нечто самодостаточное, то…

Берг отважился сделать еще один шажок в сторону от материализма. Предположить, что те, кто похозяйничал на Горгоне, способны манипулировать не только физическими телами, но и личностями. Попросту говоря, что, если они «пересадили» личности погибших космонавтов в новые оболочки и отправили их на Землю? Но как это соотносится с очнувшимся и написавшим отчет Круминем? У командира «Колумба» было «раздвоение личности»? Или все же личность оставалась единой, но каким-то неведомым, трансцендентным способом могла перемещаться из одной оболочки в другую?!

Смелости продолжать эту цепочку предположений Бергу не хватало, уж очень от нее попахивало чертовщиной. А он не теоретик, он практик. И волновал его не вопрос «как?», а вопрос «зачем?». Зачем эти «двойники» – недвойники были подброшены человечеству? Подобную ситуацию не раз моделировали в своих произведениях предтечи космореализма, но дать внятный ответ на вопрос «зачем?» никто из них не смог. Теперь искать ответ пришло время инспектору Рихарду Бергу. И происходило все не на страницах увлекательного романа, а в самой что ни на есть реальной жизни. Так что же это? Диверсия, шпионаж? Пока ни малейших признаков подобного не наблюдалось. И очень уж мелкими выглядели такие задачи, антропоцентричными, что ли. Здесь было нечто иное. Создатели Горгоны не сильно-то и старались, чтобы вторжение прошло незаметно. Во-первых, не тронули людей на корабле, во-вторых, простейший анализ выявил подмену. Скорее, они рассчитывали, что вмешательство будет выявлено, едва двойники окажутся в локальном пространстве Земли. А когда человечество благополучно прошляпило вторжение, удивительно удачно подвернулся «Сегун». Десятки лет «Генезису» не было дела до этой звездной системы, а тут вдруг заинтересовались. Совпадение? Или профессионально подстроенное совпадение? Чтоб уж наверняка обратить внимание людей на происходящее у них под носом.

Не верил Берг в любительские проколы, допущенные профессионалами. Создатели Горгоны в самом деле хотели, чтобы люди выявили двойников. Хотели проверить ответную реакцию? Это тест? Но на что? На любознательность? На страх перед непонятным? На готовность действовать решительно или, наоборот, идти на компромиссы?

Ни один вариант не объяснял «болезнь» Пристинской и отсутствие таковой у Коцюбы. Рихарду оставалось лишь ждать развития событий. Ждать и думать. В одиночку. А как бы сейчас пригодилась группа экспертов! И не химиков-биологов-психологов, а социологов, философов… теологов, в конце-то концов, раз серой запахло! Те, против кого Берг вел партию, возможностями обладали поистине божественными. Может, они и были богами?! А кто способен заглянуть в мысли бога, представить себя на его месте? Берг не знал.

Но приказ у него был: «найти и уничтожить», а не «попытаться понять». Потому и выделили ему для поддержки не философов и теологов, а комиссара тайной полиции…

– Рихард, к тебе можно? – Лаура, будто услышав его мысль, заглянула в номер.

– Да, заходи!

Она поменяла привычную «пляжную форму» на элегантное платье с глубоким вырезом и нарядные туфельки. Вдобавок – ниточка жемчуга, тушь на ресницах, темно-алая помада. И со своими густыми пепельно-русыми волосами она что-то сделала, заставив их волнистыми локонами рассыпаться по плечам. В таком облике Арман не походила на комиссара тайной полиции. И на озорную девчонку – тем более. Эта Арман была зрелой, знающей себе цену женщиной. Красивой женщиной. Как бывает красива большая, сильная и опасная пантера. Пантера, умеющая убивать.

Лаура положила на диван сумочку, такую же элегантную, как она сама, присела рядом.

– У меня для тебя хорошая новость – ребята вышли на Маслова. Он в Варшаве, живет в гостинице. Как только поселился, закрылся в номере и никуда не выходит. И не впускает никого.

Берг кивнул. Тот же стиль поведения, что у Коновальца, Пристинской, Коцюбы. Он вывел на экран схему передвижения членов экипажа.

– Давай-ка подробнее, с разбивкой по времени. Когда Маслов появился в гостинице?

– В пятницу утром, в семь сорок.

– И с тех пор из номера не выходил? И ничего не заказывал в ресторане?

– Не выходил и не заказывал.

– Странно. Почему он до сих пор не переехал в другое место, как поступал прежде? Он же понимает, что такое поведение не останется незамеченным.

– Да. Администрация гостиницы начинает волноваться, звонили в номер. Первый раз он не ответил, а во второй – сказал, что у него все нормально и попросил больше не беспокоить.

– Не беспокоить, значит… Во сколько он прибыл в Варшаву?

– В четверг, в двадцать два пятнадцать, прилетел самолетом из Санкт-Петербурга.

– И где он провел ночь с четверга на пятницу?

Лаура только руками развела. Берг задумался. Коновалец заперся в своей квартире, Маслов не выходит из гостиничного номера, Пристинская сбежала от дочери и родителей, Коцюба рассталась с бойфрендом. Да, события в Крыму, Киеве и Варшаве развивались по одной схеме. Для полноты картины недоставало Круминя. Видимо, единственным человеком, знающим о его местонахождении, была Медведева. Но попытки отследить ее передвижения пока что успеха не имели. Конечно, можно форсировать события, попытаться «ловить на живца». Интуиция подсказывала Рихарду, что в данных обстоятельствах «рыбка» клюнет.

Форсировать события он не хотел. Когда местонахождение всех «объектов» будет установлено, шеф потребует провести зачистку. Аргументов, чтобы убедить руководство приостановить приказ, у Рихарда нет. Нет доказательств, что метаморфозы, происходящие с экзобиологом – и с другими членами экипажа? – не приведут к необратимым последствиям для всего человечества. Пока что он мог только тянуть время. И был благодарен Круминю за то, что тот так умело скрывается от ребятишек комиссара Арман.

Он посмотрел на напарницу:

– А по какому поводу ты такая нарядная?

– Есть повод. Я хотела пригласить тебя на обед. Нашла здесь забавный ресторанчик.

Говорила она весело и непринужденно, но во взгляде прятался страх. Страх, что после неожиданно вырвавшегося вчера признания Рихард будет презирать ее.

Берг вздохнул.

– Поздновато для обеда. Да я и перекусил уже.

– Как раз самое время! А если перекусил, значит, обед закажем легкий.

Она улыбнулась, а глаза умоляли: «Ну пожалуйста, соглашайся!»

– Даже не знаю… Ты такая нарядная, а я вечерний костюм не захватил.

– Это же не Столица! Здесь достаточно надеть рубашку вместо майки, брюки вместо шортов и туфли вместо пляжных тапочек.

– Если так… – Берг сдался. Хоть и не было настроения расхаживать по увеселительным заведениям, но ради женщины… Ради его женщины… – Хорошо, пошли.

– Переодевайся скорее, я буду внизу ждать!

Лаура радостно вскочила и, подхватив сумочку, выскользнула из номера.

Интерьер ресторана и правда был довольно необычен. Зеленый полумрак, пальмы и орхидеи, огромный аквариум с золотыми рыбками, странная музыка, в которую то и дело вплеталась барабанная дробь и птичьи крики, официантки, вся одежда которых состояла из двух полосок пестрой материи. Ах да! Ресторан ведь и называется «Таинственный остров».

Улыбчивая девушка провела их к дальнему столику, окруженному росшими в кадках пальмочками, подала меню.

– Заказывать буду я! Договорились? – тут же перехватила инициативу Лаура.

Рихард поспешно кивнул. Кто его знает, что могли подать на этом «таинственном острове». Он надеялся, что не рагу «по-каннибальски».

– Ты какое вино предпочитаешь? – спросила листающая меню Лаура.

– Я предпочитаю пиво.

– Фе! Не получится из тебя гурман.

– Пиво и колбасные клецки. Ничего вкуснее не бывает.

– Колбасных клецок здесь нет, поэтому не будет и пива!

Рагу «по-каннибальски» им не подали, но и то, что начало появляться на столике, выглядело подозрительно. А главное – его было удручающе мало.

– Это все? – проводил уходящую официантку взглядом Берг.

– А что еще? – удивленно посмотрела на него Лаура. – Салат из мидий, грибы в сметане, зелень, сырные палочки, вино. Ты же сам хотел, чтобы обед был легким.

– А где мясо? Обед подразумевает наличие мяса на столе. Хоть в каком-то виде.

– Зачем тебе мясо, Берг? – Она всплеснула руками в деланном изумлении. – Ешь салат, морские продукты полезны для мужчины.

Совет этот Рихарда убил окончательно.

– Дежавю… – пробормотал он вполголоса.

– Что? – не поняла Лаура.

– То же самое сказала жена три дня назад, когда пичкала меня кальмарами: «Морепродукты полезны для мужчины».

– Вот видишь! Жена плохому учить не будет, жена тебя любит.

– Ты-то откуда знаешь?

– Во-первых, я видела фотографию, где она на тебя смотрит. А во-вторых… – Собеседница улыбнулась. – Другая рядом с тобой жить не сможет. Ты ведь не такой, как все. Ты особенный.

– И чем же я особенный, что со мной рядом и жить нельзя?

– Ты книгу о Дон Кихоте читал?

– Разумеется.

– Вот ты – Дон Кихот, Берг. Только современный, Дон Кихот эпохи Космоконкисты, сильный и умный. Если когда-нибудь ты решишь вступить в бой с ветряными мельницами… Не хотела бы я оказаться на стороне тех мельниц!

Берг крякнул, не зная, как воспринять сказанное. Если это и был комплимент, то какой-то двусмысленный.

– Ну спасибо, такой я, значит, герой? С ветряными мельницами воевать?

– Ты герой. Потому что ветряные мельницы вполне могут оказаться кровожадными чудовищами. Просто одни этого привыкли не видеть, а другие… не хотят, чтобы первые увидели.

Когда они вышли из ресторана, солнце успело опуститься за горы. Центр поселка теперь светился радужными огнями иллюминации. В окрестностях ресторанчика преобладал изумрудный и алый. Платье Лауры при таком освещении из насыщенно-голубого превратилось в ультрамариновое. А в лице почудилось что-то незнакомое. Нечеловеческое.

– И что? – Она улыбнулась, посмотрела на Берга. – Куда пойдем?

– А? – Рихард тряхнул головой, спеша отогнать наваждение. – Я думал, на сегодня культурная программа исчерпана. Ладно, выбирай.

– Тогда пошли на море, купаться!

– Купаться? – опешил Берг. – Поздно ведь, солнце садится.

– Зачем нам солнце? Вода теплая, море уже чистое.

– Не знаю… Что-то мне не хочется.

Он еле удержался, чтобы не передернуть плечами от внезапного озноба. Берг с тринадцати лет не плавал нигде, кроме бассейна, в котором отчетливо видна каждая плитка на дне. И в котором на дне нет ничего, кроме кафельных плиток.

У каждого есть право на «скелет в шкафу»…

В то лето они с приятелями каждый день проводили на пруду за федеральной трассой, огибавшей с запада их городок. Рих считался в классе лучшим пловцом и ныряльщиком, уже тогда выделяясь среди сверстников ловкостью и силой. Но тем летом на соседней улице объявился парнишка из Мюнхена, приехавший погостить к тетке. Рослый плечистый горожанин хвастался, что у него какой-то там спортивный разряд по прыжкам в воду. Не врал – с вышки он прыгал и правда классно. Но умел ли нырять так же глубоко и оставаться под водой так же долго, как Рих, следовало проверить.

Для состязания мальчишки выбрали самое глубокое место в пруду, где дно неожиданно обрывалось и уходило вниз на несколько метров. Местные знали об этой яме, старались держаться подальше. Но для соревнований она подходила идеально: кто первым поднимет камень со дна, тот и победитель.

Они отплыли от берега, по команде набрали в легкие воздуха, нырнули. Рих старался опуститься как можно быстрее, чтобы хватило воздуха, даже зажмурился для этого. И открыл глаза, только когда руки коснулись чего-то мягкого и скользкого. В первое мгновение он не мог понять, на что наткнулся, что за штука белеет у него прямо перед носом. А потом понял.

Длинные волосы утопленницы запутались в придонных водорослях, и разбухшее тело висело в воде, плавно покачиваясь, шевелило широко разведенными ногами, тыкалось пахом в лицо мальчика. В глазах потемнело от ужаса и отвращения, крик воздушным пузырем вырвался из груди. Рих оттолкнул кошмарный аэростат, задыхаясь, захлебываясь, рванулся прочь, наверх, к свету. Удивительно, как вообще умудрился всплыть!

Позже полиция выяснила, что тремя неделями раньше у пруда останавливалась машина. Ее пассажиры, мужчина и женщина, захотели искупаться при лунном свете. Оба были изрядно пьяны, и мужчина не заметил, куда подевалась спутница. А обнаружив пропажу, испугался и сбежал. Женщину никогда бы и не нашли, если бы местный школьник не умел так хорошо нырять.

Для Рихарда это «приключение» обернулось многими годами борьбы с собственным подсознанием. Он поменял несколько психоаналитиков, но окончательно избавиться от фобии, приобретенной в один миг, не получалось. Да, ему нравились девушки, как и любому из его сверстников. Он хотел обладать ими, как любой другой парень. Но стоило коснуться их тела, желая близости, и кошмар возвращался. Будто не живого человека обнимаешь, а холодную, скользкую, шевелящуюся куклу. И никакое желание не способно было устоять перед захлестывающими тошнотой и омерзением.

Вылечился он сам, без всяких психоаналитиков. В двадцать четыре года, когда познакомился с младшим инспектором Арман. Лаура рассказывала, что обратила внимание на рослого симпатичного новичка, как только тот появился в их отделе. Наверное, и впрямь так думала. Но было все с точностью до наоборот. Это он влюбился в нее с первого взгляда. И не знал, что с этим делать. Не мог показать ей свои чувства и не мог подавить их. Она была недоступна, вернее, ее тело было для него недоступно, как тело любой женщины, как любое человеческое тело, кроме его собственного. Эх, если бы Лаура была частью его самого!

Это были глупые фантазии, но кроме фантазий ему ничего не оставалось. А затем Рихард начал замечать, что это не только фантазии. Лаура вдруг начала угадывать его желания, а он – предугадывать ее поступки. И она захотела близости с ним. Сначала Рихард отмахивался, списывая на совпадения. Но долго отмахиваться не получилось…

Около месяца длился этот волшебный сон. Пока пуля Алима не долбанула по башке, не заставила трезво взглянуть на происходящее. Он переступил барьер фобии, сделав любимую женщину частью себя. Но случилось это вовсе не в фантазии – в реальности! Он действительно «привязал» Лауру к себе.

Когда Рихард понял это, то ужаснулся. И сбежал, надеясь, что время и расстояние уничтожат странную связь, тешил себя этой мыслью многие годы. Даже когда судьба столкнула его с Лилией, и все повторилось. Только в этот раз не требовалось фантазировать. Она сразу стала его женщиной – с первой пули, которую он в нее всадил.

Да, о Лауре Берг старался не вспоминать. Пока не взялся за дело «двойников» и не увидел фото в досье комиссара Арман. С голографии, сделанной через много лет после их расставания, на Берга смотрела его женщина. И он должен был либо убедиться в обратном, либо… Либо использовать это явно не предусмотренное противником преимущество.

Что делать с боязнью темной воды, в которой тебя ожидает неизвестный кошмар, Рихард пока не придумал.

Лауре он о своих фобиях не рассказывал, но что-то она чувствовала, несомненно. Докучать уговорами не стала, осторожно погладила по руке, предложила:

– Тогда я искупаюсь, а ты посидишь на бережку. Согласен?

Честно говоря, не хотелось и этого. Но уж такую малость перетерпеть… Рихард кивнул.

– Если ты очень хочешь, то я согласен.

– Здорово! – Лаура радостно захлопала в ладоши. – Пошли скорее! Переодеваться не будем, только на минутку заскочу в гостиницу полотенце взять и переобуться, а то на каблуках там не спустишься.

Шли они довольно долго – по той самой лесной тропинке, которую Лаура показала накануне. Когда вышли к прибрежным скалам, уже заметно стемнело. Рихард сомневался, что сможет найти обратную дорогу, но Лаура шла уверенно. Оставалось надеяться на ее умение ориентироваться.

Они обогнули очередную скалу и неожиданно оказались на берегу. Маленький пляж, не больше пяти метров в ширину, закрытый со всех сторон высокими скалами. Лаура остановилась и, достав из пакета полотенце, бросила его на камни у самой воды.

– Видишь, какое удачное место, не просматривается ниоткуда, разве что с моря. Кстати, – она похлопала ладонью по каменной стене слева, – за этой скалой дом Медведевой. Метров пятьдесят всего, если убрать «камешек». Расстегни платье, пожалуйста.

Под платьем у нее были только узенькие, едва обозначенные тесемочкой на бедрах стринги. Впрочем, уложив аккуратно платье на подпирающий скалу валун, Лаура сдернула и их, бросила на полотенце. Обернулась и, увидев, что Берг старательно таращится в сторону, на темную глыбу скалы, засмеялась.

– Что ты там разглядываешь? Лучше на меня бы посмотрел. Не интересно, как я выгляжу? А мне было бы приятно.

Рихард послушно повернул голову. Да, она была такая же красивая, как десять лет назад. И такая же желанная.

Лаура снова засмеялась. Сделала шаг назад, второй, третий. Она заходила в воду не оборачиваясь, не отводя взгляда от Берга. Погружалась глубже и глубже. Вот бедра исчезли, вот вода коснулась полных, с большими темными ореолами сосков, грудей.

– Водичка отличная, теплая! Пожалуй, даже чересчур теплая.

Она откинулась на спину, поплыла, неторопливо взмахивая руками. Пепельные волосы тянулись вокруг мокрыми прядями, цеплялись за водоросли…

Рихард резко мотнул головой, отгоняя начинавшее проступать видение. Нет, не так! Под темной водой нет никакого кошмара. Кошмар здесь, в пятидесяти метрах, за скалой. Там, где в угловой спальне на втором этаже маленькая светловолосая женщина умерла в седьмой раз подряд. А он до сих пор не понял – ради чего? И как же он справится с этим кошмаром, реальным, если не способен победить тот, что угнездился в его памяти?

Берг разжал стиснутые зубы. Улыбнулся. И начал быстро расстегивать рубашку, стаскивать брюки.

Лауры почти не было видно, лишь тихие всплески долетали до берега. Он побежал на этот звук, врезался в воду, нырнул, зажмурившись.

Глаза он открыл, когда воздуха в легких почти не осталось. И сразу же увидел над собой плавно колышущиеся ноги женщины. Дотянулся, провел рукой по бедру, выше. Ощутил пальцами живое, теплое тело. Тело его женщины. И никакого кошмара здесь, в темной воде, не было.

Когда воздух закончился, он вынырнул. Лицо Лауры было рядом. В один гребок она добралась до него, обвила рукой шею, вжалась горячими солеными губами, мягкой упругой грудью. Они так и поплыли, слившись в объятии и поцелуе, куда – непонятно.

Но оказалось, что к берегу, потому как ноги вскоре уперлись в твердь. А потом оказалось, что вода едва доходит до пояса, и теперь все тело женщины целиком вжимается в его тело. Берг попытался отстраниться, но Лаура не пустила. Шепнула, на миг прервав поцелуй: «Нет, не сейчас…» И они продолжали целоваться, стоя по пояс в воде. И когда боком, словно большущий краб, выбирались на берег, и когда он сушил ее полотенцем…

А когда Берг наклонился, чтобы подать платье, Лаура вдруг остановила его:

– Рихард, помнишь наш разговор в парке? Когда я сказала, что хочу дочь… я ведь не шутила. Я хочу дочь, похожую на тебя. Такую, как ты. Чтобы она умела идти сквозь грязь этой жизни и оставаться чистой, не замаранной.

Он замер, не зная, что должен сказать. А она стояла перед ним, нагая, прекрасная и будто серебристая в свете выглянувшей из-за горы луны.

– Разве это так трудно для тебя? Разве я не заслуживаю? Если хочешь, она даже не узнает, кто ее отец.

Она заслуживала и большего. Но заслуживал ли он? Берг молчал.

– Рихард, скажи что-нибудь! Скажи, что я отвратная, что ты не любишь меня, презираешь…

– Ты прекрасна. И я люблю тебя.

– Тогда что тебя останавливает? Жена, обязательства перед ней? Но я ведь не отбираю тебя у нее! Это даже не измена, я чувствую… А хочешь, я позвоню ей и спрошу разрешения? Она разрешит, вот увидишь!

Да, Лилия разрешит, Берг не сомневался. Но девочка, дочь, которую хочет Лаура… Что, если ненависть и жестокость действительно впечатываются в наши ДНК?

А любовь что же, не впечатывается? Взаимная любовь, та, которую ищут все и мало кто находит? И может быть, он один на все человечество способен творить ее по собственной воле? Почему он не верит, что может передать этот дар не зачатой еще дочери?

Берг качнул головой.

– Не нужно звонить, Лилия и так все узнает и поймет. Но почему ты уверена, что родится именно дочь? Вообще что-то получится с одного раза?

– Я знаю… – Лаура улыбнулась счастливо и шагнула в его влажные после купания объятия.

Они лежали на мягкой, тихо поскрипывающей гальке у самой воды, позволяя морю громадным теплым языком лизать ноги. И было спокойно и легко, и зеленые глаза Лауры заслоняли луну, заслоняли весь мир.

А потом Лаура опять смеялась и вздыхала с притворной обидой:

– Вот и все. Почему так быстро? Почему все хорошее так скоро заканчивается? А давай еще разочек?

И смех, и слова – это была Лаура-десять-лет-назад, озорная девчонка, в которую он влюбился. И Берг смеялся и хотел ответить, что вовсе не считает себя половым гигантом. Не успел.

В элегантной сумочке, лежащей на валуне рядом с платьем, зажужжал виз. Лаура помедлила несколько секунд, затем выскользнула из объятий.

– Да, Анджей, говори.

Даже при свете луны видно было, как тают черты озорной девчонки, уступая место комиссару полиции. Она дослушала, повернулась к Бергу.

– В Киеве ЧП. Ребята зафиксировали электронное письмо, отправленное Коновальцем на адрес вашей канцелярии.

– Текст? – Рихард тоже вскочил, подошел ближе.

– Вот. – Она повернула к нему экран.

«Руководителю Службы Безопасности Космофлота.

г. Киев, ул. Капитана Мережа, д. 110, кв. 71.

По этому адресу вы найдете кое-что интересное. Не забудьте проверить нижний ящик письменного стола. В. Коновалец, бывший человек».

Берг прочел, и сразу стало холодно и неуютно стоять нагишом в темноте среди мокрых камней.

– Письмо перехватили?

– Такого распоряжения ты не давал, только слежка…

– Черт! Надо срочно предупредить шефа!

Он потянулся было за визифоном, но спохватился, начал поспешно натягивать рубашку и брюки. Лаура удивленно следила за ним.

– Что, с твоим шефом нельзя разговаривать без штанов, даже когда он этого не видит?

– Ты не знаешь моего шефа, он видит все! Предупреди все группы: если будет что-либо подобное – перехватывать!

