Пат Инголдзби

Особое чувство собственного ирландства

(сборник эссе)

Pat Ingoldsby

The Peculiar Sensation of Being Irish

Дизайн обложки Анастасии Ивановой

Иллюстрация на форзацах — Shutterstock

Редактор Максим Немцов

Корректор Юлия Сычева

Верстка Иды Копыт

Оригинал этой книги впервые увидел свет в октябре 1995 года в издательстве «Три Спайэрз Пресс» (под маркой «Киллин»), Блэкрок-Виллидж, Корк, Ирландия.

Статьи сборника изначально публиковались в дублинской газете «Ивнинг Пресс».

Настоящее издание публикуется по соглашению с автором Pat Ingoldsby и его агентом Vivienne Baillie Gerritsen.

Copyright © Pat Ingoldsby, 1995

© Шаши Мартынова, перевод, 2020

© Livebook Publishing, оформление, 2020

* * *

А что, так можно было?

(пара слов от переводчика)

Феерия под названием «Пат Инголдзби» возникла в моей жизни, как любая настоящая феерия — внезапно и случайно. Я постоянно ищу что угодно, к чему применимы категории «ирландское», «остроумное» и «сумасшедшее». Поскольку то, что можно выловить по этим категориям в океане-всего-ирландского у всех на виду, я уже выловила, приходится время от времени забрасывать невод в Гугл и надеяться либо на рождение новой остроумной и сумасшедшей ирландской звезды, либо на то, что в цифровые волны упадет чьими-нибудь стараниями что-то давнее, доселе аналоговое. И — о удача! — несколько лет назад Гугл притащил мне печальное чудо — стихотворение о девочке Рите, что была не как все («For Rita with Love», 1988). Автором значился некто Пат Инголдзби, дублинец 1942 года рождения. О нем сеть знала всякое разное, хотя, очевидно, далеко не всё, и, как это бывает с людьми из аналоговой эпохи — а Пат безусловно оттуда, из доцифрового ХХ века, — даже если они блистали на телевидении, интернет-архивы довольно скупы и невыразительны, многое утрачено. А поскольку наш герой в 1990-е еще и решительно выпал из светского общения и лучей любых софитов, он почти так же анонимен, как удалось бы любому из нас, не ринься мы все с такой прытью в пространство полной зримости — в Интернет. Когда я только-только наткнулась на Пата, в сети его текстов болталось раз-два и обчелся, но и по ним мне было ясно, что Инголдзби я хочу читать всего, а когда мне удалось разжиться его книгами, не издать его по-русски означало бы обделить уйму прекрасных собратьев-романтиков этим сокровищем.

Вот что нам известно о Пате Инголдзби. Это ирландский поэт, драматург, сценарист и — в прошлом — телевизионщик, родился в Малахайде — северном предместье Дублина. В 1980-е вел разнообразные детские программы «Шляпа Пата», «Треп Пата» и «Ребята Пата» на Эр-тэ-э[1] («Pat’s Hat», «Pat’s Chat», «Pat’s Pals»), писал пьесы для театра и радиопостановки, сочинял малую прозу. Последние лет двадцать пять Пат живет совсем уж бескомпромиссно: помимо глубоко созерцательных отношений с бытием, он занят исключительно тем, что пишет стихи, публикует свои поэтические сборники и вплоть до сравнительно недавнего времени продавал их на улицах Дублина — обыкновенно на Уэстморленд-стрит или на Колледж-грин — или на причале в Хоуте. Самиздатская инициатива Пата называется «Уиллоу Пабликейшнз» — в честь Вербы (Willow), одного из многочисленных котов Пата. Верба, к сожалению, давно умер.

Пьесы Пата играли на сценах дублинских театров «Гэйети», «Пикок» и центра «Проект искусства». За билетами на пьесы «Собственная персона» («Hisself», Peacock Theatre, 1978) и «Саймон-рифмач» («Rhymin’ Simon», Peacock Theatre, 1978) очереди тянулись по прилегающим улицам. Добыть тексты его пьес можно, думаю, только в архивах театров, где их показывали: сам Пат отказывается ими делиться — говорит, что это все уже вода под мостом.

Стихотворных сборников у Пата больше двадцати. Ими можно разжиться, купив их либо у самого Пата в Дублине, либо в одной из немногих книжных лавок, куда Пат лично отдавал свои книги на продажу. Ну, или вылавливать уже читанные экземпляры у онлайн-букинистов. Все мои достались мне именно так — и все с дарственными надписями самого Пата разным людям, явно купившим книги у автора на улице. Надеюсь, у этих читателей все хорошо и книги Пата они продали, чтобы их смогло прочесть больше народу, а не потому что прижала нужда. Сама я ни с одним добытым экземпляром книг Инголдзби не расстанусь ни за какие деньги.

Выяснилось и то, что в начале 90-х Пат вел колонку в дублинской газете «Ивнинг Пресс»; тексты, сочиненные для этой колонки, и составляют сборник «Особое чувство собственного ирландства». Газета просуществовала с 1954-го по 1995 год в составе издательской группы «Айриш Пресс», основанной Эймоном де Валерой, тогдашним премьер-министром и революционным героем Ирландии. «Ивнинг Пресс» исповедовала республиканско-националистические взгляды и стала самой популярной вечерней газетой столицы, затмив старинную и заслуженную «Ивнинг Мейл» (1823–1962). Она продавалась заметно лучше даже «Ивнинг Хералд», основанной в 1891 году (впрочем, эта газета пережила «Ивнинг Пресс»). Все приведенные сведения имеет смысл держать в голове, пока вы будете жить с этим сборником, обожать его, хохотать и грустить с ним — и неумолимо делаться ирландцем, а точнее — дублинцем, хотя бы на время.

Итак, представьте себе небольшой большой город — Дублин, одну из культурных столиц Европы и всего мира, удержите в воображении громадину его истории и истории всего острова, эту старейшую в Европе — если брать севернее Альп — традицию языка и поэзии, наложите поверх яростную линзу ХХ века в молодой Ирландской республике, наконец-то независимой и вместе с тем вымотанной и уставшей, а потому замкнутой на себя, считай, до 1970-х. Добавьте всемирный Вудсток и несбывшиеся надежды хиппи. Добавьте море музыки — и рок-н-ролл, и не только. В фокальной точке всех этих разноцветных призм возникнет Пат Инголдзби — сумасшедший лирик и романтик, инкарнация Уильяма Блейка, Джеймза Стивенза, Флэнна О’Брайена и всех «Даблинерз» разом, а также ожившее воплощение Уолта Уитмена, Дэвида Хенри Торо и Ричарда Бротигана. В Дублине Пата Инголдзби можно водить школьные экскурсии — а можно и отправиться в романтическое путешествие, хоть вдвоем, хоть в одиночку. И еще с текстами Пата из этого сборника можно странствовать по европейскому ХХ веку — и вспоминать, чем он был уютен, прост, человечен и, по нашим теперешним понятиям, обворожительно медлен и не оцифрован.

В стихах у Пата все это, конечно же, есть, и все они — тоже лирический комментарий к дублинской жизни, репортаж с тротуара, но жанр газетной статьи, фельетона в исполнении поэта — штука совсем особенная. Поэтому публикацией такого сборника на русском языке можно, вероятно, догнать сразу всех зайцев и представить Пата, его Дублин и Ирландию красноречивее всего. Заметим: ни один заяц не был и не будет убит в связи с творчеством Пата Инголдзби, поскольку человека более влюбленного во все живое еще поискать надо. А помимо гуманизма, уюта, красоты и доброты Пат Инголдзби щедро и напрямик дарит нам нечто невероятно важное и опасное: вновь и вновь предлагает взглянуть на наш бешеный образ жизни как на недоразумение, вновь и вновь доказывает нам, что благополучие — оно внутри, оно проще и доступнее, чем мы вбили себе в голову. Едва ли не всей своей жизнью Пат Инголдзби подтверждает: можно и нужно отыскать настоящее главное для себя и держаться его, идти только за ним и грезить только о таком настоящем. В сборнике «Я думал, вы померли давным-давно» («I Thought You Died Years Ago», 2009) Пат говорит: «Странствую в этом мире с тележкой своих книг / и с картонной коробкой, набитой мечтами […] / Нет у меня ничего ценней того, / что терять мне нечего». Эта невероятная свобода, доказанная всей жизнью поэта, — возможно, главный дар сверхразумного Пата Инголдзби нам, действительным сумасшедшим. Да, так можно. Только так, вообще-то, и имеет смысл.

Шаши Мартынова

* * *

Рори Галлахеру[2]

«Одинокому воину»

Спасибо за музыку.

Первые два очерка вообще без всяких там хиханек

Правительство отвечает за эту страну. Потому я и адресую это письмо Правительству. Дорогое Правительство, сегодня хлестало дождем. И к тому же было очень холодно. Я видел на тротуаре по крайней мере троих детей этого народа. Они просили милостыню. Я прохожу через центр Дублина дважды-трижды в день. И всегда на земле сидят малолетние дети с протянутой рукой. У этих детей отняли детство. У них те же права человека, что и у любого ребенка в этих краях. Однако дети вынуждены сидеть на улице в лютую стужу и выпрашивать у прохожих мелочь. Это прискорбно неправильно. Прошу вас действовать незамедлительно. Прошу вас не сходя с места положить этому конец. Сделайте что-нибудь сейчас же. Мы всё твердим, какой это ужасный позор, твердим, что такого нельзя допускать. Но дни идут, а дети всё там же. Я заметил, что у одной девочки на О’Коннелл-стрит[3] скверный кашель. Она плакала. Если бы мне пришлось стоять на таком пронизывающем холоде и под дождем, я б тоже заплакал. Обдумайте, прошу вас, возможность назначить министра по правам детей. С детьми в Ирландии творят что-то страшное. Некоторые дети боятся ходить в школу. Просыпаются по утрам с тошным страхом под ложечкой. Я знаю, что министр образования[4] делает все от нее зависящее, чтобы разобраться с травлей в школах. Но у министра много других забот. Не знаю точно, какой именно министр занимается кошмаром полового насилия над детьми. Но, думаю, пришло время назначить специального министра и возложить на него полную ответственность за всех наших детей. Такого министра, какой приглядит за тем, чтобы никому среди нашей молодежи не отказывали в бесценном даре детства, исполненного радости и чудес.

За несчастных детей, вынужденных побираться на наших улицах, некому замолвить слово. Одному Богу известно, каково им. Что им ни скажи, они обычно отвечают просьбой дать им немножко денег — вот до чего привыкли попрошайничать. Вы в ответе за эту страну. Наши дети — очень особые граждане. Они заслуживают лучшего, чем жизнь на подаяние. Прошу вас, вынесите эту важнейшую тему на обсуждение в Дойль[5]. Прошу вас положить конец этой позорной эксплуатации наших самых уязвимых граждан.

Прошу вас, беритесь за дело немедля.

Это ваш долг перед детьми нашей страны.

Холодна и жестка мостовая

20:25. Молодая женщина сидела на тротуаре у стены в Темпл-Баре[6], просила помочь ей хоть немного. Рассказала мне, что недели две назад побиралась на мосту О’Коннелл[7]. Было семь часов вечера. Молодой прилично одетый парень влез рядом с ней на парапет и уселся там. А затем сознательно опрокинулся спиной в реку. Она пыталась найти подмогу. Пробовала остановить поток прохожих, но все без толку, потому что она пэйви[8]. Просто шли себе дальше. В конце концов она добилась от кого-то, чтобы ее выслушали, послали за «скорой» и выловили юношу из реки. Она не сказала, остался он жив или погиб. Возможно, не знала.

21:05. У входа в магазин на Графтон-стрит[9] сидела старуха. Лицо в синяках. Попросила у меня сигарету, я отдал ей всю пачку. Старуха сунула руку под пальто, вытащила оттуда радиоприемник и протянула мне. Настаивала, чтобы я его взял, но неправильно это — уходить с хорошим приемником в обмен на пачку сигарет. Спросил, почему приемник ей не нужен, она ответила, что у нее нет батареек. Я попросил ее подождать, пока схожу в лавку дальше по улице и раздобуду батарейки. По дороге к лавке я разминулся с парочкой пеших патрульных из Гарды[10], направлявшихся к тому же парадному входу. В лавке батареек не оказалось. Когда я вернулся, старухи уже не было.

21:30. Молодой человек сказал, что ему шестнадцать. Смышленый, вразумительный, улыбчивый — и бездомный. Знает все хорошие сквоты. Придумал, как ему жить, чтобы получалось регулярно мыться, чисто одеваться и не вляпываться в неприятности. Когда ему было четырнадцать, он жил в ночлежке для бездомных мальчиков. Затем ночлежку закрыли и всех выселили. Применив смекалку, он пролез обратно, чтобы еще некоторое время пользоваться бесплатным электричеством и отоплением. Сказал, что, когда ему исполнится восемнадцать, он надеется уехать в Америку и посмотреть, как там дело пойдет.

22:00. На Дейм-стрит[11] меня окликнул мужчина, завернутый в одеяло. Сказал, что хотел бы поделиться со мной мудростью. Он записал ее на листке, вырванном из тетрадки. О том, как часто мы ошибаемся, заранее судя о людях по их внешности. С ним самим люди так поступают всегда — потому что он бродит ночами по улицам, завернувшись в одеяло.

22:30. Сижу в баре «Рампоулз», слушаю блюзы «Парчмен Фарм»[12]. Человек в одеяле — за окном, очень счастливо пляшет под музыку. Его мудрость надежно припрятана под одеялом.

Спасайся кто может от шальных комплиментов

Мне на днях сделали ирландский комплимент. «Услыхал я вчера по радио твой стишок… случайно. Ну, надо отдать тебе должное, ты иногда и впрямь меня забавляешь». До чего прелестно умеем мы так отвесить комплимент, чтобы оставить человека с носом, целиком и полностью. Все тут, в первой же фразе: «Надо отдать тебе должное». Иными словами, я собираюсь сказать вам о вас что-то хорошее, это нелегко, я намерен разбавить сказанное изо всех сил, потому что не желаю, чтоб вы зазнавались — Бог свидетель, у вас и так с этим беда, — но, черт побери, нет-нет, да и блеснете все-таки.

Есть и такие, кто предпочитает ужалить прямо в начале. «Давай начистоту. Когда-то я думал, что у тебя ни единой мысли в голове. Скажу больше: говаривал я, бывало, жене своей, дескать, того парня надо упрятать куда-нибудь от греха подальше». И стоишь такой, ждешь хорошего в дальнейшем. Ждать приходится долго. Когда кто-то объявляет, что сейчас будет начистоту, и выкладывает все, что он успел за свою жизнь подумать, пора спасаться. Вывалят тебе гору. Про все случаи, когда они тебя выключали, про все случаи, когда ты мешал им ужинать, про все случаи, когда они чуть не прошибали ногой телевизор. Когда добираются в конце концов до комплимента, ты по-настоящему его заслужил. «Нет, в смысле, что есть, то есть… Куда деваться. Ты, может, и не лучше прочих, но, опять-таки, и не худший». Это, в общем, все, на что можно рассчитывать.

Выбивать почву из-под знаменитых ног — местная народная забава. «Наткнулся тут на Боно вчера и, божечки, какая жалость, что тебя рядом не было, потому что я ему сказал… слышал бы ты… ох ну и сказанул же я ему будь здоров как». Похоже, наша цель в жизни — резать правду-матку направо и налево. «Видал я на прошлой неделе одного тут… весь из себя на солидной машине, но будьте спокойны. Я ему напомнил о тех временах, когда у него в портках задницы не найти было». Похоже, нам здесь в Ирландии очень важно напоминать людям об их портках без задниц. Пожилая моя тетушка в этом деле затыкала всех за пояс. Всякий раз, как попадалась ей в газете фотография Шона Т. О’Кяллаха, Уахтран-на-хЭрэн[13], она торжествующе фыркала. «Живала я по соседству с этим человеком — каждый вторник глядела, как он помойный бак свой выставляет». Никто не застрахован. Не поймают за портки — застукают у помойки.

* * *

Сдается мне, очень плохо мы умеем говорить друг другу хорошее. Кажется, нам гораздо проще придавить кого-нибудь, нежели возвысить. Вчера болтал я мило с одним старичком. Мимо шла женщина, глянула на нас обоих и сказала мне: «Ты, я смотрю, сегодня с кем попало водишься». И рассмеялась.

Мы всегда смеемся, когда выступаем с чем-то подобным. Всегда можно прикрыться, сказав: «Ну конечно же я просто пошутил». Похоже, слишком многие наши шутки нацелены на то, чтобы принижать других. Наш народ сделал из уничижительных реплик высокое искусство.

Клал я вчера в супермаркете упаковку замороженных кур к себе в тележку. Мимо шла женщина, которую я раньше ни разу в жизни не видел. Ни на миг не задумываясь, сказала: «Вам это вредно». И пошла дальше. Очень не хотелось бы мне быть на ней женатым.

Я пришел в бассейн первым, плавал на спине и счастливо распевал себе под нос. Второй пришла какая-то женщина, проплыла мимо. И сразу же — мне: «В ванне-то кто хошь петь умеет». По-моему, большая жалость, что мы всю жизнь говорим друг другу подобное.

Мы не научены принимать комплименты. Вчера я сказал одному человеку, до чего прекрасно он выглядит, — и он замер. Подождал. А затем спросил: «И что, всё?» Я кивнул. Вид у него был по-настоящему растерянный. «И ты не собираешься добавить „для своих лет“ или что-нибудь такое вот?» Я покачал головой. «Нет, ты чудесно выглядишь и все тут… ну, добавил бы только одно: очень рад тебя видеть». Все равно не смог его убедить. «Кхм… тебе точно ничего от меня не надо?» Наша встреча была бы куда проще, если б я просто поприветствовал его так: «Во, явился — и выглядишь так же жутко, как и прежде». С этим он бы справился без всякого труда.

Мы ежедневно сосредоточиваемся на том, чтобы никто не зазнался. Стоял я недавно в очереди на автобусной остановке, читал утреннюю газету, и тут некто, мой более-менее неплохой знакомый, приветствовал меня словами: «Все еще делаем вид, что умеем читать письменное слово, а, Инголдзби?» Кажется, мы вот так разговариваем друг с другом, потому что недолюбливаем себя. И потому стараемся, чтоб и другие тоже себя недолюбливали.

Покуда верим в старое присловье «Самохвал — без похвал», нам до простейшего самоуважения топать и топать.

Сказал как спросил

Не в восторге я от утверждений, которые на самом деле — замаскированные вопросы. «Что-то вообще не вижу я тебя на телевидении последнее время». Если в лоб, то вроде бы человек говорит мне что-то. Но под поверхностью таятся встроенные вопросы: «Тебя уволили что ли?», «Может, мы чего не знаем?» «И как же ты счета КЭС[14] оплачиваешь?»

В прошлом году я переехал. Много кто мне об этом потом сообщил. «Я гляжу, ты переехал, значит». Перевод: «Где ты нынче живешь?» Еще целая куча народу доложила мне, где я теперь не живу: «Ты больше не у моря». Черт побери, я в курсе. «Ты, значит, в другом месте». Перевод: «Тебе пришлось переехать что ли — или как?»

А вот такое получаешь, когда заходишь в какой-нибудь маленький паб в провинции: «Скажу я, вы не из этих мест». Все уже и так это понимают — включая тебя. Милый способ отбить скрытый вопрос — одним прелестнейшим словом: «Верно». Произнесите его тихо и дружелюбно. Следом возникнет великолепная неловкая тишина. Услышите, как часы тикают. Скрытый вопрос только что пошел прахом.

Замерьте протяженность молчания по часам. Мой рекорд — одна минута двадцать семь секунд. Он удался, когда кто-то попытал счастья и подытожил: «Вы, надо полагать, далече ехали». Отбивайте повторно.

«Я думал, ты сказал, что будешь тут в два тридцать». Вот этот заход — истинная красота. Вас на самом деле спрашивают: «Где тебя черти носили?» Торпедируйте тайный вопрос, откликаясь на сказанное: «Ты совершенно прав, так я и сказал». Растерянная тишина окажется такой громкой, что вам почти удалось бы записать ее на магнитофон. Люди обожают докладывать вам, чего они не видят. «Что-то не вижу я тебя там последнее время». «Что-то не вижу я твоего брата с женой его в эти дни». «Совсем не вижу этого… как его там… на Мессе». Перевод: «Если тебе что-то известно об этом, рассказывай, хоть я и не спрашивал». «Сто лет, сто зим». Перевод: «Я тебя давным-давно нигде не видел, а потому с тебя полное объяснение». Черта с два вы кому должны. Этот вот вариант можно раскрутить в обратную сторону в считанные секунды: «Вообще-то… это я ТЕБЯ невесть сколько не видел». Добавьте намек на обвинение. Если все получится удачно, ваш собеседник теперь почувствует себя обязанным объясняться. Аккурат все как надо.

Раньше ты так не разговаривал

Забавно у некоторых людей меняются голоса. Знаю по крайней мере двоих, у кого был приятный музыкальный провинциальный выговор. Слушать их было одно удовольствие. А затем они переехали в Дублин. Переезжали постепенно: сперва съемная койка, затем комната в коммуналке, потом квартира. На указателе «Приспосабливаться — туда» они повернули налево, и там-то мы потеряли друг друга из виду. В тот год я на них натыкался. Оба подверглись трансплантации голоса и выговора. Теперь там, где смертные попроще употребляют «а», они говорят «о». Если вас угораздит сломать ногу, вам «ноложот гипс». Отправляясь на север, вы обязаны посетить «Белфост». А еще они предпочитают «и» в тех местах, где мы, не блистающие, говорим «е». В основном мы «не знаем, что принесет весна». Год за годом оно вот так. Замените «е» на «и», и внезапно мы уж «ни зноим, что принисиот висна». Как людям удается произносить все это с невозмутимым лицом, ума не приложу.

От новостей по радио я время от времени совершенно теряюсь. Недавно диктор сообщил, что некий пациент в больнице только что пережил «тронсплонтацию». Я бросился к словарю и обнаружил, что «трон» — «общественные рыночные весы, применявшиеся еще и как место наказания: на них пробивали ухо гвоздем». «Плонт» не нашел. Может, и к лучшему. Воображаю, что где-то в Дублине есть учебник, в котором собраны всевозможные манерные диалоги, и вы вольны ежедневно упражняться наедине с собой у себя в уборной. Урок первый: «Кстоти, он типерь биз гипса, вирнулся к сибе, но по-прежниму ни зноит, что принисиот висна». Правильный отклик на любую подобную реплику — «И ни гаварити!»

Такой вот язык сбивает новичков с толку. Гольфист, выполняющий удар на грине, применяет клюшку-паттер. Удар при этом называется «патт». Если при этом гольфиста зовут Пат, он у нас теперь «Пот». «У Пота вышел прекрасный потт». Площадка для гольфа у нас расположена либо в Даблине, либо в Белфосте. По-моему, нам всем пора перейти обратно на ирландский.

Летучие мыши и чеснок

Если планируете летний отпуск в Трансильвании, вам необходимо помнить несколько очень важных вещей. Селяне с гор отчетливо знают, о чем толкуют. Прислушайтесь к ним. Если вам советуют и близко не соваться к замку на горе, ради всего святого, делайте как велено.

Если они сбиваются в тесные перепуганные стайки и обвешивают себе спальни чесноком, у них есть на то совершенно уважительная причина. Если разговаривают шепотом и Осеняют Себя Крестом — знают наверняка, к чему все это. Садитесь на первый же автобус и не сходите с него, пока не достигнете мест, чье название не оканчивается на «-вания». Не забредайте в лес. Люди попрекраснее вас захаживали глянуть на первоцветы — и всё, не участвовали уж больше в Лотерее[15]. Если вдруг вас по какой-нибудь неизбежной причине занесет на лесную лужайку — скажем, ваш вертолет вынужден совершить посадку, — поступите разумно. Влезьте на ближайшее дерево, сделайте крест из двух веточек и не слезайте, пока из местного монастыря не прибудет подмога. Примерно через пять минут во весь опор примчится черная карета и остановится прямо под вашим деревом. Вы эту карету сразу опознаете: при ней не будет никакого кучера. Следом над вами разразится гроза и промочит вас до костей. Как бы ни замерзли вы, каким бы несчастным ни чувствовали себя, В КАРЕТУ НЕ САДИТЕСЬ.

Вам, возможно, в это трудно поверить, но в эту карету без кучера что ни год садятся бесчисленные путешественники и мчат бешеным галопом на гору, а вокруг них громыхает гроза. Селяне предупреждали их с пеной у рта, но толку нисколечко. Ваша страховка не покрывает укусы в шею и полную потерю крови. Страховой компании не будет никакого дела до того, что вы вдруг оказались перед замком в разгар бури. Напрасно объяснять, что дверь открылась и иссушенный дворецкий в черном сказал: «Заходите… хозяин ждет вас». Страховые компании сыты по горло людьми, которые забредают в чужие замки, сплошь оплетенные паутиной, и оказываются покусанными в шею. Страховые компании считают, что вам бы головой надо было думать сперва, и я склонен с ними соглашаться. Подумаешь, вас ждет накрытый стол. Это вас не извиняет. Если решили сесть к тарелке супа, а у вас над головой при этом мыши летучие мечутся, — так вам и надо.

Чесночное масло на котлете по-киевски — это очень вкусно, однако речь совсем не об этом.

Черный хлеб и викинги

У меня нет никакого умысла врать туристам. Но я просто вижу, как они читают таблички на старых зданиях, а то, что на этих табличках написано, не очень интересно. Вот я и соображаю, что бы такого рассказать, чтобы добавить неповторимого флера их отпуску.

Американские туристы в Глендалохе[16] пришли в восторг, когда я рассказал им, как викинги пытались выкрасть у монахов рецепт черного хлеба. Мы стояли рядом и глядели на круглую башню, и я поведал им о святом Кевине, о его послушниках и о том, как они целыми днями пекли хлеб и славили Господа.

«Сидели викинги на своих баркасах близ Айрлендз-Ай[17], разгадывали кроссворды и зубрили ирландские фразы, и тут до них донесло ветром аппетитный дух свежеиспеченного черного хлеба».

Одна американка пожелала узнать, пекли ли они и содовый хлеб[18], и я рассказал ей, что рецепт этого хлеба принадлежал монахам с Аранских островов: «Если ветер дул как надо, тот дух викинги тоже унюхивали и слали лодку в Голуэй, а остальные же тем временем отправлялись в Глендалох».

Совершенно поразительно, до чего такая вот байка способна набирать обороты, и вот уж все монахи карабкаются с рецептом черного хлеба по лестнице на круглую башню, рецепт написан в точности так же, как «Келлская книга»[19], на древнем пергаменте. Тем временем викинги у подножия башни пытаются измыслить способ, как бы сманить монахов вниз.

Один американец по имени Хенри предположил, что монахов взяли измором, но жена глянула на него презрительно. «У тех ребят битком черного хлеба в башне было, Хенри, — полные комнаты небось». «И домашнего масла», — предположила женщина по имени Марта. «И медовухи, — добавила ее сестра, — про медовуху не забудьте».

Стояли мы вместе, глядели на башню, битком набитую монахами и черным хлебом, и ломали голову, как бы их выманить. «Наверное, — сказала Марта, — можно ж было сказать погромче: „Ладно, ребята… поехали-ка мы все на Аранские острова за пресным хлебцем!“ Потом притвориться, будто уходят, а на самом-то деле спрятаться в кустах».

Хенри больше по вкусу пришлась психологическая атака. «А что если выстроить другую круглую башню, рядом в этой, всем викингам забраться на нее, втянуть лестницу и засесть там? Вот что сбило бы монахов с толку».

Подумываю переписать еще кое-какие исторические таблички. Большая польза туризму.

Ну и как же зелена долина их?[20]

Сперва я решил, что происходит ссора. Поднимаясь по ступенькам в автобус, я услышал, как люди орут. Рад, что не ринулся к водителю со словами: «Тапок в пол и не останавливайся, пока мы не доберемся до участка Гарды на Стор-стрит[21]. Я высуну голову в окно и буду изображать сирену „скорой“ голосом, чтоб ты гнал на все красные». Две американские туристки беседовали друг с дружкой воплями. Эдак во всю глотку, я серьезно. Так разговариваешь, когда смерч разносит твой дом в щепки. Интересно, зачем они это. Внезапно ситуация резко ухудшилось. Одна завопила на старика, сидевшего напротив. «Вы ирландец?» — взревела она. Старик оказался очень глухим. «Что, простите?» — сказал он. О боже, только не это, подумал я. Сейчас нам всем достанется. Она поддала в голос еще децибелов сто и повторила попытку. «ВЫ ИРЛАНДЕЦ?!!!» «Я — ДА!!!» — ответил он тем громким голосом, каким говоришь, когда слушаешь плеер. Я сам так же разговариваю, когда у меня слуховой аппарат временно не действует. Исхожу из предпосылки, что всему окружающему миру так же трудно, как и мне. «МНЕ ПРОСТО НРАВИТСЯ ВАША СТРАНА, — огласила туристка. — ЗДЕСЬ ТАК Э-Э… Э-Э…» «МИЛО!!!» — проревела вторая. Старик на мгновение задумался. «БЫЛО Б МИРОВЕЦКИ, ЕСЛИ Б НЕ ПОГОДА!!!»