Он застегнул рубашку на все пуговицы и лишь после этого набрал личный номер шефа. Тот откликнулся сразу, с первого гудка:

– Рихард? Что-то случилось?

– Объект Коновалец направил электронное письмо на адрес нашего отдела.

На том конце помолчали немного.

– Как ты допустил? Я надеялся, что ты контролируешь ситуацию. Неподходящее время с женщинами развлекаться, инспектор Берг! Ладно, я приму здесь меры. Действуй.

Берг повернулся к одевающейся напарнице:

– Я лечу в Киев. Кто у тебя там за главного?

– Старший инспектор Квятковский.

– Пусть встретит меня на аэровокзале.

Часть III. Полет чайки

Люди – манекены,

Только страсть с тоской

Водит по Вселенной

Шарящей рукой.

Борис Пастернак

Рихард Берг. Земля, Киев, 5 августа

Старший инспектор Квятковский оказался рослым полноватым парнем лет тридцати. Широкое улыбчивое лицо, простодушный взгляд, волосы ежиком, мешковатый клетчатый костюм, – он был похож на кого угодно, только не на оперативника тайной полиции. Берг невольно вспомнил слова профессора Лемке, преподававшего в академии сыскное дело: «Если вы увидели человека, похожего на агента спецслужб, будьте уверены: к этим службам он в жизни отношения не имел».

– Новости какие-нибудь есть? – осведомился Рихард перед тем, как сесть в машину. – Коновалец больше никому писем не писал?

– Нет, после той отправки он в сеть не выходил.

– Тогда поехали на место, познакомимся.

– Будем вступать в контакт?

– Будем. Раз сам пригласил.

Машину они оставили на углу квартала и неторопливо прогулялись по улице. Дом номер 110 был уже не новой, но вполне добротной тридцатиэтажкой из желтой пенокерамики. С лавочки во дворе им навстречу поднялся невысокий щуплый паренек.

– Все чисто, – вполголоса обронил он, поравнявшись с Квятковским. – Тома докладывает, в квартире никакого движения.

– Хорошо, – так же тихо ответил старший инспектор. – Мы идем на контакт, перекроешь выход. И Тома предупреди.

Они не торопясь вошли в подъезд, вызвали лифт – квартира находилась на четырнадцатом.

– Инспектор Тома сидит в доме напротив, – объяснил Квятковский, пока поднимались. – Наблюдает за окнами, и дистанционная прослушка, само собой. Только слушать особо нечего.

Берг кивнул. Ребята делали свою повседневную полицейскую работу.

На лестничную площадку выходили две двери: с номерами семьдесят и семьдесят один. Квятковский подошел к семьдесят первой, нажал кнопку звонка. Изнутри квартиры отчетливо доносились музыкальные трели, но других звуков не было. Инспектор подергал дверную ручку, достал визифон, поинтересовался: «Тома, что внутри?» Выслушав ответ, повернулся к Рихарду:

– Никакого движения. Работаем как обычно?

– Да.

Квятковский окинул взглядом замок, достал из кармана пиджака подходящую отмычку, приложил. Когда внутри тихо звякнуло, спрятал отмычку обратно, взамен нее вынул парализатор. Осторожно приоткрыл дверь, подождав секунд пять, бесшумно скользнул внутрь. Берг ухмыльнулся: как в добрые старые времена! И спокойно вошел следом.

Квартира у Коновальца была довольно просторная для холостяка, в три комнаты. Рихард заглянул в первую: судя по всему, гостиная. Мягкая мебель, ти-ви, которым давненько никто не пользовался: валяющийся на диване пульт успела припорошить пыль.

Следующая комната была интереснее. Книжный шкаф, два стола, на одном развернут компьютер. Второй компьютер лежал в углу. Рядом со столами – вращающееся кресло, на стенке – полка с какими-то тетрадями, разбросанные по столу разноцветные кубики инфокристаллов. «Не забудьте проверить нижний ящик письменного стола», – было в тексте письма. Берг шагнул в комнату, готовясь воспользоваться подсказкой, и тут же услышал приглушенный возглас полицейского: «Он здесь».

Третья комната служила хозяину спальней. Квятковский стоял в дверях ее, сжимал в опущенной руке парализатор. Смотрел на кровать, где поверх покрывала лежал человек в синем тренировочном костюме. Руки человека были вытянуты вдоль тела, глаза закрыты, на голове красовался какой-то обруч из металлических пластин. От пластин змеился пучок разноцветных проводов к стоящему на полу прибору, несомненно кустарного производства. Прибор был подключен к электросети квартиры и, судя по желтому глазку индикатора, работал.

Берг обошел посторонившегося инспектора, аккуратно отключил прибор от сети. Глазок индикатора погас, но мало ли… С сомнением оглядев всю конструкцию, – черт знает что это может быть такое! – Рихард открыл дверцу платяного шкафа, вынул пластиковый тремпель, поддел им обруч, сбросил с головы человека. Только после этого осторожно потрогал его за плечо.

Коновалец был мертв. Давно. Тело успело окоченеть, и запашок в комнате стоял вполне характерный.

– Да… такого способа я в своей практике не встречал, – протянул удивленно Квятковский. – Что делаем?

Рихард потер пальцем висок. Обстоятельства требовали времени на размышление.

– Пока ничего. Предупреди своих ребят. Я здесь все осмотрю, а ваша задача – следить, чтобы ни одна живая душа в квартиру не сунулась. Ясно?

– Ясно, – кивнул Квятковский. – Я пошел?

– Давай.

Первым делом Берг осмотрел прибор. Микрочипы, конденсаторы. Несмотря на то, что электропитание было отключено, трогать руками эту штуку не хотелось. Да и не специалист он, чтобы по внешнему виду конструкции разобраться в ее назначении. Правильнее будет взглянуть, что лежит в нижнем ящике стола, а уж потом думать.

В нижнем ящике лежал инфокристалл. Чтобы не возникло сомнения, его завернули в лист бумаги с жирной фиолетовой надписью фломастером: «для СБК». Берг умостился в кресло, вставил кубик в порт ридера на визифоне. На экране появились первые строки текста: «Виктор Коновалец. Дневник». Что ж, это было интересно. Дневник Коновальца мог ответить на многие вопросы. А мог задать новые.

Рихард перевернул страницу.

Виктор Коновалец. Дневник

29.07

Вчера произошел инцидент, заставивший меня обратить внимание на происходящие с моим телом изменения. Изменения эти оказались настолько необычными, что я начал вести дневник. Итак, ретроспективно о случившемся.

Во второй половине дня я отправился покупать продукты питания в близлежащий супермаркет. По всей видимости, я сильно задумался, неосмотрительно сошел с тротуара и стал причиной дорожно-транспортного происшествия. Машина сбила меня с ног и отбросила метров на шесть в клумбу с розами. Женщина, сбившая меня, была сильно испугана, предлагала отвезти в больницу. Тогда я не придал этому значения.

Когда я пришел домой, то первым делом проверил одежду, – та оказалась безнадежно испорчена. На теле же я нашел лишь несколько ссадин на бедре и плече и царапины от шипов сломанного при падении розового куста. Наблюдалось явное несоответствие в повреждениях одежды и кожного покрова. Заинтересовавшись этой аномалией, я вычислил кинетическую энергию столкновения. Расчеты утверждали, что полученные мною повреждения не соответствуют силе удара. У меня должны быть перебиты ребра, сломано бедро, ключица, плечо, возможно, поврежден позвоночник. Такое удивительное везение меня скорее позабавило, чем удивило. К тому же я был занят и вскоре забыл об инциденте.

Вечером в душевой, заметив маленький синяк на плече, я вспомнил о дневном происшествии. Осмотрел себя вновь и удивился: синяк был единственным. Остальные ушибы и порезы пропали бесследно. Это был очевидный факт, никаким везением не объясняемый. Скорость восстановления превосходила регенеративные возможности человеческой кожи по крайней мере на порядок. Игнорировать феномен я не мог – ведь раньше необыкновенными способностями мое тело не обладало, – поэтому я взялся за скрупулезное самообследование. Естественно, насколько это позволяет отсутствие специального медицинского оборудования у меня в квартире.

Аномально быстрая регенерация оказалась не единственным казусом. Очень скоро я выяснил, что температура моего тела понизилась до тридцати двух градусов, пульс упал до сорока восьми ударов в минуту. Также я обратил внимание на то, что не голоден, хотя за весь день ничего не ел. Даже упаковка вареников, принесенная из супермаркета, осталась нераспечатанной. Я забыл пообедать!

* * *

Сегодня утром, проснувшись, я ощутил слабость и усталость, хоть спал крепко и долго. Я приписал это тому, что больше суток не ел. И, несмотря на отсутствие аппетита, заставил себя приготовить вареники и позавтракать. Я очень люблю вареники с творогом, но сегодня мне пришлось их буквально заталкивать в себя. Ненадолго, – меня стошнило. Существует некоторая вероятность, что причина рвоты в недоброкачественной пище. Но, учитывая всю совокупность симптомов, вероятность эта ничтожно мала.

* * *

Тот же день, вечер. Без происшествий. Температура тела опустилась до двадцати семи градусов, при этом холода или озноба я не ощущаю. За исключением непроходящей слабости, самочувствие мое в норме. Интересно понаблюдать за собой во время сна. Сегодня ночью попробую сделать видеозапись.

30.07

Утром я просмотрел записанное. Приблизительно через два часа после того, как я уснул, мое дыхание остановилось, тело изменило цвет на ярко-красный и начало фосфоресцировать. Это длилось около пяти часов, затем свечение погасло, я вздохнул и проснулся.

Я целый день потратил на поиск в сети упоминаний о подобных симптомах, но не нашел ничего похожего. Делаю вывод, что я подвергся неизвестному на Земле заболеванию. Причина его мне непонятна, однако, если следовать логике, она должна быть связана с последней экспедицией. И так как на Горгоне органические формы отсутствуют, то, значит, болезнь не инфекционная по своей природе. Скорее всего, причины ее в неких физических или химических факторах.

Устав космофлота в случаях, подобных моему, требует обратиться в медицинскую службу. Я так и хотел поступить. Но вспомнил рассказ бортинженера Маслова о секретном секторе на Лунной базе, откуда нет возврата. Вероятность того, что именно такая судьба мне уготована, достаточно велика, а становиться бессловесным объектом исследования мне не хочется, предпочитаю роль субъекта. Понимаю всю ответственность, которую беру на себя, но все же рискну продолжить самостоятельные наблюдения. Чтобы предотвратить возможные негативные последствия происходящих со мной трансформаций, я больше не буду выходить из квартиры и подготовлю письмо в Службу Безопасности Космофлота. Письмо будет автоматически отправлено по указанному адресу в случае, если я потеряю способность управлять своим телом.

* * *

Тот же день, вечер. Температура: двадцать три градуса (это температура в моей квартире, т. е. температура окружающей среды). Пульс: тридцать два удара в минуту. Я проверил, сколько времени могу не дышать: тридцать семь минут. Всю вторую половину дня я пытался понять, что могло послужить причиной столь странного заболевания. И выявил пробелы в воспоминаниях о последней высадке в точке с условным названием «Кольцо». Видимо, очередной симптом.

* * *

Еще раз вечер. Только что у меня побывал командир Круминь. Я не хотел его впускать в квартиру, чтобы не подвергать риску, но он настаивал. И когда он сказал, что речь пойдет о «кольце», я открыл дверь. Он спросил, нет ли у меня недоразумений с памятью. Если бы он пришел утром, я уверенно ответил бы, что нет. Но именно сегодня я эти «недоразумения» обнаружил. И если Круминь спрашивает о них, значит, он и сам столкнулся с подобным.

Проанализировав это, я рассказал ему о своем самообследовании. Круминь выслушал, одобрил решение не выходить из квартиры. Пообещал сообщить, когда что-нибудь выяснит о болезни. И попросил связаться с Медведевой, если я почувствую, что перестаю контролировать происходящее. Даже проверил, есть ли у меня ее номер и почтовый адрес. Потом Круминь ушел. О письме в СБК я ему так и не сказал. Почему? Я не могу знать о его намерениях и не хочу, чтобы мои действия или бездействие навредили человечеству.

31.07

Пульс замедляется. Будет ли это продолжаться до полной остановки сердца и прекращения кровотока? Мне непонятно, как же тогда поддерживается жизнедеятельность организма? Температура, установившаяся на уровне окружающей среды, ниже не опускается. Я провел эксперимент – залез в холодильник и просидел в нем два часа. В итоге понизил собственную температуру до двенадцати градусов. После завершения эксперимента она снова поднялась до прежнего уровня. При этом я не испытывал никаких неприятных ощущений, разве что некоторую прохладу, пока сидел в холодильнике. Следовательно, термочувствительность кожи тоже снизилась. Одновременно эксперимент показал, что я могу обходиться без кислорода не менее двух часов.

* * *

Тот же день, вечер. Я наконец вспомнил, что случилось во время последней высадки. Попробую описать подробно…

…Внезапно почва под ногами завибрировала, вибрация распространилась по телу и, видимо, перешла на частоту, близкую к альфа-ритму мозга. Мощность нарастала очень быстро, я ощутил резкую боль. Пристинская тоже вскрикнула и упала. Маслов что-то кричал, но я не смог разобрать слов, так как мое сознание отключилось.

По всем признакам, мы должны были умереть на месте. Однако не умерли. Я очнулся в шлюпке, возвращавшейся на корабль…

* * *

«Воскрешение» и блокировка памяти заставили меня усомниться в природном источнике заболевания. Но если это была чья-то целенаправленная акция, то задачи ее мне непонятны. Возможно, мое тело трансформируется в нечто, отличное от человека? В существо, не нуждающееся в пище и кислороде, нечувствительное к боли, с поразительной устойчивостью тканей. А как же моя личность, мое человеческое сознание?

* * *

Я приступил к более радикальным экспериментам – изучил воздействие на кожу и слизистые высокой и низкой температур. Я использовал раскаленную стальную пластину и запас имевшегося у меня жидкого азота. В итоге получил небольшие ожоги и довольно неприятные ощущения. Следы от ожогов исчезли в течение трех часов. Затем я проверил воздействие на организм кислот и щелочей – результат аналогичен.

01.08

Сегодня я обратил внимание, что просыпаюсь каждый день позже, а спать укладываюсь раньше. Телу все больше времени необходимо проводить в «фосфоресцирующей летаргии», – это я придумал название. Слабость усиливается, с трудом передвигаюсь по квартире, пальцы почти утратили чувствительность. Тем не менее я продолжил эксперимент. Я попытался выяснить пределы устойчивости моего организма. Я отдаю себе отчет, что опыты смертельно опасны для обычного человека, но после азота и реактивов я чувствую себя неуязвимым.

Итак, начал я с самого простого – асфиксии. Никаких последствий, по всей видимости, мое тело больше не нуждается в притоке кислорода. Затем я экспериментировал с электрическим током различной силы, напряжения и частоты. Мне удалось остановить сердцебиение, но ни к чему, кроме неприятных ощущений, это не привело. И последнее, что я попробовал, – хирургический скальпель. Я понимаю, что вскрытие вен и артерий никакого эффекта не даст, так как кровоток остановлен, поэтому пытался отрезать части тела. Подробно описывать не буду, так как мне это неприятно, коротко перечислю результаты. Единственное, что мне удалось, – отрезать небольшие части кожи. Вскрыть брюшную полость и отделить несколько фаланг пальца я не смог: мышцы под кожей оказались необычно прочными, крепче закаленной стали.

* * *

Проведенные опыты дали большой материал для размышлений. И прежде всего о том, какова же природа защитного механизма? Я легко могу срезать у себя кусочек кожи, выдавить несколько капель крови. Эти частички моего тела реагируют на температуру и химические реактивы вполне адекватно: горят, обугливаются, растворяются. Защитный механизм действует не на клеточном, а на уровне индивидуума в целом. То есть мой организм обладает функцией, которую нельзя вывести из функций его составных частей. Функцией, не биологической по своей природе? Но не биологическая функция не может принадлежать биологическому организму. Следующий шаг в цепочке рассуждений, и приходим к тому, что человеческий разум, личность не есть функция биологического организма. Возможно, я как никогда близко подошел к ответу, который ищу всю жизнь? Если после того, как сознание перестанет управлять телом, тело вернет обычные человеческие качества, значит, я был прав! Моя теория о самодостаточности разума верна!

Вопрос в том, как отделить сознание от тела. Буду думать.

* * *

Тот же день, вечер. Звонил Маслов. У нас получился странный разговор, но мы поняли друг друга. Он спросил: «С тобой то же самое?». Я ответил: «Да». – «Есть идеи, как прекратить это?» – «Отделить сознание от тела». – «Как?!» – «Пока не знаю…» Маслов выключил связь. Сможет ли он найти способ? Я перебрал множество вариантов, но каждый предполагает воздействие на тело, а оно у меня неуязвимое.

02.08

Тот же день, вечер. У меня появилась идея! В кратере все началось с инфразвука, что, если попробовать его? Причем во время «фосфоресцирующей летаргии». Очень интересный эксперимент! Завтра посмотрим, чем он закончится.

* * *

Тот же вечер. Я собрал инфразвуковой излучатель и подключил к нему таймер. К началу эксперимента все готово. Но неожиданно пришла мысль: отсоединение тела от сознания – не то ли самое, что тривиальная смерть? Собственно, а что такое смерть? Жалею, что не уделял в свое время должного внимания философии. Например, моя мама уверена, что после смерти некая «душа» отправляется в другой мир, но что есть «душа» – толкового ответа у нее нет.

Я сижу на кровати, смотрю на свой прибор и не знаю, что предпринять. Отложить эксперимент? Порыться в сети, поискать информацию о мире после смерти? Но я не знаю, есть ли у меня на это время. Теперь я почти уверен, слабость – побочный эффект приобретенных способностей. Видимо, мое сознание не совладало с ними. Возможно, человеческое сознание вообще не способно совладать с такой мощью? Или ему не хватает чего-то? Какой-то подпитки извне, какой-то энергии?

Все-таки я это сделаю. Смерть в общепринятом значении этого термина меня не пугает. Обидно, если не смогу узнать, что у меня получилось. Если меня не станет, скажите маме… Не знаю, что ей нужно сказать!

Рихард Берг. Земля, Киев, 5 августа

Инспектор СБК по особо важным делам Рихард Берг смотрел на пустой экран, будто ждал продолжения дневника. Продолжения не было, Коновалец умер «в общепринятом значении этого термина». Так прозаично закончилась зловещая история «двойника».

Кибернетик «Христофора Колумба» кое в чем ошибался. Он не подозревал, что два месяца жил с чужим телом, что прилетел на Землю «инопланетянином». Если бы знал, то ему не потребовались бы жутковатые эксперименты, чтобы убедиться в своей правоте: сознание не привязано намертво к телу. Был ли он прав в остальном? Вернуло ли его тело обычные человеческие качества? Берг тоже хотел это знать.

В верхнем ящике стола он нашел скальпель, очевидно, тот самый, «экспериментальный», взял его, пошел в спальню. Ему предстояло выполнить одну неприятную процедуру. Коновалец все так же лежал, вытянувшись на кровати. А чего ожидать от покойника? Берг осторожно расстегнул мастерку, обнажил впалый бледный живот. И быстро сделал глубокий вертикальный разрез. Он старался приготовиться к чему угодно. Даже к тому, что Коновалец вдруг вскочит, вцепится ему в горло, хоть это было и вовсе дико. А ничего не случилось. То есть случилось именно то, что происходило в анатомичке, на занятиях по судмедэкспертизе. На кровати лежало обычное человеческое тело. Мертвое.

Для верности следовало поискать кислоту или щелочь, но не хотелось. Пусть «головастики» экспериментируют… если им дадут материал для экспериментов. Рихарду хватило скальпеля, чтобы убедиться: Коновалец не ошибся. Тело его оставалось самым обычным человеческим телом. Ни биология, ни химия не имели никакого отношения к его сверхвозможностям. Да, это тело собрали по неизвестным человечеству технологиям, но главное было не в этом. Некто изменил сознание угодивших в ловушку людей, добавил в него необычные способности и какой-то ограничитель. А затем вернул людей на Землю. Их попросту превратили в живые индикаторы, предназначенные выявить…

Что именно хотели выявить «некты», Берг по-прежнему не знал. Но теперь он не сомневался в своей версии.

Он бросил скальпель на пол рядом с прибором и вернулся в кабинет. За окном начинался очередной день большого города. Улицы заполнили машины, появились прохожие на тротуарах, открывались двери магазинов и кафе. Люди жили размеренной будничной жизнью, не подозревая, что рядом с ними, в самой обычной киевской квартире лежит тело инопланетянина.

Не так представлялось расследование пять дней назад, совсем не так. Берг ожидал напряженного поединка с могущественным противником. Да, он не знал его цели – благие они или враждебные. Противник без спроса проник на чужую территорию, и уже в этом была его вина и его преступление. Берг хотел встретиться с ним лицом к лицу, обрубить запущенные в самую гущу человечества щупальца.

А противник переиграл, оказался куда коварнее и подлее. Он и не думал сам соваться на Землю, он использовал людей для достижения своих целей. Людей, не подозревающих, что они стали чьими-то пешками. «Твари, сволочи!» – мысленно крикнул Берг своим неизвестным противникам. И тут же подумал: а мы сами намного лучше? «Наша тактика и стратегия – уничтожить». А если те, кого предстоит уничтожить, не пришельцы, пробравшиеся без спроса на чужую планету, а люди, вернувшиеся домой? Они и так испуганы, растеряны, не понимают, что происходит, а мы их – «зачистить». Ради того, чтобы глуповатое «тело» человечества не испугалось, не заболело со страху, собираемся провести профилактическую операцию – отсечь от него кусочек. Маленький, всего несколько жизней. Жизнь человека стоит дешево.

Инспектор Службы Безопасности Космофлота по особо важным делам Рихард Берг смотрел в окно на будничную суету огромного города. Ему было до тошноты противно то, что предстояло выполнить. Выполнить собственноручно – секретность операции не позволяла прибегнуть на последнем этапе к помощи Лауры и ее людей. Но ничего не поделаешь! Сколько раз в жизни ему приходилось подписывать смертный приговор? Сколько раз собственноручно приводить его в исполнение? Пожалуй, не вспомнишь всех сразу, и в тайной полиции, и после. Да, то были убийцы, террористы, сбесившиеся шакалы в человеческом облике. Вся вина этих людей – в том, что они имели неосторожность попасть в мышеловку. Вина и беда. Будем считать, что это несчастный случай со смертельным исходом, от которого никто не застрахован. Пожертвуем малым, чтобы сохранить большее, – так всегда было, и всегда будет. И уж кому-кому, как не ему, Рихарду Бергу, знать это! «А если бы тебе пришлось выбирать – моя жизнь или восемьсот чужих, ты бы выстрелил?» – «Не задумываясь»…

Только в этот раз нет уверенности, что жертва будет принесена во благо. Нет ощущения правоты своего дела. Но ощущения не приложишь к рапорту руководству.

Елена Коцюба. Земля, Крым, 5 августа

Огромный дом походил на склеп. Солнце поднялось высоко, утро давно наступило, но в комнатах стояла зловещая тишина. Или правильнее сказать – «гробовая»? От одного этого слова озноб прошибал. Елена передернула плечами и поспешила наружу, на залитую солнцем террасу. Не помогло. Солнечный свет ударил в глаза, но теплее не стало. Вдобавок море шумело рядом. Всего пять дней назад они с Вероникой последний раз плескались в теплой прибрежной воде. А три дня назад последний раз сидели на пляже. А вчера последний раз разговаривали… И больше «последних разов» для Ники не будет.

Слезы сами собой навернулись на глаза. Елена развернулась, убежала назад в дом. Только не наверх, не туда, где в угловой розовой спальне лежит… Она прошла во внутренний дворик, к бассейну. Синяя-синяя вода в обрамлении розово-красной пены рододендронов. Присела на край, опустила ладонь в воду. Холодно.

Тихо стукнула идущая на улицу дверь. Елена тут же вскочила, выбежала в холл, чуть не налетела на вошедшую в дом Медведеву. Как всегда подтянутую, элегантную. Непробиваемо спокойную.

– Доброе утро! Куда это ты несешься? – Ярослава улыбнулась, придержав ее за плечо. – А я вышла, прогулялась по окрестностям. В лесу хорошо утром…

Она вдруг замолчала, рассматривая девушку. Спросила, уже совсем другим, металлическим голосом:

– Что?

– Ника… Свечение пропало час назад, а она не просыпается!

Медведева вздохнула, ничего не сказав.

– Ты думаешь, уже все? Это конец?

– Откуда я могу знать… – Заметив слезинки в уголках глаз, она взяла Елену за руки, сжала: – Прекрати! Мы знали, что такое может случиться. Что однажды Вероника может не проснуться.

– Это из-за меня…

– Опять? Мы договорились впредь к этой теме не возвращаться. Веронике мы ничем помочь не можем, с этим нужно смириться. И жить дальше, чтобы сохранить память о ней. – Ярослава помедлила. Спросила осторожно: – А ты себя как чувствуешь?

– Я? – Елена моргнула недоуменно. Потом поняла, выдернула пальцы из ладоней Медведевой: – Почему ты спросила?! У меня руки холодные, да? И зябко. У меня тоже начинается, как у Ники?!

– Прекрати! У тебя озноб из-за стресса. Пошли, покормлю чем-нибудь горяченьким. И чая попьешь.

Она старалась говорить спокойно и буднично, но не могла совладать с собой. Елена с ужасом увидела, как у «железной леди» задрожали губы. И это стало последней каплей.

– Я не хочу есть, понимаешь? Совсем! Тошнит от одной мысли! Это оно! Те же симптомы…

Медведева ударила по щеке не сильно, но хлестко, так что у Елены голова дернулась и зубы клацнули.

– Прекрати истерику, я сказала! Нельзя сразу сдаваться, нужно бороться!

– Ради чего?!

– Хотя бы ради тех, кто тебя любит! Ради Андрея, например.

– При чем здесь…

Она не успела договорить – в сумочке Ярославы загудел зуммер. Это было так неожиданно, что они обе замерли, будто остолбенев. Лишь когда мелодия начала набирать громкость, Медведева очнулась, расстегнула сумку, вынула визифон. Брови ее удивленно приподнялись.

– Алексей?

Рихард Берг. Земля, Киев, 5 августа

Звонок визифона заставил Берга вздрогнуть. Черт знает что такое! Если так себя растравливать, то на службе в СБ можно ставить крест, здесь нервы надо иметь стальные.

Он взглянул на экран. Лаура. Не хватало еще одного ЧП на сегодня!

– Доброе утро!

– Доброе… Что-то случилось? Не ЧП, надеюсь?

– Не знаю, возможно, и ЧП. Я как раз отчет тебе заканчивала готовить, а тут все так завертелось. Решила позвонить, сообщить основное.

– Ну сообщай.

– «Переговоры» начались. Сначала Маслов позвонил Буланову, а только что – Буланов Медведевой. Думаю, тебя это заинтересует.

– Буланов? И о чем они говорили?

– Я перешлю запись. Сначала вторую, она информативней.

Виз весело зачирикал, принимая файл, экран разделился пополам. Медведева и Буланов беседовали в видеорежиме. Открыто, ни от кого не прячась.

Лицо женщины на экране выглядело удивленным:

– Алексей? Привет. У тебя что-то случилось?

– Доброе утро, Ярослава. – Маленькие глазки навигатора глядели растерянно. – Как сказать… Не знаю. Мне Маслов звонил. Никогда прежде не звонил, а тут такой разговор…

– Не тяни!

– В общем, ни с того ни с сего спрашивает: «Тебя жена любит?» Я растерялся. Потом говорю: «Конечно, любит!» Он: «А ты ее?» – «Разумеется!» Он хмыкнул так… невесело, пожалуй. Не знаю, картинку он не включал. И говорит мне: «Счастливчик!» И сразу отключился. Я не понял, чего это он? Пытался перезвонить, – пусть объяснится! – но он не отвечает. И командир не отвечает. Я уж беспокоиться начал, не случилось чего?

Медведева помолчала. Ответила:

– Нет, все нормально.

– Ярослава, так чего он звонил? Может, ты объяснишь? Ты же всегда все знаешь!

– Он все понял, Леша.

– Что понял-то?

– А из-за чего вы с ним друг на друга волками смотрели?

– Потому что он бабник! Для него женщины – все равно что игрушки.

– И?..

– И это неправильно! У мужчины должна быть одна женщина, одна любовь на всю жизнь. И наоборот, естественно.

– Вот и он это понял. Потому и сказал, что ты счастливчик. Что тебе ничего не грозило.

– В каком смысле?

– Да это я так, к слову.

– Хм… – Буланов задумался. Недоверчиво покачал головой: – Маслов, и вдруг понял. Не верится. Ладно, не буду тебе мешать. Передавай привет командиру. Соберемся на базе, посмотрим, что с Масловым случилось. Неужто и правда, образумился?

Медведева не ответила, только грустно улыбнулась. Затем неожиданно окликнула навигатора, готового нажать кнопку отбоя.

– Алексей! Удачи тебе!

– Спасибо. И тебе удачи.

Буланов какое-то время удивленно смотрел на экран, но Медведева отключилась сразу же, едва фразу закончила.

Картинка мигнула, экран погас на секунду. И вновь засветился. Лаура вопросительно смотрела на Берга, будто спрашивала: «ЧП или не ЧП?» Самому бы понять!

Рихард провел пальцем по шраму. Буланов явно не в курсе происходящего, удивлен, но не встревожен. Обычный дружеский разговор? Нет, что-то за этим разговором стояло. Буланов в нем только статист, но слова Медведевой… и Маслова! Что-то в них скрыто важное, но сразу не поймать, надо сосредоточиться.

– Второй звонок присылать? – прервала его размышления Арман. – Там без видеорежима.

– А там есть что-то, кроме того, о чем Буланов говорил?

– Нет, он слово в слово передал.

– Тогда не надо пока, к рапорту подошьешь. Что еще?

– Медведева вокруг дома бродила. На пляжике побывала, где мы с тобой вчера вечером… Минут десять стояла на том самом месте. Совпадение, конечно, но жутковато, знаешь ли. Если она в самом деле ведьма…

– Как остальные? – перебил Берг.

– Пристинская больше не выходит из своего «летаргического сна». У Коцюбы небольшая истерика была: боится заболеть, как подруга. В общем, все пока. А, ребята докладывают: Медведева опять свой «феррари» из гаража выкатила. Наверняка «на свидание» собралась.

– Хоть в этот раз не провороньте!

– У нас авиетка теперь всегда наготове. Не уйдет.

– Еще какие-то новости?

– Самое главное сказала. Остальное – в рапорте.

– Хорошо.

Берг сел и, сильно оттолкнувшись ногами, заставил стул совершить несколько оборотов. Что же все-таки прозвучало в разговоре Медведевой и Буланова? Он вызвал из памяти виза запись, просмотрел ее еще раз. И еще – в ускоренном режиме. Вот оно! «…тебе ничего не грозило». Где что-то могло грозить Буланову? Ясно где – на Горгоне! Навигатору до конца экспедиции запрещено покидать корабль, но, если бы он и участвовал в той злосчастной последней высадке, ему бы ничего не грозило. Во всяком случае, Медведева так считала. И, возможно, Маслов. А самому Маслову грозило. Потому он и сидел, запершись, в своем гостиничном номере. Потому Коновалец не выходил из квартиры. А Пристинская сбежала в «Гнездо чайки».

Берг уперся ногами в пол, заставив стул остановить вращение. Быстро пролистал дневник. «…Теперь я почти уверен, слабость – побочный эффект приобретенных способностей. Видимо, мое сознание не совладало с ними…» Они теряли способность управлять телом: и Коновалец, и Пристинская. Должно быть, это жутко – ощущать себя трупом. Пристинская даже покончить с собой пыталась, только способа не придумала. А Коновалец придумал… Стоп! Вряд ли гедонист Маслов слишком страдал из-за пульса и температуры. Боялся – да, прятался все время, чтобы не попасть в руки медслужбы. Страдать он начал, когда себя трупом ощутил. Именно это и хотел прекратить любым способом.

Любым способом?! А не этот ли способ он искал ночью в Варшаве? Нашел? И его странный звонок Буланову…

Берг поспешно нажал кнопку виза, запрограммированную под номер Лауры.

– Во сколько Маслов звонил Буланову? Точное время?

– В семь двадцать три. – Комиссар Арман была удивлена вопросом.

Берг быстро взглянул на часы. Ах ты ж, уже почти десять! Если он заснул сразу после звонка…

– Твои ребята так и не установили, где он был в ту ночь?

– Нет.

– Плохо. Кто у тебя главный в Варшаве?

– Старший инспектор Сабонис.

– Переключи меня на него.

Старший инспектор Сабонис был очень красив. Правильные черты лица, прямой, четко вылепленный нос с едва заметной горбинкой, выразительные голубые глаза, пушистые, прямо-таки девичьи ресницы, белокурые мягкие волосы до плеч. Рихарду показалось, что на ресницах заметна тушь, а тонкие губы аккуратно подведены помадой. Ишь ты, модник! Да, прав был Лемке.

– Значит, так, инспектор, слушай и запоминай. Сейчас ты, один, зайдешь в номер Маслова. И больше чтобы туда никто нос не совал! Ты удивляться умеешь?

– В общем-то да.

– Разучись на один день. И стань склеротиком. Чтобы до завтра забыть, что сегодня увидишь. Понял?

– Да. Что я должен делать?

– Если он спит – оставайся в номере и доложи немедленно. Если не спит… придумай что-нибудь! Пьяным прикинься, мол, номером ошибся, и уматывай восвояси. В общем, главное, чтобы не понял он, что ты из спецслужб. Если поймет, уйти попробует, – плотная слежка.

– Понятно. Физическое воздействие на объект разрешено?

Вспомнилось, как Коновалец описывал ДТП. Какое уж тут физическое воздействие!

– Лучше не надо. Я буду у вас… – Берг прикинул: во сколько, интересно, ближайший самолет на Варшаву? – … скоро.

Полуженское лицо исчезло с экрана. Черт бы побрал эту секретность! Самое время подскочить к воякам, ткнуть чип с кодом доступа – летчики за полчаса доставят на ракетоплане. Нельзя! Инспектор Рихард Берг в отпуске, по стране путешествует ради расширения кругозора. А в боевых ракетопланах туристам путешествовать не положено. Придется переться на аэровокзал, ждать рейса.

Он вздохнул, вызвал Квятковского. Объяснять полицейскому, что именно случилось в квартире, он не собирался. Но следовало подкинуть достаточно правдоподобную версию. И чуть жутковатую – чтоб от излишней старательности тот не натворил чего зря. Например, о завезенной из Дальнего Космоса болезни, незаразной, но непредсказуемо воздействующей на психику.

Старший инспектор таращил глаза, кивал, что твой «мандаринчик». Выдуманная история его проняла, аж побелел весь, и пот на лбу выступил.

– Такие дела у нас. – Рихард подвел итог разъяснительной беседе. – Если бы инфекция какая, вирусы-микробы, «головастики» в карантине сразу бы заметили. А мозги – дело темное. Симптомы к тому же не сразу проявились, а только через два месяца после их возвращения. Теперь, как обычно, нам чужие прорехи штопать приходится. Твой «подопечный» вроде тихий оказался, только сам на себе «поэкспериментировал». Так что зови своих ребят, упакуйте тело, соберите все записи в любом виде, на любых носителях, все, что найдете в квартире. И лучше ничего не читайте. Несанкционированное любопытство в нашем деле – смертный грех, правильно?

– Совершенно верно!

– Как закончите – ждите моих распоряжений. Кстати, приборчик тот, что покойник смастерил, тоже заберите. И пусть твой парень меня отвезет на аэровокзал.

Рихард сидел в кафетерии, не спеша потягивал пиво. До отправления рейса на Варшаву оставалось полчаса. Плюс сорок минут полета. За это время все что угодно могло случиться. Он прикинул, выиграет ли что-то, если возьмет авиетку в прокат. Получалось, ничего не выиграет. Паршиво. И пиво попалось паршивое!

Он отодвинул недопитый бокал, и тут же зазуммерил виз. Варшава. Ну вот, накаркал.

Лицо у Сабониса было растерянное. «Не удивляться» у старшего инспектора не получилось.

– Докладывай, – кивнул Берг. Он догадывался, что сейчас услышит.

– Я в номере у Маслова. Он подорвал себя, когда… короче, он мертв.

– Короче не нужно. Давай подробности.

– Я вошел в номер. Ни в коридоре, ни в ванной, ни в гостиной объекта не было. Когда я попробовал приоткрыть дверь спальни – шарахнуло. Я такого никогда и не видел. Похоже на то, что он себе голову заминировал, и взрыватель подсоединил к двери. То есть головы у него нет вообще, только осколки черепа. Показать?

– Не надо.

– Но если бы я не вошел, он бы все равно подорвался, – под кроватью таймер лежит, к взрывателю подсоединенный. Самое странное – как он голову изнутри заминировал? Взрыв не сильный, но черепушка лопнула, и мозги расплескало по стенам. В уши пластид позабивал, что ли? Или в нос? Тогда как дышал? А еще на стене у изголовья надпись накарябана.

Берг встрепенулся.

– А вот это покажи.

Картинка на экране дернулась в сторону, смазалась. И опять стала четкой. На пастельно-желтой стене из-под густых алых потеков проступала надпись, сделанная синим маркером. «Одиночество это смерть».

Берг прикрыл глаза. Даже так, значит? Убил себя, лишь бы не попасть в наши руки. Стать «подопытным кроликом» боялся больше, чем умереть. Хотя… что такое «умереть», он уже не раз испытал, чтобы бояться.

Лететь в Варшаву в любом случае теперь бесполезно, Варшава «отработана» полностью, как и Киев. И там от «инопланетянина» остался только труп. Вполне человеческий труп, никакого интереса для СБК не представляющий. Рихард устало повторил Сабонису инструкции, отданные недавно Квятковскому, и вызвал Лауру.

На удивление, комиссар Арман ответила не сразу. Рихард успел дойти до кассы и обменять «варшавский» билет на «симферопольский».

– Извини, что сразу не ответила. Я в Симферополе, прогулку Медведевой отрабатывала.

– Что, удалось проследить?

– Почти… Она оторвалась от наружки минут на десять – в городе с воздуха следить сложно. Но ребята ей одежду «маячком» мазнули, так что нашли быстро. Она никуда, кроме подземного торгового центра, не заходила. И с Круминем не встречалась – я опросила свидетелей. В общем, мы знаем, что она делала, с точностью до секунды.

– И что?

– Смотрела шубы в меховом салоне.

– Шубы?!

– Да. Ничего не купила, но попросила у продавщицы виз. Сделала один звонок и отправила два письма. Кэш, разумеется, обнулила, но девушка запомнила часть разговора. Медведева сказала кому-то, чтобы тот передал виз соседу…

– И все?

– Все, что она услышала.

– Ты затребовала от оператора информацию, на какие номера были звонки?

– Обижаешь! Один зарегистрирован в Симферополе, второй в Дюссельдорфе. Ребята выясняют, кто владельцы. О немецком номере ничего сказать не могу, но здешний – это точно выход на Круминя! Максимум час, и ребята возьмут след.

«Если Медведева не отправила команду “сматывайся!”» – подумал Берг. Говорить не стал, пусть ребята пороют, – а вдруг! Его больше заинтриговал звонок на берега Рейна… или человеку, постоянно там проживающему.

Додумывать он не стал – позже! Главным сейчас было другое.

– А как дела в «Гнезде чайки»? Пристинская просыпалась?

– Нет. Кстати, Коцюба сказала Медведевой: «Свечение пропало час назад, а она не просыпается».

У Берга чуть виз из руки не выпал.

– Когда?!

– Утром, как раз перед звонком Буланова.

– Что ж ты сразу не сказала?

– Я не знала, что это важно, ты же меня ограничиваешь в информации. – Лаура обиженно поджала губы. – В рапорте я это упомянула. А он полчаса как у тебя, между прочим.

Берг лишь крякнул с досады. Рапорт он собирался прочесть в самолете, по дороге в Варшаву, не торопясь, обстоятельно. Думал, что самое главное уже знает. Оказалось – нет. Впрочем, прочти он рапорт на полчаса раньше, это ничего не меняло.

Да, это был цейтнот. Конечно, стопроцентной уверенности быть пока не могло, но на девяносто девять и девяносто девять сотых – Пристинская тоже мертва. Не ставя эксперименты с альфа-ритмом, не взрывая голову во время «летаргии». Просто умерла – ее сознание само «отсоединилось» от человеческого тела. А значит, и эта зацепка утеряна.

Рихард не понимал, что происходит. Но то, что он происходящее не контролирует, – несомненно. Смешно как получается: пальцем не пошевелил, чтоб отдать приказ о зачистке, а она идет полным ходом. Шеф может быть доволен, все как он хотел! Никто не узнает о «космических пришельцах».

А как хотел сам Берг? Ему вроде тоже жаловаться не на что? Приказ не нарушил и ручки кровью невинных не замарал. Все как бы само собой получилось. Везунчик. Только цель этого то ли вторжения, то ли проверки он так и не разгадал. Пока не услышал о смерти Пристинской, оставалась надежда, что гибель Коновальца и Маслова – сбой заложенной в их сознании программы. Но теперь ясно – нет сбоя. Программа отработала полностью и по завершению самоликвидировалась. Если то же произойдет с Коцюбой и Круминем, доказательств вторжения не останется, кроме дурацких изотопов. Вот шефу радость! А пришельцам и подавно: выполнят они, что задумали, а мы будем только сидеть и репу чесать. Кумекать, как бы секретность соблюсти. Тьфу ты!

Берг остервенело потер висок. Да, тянуть время оказалось ошибочной тактикой. Но еще не все потеряно! Пока кто-то из двойников жив, остается надежда добраться до пришельцев. Постараться выяснить, что за эксперимент они проводят. И повлиять на его результат. А шефа с его идеей зачистки – к черту! Какая там зачистка – пока программа работает, двойники неуязвимы, а когда завершается, они и сами умирают. Нет, они нужны были Бергу живыми. Он должен успеть поговорить хотя бы с одним из них, попробовать понять. Они ведь люди!

А еще Берг очень хотел побеседовать с Медведевой. Вытянуть, вытрясти если понадобится, все, что она знает и что думает. С ней он церемониться не станет! Она влезла в эту игру по собственному желанию, приняла сторону противника. А потому Берг имел полное право считать ее врагом. Независимо от мотивов, которыми она руководствовалась.

Комиссар Арман смотрела на него с экрана виза. Ждала распоряжений.

– Лаура, диспозиция меняется. Отзывай всех людей в Крым, блокируйте «Гнездо чайки», перекройте каналы связи. Чтобы ни туда, ни оттуда никто не проскользнул. Сегодня вечером проводим задержание. Я вылетаю к вам… – он взглянул на часы, – …через двадцать минут. И немедленно докладывай обо всех попытках вызвать кого-нибудь или отправить сообщение.

– А если Медведева попытается выехать? Чем аргументировать блокпосты?

– Чем хочешь! Хоть внезапным визитом Папы Римского! Главное, чтобы к моему приезду все сидели в доме, как мыши в норке. Есть вопросы?

– Все ясно, мой инспектор! – Арман улыбнулась. Такой Берг, властный и решительный, ей нравился куда больше, чем сомневающийся и рефлексирующий, словно какой-то «интель».

И Рихард облегченно вздохнул. Время размышлений закончилось, началось время действий. Партия шла к завершению. Шах и мат.

Понять бы, кому?

Андрей Лесовской. Земля, пансионат «Сосны», 5 августа

С утра снова шел дождь. Небо заволокло серой пеленой, тропинки развезло, под ногами чавкал превратившийся в грязь песок, маленький пляж пропитался водой, и спускаться к нему по размокшему склону было противно. Дождь надоедливо скреб по крыше коттеджа, стучал по крыльцу, взбивал пузыри на лужах. В том числе на самой большой луже, в которую превратилось озеро. Дождь был первым напоминанием о неизбежно приближающейся осени.

Андрей сидел у окна, тупо созерцая эту картину. Делать ничего не хотелось, заброшенный компьютер так и пылился на столе. Не пылился, конечно, – горничная добросовестно убирала в коттедже каждое утро, – но и не включался с того самого дня, когда они с Леной поехали в Крым. Какой там компьютер! Утром Лесовскому стоило больших усилий заставить себя сходить на завтрак. И то лишь потому, что вчера он целый день провалялся в постели голодный, слушая дробь капель по крыше.

На стуле лежали небрежно брошенные Белкой плавки-бикини. Андрей хотел спрятать, когда вернулся, а потом передумал. Так казалось, что Белка вернется с минуты на минуту и вновь все будет, как прежде.

Он вздохнул, зацепившись взглядом за эти плавки. Лена ехала налегке, оставив все вещи, будто собиралась отлучиться на денек. А получилось… навсегда? Неужели и впрямь навсегда? Почему они так нелепо расстались? Не ссорясь, не споря, не выясняя отношения. Его просто попросили уйти. Как вышло, что он оказался не нужен?

Андрей закрыл глаза, сдавил лицо руками. Причина известна – его поведение. Он всегда позволял Белке принимать решения, с удовольствием подчинялся, самозабвенно играл роль младшего. И когда ей потребовалась помощь, оказался не готов к этому. Вернее, на его помощь даже не рассчитывали! В самом деле, что он умеет? Фантазировать, строить воздушные замки? Что он мог предложить? Свои чувства, любовь? В реальной жизни любовь, не подтвержденная чем-нибудь материальным, дешево стоит. В реальной жизни нужны крепости с толстыми стенами, а не воздушные замки.

Неожиданно вспомнился эпизод из далекого детства. Неправда, неожиданности не было. Это всегда сидело где-то глубоко в душе, как старая заноза.

Савелий жил в их дворе, сколько Андрей себя помнил. Серый беспородный котяра был ничейный. Или общий, это ведь одно и то же? Кормился он в основном милостью доброй тети Даши из второго подъезда, хотя не брезговал мелким воровством и попрошайничеством. Савелий был котом безвредным и мирным, потому большинство жителей дома относились к нему снисходительно.

Охотничий инстинкт проснулся у Савелия в самую неподходящую минуту. Как раз тогда, когда Петрович, Темкин отец, изрядно принявший «на грудь», устал выгуливать четырехлетнюю Светку и присел на лавочку, наблюдая, как дочь кормит слетевшихся на дармовое лакомство голубей. Сам Темка, а вместе с ним Андрей, Воха и Димон, были неподалеку: забравшись на толстенные нижние ветви старого клена, обсуждали только что просмотренный блокбастер «Тень голубой звезды».