Было б еще более мировецки, подумал я, если б вы сюда не лезли и не орали бы со всей мочи. Что да, то да: нашей экономике нужны ваши доллары. Но орать-то зачем? Незачем разговаривать так, будто вы стоите на противоположных краях Курры[22]. «НЕТ! НЕТ! — возразила одна из тех американок. — С ПОГОДОЙ У ВАС ОКЕЙ. ОКЕЙ, ПОТОМУ ЧТО ВСЕ ТАКОЕ ЗЕЛЕНОЕ!» Никак не возьму в толк вот это «все такое зеленое». Каждый год одно и то же.

Люди в клетчатых рубашках и изумрудных картузах млеют, будто гости с другой планеты, в глаза не видавшие травы, деревьев и изгородей. Мне показывали Америку в кино. Господь всемогущий не обделил их. У них тонны прекрасной зелени. Мел Торме[23] бредил этим делом. Послушал я американских туристов в Англии и Шотландии. Там чертовы поля и изгороди на каждом шагу. Но на местных по этому поводу никто не орет. Чего они к нам-то прицепились? По-моему, надо перекрасить эту страну целиком — в синий или в пурпурный.

Отпуск моей мечты

Я совершенно точно знаю, какой хочу себе отпуск. Но на него понадобятся миллиарды фунтов, иначе мне не по карману. Хочу провести месяц в морском круизе на «К. Е.-2»[24]. Но первым делом желаю посмотреть справку, где отчетливо сказано, что весь корабль вычищен от перьев и пылевых клещей. Сколько бы времени это ни заняло — я все равно сто лет буду копить деньжищи. Далее хочу, чтобы «К. Е.-2» поместили в сухой док и там переоборудовали для полного удобства котов. Желаю взять с собой Вербу, Чернушку и Кыша. У меня отпуска не было девять лет. А у них — вообще никогда, если не считать неделю на передержке у ветеринаров, пока я прошлым июлем лежал в больнице.

Пусть снесут все переборки по всему судну. Сколько-то пилерсов можно оставить, если надо, потому что иначе судно, вероятно, схлопнется.

Следом пусть за дело возьмется бригада ландшафтных садовников и воспроизведет окрестности моего дома. Можно свериться с землемерными картами всех садиков у меня по соседству и превратить «К. Е.-2» по всей длине в безупречную копию. Чернушка, Верба и Кыш привыкли бродить по садовым стенам и просачиваться сквозь живые изгороди, и без всего этого круиз по Средиземному морю им будет не в радость. Верба и Кыш — убежденные волокиты. Очень важная часть их верований — оставлять творческие манифесты на деревьях и кустах, поэтому нам бы миллионы единиц этого добра вдоль всей главной палубы.

Не возражаю против других пассажиров на судне, но хочу, чтобы персонал «К. Е.-2» тщательно и заранее всех проверил. В идеале пусть бы платили за свой билет «Вискасом с тунцом». Если они хоть самую малость против блох или аромата Кыша, тогда желательно, чтоб отправились они автопаромом на денек на Холихед[25] или куда-нибудь еще в этом роде.

Не составит почти никакого труда разобрать у меня в доме гладильный чулан и пересобрать его на борту. Когда мои коты отчего-нибудь перепуганы, они прячутся там. Однажды я провел два очень изматывающих дня, преодолевая Бискайский залив, и подобной травмы от шторма не пожелаю никому. А потому хотел бы иметь возможность открыть дверь в гладильный чулан и сказать: «Ну что, котики, в ближайшие два дня будет лихо, давайте-ка прячьтесь». А может, и сам к ним примкну.

Собираюсь зайти в какое-нибудь дублинское турагентство и узнать предварительные расценки. Думаю, подамся к Рею Триси[26]. Хоть отвлечется от всей этой суматохи с американской визой.

Не очень-то живенькие видеозаписи отпусков в наши дни

В своих видеозаписях, сделанных в отпуске, людям хочется действия и движения. Вот почему один отпускник держит видеокамеру, а спутник отпускника ходит туда-сюда мимо всякого разного. Если это знаменитый исторический памятник, спутнику полагается остановиться, вскинуть голову и показать вверх. «Так, Марта… Давай ты пройдешь мимо Эйфелевой башни… не торопясь только… примерно с той же скоростью, с какой мимо Букингемского дворца». Марта знает толк в неторопливости. Не начинает идти, пока Вернон не крикнет: «Пошла, Марта, пошла!» Тем временем он ловит в видоискатель верхушку башни. Вернон понимает, что съемкам Марты, идущей мимо знаменитых исторических памятников, не хватает драматизма. Вот зачем сперва ведет камеру с самого верха до низа. Он знает: это создает неимоверное напряжение. Семья будет сиживать зимой дома, увлеченно трепеща. «Божечки, интересно, кого же там папа обнаружит у подножья Пизанской башни?»

Марта уже успела прогуляться мимо всех мало-мальски знаменитых исторических памятников от Бостона до Бомбея. По команде: «Так, замерла, посмотрела вверх, показала!» — она выполняет все три действия в правильном порядке. А еще она постояла рядом с ошеломительной всякой всячиной в Лондоне, а также с полицейским, с папскими гвардейцами и с французской жандармерией. Разыскивают они и лошадей в старом городе. «Так, Марта, я уже отснял ее от хвоста до морды. Пошла! Ага… отлично. Теперь стой, показывай, гладь по голове». А вот в Риме Марта уперлась. «Хоспидя, Вернон, надоело мне ходить мимо того-сего и показывать куда-то. Может, для разнообразия что-нибудь другое придумаем?» Это знаменует точку в их отпускных видеосъемках, когда Марта начинает выходить из разных мест. «Так, Марта, давай ты выйдешь из Ватикана. Просто выходи из вестибюля… ага. Отсчитай обратно от двадцати до одного — я за это время проведу камерой сверху до низу. А затем иди». Во всякую минуту за лето бесчисленные Марты замирают в знаменитых вестибюлях и отсчитывают обратно. Тем временем их мужья наставляют видеокамеру на кровлю. Марта идет к туристическим автобусам, останавливается, заносит ногу на нижнюю ступеньку, поворачивается и машет. Приближается к уличным музыкантам, делает вид, что бросает монетку в гитарный кофр, встает рядом, слушает. Марте не терпится вернуться домой. Целый славный год не придется ей ходить мимо чего бы то ни было знаменитого или показывать на его вершину.

Триллион-то ладно, но что такое мульярд?

Тут один сказал, что понятия не имеет. «Триллион? У меня не спрашивай, Пат. Что такое миллиард, я тебе скажу, будь спокоен… Но триллион… это не ко мне». И для меня это что-то новенькое. Я только-только сжился с миллиардом. Прорва народу сказала мне то же самое. Они и сами только-только начали осваиваться. «Ой, да конечно это будет стоить, может, пару миллиардов или около того… пустяки».

Ведущий теленовостей наскочил на меня с этим на прошлой неделе. Сказал, что Россия хочет взять в долг что-то вроде семи триллионов. У меня даже умозрительной картинки не складывается. Сколько же это чемоданов, набитых деньгами? Или речь о целых комнатах? Сколько это комнат, заполненных до потолка? Миллион больше не канает. Его в Лото можно выиграть хоть завтра, а Тони Каскарино[27] вам все равно не по карману. Нет уж, спасибо, миллион не стоит и бумаги-то, на которой напечатан. Уж точно столько и нужно, чтобы соорудить Театру Аббатства[28] новый фасад.

Читал я про одну птицу высокого полета в Америке — он обнищал до последних трех миллионов, и мне, по чести сказать, жалко этого парня. Ловлю себя на мысли: «Боже храни его. Перебивается, как и все мы тут, с хлеба на воду». Читал, что ему пришлось продать свой личный самолет и два-три особняка, и поймал себя за руку, чтоб не послать человеку фунт-другой — дать перекантоваться, пока все опять не наладится.

Знаю, что будет дальше. Начнут потихоньку внедрять триллион. Годика два-три — вы и глазом не моргнете. «Слыхал, тут одна штука в Саудовской Аравии стоит пару триллиончиков или вроде того… плюс-минус миллион. Ну, сам понимаешь… э… еще две пинты и одну маленькую сюда, Джерри».

Буду скучать по миллиону. Я вроде как привык к тому, что компании теряют по семь-восемь их ежегодно. «Желаем сообщить о торговых потерях в восемь миллионов фунтов по нашим зарубежным операциям за прошлый год. Однако наши потери за год до этого составили десять миллионов, и таким образом наш текущий убыток на самом деле представляет чистую прибыль в два миллиона». Если б вы так упражняли арифметику в школе, оказывались бы на принимающем конце учительского ремня.

Моя первая работа в страховании сводилась к тому, чтобы следить за мелкой наличностью. Пять фунтов в зеленой жестяной коробке. Меня чуть не уволили, когда сумма в кассе не сошлась на четыре пенса в минус. Не понимаю, чего я беспокоился. Нынче можно в перерыве на обед потерять пару миллионов. Помяните мое слово: дальше — мульярд.

Разговоры с ридикюлем

Похоже, нынче едва отложишь на секундочку свой ридикюль, как его ищи свищи. Многие женщины рассказывают мне о воровстве в пабах и ресторанах. И я им отвечаю, что пришло самое время для нового революционного орущего ридикюля.

Идея — проще некуда. Ваш ридикюль электронно запрограммирован откликаться и распознавать ваши прикосновения. Даже если вы к нему кончиком пальца притронулись, он прошепчет успокаивающе: «Ни о чем не волнуйся. Я знаю, это ты». Если же кто угодно другой наложит лапу на вашу сумочку, она вжарит первые аккорды из увертюры «1812 год», а затем завопит на полной громкости: «ЧУ! ЭГЕГЕЙ! ПРОЧЬ РУКИ ВОРОВСКИЕ ОТ МЕНЯ, О ГНУСНЫЙ ЛИХОДЕЙ!» Явно сработает. Никто в своем уме не станет удирать с ридикюлем, орущим: «О БОГИ! МЕНЯ ОГРАБИЛИ! ЗОВИТЕ ЖЕ ИЩЕЕК С БОУ-СТРИТ!»[29]

Думаю, пришла пора хорошенько присмотреться заодно и к противокражной сигнализации в домах, поскольку никому ни до чего нет никакого дела. Люди идут ночью мимо магазинов и домов и совершенно не обращают внимания на мигающие синие огни и перезвон. Самое время для сигнализации, от которой волосы на загривке дыбом: «НЕ СТОЙ ПРОСТО ТАК, О БЕЗРАЗЛИЧНЫЙ! Я НЕ ДЛЯ ПОЛЬЗЫ ОРГАНИЗМА РАЗОРЯЮСЬ. ПРЯМО СЕЙЧАС МУЖЧИНЫ В ЧЕРНЫХ МАСКАХ И ПОЛОСАТЫХ СВИТЕРАХ КЛАДУТ ОТБОРНЕЙШЕЕ СЕРЕБРО В МЕШКИ С ПОМЕТКОЙ „ДОБЫЧА“! ЕСЛИ НЕ ПОБЕЖИШЬ ЗВОНИТЬ В ГАРДУ СЕЙ ЖЕ МИГ, Я ТЕБЯ СФОТОГРАФИРУЮ И ОТПРАВЛЮ МАРИОН ФИНУКЕН В ЕЕ ПРОГРАММУ „ПРЕСТУПЛИНИЯ“[30], И ПЕНЯЙ ТОГДА НА СЕБЯ!»

Возможно, имеет смысл и обновить сирены у «скорой помощи», раз уж мы взялись за это дело. Министру здравоохранения следовало бы записать резкое сообщение, которое можно орать с крыши реанимобиля: «С ДОРОГИ! Я „СКОРАЯ ПОМОЩЬ“, И У МЕНЯ НА БОРТУ, ВОЗМОЖНО, ВАША ХВОРАЯ БАБУШКА, ТАК ЧТО ПОДВИНЬТЕСЬ ИЛИ Я ПРОБЬЮ ВАМ ПОКРЫШКИ НАШИМИ СМЕРТОНОСНО ПРИЦЕЛЬНЫМИ ДЖЕЙМЗБОНДОВСКИМИ РАКЕТАМИ!» Ракеты будут не всамделишными, но людям про это знать не обязательно.

Я б уж точно порадовался введению скрытных шепчущих молний на ширинке или пуговиц там же. Я не нарочно, однако на прошлой неделе опять целый час или около того разгуливал по центру города совершенно беззащитный посередке. Никто ни словом не обмолвился о том, что у меня на подбородке сыр[31], — ничего подобного. Ей-же ей, раз голос у вас в машине напоминает вам о ремне безопасности, так же просто было б и вашим джинсам или брюкам шепнуть: «Пс-с-ст! Милый странник… продукт молочный на браде твоей!» — ну или что-то в этом духе.

От тигров голодных заторопишься

Мисс Мур была абсолютно права. Вот бы повидаться с нею, чтобы сообщить об этом. Когда мы учились в третьем классе, она поведала нам о голодных тиграх. Никогда не узнаете, с какой прытью способны бегать, пока за вами не погонится голодный тигр. Эта мысль время от времени посещала меня с тех пор: даже если у тигра состоялась трапеза из пяти блюд и он гонится за вами на полный желудок, вы все равно будь здоров как пошевелитесь.

На прошлой неделе двое парней потребовали с меня денег. Дело было вечером на Северной кольцевой дороге[32]. Еще засветло. Ничего привычного вроде «не одолжите ли пару пенсов?» Скорее вот такое: «А ну отдавай все по-быстрому, а не то очухаешься, а вокруг тебя толпа в кружок стоит». Я пошел очень быстро. Они за мной. Я ускорился. Они тоже. И вдруг я побежал со всем изяществом и ловкостью газели, которая сообразила, что ее собираются грабить тигры мисс Мур. Астму у меня как рукой сняло.

Поразительно, какие мысли мелькают в голове, когда мчишься по Северной кольцевой с двумя злодеями на хвосте. Помню, думал: «Ну никак не может быть, что это я, поскольку так быстро бегать я не умею». А затем наддал еще немножко и поймал себя на мысли: «Жалко, что секундомер с собой не взял, — никто ж не поверит». Начал сразу за церковью св. Петра, а финишировал у больницы св. Брендана[33]. Наконец стряхнув преследователей, я ощутил восхитительное ликование. Такой адреналиновый заряд обычно ощущаешь после хорошего концертного выступления. Ноги у меня все еще просили бега. «Ну же, Пат, давай до Слайго и обратно, пока мы в настроении?»

Помню, что те ребятки сказали мне, когда я им сообщил, что никаких денег им не дам. «Да ты в телике. При деньгах, значит». Не было у меня времени объяснять, что телек я бросил три года назад. Не было времени сказать: «То, что вы собираетесь со мной сделать, — это очень скверное поведение, я все расскажу вашим маманям и они на вас очень рассердятся». Тут был самый что ни есть случай «хей-хо, Серебряный»[34] — сматывать удочки.

Мне больше нравятся дублинские дети, которые рассказывают, что потеряли деньги на автобус. Такое впечатление, будто они заняты исключительно этим. Когда предлагаешь им помочь с поисками, они отвечают, что проку не будет — деньги потерялись в Лиффи. Мило, разумно. И никаких голодных тигров.

* * *

За милю бросалось в глаза, что эти ребята собираются грабить банк. А местная публика ни сном ни духом. Ну в смысле, трое зловещих с виду молодчиков верхом на лошадях скачут по главной улице и музыка внезапно: «БОМ… БОМ… БОМ»…

Местная публика в старых черно-белых вестернах, похоже, никогда не смекает. Ну, допустим, БОМ-БОМов им не слышно, однако все равно кажется, что могли б и знать. У зловещих молодчиков глаза прищурены, на молодчиках потасканные черные шляпы, и перешептываются молодчики краем рта.

Местная публика продолжает себе переходить улицу, приподнимая шляпы, здороваться с женщинами в здоровенных капорах, и хочется заорать на них: «Да ради господа же, зовите шерифа, а еще лучше — начальника полиции, если он у вас есть».

В последнем фильме, какой я смотрел, зловещие молодчики зашли в банк, и никто не замер, ничего такого. Вопиюще очевидно было, что не собираются они класть карманные денежки на счет или отправлять их мамочке. Окажись там Рой Роджерз[35], он бы врезал каждому в подбородок, без пыли и шуму, да и вся недолга.

Но Рой был занят в другом месте — беседовал с новорожденным жеребенком о том, как жизнь бывает иногда сурова, но все на самом деле не так плохо, если говорить только правду и приподнимать шляпу перед пожилыми дамами в здоровенных капорах.

Но банковский охранник узнал этих троих, потому что сам втихаря тоже был негодяй, хотя управляющий банком, когда нанимал охранника, про это не ведал. Охраннику полагалось смотреть в другую сторону и бездействовать. Но какая-то былая проповедь Роя об уважении к старикам, даже если они плюются жижей от жевательного табака, очевидно, очень глубоко тронула охранника. Внезапно он схватился за ружье и выстрелил в молодчиков — к их большому изумлению и досаде. Сразу стало видно, до чего оно им против шерсти, — по тому, как они попáдали.

Управляющему банком, похоже, было хоть бы хны. Попросту перешагнул через три неподвижные фигуры на полу своего заведения и сказал охраннику: «Я прослежу, чтобы тебя повысили в должности и прибавили к жалованью». Местная публика выбралась из-за бочек и вновь начала переходить улицу, и жизнь на некоторое время вернулась в свое привычное русло.

Они будто вообще ни разу не улавливали и когда набегали краснокожие. Чудо вообще, что хоть кто-то из них дожил до пятидесяти.

Большой Никси тебе все отмоет

Я б никогда не стал красть кучу денег. Два с половиной миллиона фунтов займут в доме чертову прорву места. Один таксист сказал мне, что это полтонны бумаги. Куда ее складывать? Под кровать не засунешь — у меня ее нет. После стольких лет нервотрепки насчет того, что серенький волчок схватит за бочок, мне теперь гораздо спокойнее спать на матрасе прямо на полу. Это замечательно: утром просто скатываешься вбок, и схватить тебя нет никакой возможности.

Одному Богу известно, как столько денег притащить в банк. Придется одолжить тележку уличного торговца и замаскировать ее сверху бананами или «тоблеронами». Одному Богу известно и как положить столько денег на счет, не вызывая подозрений. В банке привыкли, что я забредаю к ним с мешочками мелочи, накопленной в цветочном горшке для телефонных счетов. У меня для счетов от Комиссии по электроснабжению выделен специальный цветочный горшок. Раз в неделю я кладу мелочь оттуда в мешочки для денег и несу их в банк. Как бы непринужденно ни попытался я положить два с половиной миллиона фунтов на свой счет, уж будьте уверены, в банке тут же поймут, что эти деньги возникли не в моих цветочных горшках. Всегда, конечно, можно класть по сто тысяч фунтов за раз и очень непринужденно говорить, что у меня с поэзией просто страсть какая удачная неделя задалась. Но меня не покидают сомнения.

Выиграть в Лотерею куда надежнее, потому что там тебе не выдадут полтонны бумаги. Получишь удобный маленький чек, он помещается в карман. Сдается мне, когда мильон-другой украл, их надо отмывать. Не уверен, что отчетливо понимаю, как это, но вроде все так делают. У меня нет никаких соответствующих связей, и я не знаю, где их берут. Наверное, идешь на скачки или в бильярдную и разговариваешь с людьми уголком рта. «Псс-с-ст… Мне тут надо отмыть кое-что». И они тебя знакомят с «Большим Никси» или с кем-то с подобным же именем, и он тебе все отмывает. В газету объявленьице дать не рискнешь, как бы осторожно ни формулировал: кто-нибудь непременно догадается, чтó ты там замыслил. «Мужчина нуждается в отмывке полутонны бумаги. Расценки разумные». Такое с рук не сойдет ни за что.

Швейцарские банки — вещь хорошая, но не в тех случаях, когда боишься летать до смерти. Придется ехать по земле, а это не один день. Человек же, вкатывающий тележку, обложенную бананами, в судно на воздушной подушке, привлекает к себе нежелательное внимание. Лучше уж останусь при своих цветочных горшках. Их никакими «тоблеронами» маскировать не нужно.

Восторг от банков и строительных кооперативов

Идти в строительный кооператив я несколько опасался. Добил меня плакат на автобусной остановке. Здоровенная цветная фотография пяти сотрудников, они смотрели на меня с широченными улыбками на лицах. Поверху крупными буквами надпись: «Хотим с вами поговорить». Мне с таким очень трудно. Бог ты мой, вот захожу я с улицы, а тут они такие пятеро стоят и улыбаются мне — я бы сразу понял, что нужно предпринять первым делом. Проверил бы ширинку и убедился, что она застегнута. Нелегко мне дается разговаривать с людьми, которые все время улыбаются. Всегда кажется, будто им есть что скрывать. Или они знают такое, чего не знаю я, но мне не говорят.

По телевизору показывали рекламу еще одного строительного кооператива, и в ней молодая пара выходит из кабинета управляющего. Это явно самый счастливый день в их жизни. От радости они утратили дар речи. Не знаю, чем там эти двое занимались, но оно, очевидно, осчастливило их неимоверно. Управляющий стоял в дверях кабинета. Лицо у него сияло такой любовью, радостью и заботой, что я смотрел на экран и ждал, когда управляющего призовут на небеса. Наверное, это они в рекламе снять не смогли, потому что управляющий тогда бы влепился прямо в потолок. Какая-то его сотрудница в таком восторге от того, до чего все вокруг с ума посходили от радости, что совершенно ясно: ей не терпится метнуть все свои папки вверх и загарцевать по столу.

Они все заодно. Видел тут недавно рекламу супермаркета — все улыбаются, ухмыляются и оглаживают детей по головам, — и я задумался: «Батюшки, и сюда я тоже не ходок. Эти люди явно не вполне в себе». Если кто-то врожденно радушен, ему вряд ли нужно это рекламировать. Я бы заподозрил в нехорошем любого, кому неймется прислать мне свою улыбающуюся фотокарточку с надписью: «Я вам точно понравлюсь».

В прошлом месяце я наведался в строительный кооператив и сказал, что желаю взять в долг три тысячи фунтов на издание своей книги. Девушка объяснила, что мне нужно будет произвести оценку моего дома, там полагаются пошлины, и мне их предстоит заплатить, и, отдам ей должное, она улыбалась, а вот я — нет. Подумывал резко обернуться и посмотреть, улыбаются ли мне в спину все остальные сотрудники — с любовью, радостью и обожанием. Но не стал.

Оплачиваю счета

Колесики у меня в голове, занятые вычислениями, не сцепляются и всё тут. Когда пересчитываю в магазинах сдачу, приходится очень сосредоточиваться. У продавцов есть свои методы подсчитывать деньги у вас в ладони и попутно проговаривать цифры. Такие у них выходят мантры: «И пять это двадцать, тридцать, сорок, пятьдесят…» А мне хочется сказать им: «Прошу вас, бросьте считать монеты и проговаривать, потому что я понятия не имею, что вы делаете. Давайте отойдем вместе к столику с карандашом и бумажкой и просто вычтем в столбик без всяких декламаций, разговорчиков и всякого прочего».

Мне стыдно за свою математическую дислексию, и чтобы не показывать растерянности на публике, я забираю сдачу и делаю вид, будто кладу ее в карман. На самом же деле тайком продолжаю держать ее в кулаке, чтобы она не смешалась с остальными моими деньгами. Затем прячусь в дверной нише где-нибудь рядом с магазином и произвожу вычисления своим способом.

Иногда захожу в какую-нибудь контору — например, в КЭС оплатить свет, — и там больше никого, один я. В былые годы я шел прямиком к окошку и делал свои дела. Теперь же говорю в ближайшее окно: «Здрасьте… я через минутку подойду». Затем отправляюсь прочь между цветными веревками. Ухожу от того человека, который будет меня обслуживать. А затем разворачиваюсь и возвращаюсь между теми же веревками и говорю: «Здрасьте, это опять я. Батюшки, до чего ж мне понравилась эта прогулка. Нет ли у вас еще веревок, между которыми можно погулять, прежде чем мы приступим?»

Иногда делаю вид, будто я овца, которую собираются купать в антисептике. Со времен групповой терапии, в которой участвовал, я ловлю себя на навязчивых фантазиях, и купание овец — одно из моих любимейших переживаний. Вот почему я тихонько блею себе под нос, когда стою между веревками в банках или в строительных кооперативах.

В любых автобусных поездках в салоне всегда имеется красный молоточек для использования в случае аварии. Было бы здорово, если б такой молоточек предоставляли по запросу у окошек выдачи наличных. Можно применять его во всех случаях, когда не удается выковырять монетку. Они елозят в лотке и утомляют пальцы. А можно же просто жахнуть молоточком по стойке, монетка выскочит, а ты гаркнешь такой: «Хоп!» — и ловко поймаешь монетку карманом. Гаркать «Хоп!» или нет — на ваше усмотрение.

Чеки, счета и цветочные горшки

Откуда счетам известно, что к вам по почте движется немного деньжат? Вечно они так со мной. Вот пообещаешь себе подарочек — сапоги, например, — по случаю оплаты пьесы для радио. Счета же прячутся в тайном месте, они там собираются и выставляют свои усики. Добрый чек они способны унюхать аж из соседнего прихода. Вдруг бросаются в пляс восторженными хороводами. «Всем внимание! У Пата завелся фунт-другой… Ну-ка ходу — приберем их!» Мой счет от КЭС точно знает, сколько денег у меня в цветочном горшке за электричество. Понятия не имею, как ему это удается, но вот поди ж ты. Сколько б монеток ни отложил я за месяц, мой счет всегда на десять фунтов больше, чем я набрал. Приходится одалживать из горшка «Телекома». Но в ту самую минуту, когда я забираю наличку, счет за телефон прячется в кустах в переулке по соседству, шевелит усиками. «Йип-пи! Пат только что выгреб десятку из горшка. Бегом марш — и цап!»

Чеки знают, когда нужны тебе позарез. Они обитают в очередях и системах. Они очень близко общаются со счетами. Иногда сговариваются пролезть к тебе в почтовый ящик одновременно. Так они поступают исключительно в тех случаях, когда счета либо не оставляют от чеков ничего, либо оставляют тебя в минусе фунтов на двадцать.

Время от времени у чеков развивается настоящее вредительство. Им не нравится оттенок чернил на них — или кто-то расстроил их неловким словом, и им нужно выместить обиду. И тогда они сознательно вызывают у себя несварение, и «система икает». Или же их разносит вдвое и они «застревают в очередях на выписку».

По-настоящему зловредные чеки способны так доконать некоторых людей, что те не в силах явиться в контору. Такие чеки способны безошибочно изолировать человека, который их подписывает, и придавить его гриппом на месяц. С наличными все было гораздо лучше. Наличные не жили в очередях и не запруживали их. Наличные не застревали в системах. Люди просто клали их в бурые конверты и выдавали вам.

На прошлой неделе я возвращался поездом с поэтических чтений в Уэст-порте. Чек лежал у меня в кармане. Я видел, как взбудораженные счета выглядывают из-за каменных изгородей у Мануллы-узловой[36]. Они добрались ко мне домой, опередив меня. Как у них это вышло? Как им удалось обогнать поезд? Умоляю, объясните.

Деньги за варенье

В детстве мне нравилось работать на фруктовых фермах. Все было так просто. Наполняешь корзину клубникой, сдаешь ее. Человек тебе сразу вручает деньги. Никаких хлопот. Тому человеку не надо было запрашивать чек. Тебе не надо было выставлять ему счет, инвойс или еще что-нибудь. Ничего не нужно было «забивать в систему». Просто сдаешь клубнику, а человек тебе — деньги. Гениально. Когда-то было так легко разжиться заработанным. Во дни, когда люди сиживали на высоких табуретах и писали паучьим почерком в конторских книгах, наличность свою ты получал в буром конверте, когда полагалось, и все были счастливы.

Когда я был помощником маляра на фабрике, производившей машины для мытья бутылок, когда трудился поденным докером, состоял в бригаде дорожных рабочих, работал торговцем уплотнителей для окон, кухонным уборщиком, эстрадным комиком и Бог знает кем еще, у меня всегда был здоровый приток наличности. А затем мы начали всё усовершенствовать. Никак не могли оставить как есть. Мы рационализировали и компьютеризировали, и вдруг ни с того ни с сего твоя наличность стала от тебя все дальше и дальше.

Впервые в моей жизни люди на том конце телефонной линии начали рассказывать мне о том, что «система икнула». Икота, как мне всегда казалось, — это высокий тоненький звук, какой возникает, если у вас дыхательные пути капризничают. Задерживаешь дыхание или пьешь стакан воды — или кто-нибудь тебя пугает, и все опять налаживается.

Унылый факт современной жизни: системы, которым полагается производить для вас наличные, подвержены беспрерывной икоте, и ни черта с этим не поделаешь. Без толку подкрадываться к системе сзади и неожиданно орать «бу-у» — зря время потратите. Систему не напугаешь — и стакан воды ей тоже не подашь. Она устроена иначе.