Все случилось так быстро, что Андрей не сразу и сообразил, в чем дело. Серая молния ударила из кустов прямо в гущу стаи. Шум хлопающих крыльев, резко оборвавшийся птичий писк, и в следующий миг – оглушительный Светкин рев. Савелий сидел, победно сжимая в зубах жирного сизаря.

– Ах ты ж! Ах ты ж!

Петрович, неуверенно размахнувшись, запустил в кота полупустой пивной банкой. Савелий удивленно оглянулся, но все же ретировался обратно в кусты, не выпуская добычу. Только несколько сизых перышек осталось на ведущей к подъезду дорожке.

– А-а-а! Птичка! А-а-а! – не унималась Светка.

– Доченька, доченька… Да что ж это! – растерянно вторил ей Петрович. А от подъезда неслась дебелая и грозная тетя Зина, Темкина и Светкина мама.

На следующее утро Темка вышел во двор темнее тучи. Поделился неприятностями с друзьями:

– Светка вчера часа два ревела. А мамка на папку еще дольше орала, что из-за него у ребенка теперь психическое расстройство будет. А потом – он на меня.

– А ты тут причем? – удивился рыжий долговязый Димон.

– При том! Папка сказал, что если Савелия во дворе увидит, то лучше мне домой не возвращаться.

– Куда же ты его денешь?

– Он сказал, что кота утопить надо. Что от него никакой пользы, одни неприятности.

– Как это, «утопить»?

– Поймать, сунуть в мешок и отнести на Марсовский став.

Все тут же замолчали, стараясь переварить услышанное.

Пухленький неуклюжий Тема обвел взглядом приятелей.

– Поможете? Я один не справлюсь.

– Жалко Савелия, – неуверенно протянул Димон.

– Сам виноват! Нашел время голубей ловить! – Воха зло сплюнул под ноги. – От него, и точно, один вред. Помните, как он мой бутерброд сожрал на той неделе?

– А у Дрона сосиски из пакета весной вытащил, – тут же продолжил список кошачьих преступлений Тема. – Влетело, небось, от матери, да?

Андрей лишь плечами пожал. На Савелия за тот случай он давно не сердился, тем более сам виноват. Забыл пакет с продуктами на лавочке, увлекшись сбиванием сосулек с балконов второго этажа.

– Савелий – вор, бандит и убийца. И заслуживает самого сурового наказания – смертной казни, – вынес приговор Воха.

– На смертную казнь мораторий. – Димон еще пытался сопротивляться.

– Это для людей мораторий, а для котов не объявляли, – отмахнулся Воха. – Что ты все ноешь, как девчонка? Боишься, что ли? Вон, Дрон – и тот согласен.

Андрей вовсе не был согласен. Но реальность происходящего никак не хотела укладываться в голове. Не верилось, что Тема и Воха вправду собираются убивать Савелия. И потому он молчал, не зная, как поступить.

– Ничего я не боюсь! – запротестовал Димон. – Просто Савелия жалко.

– Жалко у пчелки, и то только летом! Пухлый, тяни свой мешок! – Воха принял на себя командование карательной операцией. – Пойдем Савелия ловить.

Кота они нашли за домом, в его любимом месте. Зажмурив глаза, тот нежился на утреннем солнышке.

– Кис-кис-кис! – Воха медленно двинулся к приговоренному. – Пухлый, мешок спрячь! А то он догадается.

– Надо было колбасы кусок взять, – подумал вслух Темка.

– Я его и без колбасы поймаю!

Воха, ласково улыбаясь, протянул руки к Савелию. Андрею очень захотелось крикнуть: «Беги!» Но это было бы нечестно, это было бы предательством.

– Хороший котик, иди сюда, не бойся!

Савелий позволил себя взять. Но тут же почувствовал подвох и дернулся, пытаясь вырваться.

– Пухлый, чего стоишь? Мешок давай!

Савелий испугался не на шутку и, неожиданно вывернувшись, уцепился когтями в Воху. Тот заорал от боли, ослабил хватку. Кот вырвался, метнулся сквозь кольцо обидчиков, взлетел на макушку росшей за домом березы.

– Чего рты раззявили?! – Воха зажимал ладонями выступающую из глубоких царапин кровь. – Дрон, он же у тебя прямо под ногами прошмыгнул! А ты где со своим мешком был?!

– Сам выпустил! – попытался оправдаться Темка.

– Ты бы не выпустил, если б тебя так полоснули! Сейчас он у меня получит!

Они обступили березу, где засел взъерошенный, перепуганный Савелий. Как его оттуда снять? Только маленький жилистый Воха мог бы забраться на самую верхушку дерева.

Поняв взгляды приятелей, Воха отрицательно покачал головой.

– Не, не полезу. Он и глаза выцарапать может.

– Подождем, пока спустится?

– Ага, дождешься. Он до ночи там просидит. А я с ним еще за это не поквитался! – Воха покрутил измазанными кровью руками. – Давайте его собьем.

– А камни где взять?

– На котловане есть. – Воха повернулся к Андрею: – Дрон, мы за камнями, а ты стой, следи за Савелием, чтоб не улизнул.

Приятели помчались за боеприпасами, а Андрей остался под деревом. Стоял, задрав голову, и мысленно просил: «Савелий, убегай, пока не поздно! Убегай из нашего двора!» Но кот не понимал и лишь таращил на него свои глазища.

Минут через пятнадцать запыхавшаяся троица вернулась. Тема вытрусил из мешка приличную горку булыжников.

– На, Савелий, получи! – Воха размахнулся, швырнул первый камень. Описав дугу, тот шлепнулся вниз, даже не задев ветви.

– Снайпер из тебя! – ехидно прокомментировал Димон.

– Ты тоже с первого раза не попадешь! Пристреляться надо.

– Я-то попаду, если захочу.

– На спор?!

– Да не хочу…

– Трус! На спор – боишься!

Димон зло фыркнул, выбрал из горки камень, взвесил на ладони. Прищурился, запустил в мишень. Булыжник мягко ударил в серую спину. Савелий, жалобно мявкнув, крепче уцепился за дерево.

Димон победно уставился на Воху.

– Видал?

– Один раз – случайно! Я тоже сейчас попаду!

– Случайно?!

Камни полетели один за другим. А потом Темка заметил, что Андрей по-прежнему стоит в стороне, не принимает участия в соревновании на меткость. Спросил подозрительно:

– А ты чего?

– Он не докинет! – махнул рукой Воха.

– Дрон, ты что, слабак? На! – Тема протянул булыжник.

Не до конца осознавая, что делает, Андрей взял камень, размахнулся, бросил. Сердце замерло испуганно. Он не понимал, чего боится больше: показать, что слабак, или попасть.

Камень летел медленно-медленно, как во сне. Уже видно было, что пролетит мимо, едва задев ствол дерева…

Камень ударил прямо в уцепившуюся за кору лапу. Савелий не удержался и съехал на добрых полметра вниз.

– А ты говорил, «слабак»! – одобрительно свистнул Димон. – Да Дрон – лучший снайпер двора!

Град камней не ослабевал. Большинство пролетали мимо, но и Савелию изрядно доставалось. И каждый раз Андрей вздрагивал и старался, чтобы брошенные им камни летели подальше от мишени. Но приятели вошли во вкус. И если Димон только попадал, то Воха и Темка швыряли со всей силы, чтобы побольней.

Поняв, что на дереве не отсидеться, кот начал осторожно спускаться, выискивая возможность улизнуть. И чем ниже он был, тем чаще камни достигали цели. Метрах в двух от земли кот замер, жалобно мяукая, и тут же здоровенный булыжник, запущенный Темкой, угодил ему прямо в голову.

Кот упал на землю. Андрей слышал, что коты всегда падают на лапы, но Савелий грузно шлепнулся на бок. С трудом поднялся и, шатаясь, попытался сбежать.

– Пухлый, хватай! – заорал Воха. И не дожидаясь приятеля, подскочил к коту, с размаху пнул ногой.

Савелий перевернулся, отлетел на несколько шагов, к стене дома. Он больше не мяукал, только упрямо пытался подняться на ноги.

– Сейчас я тебе покажу, как царапаться!

Воха снова был рядом. Ухватил за хвост и что было силы шваркнул кота об стену.

Серое пушистое тельце упало на пластбетон, оставив на светло-желтой стене бесформенное багровое пятнышко. На задранной вверх мордочке начал вздуваться мутно-белый шар. Глазное яблоко вылезло из орбиты.

– Готов, – вдруг осипшим голосом прошептал Димон.

– Коты живучие, – неуверенно возразил Воха. – Все равно утопить надо.

И будто подтверждая его слова, лапа Савелия чуть заметно дернулась.

– Чего стоишь?! – Воха зло толкнул вперед Темку. – Засовывай его скорей в свой мешок!

– Сам засовывай!

Толстяк попятился, не в силах оторвать глаза от жуткого зрелища…

– Что же вы наделали, ироды!

Никто не заметил, откуда за спинами появилась тетя Даша. Приятелей как ветром сдуло, даже обычно неповоротливый Тема сумел улизнуть. Один Андрей застыл на месте. Происходящее было слишком жутким, чтобы оказаться явью. Нет, это мог быть только плохой, злой сон!

– Живодер! – Пальцы тети Даши вцепились в ухо, больно выкрутили, будто стараясь вырвать с корнем.

– Дура, ты чего в пацана вцепилась?! – Все происходило во сне, и Андрей не удивился возникшему рядом Петровичу. – А ну отпусти! Прибили кота, туда ему и дорога!

– Сволочи! Самих бы вас так…

Разжав пальцы, тетя Даша неожиданно всхлипнула и опустилась на колени перед мелко вздрагивающим тельцем.

Андрей проплакал всю ночь, мамины утешения не помогали. Ведь плакал он не от обиды на несправедливые обвинения и уж конечно не от страха или боли в горящем огнем ухе. Пусть бы тетя Даша в самом деле оторвала это проклятое ухо, лишь бы Савелий выжил! Почему он промолчал, не остановил их в самом начале? Димон бы его поддержал наверняка, а вдвоем они бы с Вохой справились. А уж с Темкой и подавно. Надо было решиться, не молчать, не стоять в стороне, позволяя другим действовать!..

Тетя Даша похоронила Савелия в дальнем углу двора, за клумбами. Андрей старался не смотреть в ту сторону. Он вообще редко показывался во дворе, просиживал целыми днями, запершись в своей комнате. А потом лето закончилось. Вновь началась школа со своими повседневными заботами, и о Савелии забыли. Раньше, чем снег укрыл едва заметный холмик.

Дождь равнодушно барабанил в окно, стучал по крыльцу, полоскал дорожки пансионата, поливал деревья, кусты, соседние домики. Дождь, везде один унылый серый дождь. Вся жизнь – серый дождь. И в этой жизни те, кто умеют только чувствовать, мечтать и любить, – бесполезны. В этой жизни нужны те, кто действует, решительно и бескомпромиссно. Те, кто способны хоть весь этот серый мир спалить, превратить в пепел, – ради любимой. А он, Андрей Лесовской, не способен. Так стоит ли ему в этом мире жить?

Дверь соседнего домика отворилась, на крыльце показался лысый толстячок, которого Андрей не раз видел за утренним моционом. Нежелание выходить под дождь сквозило в каждом движении толстяка. Не удивительно – дождь пришел с запада, где всего в двух сотнях километров уродливо зияла радиоактивная проплешина, наследие ваххабитского восстания. Самая большая рана на теле Евро́ссии. Но не единственная.

Однако нужда, которая гнала соседа, оказалась сильнее страха поймать несколько миллибэр. Он огорченно покрутил головой, накинул капюшон куртки и смешно засеменил по дорожке, пытаясь перепрыгивать лужи. «А куда это он собрался?» – запоздало удивился Лесовской. Дорожка обрывалась возле его коттеджа, здесь был тупик.

Мужичек взбежал на крыльцо, нажал кнопку звонка. В комнате промурлыкала мелодичная трель. Андрей очнулся, вскочил с кресла. Быстро пересек комнату, коридор, отворил дверь.

– Доброе утро! – Сосед, растерянно улыбаясь, протянул визифон – Это, кажется, для вас. Сейчас письмо должно прийти.

– Для меня? – не понял Лесовской, но аппарат взял. – Да вы проходите в дом!

– Нет, я лучше здесь подожду. – Толстяк решительно замотал головой.

Андрей зашел в комнату, разглядывая виз. Что бы это значило? Почему письмо для него должно прийти на чужой номер? На номер незнакомого ему человека?

Короткий зуммер заставил вздрогнуть. Андрей быстро включил экран, уставился на только что полученное текстовое сообщение.

«Доброе утро, Андрей! Совсем там раскис? А у нас солнце.

На письмо не отвечай. Прочти сообщение, затем удали его, отключи питание, чтобы очистить кэш. После этого можешь отдать визифон хозяину.

Сегодня в 21.00 ты должен быть у старого маяка в 14 км западнее моего дома. Добирайся так, чтобы в поселок не заезжать, дорогу ни у кого не спрашивай. Ты парень умный, не заблудишься.

Из пансионата уезжай в чем есть, без вещей, не предупреждая. По дороге обналичь карточку, сколько сможешь, и выбрось – дальше пользоваться ею нельзя. Виз свой тоже выбрось по дороге. И возьми какую-нибудь одежду для Лены, полный комплект на первый случай. Все. Удачи!

Береги себя. Лена без тебя не выживет.

Медведева».

Андрей озадачено перечитал сообщение. Что оно означает? Хотелось немедленно перезвонить, выяснить, но приказ был – не отвечать. «Лена без тебя не выживет». Что бы ни означали эти слова, но от него ждали помощи, ждали действий.

Он стряхнул оцепенение, улыбнулся. Что ж, будем действовать. Быстро удалил сообщение, отключил питание, виз обиженно пискнул и затих. Все по инструкции! Если Медведева начинает отдавать распоряжения, то она знает, что делает.

Он вышел на крыльцо, протянул аппарат хозяину:

– Спасибо!

– Не за что. – Сосед снова удивленно посмотрел на него и засеменил по лужам к своему домику.

Андрей вернулся в комнату, огляделся. Все, прощай, комп с недописанным романом! Прощай, старая жизнь, – начинается новая. Неизвестно какая, но вдвоем с Белкой. Жизнь, в которой умение любить значит не меньше, чем умение совершать поступки.

Ярослава Медведева. Земля, Крым, 5 августа

Елену она нашла в библиотеке. Та сидела в дальнем торце, в кресле рядом с журнальным столиком, держала в руках какой-то томик, беззвучно шевелила губами. Читала, вошедшую даже не заметила.

Несколько минут Ярослава стояла неподвижно, наблюдая за девушкой. Лишь когда та перевернула страницу, спросила:

– Лена, искупаться перед ужином не желаешь?

Коцюба подняла голову, с недоумением посмотрела на нее, будто никак не могла уловить смысл вопроса. Потом отрицательно качнула головой.

– Там же шторм?

– Да ну, разве это шторм! Три балла всего.

Она подошла ближе, вложила в раскрытую книгу листок бумаги и карандаш. Елена недоуменно открыла рот, готовясь спросить, но не спросила. Взглянула на листик сначала мельком, затем нахмурилась, прочла написанные карандашом строки, нахмурилась еще сильнее. Читала она долго, видимо, перечитывала не один раз. Медведева терпеливо ждала.

На листике было написано следующее:

«За домом следит СБК, разговоры прослушиваются. Если захочешь спросить – напиши.

Тебе нужно уходить отсюда немедленно. Сейчас ты спустишься на пляж, сделаешь вид, что купаешься и ныряешь. В двадцати метрах от берега, напротив окна столовой, на дне найдешь ящик. В нем – акваланг и скутер для подводного плавания. На поверхность ничего не поднимай, надень снаряжение и плыви к старому маяку, это четырнадцать километров отсюда. Автонавигатор скутера запрограммирован, выдерживай скорость и глубину, чем глубже, тем лучше, меньше вероятность, что засекут след. Когда доплывешь, акваланг и скутер оставь на дне. Возле маяка тебя будут ждать».

Наконец Коцюба закончила читать, написала вопрос: «А ты и Ника?», протянула карандаш. Ярослава присела на корточки перед ней, ответила: «Веронике мы не поможем, а о себе я сумею позаботиться». Елена помедлила, снова взялась писать: «Гидрокостюм тоже в ящике? И кто меня будет ждать? Круминь?» – «Поплывешь без костюма, голышом. Не замерзнешь, это я тебе гарантирую. Кто будет ждать – увидишь»

Ярослава дописала, выждала, позволяя прочесть, забрала листик, скомкала, сунула в карман.

– Так что с купанием? Не надумала?

– Да, пожалуй, схожу, окунусь. – Елена отложила книгу, поднялась с кресла. – А то если шторм разыграется, то завтра и не придется.

– Вот именно. А я душ пока приму.

Они вместе вышли из библиотеки, спустились в атриум. И только у двери, ведущей к террасе, Ярослава придержала спутницу. И когда та обернулась, шепнула одними губами: «Лена, удачи тебе! Будь счастлива». Коцюба кивнула, шевельнула губами в ответ. Наверное, тоже желала удачи.

Подождав, пока дверь за ней закроется, Ярослава зашла в душевую. Разделась, аккуратно повесила одежду, шагнула в кабинку. Тугие струи ударили по коже. Она подставила навстречу им лицо, шею, грудь, позволяя гидромассажу расслабить не только мышцы, но и нервы. Пока все идет правильно. Ищейки начнут облаву минут через тридцать-сорок. К тому времени Коцюба будет далеко.

Когда исхлестанная горячей водой кожа начала ныть, она выключила душ, завернулась в махровое полотенце. И поняла с неожиданно болезненной ясностью, что делает все это в последний раз.

Во внутреннем дворике стояли сумерки. Солнце уходило за склон горы, и длинные тени накрыли дом. Когда они окончательно сгустятся, сюда пожалуют «гости». Они любят работать в такое время, на зыбкой границе дня и ночи, когда нет ни света, ни тьмы, одна серость. Они и сами такие же серые – вечно балансирующие на грани добра и зла. Собственно, в этом она от них не отличается.

Ярослава подошла к бассейну, опустилась на лежащий рядом с водой камень. Когда-то она мечтала, что будет жить в этом доме с Круминем – со своим Ваней, Ванечкой – долго и счастливо. Не сложилось. С судьбой не поспоришь, и не стоит сожалеть о том, что не сбылось.

Говорят: «Предназначено,

И иначе нельзя…»

Время обручем схвачено,

Будто бочка вина.

И едва обозначены

Не пришедшие дни…

Она сложила все разноцветные камешки в мозаику. Во всяком случае, для нее хватало той картинки, которую она сумела разглядеть. Ее ведь не интересовали ответы на вопросы «зачем» и «как», цели и намерения создателей Горгоны ей были безразличны. Ярославу заботила судьба людей, ставших участниками этого «эксперимента». А если быть абсолютно правдивой – судьба одного-единственного человека. Обречен ли Ваня умереть так же страшно, как Вероника? Или у него есть надежда выжить?

Теперь она знала – надежда есть. И ради нее Ярослава была готова на все. Она начнет строить их личный рай заново, с нуля. И никто ее не остановит, а уж ищейки СБК – подавно!

Выбраться из «ловушки» Медведева могла в любой миг, сквозь любые блокпосты. Она тянула время, давая возможность Коцюбе уйти подальше. Эта самовлюбленная эгоистка заслужила подарок. Во-первых, Ярослава должна была хоть немного успокоить совесть Круминя, винившего себя в трагедии. Во-вторых, она была «должницей» Коцюбы. Не только потому, что та вспомнила и рассказала о пещере, но и потому, что сумела выжить. Подступила к самой бездне, в которую сорвались Вероника и остальные, но удержалась на краю, тем самым подсказала Ярославе ответ. Теперь они квиты. Сумеет ли Коцюба воспользоваться шансом – ее дело, дальнейшая судьба «младшей подруги» Медведеву нисколько не заботила. Да и не были они никогда подругами. Играли заученные роли, раз уж жизнь свела в одной сцене. Сегодня эта сцена доиграна… Весь спектакль скоро будет доигран.

Ярослава вынула из кармана скомканный лист, положила на камень, достала зажигалку. Поднесла термонаконечник к бумаге, щелкнула колесиком воспламенителя. На несколько секунд комочек вспыхнул, потом почернел, распался маленькой горсткой пепла. Она аккуратно смахнула его в воду, опустила туда же руку – сполоснуть. И сама не понимая для чего, зачерпнула плавающий в бассейне лепесток азалии. Лепесток заалел на ладони пятном запекшейся крови. Чужой крови.

Ее вдруг передернуло от нехорошего предчувствия. Что-то шло не так, как она запланировала. Что именно, она пока понять не могла. Однако это почти физическое ощущение замаранных чужой кровью рук… Но она ведь никого не собирается убивать? Она просто уйдет… Она никогда никого не хотела убивать. Но порой люди, становившиеся на ее пути, умирали.

Да пошли вы к дьяволу! Ярослава бросила лепесток обратно в бассейн, резко поднялась, вышла на террасу.

У воды белела оставленная Коцюбой одежда, но самой девушки видно не было. Громко – не для Елены, естественно, – она крикнула в сумерки:

– Лена, хватит купаться, вылезай! Я в беседке буду.

Улыбнулась уголками губ и в самом деле направилась к беседке. Там она собиралась ждать «визитеров» – на виду у них. Пусть пялятся, пусть думают, что видят. Ничего они не видят – потому что в душу ее заглянуть не способны.

Ждать пришлось недолго. Бесшумные тени перелетели через забор, метнулись к дверям, окнам, на террасу. Щелкнул замок открываемой калитки. Ярослава неторопливо обернулась. По дорожке в сторону беседки шли двое, мужчина и женщина, оба высокие, тренированные, сильные. Она сосредоточилась, привычно готовясь к поединку.

Впереди шел мужчина. Волевое лицо с резко очерченным подбородком, в серых умных глазах – решимость. Но жестокости нет. И нет беспощадной уверенности в своей правоте. Ярослава заглянула глубже, коснулась его ощущений, чувств, скрытых в недрах души… И дыхание застряло у нее в груди.

Человека, который шел к ней, не должно было существовать в этом мире. У него не было изъянов, за которые можно подцепить, дернуть. Чем-то он походил на Круминя, но, в отличие от Вани, не нуждался в защите, а сам мог защитить кого угодно. Любую слабость умел обратить в силу, да еще в какую силу! Медведева точно знала, что таких людей не бывает, сила всегда притягивает к себе зло, это закон мироздания. Но сейчас именно такой человек шел к ней. Человек, с которым она ничего не могла сделать. А он с ней – мог, все, что посчитает необходимым. И, значит, все ее планы не стоят и ломаного гроша.

С женщиной было проще, ее уже начал точить изнутри яд ненависти. Ярослава чувствовала, как спрятанная в карман куртки рука сжимает рукоять пистолета, как палец поглаживает спусковой крючок. Страх метался внутри женщины, рвался наружу, она сама сделала девять шагов из десяти к той грани, за которой человек превращался в марионетку, оставалось только подтолкнуть… Если бы не мужчина рядом! Она была его женщиной, а потому манипулировать ею Ярослава тоже не могла.