Еще один столь же унылый факт состоит в том, что человека, выписывающего чек, вечно нет на месте. Одному Господу известно, куда они деваются и чем там, куда деваются, заняты, но складывается впечатление, что они не в силах оставаться в одной и той же точке дольше тридцати секунд подряд. Надо полагать, когда они поступают на работу в компанию на должность человека, подписывающего чеки, ему задают всего один вопрос: «Хорошо ли вы умеете все время куда-нибудь деваться?» Подумываю вернуться работать с клубникой — матерым сборщиком. По крайней мере у меня в кармане всегда будут деньги на добрый ужин — наличными.

В старые добрые времена в конфетках водились деньги

Когда-то, глядя на мир, я был о нем лучшего мнения. О долгах совести писали чуть ли не еженедельно. Кто-то вечно отдавал долг кому-то, и в газетах появлялись маленькие объявления. «М. К. извещает в получении £5 долга совести». Читаешь такое — и сразу забываешь про мировые войны, вторжения и всякое подобное. Задумываешься: «Вот это да… М. К. вернул себе пятерку».

Похоже, теперь уж никто никаких долгов ему больше не выплачивает.

Когда я рассказываю молодежи про жестянку «Недоплата», молодежь не верит. Если кондуктор в автобусе пропустил вас или сами забыли оплатить проезд — просто кладете деньги в банку на выходе. Молодежи интересно знать: если бы в кармане нашлась отвертка и никто б не смотрел, можно было бы стырить жестянку?

Рассказываешь им про конфетки с настоящими деньгами внутри, и у молодежи глаза загораются. Вот, другое дело. В «Счастливых сахарках»[37] были настоящие деньги. «Кхм, Пат, а не слишком ли мятые будут купюры, когда достанешь их из конфеты?» Нет, там были монетки. «Ну… это, наверное, здоровенная конфетища была, раз в нее фунт помещался». Нет, раскусив конфету, находишь в ней трехпенсовик — если конфета счастливая.

Тут меня просили перевести это в настоящие деньги. Это запросто. «Эм-м… если конфета счастливая, выигрываешь 1, 25 новых пенсов». Ощущаешь, как при этих словах земля медленно разверзается у тебя под ногами. Они смотрят на тебя и размышляют, кем должен быть человек, чтобы рассасывать такие вот конфетки и складывать монеты в автобусные жестянки.

Решил не рассказывать им о Пасхальных взносах. До сих пор стараюсь о них не думать. Мы сидели в церкви, пряча голову, а священник открывал книгу записей. И принимался зачитывать долгий список имен, начинавшийся примерно с пятифунтовой отметки и тянувшийся вплоть до страниц, где были совсем уж вдовьи крохи. И сидишь ты такой, молишься: «Господи, прошу тебя, пусть наш папка не окажется среди вдов».

Когда священник добирался до фунтовых взносов, ты уже планировал сбежать из дому после чая, прихватив котомку из грязноватого носового платка на палочке, куда сложишь все свои мраморки. А потом вспоминаешь, что чуть раньше прочли: «Два фунта, десять шиллингов, анонимно», — и постановляешь: «Вот! Это наверняка был мой папка». И решаешь жить дома дальше — по крайней мере до следующей Пасхи.

Долги совести — это правильно.

Предложите мне закладную, от которой я не смогу отказаться

В школе это слово не упоминали ни разу. Папа ходил на работу. Мама — на кухне. Шон и Бригид играли в саду, а кот лежал на коврике. Все своим чередом. Но закладную при мне никто не упоминал. У меня она завелась три года назад, и при мысли о ней у меня до сих пор ноги превращаются в мармелад.

Мы учили стихотворение про старуху-бродяжку[38]. Одно-единственное нужно было ей в жизни — собственный домик. Она мечтала о буфете, уставленном сверкающим дельфтским фарфором. Но о процентах нам никто не рассказывал. Подозреваю, что и старухе тоже никто про них не говорил. Теперь-то уж поздно. Как бы они там ни переписывали учебники, я пропал. Жалко, не выучил что-нибудь такое: «Папка ушел на работу с песенкою на устах: „Эхма-труля-ля, взял я закладную и папки нет счастливее меня“». Мама б тогда на кухне, может, шкряб-шряб, да шур-шур, да тоже распевала б: «Шон и Бригид во садочке, кот на коврике у нас, с выплатами успеваем. Мы веселая семья».

Полового образования нам не предлагали, но то-сё понимаешь самостоятельно. Закладные — другое дело. Сегодня утром мне домой доставили с курьером письмо из строительного кооператива. Меня пригласили перезаложить и получить больший заем. Пришлось отправиться наверх и прилечь на три часа в затемненной комнате, пока у меня в голове не перестанет колотиться. Письмо объясняло, что я тогда смогу возвести пристройку, приобрести дачу и сделать двойное остекление. Мне и буфет-то с дельфтским фарфором не нужен, вот уж спасибо. Пусть только мармелад оставит в покое мои ноги и донимает кого-нибудь еще.

К выпускным экзаменам в школе мы учили много разных стихотворений-ашлиней[39]. Поэт отправлялся бродить в тумане и неизбежно натыкался на красавицу, что выплакивала себе глаза, сидя под деревом. Она рассказывала поэту, что скорбит по ушедшим сыновьям. До чего же прекрасная возможность просветить нас насчет того, каково оно — быть по уши в долгах. Не Матерью Ирландией надо было ее представлять, а объяснять, что на самом деле у нее закладная от рук отбилась. Все ее сыновья и дали деру, потому что окончательное требование по закладной чуют за милю.

Вот бабку в башмаке я понять могу[40]. У этой старухи голова прикручена крепко. Сдается мне, если б мы все немножко пожили в башмаке, голова б у нас перестала идти кругом.

Что мне причитается на пятидесятилетие?

Это, мне кажется, очень важная веха в жизни. Я решил начать с Арас-на-Уахтрань[41]. Позвонил туда и объяснил, что мне в этом году исполняется пятьдесят лет. Полвека. «Подскажите, пожалуйста, сколько я получу, когда доживу до отметки в сто лет?» Очень доброжелательный голос сообщил мне, что я получу чек в £250 плюс личное письмо от Президента[42]. «Здорово, а можно мне половину этих денег авансом в августе плюс симпатичную открыточку или записку или что-нибудь подобное?» Увы. Они с радостью отправят мне открытку, если мне очень хочется, но шиллингов у меня на счете нисколько не прибавится, ни-ни.

Следом попробовал Льготные схемы[43]. В «Зеленых страницах» попадаются замечательные. Бесплатный газ в баллонах, электричество, аренда телефона, транспорт… всевозможные чудеса. Боже, подумал я, надо разжиться чем-нибудь эдаким. Девушка в Собесе сказала, что мне для этого должно быть шестьдесят шесть. «Да, я знаю, но что вы могли бы сделать ради меня, чтоб я протянул и дальше?… Мне всего пятьдесят». Девушка оказалась очень участливая. Сказала, что не она придумывает тут правила и если б дело было за ней, я получил бы все на свете. Я попробовал немножко поторговаться. «Ну а можно мне прямо сейчас капельку бесплатного электричества? Согласен на фен и, может, еще на пылесос в придачу, раз уж на то пошло».

Втуне. «Тогда, может, чуточку бесплатного транспорта? До Библиотеки ИЛАК[44] и обратно на автобусе, обменять книжки?» Без толку.

Последняя попытка. «Я знаю, что в шестьдесят шесть получу бесплатный доступ к черно-белому телевидению. У меня нет телевизора, поэтому можно ли выдать мне наличными — или ваучерами на копченый лосось?» Ни в какую.

Должно же быть хоть что-то, чем можно разжиться бесплатно, когда стукнет пятьдесят. Я позвонил в Банк Ирландии и взялся по новой. Все страшно учтивы, когда втолковывают, что вам вообще ничего не положено. Я все еще слишком молод, всякое по категории «Золотые годы» — пока не про меня. Для студенческих поблажек я слишком стар. Мне почти пятьдесят, я застрял невесть где. «Может, давайте придумаем систему льгот „Серебряные годы“ — для пожилых хиппи?» Человек в банке сказал, что они подумают. Я разыграл последнюю карту. «Допустим, я вернусь в колледж — в магистратуру по морской биологии и океанографии. Что-нибудь бесплатное студенческое мне положено тогда?» Человек сказал, это можно обсудить. Мне бы ваучерами на копченый лосось лучше всего.

День из жизни

10:00. Чуть ли не все, кого я вижу сегодня в городе, несут пухлые полиэтиленовые пакеты, а в них — новое одеяло. Всюду распродажи. «Распродажа к закрытию». «Распродажа перед ликвидацией». «Распродажа по банкротству». «Распродажа, потому что мы сыты по горло». Весь город спятил.

10:30. Присоединяюсь к безумию, не хочу быть тем единственным, кто едет домой без одеяла. Сказал человеку в магазине: «Можно мне двойное, на 15 тогов[45], будьте любезны». Табличка над этими одеялами гласила: «£12, 99». Продавец запихнул одеяло в пакет и сказал: «С вас £13». Уж что-что, а вот это меня бесит: когда люди на полной ставке пытаются меня обобрать на сдачу в один пенни. Я показал на табличку и потребовал свое. Мне выдали чек и по ошибке пять пенсов сдачи. Ур-ра-а! Поделом вам, процветающие магазины, какие пытаются присвоить себе мой пенни.

11:00. Жизнь прекрасна, когда искренне плюешь на то, кажешься ты людям гадом или нет. За утро я подобрал на полу в магазинах три двухпенсовика, один пенни — на полу в автобусе, и пятипенсовик — на тротуаре. Если добавить к тем четырем пенсам сверху, полученным в одеяльном магазине, получается 16 пенсов. По-моему, чудесно, что столько народу стесняется подбирать мелочь. Я обеими руками за чужую стеснительность.

13:00. Стою у штаб-квартиры Национальной лотереи. Человек с Главпочтамта[46] сказал, что не может выплатить выигрыш, поскольку мой билетик со стираемой полосой куплен в другом месте. Ни он, ни я не смогли разобрать смазанное название магазина, указанное на обороте. Билетик я получил в подарок. Человек с Главпочтамта отправил меня в штаб-квартиру.

13:05. Штаб-квартира Национальной лотереи великолепна. Нога тонет в коврах и все такое. Я надеялся, что меня проводят в специальные покои, где предложат позировать для фотоснимков со здоровенным картонным чеком в руке. Затем я бы выпил стакан оранжада, делая вид, что это шампанское. Девушка у стойки сказала бы мне, что по соображениям безопасности наличные я получить не смогу, и я радостно согласился бы на чек. Красотища какая — и с симпатичной запиской на обороте. «Уважаемый Пат Инголдзби! Поздравляем! Прилагаем чек вашего лотерейного выигрыша на сумму £2». Два фунта… Клянусь. Мне однажды на Эр-тэ-э выдали чек на 85 пенсов, но он и близко не был таким приятным.

14:00. Я сегодня насобирал столько наличных, что на остаток дня беру отгул. Любые деньги, какие увижу на полу в автобусе, пусть себе лежат на своих местах, пока я отдыхаю, опершись на свое 15-тоговое одеяло. Доброй ночи и с Богом!

Оставайтесь на связи — и на бобах

Всегда отдаю себе отчет, что каждая минута обходится мне в целое состояние. Только что звонил брату в Канаду и воображаю этот маленький датчик, который щелкает фунтами, как счетчик в такси на быстрой перемотке. Мой племянник из Онтарио говорит: «Подожди на линии, я попробую добыть папу — он, кажется, где-то на улице». Молю его позвать маму. В трубке возникает Дэвид. Спрашиваю, который час в Канаде и как там с погодой, а про себя соображаю: все эти выяснения стоят мне бешеных денег. Всякий раз думаю, нужно говорить что-то важное, — что я выиграл миллион в Лотерею и шлю ему половину. Или что Борд Фальте[47] только что признала его эмигрантом года и оплачивает ему и всей его семье перелет на родину и отпуск с полным покрытием расходов.

До сих пор помню времена, когда жил в отчем доме, и родители звонили дяде Джорджу в Атланту. Мы все собирались в коридоре и ждали своей очереди поздороваться. Выпадало сказать только это, потому что звонок получался очень дорогой. Отец на полной скорости проносил трубку по кругу, и надо было проорать «Привет, дядя Джордж!» как можно быстрее, пока трубка не проскочила мимо твоего лица. Дядя Джордж на другом конце провода орал в ответ «Кто это?», но не успевал ты назваться, как «Привет, дядя Джордж» уже орал брат. Расшифровка телефонного разговора получалась такая: «Привет, дядя Джордж» — «Кто это?», пять раз. Метод международных телефонных разговоров я перенял от родителей. Они тоже интересовались, который час и какова погода. Основная незадача в том, что мы вечно не в курсе, завтракают они там, или будильник ставят, или кота выпускают на улицу. Думаю, операторы международной связи должны извещать нас до начала разговора. «Добрый день, абонент, ваш брат скорее всего уже в пижаме, потому что там, где он, уже давно время спать, — и к тому же проливной дождь».

Мой брат устраивает мне теперь игру в дядю Джорджа, только наоборот. Юные голоса орут с другой стороны Атлантического океана: «Привет, дядя Пат!» — а я сижу в Дублине-3 и ору в ответ: «Это кто?»

Изобретайте давайте уже телевизионный телефон — чтобы точно знать, кто на тебя орет.

Меж двух подушек

Я угодил в магнитное поле подушек. Ничего не мог с этим поделать. Они лежали в коробке рядом с магазином в центре города, надписанные: «Две за £5». «Вот это да, — подумал я. — Где ж еще такое добудешь?» В то же самое время говорил себе: «Погоди минутку. У тебя дома навалом этих чертовых подушек. Не покупай еще две». Астматики с этим делом перегибают палку. Нам кажется, если перед сном не подопрем себя подушками чуть ли не до положения стоя, мы с громадной вероятностью не доживем до бесплатного проезда.

Мой отец однажды вернулся домой из Англии с полным багажником косматых швабр. Их у него там штук двести было. И в его случае это не астма. «Давали десять по £2, 50, — пояснил он. — Заранее ж не знаешь, когда пригодится». Мама довольно разумно поинтересовалась, что нам со всеми ними делать, на что папа ответил: «Можем раздавать тем, кто нам нравится». Почтальон получил на Рождество пять штук и сказал: «Именно этого мне всегда и хотелось», — но желваки на скулах выдали его с потрохами.

Когда я пышу здоровьем, с уцененными подушками у меня никаких трудностей. Но когда мне вусмерть уныло, они обретают надо мной власть. Стою парализованный в нерешительности и жалею, что нет у меня телефона какой-нибудь горячей линии, куда можно было бы позвонить. «Ради Бога, приезжайте и помогите мне, подушки опять одолели».

Мне доподлинно известно, что повергло меня в текущее уныние. Я твердо уверен, что какая-то из кошек моей сестры съела на прошлой неделе мой слуховой аппарат, а купить себе новый мне не по карману. Спрашивал вчера у ветеринара, едят ли коты слуховые аппараты, и ветеринар ответил, что, насколько ему известно, нет. Хотя насчет страусов не забожился бы. Сказал, что этим ребятам можно швейцарские ножики и часы скармливать, они и пером не тряхнут. Все равно не сомневаюсь, что это все та кошка. Я одевался и заметил, что она жует на полу мой слуховой аппарат. Я его спас и положил на трюмо. Через пять минут аппарат исчез, а у кошки сделалось отчетливо страусиное выражение лица. С котами я близко общаюсь почти всю свою жизнь и страусиное выражение лица распознаю влет. Осталось дождаться, когда кошка начнет посвистывать, и тогда у меня на руках окажутся все необходимые улики.

Лучше буду собой

Как по мне, с этим покончено. Даже и не думаю больше об этом. Бросил постоянную работу на телевидении лет шесть назад. Это решение пошло на пользу моей голове. Живешь дальше. Делаешь что-то новое. С понятием «знаменитость» мне никогда уютно не было. Не нравилось мне и называться «телезвездой». Всегда сторонился вспышек фотоаппаратов, премьерных ночей и «красивых людей». Меня приглашали на кучу премьерных ночей, открытий и закрытий, но я предпочитал туда не ходить. Красивые люди попадаются мне на каждом шагу.

Вчера утром я сходил на Главпочтамт. Внезапно двадцать или тридцать взбудораженных школьников узнали меня. Их привезли в Дублин на экскурсию откуда-то с запада Ирландии. И вот они решили, что увидели «звезду». А я был просто я, пришел купить марку. Не более. Не менее. «Мы вас видели в Музее восковых фигур»[48], — сказал мне один мальчик, и глаза у него сверкали.

А затем они загомонили все разом, у многих были при себе фотоаппараты, и все взялись меня фотографировать. Я был очень счастлив, раз они счастливы, но и растерялся из-за всего этого. Они ссылались на тот период моей жизни, который был хорош, наполнен, но теперь благополучно завершился. О телевидении я последнее время думаю, только когда люди говорят мне, что лучше б я продолжал им заниматься. Объясняю, что теперь нахожу себя в других вещах, а они всякий раз возражают: «Ну да, но как же те деньги?» Я обнаружил, что никакие деньги не скомпенсируют мне занятие, которое не кажется правильным. Именно из-за этого я в прошлом и срывался. Лучше буду писать хорошие стихи и питаться одними банановыми сэндвичами, чем скакать перед телекамерой сильно после того, как в этом не осталось для меня никакой потехи.

Мои стихи втягивают меня во всевозможные передряги. Люди говорят мне, что я сделался неприятным. После недавнего появления в «Кенни Живьем»[49] позвонила одна женщина и предложила мне вымыть рот с карболовым мылом. Отправился я домой и внимательно перелистал свои поэтические сборники. Искал «грязный стишок». Некоторые говорят, что я пишу такие стихи. Нашел стихотворения о сексе. Нашел о благородстве старости. Нашел эротические стихи. Стихи об одиночестве. Стихи обо всех составляющих человеческого тела. Но грязного не нашел ничего. Может, если крепко пораскину мозгами и очень сосредоточусь, у меня получится написать по-настоящему грязное стихотворение, но вот честно: совершенно недосуг.

Блуждающий подплечник

Правда-правда: я старательно отводил взгляд. Когда женщина поправляет на себе одежду, это очень сокровенное занятие, даже если она сидит напротив тебя в автобусе. Понимаю, что обязан был таращиться в окно, но ее хлопоты оказались до странного завораживающими. У нее выскользнул и съехал чуть ли не до середины рукава левый подплечник. Застрял возле локтя, и смотрелось это как мышца морячка Пучеглаза[50] перед тем, как ему слопать шпинат. Женщина пыталась загнать подплечник вверх по рукаву так, чтобы никто вокруг не догадался, чем она занимается. Приходилось нелегко. Страшно хотелось ей посочувствовать. Хотелось сказать, что иногда у меня случается дыра в кармане джинсов и бугристый комок бумажных носовых платков уползает от меня вниз по штанине. Заманить такую штуку обратно в карман у всех на виду непросто. Хотелось сказать, что иногда вниз по штанине сбегает мелочь и обустраивает маленькую монетную колонию у меня в ботинке. Неимоверно стыдно бывает на кассе в магазине, когда оказываешься в одном ботинке, потому что нужно достать пятидесятипенсовик, застрявший под носком в другом. Больше всего на свете хотелось помочь несчастной женщине, но не знаешь, как тут вести себя. Нельзя же потыкать совершенно чужому человеку в спину и пробормотать: «Простите, мадам, от моего взгляда не укрылось, что ваш левый подплечник застрял у вашего локтя. Позвольте помочь вам вернуть его обратно вверх по рукаву». Мы пока еще не измыслили эвфемизма для съехавшего подплечника. Какой-то человек давеча уведомил меня, что на подбородке у меня сыр, и я сразу понял, о чем он толкует. Ни он меня не обидел, ни я не обиделся. А вот чуткого подхода к тому, как сказать: «У вас подплечник у локтя», — мы пока не изобрели. Может, например, прошептать нежно: «У вас йогурт по руке бежит». Над этим необходимо поработать. Когда же несчастной женщине в конце концов удалось вернуть подплечник на положенное ему место, невзгоды только начались. Тот теперь встал на попа, как центральная опора в цирковом шатре. Сколько б ни лупила его хозяйка кулаком, он всякий раз дыбился обратно. Левое плечо у нее стало теперь примерно на шесть дюймов выше правого. Нервы у меня были в клочья. Один решительный прихлоп — и я б его ей уложил, но побоялся, что меня за это высадят из автобуса. Вот вам крепкий довод в пользу липучего пластилина или суперклея.

Пшшы, бябы и пипы

Чуть не помираю от страха всякий раз, когда такое случается. Ни с того ни с сего, без всякого предупреждения автобус исторгает ужасающее «ПШШ-Ш-Ш-Ш-Ш-Ш-Ш!» Сердце у меня начинает колотиться, а в кончиках пальцев возникают странные покалывающие боли. По-моему, автобусам нельзя разрешать вот эдак ПШИТЬ на людей. Когда ПШАТ киты, я не против. Они где-то посреди океана и ни у кого сердце не захолонет. Время от времени им необходимо выпускать здоровенную струю воды, и я эти их струи полностью одобряю. А если мимо кто-то плывет на веслах, китам, думаю, хватит воспитания попридержать фонтан пару секунд.

Думаю, тут дело в пневматических тормозах. Время от времени автобусу необходимо разражаться мощным «ПШ». Я все понимаю, но у некоторых из нас слабенькое сердце и гипертония. По-настоящему неожиданный «ПШ» способен обеспечить вам инфаркт, и что прикажете делать тогда? Я считаю, что автобусы должны сперва предупреждать — тихим «бип-бип-бип». А если не так, то пусть в центре города будет выделено специальное место, где автобусам можно припарковаться и ПШИТЬ сколько влезет.

Когда с улиц Дублина исчез Брехун, прекратились и покалывания у меня в пальцах. Он бродил по центру города и кричал людям «ТЯФ». В некоторых его ТЯФАХ была некая прекрасная неукротимость, от которой вся жизнь могла пролететь у вас перед глазами.

Помню, выписали меня из больницы на Бэггот-стрит после двух недель на кислороде, капельницах и уколах. Я чувствовал себя очень уязвимым. В такие дни автобусы на тебя не ПШАТ. Но наш красавец выскочил из аптеки и исторг громовое «ТЯФ», от которого я чуть не загремел обратно в реанимацию. Теперь-то его больше нет, но есть и кое-что куда хуже ТЯФОВ. Иногда я прохожу мимо чьей-нибудь припаркованной машины, а она, не предупредив ни словом, начинает ПИ-ПИ-ПИКАТЬ на меня.

Ни вскрыть замок на этом автомобиле, ни запихнуть картофелину ему в выхлопную трубу я не пытался, ничего такого. Я сразу же чувствую, что за себя надо стоять. Что-то во мне желает выяснить отношения с таким автомобилем — сказать ему: «Послушай-ка, приятель, давай-ка не надо на меня ПИ-ПИКАТЬ, а не то я тебе колпаки колесные на фары натяну!» И перед автобусами тоже хочу стоять за себя: «Еще один такой ПШ — и я тебе дворники узлом завяжу!» Со всеми этими ПШАМИ, ПИПАМИ и испанскими студентами лето будет долгим и жарким.

В следующий раз поеду стопом

19:30. С тех пор как рейсовый автобус выехал из Голуэя в Дублин, прошел час. Я уже нанес урон нервной системе, от которого она, возможно, и не оправится. Безостановочная канонада дерганой, грубой поп-музыки прет из черненьких динамиков на стенах автобуса и вторгается в мой организм. Однообразный рэп высверливает мне уши и, кажется, пытается удалить мне гланды. По-моему, он добрался мне и до поджелудочной, и до аорты, и они теперь прячутся у меня в пятках.

19:45. Поклясться в этом не могу, но у меня в ушах выступают слезы. Музыка, судя по всему, загнала мне аппендикс за лобную кость, и уши заплакали. Дух мой окончательно сломлен. Если кто-нибудь остановит эту долбежку, я готов покаяться в том, что заварил Столетнюю войну, взять на себя полную ответственность за казнь Анны Болейн и сознаться в том, что это я стоял за погромом в Дрохэде[51].

19:50. А теперь еще и писать хочется. Но паника недопустима. Парень, сидящий впереди, только что сходил поговорить с водителем и возвращается в хвост салона. Слава всем святым. На борту есть туалет. Удержу лицо, пусть парень вернется на свое место. Потом подожду еще минут десять и вразвалочку прогуляюсь туда же.

20:00. Спускаешься по крутой лесенке в конце салона, и там две двери. На одной надпись «Запасный выход», ее открывать не надо. А на туалетной дверце нет ручки, и дверца решительно закрыта. Пытаюсь пролезть пальцами в щель, сую большой палец в дырку, где раньше была ручка. И тут вдруг думаю… а что если там кто-то есть, а я пытаюсь открыть дверь силой? Человек может перепугаться и откусить мне палец — и винить его будет не в чем.

20:05. Какой-то молодой человек говорит мне, что в туалете вообще-то никого, но чтобы открыть его, нужен официальный ключ, а он — у водителя. Перебираюсь по проходу вперед и спрашиваю у водителя, зачем, ради всего святого, чтобы пописать, нужен ключ? «Чтобы чересчур много народу туалетом не пользовалось», — отвечает.

20:10. Ключ чрезвычайно соответствующий. Выглядит как точная копия Т-образного ключа, каким сотрудники Комиссии по водоснабжению перекрывают воду в трубах. Ротозействовать, оказавшись в туалете, не приходится — надо делать поправку на постоянную смену положения. Я в шестибалльных штормах на траулерах у Гебридов, бывало, писал куда спокойнее.

20:15. Между Тирреллзпассом[52] и Дублином водитель согласился выключить музыку. Захотелось отдать ему все деньги и право собственности на мой дом.

Зов бетона

13:15. Влажный бетон словно подначивал меня. Чарующий девственный бетон у автобусной остановки. Гладкий и влажный, ни щербатинки, ни изъяна. «Ну же, Пат, слабó тебе! Напиши на мне свое имя». На остановке больше никого. Никаких свидетелей. Сердце заколотилось.

13:17. Пока был маленьким, я вел себя очень прилично. Худшее, что мог себе позволить, — постучать кому-нибудь в дверь и убежать. Однажды набрался настоящей дерзости и написал мелом на дорожке: «П. И. O А. Х.» Прямо у нее перед воротами написал. А она в ответ разбила мне сердце, написав рядом: «А. Х. O Б. Р.». Никогда не нравился мне Б. Р., но после этого я его просто на дух не выносил.

13:20. Автобуса по-прежнему не видать. Может, стоит все-таки невзначай нагнуться, сделать вид, будто завязываю шнурки. А тем временем очень быстро написать «Пат», пока никого нет.

13:25. Откуда взялась эта старушка? Наверняка меня сдаст. Может, получится как-то ее втянуть? Тогда она станет сообщницей. Правильно. Попрошу ее посторожить, и если кто-то появится, пока я занят, она отвлечет внимание — подожжет свою сумку-тележку.

13:27. «Денек что надо», — говорю. Улыбается, отвечает: «Божьей милостью». Тут-то я ее и прощупал. «Денек что надо, чтоб написать свое имя на мокром бетоне».

К моему изумлению она посмотрела на бетон, подняла взгляд на меня и сказала: «Главное, чтоб не поймали».

13:29. Посоветовала мне изменить почерк, чтобы Корпорация[53] не смогла взять образцы его и подать на меня в суд по гипсовым отливкам и фотографиям. Зуб даю, старушке это не впервой. Она меня даже прикрыла своей тележкой, пока я, склонившись, выводил дрожащим пальцем свое имя. Невероятное ощущение. Совершенно завораживает. Так и хочется сорвать с себя ботинки и носки и плюхнуться в бетон и ногами заодно.

13:32. Меня подмывало остаться караулить, пропуская автобус за автобусом, и уйти, лишь когда бетон схватится. Старушка же возразила, что подобное поведение выдаст меня с головой. Сказала, что когда ей хочется качественной встряски, она идет в супермаркет и со всего маху швыряет банки из-под кофе в контейнер для стеклотары.

13:35. Сидим вместе в автобусе. Старушка говорит, что ее покойный муж однажды написал свое и ее имя на песке Малахайдского взморья и палкой нарисовал вокруг них сердце. А затем они смотрели, как их имена смывает приливом.

13:36. Старушка прошептала мне на ухо свои инициалы и подмигнула. Будет исполнено.

Позорище

Когда такое случается, у меня душа в пятки уходит. Вставляю билетик в проверяющий автомат, и машинка вдруг слетает с катушек. Всем достается приятный тихий «бип», и этот «бип» означает: «У этой доброй законопослушной личности как-Бог-свят-честный, свежий билетик. Побольше б таких людей в нашей стране».

Меня же удостаивают скорострельной очереди электронных оскорблений, сообщающих всему автобусу: «Вы только посмотрите на этого парня! Он миллионер, которому незачем перемещаться по городу, как обычным людям, но он все равно лезет в дублинский автобус с паленым билетом. Его и повесить-то будет мало».

Непоправимо поздно водитель произносит: «Не обращайте внимания. Эта машинка сегодня весь день кобенится». Он не в микрофон это говорит. Он говорит это вам тихонечко, и никто вокруг не слышит. Ущерб нанесен.

В точности так же чувствуешь себя, когда епископ в церкви на твоей конфирмации решает остановиться рядом и задать тебе всевозможные вопросы насчет учебы в школе. Тыщу лет он расспрашивает тебя обо всем на свете, а ты жалеешь, что он не выбрал кого-нибудь другого, потому что вся церковь думает, будто ты не знаешь катехизис и позоришь родителей.

Хочется попросить епископа поправить на себе митру и объявить громким голосом: «Этот вдохновенный юный христианин правильно ответил мне, что в едином Боге есть три божественные личности. А сейчас он просто рассказывает, что клубничное варенье у него в сэндвичах на обед протекает ему на тетрадки, и я считаю, что в этом нет ничего страшного». Но епископы таких объявлений не делают.

Помню здоровенную толпу на коленях перед исповедальней. Я почем зря не беспокоился, потому что всего три раза соврал и два раза не слушался. Вошел-вышел, «три Аве-Марии» да и все. Но не успел я и до первой враки добраться, как священник понял, что это с моим дядюшкой он познакомился в заморских командировках.

Ему захотелось узнать всевозможные медицинские подробности того, по-прежнему ли забиты у дядюшки Майкла носовые пазухи по утрам. Мне же хотелось только одного: разобраться с моими двумя непослушаниями и убраться из исповедальни как можно скорее, но этого человека носовые пазухи интересовали не на шутку.

Я молился о том, чтобы над дверью снаружи высветилось: «Этот кающийся всего лишь обсуждает утреннее состояние ноздрей своего дядюшки». Возможно, сейчас такие светящиеся надписи уже разработаны. Мне это неизвестно. С моей последней исповеди прошло десять лет, девять месяцев, шесть недель, пять дней — и это не предел.

До Листоуэла по-прежнему далече

Шесть часов в автобусе — это чертовски долго. Из Дублина в Листоуэл[54]. Уже в Бусарасе[55] меня начали преследовать родительские голоса. «Надо было сходить до того, как мы выехали из Дублина». Так я и сходил. Три раза до ветру за двадцать минут. А затем занял очередь на посадку.

Мысленно повторял и повторял мантру: «Никогда не поеду больше в Листоуэл». Первую тактическую ошибку я совершил, сев в автобус. Полез проверять, есть ли туалет на борту. Паника. Слепая неразумная паника. Ах-х-х-х-х! Как «Бус Эрэн» могла так поступить со мной?! Мне крышка.

Автобус выкатился с Бусараса в половине первого. Я пытался успокоиться. Может, у водителя слабые почки. Может, ему придется останавливаться у каждого паба на пути и бросаться внутрь. В таком случае я от него ненамного отстану. Глянул проверить его лицо в зеркале заднего вида. Не тут-то было. Человек совершенно расслаблен и беззаботен.

Десять минут в пути, а со мной пока все в порядке. Безумие. Если вот так пристально следить за собой, я лопну еще до того, как мы выедем на Насс-роуд[56]. Думаем о чем-нибудь другом. О чем угодно. Dominus vobiscum. Et cum spirit tu tuo[57]. Я перебрал всю латынь, доступную мальчику-служке, какую смог припомнить. На этом продержался до Ньюбриджа[58].

Ой нет. А вот и Курра. Сплошные кусты. Стараемся не смотреть на них. Поговорим-ка с соседом. «Здрасьте, меня зовут Пат, и мне не надо до ветру». Такие вещи не говорят. Интересно, как справляются все остальные в автобусе. Многие ли сидят и осмысляют школьную латынь?

Надо было ехать поездом. От Хьюстона[59] до Корка я выдерживаю на всего одном заходе. Очень впечатляющий показатель. И это, между прочим, только если сижу в проходе. Если застреваю в глубине, то со мной беда еще до того, как поезд выберется за пределы графства Дублин.

В точности так же и с кино. Усадите меня в конец ряда — и я пересижу лучших. Усадите в середине — и я пропал еще до того, как всем расскажут, где в зале пожарные выходы.

Никогда не постигну, как продержался от Портлейиша до Роскре[60]. Убийственно. Продуманно сочетал вязание ног узлом, вдохновенный самоконтроль и раздумья об «Итальянском для начинающих». Когда водитель объявил пятнадцатиминутную остановку, состоялся восхитительно сдержанный забег табуна. Никто не перешел на галоп, но автобус опустел еще до того, как водитель встал на ручник. Больше одного кофе пить не стал никто. До Листоуэла по-прежнему далече.

Пылкие прения по поводу тележки в проходе

Старуха в автобусе поставила свою тележку у всех на пути. Вклинила ее прямо посреди прохода. Затем устроилась на краю сиденья и вцепилась в нее. Автобус все еще стоял на конечной остановке. Вошел какой-то старик и уставился на тележку. Затем вперился в старуху. Очень громко заговорил с ней, протискиваясь мимо. «И как, черт бы драл, вы хотите, чтоб люди пролезали, когда тут эта штука посередине?!» «Ну, вы же пролезаете, верно?» — отозвалась она еще громче. Зря он ее тележку назвал «этой штукой», мне кажется. Подействовало так же, как на Клинта Иствуда, если бы кто-то пнул его мула в «Долларовой трилогии»[61]. Теперь, чтобы заставить старуху убрать тележку, понадобится десять инспекторов, не меньше. Пока они говорили друг другу то-сё очень громкими голосами, молодая женщина встала и попыталась сдвинуть тележку с дороги. Ту, похоже, набили битком бетонными блоками или чем-то подобным. Ее не только не удалось сдвинуть с места, но и сама женщина попала под опасный перекрестный огонь. В автобус тем временем вошел еще один старик. Автобус тронулся. Старик вцепился в поручни и сердито уставился на тележку. А затем выдал очень озлобленное объявление: «Эта штука мешает мне пройти». Мне стало жаль старуху. Все на ней срываются и называют ее любимую тележку «этой штукой». Будь я старухой, я бы уже извинялся вовсю и умолял меня простить. Но старуха оказалась монументальной. Скрестила руки на груди и продолжила очень громко произносить всякую дерзкую всячину. Старик категорически решил не протискиваться и остался нависать, цепляясь за поручни. Автобус мотал старика туда-сюда. Еще двое-трое стариков полоскали друг дружку кто во что горазд. Как тут не задуматься, откуда вообще взялись эти вздорные пожилые граждане. Обычно же разговаривают о том, до чего мировецкий нынче день, слава те господи. А тут разоряются насчет тележки.

Один старик встал и собрался на выход. Встал и принялся пинать тележку. Клянусь. Глаза у него сверкали, и пинал он изо всех сил. Сам я не знал, куда взгляд спрятать. Старуха заорала: «Не смей пинать мою тележку, эта штука мне в тридцать фунтов обошлась». Общественное давление явно доконало ее, раз она сама теперь назвала свою тележку «этой штукой». Старик отвесил тележке прощальный пинок и сошел на ближайшей остановке. Слава Богу, их внуки не присутствовали.

Когда владение автомобилем не возвышает

Некоторые предпочитают ездить на работу в одиночестве. Подвозить не любят. Временами это явно непросто: нередко получается так, что у тебя возле дома пара автобусных остановок. Нужно проскочить мимо них так, чтобы не увидеть никого знакомого. Вот тогда, считай, пронесло. Некоторые водители применяют прием застывшей шеи и вперяют взгляд строго вперед. Они вообще-то знают, кого именно не видят. Проверили еще на подходе. «Ой-ёй, вон и наш дружочек. Если поймает меня, мне крышка». Проехав мимо автобусной очереди, поглядывают в зеркальце заднего вида. Боятся, если двое-трое людей станут показывать пальцами на его машину и костерить его на чем свет стоит. Когда тебя на таком ловят, частенько приходится менять маршрут.

Есть и такие водители, которые останавливаются, если их заметили. «Господи, чуть не проглядел ТЕБЯ, уже проскочил мимо очереди и вдруг понял, что это ТЫ». В следующий раз точно поедут другой дорогой. Но вот чего некоторые водители не понимают: очень часто здесь все наоборот. Кто-то в очереди замечает их издали и ныряет в газетку. «Ой-ёй, ты глянь, кто едет. Господи, умоляю, пусть он меня не заметит».

Когда предлагают подвезти, отказываться очень трудно. Еще труднее делается, когда водитель принимается сгребать горы газет и портфелей с переднего сиденья. «Запрыгивай. Я туда не еду, честно говоря, но высажу так близко, что, считай, там же». Если не соблюдать большую осторожность, можно очутиться в милях от нужного места. Запросто оказываешься невесть где, в раздумьях: «Как, черт бы драл, меня сюда занесло?»

Иногда они едут в точности туда же, куда и ты. «Садись, запросто довезу. Нужно только пару дел уладить попутно». Скажешь в ответ: «Спасибо-спасибо, но я лучше автобусом», — будешь выглядеть неблагодарным. Поэтому садишься. В ближайшие полчаса вы побываете на автомойке, заберете две бандероли, развезете шесть пакетов и навестите дай-машину[62]. Пойди ты пешком, оказался бы где тебе надо десять минут назад.

Иногда какой-нибудь благонамеренный автомобиль останавливается, проехав мимо автобусной очереди, распахивается дверца и водитель принимается сигналить клаксоном. Никто не знает, кому именно он гудит. Никому не хочется оказаться отвергнутым, и все, не двигаясь с места, озирают друг дружку. Кого б в результате ни подвезли, этот человек знает, что в любом случае вся очередь возненавидит его. Иногда уж лучше пешком.

Не автомобильный я человек

Не различаю я автомобили. Для меня все они выглядят одинаково. В попытке вторгнуться ко мне в бессознательное автопроизводители тратят миллионы. Роняют свои автомобили с подъемных кранов, спихивают их с головокружительно высоких скал и нанимают пышных женщин, чтоб купали машины в мыльной пене. Подъемные краны время от времени кажутся мне разными. Я даже в силах отличить одну головокружительно высокую скалу от другой. Но автомобили и те женщины похожи друг на друга так, будто отлиты из одной формы.

Вот «фольксваген-жук» я способен разглядеть за милю. Это была первая машина моего отца. Он купил ее в ту пору, когда не существовало никаких экзаменов на вождение. Просто расспрашивал соседа, как заводить и тормозить, и выкатывался на проезжую часть. Все остальное осваивал попутно. До сих пор распознаю «моррис-малый», потому что мистер О’Хара купил себе такой. Заехал к нам спросить, как заводить и тормозить, потому что у моего отца на том этапе уже было две недели стажа. А затем они оба отправились поинтересоваться у мистера Шеридана, как включать задний ход, потому что видели мистера Шеридана за этим занятием.

Все модели автомобилей казались разными по своему обличью. Индикаторы поворота выскакивали сбоку подобно желтым пальцам. Подножки устилала черная резина. Мистер Райен даже применял заводную рукоять. Когда б ни выходил он из дому, слух разлетался, как лесной пожар. «Скорей, ребята, прячемся за изгородь. Вон мистер Райен с рукояткой!» Мы таились, сидя на корточках в полном безмолвии и наблюдали, как мистер Райен закатывает рукава. Один смешок — и твоя песенка спета. После первых нескольких дергов рукояткой мистер Райен замирал и вперял в автомобиль взгляд, полный злобы и ненависти. Еще несколько попыток — и он нападал на автомобиль, лупя его с правой ноги. Иногда, колотя, выкрикивал разное. Ни повредить корпус, ни ушибить ногу он, кажется, совсем не боялся. Пинал мистер Райен «форд-англию».

Если я когда-нибудь все же обзаведусь автомобилем, мне понадобится персонализированный дизайн. Хочу двухэтажный вариант с якорем, чтоб бросать его, если не удается притормозить. Верхний салон предназначен для того, чтобы возить моих котов к ветеринару. Не надо, чтоб они ездили внизу и сигали мне на плечи, когда я пытаюсь управлять автомобилем. Если не считать всего этого, угодить мне довольно просто.

В автобусе

Мне всегда нравилось оставлять приличное время на остывание. Сиденье в автобусе после того, как с него встали, еще теплое. Решительно не хочу усаживаться на тепло от попы совершенно чужого мне человека. Это нарушает мое равновесие.

Я целиком и полностью понимаю, что мне это никак не навредит. Это не ядерное излучение, ничего такого. Но все равно предпочитаю подождать. К сожалению, другие люди менее привередливы. Они перехватывают свободное место, не дожидаясь, пока пристойно остудится. Жалко, что на свободное место нельзя поставить табличку «забронировано». Чтобы знак этот гласил: «Чур мое, я просто не хочу садиться, пока оно излучает температуру тела, поэтому руки прочь».

Не нравится мне сидеть в проходе, особенно если у окошка — женщина с хозяйственными сумками. Она то и дело поправляет свои пожитки и хватается за ручки, и я напрягаюсь. С минуты на минуту. Полная готовность. Эта женщина, очевидно, собирается выйти. Затем она вновь выпускает из рук свои сумки, расслабляется на сиденье, а вслед за ней — и я. Через пару секунд она опять берется за свое, я напрягаюсь повторно, и мне не терпится сказать: «Да господи боже мой, решите уже наконец». Такие вот мелочи устраивают в голове кавардак.

Чужие письма я в автобусе читать тоже не желаю. Своим глазам я говорил об этом много раз. «Слушайте, глаза, если кто-то рядом со мной достает письмо и принимается его читать, я не разрешаю никому из вас коситься». Но они вечно не слушаются.

Еще хуже, если человек рядом со мной извлекает альбомчик цветных фотокарточек с вечеринки у кого-то дома. Листает снимки полуодетых людей на диванах и мужчин в трусах с пинтами пива в руках. Я делаю все от себя зависящее, чтобы смотреть строго перед собой, но глаза косятся против моей воли. Пытаюсь закрыть их, но веки участвуют в заговоре и отказываются смыкаться.

Бывает, я встаю, если вижу, что в переполненный автобус влезает какая-нибудь престарелая личность, предлагаю свое место. А личность отказывается. Ужасное чувство. Но еще хуже получается, если через несколько секунд уступает место кто-то другой, и личность это предложение принимает. Сижу я такой и думаю: «Боже, а со мной-то что не так?»

Слыхал я тут вчера, как женщина говорит водителю автобуса, куда он не едет. Заглянула в автобус и произнесла: «В Саттон[63] вы не едете…» И оказалась абсолютно права.

Ты разве это на самом деле сказал?

На вокзале все не так плохо. Если кто-то тебя провожает, их дальше билетного турникета не пропустят. Избавят тебя от позорища, когда ты уже занял свое место, а они все еще стоят небольшой толпой за окном. Ты уже все сказал, что полагается говорить, но чертов поезд пока еще у перрона, недвижим.

Тебе хочется, чтобы они ушли. Им хочется, чтобы поезд тронулся. Внезапно им неймется сказать тебе кучу всякого. Ладно еще, если б речь шла о важнейших вопросах жизни и смерти. Когда люди за окошком с волнением на лицах произносят что-то одними губами, ожидаешь чего-то значимого — например: «У того человека рядом с тобой динамитные шашки к животу приклеены». Изо всех сил сосредоточиваешься, а люди на платформе при этом выглядят так, будто читают новости очень глухому. Рты у них вылепливают преувеличенные слова, и ты ждешь получить спасительное донесение: «Машинист этого поезда решительно намерен разогнаться за Портарлингтоном[64] до 300 миль в час». Когда же наконец удается расшифровать сообщение, сводится оно примерно к следующему: «Не забудь передать маме, что котлеты по-киевски очень удались».

Когда люди говорят тебе что-то через стекло, очень важно всем своим видом показывать, что понимаешь каждое произносимое слово. Иначе они переключатся на оживленную пантомиму. Это гораздо хуже. Ни с того ни с сего бросятся шевелить пальцами и выделывать фигуры руками, и тебе захочется скользнуть под стол и сделать вид, что не знаешь этих людей.

Ни разу не смотрел «Сыграй»[65] — в отличие от многих других людей. Если кто-нибудь из смотревших оказывается рядом с тобой в купе, до них сообщения с перрона дойдут быстрее, чем до тебя. Не нравится мне мысль, что какой-то посторонний человек скажет мне: «Она говорит, что по-прежнему вас любит, несмотря ни на что».

Мне доводилось наблюдать чрезвычайно модную молодежь в ужасе от своих мамочек, разрушавших детям их стильный имидж сообщениями: «Не забудь помолиться… я тебе положила теплое исподнее, не забывай надевать — и с дурными компаниями не водись».

Сообщения в последнюю минуту невыносимо действуют на нервы. Те, которые передают, мча рядом с отходящим поездом, и не прекращают бешено жестикулировать, пока не кончится перрон. Вот о чем больше всего тревожишься.

На железной дороге

Не стоит говорить детям что бы то ни было, если вы не готовы отвечать за свои слова. За обещанный мне в 1949 году паровоз обидно до сих пор. У меня свидетели есть и все такое. Станционный смотритель в Рахени[66] сказал, что подарит мне настоящий паровоз, если я выучу арифметику. Присутствовали два моих брата. Они все слышали.

Арифметику я, черт бы ее драл, выучил. Всю целиком. Но станционный смотритель свою часть сделки так и не выполнил. Сказал, что у них ни одного паровоза на складе не осталось. Отец купил мне целый пакет «бычьих глазок»[67], чтобы смягчить удар, но есть существенная разница между четвертью фунта конфет и здоровенным громовым локомотивом.

Я честно не подозревал, что та обида по-прежнему сидит у меня в глубоком подсознании. В темные мои дни я претерпел все мыслимые психотерапии. Психологи показывали мне разноцветные кляксы, напоминавшие единорогов, съедобные исповедальни и трехглавых римских пап. Но даже под глубоким гипнозом о паровозах я не заикался ни разу.

На прошлой неделе я принес домой долгоиграющую пластинку под названием «Звуки паровой эпохи»[68]. Мне последнее время было очень тревожно, и я надеялся, что эта запись, глядишь, поможет мне расслабиться. Начало стороны «А» не на шутку обеспокоило троих моих котов. Они и без того несколько переполошились от вида хозяина, улегшегося в затемненной комнате с зеленым флажком в кулаке.

Внезапно комната наполнилась блеянием овец и жизнерадостными птичьими трелями. Коты мои вполне разумно решили, что в доме битком призрачных овец и незримых дроздов. Попрятались наверху за водогреем, и, честно говоря, немудрено. Это произошло, когда экспресс зашипел и выпустил пар из одной аудиоколонки в другую, и я вдруг услышал голос, который распознал как свой собственный, и голос этот требовал локомотив, который мне обещали в 1949-м. «Хочу паровоз, сейчас же… Не хочу я карамельки, не хочу „бычьих глазок“… Хочу паровоз!»

Несправедливо. Тот станционный смотритель работал на Великой северной железной дороге[69]. Он дал мне слово и действовал при этом как официальный представитель железной дороги. Я не намереваюсь держаться неразумно. Подавать в суд на «Ирнрод Эрэн»[70], потому что они не виноваты. Да и нет у них, наверное, ни одного лишнего паровоза. Но я хочу паровоз. Я выучил арифметику. Если водится еще в мире порядочность и честность, паровоз мне достанется. Возможно, я никогда толком и не страдал от эндогенной депрессии. Может, если б тот человек сдержал в 1949 году свое слово, я бы вообще ни о чем не печалился.

* * *

На перронах 6 и 7 на вокзале Коннолли[71] ветер сдирает кожу заживо. Это унылое и безлюдное место, и стоишь там, ноги у тебя немеют, а глаза слезятся.

Какой-то человек со слезами на глазах сказал: «Правда же, лучше, чтоб поставили вдоль перрона пустые бочки из-под бензина, а в бочках чтоб дырки. Можно было б тогда разводить в них костры, сбиваться потеснее, петь теплые песни и жарить каштаны».

«Можно было б и картошку жарить, и водички вскипятить для чая, — сказала женщина, костерившая на чем свет стоит бумажные чашки, в какие тут наливают кофе. — У них такие хлипкие ручки, — заметила она, — и кофе плещет прямо на тебя. Пока пропитывает одежду насквозь, успевает остыть и морозит организм».

На перрон присел голубь, и его жахнуло ледяным воздухом. Голубь сунул голову под крыло и сказал, что больше никогда ее оттуда не вынет. Еще один голубь приземлился на пути и пошел в сторону Росслэра[72]. Думаю, там теплее, потому что Гольфстрим.

Один очень старый старик поклялся, что когда был очень молод, стоял он на этих же самых перронах. «Помню, было дело, гнал мимо личный поезд Царя России — то ли в Санкт-Петербург, то ли в Омск, не разберешь. И вилась вокруг того поезда метель, и неслись по следу его серые волки. Мы все сбились в кучу, распевали гимны и пытались помахать Царю, но руки у нас сделались такие хрупкие от стужи, что отпали и разбились о настил».

«Случается такое», — сказал еще один человек, все это время сидевший, потому что примерз к скамейке и не мог встать, пока не явился санитар и не освободил его при помощи паяльной лампы.

Какая-то женщина сказала: «Погодите-ка. — Обращалась она к старику, который видел серых волков. — Если у вас руки отпали от холода, чего же они у вас есть до сих пор?»

«Заново отросли, — ответил он. — Дело было при королеве Виктории, вишь ты. В ту пору все было гораздо лучше».

Подъехал ДАРТ, спереди надпись «Брей». Много народу влезло в этот поезд, хотя ехать они собирались в сторону Хоута[73]. Говорили, что хотят уехать куда угодно, пока не закоченели намертво. В поезде нашлись люди из Брея, съездившие по той же причине в Хоут. Теперь они постепенно возвращали себе способность двигать конечностями. Лимерик-узловая[74] тоже не прекрасна.

* * *

Есть такие люди, они живут всю жизнь с убеждением, что рано или поздно сядут не в свой поезд. Покупают билеты в Корк. Их отправляют на перрон номер два. По дороге туда этих людей охватывает внезапный приступ паники. «А что если человек в кассе решил, будто я на самом деле имел в виду Голуэй. О господи… Лучше спрошу еще у кого-нибудь». Спрашивают у носильщика. И всякий раз задают этот вопрос будто впервые. Носильщик показывает на выход номер два. Над выходом красуется очень крупный указатель, на котором значится: «Очередь на Корк». Люди встают возле того выхода. Вот тут-то их настигает теория заговора. «Батюшки, а что если это все заговор „Ирнрод Эрэн“, чтоб я оказался в уотерфордском поезде? Лучше переспрошу». Обращаются к человеку рядом. «Эм-м, вы в Корк?» Человек качает головой. «Нет, я только до Лимерика-узловой». От этого ответа паника лишь усиливается. На пересадочных станциях железнодорожные рельсы расходятся в разные стороны. А вдруг какие-то вагоны поедут одним путем, а другие — вторым? Лучше переспросить. Переспрашивают у человека в щегольском мундире с галунами на фуражке — у начальника станции. Уж он-то наверняка знает. «Извините, пожалуйста… все ли вагоны в этом поезде едут в Корк? В смысле мне следует сесть в хвост или в голову состава, или в вагон с каким-то конкретным номером, или еще как-то?» «Нет. Это поезд до Корка, целиком. Весь без исключения. Не волнуйтесь. Вы у правильного выхода. Ждите здесь. Все мировецки». И люди ждут. Поглядывают на свой билет. На нем всевозможные цифры. И тебе цена. И тебе дата. Так, постойте-ка. Тут нигде не сказано «Корк». Более того, не сказано вообще никакое «где». Лучше переспросить. Теперь становится жизненно важным получить однозначный категорический ответ у контролера на выходе. «Это правильный поезд на Корк?» — показывают на поезд. «Все верно, он самый». На этом этапе таких людей не убеждает ничего, даже если бы на боку у каждого вагона сверкала и мигала шестифутовыми мерцающими буквами надпись «Корк». Но в поезд они тем не менее садятся, поскольку все еще можно спросить соседа по вагону, человека, торгующего кофе в стаканчиках, и человека, компостирующего билет.

Нам нужны такие люди, потому что как раз они и задают за нас все вопросы.

И вновь на дороге

Автостопом я не ездил с тех пор, как Джими Хендрикс сыграл в Вудстоке. Брести куда-то к Испании, выставив палец, в попытке найти себя — совершенно забыл, каково это. На прошлой неделе приехал на вокзал Голуэя, чтобы оттуда в 8:45 отправиться автобусом в Клифден[75]. Опоздал на три недели. Они уже перешли на зимнее расписание, и ближайший автобус ожидался после обеда. На сцену в тамошней школе я должен был взойти в полдень. Встал возле указателя, на котором значилось, что до Клифдена 76 километров. Обустроил на лице приятное доброжелательное безобидное выражение и выставил палец. Почти все, ехавшие в обратном направлении, узнавали меня. Махали мне руками и широко улыбались. «Господи, вот ехал бы ты в Голуэй, мы б с удовольствием тебя подбросили». Махали и улыбались и многие водители, направлявшиеся из Голуэя. «Если б только нам не надо было поворачивать за ближайшим углом, мы бы отвезли тебя куда тебе надо». Вопрос снят.

Три автомобиля остановились почти сразу. Хоп — и три девушки-подростка, голосовавшие дальше по дороге, уехали. Я изо всех сил пытался вдохнуть себя в фантазию, где я похож на девушку-подростка. В групповой терапии получалось, но в ту пору я не носил седых усов.

Человек по имени Майкл подбросил меня до Мокуллина[76]. Мокуллин был залит туманом раннего утра и птичьими трелями, три тамошние женщины глядели на меня и переговаривались между собой. Воздух оттеняли осень и водянистое солнце, и я б с радостью остался там, чтоб напитать свой дух. Человек по имени Джон подвез меня на грузовике. Я сидел на верхотуре в его прыгучей кабине, глазел на черные деревья, неподвижные озера, горы и громадные белые облака, упокоенные на них. И сам я, и Джон, оба мы смотрели на небо, отраженное в воде, на деревья, согнутые ветром, и кабина грузовика полнилась ненатужным молчанием, когда нет нужды разговаривать.

И вот оказался я возле штабелей нарезанного торфа. Узкая дорога. Пела одинокая птица, но я ее не видел. К этому добавлялся еще один-единственный звук — плескал ручей. Никого. Природа обнимала меня, и это было хорошо. После долгого ожидания возникла машина.

Морин высадила меня прямо перед школой в Клифдене. Я ощущал себя примечательно другим. Некая часть меня, давно мертвая, вновь раздышалась. Природа меня затронула.

В аэропорту

Обожаю пристраиваться в конец очереди в аэропорту. Надо же чем-то занять себя, пока поджидаешь друга с рейса. Особенно обожаю пристраиваться к очереди тех, кто регистрируется на действительно долгий перелет — в Нью-Йорк, Аделаиду или куда-нибудь туда.

Все шаркают понемножку вперед, с чемоданами и ручной кладью. Шаркаешь вместе со всеми. У людей по скулам бродят желваки. У некоторых людей очень белы костяшки. Даже я поддаю желвака-другого у себя — просто чтоб разделить этот дух. А затем, когда подходит моя очередь регистрироваться, отхожу в сторону и ощущаю мощный прилив облегчения. Такое вот: «Фуф, пронесло». Красотища.

Нравится стоять рядом с группой женщин, ожидающих прибытие дальнего рейса. Есть вероятность, что они встречают сестру или брата, с кем не виделись много лет. Как только ожидаемый появится, со всех сторон его бросятся обнимать и тискать. Лучше всего топтаться на краю этой толпы и ждать нахлыва слез и объятий. И тут-то просочиться внутрь и сказать что-нибудь вроде: «Привет, а я старшенький у Джо». Или «Наконец-то увиделись — я второй младший у Мартина». Публика сгребет тебя в объятия, зацелует и затискает — не успеешь оглянуться, как и у тебя уже слезы по щекам льются. Лучше постараться не слишком втягиваться, а не то окажешься в чьей-нибудь машине на полной скорости в Донегол или Бэндон[77].

Ни пилотам, ни стюардессам вопросов никто никогда не задает. Кажется, они своими форменными нарядами внушают трепет. Бывает, я даю им свой адрес и прошу не летать над моим домом. Они на этот счет очень славные. Их только попроси.

Коты, жуки и бабушкины ногти

Ничего подобного я в жизни не видывал. Археолог у мамы в телевизоре насилу справлялся с воодушевлением. Глаза у него сверкали. «Мы только что обнаружили девять тонн мумифицированных котов». Он не шутил. Сказал, что под древнеегипетским холмом у него за спиной находится редкий клад забальзамированных котиков.

Понятия не имею, как ему удалось их взвесить. От всей души хотел бы я знать, что он собирается с ними делать. Может, на девятый день Рождества планирует вручить своей возлюбленной девять тонн мумифицированных кошек. Ума не приложу.

Примерно через тысячу лет разроют то, что мы закапываем. Я решил: пусть меня кремируют — не хочу морочить голову археологам будущего. При операции на желудке несколько лет назад хирург вшил мне в живот немножко пластмассы. Сказал, что у меня там врожденная слабина, а пластмасса поможет сцеплять между собой мои детальки.

Не хочу я, чтоб какой-нибудь бедолага выкопал меня через тысячу лет и, проанализировав содержимое моего желудка, решил, что в 1990 году мы тут питались пластмассой. Незачем им эта дезинформация.

В Древнем Египте с котами обращались, как с богами. Мы с братом в детстве так обходились с жуками. Когда те умирали, мы помещали их в спичечные коробки и обкладывали ваткой. Затем произносили над ними Мессу и хоронили в саду.