Гости поравнялись с беседкой, остановились. Мужчина вежливо улыбнулся, заговорил:

– Добрый вечер. Я инспектор Службы Безопасности Космофлота Берг. Это – комиссар Арман.

Ярослава наконец-то смогла выдохнуть, поспешно надела маску иронии:

– У нас в космофлоте появились комиссары?

Спросила, лишь бы что-то спросить. Одна часть ее оставалась спокойной и невозмутимой, пока вторая лихорадочно искала выход из внезапно захлопнувшейся ловушки.

– Комиссар тайной полиции Арман, – жестко уточнила женщина. Слишком жестко для начала беседы. Рассчитывала припугнуть? Как же, тайная полиция – страшилка для обывателей! Она и не представляла, под защитой какой по-настоящему страшной силы находится.

– Нам известно, что у вас гостят ваши коллеги, космонавты Пристинская и Коцюба, – вновь заговорил инспектор. – Мы хотим с ними побеседовать. Где их найти?

– Что ж, беседуйте, – пожала плечами Медведева. – Елена ушла купаться на пляж, Вероника – у себя в комнате. Вы знаете, где это.

Инспектор коротко хмыкнул, кивнул спутнице в сторону пляжа, снова взглянул на Ярославу:

– Я прошу вас пройти со мной в дом.

– Как скажете.

Она встала, направилась к входу. Когда поднялись на второй этаж, инспектор мягко придержал ее за руку, вынуждая пропустить вперед девицу в камуфляжном костюме с бластером наперевес. В этом наряде медноволосая «туристка» выглядела не такой сексапильной, как в универмаге, зато более грозной. Вернее, себе она казалась грозной.

Девица распахнула дверь спальни, скользнула внутрь, выставив ствол вперед. Затем выпрямилась, оглянувшись, кивнула Бергу.

Вероника полулежала, опершись спиной на подушку, будто все еще оставалась в своем жутком оцепенении. Но это было не так: кожа на лице и обнаженных руках вернула золотисто-смуглый цвет.

Инспектор подошел к кровати, тронул лежащую за руку. Потом оттянул веко, внимательно рассматривая зрачок. Обернулся к Медведевой:

– Она умерла?

– Вы в этом сомневаетесь?

Инспектор не ответил, не успел. В комнату ворвалась комиссар Арман, сжимая в руках охапку одежды. Ноздри у нее раздувались, будто у взбешенной тигрицы.

– Коцюбы нет ни на пляже, ни в воде. Только это, – процедила она сквозь зубы и бросила одежду на пол. – Она не могла уплыть, мы ведем наблюдение за всеми подступами к дому!

Инспектор хмуро уставился на Ярославу:

– Где Коцюба?

– Далеко. – Медведева пожала плечами.

– Почему вы не хотите, чтобы мы поговорили с ней?

– Довольствуйтесь разговором со мной.

– Обязательно. Но чуть позже и не здесь. Пока побудьте, пожалуйста, в своей комнате. – Он обернулся к девице с бластером: – Проводи.

Рихард Берг. Земля, Крым, 5 августа

Берг снова взглянул на лежащее на кровати тело. Порылся в кармане, извлек перочинный нож, выдвинул лезвие. Неприятная процедура, но он обязан проверить. Приподнял руку женщины, сжал ей ладонь и точным, сильным движением отсек мизинец.

Да, Пристинская была мертва. Ушла вслед за Коновальцем, Масловым, и не понадобилось никаких экзотических способов самоубийства. Программа отработала, сознание отсоединилось от тела, а хитроумный инспектор Берг получил в свое распоряжение очередной труп. Обычный человеческий труп. А живое свидетельство инопланетного вмешательства улизнуло. Выскользнула ниточка, с помощью которой он надеялся добраться до чужаков, надеялся узнать правду.

Он вышел из комнаты, прошелся по коридору. Лаура шла по пятам, ожидая дальнейших распоряжений.

– Рихард, ты не допускаешь, что Коцюба могла убить себя? – спросила она, не дождавшись.

– Нет. Конечно, пусть ребята поныряют с аквалангами, вдруг найдут что-то интересное. По суше, воде и воздуху она сбежать не могла, остается – под водой. Но тот, кто нырнул, должен где-то вынырнуть, правильно? А голый человек обязательно привлечет внимание. Если его не… – Берг остановился: – Слушай, у тебя кто-нибудь наблюдает за Лесовским?

– Да, ребята завербовали осведомителя. Горничная, убирающая в его коттедже.

– Можешь с ней связаться? Узнай, чем Лесовской сейчас занимается.

– Хорошо. – Лаура потянула из кармана визифон.

Берг не стал дожидаться окончания переговоров, отправился осматривать дом. Вот оно какое, «Гнездо чайки». Раньше он видел его только снаружи и на схеме. А здесь есть на что посмотреть. Здесь обязательно нужно посмотреть, почувствовать атмосферу – подготовиться к разговору с хозяйкой «гнезда».

Он открыл наугад одну из дверей, заглянул внутрь. Библиотека – длинные стеллажи тянутся вдоль стены, теряясь в вечернем сумраке. Берг включил освещение и присвистнул. А он-то считал, что у него дома много старинных книг! Пошел, вчитываясь в корешки, и сам не заметил, как занятие это его захватило. Забыл на миг, где он и зачем. Но всего на миг. За спиной тихо кашлянули.

– Говори, я слушаю, – приказал, не оборачиваясь.

– Лесовского в пансионате нет. Утром, когда горничная приходила убирать, он был на месте и никуда не уезжал сегодня. Пошел погулять по лесу и больше не вернулся. Должно быть, вышел на трассу и остановил попутку. Он и вчера не выходил к обеду и ужину, поэтому горничная не обратила внимания. И все вещи в коттедже остались, даже компьютер с его новым романом.

– Хороший у тебя осведомитель. Просто замечательный! Что еще интересного узнала?

– В городе Лесовской обналичил карточку, семьдесят восемь тысяч рублей.

– Тоже неплохо! Ему никто не звонил в последние дни?

– Тот номер, из Дюссельдорфа, помнишь? Он принадлежит некоему Курту Дитману, главному бухгалтеру торговой компании. Дитман сейчас отдыхает в пансионате «Сосны», его коттедж – по соседству с коттеджем Лесовского. Получается, Медведева отправила сообщение для Лесовского на визифон этого Дитмана? Как такое возможно, Рихард?

Берг пожал плечами. Начал рассуждать вслух:

– Значит, Лесовской… Вот и ответ, к кому уплыла Коцюба. И где у них место встречи назначено, нам теперь не узнать, Медведева ведь не скажет. А и сказала бы – сколько времени прошло, как Коцюба «купаться» отправилась? Если в доме был скутер, она черт-те куда заплыть успела.

– Но как Медведева сумела вычислить этого Дитмана? – не могла успокоиться Лаура. – Послушай, Рихард, времени прошло всего ничего! Коцюба и Лесовской наверняка где-то на полуострове. Нужно перекрыть дороги, взять под контроль воздушное пространство…

– Те-те-те! Комиссар Арман, у вас сколько людей в подчинении?

– Здесь семеро.

– А я ненароком подумал, что дивизия. И как же ты собираешься организовать блокаду полуострова?

– Но есть же дорожная полиция, воздушная…

– И мы объявим, что тайная полиция ловит известного писателя и его подругу-космонавта?

Лаура запнулась. Затем виновато развела руками:

– Извини, сама не понимаю, как сморозила подобную глупость. Просто я не ожидала, что провалю задержание. Ведь все было под контролем!

– О провале пока никто и не говорит… во всяком случае, с твоей стороны. Ребят, конечно, пошли, пусть попробуют отследить путь Лесовского. Но шум поднимать мы не станем.

– А здесь что делать?

– Как положено, – обыскать дом, вдруг найдется что-то интересное. Хотя не думаю, что Медведева нам что-нибудь оставила. Очень уж у нее все ловко выходит.

– С телами как быть? Пристинской и остальных?

– У вас в Управлении есть морг, правильно? Туда и отправляй. И все, что Квятковский и Сабонис насобирали, тоже к вам в Управление.

– К нам? – уточнила Лаура. – Не к вам?

– Да. Пусть все остается под юрисдикцией тайной полиции. Не будем вмешивать сюда космофлот.

– Как быть с Медведевой? Ее тоже к нам везти?

– Угу… Нет, постой! Медведеву я отвезу сам.

Губы Лауры болезненно дрогнули.

– Не доверяешь профессионализму моих людей?

– Доверяю. Но мне как-то спокойнее, когда она у меня на глазах.

– Что ж, ты руководишь операцией, делай, как считаешь правильным. – Лаура отвернулась. – У тебя есть основания для недовольства мной, признаю. Я допустила много ошибок в этом деле, но… Знаешь, когда я занимаюсь своими, земными делами, я всегда знаю, на что способен человек, а на что – нет. А здесь… То, с чем пришлось работать, – оно все за пределами человеческих возможностей! И ты не давал мне никакой информации! Я даже не знаю, кто эти… люди на самом деле!

Берг подошел к напарнице, погладил пальцами по щеке.

– Я и сам не все понимаю. А что касается информации – зачем тебе лишние заботы? У тебя и своих, земных дел достаточно.

Лаура прижалась щекой к его ладони. Потом повернула голову и неожиданно поцеловала его пальцы.

– Рихард, мне очень хотелось тебе помочь.

– Ты и помогла. Ты не представляешь, как помогла.

Елена Коцюба. Земля, Крым, 5 августа

К тому времени когда Елена выбралась на берег, стемнело окончательно. На небе замерцали звезды, луна нарисовала на воде серебряную дорожку. Коцюба огляделась по сторонам. Пусто, лишь прибрежные скалы вокруг, лес темным пятном расползся по склону, да нависает над головой громада заброшенного маяка. Что делать дальше, Медведева не проинструктировала, сказала только, что здесь встретят. Елене оставалось стоять и ждать, – не переться же в лес голой и мокрой?

Стараясь не оступиться на скользких камнях, она пошла к маяку. Шум прибоя остался за спиной, и с каждым шагом все настойчивее вклинивалось в него стрекотанье цикад. Налетевший порыв ветра неприятно хлестнул мокрое тело, заставил поежиться. Как назло, даже обтереться нечем!..

– Лена?

Голос заставил вздрогнуть, хоть она и ждала, что окликнут. Голос принадлежал не Круминю, но все равно был знаком.

Луна освещала берег не хуже прожектора. От полуразрушенного строения, приткнувшегося к башне маяка, спешил, перепрыгивая с камня на камень, смешно размахивая руками, человек.

– Белка! Я сейчас, сейчас…

– Андрей?

Елена остановилась, удивленно всматриваясь в приближающийся силуэт. Лесовской добежал наконец, обнял, прижал к себе. И, ощутив влажную кожу, засуетился.

– Ты же вся мокрая, замерзнешь! – Он начал стягивать майку. – Сейчас я тебя вытру…

– Андрюшка, как ты здесь оказался? – Елена послушно подставляла ему грудь, спину, руки.

– Медведева прислала письмо, чтоб я встретил тебя возле старого маяка. Правда, я не ожидал, что ты будешь такая мокрая, а то захватил бы полотенце.

Он опустился на колени, вытирая ей ноги. Затем отбросил мокрую майку в сторону, обнял за бедра, уткнулся лицом в теплые складки ее тела. Сладкая волна, рожденная этой лаской, захлестнула, заставила зажмуриться от предвкушения. Сладкая волна вскипела… и наткнулась на черную стену ужаса последних дней.

Елена дернулась назад, отстранилась. Медленно присела на камни рядом с Андреем.

– Леночка? – Лесовской посмотрел испуганно. – Что?

– Ты же ничего не знаешь…

– Чего я не знаю? Чего такого страшного я не знаю?

– Да, страшного. По-настоящему страшного. – Она вздохнула, опустила голову. – Такого, что нельзя даже представить наяву, только в кошмарном сне увидеть. Но это не сон, к сожалению.

Вот и пришло время все рассказать. Совсем не так она себе это представляла. Думала, если все обойдется, то придумает, что сказать. Куда он денется – любит, значит простит. А если не обойдется, тогда ни любовь, ни что другое значения иметь не будет. Дура набитая! Что, если всю жизнь так и не поймешь – обошлось или нет? Как тогда эту жизнь прожить? В вечном ожидании, в вечном страхе и лжи? Если рассказать правду, то Андрей имеет полное право ее бросить. Встать и уйти, оставить со всеми ее нечеловеческими заботами. Не обязан он ей ничем!

И она рассказала. Не все – на все сил бы не хватило. Но и того, что сказала, было достаточно: последняя высадка, кошмарные воспоминания, Вероника… Более чем достаточно, чтобы любой здравомыслящий человек улепетнул бы без оглядки.

Лесовской не сбежал. Выслушал все молча и когда рассказ закончился, продолжал сидеть и молчать. Так долго, что Елена не выдержала:

– Видишь, может быть, я вовсе не твоя Белка, а ходячий зомби. И кончится со мной все, как с Никой.

Он обнял ее, поцеловал мокрые волосы.

– Ты всегда будешь моей Белочкой. Я люблю тебя, понимаешь? Люблю больше всего на свете.

– И ради этого ты готов быть рядом со мной – такой? – недоверчиво переспросила Елена. – После того, что случилось? Ты не боишься?

– Единственное, чего я боюсь, – потерять тебя. И прежде этого боялся. Но теперь-то я такого не допущу! Теперь мы всегда будем вместе. Всегда и везде.

– Они жили долго и счастливо и умерли в один день…

Андрей тихо засмеялся.

– Надеюсь, этот день наступит очень и очень нескоро!

Он развернул ее к себе, снова прижал. Коснулся губами губ. И сладкая волна опять всколыхнулась. Сначала едва ощутимо, неуверенно, но затем все выше, все сильней. И не было черной стены на ее пути, не нужно было останавливаться…

Елена вынырнула из головокружительной горячей бездны первой:

– Ой, что же мы сидим?! Меня СБК наверняка ищет! Как мы отсюда выберемся?

Она попыталась вскочить, но Андрей удержал:

– Не волнуйся, выберемся. Прямо за маяком – посадочная площадка, на ней стоит наша авиетка. Сейчас сядем в нее и улетим.

– Ты взял в прокат авиетку? Но тебя могут выследить!

– Не брал я ничего в прокат. В Севастополе живет один очень хороший парень, Гарик Дроздов, большой поклонник космореализма. Он с радостью одолжил мне машину до утра. Кстати, в ней лежит кое-что из одежды. Так что мы можем лететь, куда захотим. Батареи я зарядил, хватит с запасом до Варны.

– И дальше что?

– А дальше перед нами весь мир!

Ярослава Медведева. Земля, Крым, 5 августа

Ярослава сидела на кровати, поджав ноги и обхватив их руками. Упиралась подбородком в колени, рассматривала охранницу. Та устроилась в кресле возле двери, руки не отрывает от лежащего на коленях бластера, то и дело поглядывает на пленницу. Нервничает. Боится. Ее, безоружную, боится. Одно резкое движение и, глядишь, стрелять начнет. Только резких движений делать Медведевой не требовалось, чтобы выйти отсюда. А что требовалось, она пока не решила.

Облава ищеек закончилась не так, как она планировала. Ярослава рассчитывала дождаться «визитеров», поговорить с главным, попросить, чтоб отпустили, сесть в машину и уехать. Любой из тех, кого она вычислила за несколько дней их «слежки», не смог бы ослушаться ее «просьбы». Но главным неожиданно оказался этот инспектор Берг. Его «попросить» она не могла. Попробуй она это сделать, единственное, чего добилась бы, – уверила бы его окончательно, что перед ним опасный враг, которого требуется немедленно «нейтрализовать». Он и так считал ее врагом рода человеческого – раз покрывала вмешательство «чужаков». Ненависти в нем, конечно, нет, даже презрения нет. Недоумение и брезгливость. Гадливость, сродни той, что возникает, когда прикасаешься к чему-то нечистому. Сколько раз Медведева это испытывала, общаясь с людьми! А теперь пришло время посмотреть на себя чужими глазами. Гадко и страшно, оказывается. И страшнее всего, что Берг почти прав. Она сама себя отделила от человечества, стала иной, чужой. А чужой – значит враг?

Ярослава передернула плечами. Да пошли вы все!!!

Очень хочу нарушить

Сказочный вечный принцип…

Глупые злые принцы

Лезут дракону в душу

Острым клинком насмешки.

Дразнят, тревожат зверя…

Хочется хлопнуть дверью,

Сбросив чужие пешки.

Хочется кровь в бокале

Вместо тепла муската…

Она не просила, чтобы именно ей подсовывали эту штуку – наследие богов, сундучок с их подарками. Но раз уж так получилось, она не собирается им делиться. Какая ей разница, что станет с человечеством? Ей плевать на человечество, и пусть мир катится в тартарары! Им с Ваней времени для счастья хватит, а если потом Конец Света – не важно! Ее это не касается. Она просто уйдет. Да, она не может воздействовать на инспектора и его подругу, но остальная команда – в полной ее власти. Зря в облаву послали тех самых людей, что столько дней наступали ей на пятки. Она их всех уже подцепила на свои крючки. Например, эту крашенную в медь охранницу…

Медведева улыбнулась сидящей в кресле девушке. Спросила ее мысленно: «Зачем ты пришла в тайную полицию, подруга? Романтика, высокие идеалы? Как же – санитары общества! Готова пожертвовать жизнью, и не только своей, ради торжества справедливости?» Вполне годится! Сейчас мы с тобой наведем здесь полную справедливость!

Она чуть подправила улыбку, сделала ее грустной и покорной. Спросила тихо:

– Можно узнать – меня расстреляют или как-то по-другому это сделают?

Медноволосая дернулась, сжалась, вцепилась в оружие так, что костяшки пальцев побелели. Но Ярослава продолжала говорить:

– Ты же, наверное, знаешь, – как это бывает? Если из бластера стреляют в человека, это больно, да? Куда вы обычно целитесь во время расстрела? Куда ты целишься?

Спрашивала и тут же выуживала ответы из эмоциональных всплесков медноволосой. Расстреливать той не приходилось ни разу. Во время боевых операций – да, она убивала врагов, но это иное, горячка боя совсем не то, что хладнокровный расстрел. Медноволосая испугалась, что ей придется «зачистить» эту женщину, о жизни которой она успела узнать слишком много, чтобы не видеть за безликим «объектом» человека. Она мало прослужила в тайной полиции, не успела полюбить эту работу – убивать. Хорошо!

– Когда меня будут расстреливать… ты можешь попросить, чтобы тебе это поручили? Понимаешь, когда я училась в школе, у меня была подруга, чем-то похожая на тебя… И мне будет не так страшно.

Охранница наконец-то решилась разлепить губы. Подписывая смертный приговор и себе, и всем остальным, кто был в доме:

– С чего ты решила, что тебя расстреляют? Никто не…

– Расстреляют! – уверенно кивнула головой Медведева. – Я стала свидетелем событий, весьма неприятных для некоторых уважаемых людей космофлота. Например, для человека, который вами сегодня командует. А со свидетелями не цере…

– Ярослава!

Вскрик был такой громкий и неожиданный, что Медведева дернулась всем телом. И грустная улыбка вмиг застыла, превращаясь в гримасу. Вскрик был больше чем неожиданным. Он был невозможным, немыслимым.

Она невольно обвела взглядом комнату. Естественно, здесь не было никого, кроме нее и рыжей охранницы. И уж тем более здесь не было…

– Ярослава!

Голос звучал не в ушах, – гораздо глубже, внутри ее сознания. Он доносился будто из бездны. Но она узнала его, не могла не узнать.

– Вероника? Ты где?

– Я не знаю! Здесь ничего нет, кроме темноты. Я просто чувствую твое присутствие!

Невозможное оборачивалось неизбежным. Еще один камешек лег на свое место, камешек, которого Медведева не искала и потому не ожидала увидеть. Но он был, самый главный камешек в мозаике. И картина оказалась совсем не той, что она мысленно дорисовала несколько часов назад. Как было бы все светло и красиво – «жить должны лишь те, кто любимы!». Но это оказалось только маленьким штришком, следствием, а не причиной. И ответ на вопрос «зачем?», на вопрос, который Медведева ни разу себе не задавала, выступил на первый план. Ответ стал очевиден. До головокружения, до тошноты, до страшной пустоты внутри – очевиден.

– Ярослава, почему я здесь?! Я не хочу быть здесь! – Крик из бездны небытия хлестал по щекам.

С чего они решили, что Вероника умерла? Погибла лишь оболочка, в которой она вернулась с Горгоны! Выполнила предназначенное и перестала существовать. Случайностей нет. Вообще ничего случайного не происходило с той самой секунды, когда она, Ярослава Медведева, выбрала из разложенного бортовым компьютером пасьянса параметры входа в локальное пространство Горгоны… Или все началось намного раньше? В тот миг, когда Ваня ни с того ни с сего споткнулся об ее шезлонг? Затем лишь, чтобы она его заметила, разглядела и решила любить? Чтобы она стала пилотом косморазведки? Чтобы именно она, родившаяся человеком, но столько сделавшая, чтобы перестать им быть, привела людей на Горгону? Чтобы оставалась на вахте и видела все происходящее? Чтобы смогла понять, пользуясь не логикой, но интуицией, это послание и…

Следующим актом должен стать вовсе не ее побег от ищеек СБК. И уж точно в ней не предусматривался их с Ваней маленький, ни от кого не зависящий рай. Счастливый конец для отдельно взятых людей в ней, кажется, вообще не предусматривался. Что значат судьбы людей, когда речь зашла о человечестве? Подарки богов не бывают добрыми или жестокими… потому что боги не дарят подарков!

– Ярослава, ты вытащишь меня отсюда? Ты мне поможешь?!

Времени на размышление не оставалось. Да, случайностей нет, «боги не играют в кости». Но был ли предусмотрен в их плане этот «неправильный» инспектор Берг, вставший у нее на пути? Она рискнет, доиграет роль до конца в этом спектакле, но немного не так, как ждет режиссер. Режиссеру должна понравиться ее импровизация. И боги умеют быть щедрыми.

Ярослава решилась:

– Вероника, я вытащу тебя! Обязательно!

Рихард Берг. Земля, столица Евро́ссии, 7 августа

Рихард положил руки на письменный стол, удобней устроил зад в кресле. Он старался освоиться в этом кабинете, почувствовать себя в нем «как дома». Недаром говорят – дома и стены помогают, а Берг не отказался бы ни от какой помощи в предстоящем разговоре. Тем более что в собственный «дом», Управление Космофлота, соваться пока не следовало, по крайней мере, по двум причинам. Во-первых, пресловутая секретность, а во-вторых… О второй причине Рихард старался не думать.

Он обвел взглядом кабинет для допросов. Или для бесед со свидетелями – как кому нравится. С точки зрения тайной полиции, особого различия между этими категориями «объектов» не было. Здесь не суд, никто не станет доказывать вину. Считайте, что вам повезло, если разрешат попытаться доказать невиновность. Рихард улыбнулся этой мысли. Десять лет назад такое ему в голову не приходило. Десять лет назад он твердо знал, что занимается правым делом.