Через тысячу лет какой-нибудь нешуточно воодушевленный археолог встанет там, где когда-то был наш сад. Примется бушевать в телевизионную камеру: «Мы только что обнаружили богатое захоронение XX века — священных жуков». Девять тонн жуков мы, по-моему, не нахоронили, но все равно закопали достаточно, чтобы воодушевить среднестатистического археолога. Моя бабушка, помнится, закапывала свои ногти. Считала, что в последний день они восстанут в полной славе и бессмертии на Страшный Суд.

Мы ей говорили, что Господь Всемогущий будет по уши занят толпами народа, Ему недосуг судить ее ногти ХХ века. Но бабушкину веру было не поколебать. Надеюсь, пролежат они спокойно вплоть до зова последних труб. Содрогаюсь от мысли, к каким выводам можно прийти через тысячу лет, если судить по этим захоронениям. Священных жуков и съедобной пластмассы хватило бы с головой.

В защиту паутины

Стоит только полезть за метлой, моя совесть принимается ныть. «Как так можно? Тот паучок много часов городил себе паутину. Он тебе никакого вреда не причиняет». «Ага, ну вот пусть пойдет и нагородит ее себе где-нибудь в другом месте. В смысле, прямо у входа в мой дом — чересчур. Эта паутина, может, снижает ценность моей собственности». И я выхожу с метлой и некоторое время стою на крыльце.

Надо отдать пауку должное. Паутина — чудо вневременной инженерии. Паук организует вокруг себя безупречную симметрию. Никаких тебе чертежей — ничего. Он просто вроде как производит все вычисления в уме. «Давай же. Ну же. Давай, разрушитель домашних очагов. Ты хуже тех викторианских землевладельцев, что выгоняли в метель женщин на сносях». «Да ладно, это ж просто паутина. Малютка способен наплести мили этого дела, стоит только захотеть. Кроме того, я ему услугу оказываю. Когда тут дождь, он промокает насквозь».

Я б не возражал, если бы паук брал на себя свою часть работы по дому. Думаю, вполне можно жить с хорошенькой чистой серебряной паутиной. Приличные богобоязненные пауки избавляются от всякого пуха и листиков. Этот же малыш ленив, как смертный грех. В ус не дует. Я решился. Закрыл глаза, махнул метлой — и нет ни паука, ни паутины. «Надеюсь, ты собой гордишься. Одним махом метлы качественно нарушил природное равновесие». Ужасное чувство.

Уже через час паук трудился вовсю. Будь я приходским священником, я б написал о нем проповедь. У паука весь мир изничтожен мародерской метлой, но он не бежит ныть к мамочке. Он увлеченно прядет и отмеряет заново.

От торговцев недвижимостью легче не делается. У них в витринах полно цветных фотографий домов на продажу. Но паутина никогда не включена. Глянцевые журналы и того хуже. Они вечно показывают нам интерьеры домов всяких знаменитостей. Никаких там паутин. Неудивительно, что многие из нас тянутся к метлам. Но все, больше не буду. Налагаю на ту паутину охранный ордер. Пожелаете купить мой дом — придется подписать торжественное обещание не возмущать ее. Иначе сделка не состоится.

Словечко на ушко про блох

Зашел вчера ко мне в гости один мой друг. Мы сидели в доме, и время от времени маленький черный предмет подскакивал на ковре. Я точно знал, что это. Чуть погодя их стало три. Скачут и скачут.

Друг тоже наверняка заметил, но держался очень вежливо. Мог бы сказать: «Без обид, но какие-то живые штуки прыгают по ковру вот буквально сейчас». Но не сказал. Мы сидели и беседовали. Может, потом он пошел домой и проговорился жене, что у меня дом скачет. Надеюсь, не проговорился.

Думаю, это блохи-эксгибиционистки, и жизнь им не мила, пока не опозорят меня. Весь день, бывает, просиживаю дома один, и ничто не шелохнется. Может, отдыхают. Но как только мой порог перешагивает какой-нибудь посетитель, они, наверное, перешептываются: «Эй, у нас гости. Чур, я первая прыгаю».

На котов я зла не держу. Понимаю, что они это не нарочно. Им эти попрыгунчики дороги не больше, чем мне. Вполне уверен, что мои коты не ходят по ночам состязаться, кто притащит в дом больше.

Я купил здоровенный мешок специального порошка и прогулялся по дому, словно библейский селянин, разбрасывающий семена по своей земле. Когда белая дрянь осела на ковре, возникла театральная тишина, какую можно было чуть ли не услышать.

Внезапно блохи принялись подскакивать так высоко, что, я уж было подумал — и обратно-то не упадут. Не знаю, что там такого в порошке, но подозреваю — какие-то амфетамины. Черненькие штучки чиркали по воздуху. И вертикально вверх они прыгали, и делали сальто назад, мне все это напомнило мексиканские прыгающие бобы. Я молился, чтоб ради всего святого никто не позвонил в дверь.

В детстве блоха всегда была одна. Мы держали трех котов, но блоха всегда была только одна. Простыни и одеяла мы обыскивали с воодушевлением охотников на бенгальского тигра. Когда блоха оказывалась поймана, мы все ликовали и обнимались.

У меня же их миллионы. Началось все, может, и с одной, но она даром не теряла времени и распустила слух. «Все сюда, скорые ребятки. Тут великолепный дом. Хозяин сыплет порошок на ковер, от него скачешь втрое выше. Через недельку вы себя не узнаете».

Надо отдать им должное. Они пока ни на кого не запрыгивали. Если когда-нибудь запрыгнут, я очень обижусь.

Вы когда их последний раз видели?

Не вымой я пол в кухне — никогда б не узнал про 109 миллионов свиней. Я раскладывал по полу газету, пока он сох. И вот пожалуйста — сижу на мокром полу, совершенно лишившись дара речи. «Поголовье свиней в ЕЭС достигло 109 миллионов». Вот что я прочел. Открыл рот, собираясь сказать «батюшки светы», но ни слова не прозвучало. Да тут свиней хватит, чтобы заполнить все до единого футбольные стадионы в Европе. И все кинотеатры тоже бы заполнились, и все равно прорва осталась бы снаружи. Наверняка это даже неточные цифры. Уверен, что, подсчитав численность свиней, просто округлили показатель до ближайшего миллиона. Наверное, так свиней и считают.

Где же они все? Я расспрашивал студентов, побывавших летом в Европе повсюду, и студенты ни одной свиньи не заметили ни разу. Где свиней держат? Почему не пасутся они в полях, фыркая, копая рылом и в свое удовольствие валяясь в грязи? Вот чем обычно заняты свиньи. Последний раз я видел свинью в Ирландии в 1983 году. Вел прямой радиоэфир из свиного загончика в живом уголке Дублинского зоопарка, пока свинья не сжевала микрофонный шнур и не отключила меня от эфира. На нее зла я не держал точно. Встань она у меня в кухне и расскажи всей стране о том, как я живу, я б тоже, наверное, отжевал ей шнур.

Последний месяц я катался по всему острову на автобусах и поездах и ни единой свиньи не заметил. Высовывал голову из окон поездов и слушал очень внимательно. Хотел улучить возможность обратиться к полному вагону попутчиков и сказать: «Тс-с! О-о! Насладимся же звуками восторженного хрюканья!» Покамест мой поиск остается бесплодным.

Согласно газете у меня на полу в кухне, ныне в 26 странах существует 1, 4 миллиона поросят на убой. Имейте в виду: газета от 27 апреля прошлого года, а потому Бог знает сколько еще поросяток с тех пор народилось. Пусть же выпустят их на волю, взываю я к нашим свиноводам. У нас в полях навалом коров, овец и лошадей. Чего вы боитесь? Думаете, свиньи полезут на деревья и свалятся оттуда? Может, Эр-тэ-э могло бы показывать нам каждый вечер в конце программы по новой свинье и сообщать нам ее кличку. Я бы после такого шел спать счастливым.

Мешки для мусора, бутылки и креветки

Смотреть было невыносимо. Мусорщики поднимали здоровенные пластиковые мешки, набитые мусором, в кузов грузовика. Громадные металлические зубы стискивали и перемалывали несчастные беззащитные мешки в труху. Мысленно я слышал, как они визжат: «Аййй!» и «Ррры!» Что-то во мне молило о пощаде. «Эй, ну вы чего, ребята, ужас что творите с доверчивыми мешками для мусора». Но потом вспомнил, как повел себя человек в пабе, когда я заговорил от имени бутылок из-под виски.

Не мог от них глаз отвести. Бутылки с водкой, виски и джином висели над баром вниз головой. Я сидел и думал о том, каково нам было много лет назад, когда мы стояли на голове. Вся кровь приливала вниз, и за веками появлялись цветные точки. Вот я и обратился к бармену. «Бутылкам, наверное, отвратительно. Виски давит им на крошечные мозги, и одному Господу известно, что они там себе видят». После этой реплики бармен беседовал со мной нежным осторожным тоном, с каким обращаются к тому, кто возникает у вас на пороге с безумным взглядом и бензопилой.

Я не виноват. Когда сам я собирался подбросить в огонь угля, мой брат заходился в истерике. Говорил, что я ломаю счастливые семейки угольных глыб. Обзывал меня массовым убийцей. А когда я хотел положить ложку сахара в чай, брат прочувствованно рассказывал о малюсеньких кристалликах, о том, как они хнычут, понимая, что им пришел конец.

Я до сих пор извиняюсь перед конвертами, прежде чем их вскрыть. Стараюсь не слышать, как кричат «Аййй!» малютки-«гермесеты»[78] перед тем, как я роняю их в кипящий кофе. Сигарету во рту держу часами, прежде чем решаюсь ее прикурить.

В пору моей работы на траулерах в Шотландии меня то и дело увольняли. Когда мне казалось, что никто не видит, я выкидывал крабов и креветок обратно в море, не успевали мы их выловить. Я считал очень важным бросить их обратно как можно скорее, потому что иначе не отыскать им своих мам и пап.

В прошлое воскресенье я разглядывал ковер на фингласском[79] рынке. Спросил продавца, понравится ли блохам у меня дома жить в таком ковре. Продавец оглядел меня и не произнес ни слова. Такое случается, когда беспокоишься о мусорных мешках, бутылках с виски и блохах. Никак не привыкну.

Все на борт бобового пуфа

Пока я жил в однушках или снимал комнату, согреваться удавалось легко. «Cуперсер»[80] работал у меня весь день, а спать я укладывался не раздеваясь. Когда надо было пройти по коридору до туалета, я надевал шапку, пальто, шарф и перчатки и попутно ни с кем поболтать не останавливался.

Когда-то я мечтал жить в собственном доме. Мысль о том, чтобы снять одежду перед сном, привлекала нешуточно. Никаких тебе дополнительных носков, никаких шерстяных шапок или наваленных горой пальто поверх одеяла. Никаких больше разговоров по телефону в коридоре, когда дыхание вырывается ледяными облаками. Если когда-нибудь еще раз буду покупать себе дом, никаких разумных ожиданий, что в доме работает центральное отопление, я иметь не буду. У меня не работает, а починку я не потяну.

Я прожил в этом доме уже четыре года и по-прежнему базируюсь зимой в одной-единственной комнате. Мы с тремя моими котами едим, спим и пьем в гостиной, потому что здесь камин. Никаких больше блох из ковра в атмосферу не выскакивает. Им слишком холодно. Они либо подались в Африку зимовать, либо у них в ковре свои камельки и до весны блохи наружу не покажутся.

Спальное место у нас устроено просто. Я укладываюсь на бобовый пуф перед камином и сворачиваюсь калачиком.

Рядом со мной устраиваются по старшинству коты. Укрываю нас всех парой одеял и говорю: «Спокойной ночи, храни нас всех Бог». Верба, Чернушка и Кыш куда лучше резиновых грелок, потому что их не надо наполнять водой и они не протекают по ночам.

Когда б ни навещали меня зимой гости, они проходят в гостиную и упиваются теплом. Говорят всякое такое: «Ох батюшки, до чего ж теплый приятный дом». Подбрасываю еще пару поленьев, тем самым как бы отвечая: «Гуляй, рванина». «Суперсер» пашет на полную мощность, и мы сидим, обливаясь пóтом. Гости стаскивают с себя свитеры и рубашки и переводят дух: «Ну и ну… это лучше всего — когда тепло-то».

Если же им надо зачем-нибудь выйти из гостиной, от холода они столбенеют намертво. Пот замерзает у них на лицах, а когда возвращаются, кончик носа уже другого цвета. Обычно бесшумно садятся на корточки у огня и, пока кровоснабжение не восстановится, общаются знаками.

Гостей у меня с октября по апрель немного. Эту пору я называю одиноким временем года.

Мартышка на водосточной трубе

11:00. Я не единственный человек на всю Ирландию, кто валяется в постели с простудой. Это мне понятно. Но на подоконнике у меня за окном сидит мартышка. Она живет по соседству и только что взобралась ко мне по водосточной трубе. Мне необходим покой, а мартышка, похоже, хочет в гости. Стучит по стеклу кулачком и клацает зубами. Кажется, мне не полегчает никогда.

11:15. Верба за меня сражается. Сидит в доме на подоконнике и шипит на мартышку. А еще лупит по стеклу лапой. Моему выздоровлению это не способствует. Приверженный рыжий кот и макака-резус оскорбляют друг друга через мое окно. Приму-ка я еще один дисприн.

12:00. Мартышка теперь скачет по крыше и дергает за электрический кабель. Мне это известно, потому что кабель идет мимо окна и я вижу, как он туда-сюда дергается. Верба теперь шипит на кабель, потому что ему кажется, будто это длинная тонкая черная змея или что-нибудь такое. Температура у меня только что подскочила еще на две риски.

15:00. Все упорно ухудшается. Я добрел вниз до входной двери глотнуть свежего воздуха и не мог не заметить у себя за воротами большущего полосатого тигра. Вряд ли он полезет по моему водостоку и станет колотить мне в окно, потому что его вели на веревке трое мужиков. Думаю, они собираются привязать тигра к дереву. А у меня разболелась голова и ноги начали подгибаться.

15:30. Молодцы Гарда. Явились очень быстро. Теперь возле моего дома трое мужиков, большущий тигр и группа сотрудников Гарды. Не уверен, можно ли арестовать тигра или же взять его временно под стражу или как-то. Не знаю, куда подевалась мартышка. Если она хоть чуток соображает, пряталась бы у меня на крыше за печной трубой. Будь у меня крепкая высокая лестница и кто-нибудь, кто мог бы подержать ее внизу, я б с удовольствием примкнул на крыше к мартышке.

15:40. Удивительное дело: живя в Дублине-3, никак не привыкнешь толком к зверью из джунглей у своего дома. Прошлым летом я делал в кухне банановый сэндвич, и мне вдруг стало до странного не по себе. Обернулся и заметил у двери на задний двор малыша-львенка. Он и близко таким большим не был, как тигр, но выйти пособирать цветочки мне все равно не хотелось. Змея в моем угольном ларе подействовала на меня точно так же. Я пошел наверх, заперся в уборной и хорошенечко подрожал.

16:00. Тигра больше нет, нету и Гарды. Если температура поднимется еще хоть немного, я, наверное, испарюсь и стеку по стенам. Пойду-ка полежу еще, но в окно смотреть не стану. От бегемота, носорога или чего-нибудь такого же большого у меня разыграется мигрень и куда деваться тогда?

Зуд сторожевого пса

Шел я как-то в «Пойнт-депо»[81], уже затемно. Лиффи супилась, в безмолвных доках было жутковато. Вот я и принялся тихонечко напевать «Пых, дракон волшебный»[82] себе под нос и сделал вид, что при моем ангеле-хранителе имеется бейсбольная бита.

Здоровенный сторожевой пес внезапно бросился на ворота и разразился яростным взрывом бешеного лая и рыка. От испуга я чуть в реку не сиганул. Урезонивать собаку через решетку явно не было никакого толку. Послание его ко мне было простым. «Подойдешь сюда — я тебя съем».

Хотелось сказать: «Не рычи ты на меня так. Я не лезу через твои ворота и не тарахчу палкой по прутьям забора, ничего такого». Но я продолжил шагать своей дорогой. Мало ли, вдруг он добежит до ворот изнутри и вернется ко мне снаружи.

Когда б ни настигал меня такой страх, я всегда ощущаю электрический зуд в кончиках пальцев, а закрыв глаза, вижу яркие разноцветные огоньки. По-моему, это не очень полезно. Неразумно водить машину или управлять приборами, если в пальцах зуд, а в глазах огни.

Прошло сто лет в полумраке, и все повторилось. Другая чокнутая сторожевая собака бросилась на какие-то другие ворота, и на этот раз сердце у меня на пару секунд и впрямь перестало биться. Оно не колотилось, как это бывает в романах. Оно просто встало совсем, и я подумал: «Господи, я умер, коли сердце у меня не работает».

Пес выбрехивал зверские оскорбления и ужасные угрозы, а я проговаривал в уме молитву: «Прошу тебя, боженька, запусти мне сердце заново, потому что если не запустишь, меня завтра утром найдут здесь, я буду по-прежнему стоять, хотя официально уже мертв».

Я осознал, что жив, когда ощутил мощный электрический ток в пальцах. И на сей раз бросился наутек.

Понятия не имею, сколько там сторожевых псов и ворот. Я бежал с такой прытью, что посчитать их было невозможно. Но мне уверенно кажется, что в таких случаях необходимо предупреждать загодя. Мигающее световое табло или громадный светящийся знак «пес» — или как-то еще. А то от такого страха и помереть недолго.

Понимаю, что сторожевые кролики мало кого отпугнут, но, вот честно, я бы предпочел кроликов.

Зарядка для котов

Нарушать природное равновесие я не планировал. Никто не любит птиц сильнее моего. Я даже смотрю по телевизору Открытый чемпионат США по гольфу, чтобы вживую послушать птиц через Атлантику. Сижу зачарованный и размышляю: «Подумать только, все дрозды в Клонтарфе сейчас крепко спят, но при этом один вон заливается от всей души, сидя на дереве у площадки для гольфа в Америке». Я даже раздражаюсь, когда комментаторы лопочут свое о гольфе, а мне дрозда плохо слышно.

Не подозревал, до чего хрупкое оно, природное равновесие. Урезая своим котам рацион, исходил из наилучших побуждений. Даже объяснил им их. «Чернушка, Верба и Кыш, вы только посмотрите на себя. Вон какие бока наели к своим средним годам, а все я виноват. Стоит вам лишь подумать о том, чтоб мяукнуть, как я уже открываю очередную банку еды. Отныне все у нас будет иначе, так что затяните пояски».

Через два дня на коврике у меня перед дверью стали появляться птичьи перышки. Я глубоко расстроился. Рядом с моим домом полно деревьев, и воздух полнится трелями, чириканьем и плеском крыльев. Красотища. А теперь благодаря мне три мохнатых охотника вышли на тропу войны и ни одно пернатое не застраховано.

Вернул я всех троих на полное довольство и решил подойти к вопросу с другой стороны. Если можно тренировать цирковых блох тянуть малюсенькие колесницы и делать обратное сальто, наверняка можно и котов уговорить отжиматься. Начали с Кышем. Он сидел на подоконнике наверху, у окна, что смотрит на Вернон-авеню[83]. Там Кышу нравится следить за автомобильным потоком. Я влез на свой письменный стол прямо у того окна и лег на живот. «Так, Кыш. Смотри внимательно. Перенеси весь свой вес на передние лапы и дальше выпрямляй и сгибай их вот так». И для примера я несколько раз изящно и размеренно отжался. И лишь закончив, увидел, что в окно глазеет и показывает на меня пальцами воодушевленная толпа. В предыдущие три минуты они наблюдали, как возникает и исчезает в окне моя попа, и одному Господу известно, что они себе при этом думали. Я решил не ухудшать положение и не объяснять, что учу Кыша отжиматься. Думаю, придется подождать, когда выпустят кошачий корм «Никакого жира, стройный силуэт».

Близкий контакт с гусеницей

Я порадовался, что на ней была шуба. Маленькая косматая гусеница извивалась своей дорогой через тротуар на Вернон-авеню, вечер стоял люто холодный. Гусеница направлялась к садовой стене.

«Секундочку, малютка, — сказал я. — Ты куда это направляешься? Ты туда без веревок и горных ботинок не взберешься».

Гусеничка не остановилась, чтобы ответить мне, какое там. Они на нашем языке не разговаривают, и, насколько мне известно, толком им и не владеют. Возможно, гусеницы способны на какие-то свои тихие звуки, но чтобы уловить их беседы, понадобится ультразвуковой слух.

Я ее подобрал, и она свернулась в шарик у меня на ладони. «Для тебя же стараюсь, — объяснил я ей. — Если оставлю тебя на тротуаре, кто-нибудь пройдет мимо в сапожищах да и раздавит тебя всмятку о бетон, и куда деваться тогда?»

Вопрос риторический. Такие гусеницам задавать в самый раз.

«Прошу тебя, не беспокойся: через пару секунд почувствуешь, что летишь. Я собираюсь перебросить тебя через садовую стенку, а поскольку благ Бог, ты скорее всего приземлишься среди роскошных капустных кочанов». Тельце гусеницы слегка дернулось, что я расценил как ответ: «Давай, Пат! Полечу куда хочу».

Я внятно произвел обратный отсчет, чтобы она знала, когда собраться с духом. «5… 4… 3… 2… 1… Поехали!» И гусеница полетела.

Уже катя в автобусе, я засомневался в этом полете. Может, малютка была совершенно довольна тем, куда направлялась сама. Может, кто-то из ее подружек сказал ей: «Смотри. Повернешь налево у той высокой стены на Вернон-авеню, и я тебя буду ждать у первых же зеленых ворот».

Может, она собиралась на свое первое свидание с гусеницем своей мечты. Перебиралась себе через Вернон-авеню, напевала счастливую любовную мелодию, а тут какой-то благонамеренный человек подбирает ее и закидывает за стенку.

Я почти уверен, что, когда она приземлилась на той стороне, сотрясения мозга у нее не возникло, потому что шуба на ней на ощупь показалась мне плотной и прыгучей. Но на обратном пути я все же заглянул в сад и хорошенько огляделся, чтоб уж наверняка. Вот честно, я думал, все гусеницы уже крепко спят или уехали автостопом зимовать в Африку.

Ириски с нагорья

Такого мне еще ни разу не дарили. Подруга приехала из Шотландии и привезла здоровенную коробку ирисок с Нагорья. В коробке имелся и металлический молоточек. Такими же молоточками нас призывают бить окна в автобусе, если в спешке никаким другим путем не выбраться.

Я вскрыл упаковку и стукнул молоточком по ириске. Здорово так тяпнул. Произошел зрелищный взрыв, и куски ириски разлетелись во все стороны. Осколки попали в камин, под стол, а один плоский угодил в потолок, да там и остался.

Мы съели все куски, какие удалось отыскать. Затем отодрали прилипшее к ботинкам, но есть это не стали. Плоский осколок висел на потолке три дня, пока не хлопнула от ветра входная дверь. Тут-то осколок и отпал. Моя подруга его доела.

Две недели назад Джоан вернулась в Шотландию. Ее подарок по-прежнему со мной. Один здоровенный кусок прижился у Кыша на хвосте. Кыш этому не очень обрадовался. Никакой уважающий себя кот не пожелает носить здоровенный кусок «Патоки миссис Мактэвиш» ни на какой виляющей части своего организма. Один выход из этой ситуации — налить в таз теплой мыльной воды и поболтать в нем Кышевым хвостом пару часиков. Но дверь, если кто-то позвонит в нее, не открыть никак, одновременно удерживая при этом мыльного кота. «Кхм, здрасьте… я тут отмачиваю ириску от хвоста Кыша». Людей упекали и за куда меньшее.

Другой вариант — отъесть его самому. «Постой смирно, Кыш, и не пугайся, когда увидишь, что я жую твой хвост. Верь слову, это ради твоего же блага». Но это, наверное, займет очень много времени, поэтому придется сменить сообщение на автоответчике: «Привет, я сейчас не могу подойти к телефону, потому что жую Кышу хвост». После того люди, вероятно, никогда больше не перезвонят.

Когда я подобрался к Кышу с ножницами, он удрал наверх и спрятался в гладильной. И, честное слово, немудрено. «Кыш, клянусь, я не собираюсь отрезать тебе хвост. Ты меня знаешь. Просто хочу отстричь эту вот фигню миссис Мактэвиш, пока ты не прилип к стенке в саду или еще к чему-нибудь».

Один очень любезный друг подержал Кыша и нежно беседовал с ним, пока я стриг ему низы. «Не волнуйся, Кыш, у тебя в жизни могли быть куда более радикальные операции, уж поверь мне».

Это его угомонило на некоторое время. У кошаков в жизни бывает всякое куда хуже, чем ириска на хвосте.

Брехливые собаки, тды[84] и исчезающие продавцы-консультанты

10:00. Пришло время постоять за себя. Собаки всегда наводили на меня ужас. Хоть большие, хоть маленькие — разницы никакой. Я убежден, что они собираются либо искусать меня, либо съесть, либо и то, и другое. Возможно, у моего недуга есть научное название — «псинофобия», например. Маленькая брехливая собачка выскочила из чьей-то калитки на Вернон-авеню и оскорбила меня угрозами и запугиваниями. Что-то во мне звало: «Уноси ноги». Но что-то другое приговаривало: «Не отступай. Нельзя же всю жизнь вот так бегать». Очень медленно я опустился на тротуаре на четвереньки. Закатил глаза и ответил глубоким гортанным рыком и тремя первобытными лаями. Животное бросилось наутек и, насколько мне известно, все еще бежит опрометью. Возможно, ему даже потребуются услуги собачьего психиатра, но это не моя печаль. Не я первый начал.

11:30. Прибираясь в доме, наткнулся на избирательную листовку. Местный политик. Взгляд у меня застрял на одной фразе, поскольку написали ее курсивом, чтобы выделить. «Ваши беды — мои беды». Вот прямо так и говорит. А еще он очень любезно предоставил мне свой домашний адрес. Со следующего месяца предлагаю переправлять ему все мои телефонные и электрические квитанции, а также счета по закладной. Я целиком и полностью намерен поймать его на слове. Еще у меня беда с тем, что мне пятьдесят, но тут уж он вряд ли сможет посодействовать.

12:30. В одном современном дублинском универмаге пытаюсь найти кого-нибудь, кто бы мне помог. Милый магазин, просторище, огни, красочные витрины, но продавца-консультанта нигде не видать. Куда они запропастились? Время от времени появляется на долю секунды девушка в синем комбинезоне, но не успеваешь попасться ей на глаза, как она исчезает. У них, что ли, выделены официальные места для пряток среди персонала или, может, люк в полу?

12:40. Смотрю на девушку в синем комбинезоне, которая меня пока не видит, крадусь мимо джинсов, в обход рубашек-поло, резких движений не делаю… Как ей это удается? Секунду назад она стояла у кассы целиком на виду и вдруг… НЕТУ! Может, управляющий стажерами телепортирует их через потолок.

12:50. Наконец-то. Элегантно одетый молодой человек в черном костюме стоит рядом с жилетами. Не пытается спрятаться, я подхожу и спрашиваю: «Простите, пожалуйста, есть ли у вас купальные трусы?» Молодой человек ответил, что дома у него есть симпатичные красные, но почему мне это интересно? Желаю ли я одолжить их? «Я здесь не работаю», — сказал он уязвленным и обиженным тоном. Думаю, при входе в любой магазин людям должны выдавать нагрудный знак «Я здесь не работаю», потому что когда вот такое случается, это ж до смерти неудобно. «Покраснел» — вообще не то слово.

В память о Дмитрии

9:00. Когда я вошел в кухню, Дмитрий лежал на спине, задрав ноги. Я надеялся, что он просто спит, потому что ни разу не видел его в такой позе. Пару раз легонько потыкал в него палочкой, но Дмитрий не шелохнулся. Мне будет его не хватать.

9:15. Положил в спичечный коробок ватку и печально разместил Дмитрия внутри. Не имею ни малейшего понятия, что он был за насекомое. Более-менее овальный, с двумя маленькими торчащими штучками спереди — ими он заглядывал в коробки с рисовыми хлопьями. Думаю, он втайне желал быть сувениром из такой коробки или чем-нибудь вроде. У него было шесть ног, все кривые, поэтому, когда топал по кухонному столу, он походил на центрального защитника или же на стрелка с Дикого Запада.

9:20. Я попрощался с Дмитрием и закрыл коробок. Мы были знакомы дня четыре. Невесть откуда появился он у меня на кухне и эдак околачивался возле коробки с рисовыми хлопьями. Три мои кота обходились с ним очень хорошо. Ни разу не напали и не съели, ничего такого. Просто наблюдали, как Дмитрий расхаживает по кухне, и не мешали ему в этом. Они тоже вряд ли понимали, кто он. Подозреваю, он был Черный Овальный Кривоногий Смотритель Рисовых Хлопьев.

9:25. Я выкопал просторную ямку в земле перед домом, поскольку теперь коробок с Дмитрием положил в здоровенную коробку из-под рисовых хлопьев. Как-то оно показалось мне уместным. Я даже не стал вырезать купон «Экстра-вижн»[85] сбоку. Чернушка, Верба и Кыш уселись на стене и наблюдали, как я копаю. Видали они меня за всякими странными занятиями, но похороны коробки из-под рисовых хлопьев застали впервые.

9:40. Чувствовалось, нужно сказать что-то подобающее об этом маленьком насекомом, поскольку пока Дмитрий бродил у меня по кухне, я действительно успел полюбить его. Джон Уэйн произнес замечательные слова на могиле в «Ковбоях»[86], но он хоронил своего помощника. Тут другое дело.

9:45. Я снял шляпу, откашлялся и заговорил. «Дмитрий, таких насекомых, как ты, я не встречал ни разу в жизни. Бывали у меня в доме пауки, уховертки и жуки, но ты прижился лучше всех. Никогда не стремился ты кочевряжиться, прогуливаясь вверх ногами по потолку, ничего такого. Мне правда будет тебя не хватать. Понятия не имею, куда ты теперь отправился, но если есть у насекомых душа — а я почти уверен, что у тебя она есть, — надеюсь, ты сейчас среди многочисленных коробок с рисовыми хлопьями. Прощай и спасибо тебе за эти четыре превосходных дня». Затем я пролил сколько-то слез и закопал Дмитрия.

9:50. Позавтракал, но поесть рисовых хлопьев так и не смог себя заставить. Может, где-то есть у Дмитрия брат или кузен. Если когда-нибудь отправятся на поиски кухни, надеюсь, наткнутся на мою.

Так держать, Саймон

Ни разу в жизни я такой паутины не видывал. Она словно парила между ветвями живой изгороди, но при этом на самом деле не двигалась. Я остановился и вглядывался в нее довольно долго — безупречная, хрупкая, серебряная, потому что намокла в то утро от росы. Паука нигде не видать. А познакомиться с ним очень хотелось — чтобы сказать ему: «Спасибо, что сплел такое совершенство у моей двери». Но о пауке ни слуху ни духу. Не умещалось у меня в голове, что паук способен сотворить подобную симметрию и удалиться невесть куда, прежде чем его успеют поздравить. По-моему, очень жаль, что пауки не подписывают свои работы, когда те завершены. Все великие творцы подписывают. Всего-то и надо — вывязать свое имя внизу, а рядом дату. Вот так, например: «Паук Саймон Третий. 25 августа 1993 года». Мы бы все тогда знали.

Возле паутины ошивалась маленькая уховертка. Из тех ребят, у кого клешни сзади. Наверное, чтобы кого-нибудь ущипнуть, ей надо сдавать задним ходом. Она болталась возле паутины примерно так же, как дети иногда усаживаются на тротуар возле красочной картины мелом уже после того, как художник ушел. «Эй ты, — сказал я, — не морочь мне голову. Меня ты не проведешь. Не умеешь ты такие паутины. У тебя одно на уме — топтаться задом наперед и щипать людей своими клешнями. Как не стыдно — пытаться присвоить себе заслуги Саймона Третьего». Уховертка знала, что это к ней я обращаюсь. Убежала под листик и спряталась там. То-то же. Ко мне с минуты на минуту должно было подъехать такси, а потому я нацарапал торопливую записку Саймону и оставил ее возле паутины. «Дорогой Саймон, спасибо тебе за такое великолепное начало моего дня. Я отправляюсь в Голуэй на поэтические чтения и до завтрашнего утра не вернусь. Иначе оставил бы входную дверь открытой, чтоб ты заходил и располагался у меня — и наплел бы еще своих кайфовых паутин хоть по всему дому. Может, до завтра. Пат». Через четыре часа я глазам своим не поверил. На ветвях дерева рядом с Художественным центром на Нанз-Айленд[87] красовалась еще одна работа Саймона Третьего. Я распознал ее. Его стиль теперь не спутаю ни с чьим. Уверен, это была его паутина. Понятия не имею, как ему удалось так быстро оказаться в Голуэе. Если когда-нибудь еще увижу его, спрошу первым делом.

Ляпнуть на Дэниэла

Сдается мне, чайки-стажеры тренируют свои бомбовые налеты о голову Дэниэла О’Коннелла[88]. Начальник чаячьей эскадрильи выстраивает их на скале на Айрлендз-Ай. «Слушайте внимательно. Для начала ничего сложного. Забудьте о движущихся мишенях до поры до времени. Рядом с мостом О’Коннелла стоит замечательная статуя. Она вообще не шевелится. Вперед к ней, с Богом».

Им совершенно точно выдают координаты по карте, потому что ни Джима Ларкина, ни остальные статуи[89] чайки не трогают. Всякий раз достается несчастному старине Дэниэлу О’Коннеллу. Возможно, юные чайки слыхом не слыхивали о борьбе за права католиков. А может, им дела нет.

Вороны, обитающие на деревьях посередине О’Коннелл-стрит, гораздо цивилизованнее. Я за ними понаблюдал. Они выглядывают из своих гнезд и коллекционируют автобусные номера. Иногда слетают на Главпочтамт и усаживаются на крышу, которая со стороны Хенри-стрит. Им интересно проверять, сколько зажигалок продается там внизу на фунт.

На голову Дэниэлу они никогда ничего не ляпают. Есть у них гражданское достоинство, потому что они живут на этой улице. Огня не открывают, даже когда пролетают прямо над фонтаном Анны Ливии[90]. Нам всем надо брать с них пример.

За голубей в центре города я болею всей душой. Многие посещают групповую терапию на открытой площади возле здания Гарды на Пирс-стрит[91]. Нервишки у них совершенно в клочья. Они ни в чем не провинились, а их совершенно выводят из себя эти новые автоматические машины-дворники. Одного голубя с Северной Эрл-стрит чуть не смело под грузовик этими вращающимися метелками, и у птицы случился нервный срыв. Он-то панику и развел. К чрезвычайному собранию, созванному на крыше «Клериз»[92], он обратился с речью, тогда-то все и пропало. «Глубокоуважаемые голуби мои, это война. Эти машины, может, и похожи на уличных уборщиков, но именно такое Дублинская Корпорация желает нам внушить. Одно неловкое движение — и щетки пожрут вас… одним махом — и хана тебе, приятель, хана».

Одна опытная чайка обстреляла мне сегодня окно спальни. Поскольку над окном у меня нависает крыша, чайке пришлось применить тот же маневр, какой отточили Разрушители плотин[93]. Оставлю след от нее как есть — как дань мастерству.

Похвала котам

Они не побегут за брошенной палкой и не принесут ее вам. Можете бросать палку и вопить «апорт!» хоть до посинения. Среднестатистический кот посмотрит на вас жалостливо и умильно, зевнет пару раз и побредет прочь в поисках разума повыше.

Они не будут ни сидеть, ни лежать, ни вообще выполнять никаких ваших распоряжений. Они отчетливо понимают, чего вы от них хотите, и всегда с гордостью делают строго обратное.

Коты слышат, как открывается дверца холодильника или буфета в соседнем приходе. Цивилизованных договоренностей вроде графика питания они не поддерживают. Коты без всяких усилий съедают вокруг себя все, а затем бодро воруют у вас ужин.

Коты усаживаются на краю стола, за которым вы едите, и не обращают на вашу тарелку ни малейшего внимания. Смотрят в другую сторону и тем убеждают вас, что у них и в мыслях нет еды, которая лежит перед вами.

Вместе с тем, вроде бы не смещаясь ни на дюйм, они постепенно придвигаются к вашей тарелке. Отвернитесь хоть на миг — и еды вашей след простыл.

Нет такого понятия — котовладелец. Невозможно владеть животным, которое оказывает вам огромную услугу, живя в вашем доме.

Коты — единственные четвероногие, достигшие совершенства в искусстве дрессировки людей. Они способны воспитать вас так, что вы будете выскакивать из теплой постели в половине пятого утра, потому что вам почудилось мяуканье у входной двери.

Котам интересно одно: свернуться калачиком и заснуть именно там, где вы намеревались усесться. Можете сдвигать их сколько хотите, но рано или поздно зазвонит телефон, вы встанете снять трубку, и место ваше вновь окажется занятым.

Они знают с абсолютной точностью, какую страницу в газете вы пытаетесь читать. Именно на нее во всем доме они и усядутся. То же происходит с письмами, которые вы пишете, с записями, которые штудируете, и картинками, которые пытаетесь рисовать.

Они будут носить вам в дом подарки — крыс, мышей, полевок, землероек и всевозможных птичек. Это самые невыносимые, независимые, изящные, аристократичные и коварные созданья о четырех лапах. Время от времени они, кажется, считают, что мы их заслуживаем. На кота не нужна лицензия. Человечество не посмеет.

Этот пес мог бы изменить вашу жизнь

В такое я очертя голову никогда со своими пенсами не бросаюсь. Не спеша хорошенько разглядываю гончих, когда их выводят на дорожку. Сперва вычеркиваю тех, кто с виду вроде как тревожится. Если гончую бросил ее дружочек, она моих малых пенсов не получит совершенно точно. Стараюсь выбрать пса, у которого все четко. Это очень часто видно по их языку тела. Высматривайте эдакую расслабленную походочку, которая говорит: «Чем скорее я расправлюсь с этим делом потакания людям и догоню фальшивого зайца, тем скорее окажусь дома на лежанке». Такой вот смышленый пес способен выиграть для вас целое состояние.

Я научился не обращать внимания на тех, кто подходит и разговаривает с тобой, скосив рот. Тех, кто тебе «Псс-с-с-ст!» говорит. На собачьих бегах всегда найдется таких «псс-с-сстов» человека два-три. Начинают с того, что спрашивают, на кого ставишь. Сообщаешь им, и они закатывают глаза, аж зрачки исчезают. После чего очень громко шипят, зверски быстро всасывая воздух внутрь. Из-за этого ощущаешь себя так, будто произнес нечто чудовищное.

Не слушайте их, как бы убедительно они ни рассуждали. Эти люди не только знакомы с хозяином, тренером, психологом и ветеринаром этой собаки, но и сама она является им в сокровенных видениях и делится своими тайнами.

Скажите им, чтоб шли куда подальше со своим «Псс-с-с-ст». Детвора гораздо лучше. Она точно знает, что на самом деле происходит. Дети слышат, как папка с мамкой по дороге на забег обсуждают в машине их собаку. Если гончая, о которой идет речь, не смогла победить даже в споре, дети узнают об этом прямиком из хозяйских уст.

Вот бы можно было потолковать с людьми, ведущими собак по дорожке перед каждым забегом. Я считаю, что как только отдаешь свои пенсы, у тебя должна устанавливаться радиосвязь с человеком, ведущим ту самую собаку. «Идите помедленнее хоть чуть-чуть! Вы несчастное животное утомляете. Пусть, ради всего святого, присядет да отдохнет немножко. Или еще лучше: возьмите пса на ручки и несите его».

Такие псы не зовутся Рексами или Бобиками. Гончие носят имена вроде Пропеллер Гаррихинча[94] или Хозяйственный Хват. На людей, которые орут им во время забега «сидеть!», они внимания не обращают. Аккурат все как надо.

Берегитесь этих людей

На этой неделе меня подстерег в засаде Человек «Здоровье-Дороже». «Допустим, выиграл ты в Лото, тебя продвинули по службе и ты женился на девушке твоей мечты — и все это за одну неделю, но следом попадаешь под хлебоуборочный комбайн… и все прахом. И знаешь почему?» Я взмолился не томить с ответом. «Потому что здоровья больше никакого». Далее он добился своего, задав ключевой вопрос. «А здоровье у нас чего дороже?» «Эм-м… банана?» — предположил я. Он энергично потряс головой. «Нет. Нет!» Я попробовал еще раз: «Эм-м… отвертки?» Мое полное невежество потрясло его. «Дороже денег!» — сказал он, а затем убрел прочь в поисках следующей жертвы.

С Человеком «Ключ-в-Замке» я познакомился на мосту Батта[95]. «То ли дело раньше, — сказал он. — Раньше можно было уехать в отпуск и разложить женины украшения на видном месте по всему дому, а все сбережения — в носке над камином, и ключ в замке оставить, и хоть бы что». «Разве не страшно, что кто-нибудь влезет в дом?» «Нисколечко, — ответил он. — Вернешься ты, а в доме битком банок с домашним вареньем и свежеиспеченного черного хлеба. Соседи занесли — после того, как заштопали тебе все носки, прочистили камин и перешили воротники у тебя на рубашках». «И к тому же у вас здоровье осталось, — добавил я. — А мы все знаем, чего оно дороже». Старик возликовал. А следом я добавил, что мы еще богаче, если есть отец с матерью, потому что их за деньги не купишь. Чем привел старика в восторг.

На Человека «Холодно-Зато-Сухо» я наткнулся на Мальборо-стрит. Эти люди подходят к вам, энергично потирая руки. «Холодно!» Затем еще немножко трут руки. Длинная пауза. «Зато сухо!» Я ему сказал, что на морозе бациллы дохнут, и оно к лучшему, поскольку, если выиграешь целое состояние и подцепишь воспаление легких, деньги тебе незачем. «Не поспоришь», — отозвался он.

С Человеком «Сдача-с-Фунта» я познакомился в автобусе. «Можно было жену сводить на ужин из трех блюд, сходить в кино, взять две пинты, купить коробку шоколадок, съесть мороженое в „Кафолле“[96], взять такси до дома и с фунта сдача останется». «А когда возвращался домой, — подхватил я, — ключ все еще в двери». Уже совсем собрался сказать: «Зато если упасть в бетономешалку…», — но решил не нарываться.

Остановите огни!

Узнаю уйму нового и увлекательного. Если купить резиновую шапочку для купания, которая слишком туго сидит на голове, — увидите прямо перед собой приятные разноцветные огни. Новая купальная шапочка взяла мне лоб в клещи. Оказалась такой тугой, что я испугался, не вылезут ли у меня мозги из ушей и не перепугают ли окружающих в раздевалке. Шагая к бассейну, я расслышал у себя за лобной костью странную музыку. Похоже на Иоганна Штрауса, сыгранного очень-преочень быстро на электронных клавишных. Выяснилось, что, если плыть медленно, музыка синхронизируется с гребками. Точь-в-точь все преимущества плеера, но без него самого. Я сказал человеку, оказавшемуся рядом, что от новой купальной шапочки у меня в голове музыка. Человек заметил в ответ, что нынче такое нечасто бывает. Святой Иоанн Крестный слыхал хор ангелов у себя во лбу, но купальную шапочку не носил.

Я пытался ослабить хватку шапочки, оттягивая резину от головы. Мокрые руки скользили, и шапочка отвешивала мне в лоб обжигающую плюху, отчего в глазах у меня сделалось причудливо.

Попробовал осторожно помассировать макушку, и музыка притихла, словно кто-то у меня в голове собрался сделать важное объявление. Я прислушался, но никто не произнес: «А теперь слово метеорологам». Никто ничего не сказал.

Следом включились разноцветные огни. Похоже на лазерное шоу на фасаде Таможни[97]. Я видел зрелищные вспышки зеленого, красного и оранжевого. Вполне уверен, что это не полезно. Вероятно, останавливается приток крови к голове, и можно запросто заработать себе пришепетывание или ущемленную грыжу.

Мой отец когда-то объяснял мне приоритеты. Я почти слышу его голос: «Сынок, что важнее: держать сухими волосы или рисковать тем, что у тебя все клетки памяти сотрутся?» Снял я купальную шапочку — и случилась любопытная штука. Все равно что выключить пылесос, а мотор при этом несколько секунд продолжает гудеть. Музыка и огни еще немножко длились, после чего сошли на нет. Мне их недостает. Новая купальная шапочка у меня скучная. Никакого мне больше скоростного Штрауса. Никаких огоньков. Та предыдущая шапочка по-прежнему лежит у меня в гладильной. Стоит только пожелать — и можно побаловать себя психоделическим мультимедийным шоу. Приятно это сознавать.

Дешевое чудодейственное средство без всяких побочных эффектов

Когда совершаешь открытие невзначай, это очень вдохновляет. Яблоко падает тебе на макушку — или замечаешь, как пауку что-то удается с седьмой попытки. Именно из-за таких событий люди несутся по улице, капая водой из собственной ванны. Такие открытия случаются, когда этого меньше всего ждешь. Мне на прошлой неделе было очень трудно дышать. Перья в нижней подушке, коты, спящие у меня на груди и внезапная перемена ветра, надувшего всю пыльцу из Мэйо, Голуэя и Клэр мне в кухонное окно, — такое вот сочетание. Я встряхнул ингалятор и глубоко вдохнул лекарство от астмы. Внезапно запаниковал: почувствовал, как мне в дыхательные пути на большой скорости вторгается инородное тело. «Господи, я втянул в себя что-то твердое, и оно летит прямиком в легкие, я задохнусь и умру, так и не узнав, что это было».

Я кашлял, плевался и силился продохнуть, и тут что-то пульнуло через всю комнату. Треснулось в дальнюю стенку и упало на пол. Дышать мне вдруг стало безупречно легко. Я почувствовал себя волнующе перерожденным. Крошка уховертка на полу, вероятно, почувствовала то же самое, поскольку была все еще жива. Наверное, рвалась вернуться к своим подружкам и рассказать, что с нею только что приключилось. «Забралась я туда, куда не ступала нога уховертки, так что давайте-ка мне поуважительнее тут».

Отдаю себе отчет, что профессия у медиков очень осмотрительная. Понимаю это запросто. Не жду, что они станут совать этот материал в печать сломя голову и советовать фармацевтическим компаниям включать живых уховерток в ингаляторы. Такое медики склонны сперва перепроверять. Понятное дело, врачи не будут торопиться выписывать по рецепту что-нибудь вот такое: «Два пшика четыре раза в день, в каждый добавьте по уховертке». Может, такое всего раз получилось. Чистое совпадение. Но факт тем не менее имеет место. Насекомое в расцвете сил попадает в мои бронхиальные трубки и не успевает даже оглядеться толком, как пулей вылетает обратно. А я вдруг дышу лучше некуда. Возможно, такое подпадает под широко понимаемое определение Альтернативной Медицины. Возможно, пройдут годы, и мы все будем это вдыхать. Я пока никаких побочных эффектов не ощутил. Если начнутся, вы узнаете о них первыми.

Аппендицит нынче почти не считается

Были времена, когда за это хоть чуть-чуть уважали. Когда-то аппендикс действительно считался. Я до зарезу желал знать, с чем тут оказались остальные. «А, на вон того внимания не обращайте. Аппендикс вырезают всего-то». Теперь, если хочешь поведать о своем аппендиксе или гландах, история должна быть ого-го. Это должно быть одиночное плавание вокруг света в ураган. Врач пошагово инструктирует вас по радио, и вы применяете самый чистый камбузный нож. Если проделать такое самостоятельно, кое-какого уважения все же удостоишься.

Я держал это в себе чересчур долго. Все мелочи нужно было удалить еще в 50-х. О тройном шунтировании тогда и не слыхивали. На вашем месте я бы провернул это дельце как можно скорее. Шарм выветривается. Старушки с сумками-тележками на автобусных остановках подсуетились с тройным шунтированием уж года два-три как.

Когда моему отцу удаляли аппендикс, замер весь дом. Отцу хватило здравого смысла сделать ту операцию в 1956-м. Мы сообща сидели за кухонным столом и выкрикивали: «Зубную щетку… две чистые пижамы… щетку для волос и расческу!» Мама записывала. Далее мы все собирали папе сумку. Отцов аппендикс включили даже в семейные молитвы. Все домочадцы собрались у порога — провожать. Мы произнесли краткие импровизированные речи, обняли отца и пообещали ему, что будем вести себя хорошо. И записали точное время операции на календаре в кухне.

Нынче грыжи — пучок пятачок. И все же человек с соседней койки умудрился неимоверно прославиться аж в 1989-м. Когда грыжа его настигла, ему хватило ума добывать нефть в пустыне. Его мотало по ухабам от оазиса к оазису в кузове санитарного внедорожника. Какой-то доброжелательный бедуин промокал ему лоб футболкой с Лоренсом Аравийским[98]. Грыжа у того малого определенно была шикарная, и медсестры остались от нее в восторге.

Главная незадача с нервными срывами состоит в том, что они либо тяжелые, либо небольшие. Даже после того, как их было шесть. Я все никак не могу вырваться из лиги небольших. Меня спасла одна женщина из Корка, разработавшая гениальную систему оценок. «Слушай-ка, пацан: шесть небольших равны одному обалденному тяжелому, только так!» Я заключил ее в объятья. При таком подсчете шесть-семь тысяч гланд равны одному тройному шунтированию. Но где же взять столько гланд?

Муж или мышь?

Книга наказывала мне лежать в постели после того, как проснусь. Не вставать двадцать минут и повторять про себя позитивные мысли. Вот я и начал — лежа: «Я хорошая достойная личность». Минут через десять добрался до: «Я способен взобраться на Эверест со сломанной ногой, если всерьез возьмусь за это дело».

Вот тут-то в комнату ворвались Чернушка, Верба и Кыш. Окружили кровать и промяукали кое-какие свои мысли — голодные и взбешенные. «Давай же, Пат, шевелись, ты нам завтрак задержал на десять минут». Я побрел вниз и открыл три жестянки корма, продолжая повторять про себя: «Я дитя Вселенной, я вправе здесь находиться». После чего отправился наверх и вновь улегся. По-прежнему ощущал себя немножко негативно, а потому попробовал так: «Я всего лишь мышь, когда мыслю как мышь». Мои мышиные чувства только-только начали успокаиваться, и тут внизу зазвонил телефон. «Привет, Джек, у тебя киянка найдется?» Голос на том конце провода не удосужился проверить номер, ничего такого. Назвал меня Джеком и сразу перешел к разговору о киянках.

«Меня зовут не Джек. Вы ошиблись номером». Уверенность в собственном голосе привела меня в восторг. Ни следа мыши. «Ну и кто же тогда у телефона?» Я ответил: «Дитя Вселенной, которое в контакте со своим центром силы».

Там примолкли на мгновение, затем произнесли: «Так держать, братан», — и повесили трубку. Книга теперь велела мне распахнуть окно в спальне и наполнить себе дух новым днем. Я распахнул окно — и поднялся трезвон. На стене снаружи замигал синий огонек. О том, что сначала нужно отключить домовую сигнализацию, книга ничего не сообщала. Я ринулся вниз и набрал код сигнализации. Затем позвонил на пульт охраны и сообщил о ложной тревоге. Если не проделать этого немедленно, дом вскоре окружат другие синие огни — и Гарда с мегафонами.

Я подался обратно к открытому окну, чтобы наполниться новым днем. Первый глубокий вдох сразил меня внезапной болью, от которой я чуть не сложился пополам. Не до конца понимаю, что случилось, но, кажется, у меня треснуло ребро, поскольку что-то совершенно определенно щелкнуло. Ни кашлять, ни чихать не могу, очень больно. Мне на будущее: лучше стану делать первую часть — лежание в кровати, а новый день пусть наполняет кого-нибудь другого.

Время колючей жары, зимние фуфайки

Раннего начала лета мы в свое время страшились. Зимние фуфайки были суровы и колючи. Застегивались до самой шеи, и поэтому рубашку тоже приходилось застегивать до упора. Иначе о деревенской старомодной штукенции, которую ты поддеваешь, узнают друзья.

Если май задавался зверски горячий, получалось форменное смертоубийство. Казалось, от жары колючие участки фуфайки на тебе шевелятся. «Ма, я испекусь, можно мне летнюю фуфайку?» Будь мама сама по себе, она бы, наверное, согласилась. Но в углу сидит бабуля, обремененная накопленной мудростью. «Одна ласточка весны не делает». Сказала как отрезала. Но на том дело не заканчивалось. Бабушка всегда вспоминала какого-нибудь юнца со своей малой родины, перебравшегося в летнюю фуфайку неприлично поспешно. Через две недели он был покойник — по сумме воспаления легких, бронхита, воспаления гланд и рахита. Звался он неизменно Кевином.

«Мам, я помираю от жары. Все ребята уже в летних фуфайках». Чувствовалось, что мама колеблется. До освобождения от колючести рукой подать. Но бабуля оставалась в своем углу и по-настоящему знала, чем тебя прищучить. «Покуда май — ни лоскута с себя не сымай». Убойный довод. Очевидно, дедуля снял с себя лоскут-другой, пока она отлучилась в Дублин прикупить побольше славных колючих фуфаек. И уехала-то всего на денек, но этого деду-бедолаге хватило, чтобы нырнуть с разбегу в жар и озноб, головокружения, тройное воспаление легких и рахит. Без толку ныть: «Мам, все остальные ребята лоскуты с себя поснимали». Бабуля свое слово сказала.

С купанием еще хуже. «Ты закончил обедать ровно двадцать три минуты второго». Она произносила это загробным голосом, какой у тебя ассоциировался с летучими мышами, бурлящими котлами и похитителями тел. Бабуля припоминала одного здорового молодца, не выждавшего полный час и прыгнувшего в воду. Еще тридцать секунд — и до сих пор был бы жив. Его тоже звали Кевин.

Ни у кого из нас не водилось часов, и мы тайком выносили из дома будильник, накрыв его полотенцем. Боялись даже веслом гребнуть, пока двадцать три минуты третьего не стукнет. И вот тогда бросались вниз по пляжу, без всяких страхов перед судорогами, медузами, девятым валом, китами-убийцами и рахитом. Быть взрослым замечательно именно потому, что можно снимать с себя лоскуты когда заблагорассудится.

Давай, сынок, наверни сольцы

Соль когда-то была тем, что вываливаешь на свою жареху, покуда та чуть ли не исчезала из виду. «Давай, сынок, наверни сольцы. Вон из тебя ее вышли тонны на футбольной площадке». И ты стукал солонкой по столу и вытрясал ливни соли себе на всю еду. Это теперь мы читаем то, что написано мелким шрифтом на боку упаковки, и упражняемся в арифметике.

Ума не приложу, куда все катится. Уж столько ложных данных нам скормили. «Хватит толкаться по дому. Иди полежи на солнышке. Вон сколько добра себе запасешь для зимы-то». Иногда засыпаешь на полотенце. Когда просыпаешься, все уже сто лет как ушли домой и начался прилив.

Сковородки скворчали с утра до ночи. Яйца и грудинка в славнейшем жире. Толстые ломти белого хлеба, истекающие сливочным маслом. Десертные ложки сахара с горкой в галлонах чая. «Вот так, сынок, закидывайся. Растущим мальчишкам нужны силенки». Предостерегали от двух вещей: от дурной компании и смешанных браков.

Нынче я беспокоюсь, что нам скажут дальше. Каждый раз, открывая газету, обнаруживаю что-нибудь новенькое. Думаю, спать — допустимо, но ни в чем нельзя быть уверенным. Бег трусцой считался здоровым занятием, а теперь от него снашиваются коленные чашечки. Что б ни объявили в будущем, меня это не удивит.

«Осторожно… обильные разговоры на французском способны привести к преждевременной глухоте и звону во внутреннем ухе». «Внимание! Если держаться за руки в кино, миллионы микробов другого человека могут перебраться к вам на руку и свить гнездышки у вас подмышкой».

Нет конца всяким страшилкам. Ученые в своих секретных лабораториях знай себе хихикают. «А давайте напугаем людей, которые любят выпить чайку? Скажем им, что от чая поджелудочная железа при взаимодействии с зубной пастой делается оранжевая».

Обожают придираться к безобидным мелочам, которыми вам нравится заниматься. «Вы, наверное, считаете, что чтение в постели приводит к расслабленному ночному сну. Мы только что обнаружили, что такое чтение нагнетает у вас над головой энергетическое поле, от которого обвисает потолок».

Возможно, вы думали, что коллекционирование марок — образовательное хобби. В некоторых условиях оно способно привести к тяжелой линьке у гончих голубей и потерю спортивной формы у призовых борзых.

Умирать все еще допустимо. Но изыскания ведутся.

Без паники

Мне очень повезло: серьезных панических атак у меня больше не случается. Минули те деньки, и я теперь запросто выхожу на улицу. Ныне у меня бывают лишь обычные легкие паники: «Божечки, кажется, водитель забыл назвать мне остановку, о которой я его спрашивал, и теперь я не знаю, где нахожусь, и, может, заблужусь навсегда и никогда не выберусь в знакомые места». Когда контролер заходит в автобус, а ты не можешь отыскать свой билетик, и в животе начинает ужасно тянуть, очень важно не начать выворачивать карманы и не вытрясать из сумки все ее содержимое на сиденье рядом. Очень просто заразить своей обычной легкой паникой всех остальных. И вот уже у них лица рдеют, и все лихорадочно опорожняют карманы.

Терпеть не могу обычные небольшие паники, какие приключаются со мной каждый раз, когда я вижу, как ко мне ковыляет пьяный. Эти вечно хватают меня за руку и просят денег. Когда говоришь им, что денег не дашь, они принимаются орать и обзываться, и ноги у меня делаются мармеладные. Если задуматься, это уже большая обычная небольшая паника. У нас всех такие бывают: «Кажется, мне неправильно дали сдачу в этом магазине, но если я скажу что-нибудь, окажется, что сдачу дали на самом деле правильно, и что мне тогда делать?» С такой я почти умею справляться.