Он вспомнил утренний разговор с шефом. Интересно, откуда начальник СБК получает оперативную информацию о действиях подчиненного? Специально приставил кого-то следить или есть информатор в группе Арман? Скорее, первое, чем второе. Инспектор Берг следит за «двойниками», некто следит за инспектором Бергом. Нормальный расклад, так и должно быть в серьезной операции. В любом случае завтра ему предстоит визит в управление, и «разбор полетов» ожидается нешуточный, – очень уж с большим сомнением смотрел шеф во время разговора.

Берг потер висок. Ладно, о завтрашних заботах будем думать завтра, сегодня ему предстоит беседа с Медведевой. Или допрос. Два дня прошло с облавы на «Гнездо чайки», и, разумеется, ни Коцюбу, ни Круминя в Крыму перехватить не удалось. Так что откладывать разговор дальше смысла нет. А после завтрашнего визита в Управление вообще неизвестно, как все обернется.

Он нагнулся к селектору:

– Проводите задержанную Медведеву в четвертую комнату, пожалуйста.

Пока где-то внизу, в подземной тюрьме Главного Управления тайной полиции, конвоир вел «задержанную Медведеву», Рихард успел еще раз проверить электронную защиту помещения. Звукоподавление здесь обеспечивалось по высшей категории, только пользы от этого немного. Поэтому, закончив проверку штатной аппаратуры, он вытащил из внутреннего кармана пиджака небольшой серебристый коробочек, сунул его в ящик стола, нажал красную кнопочку на торце. Вот теперь он был уверен: ни один микрочип в этой комнате не работает. В том, что окружающие его стены имеют уши, Берг не сомневался.

Дверь кабинета отворилась, и Рихард невольно напрягся, как будто это не ему предстояло допросить Медведеву, а наоборот. Впрочем, от этой женщины всего стоило ожидать.

– Задержанная Медведева доставлена!

Конвоир ввел женщину и захлопнул дверь за ее спиной, сухо щелкнув замком. Перед отлетом Медведева надела черный тренировочный костюм, и на миг перед глазами Рихарда мелькнула картинка из далекого прошлого: девчонка-террористка в окне заброшенной электростанции. «Чушь!»: Он постарался прогнать воспоминания. Медведева вовсе не походила на девчонку-подростка. Зрелая женщина выше среднего роста, довольно худощавая. Хотя нет, телосложение у нее нормальное, просто нет ни грамма лишнего жира под кожей. И в каждом движении угадывалась сила тренированных мышц. Лицо нельзя назвать красивым, но глаза…

В глаза ей лучше не смотреть! Ведьма или не ведьма, но с глазами надо быть осторожней. Берг быстро отвел взгляд, буркнул:

– Доброе утро!

Медведева заметила это его движение, улыбнулась уголками губ:

– Давно «добрый день», инспектор. Вы не спешили.

Голос ее звучал насмешливо, но в лице заметна усталость. «А ведь она тоже готовилась к нашей беседе, – понял Берг, – и сейчас тоже волнуется». От понимания этого стало легче.

– Присаживайтесь, пожалуйста.

– Спасибо. – Медведева опустилась на единственный стул, стоящий в двух метрах от стола и намертво приделанный к полу. Имелись в стуле и другие хитрости. – Теперь я знаю, что ощущают невинно осужденные. Благодаря вам я расширила кругозор.

– Так уж и невинно?

– А в чем меня обвиняет СБК?

– Хотя бы в отказе от сотрудничества. Где в настоящее время находится Иван Круминь? Ярослава, вы же умная женщина, понимаете, что у меня есть средства добиться от вас правды.

– Разве? И какие, если не секрет? Бить вы меня не станете, слишком грубо и примитивно. Примените «сыворотку правды»? Что там у вас, пентотал или что-то новенькое изобрели? – Она деловито закатала рукав, протянула обнаженную руку: – Прошу!

Рихард даже растерялся:

– Мне бы не хотелось к этому прибегать…

– Вы уж определитесь, инспектор! Если решили что-то делать, делайте. А пугать меня бесполезно.

– Не чересчур ли вы уверены в себе?

Медведева хмыкнула.

– Вам разве не нравятся уверенные в себе женщины? По-моему, наоборот. Лаура Арман, например.

Берг резко откинулся в кресле. Началось! Как быстро она перешла в контратаку. Он ждал продолжения, но Медведева отступила:

– Не стесняйтесь, инспектор, пробуйте свой препарат. Но предупреждаю: если я не смогу контролировать сознание, то отключу его. И будет у вас здесь бесчувственное тело до тех пор, пока не закончится действие микстуры. Так что, испытаем мою правдивость?

Берг хмуро качнул головой. Ходить вокруг да около с ней бесполезно. Если он хочет чего-то добиться, то нужно пускать в ход тяжелые фигуры.

– Я не вижу смысла нам с вами играть в прятки. Ярослава, давайте поговорим открыто. Вы скрываете местонахождение вашего мужа, так как знаете, что у него могут быть неприятности в связи… скажем, в связи с его здоровьем? Вы не хотите, чтобы Круминя изолировали на Лунной базе. Так? – Медведева не ответила, только пожала плечами, и Берг продолжил: – Я могу понять вашу позицию, хотя это и нарушение устава, должностное преступление. Но в действительности все не так. Вам будет больно это услышать, но вы сами хотели правды. А она такова: ваш муж и остальные участники последней высадки погибли на Горгоне. Те, кто прилетел на Землю, – не люди, а их копии, изготовленные непонятным способом для неизвестной нам цели. У нас есть неопровержимые доказательства вторжения инопланетного разума, акта, однозначно враждебного по отношению к человечеству. И вы, надеюсь, по незнанию, стали сообщником врага.

Берг ждал реакции. Не испуга, естественно, – он не верил, что способен испугать эту женщину. Но возмущения и недоверия – однозначно. Искренним или нет будет возмущение, другой вопрос, но оно должно было быть!

Медведева засмеялась.

– Из верных предпосылок вы сделали неверные выводы, инспектор. Да, на Горгоне мы нашли «инопланетный разум», это правда. Но все остальное – исключительно ваши фантазии. Никакого «вторжения», извините, не было. Или вы считаете, я могла не заметить подмену моего любимого человека, не почувствовала бы? Я?!

– Но у нас есть доказательства…

– Кстати, какие, позвольте узнать? Вы же хотели поговорить открыто? Я со своей стороны обещаю правду в обмен на правду. Поверьте, внакладе вы не останетесь.

Рихард помедлил. Отчет Круминя – информация секретная, но если дать маленький кусочек ее…

– Скажем, некий корабль зашел в локальное пространство Горгоны вскоре после того, как вы его покинули.

– Даже так! Предусмотрительно. Значит, отчет Ивана у вас. Это хорошо, а то он беспокоился, что нет вещественных доказательств его слов.

Берг снова откинулся на спинку кресла. Пальцы сами собой потянулись к виску. Он сдержался.

– Откуда вы знаете об отчете?

Медведева улыбнулась и начала рассказывать. Она рассказала всю историю, начиная с последней высадки на Горгоне и заканчивая тем вечером, когда Берг вошел в ее дом. Она рассказывала неторопливо, обстоятельно. Позволяла взглянуть на происходящее ее глазами. Несколько раз Рихард едва сдержался, чтобы не оборвать, не крикнуть: «Чушь! Такого не может быть!» Такого действительно не могло быть, не должно было быть. Антинаучная мистика.

Разумеется, он дослушал до конца не перебивая. И только когда Медведева замолчала, буркнул:

– То, что вы сказали о мотивах создателей Горгоны, – всего лишь ваши догадки.

– Я не говорила о мотивах.

– Ну как же – «послание богов» и все такое прочее. Смысл случившегося может оказаться совсем иным. С людьми проводили тест, проверяли нас по некоторому критерию, чтобы разработать стратегию и тактику противостояния нашей космической экспансии.

Медведева опять засмеялась. Она просто-таки хохотала, уцепившись в подлокотники своего стула. Она не должна была смеяться! Ни один нормальный человек не станет смеяться, сидя в этой комнате, на этом стуле. На стуле, в который вмонтированы микроиглы, готовые впрыснуть хоть сыворотку правды, хоть смертельный яд.

– Какие же вы все-таки еще дети! – сказала она сквозь смех.

– Кто это – мы?

– Люди.

– А себя вы к людям не причисляете? – сжал губы Берг.

– Когда-то в детстве я считала себя человеком. Но мне быстро помогли понять, что это не так. К счастью, не так. Иначе не сидела бы сейчас перед вами, не дожила. Я ведьма, вы разве не знали?

Медведева внезапно перестала смеяться. Да полноте, смеялась ли она? И тени веселья не было на ее лице. Забывшись, Берг на секунду заглянул ей в глаза, но она простила ему эту оплошность:

– Инспектор, отвлекитесь на минуту от человеческого эгоцентризма. Боги не бывают жестокими или добрыми, им вообще нет дела до червячков, копошащихся на поверхности одной из миллиардов песчинок их мира. Но коль скоро людям надоело быть червячками, и они решили стать хозяевами Галактики, то им придется измениться, очень сильно измениться. Там, – Медведева дернула вверх подбородком, – правят совсем другие законы. Не те, какие человечество вынесло из обезьяньей стаи и по которым строило свою цивилизацию. Я не знаю, что такое Горгона, но надеюсь – это шанс для людей стать богами. Мы заглянули за грань только одним глазком, и нам показали, какими мы можем быть. Напомнили, что мы нечто гораздо большее, чем несколько десятков килограммов органики. Мои товарищи по экипажу вернулись на Землю живой демонстрацией таких возможностей, о которых никто и не мечтал. Правда, оказалось, что дома им мало кто рад, что сородичи предпочли бы видеть их мертвыми. Но двоим из пяти удалось пока выжить – значит, надежда остается?

Она замолчала. И Берг осознал вдруг, что смотрел ей прямо в глаза. Два золотистых горячих солнца, не обжигающих, но пронзительно ярких. На лбу мгновенно выступила испарина. Он все же решился произнести:

– Я мог бы принять вашу версию случившегося: с раскрытием потенциальных возможностей человеческого сознания. Но как-то все это… любительски проделано. Эти «странники» могли предусмотреть куда более грандиозную демонстрацию – с их-то возможностями!

– Странники! Вы опять впадаете в антропоцентризм. Создатели Горгоны вовсе не странствуют между звездами в поисках непонятно чего. Я бы назвала их Путниками – они идут четко к поставленной цели. Что касается «демонстрации»… Когда человек принимает решение, то делает это не рука его, не нога, не бицепсы и трицепсы, не голова даже. В конечном счете все зависит от одного импульса в одном-единственном нейроне. Так же и с человечеством: миллиардам его клеток не обязательно знать и понимать все. Послание Путников адресовано тем, кто способен им воспользоваться. Возможно, одному-единственному человеку, у которого достанет силы и воли на это.

– И кто же этот «счастливчик»?

Медведева пожала плечами.

– Возможно, избранник богов – вы, Рихард.

Она впервые назвала его по имени, но Берг не заметил этого. Смысл фразы заслонил обращение. Ему стоило труда не вздрогнуть.

– Почему я? Чем я такой особенный?

– А почему нет? Например, вы одной лишь волей способны защитить своих близких. И уничтожить тех, кто покажется вам опасным, вы тоже способны. Возможно, именно вы прототип человека будущего, который способен не только выжить в Галактике, но и стать ее богом? Впрочем, решайте. Послание Путников в любом случае достигнет своей цели. Если не вы, то кто-то другой возьмется переделывать человечество. Не уверена, что вам понравятся его методы.

В комнате для допросов вновь повисла тишина. Для допросов или бесед – кому как нравится. Сегодня с Рихардом Бергом провели беседу. И суть ее оказалась не в том, чтобы заставить инспектора СБК взглянуть на существующий порядок вещей под другим углом зрения, не в попытке доказать бесспорную истину: мир, в котором он живет, не идеален. Суть в том, что на него попробовали взвалить ответственность за будущее человечества. Но это же глупо! Что может один человек? Судьба цивилизации – не шахматная партия, даже если пешка пройдет в ферзи, решить исход игры у нее не получится. Один человек не остановит…

Ему стало страшно. Лучше бы это была попытка диверсии или шпионажа, и требовалось поступать в соответствии с привычной логикой: «нет человека, нет проблемы». Пусть сколь угодно гуманны и благородны были бы помыслы Путников, но мы не просили о помощи, и в родном доме имеем полное моральное право на самозащиту. Да пусть бы это была проверка на «способность любить», на терпимость, на ксенофилию, – на что угодно! – и зачистить пришлось бы невинных, перестраховка – та же самозащита. Но если никаких «чужих» нет, если главный враг человека – сам человек… Этого ведь никому не объяснишь, не докажешь! Все привыкли так жить, привыкли считать подобную угрозу «ветряными мельницами». И когда кровожадные чудовища явят свой лик, будет поздно.

– Рихард, не убивайте меня, пожалуйста, – вдруг произнесла Медведева едва слышно.

Вот теперь Берг вздрогнул, удивленно посмотрел на женщину. Он не ожидал услышать такую просьбу.

– Я понимаю, что моя жизнь не стоит ничего, – поспешила объяснить Ярослава. – Но моя жизнь – не только моя, понимаете? Это и жизнь человека, которого я люблю. Если меня не станет, его некому будет удержать.

Их взгляды вновь встретились. На Берга смотрели не пронзительно яркие солнца, а обычные человеческие глаза. Глаза человека, закончившего непомерно тяжкий труд. Он мог бы возмутиться, сказать, что не только убивать, он и пальцем ее тронуть не собирается. Но это Медведева и сама знала. Она просила о другом – убить можно не только действием, но и бездействием. «О случившемся должны знать только двое», – приказал шеф, и приказ этот не отменялся. Медведева в число тех двоих не входила.

Берг отвел взгляд.

– Вы же понимаете, что обещать вам этого я не могу.

– Обещать и не надо.

Собственно, беседа закончилась. Берг задал все вопросы, на которые хотел получить ответы. Получил ли, и такие ли, как ожидал, – дело другое. Но сидеть и молча смотреть на человека, которого ты приговорил к смерти, пусть и по чужому приказу, – удовольствие сомнительное. Он потянулся к кнопке вызова конвоира.

– Рихард, последний вопрос, – неожиданно встрепенулась Медведева. – Как вы добиваетесь взаимной любви?

Такого вопроса Берг и подавно не ожидал! Он откинулся на спинку кресла, тронул пальцем шрам. Да, он мог промолчать, подождать, пока громыхнет отпираемая металлическая дверь. Но он ответил:

– Я ничего не добиваюсь. Просто люди, которых я люблю… они часть меня.

На миг глаза Медведевой снова вспыхнули.

– Сделать других частью себя, такое простое решение… Жаль, не получится вместить в себе весь мир. Хотя… Спасибо, инспектор!

«За что?» – хотел спросить Берг, но не успел. За спиной Медведевой уже стоял конвоир.

Рихард Берг. Земля, столица Евро́ссии, 8 августа

Это утро в Столице выдалось пасмурным. Начинал было моросить дождь, но потом испуганно прекращался, – очень уж по-осеннему серо и уныло становилось. А ведь до сентября еще далеко! Синоптики клятвенно уверяли, что дожди и похолодание – явление временное, неделя, и опять вернется лето. Но прогноз погоды всегда оставался штукой темной, почти мистической. Чем лучше он был, тем реже сбывался.

Берг припарковал машину на персональной площадке и не торопясь направился к главному входу. Под ногами плотоядно причмокивал влажный пластбетон, молчали пичуги в кронах прибрежных ив, капитаны Мереж и Хаген сочувственно смотрели в спину. Впервые за десять лет Рихарду не хотелось идти в родную контору. Может быть, поэтому и паренек с бластером покосился на него подозрительно.

Зато Лана выглядела как всегда безукоризненно. Подчеркнуто вежливая и холодно-официальная, красивая и ухоженная. Как манекен.

– Здравствуйте Рихард. Присядьте, подождите, пожалуйста.

Берг криво усмехнулся: шеф заставляет ждать. Хочет «помариновать», демонстрирует недовольство? Он расположился в мягком кресле рядом с торчащей из кадки пальмочкой. Точно такая же, только побольше, растет у Медведевой во внутреннем дворике, рядом с голубым бассейном. Растет… а хозяйка сидит в камере. И возможно, никогда больше не вернется в свое «гнездо». Не вернется, без всяких «возможно».

Лана время от времени бросала в его сторону быстрые, едва уловимые взгляды. Наблюдала, наверняка по распоряжению босса. Рихард закинул ногу за ногу. В душе было странное чувство. С одной стороны, тревога, с другой – безумно-радостное ощущение свободы. Впервые он оказался не членом команды, не частью чего-то большого и важного. Наоборот, это «большое и важное» было лишь частью его.

У шефа хватило терпения «мариновать» двадцать минут. И когда Берга наконец пригласили, встретил он подчиненного, ласково улыбаясь из-за своего огромного, похожего на авианосец стола.

– Доброе утро, Рихард! Прочел я твой отчет. И особое мнение прочел. Двойственное впечатление данный документ оставляет, однако. В то, что вторжения не было и мы несколько перестраховались, я готов поверить, здесь твои доводы убедительны. Цивилизация этих Путников, существовавшая два миллиона лет назад, какой бы там супер-пупер-навороченной она ни была, земного обывателя до шока не доведет. Заинтересует, вызовет ажиотаж, всколыхнет новую волну «контактеров» – пожалуй, но не испугает. Скажешь: тут бы нам секретность и отменить, данные обнародовать, а на Горгону «головастиков» напустить, пусть радуются? А я отвечу: нет! Артефакт, который ребята нашли, это тебе не «развалины Колизея». Там черт знает что храниться может. В том числе смертельно опасное. Ты же сам видел, что с космонавтами сталось? Поэтому твое «особое мнение» меня и обескуражило. Что означает эта фраза – «В ближайшее время организовать международную экспедицию под эгидой Всемирного Совета»? Неужто ты хочешь, чтобы всяк кому ни лень нашими руками каштаны из огня таскал? Нехорошо это попахивает, Рихард, чуть ли не космополитизмом. Или я ошибаюсь, недопонял чего-то? Ты ведь патриот нашей державы?

– Я патриот. Но я считаю, что находка артефакта Горгоны – событие из того же ряда, что создание нуль-реактора и теории гиперперемещений. Это знание принадлежит всему человечеству целиком. Попытка скрыть его может закончиться плачевно. Если информация о том, что Евро́ссия пытается утаить технологии инопланетной сверхцивилизации, просочится, – а она рано или поздно просочится…

– Хватит-хватит, – замахал руками, перебивая его, шеф, – ты уже сказал все правильные слова. Теперь постарайся сам их услышать. Находка Горгоны действительно из того ряда открытий, которые меняют судьбу человечества. Но вопрос: а нужно ли ее менять именно сейчас? Мы понятия не имеем, как твоими «технологиями» захотят распорядиться все эти арабы, китайцы и прочие. Но и в одиночку Евро́ссии не справиться. Ты прав: первая же экспедиция на Горгону, и утечка информации станет неизбежной.

Он помолчал. Затем придвинул к себе графин, налил полный стакан воды, выпил. Только после этого продолжил:

– Единственный выход, который я вижу, – продолжать хранить тайну. Строжайший орбитальный карантин плюс информационная блокада. В Дальнем Космосе косморазведка и прежде напарывалась на неизвестные науке смертельно опасные факторы, очередная планета-убийца никого не удивит. И особо не заинтересует, пока все заняты конкистой. А потом… Ну, нам-то и продержаться нужно всего лет тридцать. Понимаешь, почему?

– Через тридцать лет Евроссия будет находиться не на Земле, а на Новой Европе.

– Правильно. И наши дети смогут заняться Горгоной – как я тебе и говорил в прошлой беседе. Спокойно, обстоятельно, не беспокоясь, что кто-то заглядывает через плечо, дышит в затылок. И если артефакт – это и впрямь, как ты его называешь, «сундучок с инструментами бога», то достанется он самым достойным из людей. Поможет нашим потомкам построить новую галактическую сверхцивилизацию, не хуже, чем у Путников. Вот это я называю патриотизмом. И ради этого я готов на все, в том числе на вещи подлые и некрасивые. Начнешь цитировать: мол, патриотизм – последнее пристанище негодяя? Я согласен быть негодяем ради того, чтобы мои дети и внуки выжили. Мы обязаны сохранить тайну! Мы двое, Рихард. Самому мне тридцать лет не протянуть. Когда-нибудь в это кресло, – шеф пошлепал ладонями по дубовым подлокотникам, – сядет мой преемник. Ты.

– Почему именно я? – Берг растерялся. Не ожидал услышать такую новость.

– На ближайшие десятилетия судьба Евро́ссии будет зависеть от человека, сидящего в этом кресле. Я не могу ее доверить никому, кроме тебя. Ты ведь особенный, правильно, инспектор Рихард Берг? Эдакий эволюционный выверт, человек, у которого мораль и нравственность «зашиты» в генотипе. Я давно об этом догадываться начал, еще когда твое досье увидел, потому и забрал тебя из тайной полиции. Уверен был, что рано или поздно ты понадобишься. Теперь время пришло.

Рихард криво усмехнулся. Оказывается, шеф знал о нем куда больше, чем можно было предположить. Не исключено, больше, чем Берг знал сам о себе? И шеф тоже собирался взвалить на его плечи груз ответственности за будущее человечества, как вчера Медведева. Нет, не совсем так. Аппетиты шефа были скромнее – сегодня речь шла только о судьбе Евро́ссии.

– Что ты молчишь? – поторопил начальник СБК.

– Да вот думаю. Пока наши потомки будут строить собственную, правильную, Евроссийскую сверхцивилизацию, где-то в другом конце Галактики корабль Консорциума, или китайцы, или арабы – да кто угодно! – найдут еще один «подарок» Путников. Или не один. И что тогда? Не получим ли мы Сверхврага, которого так старательно ищем? Мы ведь станем к тому времени совсем чужими друг другу, отгородившись парсеками. А чужой – значит враг, это аксиома нашей цивилизации.

Шеф крякнул от досады, покачал головой. Снова налил себе воды, сделал глоток.

– А ты «оптимист», как я посмотрю. Если такое, не дай бог, случится, радоваться останется лишь тому, что наша Горгона – первая. И это еще один аргумент в пользу того, что мы с тобой должны сохранить находку в тайне. Ладно, хватит разговоров, пора работать. Круминя и Коцюбу следует найти как можно скорее – они живая «утечка информации», о которой ты говорил. Очень жаль, что ты их упустил, но я понимаю: ты не всесилен. Я сам этим займусь, а ты возглавишь операцию прикрытия. Улики – уничтожить, дело, которое ведет твоя Арман, – закрыть. Тайная полиция и так слишком глубоко сунула нос в наши дела, не хотелось бы этот нос укорачивать. Дальше – дорабатывай легенду: пребывание на поверхности планеты несовместимо с жизнью, все, участвовавшие в высадках, погибли. Торжественные похороны и так далее. Их навигатора – на ментоскопирование. Если он в самом деле ничего не знает – списать по состоянию здоровья и… Он на Новую, кажется, собирался? Вот и к черту его, под постоянный присмотр тамошних гээсбешников. О корабле «Генезиса» не забудь – то, что они в отчете видели, тоже должно в легенду вписаться. Мол, крышу у разведчиков рвать начало, потому командир такую ахинею и сотворил. Вопросы?

– Медведеву вы тоже планируете ликвидировать – в соответствии с легендой?

Шеф поморщился, словно в стакане у него была не вода, а уксус.

– Ну спасибо, Рихард! Убийцей меня пока никто не называл. Ты что, впрямь считаешь, что я жажду их крови? Между прочим, моей старшей дочери, когда она ушла в ту экспедицию на «Пилигриме», было столько же, сколько Коцюбе сейчас. Я никого не предлагаю убивать! Я вообще не говорил об убийстве, я говорил о сохранении тайны! А это означает – найти и изолировать. На Лунной базе у нас есть такие закоулки, где человек будет жить десятилетиями без всякой связи с внешним миром. – Он снова улыбнулся, допил воду: – Ох, Рихард, Рихард, никак ты не избавишься от полицейских стереотипов. Это у них там – зачистки, ликвидации. А у нас в космофлоте все решается обычной изоляцией. Они же больные люди, с этим спорить не будешь? Ты дневник Коновальца читал, за Пристинской наблюдал, что от Маслова осталось, видел? Их в карантин нужно, под наблюдение врачей. В общем, я все сказал. Избавляйся от улик и закрывай дело.

Рихарду ничего не оставалось, как молча кивнуть, встать из-за стола и направиться к двери. Шеф повернул разговор так, что выходило, будто это он, инспектор Берг, решил организовать «зачистку» по собственному глупому рвению. Все верно, формально слово «ликвидация» в том их разговоре не прозвучало. «Должны знать только мы двое», – и понимай, как хочешь.

Он уже протянул руку, готовясь открыть дверь, когда шеф внезапно окликнул:

– Рихард, подожди минутку!

Берг обернулся. Начальник СБК спешил за ним следом. Подошел, взял за лацкан пиджака. Заглянул в глаза, произнес медленно, увесисто, чуть ли не по слогам:

– Рихард, обещай мне, что сохранишь тайну Горгоны. Ты никогда, никому не расскажешь, что произошло с экспедицией «Христофора Колумба».

Он смотрел долго, пристально. И Берг вдруг прочел в его светло-карих глазах за набухшими от хронического недосыпа веками смертный приговор. Разумеется, на Лунной базе существует сектор, в котором людей замуровывают навечно. Даже имена тех, кто живет там, могут быть неизвестны персоналу. Или не живет, но числится изолированным. И об этом тоже никто не будет знать. Для Медведевой, Круминя, Коцюбы места в секторе «сигма» не было.

А еще в глазах шефа он прочел приговор себе. Если он не даст обещание, то не выйдет живым из кабинета. Он понятия не имел, как это произойдет, но не сомневался: от смерти его отделяло одно короткое слово. Простое слово, но произнесенное так, что нарушить его он, «выверт эволюции» Рихард Берг, не сможет. Шеф знал эту его то ли силу, то ли слабость, и воспользовался.

Они стояли долго, Рихарду показалось – час. Хоть на самом деле прошло несколько секунд. Час спрессовался в секунды.

– Обещаю, – кивнул Берг.

Шеф помедлил немного. Затем облегченно вздохнул, отпустил лацкан, вытер выступившую на лбу испарину.

– Вот и славно. Ступай.

Иван Круминь. Земля, столица Евро́ссии, 8 августа

Иван грузно выбрался из кибертакси, захлопнул дверь. Машина шустро развернулась и понеслась, набирая скорость, вверх по эстакаде. А он остался. Одинокий человек на влажной серо-розовой керамоплитке тротуара.

В нескольких шагах от того места, где он стоял, тротуар превращался в широкую лестницу. Десять ступеней, а дальше – аллея, тянущаяся до самой реки. Красивая ухоженная алея с цветочными клумбами, фонтанами, беседками. Красивая и яркая даже в серый, дождливый день.

Впрочем, гулять по аллее Круминь не собирался. И уж тем более ему не нужно было идти к реке. Круминь шел к зданию, тридцатиэтажной громадой поднимающемуся над его головой. Ему много раз доводилось бывать здесь. Но сегодня здание выглядело иначе. Оно почему-то казалось мрачным и тяжеловесным, зловещим. Оно будто намеревалось обрушиться сверху, раздавить, уничтожить. Сегодня Круминь шел к начальнику Службы Безопасности Космофлота. Шел сдаваться.

Он собирался сделать именно то, что Слава просила не делать ни при каких обстоятельствах. И он обещал ей. Но обещание, как и сама Слава, осталось в прошлой жизни. Там остались работа, «пыльные тропинки далеких планет», друзья, его экипаж. А в этой, сегодняшней жизни, у него не было ничего. Значит, жизнь эта никакого смысла не имела.

Сегодня должна была закончиться кошмарная «эпопея», которую он сам начал когда-то, не поверив предчувствиям. Теперь Вероника, Степан, Виктор мертвы, – по его вине! Возможно, где-то умирает Елена, – по его вине! Ярослава бесследно исчезла, похищенная СБК. И даже Лешка Буланов, ни сном, ни духом не ведающий о случившемся, наверняка находится под негласным наблюдением спецслужб. А он, командир Иван Круминь, сотворивший все это, – жив, свободен, полон сил и здоровья. Больше чем полон – прямо-таки переполнен этой ненужной ему силой! Словно чья-то насмешка, злая ирония – что ты будешь делать дальше, командир Иван Круминь, нечеловек?

Он скрипнул зубами, заставил себя идти быстрее. Еще сто метров, затем повернуть налево. Мимо памятника Мережу, к главному входу, охраняемому парнем с бластером наперевес.

Он так упорно смотрел на двери Управления, что те распахнулись, словно почувствовав этот взгляд. Разумеется, это было совпадением, – из здания вышел незнакомый Круминю человек. Высокий, подтянутый, крепко сложенный. Не разглядывая по сторонам, человек направился к стоянке служебного транспорта. Но и так было понятно, что он не посетитель, не гость в Управлении Космофлота. Слишком уж он уверенно, по-хозяйски держался здесь. Когда-то и Круминь вел себя так. Почти так. Но теперь он был чужим. Более того, он был Чужим.

Иван вновь невольно скрипнул зубами. Постарался думать о том, что с ним будет после того, как он войдет в здание, предъявит пропуск. Думать об этом не хотелось, словно никакого «после» не было, только черное ничто. Или все же было? Интересно, ему позволят увидеть Славу? Пусть их навеки замуруют в самом страшном подземелье Лунного карантина, – лишь бы вместе! Чтобы остаток жизни – каким бы коротким тот не оказался – провести вдвоем. Какой же он был дурак – переживал, что разучился любить! Разве можно этому разучиться? Любить – это ведь так легко! Достаточно понять, что нет двух людей, пусть близких, родных, но двух отдельных, а есть одно целое. Понять, что тот, кто тебя любит – это часть тебя самого…

«Ваня?!» Круминь споткнулся на ровном месте, едва удержал равновесие. Здание перед ним дрогнуло, будто в самом деле намеревалось обрушиться на голову. Но не обрушилось, а чуть раздвоилось. И то же происходило с эстакадой позади здания, с машинами на стоянке, с вырезанной из марсианского гранита фигурой Мережа. Весь мир, по каждому своему атому, дал трещину. И сквозь него выступало что-то иное.

Иван тряхнул головой, пытаясь отогнать наваждение. Но от этого движения трещина стала шире, и мир, в котором он только что находился, отодвинулся на задний план.

Ярослава вскочила с койки, шагнула ему навстречу:

– Ваня?! Ты смог! У тебя получилось…

Она протянула было руку, но прикоснуться к нему не решилась. Она стояли посреди маленькой, по-спартански меблированной комнатки. Впрочем, разглядеть подробности Иван не успел. Очевидным было только, что окон в этом помещении нет.

– Слава, что это значит? Где мы находимся? Где ты находишься?!

– Это неважно, отсюда-то я выйду. Главное, теперь я знаю, куда идти. Куда и зачем.

…Щель сомкнулась, мир вновь стал прочным и монолитным. Круминь удивленно уставился на громаду Управления Космофлота. Черт побери, он едва не сделал очередную глупость. Возможно, самую большую глупость в своей жизни.

Он развернулся и быстро зашагал прочь, к стоянке такси. Он даже не взглянул на обогнавший его темно-серый «фольксваген-круиз». Сидевший за рулем человек был занят собственными мыслями, потому тоже не обратил внимания на спешащего куда-то незнакомца.

Рихард Берг. Земля столица Евро́ссии, 10 августа

Два дня у Берга ушло на то, чтобы избавиться от улик. Кремировать тела было проще всего, но оставались космошлюпка «Колумба», скафандры, оборудование для планетарных исследований – все, что побывало внутри «облака». Снаряжение нужно было списать, перевести в разряд «предметов, представляющих опасность для окружающих», и отправить чартерным контейнеровозом в сторону Солнца, в этот универсальный «мусоропоглотитель» человечества. Вся деятельность Берга укладывалась в официальную версию, потому секретности не требовала. Но он должен был проследить, чтобы ничего не забыли, а главное – чтобы никто не вздумал сделать химанализ «опасных» предметов. Требовалось присутствие инспектора СБК в доках космоверфи.

Вернувшись в субботу вечером в Столицу, Берг первым делом позвонил Лауре:

– Добрый вечер! Я, собственно, звоню сказать, что дело закрыто. И поблагодарить за помощь.

– Я знаю, мне передали официальное уведомление. – Лаура выглядела растерянной, пожалуй, даже испуганной. Рихард отметил это мысленно, удивился. – Но все равно спасибо, что позвонил, а то я боялась, ты опять исчезнешь, не сказав ни слова. Тут…

Она запнулась. Спросила, будто пересиливая себя:

– Помнишь, Медведева в меховой салон заходила? Я думала, что шубы – это прикрытие, что ей позвонить нужно было с чужого виза.

– Да, и что?

Рихард почувствовал, как мышцы напряглись непроизвольно. Тревога, звучавшая в голосе Арман, начала захватывать и его. Пока непонятное, но вполне ощутимое предчувствие надвигающейся грозы.

– Мне сегодня шубу доставили, как раз из того салона. – Лаура волновалась, даже губы облизнула. – Я проверила: заказ, оплата – все инкогнито. Но главное – сопроводительная текстограмма. Вот…

Она ненадолго исчезла с экрана, и Берг прочел:

«Зиму обещают холодную, одевайся теплее. Береги дочь, от нее многое будет зависеть».

– Ты беременна?! – Смысл записки шарахнул, будто током.

– Да. Я сделала экспресс-тест, как только это прочла. Результат положительный. Но это – сегодня! А в тот день, когда она шубу выбирала, никакой тест беременности не показал бы! И то, что это именно девочка будет…

– Но ты ведь была уверена, там, на пляже? – перебил Рихард.

– Разве это имеет значение? И что мне делать с шубой?

– Носить. – Берг попробовал улыбнуться, хотя на душе было совсем не весело. – Беречь нашу дочь.

– Мне страшно, – покачала головой Арман.

– Не бойся, все будет хорошо.

– Но почему именно сегодня? Чем сегодняшний день отличается от вчерашнего? Или от завтрашнего? Что сегодня должно произойти?!

Рихард закрыл глаза.

Елена Коцюба. Земля, юг Апеннинского полуострова, 10 августа

Мыть посуду после ужина входило в обязанности Андрея. У него было много обязанностей. Например, ездить за покупками в ближайший городок, общаться с представителями власти и просто любопытными. А у Елены только одна – не привлекать к себе внимания.

Собственно, Елены Коцюбы и Андрея Лесовского здесь не было. В рыбацкой хижине на берегу моря третий день жила семейная пара, сбежавшая из шумного, суетливого Гамбурга, – Инга и Генрих Брунхарты, люди тихие и незаметные. В глазах местных жителей они ничем не отличались от прочих белокожих северян, приезжающих в поисках теплого моря, тишины и уединения. Здесь им никто не докучал. Идеальное место, чтобы отсидеться.

Где Андрей добыл паспорта, Елена не допытывалась. Сказал, что купил. Купить можно многое – если есть деньги и знаешь, кому их предложить. А у писателя, оказывается, знакомства могут быть самые неожиданные. Паспорта Андрей приобрел в Салониках, а до этого был ночной перелет из Крыма, и два дня пришлось прятаться в каких-то трущобах, среди ужасных, наверняка криминальных типов. Андрей предлагал сделать пластические операции, чтобы изменить внешность. Лена отшучивалась, говорила, что если уж менять внешность, то радикально, вплоть до смены пола. В действительности ей было не смешно. Она боялась операции, потому что не знала, как поведет себя ее тело под скальпелем. Согласилась только сменить прическу, перекрасить волосы, поставить цветные линзы. Слабая маскировка, но хоть какая-то. У фрау Брунхарт были очень короткие светлые волосы и васильково-голубые глаза.

Пока Андрей звенел посудой на кухне, Лена валялась на диване, щелкая переключателем каналов ти-ви. «Жирок завязывала» после обильного ужина. Это было частью их плана – пополнеть, отрастить брюшко, добавить складок на шее. Полнеть было легко и, в общем-то, приятно. Ничего делать не нужно. Специальная диета, пищевые добавки и врожденная предрасположенность все за тебя сделают, через две-три недели гардероб обновлять придется. Никто не узнает в толстой бесцветной немке косморазведчицу Лену Коцюбу.

Андрей закончил «домохозяйничать», заглянул в комнату:

– Что интересное показывают?

– Да что там может быть интересного? Я думаю, а не сходить ли искупаться? Жирок заодно растрясу.

– Нельзя растрясать. – Лесовской погрозил пальцем. – Это для маскировки.

– Домаскируешь меня, пока на свинью не стану похожа, и разлюбишь.

Андрей расплылся в улыбке. Подошел, плюхнулся рядом на диван.

– Ты ни капельки на свинью не похожа.

– А на кого, на корову?

– На бурундучка, который готовится к зимовке, потому и запасает жирок. А я бурундучков люблю так же, как и белок.

Он потянулся к ней, чтобы поцеловать, но Елена неожиданно вскинула руку.

– Тише! – ткнула пальцем в экран. – Слушай, что это?

Торжественный, полный сочувствия голос дикторши зачитывал текст: «Сегодня на мемориальном кладбище Героев Космоса состоялись торжественные похороны членов экипажа звездолета “Христофор Колумб”. На похоронах присутствовали начальник Управления Космофлота…» На экране было это самое кладбище, гранитные плиты с выгравированными золотом буквами, люди в трауре. Суровые, растерянные, заплаканные лица. «…родные и близкие погибших», – закончила перечислять присутствующих дикторша. И объектив видеокамеры тут же прошелся по их лицам. Вон Буланов стоит, рядом с ним – командир «Лаперуза» Костя Куршин, еще знакомые по косморазведке. Даже Маликов приехал. Ближе к могилам: родители Ники, высокая, затянутая во все черное женщина – мама Коновальца. Дикторша начала зачитывать список погибших: «…Командир экипажа Иван Круминь, бортинженер Степан Маслов, кибернетик Виктор Коновалец, пилот Ярослава Медведева, врач-экзобиолог Вероника Пристинская…» Камера чуть повернулась. По другую сторону от свежевмурованных плит – еще люди. Мама, папа, сестра. «…разведчик-планетолог Елена Коцюба. Мы будем вечно чтить память героев-космопроходцев».

Репортаж закончился, а Елена продолжала таращиться на экран. Затем повернулась к Андрею:

– Как это понимать? Нас что, всех похоронили? Мы все умерли?!

– Официально да. А чего ты ждала? Не могли же они объявить, что ты пропала без вести. – Лесовской криво усмехнулся. – Так что, фрау Брунхарт, прежнее свое имя можете забыть.

– Но это неправильно! Так нельзя! Там же родители, Ритка – они ведь думают, что я в самом деле умерла! Надо предупредить…

– Ты что?! – Андрей схватил ее за руки, будто боялся, что она сию минуту побежит предупреждать. – И не думай! Гээсбэшники только и ждут, что ты объявишься.

– Но как же тогда…

Она замолчала. Лесовской выключил телевизор, и они так и сидели в тишине, в сгущающихся сумерках короткого южного вечера. Эти сумерки, тишина, низкий потолок маленькой комнатки будто сжимали со всех сторон, давили…

Когда невесть откуда взявшийся приступ клаустрофобии сделался невыносимым, Елена поднялась с дивана, шагнула к двери.

– Ты куда? – вскочил следом Андрей.

– Свежим воздухом подышу, прогуляюсь. Нет, лучше проедусь на машине немного. Не могу на месте сидеть.

– Я с тобой!

– Не надо. Мне одной нужно побыть, привыкнуть к этому…

Она не смогла подобрать название, просто махнула рукой. Выскочила наружу, обогнула дом. Сбоку, под навесом, стоял лимонно-желтый «фиат», идущий «добавкой» к взятой в аренду хижине. Села за руль и лишь после этого оглянулась.

Андрей стоял в дверях, бесцельно сжимал и разжимал кулаки. Не знал, как поступить. Раньше мог так и до утра простоять, «терзаемый сомнениями». Но теперь он изменился, еще минута – и передумает, бросится наперерез, не отпустит… Елена нажала кнопку стартера, вдавила педаль акселератора, передернула рукоять скоростей. Машина рванула с места.

Шоссе тянулось по склону горы. Слева – уходящая вверх стена, растрескавшийся камень, пятна ползучей травы, скрюченные скелетики деревьев на уступах. Справа, за полосатыми столбиками и двойной линией натянутых тросов, – обрыв. На шоссе было пусто. И так же пусто и гулко было в голове. И страшно. «Умерла… умерла…» – назойливо пульсировала единственная мысль. «Елена Коцюба умерла и похоронена…» Она почему-то не думала прежде, что это так закончится, что прежней жизни больше не будет, никогда не будет! Что в той, прежней жизни останутся мама, отец, Ритка, похожая на нее, словно близняшка, несмотря на шесть лет разницы в возрасте. Такая же озорная, скуластенькая и грудастенькая белочка. Такая же самовлюбленная дура!

«Фиат» начал огибать очередной выступ. Дорога плавно поворачивала, открывая все тот же уходящий вверх склон. И темно-красный тягач, идущий по встречной. Тягач натужно урчал, волок длинную грязно-синюю цистерну. Странно, такая большая машина, а она ее не заметила, – подумалось самым краешком сознания. Мысль была не второстепенной даже, так, автоматически зафиксированное событие. Едет и пусть себе едет. Лихач, наверное. Тяжелый, под уклон идет, и на такой скорости!

Что произошло дальше, она сразу не поняла. Синяя цистерна начала разворачиваться, перекрывая задом шоссе. Коцюба автоматически вильнула к обочине. Затем только посмотрела на тягач.

Водитель тягача тормозил, одновременно выкручивая руль вправо. Именно из-за этого маневра цистерну начало заносить. И проскочить не получалось: нет обочины, дорога и вдоль нее – тросы. Нужно было тормозить, включать заднюю передачу… Тормозного пути не хватило. «Фиат» стукнулся бампером в счетверенные, полутораметрового диаметра колеса цистерны, отлетел, отфутболенный, точно мячик. Двойной стальной трос удар легкого мобиля выдержал бы, но в следующее мгновение на него навалилась туша набравшей огромный импульс цистерны.

«Бемззз…» – сказала сталь и лопнула. Елена подумала запоздало, что нужно открыть дверь, выпрыгнуть, что зря она пристегнула ремень – лишние секунды. А потом кресло под ней опрокинулось, полосатый столбик проскочил рядом и вдруг взмыл вверх, к темнеющему небу. И вслед за ним взмыла кромка обрыва.

Скала в этом месте уходила вниз почти вертикально, и «фиат» летел, словно потерявшая управление авиетка. Летел, медленно разворачиваясь, запрокидываясь. Что было внизу, Елена не видела. Она смотрела туда, где переваливала свой центр тяжести через кромку грязно-синяя цистерна. Медленно, неторопливо. Необратимо.

Страшно не было, все происходило будто не с ней, а с той, другой Еленой Коцюбой, похороненной на мемориальном кладбище. Парализованное сознание, не в силах принять происходящее, сосредоточилось на деталях: раскачивающиеся обрывки троса, наполовину выкорчеванный из бетона столбик, надпись «Взрывоопасно! Водород!» на заднем торце цистерны. И в стороне, на безопасном расстоянии, – человек, скрупулезно фиксирующий происходящее на видеокамеру.

Рихард Берг. Земля, 11 августа

Он сидел, укрывшись за каким-то полуразвалившимся куском бетона. Вокруг покачивались ветви желтой акации, то и дело норовя впиться длинными острыми колючками в бок или спину, внизу шумела река, пробивая путь сквозь бетонные пороги обвалившейся дамбы, а прямо перед глазами – метров тридцать, не больше, – поднималась грязно-серая стена электростанции. Внутри было тихо, и Берг пытался представить, что там происходит. Возможно, террористов уже взяли, и с минуты на минуту последует команда «отбой»? Или они узнали о засаде, и операция пройдет впустую? Как бы там ни было, его участие сводится к просиживанию брюк в кустах. Новичка поставили на самую безопасную позицию, – вряд ли кто из террористов сможет прорваться к окнам на противоположной стороне здания.

Где-то рядом в кустах засвистела синичка. Рихард попытался отыскать ее взглядом, но заросли акации были слишком густыми. Зато он увидел, как по прикладу деловито шествует большой черный жук, наглый, самоуверенный, со здоровенными, очень подозрительными жвалами. Жук Рихарду не нравился. Он примерился и аккуратным щелчком отправил наглеца в куст одуванчиков. Проследил за короткой траекторией полета, переложил оружие поудобнее. Берг был отличным стрелком, лучшим в Управлении, недаром в академии получал высшие отметки по огневой подготовке. Однако сегодня пострелять не придется. В глубине души он радовался этому: стрелять в людей было страшно.

Синичка оборвала трель, выпорхнула из кустов и уселась на осыпавшийся подоконник второго этажа. Забавно повертела головкой по сторонам… Внутри здания бухнуло так громко и неожиданно, что Рихард дернулся, больно зацепился ухом за колючую ветку. От тишины не осталось и следа: в здании хлопали выстрелы, кто-то кричал, то и дело что-то взрывалось, обрывая одни крики и порождая новые. Операция явно пошла не по плану. Словно подтверждая это, в проеме окна первого этаже появилась спина в черном тренировочном костюме. Террорист! Берг напрягся, вскинул оружие, прицелился. Вот, сейчас… Человек вскочил на подоконник, сгруппировался. Он был точно в перекрестье прицела. Палец коснулся спуска. Террорист прыгнул, и…

Рихард не смог выстрелить как полагалось, как учили – из засады, исподтишка, без предупреждения. Встал во весь рост, понимая, что зря, что не надо этого делать. Крикнул:

– Бросай оружие!

Спина взмокла мгновенно – так отчетливо представил вспышку выстрела в упор…

У стоявшей перед ним женщины оружия не было. Золотистые глаза Ярославы Медведевой горели, как два маленьких солнца, способные выжечь человека дотла или согреть на всю оставшуюся жизнь.

Медведева улыбнулась. И Берг улыбнулся растерянно, не зная, что делать дальше. И есть ли смысл во всем этом? Один человек не способен изменить путь человечества… да, наверное. Но и прекрасный сверхпрочный кристалл начинает расти с одной-единственной, «неправильной» молекулы. Вернее, с одной правильной молекулы в толще неправильной аморфной массы…

Неизвестно, сколько бы он так простоял, но тут внезапно запищал зуммер виза в кармане.