Этим летом на Графтон-стрит меня настигла здоровенная обычная легкая паника. Шел себе по улице и ощущал ту безопасную защищенную негу, какая бывает, если уверен, что ингалятор от астмы — у тебя в кармане. Какой-то юный уличный музыкант ринулся ко мне и проговорил: «Слава Богу, это вы — можно попросить у вас ингалятор дыхнуть разок?» Лицо у него было напряженное, а дыхание трудное. «Запросто. Спокойствие. Волноваться не о чем».

Несколько секунд спустя я уже выворачивал карманы наизнанку и прощупывал подкладку пальто, и мы оба висли друг на дружке, скакали и орали: «Без паники! Без паники!»

Никогда-никогда не отрываюсь я от земли на самолетах. Когда-то у меня из-за этого приключались исполинские несусветные здоровенные обычные легкие паники. С души воротит.

Пусть моя кровь мчится свободно

Незадача, по сути, заключается в моем ремне. Он не ослабляется и не затягивается вместе с животом. После доброй трапезы дома я люблю расстегнуть верхнюю пуговицу на джинсах и слегка приспустить молнию. Вне дома последнее время ем редко, но когда такое случается, немножко стесняюсь распахивать все люки.

Бабуля была права. Будь она жива, ей бы первой сказал. Она говорила, что ремни противны природе. Говорила, что они — как веревка на мешке с картошкой. Вы гляньте на деда. Лицо у него безмятежно и расслабленно. Это лицо удовлетворенного человека, который носит подтяжки. Кровь течет в его теле вверх-вниз, и ей не приходится протискиваться посередине.

Отчасти в этом незадача. Для нас подтяжки ассоциировались с дедом, который носил запонки, велосипедные прищепки на штанинах и золотые фаньи[99] .

Элвис Пресли не носил подтяжек. «Тюремный рок»[100] он горланил, препоясав джинсы кожаным ремнем. Даже когда на Элвисе был пиджак, ты уверенно знал, что под ним не таятся звонкие подтяжки. Нас это восхищало глубоко, а бабулю — нисколько.

«У того человека кровь посередке протискивается», — говорила она. Я делал вид, что не слышу, но ее слова испортили мне удовольствие от всех фильмов Элвиса Пресли.

Что-то во мне боготворило моего героя — как он дает рока в «Креольском короле»[101]. Но что-то неотвязно думало о том, как кровь у Элвиса силится протиснуться посередке.

Я постепенно возвращаюсь к мысли о подтяжках. Возможно, это старость. Не могу точно сказать. Теперь стало важнее чувствовать себя удобно, чем выглядеть четким и модным. Теперь-то я в силах оценить мудрость стариков, которых мы видели на велосипедах. Они плевать хотели на то, кто там смотрит на их подтяжки. Мы были в ужасе. Мы бунтовали. Ничего общего с прилюдной ездой на велосипеде и таким вот позором мы иметь не желали.

Будем справедливы: кое-кому из нас все же приходилось в свое время носить подтяжки, но нам хватало приличий это скрывать. Иногда подтяжки бывали чересчур туги и вздергивали штаны вверх до упора, аж слезы выступали на глазах. Но мы не показывали этого. Иногда сестрица хваталась за них и чпокала по тебе резинкой. Но мы никогда не морщились.

Колесо описало полный оборот. Я вновь к ним готов. Эге-гей, бабуля, я того и гляди дам своей крови бегать свободно.

Настоящий мистер Круть

Отлично. У меня теперь есть уважительная причина носить спортивную сумку, чтобы из нее при этом торчало полотенце. Много лет я наблюдал таких вот парней, которые поднимаются по ступенькам из подвалов «Блюди фигуру». Эти парни всегда замирают на верхней ступеньке и ослепляют своим сиянием.

Я и близко свою фигуру не блюду, ничего такого, но плаваю трижды в неделю в подогреваемом крытом бассейне. Это замечательно — идти потом домой с сумкой и полотенцем, и волосы у тебя зачесаны по-мокрому назад, как у мужской модели, рекламирующей дезодорант в джунглях.

Занимаюсь я этим всего пару месяцев и пока не способен бегать за автобусом, не нарываясь при этом на вызов «скорой». Но это не имеет значения. Достаточно идти с пятки и смотреться так, будто придерживаешь в себе громадную силу. Несешь себя, будто едва справляешься со скрытой взрывной энергией. Походку я тренировал в уединении. Любому под силу.

Всем своим видом вы сообщаете миру: «Поберегитесь хорошенечко, в любую секунду я могу решить сорваться с цепи, а этот паршивец пленных не берет». И, вот честное слово, не важно, что у вас три разноцветных ингалятора в кармане. Все дело в походке.

Мой организм не бронзов и не загорел. Ничего подобного. Он приятного белого цвета, это безупречно оттеняет мой черный купальный костюм. Плавать я умею только брассом, но, опять-таки, весь смысл в том, как это делать. Те, кто бороздит бассейн туда-сюда, — ребята достойные. Считаю, мыслящая женщина предпочтет такого мужчину, какой свернут пружиной, но предпочитает не спускать свою первобытную царственность со сворки прилюдно. Над тем, чтобы выглядеть, как свернутая пружина, я поработал наедине с самим собой.

Не мог не обратить внимание, что нынче никто, входя в воду, не крестится. Наверное, так сложилось с тех пор, как стали нанимать спасателей. В нашем детстве на пляжах ничего такого не было. Крестились, чтобы если что — прямиком в Рай. И купальным костюмом это больше не называется. Купальных костюмов не стало вместе с куртками-«лесорубами», нейлоновыми чулками со швом, школьными кепками и нелущеным какао.

Со дня на день я соберусь доплыть до глубокого конца. Но сперва мне нужно поупражняться наедине с собой в том, как выглядеть не тревожно. Знаю я, как устроен у меня ум. Он же примется мне твердить: «Постарайся не паниковать, но ты уже не на своей глубине… Боже… только попробуй опустить ногу — и тебе конец».

В бассейне надо быть в шапочке, и это здорово, потому что никому не видна твоя лысина. По моему мнению, такую шапочку нам всем надо носить постоянно.

Без очков

На днях увидел в ресторане табличку. Показалось, что на ней написано «Тесто для плясок». Здравый смысл подсказывал мне, что никакой ресторан в своем уме такую табличку не повесил бы. А потому я извлек свои очки для чтения и глянул на табличку еще раз. Теперь она гласила «Место для колясок». Первый вариант мне понравился больше.

Глаза вытворяют со мной черт-те что. Гляжу я на слова без очков для чтения и вижу всякое совершенно поразительное. На прошлой неделе пытался с громадным трудом прочесть меню без очков. «Батюшки, — подумал я, — кофе-дикарь? Первый раз слышу». Спросил у официантки. «Прошу меня извинить, — сказал я, — вы же наверняка не подаете неприрученный кофе, правда? Не подскажете ли вы, что тут на самом деле написано?» Ответ — проще некуда: «кофе-декаф». «Простите, что опять к вам пристаю, но в точности также уверен, что вы не торгуете курицей в сударях». «Можно голову на отсечение давать — не торгуем», — ответила она. Курица оказалась в сухарях.

Над Лиффи ближе к вокзалу Хьюстон есть металлический мост[102]. Когда б ни проезжал я мимо него на автобусе, вроде бы вижу на парапете слово «Римпиндумбель» и дату. Собираюсь на этой неделе прогуляться туда пешком, имея при себе очки для чтения, и проверить. Опять-таки, возможно, исходный вариант понравится мне больше.

Правая рука у меня недостаточно длинна. Временами, если не могу найти свои очки, а надо прочесть какой-нибудь номер в телефонном справочнике, я держу его как можно дальше от глаз. Но этого все равно не хватает. Еще фут и три дюйма — и буквы сделаются совершенно отчетливыми. Было б здорово, если б какой-нибудь предприимчивый производитель предложил надставку к руке. В идеале — чтобы ее можно было регулировать и телескопически выдвигать: по моим оценкам, зрение у меня портится с постоянной скоростью дюйм в год. К концу этого десятилетия, если все обойдется, телефонную книгу мне предстоит держать прикрепленной к легкоатлетическому шесту.

Все детали во мне изнашиваются. При ходьбе я слышу у себя в коленках странные тихие щелчки. Левая рука практически испустила дух. Единственное место в моем организме, где волосы по-прежнему черные, — у меня в ноздрях. Я с ними потолковал. Сказал им: «От вас там никакого проку. Будьте любезны, переберитесь на макушку, где вы мне действительно полезны». Но они ноль внимания. Надо полагать, со временем тесто для плясок, кофе-дикарь и куры в сударях настигают нас всех.

Уверен, вчера живота не было

В детстве мы к своим плоским животам относились как к должному. Не уделяли им ни единой мысли, поскольку втягивать нам было совсем нечего. Болтали с девчонками без малейшего напряжения мышц. Нам незачем было носить мешковатые рубахи, ничего такого. Удавалось целиком сосредоточиться на том, чтобы произвести впечатление. Мы источали уверенность в себе, поскольку спереди у нас ничего не выпирало. С наших коков капал бриолин, и мы с оттяжечкой произносили загадочные фразы, усвоенные у Буяна Йейтса из «Сыромятной плети»[103]. У него живот тоже был плоский.

Кажется, втягивать живот я начал примерно в пору «Битлз». Сперва возникло отрицание. «Этот вот излишек не имеет ко мне никакого отношения. Я его впервые вижу. Он совершенно точно чей-то чужой». А затем я встал перед зеркалом и подумал: «Боже… должно быть, это какая-то ошибка. Зеркало возвращаю прямиком в магазин. У него явно нет никакого представления о мужском теле».

Моим любимым «битлом» был Джон Леннон. Когда он вошел в пору пухлого животика, я по-честному верил, что он устроил это ради меня. Почти слышал, как он говорит Брайену Эпстайну: «Тому парняге Пату сейчас нелегко с его лишними дюймами, а потому я, пожалуй, прибавлю чуток у себя на экваторе, пусть Пату радость будет». Ум принялся скармливать мне всевозможные липовые данные. «Ой, да ну все у тебя мировецки. Что они значат, между нами, друзьями, говоря, — эти дюйм-другой? В смысле, ты глянь вон на того парня… как вообще можно позволять себе так распускаться?» А затем вновь глянул в зеркало. А-А-А-А-А-ААХ-Х-Х-Х-Х!!!

Стало казаться, то с девчонками у меня ладится под ложными предлогами. Мышцы у меня на животе работали сверхурочно. «Интересно, будет ли ее тянуть ко мне, если я отпущу тормоза? Может, по миллиметру за раз попробовать в ближайший месяц. Так она уж точно не заметит».

Прошлый сход одноклассников получился великолепно. Пара-тройка десятков парней сосредоточивались на своих брюшных мышцах как ненормальные. Полный зал острого напряжения жилетных пуговиц. Тоскуешь, что нет на стене плаката: «Зал особого назначения, брюшное убежище. Отпускайте тормоза, ребята, как только услышите сигнал». А затем — по сигналу — раздастся чудесный одновременный хлоп. О, вот это облегчение. Лысины в миллион раз лучше. Они сзади, и тебе их не видно.

Люди, которые выглядят на свой возраст, не морочат голову

Так что же плохого в том, чтобы выглядеть на свой возраст? Почему это преступление — быть шестидесятис-чем-то-летним и выглядеть на свои? Ни разу не видел я старика, который сказал бы: «Вот же здорово, я совершенно в ладу с природой… мне сегодня семьдесят два, и как раз на них я выгляжу». Прошлым летом я познакомился с одной американкой, и где-то там была настоящая она, пытавшаяся выбраться наружу. Напомнила мне Главпочтамт, когда его ошкурили и на нем отреставрировали статуи. Понимаешь, что здание древнее, но отыскать его старые части вроде как не выходит. Голос у той американки был как у моей бабушки, но волосы — копна сахарной ваты на палочке. Практически Шер, с приплясом выбравшаяся из временнóго тоннеля не с того конца. Очень смущает. Я не понимал, уступить ей место в автобусе или сказать: «Йо, самое время зажечь на улице»[104].

Я б шепнул на ушко Клиффу Ричарду[105]. Брось, Клифф, голову нам всем морочить. Покуда ты упорно скачешь, окутанный этой своей золотой аурой, нам со своими сморщенными организмами никак не примириться. Всякий раз, когда ты попадаешься мне на глаза, я следом целый час провожу перед зеркалом, массируя себе лоб.

Нас вынудили поверить, что старости нужно избегать любой ценой. Диск-жокеи ставят в честь почтенных пожилых граждан пластинки и приговаривают, что «старость в радость». Очень сомневаюсь, убедит ли меня это, когда выпадут все зубы, внуки дорастут почти до пенсии, а ужин я смогу разглядеть только с лупой.

Вчера я сообщил кому-то, что мне сорок девять. Человек сказал, чтоб я бросил втирать ему очки: дескать, тридцать мне и ни днем больше. В тот миг я бы с радостью переписал на него свое завещание. Лучше способа по-настоящему полюбиться совершенно постороннему человеку и не придумаешь. Просто поинтересуйтесь его возрастом. Когда вам ответят, не верьте ни единому слову. Выразите изумление. «Боже ты мой, да не может такого быть ни за что… вы же форменный подросток!» Ваш собеседник будет готов умереть за вас.

Старики-пенсионеры теперь называются гражданами преклонного возраста. У нас по-прежнему есть люди, которых мы именуем бабками и дедками. Надеюсь, они всегда у нас будут.

За что они со мной так?

Вот бы пожилые люди перестали так со мной поступать. Мы едва успели познакомиться, мило болтаем. Моя новая пожилая знакомая рассказывает мне кучу всякого удивительного о гужевом транспорте, о Саквилл-стрит[106] и о десяти пинтах «Гиннесса» за пенни. Ладим с ней так, что аж дым коромыслом, и если б расстались вот сейчас, эта моя новая приятельница отправилась бы прямиком домой и сказал бы: «Познакомилась тут в автобусе с милейшим человеком». Вопрос возникает, когда его меньше всего ждешь: «Сколько мне лет, как думаете?» Чувствуешь себя так, будто тебе под сиденье сунули динамитную шашку с медленно тлеющим фитилем. Попытка у тебя будет всего одна — и хорошо бы промахнуться хотя бы лет на пять ниже. «Ну, скажу вам для начала так. У вас яснейшая память даже для человека вполовину младше вас. Более того, когда моя бабушка была на двадцать лет моложе вас, она уже смутно помнила кое-кого на тридцать лет старше, хотя вы сейчас смотритесь лет на пятнадцать моложе, чем она в ту пору, — а та уже с палочкой ходила». Вы чуете, что фитиль укорачивается с каждой секундой.

«Ой нет. Ладно вам, говорите. Подумаешь, ерунда какая — угадать, мы же друзья? В смысле… никаких моих чувств вы не заденете. Сколько мне лет дадите?»

Вы шевелите мозгами: у этой дамы бесплатный транспорт, но бабушка двадцать с чем-то лет так ездила… хм, выбрать число между шестьюдесятью пятью и восьмьюдесятью, вычесть десять и… э-эм…

«Знаете, что я вам скажу? Один очень мудрый человек изрек — греческий философ, кажется, или кто-то, — он однажды изрек: вам столько лет, на сколько вы себя ощущаете, — и если вы себя ощущаете на десять лет старше, чем вам есть сейчас, я бы все равно скинул лет пятнадцать, а значит, вам на пять лет меньше, плюс-минус пара месяцев». — И это примерно вся лапша, какую вам позволят развесить по ушам. — «Ладно, ладно, я б сказал… Я б сказал, вам за шестьдесят пять, это точно».

«Ой, вы б сказали. За шестьдесят пять. Далеко ль за шестьдесят пять?» Едва заметная перемена в голосе намекает, что у вас, братец, последний шанс. Надежда теперь одна: приткнуть свою догадку как можно ближе к шестидесяти пяти — так, чтобы почти никакой разницы. «Эм-м, шестьдесят пять и один месяц — и ни секундой старше».

«И близко не так. Какое там вообще. Мне семьдесят два». Слава те господи. Спасен. Еще денек поживем.

Дети носят на себе значки, гордо провозглашающие «Мне 6». Вот бы нас всех законодательно обязали носить такие значки!

Предательство потрохов

Мои внутренности опять пытаются выбраться наружу. Так сказал врач в больнице. Я кашлял когда велено, а он присаживался и пристально смотрел, что происходит. Вскоре мы с ним вошли в некий ритм. Каждый раз, когда я кашлял, он произносил: «Хм-м-м-м». «Кхе… хм-м-м… кхе… хм-м-м…» Если бы начали еще и пальцами прищелкивать, у нас бы все амбулаторное отделение заплясало.

Все оказалось не так серьезно, как в прошлый раз. Шесть лет назад мои внутренности предприняли попытку побега, но хирург пресек этот рывок. Не только заштопал место побега, но и вшил туда кусочек пластмассы.

В былые времена совет графства, когда море слишком зарывалось, применял в Малахайде бетон. Врач в «Матере»[107] предпочел пластик, слава те господи. Какого цвета взял пластмассу, он мне не сказал, а я совершенно забыл уточнить. Надеюсь, синюю, тогда получилось бы под цвет вен.

Врач в «Бомонте»[108] сказал, что оперировать в этот раз не нужно, и я слегка огорчился. Собирался попросить их сфотографировать на «полароид» ту пластиковую детальку у меня внутри — чтоб знать.

В наши дни признаваться в том, что у тебя грыжа, более-менее допустимо, поскольку она время от времени приключается с английскими футбольными знаменитостями.

С нападающими и свободными защитниками — с ребятами, забивающими голы в Уэмбли головами в нырке. Теперь эти ребята выходят из чулана и сознаются в грыже. Вот и я не очень ее стесняюсь.

Но меня не на шутку расстраивает, что моим внутренностям не нравится там, где они находятся. В смысле, чего они вообще? Там же уютно и тепло, и я регулярно шлю туда славную питательную еду и горячие напитки.

Я попробовал холистический подход: обратился к желудку и нижним отделам организма с разговором начистоту. Эмоциональную фоновую музыку не включал, поскольку не стремился переусердствовать. Просто хотел сообщить моим внутренним частям, что я по их поводу чувствую.

«Из-за вашего поведения мне очень обидно — так, словно вы меня предали, да. Я от вас, как видите, удрать не пытаюсь. Вожу вас с собой на футбольные матчи. Беру повсюду в автобус. Боже, да вы счастья своего не разумеете. Отныне давайте-ка мне, пожалуйста, потише с бунтарством, а не то велико будет искушение применить к вам бетон».

С тех пор мои внутренности даже не урчат. То-то же.

Пока вы сторожите мне дом в выходные

Здравствуйте и добро пожаловать. Мы вернемся в воскресенье вечером. Вот что вам необходимо знать. Всегда открывайте дверцу холодильника полегонечку, иначе пакет молока выскочит и зальет пол в кухне. Если это произойдет, почти всю уборку сделают за вас коты. Не беспокойтесь, если свет в туалете внезапно погаснет. С ним такое бывает. Включится сам, когда пожелает.

Охранная сигнализация скорее всего сработает, когда вы будете в ванне. Не могу точно сказать, отчего. Возможно, из-за того, что ванна не закреплена и бьется в стенку, пока вы трете себе спину. Старайтесь сидеть неподвижно и не делайте резких движений. Если позвонит девушка по имени Дженни, скажите ей, что котят больше нет.

Коты станут мяукать, чтобы их впустили в дом, как только вы отправитесь спать. Перехитрить их можно, прикинувшись. Не раздевайтесь. Выключите свет в спальне и постойте в темноте минуты три.

Не волнуйтесь, если услышите странные тихие попискивания с моего стола. Это секундомер. Я его недавно купил и не знаю, почему он пищит. Кажется, отмеряет заплывы по бассейну или что-то такое.

Задняя левая конфорка на плите работает по тому же принципу, что и свет в туалете. Котик Кыш ест только «Вискас с сардинами». Рыжий кот Верба питается только сидя на холодильнике. Чернушка ест что угодно, включая ужины всех остальных. Если Кыш забирается вверх по шторе и мяукает, чтобы его оттуда спустили, не давайте себя обдурить. Он прекрасно справится сам. Не помогайте ему, иначе за этим занятием проведете остаток выходных.

Если входная дверь не открывается, хорошенько пните ее внизу.

Приносим извинения, вся еда в доме обезжиренная, здоровая и без сахара. Сейчас тут все вот так. Смертоубийство. Я припрятал себе пару шоколадных батончиков, но не помню где. Если сможете отыскать, они — ваши.

Старайтесь не тревожиться, если ночью услышите гон мини-табуна. Грабители друг дружку вверх-вниз по лестнице не гоняют. В отличие от котов.

Если кто-нибудь явится собирать голоса, шлите их к соседям.

А вы знаете, где у вас вентиль?

С тех пор, как я вселился в отдельный дом, прошло два года. Где у меня вентиль, я не знаю до сих пор. Если бы какой-нибудь слесарь спросил меня, я б растерялся. Честное слово, ни единой мысли не посвятил я этому, пока не прочел вот такое авторитетное заявление в одном женском журнале: «Все должны знать, где у них вентиль». По-моему, пора и мне выяснить.

Подумывал я устроить вечеринку «Найди вентиль». Пригласить кучу друзей. После того, как слопают все хрустящее из моей плошки для попкорна, пусть порезвятся от души и поохотятся на вентиль. Игра может раскачаться нешуточно. Можно будет по очереди ходить в гости друг к другу, есть хрустящее из плошек. А затем искать друг у дружки вентили.

Забавно: вечно кажется, будто ты такой один. Именно так я и думал, пока был весь из себя застенчивый и неуверенный. Вероятно, с вентилями та же история. Сидел в автобусе и отдавал всем вокруг должное за то, какие они все четкие, спокойные и владеют ситуацией. Тут вдруг меня глубоко и чудесно озарило. Вообразим, что я неожиданно выкрикиваю: «Руки вверх, те, кто не знает, где у него вентиль!» Заметим, что они, вероятно, не сознаются, но одного-двоих выявить, может, удастся.

Отец знал. И мама знала. В тот миг, когда вода принималась низвергаться водопадами с потолка, отец кричал: «Эйлин, перекрой вентиль!» Мама тут же исчезала под мойкой. Одновременно с этим отец бросался бегом по всему дому, отвинчивая все краны и бешено смывая в туалете. Они были замечательной командой. Великолепной. Но я глянул себе под мойку. Ничего там не нашлось, кроме белого пластикового колена и шести банок кошачьего корма. Одному Богу известно, где строители разместили вентиль. Если мне когда-нибудь еще придется заниматься покупкой дома, слышать не захочу ни о каких стряпчих, топографах и всяком прочем. Хочу схему дома с громадной пометкой «O». Это, в общем, все, что я желаю знать.

Когда-то я разглядывал фотографии знаменитых людей и гадал, какими они были младенцами. Теперь ловлю себя на том, что разглядываю снимки Боно, Тома Круза и королевы Англии и размышляю про себя: «Интересно, а они знают, где у них вентиль?» Отвинчивайте у себя краны сколько угодно. Без знания о вентиле не спастись.

Никому не подходить к тому выключателю!

Всякий раз, меняя лампочку, я изготавливаюсь к смерти. Никак не удается запомнить, включен у меня свет или нет. Ради спасения собственной жизни я много лет пытался вызубрить поговорку: «Свет на площадке, вниз вкл, вверх выкл». Но там два выключателя, и вклы и выклы перемешиваются между собой, концов не найдешь.

Когда мы были маленькие, нас сурово предупреждали насчет электричества. Нам рассказывали об испарившихся детишках с металлическими вязальными спицами. Втолковывали о непослушных малышах, исчезнувших в ярко-голубой вспышке — они даже с мамочкой не успевали попрощаться. В тех предупреждениях было столько зверских подробностей, что я долго боялся даже ходить мимо розетки в стене. Уверенно ожидал, что оттуда выстрелит молния белого света и превратит меня в кучку белой пудры.

Когда отец взбирался на стул, вся семья вставала в кружок. Отец тоже вечно не помнил, включен свет или выключен. Обстановка накалялась добела: отец подходил к лампочке, как армейский сапер, только что заметивший у себя в ванне боевую мину. Мы все дышать боялись. Мама держала новую лампочку, мы затаивали дыхание, а папа осторожно налагал руку на старую лампочку. Я безмолвно молился. «Прошу тебя, Боженька, папа обещал отвезти завтра нас всех в зоопарк, и потому не дай случиться яркой вспышке, от которой папа может передумать». Лампочку папа вывинчивал, стиснув зубы. Иногда отпадал и абажур — и соскальзывал по папиной руке. Я никак не мог взять в толк, почему в этом всегда виновата мама, — она же стояла на полу и ничего не трогала. Но почему-то оказывалась виноватой. Она говорила: «Осторожно!», а папа отвечал: «Я и так осторожно!» — и никто не смеялся, что бы ни происходило, потому что нам всем хотелось в зоопарк.

Гораздо труднее, если ты сам по себе, потому что когда тебе в руку отваливаются мелкие пластиковые детальки, винить некого. Я по-прежнему верю, что определенные части осветительного прибора способны взорвать меня вместе со стулом к Богу в рай, — но не знаю, какие именно. Поэтому на всякий случай каждый раз надеваю резиновые перчатки и снимаю все кольца. Бабушка говорила, что Великий пожар в Лондоне начался с одной свечки. Поди знай!

Отрублен в разгар

Все по умолчанию считают, что у вас он есть. Человек, явившийся перерезать мне кабель, тоже так считал. И вот возник человек этот у меня на пороге со своими кусачками наготове. Я сказал ему, что у меня нет телевизора. Человек ответил, что, может, оно и так, но вы гляньте вон туда, это наш кабель, и если не погасите задолженность, огребете серьезный отруб. Это великое упражнение в смирении — закрыть глаза, сдаться судьбе и тихонько пробормотать: «Ну что ж, отрубайте». После этого чувствуешь себя намного лучше. Я спросил его, не сбросит ли он теннисные мячики из водосточного желоба, раз уж полезет на верхотуру, и не глянет ли под конек — высидели там уже ласточки яйца или еще нет. Я и не догадывался, что у людей, живших здесь до меня, был кабель. Человек сказал, что это уж сколько угодно, а ему надо свою задачу выполнить. По его лицу я видел, что он на самом деле в глубине души сострадательный отрубщик. Если попадешься ему в хороший день, он влезет на лестницу со своими кусачками в одной руке и ведром воды в другой, чтобы соседи думали, будто он тебе просто окна моет.

Мысль о том, что совершенно посторонний человек может заглядывать ко мне в спальню через окно второго этажа, не нравилась мне никогда. Кое-что лучше держать при себе, и цвет моих наволочек — как раз такое. Что еще хуже, Чернушка сейчас в шкафу со своими новорожденными котятами. Вот уж точно не хотелось бы, чтобы она видела, как чужой мужчина с кусачками в руке пялится в окно. Коты линяют не по сезону из-за куда меньшего.

Человек взобрался на лестницу, но подержать ее внизу было некому. Я уперся в лестницу ногой, чтобы человек понимал, что обид никаких, а он отозвался, что постарается не смотреть на мои наволочки, и мы с ним поладили так, что дым коромыслом. У меня водились проволочный ершик и боязнь высоты, а потому я его попросил: «Если я вам подам ершик, вас не затруднит почистить желоба от ржавчины? Могу респиратор дать, у меня их в уборной навалом, бери не хочу».

Он в итоге сказал, что отрубать ему меня очень приятно, пусть у меня и нет телевизора. Я поблагодарил его за шесть теннисных мячиков и за чистку ершиком. В гнезде три птенчика. Ну не прекрасна ли жизнь?

Сомненье и трепет

Свет у меня над крыльцом взрывается всякий раз, когда идет дождь. Теперь-то я уже привык. Свет на площадке взрывается каждый раз по-разному. Взрывается каждый раз, когда я ввинчиваю лампочку. Когда это произошло впервые, со мной чуть бронхоспазм не приключился от испуга. Оставляю коробок спичек и свечки у подножья и на вершине лестницы. Взрывающиеся лампочки способны спровоцировать в человеке сомнения в себе, трепет и всевозможные другие психиатрические расстройства. Свечи гораздо меньше действуют на нервы и отбрасывают на стены прелестные тени.

Свет у меня над умывальником в уборной когда-то включался, если дернуть за веревочку. Затем в один прекрасный день мне в воду для бритья упали две пластмассовые детальки, и свет погас. Я вытер руки и вставил те детальки на место. С тех пор свет включается, только если дернуть за веревочку и резко пристукнуть кулаком.

Однажды я стукнул чересчур сильно, и мне в воду для бритья осыпалась целая куча пластиковых деталек. Теперь не работает совсем, зато забавно хлюпает, если дернуть за веревочку. К такому привыкаешь. У моей сестры стиральная машинка повторяет по кругу «Хайнрих». По мне, так уж лучше хлюп.

Мне казалось, что жить в отдельном доме здорово. Никакого больше совместного съема с его ужасами, когда душ внезапно переключался на ледяной и на месяц удушал в тебе половую тягу. Никаких очередей с пятипенсовыми монетками к телефону на стене. Зато свет работал. Пусть и на реле, но работал же. Электричество у меня в уборной включается и выключается по своей воле, когда ему заблагорассудится. Ни разу в жизни у меня такой электрической системы не было. Наверное, дело в том, что лампочка свисает с потолка на проводе. Я на ней не раскачивался, ничего такого. Просто однажды утром проснулся — а она висит. Гостей, направляющихся в туалет затемно, предупреждаю: «Прошу вас, не пугайтесь, если вдруг погрузитесь во мрак. Это не я снаружи у выключателя. Честно. Оно само. Сидите, не двигайтесь, вооружитесь терпением, и он включится, когда соберется с духом».