– Рихард! Рихард! Да проснись же!

Берг открыл глаза, не понимая, взглянул на жену. Лилия трясла его за плечо, смотрела встревоженно.

– Рихард, ты что, не слышишь? Визифон!

Лишь тут дошло, что писк зуммера доносится не из сна, яркими мазкими проступающего сквозь реальность. Звонил его виз, лежащий на тумбочки у изголовья кровати. Мысленно чертыхнувшись, Берг вскочил, схватил аппарат, нажал кнопку приема.

На экране появилось лицо инспектора медслужбы Иштвана Немере, – именно ему накануне вечером Рихард передал дело Медведевой.

– Господин инспектор, у нас ЧП! – Круглое веснушчатое лицо Немере выглядело растерянным и виноватым. – Медведева исчезла!

– Как исчезла? Из Управления тайной полиции?

– Нет, хуже! Исчезла во время перевозки на космодром.

– Что значит «исчезла во время перевозки»? Я не понимаю!

– Я тоже не понимаю! Я на космодроме, ожидал сотрудников, которые должны были доставить Медведеву. Они прилетели, но без нее. И рассказывают такое, что ни в какие ворота не лезет!

– Понял, вылетаю немедленно. Ждите меня, ничего не предпринимайте.

Что случилось у людей из медслужбы, Берг пока не знал. Но в любом случае, требовалось вмешательство. Он зажег свет, взглянул на часы. Час тридцать семь. Поспать уже вряд ли получится. Да уж, какой теперь сон!

Рихард посадил авиетку у служебных построек. В двух километрах к северу переливалось разноцветными огнями иллюминации здание космовокзала, похожее на сказочный дворец. За ним тянулись громадным световым островом в черном океане ночи стартовые площадки, там и сейчас царила оживленная суета, оттуда доносился монотонный гул. А здесь было тихо и пусто. Здесь посторонним находиться не полагалось, и шуметь было нечему. Только инспектор Немере стоял, переминался с ноги на ногу в ожидании, пока Берг вылезет из кабины.

– Добрый вечер, господин инспектор!

– Добрый, ничего не скажешь! Что у вас стряслось? Я, честно говоря, не понял. Куда исчезла Медведева?

– Да я сам не понимаю! Может, послушаете ребят? Из первых уст, так сказать.

– Правильно, послушаем ребят. Где они у вас?

Группа сопровождения ожидала в комнате отдыха персонала. Сидели рядышком на мягком диване, «переживали», морально готовились к предстоящей взбучке. Двое парней и девушка, все высокие, сильные, спортивные. И совсем молодые, лет по двадцать, не старше. Один из парней носил нашивки сержанта, двое других были рядовыми сотрудниками медслужбы. Берг невольно усмехнулся. Трое вчерашних подростков против Медведевой, которая водила за нос «зубров» Лауры. Инспектор Немере не имел никакого представления о том, что за «подарок» подсунул ему Берг. Подумаешь, рядовая задача – сопроводить космонавта с подозрительными симптомами в Лунный карантин!

– Здравствуйте, «орлы». – Берг присел на край письменного стола. «Орлы» недружно ответили, старательно пряча глаза. – Рассказывайте. Давай-ка ты, сержант.

Старший группы смущенно прокашлялся, попытался подняться с дивана. Берг нетерпеливо махнул рукой, останавливая приступ субординации.

– Сержант медслужбы Галемба. Господин инспектор, мы все делали по инструкции!

– Давай-давай, рассказывай.

– В соответствии с распоряжением инспектора Немере мы прибыли в Управление тайной полиции. Я оформил документы на сопровождение, и мы с санитаром Йовович посадили женщину в авиетку, в спецбокс. Санитар Остапенко пилотировал машину, я и санитар Йовович находились в пассажирском салоне, в постоянном визуальном контакте с сопровождаемой. Вылетели где-то в начале первого.

Сержант замолчал.

– И что случилось? – поторопил его Берг.

– Я не знаю, что случилось. Полет проходил штатно, сопровождаемая вела себя спокойно. Кажется, даже веселая была. Всю дорогу разговаривала, расспрашивала нас о работе, о друзьях, о родителях. О жизни…

– И вы расслабились, начали рассказывать о себе?

– Что вы, господин инспектор! Мы же знаем инструкцию – не вступать в разговор с сопровождаемым. Никто из нас за всю дорогу и рта не раскрыл.

– Что, Медведева сама с собой разговаривала?

– Да нет, с нами… – Галемба неуверенно пожал плечами. – С нами она разговаривала. Спрашивала нас и как будто ответы получала… Но мы-то молчали!

– Ладно, что дальше было?

– До космодрома оставалось километров двадцать, не больше. Мы как раз пролетали над лесом…

Он запнулся.

– И?

– Она сказала: «Спасибо, ребята, что подвезли. Вон там моя остановка». И указала санитару Остапенко, на какую поляну он должен посадить авиетку.

– Как – «указала»? – оторопело переспросил Берг. Такого поворота событий он не ожидал. Чего-то подобного – да, но не так откровенно! – Она же в спецбоксе была! Остапенко, что, Медведева сказала тебе, где садиться, и ты подчинился?

– Ну… я понял, что надо на посадку идти. Я не мог ослушаться, – хмуро пробубнил сидевший с краю пилот, разглядывая носки своих ботинок.

– Господин инспектор, разрешите, я скажу? – неожиданно спросила Йовович.

Берг перевел взгляд на девушку, заставив ее опустить глаза и слегка покраснеть.

– Скажи.

– Эта женщина, она с нами так разговаривала, такие вопросы задавала, будто знала все о нас. Например, обо мне. Ну, с кем я… – Девушка покраснела сильнее. – И о других тоже. Когда она сказала Мише… санитару Остапенко сажать машину, мы были… я не знаю, как это описать! Как дети, что ли? Мы не могли ее ослушаться!

Йовович вдруг шмыгнула носом, достала из кармашка платочек.

– Извините.

Берг окинул ее взглядом. Рост метр восемьдесят, плечи такие, что любой мужик позавидует, из-под коротких рукавов форменной рубашки выпирают бицепсы. И ребята ей под стать. Троица с трудом умещалась на довольно просторном диване. Но ведь это ничего не меняло, на самом-то деле они впрямь были детьми! А дети должны слушаться взрослых.

– Рассказывай дальше, сержант, – повернулся он к Галембе.

– Санитар Остапенко посадил авиетку, я открыл бокс, помог сопровождаемой вылезти. Она попрощалось с нами, пожелала счастья и ушла.

– Куда?

– На поляне стояла авиетка с погашенными огнями. Она пошла к ней, – ответил за начальника Остапенко. – Когда подошла, тот, кто был внутри, открыл двери. Женщина села, и они улетели. Огней так и не зажигали.

– Что за машина?

– Стандартный «Мираж», а модель в темноте трудно определить.

– О цвете и номерных знаках я и не спрашиваю, – заключил Берг. Ребята в ответ сокрушенно промолчали. – И чем все закончилось?

– Мы дождались, когда их авиетка улетит, затем отправились на космодром и доложили все инспектору Немере. – Галемба жалобно посмотрел на начальника. Действительно, как ребенок. – Мы же делали все по инструкции! Мы не знали, что такое бывает, мы не виноваты!

Берг обвел троицу взглядом. Что еще можно из них выжать? Заставить в подробностях описать разговор Медведевой? Сейчас в этом острой необходимости не было, пусть уж лучше успокоятся, очухаются. Судя по лицам, за полчаса общения ребята узнали о себе много такого, чего не ожидали. Что требовалось переварить, переосмыслить. Подробные рапорты они успеют и утром написать, когда в головах немного прояснится.

– Вас никто не винит, – успокоил он их. – Отдыхайте пока.

Встал, кивнул Немере, приглашая следовать за собой, вышел на улицу.

Небо было ясное, мириады звезд мерцали на его черном куполе. Не верилось, что к утру опять соберутся тучи и начнет накрапывать дождь.

– Значит, наши действия будут такими, инспектор. Берите со своих ребят подписку о неразглашении и отпускайте их спать. Утром пусть каждый напишет подробный отчет обо всем, что помнит. Каждое слово. Вы лично доставите эти отчеты ко мне в Управление. И после этого навсегда забудете, что случилось сегодня ночью. Ваши ребята тоже пусть забудут. Понятно?

– Да.

– Тогда идите, распоряжайтесь.

Рихард смотрел вслед удаляющемуся Немере и улыбался. В авиетке на ночной поляне Медведеву конечно же поджидал Круминь. Как они умудрились договориться о месте и времени? Неизвестно. В глубине души Берг верил, что Медведева умеет творить чудеса, нужно только не мешать ей. Лаура вчера спрашивала: почему подарок она получила именно в этот день, чем он отличается от всех остальных? Тем, что вчера был последний день, когда Берг мог как-то повлиять на судьбы Медведевой и Круминя, мог что-то сделать.

Или не сделать. Например, не указать в служебной записке инспектору медслужбы, что сопровождаемая обладает экстрасенсорными способностями. Или не включить в доклад своему непосредственному начальнику информацию о странной связи, возникающей между «двойниками» и людьми, которые их любят. Когда ты не можешь, не имеешь права ничего сделать, чтобы помочь, – помогай неделаньем.

В кармане пиджака запищал зуммер виза. Совсем как во сне. Берг быстро вынул, взглянул на экран. Текстограмма. Столбик коротких строк:

Хочешь, я в море заброшу монетку?

Мы поиграем: орел или решка…

Бьется судьба о москитную сетку.

Ты в этой партии только лишь пешка.

Впрочем, по прихоти странной, Алисе

Стать королевой до ужаса просто…

Дремлет надежда на сказочном мысе,

Выше смущенно хихикают звезды…

Только движение узкой ладони.

Море привычно проглотит монетку…

Спит тишина на сияющем троне…

Ты переходишь на новую клетку…

Подписи нет, адрес отправителя незнаком. Но Рихард сразу понял, чьи это стихи, чей последний, прощальный привет. Разумеется, инспектор Берг немедленно полетит в Управление и развернет бурную деятельность. Но он не беспокоился о том, что поиски окажутся успешными. Женщину с солнечными глазами он больше никогда не увидит. И от этого к радости, заполнявшей сердце, подмешивалась грусть.

Он запрокинул голову, с удовольствием вдохнул полные легкие свежего ночного воздуха. Инспектор по особо важным делам Берг проиграл эту партию. Но человек Рихард Берг выиграл наверняка. Выиграл? Нет, он сделал первый ход, пешка только-только начала свой долгий путь в королевы. Настоящая битва ожидала его далеко впереди. И противником теперь был не полоумный маньяк с ядерной боеголовкой в вещмешке, не террористы с ампулами культуры быстромутирующего вируса. Даже не сверхмогущественные Чужие. Противником оказалось само человечество, упрямо прущее к пропасти по указанной кем-то «столбовой дороге цивилизации».

Эпилог

Солнце поднялось над склоном горы, заискрилось на встрепанной утренним бризом ряби, пробежало по влажным валунам, по желтой черепице хижины, заглянуло внутрь. Андрей этого не заметил. Он не видел, что давно рассвело, что начинается новый день. Не помнил, сколько часов сидел так, неподвижно, таращась на стену. Время остановилось в ту самую минуту, когда к дому вместо лимонно-желтого «фиата» подъехала полицейская машина и женщина в форме на ломаном немецком сообщила, что его жена, Инга Брунхарт, час назад попала в ДТП.

Его не хотели пускать к месту аварии, уверяли, что смотреть там не на что, осталась лишь груда обгоревшего металла. Он настоял. И убедился, что полицейские не преувеличивали. Потом ему предлагали помощь психолога, его о чем-то спрашивали. Потом оставили в покое, и с тех пор он сидел, глядя в одну единственную точку на стене.

То, что случилось, было неправильным. Такого не должно произойти с Белкой! После всего, через что она пришла, – такая нелепая смерть? Не где-то в космосе, а на родной Земле? Нет, он не мог принять это. Мозг говорил: «Да, это правда, это так. Все оказалось напрасно. Одна нелепая случайность, и никакой новой жизни больше не будет». Но сердце отказывалось ему верить. Сердце ждало, что вот-вот откроется дверь и Белка окликнет с порога: «Андрюшка, я вернулась!»

– Андрюшка, я вернулась!

Сердце ждало этого, но мозг не поверил. Мозг сказал: «Это галлюцинация, бред». Но Андрей все же повернулся к двери.

На пороге стояла Елена, с ног до головы перепачканная какой-то сажей, покрытая черными струпьями, голая. Стояла, прикрывая наготу руками, смотрела на него. Ждала.

Андрей сглотнул подкативший к горлу комок.

– Лена? Ты жива?!

Он вскочил, бросился к ней, хотел схватить в охапку, прижать к себе. Не решился, уж больно страшно она выглядела.

– Тебе уже сообщили, что я умерла?

Он кивнул в ответ.

Елена сдавленно всхлипнула. Поняв его замешательство, качнула головой:

– Не бойся, я целая. Ничего не переломано, и ожоги почти зажили. Только перепачкаю тебя всего.

«Перепачкаю»?! Глупости какие! Он обнял ее, крепко.

– Лена, что случилось?!

И она рассказала. О тягаче, невесть откуда взявшемся на пустом шоссе, о «неудачном» маневре водителя, о том, как «фиат» сорвался с обрыва…

– Но ты же успела выскочить, да? – не выдержав, перебил он ее.

– Ничего я не успела, он мне никаких вариантов не оставил, этот козел. Они давно нас выследили, Андрюшка, только удобного случая поджидали. А я как раз и подставилась, покататься вздумала. Свалилась в пропасть вместе с машиной. Там метров сто отвесной стены, а внизу камни. Повезло, что «фиат» ударился о них радиатором, и меня выбросило сквозь лобовое стекло. Повезло, что отстегнула ремень, когда вниз летела, – сама не знаю, зачем, на что надеялась? Если бы не это… Цистерна меня там бы и похоронила, она прямо сверху упала. А так я метрах в трех от нее оказалась, когда гремучая смесь рванула. Взрывной волной меня отшвырнуло метров на двадцать. И сожгло прямо на лету: одежду, волосы, кожу. Будто огненный смерч прошелся… То, что об скалу шмякнулось, это половина от меня была. Мясо обугленное, как только на костях удержалось. Головешка головешкой. – Она замолчала на несколько секунд, затем продолжила: – Хорошо, что в том месте никак вниз не спуститься, и вечер уже поздний, темно, глаза в сторону от пламени отведешь – ничего не видно. В общем, пока пожарный гидроплан прилетел, я чуть-чуть очухалась и в сторону уползла. А когда потушили, когда полиция ковыряться в железках начала, я далеко была. Так, потихоньку, за камешками, где ползком, где на карачках, домой и добралась. Пока добиралась, мясо обгоревшее регенерировало, кожа новая наросла. Волосы только восстановиться не успели.

Она невесело хмыкнула, провела рукой по голому черепу. От движения этого корка черной коросты на плече лопнула, отделилась, упала на пол. Андрей осторожно коснулся пальцами розовой молодой кожи.

– Так-то, Андрюшка! Получается, не я это, не та Белка, которую ты знал и любил. Не человек вовсе. Была бы человеком, от меня и косточек бы не уцелело. Монстр я инопланетный. Может, лучше бы я до конца там сгорела? Или как Ника…

Она подняла голову. На черных от копоти щеках блестели две светлые дорожки. Лесовской коснулся губами маленького задиристо вздернутого носика.

– Ты не монстр. И будь ты хоть трижды инопланетянкой, все равно дороже тебя у меня никого нет.

Она смотрела на него. Долго смотрела. Потом ткнулась носом в перепачканную майку.

– А у меня вообще никого, кроме тебя, нет. Может, и не было никогда, только я этого не понимала.

Она вздохнула, провела руками по груди, животу, бедрам, стряхивая остатки спекшейся коросты. Подошла к зеркалу, подозрительно разглядывая свое, теперь уж точно нечеловеческое, тело.

– Знаешь, наверное, нам придется поискать другой мир. На Земле не любят инопланетян.

– Мы найдем! И никто не будет совать нос и мешать нам жить так, как мы захотим. Я обещаю!

Андрей подошел и снова обнял ее за плечи. Они смотрели на свои отраженья по ту сторону стекла.

– Ты, правда, веришь, что существует мир, где у людей нет злобы, нетерпимости, страха? Разве что в каком-нибудь Зазеркалье…

– Пусть и в Зазеркалье. Мы найдем его.

Они всматривались в холодную поверхность стекла, словно пытаясь увидеть в ней свое будущее. А за окном плескали в прибрежные камни волны – отныне чужой планеты.

Сноски

1

Граница (поверхность) Мохоровичича (сокращенно Мохо) – нижняя граница земной коры, на которой происходит резкое увеличение скоростей продольных и поперечных сейсмических волн. Плотность вещества также возрастает скачком. Поверхность Мохоровичича прослеживается по всему Земному шару на глубине от 5 до 70 км. (Здесь и далее примеч. автора)

2

3-бра́на (от мембрана)–3-мерное пространство как поверхность в пространстве больших размерностей.

3

Адро́ны (от др.-греч. Ἁδρός «крупный», «массивный») – класс элементарных частиц, подверженных сильному взаимодействию. В частности, адронами являются протон и нейтрон.

4

Кварк-глюо́нная пла́зма (КГП, хромопла́зма) – состояние вещества в физике высоких энергий и физике элементарных частиц, при котором адронное вещество переходит в состояние, аналогичное состоянию, в котором находятся электроны и ионы в обычной плазме. Предположительно, вещество Вселенной находилось в состоянии кварк-глюонной плазмы в первые мгновения после Большого Взрыва.

5

Конфа́йнмент (от англ. Confinement – удержание [цвета]) – явление в физике элементарных частиц, состоящее в невозможности получения кварков в свободном состоянии, поскольку в экспериментах наблюдаются только агрегаты кварков, состоящие из двух (мезоны) или трех (барионы) кварков.

6

Большо́й взрыв (англ. Big Bang) – космологическая теория начала расширения Вселенной, перед которым Вселенная находилась в сингулярном состоянии.

7

Проми́лле (от лат. pro mille, букв. «за тысячу») – однатысячная доля, 1/10 процента.

8

Порфировая структура – строение горных пород – неравномерно-зернистая структура магматических горных пород. Характеризуется тем, что в основную стекловатую (вулканического стекла) или микролитовую массу (или их сочетание) включены крупные кристаллы-вкрапленники минералов (порфировых выделений)

9

Жео́да, жеод (фр. géode от др.-греч. γεοειδής или γεώδης – «землеподобный») – геологическое образование, замкнутая полость в осадочных или некоторых вулканических породах, частично или почти целиком заполненная скрытокристаллическим или явнокристаллическим минеральным веществом, агрегатами минералов; полая крупная секреция. Форма жеоды может быть любая, но чаще она изометричная, округлая, эллипсоидальная и пр.

10

Николай Семенович Кардашев ввел понятие типов цивилизаций по уровню энергопотребления. Тип 1 – цивилизация, энергопотребление которой сравнимо с мощностью, получаемой планетой от центральной звезды и энергетических источников самой планеты. Тип 2 – цивилизация, энергопотребление которой сравнимо с мощностью центральной звезды планетной системы. Тип 3 – цивилизация, энергопотребление которой сравнимо с мощностью галактики. Тип 4 (отсутствует в первоначальной классификации) – цивилизация, энергопотребление которой сравнимо с мощностью вселенной.

11

В тексте здесь и далее использованы стихи Натальи Федоренко.

Content

Игорь Вереснев
Реквием по вернувшимся. Звездная сага. Книга первая

Пролог

Часть I. Конкистадоры галактики

Андрей Лесовской. Земля, пансионат «Сосны», 11-26 июля

Елена Коцюба. Солнечная система, 3-й день экспедиции

Алексей Буланов. Солнечная система, исходная точка, 3-й день экспедиции

Виктор Коновалец. Точка входа, 3-й день экспедиции

Степан Маслов. Локальное пространство G00010496, 4-й день экспедиции

Иван Круминь. Локальное пространство G00010496, 5-й день экспедиции

Вероника Пристинская. Локальное пространство G00010496, 10-й день экспедиции

Андрей Лесовской. Земля, пансионат «Сосны», 29 июля

Иван Круминь. Горгона, объект «Кольцо», 211-й день экспедиции

Виктор Коновалец. Земля, Киев, 28 июля

Степан Маслов. Земля, Санкт-Петербург, 28 июля

Вероника Пристинская. Земля, Львов, 28 июля

Иван Круминь. Горгона, объект «Кольцо», 217-й день экспедиции

Елена Коцюба. Земля, пансионат «Сосны», 30 июля

Елена Коцюба. Земля, Крым, 30 июля

Андрей Лесовской. Земля, Крым, 30 июля

Елена Коцюба. Земля, Крым, 30 июля

Часть II. Под взглядом Горгоны

Рихард Берг. Земля, столица Европейско-Российского Союза, 31 июля

Елена Коцюба. Земля, Крым, 31 июля

Иван Круминь. Горгона, объект «Кольцо», 218-й день экспедиции

Елена Коцюба. Земля, Крым, 31 июля

Иван Круминь. Горгона, объект «Кольцо», 221-й день экспедиции

Иван Круминь. Земля, Крым, 31 июля

Рихард Берг. Земля, столица Евро́ссии, 31 июля – 1 августа

Елена Коцюба. Земля, Санкт-Петербург, 1 августа

Елена Коцюба. Горгона, объект «Кольцо», 218-й день экспедиции

Рихард Берг. Земля, столица Евро́ссии, 1 августа

Елена Коцюба. Земля, Крым, 1 августа

Рихард Берг. Земля столица Евро́ссии, 1 августа

Елена Коцюба. Земля, Крым, 2 августа

Рихард Берг. Земля, столица Евро́ссии, 2 августа

Ярослава Медведева. Земля, Крым, 2 августа

Елена Коцюба. Земля, Крым, 2 августа

Рихард Берг. Земля столица Евро́ссии, 2 августа

Елена Коцюба. Земля, Крым, 2–3 августа

Рихард Берг. Земля, Крым, 3 августа

Ярослава Медведева. Земля, Крым, 4 августа

Рихард Берг. Земля, Крым, 4 августа

Часть III. Полет чайки

Рихард Берг. Земля, Киев, 5 августа

Виктор Коновалец. Дневник

Рихард Берг. Земля, Киев, 5 августа

Елена Коцюба. Земля, Крым, 5 августа

Рихард Берг. Земля, Киев, 5 августа

Андрей Лесовской. Земля, пансионат «Сосны», 5 августа

Ярослава Медведева. Земля, Крым, 5 августа

Рихард Берг. Земля, Крым, 5 августа

Елена Коцюба. Земля, Крым, 5 августа

Ярослава Медведева. Земля, Крым, 5 августа

Рихард Берг. Земля, столица Евро́ссии, 7 августа

Рихард Берг. Земля, столица Евро́ссии, 8 августа

Иван Круминь. Земля, столица Евро́ссии, 8 августа

Рихард Берг. Земля столица Евро́ссии, 10 августа

Елена Коцюба. Земля, юг Апеннинского полуострова, 10 августа

Рихард Берг. Земля, 11 августа

Эпилог

Сноски