Я купил фонарик за £1, 99. Сообщаю гостям, что, когда они взойдут на вершину лестницы при свечном свете, фонарик обнаружится в уборной на крышке бачка. Рядом я оставил запасные батарейки. Осторожность лишней не бывает.

Ледяные осколочки могут кого-нибудь ослепить

Честное слово, я не догадывался, до чего же лед твердый. Прорубаясь сквозь ледник у себя в морозилке, я погнул несколько ножей. В морозилке сейчас столько льда, что пластиковая дверка в верхнем отсеке не закрывается. Ее выпихивает наружу наползающая масса обширных льдов.

Начинаю я обычно феном. Он прекрасно подходит для размягчения основного ледника, но иногда дело затягивается на несколько дней. Несколько долгих дней просиживаю на полу в кухне и направляю струю теплого воздуха на ледяную пустыню. Долгие дни сижу и раздумываю: «Откуда, ради всего святого, взялась эта полярная шапка?» После чего берусь за молоток и отвертку. Чувствую себя альпийским скалолазом, который скалывает себе места, куда ставить ноги. Пока происходит это ледокольство, очень важно никого не пускать в кухню. Ледяные осколочки шмаляют во все стороны и запросто могут кого-нибудь ослепить.

Сейчас я неуклонно прорубаюсь к тарелке с глыбой стейка. Лед на верхней и нижней поверхностях моей морозилки сплавился воедино и погреб ту тарелку. Она вместе с содержимым томится в ледяном плену, застыла намертво. Возможно, предстоит скалывать еще пару дней, прежде чем я до нее доберусь. Один непродуманный удар молотком — и прости-прощай, моя хорошая тарелочка.

Понятия не имею, откуда берется столько льда. Начинается все постепенно, с прелестного сверкающего инея. Я все говорю и говорю себе: «Холодильник необходимо срочно разморозить». А затем погружаюсь в другие дела. Иней превращается в лед, а свободного места в морозилке делается все меньше. Мне понятно, почему я все откладываю и откладываю. Весь этот лед на самом деле — замаскированная замороженная вода. Не та, какую можно приспособить к чему угодно. Она не течет послушно в кастрюли или ведра. Она предпочитает капать, плескаться и убегать через край пластмассовых поддонов. Из-за нее приходится мыть пол в кухне. Не потому что хочется, а потому что куда ни глянь — всюду замерзшая вода и куски льда.

Кто бы там ни проектировал пластмассовый поддон для моего холодильника, эти люди отчетливо понимали, что делали. Они заранее продумали, сколько воды способен произвести тот или иной холодильник. Затем разработали поддон, в котором помещается одна сотая от того объема. И последний штрих: встроить аэродинамическое вихляние, чтобы существенная часть воды пролилась, пока вы с поддоном идете к мойке.

Когда мы были маленькие, мама клала бутылки с молоком в кастрюлю и закапывала ее на заднем дворе. Эта женщина знала, что делает.

* * *

Если люди у меня в доме начинают двигать кресла, они обнаруживают все жульнические места. Недосуг мне красить позади предметов, я дохожу с кистью до края мебели и на том всё. Вот почему одна половица почти до плетеного кресла у меня сейчас пурпурная, а за креслом — кремовая.

В будущем попрошу посетителей воздержаться от смещения кресел или заглядывания под мебель.

Не знаю, сочетаются ли вообще оранжевый с пурпурным, но у меня — сочетаются. Дверь в гостиной ярко-оранжевая и безупречно оттеняет стол, покрашенный тем же оттенком пурпурного, какой носят епископы. Ни на миг не предполагаю, что открою однажды входную дверь, а за нею — епископ, спрашивает, не выйду ли я поиграть, но если такое произойдет, я смогу пригласить его внутрь, поставить рядом со столом, и получится идеальное сочетание. Если за епископом погонятся безбожники с острыми копьями, он сможет встать у моей входной двери и слиться с ней, потому что она сейчас как раз нужного пурпурного цвета.

Некоторые покупают маленькие резиновые следы от ног и разноцветные рыбки и приклеивают их на дно ванны. Мне это без надобности, потому что Кыш прогулялся у меня по подоконнику, когда краска была еще свежая. Затем полазил по ванне и оставил после себя роскошные розовые отпечатки лап. Они прелестны. Брат подарил мне переносной телевизор кремового оттенка. Теперь у него на верху прекрасно подходящие по цвету лаймово-зеленые следы от лап. Чернушкины. Она запрыгнула на подоконник и угодила в свежую зеленую краску. После чего, очевидно, решила: «Не пойду я в ванну, Кыш уже украсил ее розовым». Она отправилась вниз, и к ее лапам пристал пух от ковра. Вот почему отпечатки лап у меня на телевизоре лохматее тех, которые в ванне.

Порожки в доме я кое-где выкрасил в небесно-голубой. Верба в ту пору бродил по дому и чувствовал себя выключенным из игры — у него одного лапы не цветные. Я выстроил над порожками мостики из книг и картона, чтобы Верба не вляпался в краску. Он заявил о своем протесте, усевшись на епископский стол. Не знаю, сочетается ли рыжая шерсть с пурпуром. У меня — сочетается.

Хрум, хрясь и плюх

Было б здорово, если б мой дом внезапно не хрумкал посреди ночи. Вот только что было тихо. Лежу в постели и чувствую себя в разумных пределах безопасно, потому что помолился и не выключаю свет. Без всякого предупреждения потолок или пол исторгает немилосердный хрум, я резко сажусь и думаю: «Божечки… что это?» Иногда скрипят ступеньки — в два-три часа ночи. Сами собой. Это пугает меня еще пуще. Мне совершенно нипочем какие угодно звучащие лестницы, если кто-то ходит по ним вверх-вниз. Такое можно ожидать. Но скрип, когда никого нет, может означать только бабаев с пылающими углями вместо глаз, или малокровную женщину в дымчатых вуалях, какая укусит тебя за шею, если на тебе нет скапулярия[109].

Внезапный «плюх» из уборной напугал меня прошлой ночью чуть ли не до смерти. Понятия не имею, откуда капнула вода, поскольку все краны были завернуты. Плюх оказался из тех, что с эхом, — такие слышишь в подземельях, где скелет Сэра Джаспера прикован к стене цепями, но он все равно выходит побродить, когда никто не смотрит.

При покупке этого дома мне и в голову не пришло спросить агента по недвижимости: «Скажите-ка, подвержено ли это жилье подозрительным хрумам, жутковатым хрясям и отсроченным плюхам посреди ночи?» Но агент, вероятно, все равно понятия не имел бы об этом. По-моему, любого потенциального домоприобретателя, желающего произвести покупку, необходимо обеспечивать кассетой с записью здания. На кассете должно значиться: «Вот как звучит этот дом изнутри между полуночью и девятью утра». На прошлой неделе я лежал без сна и готов поклясться: лестница и потолок между собой переговаривались. Лестница завела беседу жутким хрясем. «Как дела, потолок? Как денек?» Потолок откликнулся протяжным хрумом. Я уже собрался было сесть и заорать: «А ну-ка вы двое, потише, я пытаюсь заснуть!» Но стоит только начать угрожать потолку и лестнице, не успеешь глазом моргнуть, как кинешься в уборную — угрожать крану.

У меня есть знакомая, она по-честному верит, что батарея у нее в спальне пытается совратить ее гортанным бульканьем. «Она разговаривает со мной, только когда муж уходит в туалет», — сказала знакомая. Иногда и такое бывает.

Пусть племянники уступают дядьям в играх

Обожаю наблюдать, как дети это проделывают. Обожаю наблюдать, как они швыряются палками по каштанам. Поскольку видеоигру «Охота на каштан» еще не придумали, детям приходится отправляться в поля и парки и изо всех сил кидаться палками.

Мой племянник всякий раз спрашивает меня, стоит мне только появиться у него дома: «Хочешь сыграть в видеоигру, дядя Пат?» Если откажусь — прослыву трусом, а если соглашусь — с меня в очередной раз шкуру спустят. Племянник способен болтать по телефону, а свободной рукой тем временем заглатывать электронных инопланетян.

Я его даже в видеобильярд не в силах обыграть. На настоящем полноразмерном столе я сумею влупить по шару и загнать черного в дальнюю лузу. Сидя на полу рядом с племянником, я все повторяю и повторяю сквозь стиснутые зубы: «Славный удар, Дэвид», — а сам втихаря думаю: «Вот где твой подарок на ближайшее Рождество плакал-то».

Ему хоть бы хны. Эти дети способны сменить тебе время на электронных часах булавкой быстрее, чем успеешь произнести: «В твои годы я знал, как старших уважать». Они удивляются, что ты до сих пор пользуешься пишущей машинкой, и задают неловкие вопросы — например, «Коммодор»[110] или «Эппл» ты предпочитаешь?

Племянники слыхом не слыхивали о Завитушке и Гусе Гасси, о Стэнли Мэттьюзе, «Семействе Кеннеди из Каслросса» или о Руби Мёрри[111]. Они перебирают твою коллекцию записей за тридцать секунд и предлагают одолжить тебе свои компакт-диски, как только ты обзаведешься приличной аудиосистемой.

Один мой дядя был завзятым курильщиком. Скажи я ему: «Был бы тебе признателен, если б ты не курил со мной в одной комнате, поскольку у меня нет никакого желания становиться пассивным курильщиком в собственном доме», — отправили бы меня спать без чая. Поинтересуйся я у дяди его соображениями насчет дебатов вокруг презервативов, карманные деньги мне бы заморозили до конца года.

В мое время кокаин был тем, что применяет к тебе стоматолог. Громоздкие неуклюжие сапожищи носили только работяги при совете графства, а в драных джинсах ты бы не показался на людях даже в гробу. Озон — то, чем дышали пожилые дамы на взморье в Брее, а космос принадлежал исключительно Вспышке Гордону и Дэну Дерзу[112]. В мои времена дядя выдавал тебе шесть пенсов и велел доедать ужин.

Надо же на что-то орать

Лето — отчаянная пора для этих мужчин. Видел двоих таких в пабе на этой неделе. Тех самых знатоков, кто орал советы всю зиму. Теперь они сидели и безучастно смотрели футбольный матч по телевизору. Бразильский игрок промахнулся, пытаясь забить гол в пустые ворота. Должен был заколотить по самую шляпку, а вышло на милю мимо. Случись такое в Дэлимаунт-парке[113] зимой, эти двое искренне посоветовали бы ему продать бутсы, а тело свое завещать медицине. Пылко желали бы ему поскорее добраться домой к бабуле. А сейчас просто сидели и не реагировали вообще. Футбольный сезон только что завершился, а уверенности в них уже не осталось никакой. Захотелось очень заботливо потолковать с ними. «Ну что вы, ребята. Поддадим-ка былого огня. Я все еще верю в вас. Так будет не всегда, вот честно. Не бросайте упражняться». Они просто пялились в экран: два страстных разговорчивых знатока, а орать-то и не на кого. Меня эта сцена глубоко тронула.

Слыхал я этих самых ребят на пике их немалых сил. Слыхал, как неистово советовали они судье, чтоб сунул себе свисток между ржаными хлебцами да и съел его. Когда страсти разгорались не на шутку, я слышал, как они умоляли ни в чем не повинного линейного арбитра проделать с его ярким флажком нечто физически невозможное.

Летом эти люди попросту перекантовываются с меланхолической безропотностью. Им понятно, что крикетные матчи даже не обсуждаются. Живи они на Тринидаде, нарядились бы в красочные рубашки и играли б на стальных барабанах «Одинок ты не будешь вовек»[114].

Но в Ирландии крикет не тот. Как бы ни нравился он, побудить отбивающего пошевеливаться не удастся. Футбольные арбитры почти ожидают, когда им предложат адресок хорошего сочувствующего офтальмолога, а вот крикетные судьи такого доброжелательства не потерпят.

Некоторые жены уже крепко обеспокоены переменами в мужьях. «Милый, умоляю, прогуляйся в город да поори на что-нибудь. Найди славную канаву, где мостовую чинят, или что-то в этом роде и поори на людей с лопатами. Встань у лестницы маляра и предложи ему творческий совет, как только ты и умеешь». Но мужья лишь качают головами. Либо футбольный стадион, либо ничего. Может, имело бы смысл открывать «Дэлимаунт» или «Толка-парк»[115] летом на один вечер в неделю. Мужчины могли бы ходить туда и орать «Береги тыл!» чайкам. Надо же на что-то орать.

По дороге к «дэлиеру»

14:00. Не знаю, кто меня за язык дернул. Мы так славно ладили. Мы — это я и двое мужиков, ожидавших автобуса до «Дэлимаунт-парка», на «Богемцев»[116]. Толковали о футболе. Обсуждали достижения Республики Ирландия. Внезапно я услышал голос, в котором опознал собственный, и голос этот произнес: «Дай той банде пустую карту Ирландии и попроси их отметить Атлон, Слайго или Корк, так им придется у бабушки своей спрашивать».

14:02. Мужики кашляли звуками, как удавленники, но слов из себя выжать не могли. Мой голос продолжал как ни в чем не бывало: «Поставьте кого-нибудь из состава сборной Республики на Дорсет-стрит в день большого матча и предложите самостоятельно добраться до „Лэнздон-роуд“, так половина окажется в Киммедже»[117]. И тут уж те двое начали выговаривать слова, ни одно из которых я здесь повторить не смогу.

14:10. Вот, совсем другое дело. Ехать по Северной кольцевой дороге на автобусе в воскресенье после обеда, в точности как когда-то с отцом — в 50-е, когда О’Коннелл-стрит бывала забита автобусами с табличкой «Футбол», а фирменные шатры еще не изобрели.

14:25. Обожаю стоять возле стадиона до его открытия. Наблюдать, как приезжают игроки в клубных куртках и при сумках со снаряжением. Какой-то старик задает мне жару за то, что я бросил детское телевидение. Объясняю, что по-настоящему хотел одного: играть за «Бохов». Надо было стать вратарем, одетым в черное, и метаться туда и сюда в прыжке, и организовывать защитные стенки, и меняться футболками с Пеле.

14:45. Сижу на трибуне, но не принимаю это как должное. Глядя через поле, все еще вижу то место, где мы с отцом стояли под навесом, и мне тогда в голову не могло прийти, что я буду сидеть здесь. Лучше б игроки не носились туда-сюда еще до начала игры. Поспокойней, ребятки. Эдак вы всю энергию растратите, и куда деваться тогда?

15:35. Матч начался и все знают каждого игрока по имени, потому что все они — местные ребята. Стадион искрит воодушевлением и смекалкой, но пустых мест под навесом полно, поскольку многие предпочитают сидеть дома и смотреть английский соккер по телевизору.

15:40. Жалко, что мы уже не играем международные матчи в «Дэлимаунт-парке», а женщины не продают шоколад «Карбериз», а мальчишки не просят: «Эй, мистер, перекиньте через турникет». Миновали те дни, и команда приезжает в «Лэнздон» на автобусе, потому что иначе бродила бы по Дублину в поисках стадиона чуть ли не целый вечер. Но вслух такого не скажу, иначе опять нарвусь на неприятности.

На золото

Мы все еще можем заполучить в Дублин Олимпийские игры. Но сперва надо поразить организаторов воображением и изысканностью. Если удастся впарить им какие-нибудь восхитительные новые соревнования, Олимпиада у нас в кармане. Не могу не замечать, что, когда стригу на ногах ногти, они пуляют туда и сюда. Иногда чуть ли не до середины комнаты долетают, и потом ищи их сто лет. Если очень сильно сосредоточиться, можно попадать ими в подставки для яиц, и на тех подставках меленько надписать количество очков. Вот вам зарождение нашего первого олимпийского соревнования. Ногтевая Стригиада. В особенно задавшийся день я способен запульнуть ноготь с большого пальца аж на бобовый пуф. Это два с половиной метра. Я мерил. С попутным ветром удалось бы, наверное, и в почтовую щель загнать. В прошлый вторник я попал в абажур, хотя, думаю, это не считается, потому что собирался попасть в ларь с углем. Можно даже устроить единоборство — чтобы двое соперников сидели лицом к лицу босые. По сигналу им предстоит прицелиться в противника и начать изо всех сил стричь. Побеждает тот, кому удастся больше прямых попаданий за минуту. Пусть оба соревнуются в очках-консервах, если хотят. Олимпийская комиссия по безопасности в любом случае скорее всего настоит на этом.

Каждое воскресенье в церквях по всей Ирландии мужчины и женщины вцепляются в конец скамейки, в любом ряду, и не уступают его никому. Хоть возись рядом и применяй зад как рычаг, хоть садись им на коленки и впивайся в грудную клетку локтями — но чтобы сдвинуть их с места, потребуются садовые вилы. Это природой данный командный вид спорта. Назвать это Подвиниадой и проводить в Прособоре[118]. Стартовый пистолет выдать папскому нунцию.

Жизненно важно предложить несколько соревнований, в которых у нас крепкие шансы на победу. Если б можно было ввести в Олимпийские игры Брюзжиаду, мы б разделали всех под орех. Каждому участнику выдается имя знаменитости, ныне живущей либо покойной. Затем у игроков есть две минуты на то, чтобы разнести этой знаменитости репутацию в пух и прах: «Мать у него прачкой подряжалась… я его знал еще голоштанником», — это соревнование было б целиком нашим.

Командный выпендреж — еще один вид спорта, в котором нас поди одолей. Всем странам предложить собрать команду юнцов с девственным пушком вместо усов, пусть подаются вперед головами и плечами, сучат ногами, поплевывают сквозь зубы и спрашивают у судей: «Чё за дела такие, кореш?» И пусть ногти прославят эту страну.

Развейте меня возле зоны пенальти

Решено: пусть меня кремируют. Не хочу, чтоб меня затоптали в сутолоке, когда все восстанут в день Страшного суда. По-моему, гораздо безопаснее будет эдак парить у кромки этого табунного забега легким облачком пепла.

Завещание я составил сравнительно недавно, однако мой стряпчий отсоветовал писать то, что я собирался добавить в конце. План у меня был такой: собрать всех моих родственников у стряпчего в кабинете. Перед тем, как все войдут, он напишет мое последнее обращение на стене позади своего стола прозрачным клеем. После того, как зачитает мое завещание, ему предстоит метнуть шикарным жестом мой прах себе за спину, чтобы как по волшебству возникли слова: «Не забывайте кормить моих котов!»

Я бы хотел, чтобы мой прах развеяли возле зоны пенальти на стадионе «Дэлимаунт-парк». Болею за «Богемцев» и мне нравится мысль, что ребята будут уходить в перерыве хлебнуть чаю, а на бутсах у них будет немножко меня.

Разговорился я тут с одной старушкой на автобусной остановке и поделился с нею, что решил кремироваться. Она глянула на мой слуховой аппарат. «Проследите, чтобы сперва батарейки вынули из этой штуки, — предупредила она. — Иначе взорвутся, и у всех сердце выскочит».

Не знаю, кто поет «Поезд в бегах», но я хочу эту песню. Она мне всегда нравилась, и все мои друзья смогут подпевать, когда поезд делает «Ту-у-у-у-у!» А еще пусть будет «Хохотун-полицейский», что угодно из «Поющих псов», плюс «Знавал я старушку, что слопала мушку»[119].

Есть кое-какие записи, которые пусть бы погребли вместе со мной. «Повяжи ты желтую ленту», «Тюльпаны из Амстердама», «Хаклбак» и полное собрание сочинений Макса Байгрэйвза[120]. Моим друзьям тоже будет предложено принести свои любимые ненавистные записи, я буду неимоверно рад забрать с собой и их.

Быть развеянным над Дублинским заливом — или где-то еще над Ирландским морем, уж раз на то пошло, — мне не хочется. Я бы и мизинец ноги не макнул в воду у Доллимаунта[121], а потому не имею никакого желания, чтобы меня вытряхнули за борт из лодки.

В общем и целом остановлюсь-ка я на «Дэлимаунт-парке», но все же не в зоне пенальти. У меня аллергия на эту белую дрянь, которой они посыпают поле.

Мелкие одержимости, зато свои родные

Мне нравится стоять под железнодорожными мостами. Который над Пирс-стрит — превосходный. Поезда, громыхая к вокзалу, чудесно тарахтят. Я стоял под тем мостом на прошлой неделе и ловил ритм колес над головой. «Тыдым-ды-дым… тыдым-ды-дым… тыдым-ды-дым». Последний вагон, съезжающий с моста, добил меня. Он сыграл только «тыдым-ды». Последний «дым» пропустил. Вдруг я ощутил в себе неполноту. Расстроились мои биоритмы. Мне недоставало «дыма». Я дождался под тем мостом еще пару поездов — в надежде, что хоть у одного найдется лишний «дым». Втуне. Побродил немножко по городу, чтобы проверить, долго ли смогу пройти, не наступив ни на одну полоску. Все было как по маслу, пока на Дейм-стрит в меня не врезался какой-то субъект. Я разъярился. «Вы посмотрите, что я из-за вас наделал! По вашей милости придется возвращаться к самому началу, на Уэстморленд-стрит[122], и все заново».

Когда-то я думал, что никто, кроме меня, гуляя по городу, ничем таким не занимается. А затем познакомился в «Бьюлиз»[123] с одним человеком, который считал шиньоны. Сказал, что ничего поделать с собой не может. Даже цели себе ставит. Сейчас, согласно его личному своду правил, домой возвращаться нельзя, пока не насчитаешь хотя бы двадцать.

Знавал я одну женщину из Риалто[124], она была уверена, что все почтовые ящики протекают. Причем протечка у них необычайно выборочная — на мостовую вываливаются только письма этой женщины. Когда б ни отправляла письмо, она сперва снимала пальто, засучивала рукав и засовывала в ящик руку аж по локоть. Так, по ее мнению, она пропихивала письмо глубже места протечки.

Некоторым просто необходимо сидеть в проходе. Никому не уступят. Другим очень важно, чтобы именно они жали на кнопку, открывающую двери в ДАРТе. Если опередить их, они потом дуются чуть ли не до конца дня.

Купив себе прошлым летом секундомер, я сделался одержим хронометражем всего на свете. Через неделю знал точную продолжительность бурчаний у меня в животе, зевков, кашлей, чихов и прочих разнообразных телесных сотрясений. Проследил за уховерткой весь ее путь по кухонному полу — чтобы засечь. Даже вычислил среднее время нервных тиков у меня в левой руке и содроганий моего холодильника. Одержимости тревожат меня, только если из-за них я опаздываю к себе на чай.

Без умственных мы пропали

На прошлой неделе я познакомился с человеком, который не может перестать складывать в столбик. День-деньской расхаживает по Дублину и складывает в голове числа. «Только это у меня в школе и получалось, — сказал он. — Вот и держу мозг занятым — на случай, если кто-нибудь объявит вакансию суммирующего».

Мы стояли рядом на остановке, и он заговорил со мной. «Девять тысяч шестьсот восемьдесят фунтов и пятьдесят центов», — произнес он. «Откуда же вы их взяли?» — спросил я. Он показал на автобусную остановку. «Это сумма всех времен прибытия автобусов, переведенная в фунты и пенсы», — прозвучал ответ. Человек сказал, что способен выдать мне сумму любого списка времен прибытия автобусов в Дублине. И добавил: «В ирландской валюте или в стерлингах». Очень недоволен, что негде проверить правильность этих сумм. «Я считаю, „Дублинскому автобусу“[125] стоило бы обозначать правильный ответ вверх тормашками сзади на каждой остановки».

Он же поведал мне, что ему когда-то нравилось мысленно складывать в столбик результаты матчей по хёрлингу, которые передавали по радио, и переводить их в перчи и руды[126]. «Но потом хёрлинг перешел на метрическую систему, и пришлось бросить». Еще он сообщил мне по большому секрету о заболевании, именуемом умственной мармеладизацией.

«Не могу даже назвать день, когда началось, — признался он. — Когда упразднили в школах первичный экзамен и умственный счет». Сказал, что умственный счет поддерживал в юных извилинах проворство и бодрость. «Нужно было складывать в уме числа в столбик, без ручки и бумаги. Юным мозгам ни за что не замармеладеть». Теперь-то все пользуются калькуляторами, и мозги у школьников превращаются в разноцветный мармелад. Врачи пытались расплавить его, сажая школьников под очень горячие сушилки для волос, но мармелад попросту перетек к ним в закрома памяти, и дети позабыли даже собственные имена. «Никогда раньше в магазинах не обсчитывались со сдачей, пока не отменили счет в уме, — продолжил он. — Приносишь домой новые шторы, а они всегда подходят тебе к окнам, никогда не бывало так, чтоб носка не досчитаться после прачечной, и ни одной лишней пуговицы, когда пришиваешь их к жилетке». Этот человек даже предлагал себя в качестве бесплатного инструктора по сложению в столбик. «Я готов водить группы детей по Дублину от остановки к остановке, чтобы они складывали автобусные времена в уме и переводили суммы в стерлинги». На большее ни один человек не способен.

Попытка не терять голову

Могу точно сказать, когда этот страх зародился. В анонсе, кроме меня, значились фолк-певец, чревовещатель, два танцора и человек, гильотинировавший плюшевых медведей. По-прежнему не могу сказать уверенно, зачем им понадобился поэт, но когда нужна работа, подобных вопросов не задают. Я стоял за кулисами и смотрел, как летят во все стороны головы плюшевых медведей. Уж и не знаю, зачем человеку такое занятие, но в шоу-бизнесе есть одно неписаное правило. Нельзя сомневаться в профессиональной цельности других артистов. А потому я никогда не уточнял насчет гильотины. Стоял себе в кулисах и думал: «Батюшки, мне б ужас как не понравилось, если б моя голова вот так отлетала». И искренне полагал до недавнего времени, что крепко про то забыл.

Сидел я на прошлой неделе в пабе и в ус не дул. И лучше б не смотрел в потолок — потому что увидел, как прямо надо мной крутится громадный золотой вентилятор. Накатило внезапное воспоминание, и мысли переполнились сверкающими лезвиями и плюшевыми медведями.

Вентилятор не трясся. Что да, то да. Иногда они вращаются и трясутся одновременно, и такое добивает меня напрочь. Я подозвал официанта. «Прошу прощения, уверен, что ваш золотой вентилятор проверяли в аэродинамической трубе и все такое, но давайте допустим, что он сорвется и полетит. Вы примерно представляете себе, как далеко?»

Официант ответил, что подобного вопроса ему не задавали ни разу в жизни. Сказал, что люди о таком не беспокоятся. Тогда я рассказал ему о гильотине и о мишках и спросил, способен ли, по его мнению, этот вентилятор долететь до столиков в углу. Официант сказал, что официально ссылаться на него не стоит, но, как ему кажется, вентилятор скорее всего вылетит прямиком в окно. Только это я и желал знать. Пересел за самый дальний от окна столик и устроился там, вновь не дуя в ус.

Беспокоят меня и здоровенные бетонные блоки. Те, которые подвешены на высоченных кранах, что своими стрелами торчат над тротуарами. Я всегда перехожу на дальнюю сторону улицы. Так мне безопаснее, потому что блоки в отличие от вентиляторов не крутятся и не трясутся. Траекторию рассчитывать не нужно. Не хожу я и по решеткам в мостовой, потому что боюсь очнуться в подвале паба среди бочек с пивом. А в остальном у меня все мировецки.

Чем больше, тем лучше

Решил я, что надежность — она в количестве. Вот почему у меня десять копий ключа от входной двери. Один — у моей сестры. Один — у матери. Еще один заложен на хранение в банк. Семь болтаются по дому. Теория за этим превосходная. Когда б ни торопился я по делам, впопыхах под рукой всегда окажется хоть один.

Беда в том, что мне становится тревожно, когда берусь проверять по местам и нахожу всего три-четыре копии. Меня бросает в панику. «О господи, недостача. Лучше дозакажу еще — чтоб уж наверняка». Возвращаюсь в итоге домой с тремя новыми ключами, тут обнаруживаются пропавшие, и через пару дней их у меня уже двузначные количества.

Книжка по психологии, которую я купил в «Изонз»[127], сообщает, что у меня навязчивая тревожность. Я же считаю, что это простое желание не оказаться на улице без ключа от собственного дома.

Распространяться это начало и на другие стороны моей жизни. Было время, я совершенно не напрягался, когда оставался всего один рулон туалетной бумаги. А теперь не готов уверенно смотреть миру в лицо, если по крайней мере двадцать не припрятано у меня наверху в гладильном чулане. Жуть. Иногда со мной приключается этот дикий приступ паники, когда я несусь наверх и распахиваю дверь в чулан. «Слава те господи, у меня их по-прежнему двадцать».

Друзья, забредая ко мне в дом, иногда удивляются вслух. Они не привыкли, что по всему дому валяются бесчисленные расчески, пилочки для ногтей, коробки с бумажными носовыми платками и одноразовые зажигалки. Возможно, это совершенно здоровое поведение. Может, книжка ошибается. Терпеть не могу тратить время на поиски вещей. И все же я не в силах пройти мимо человека, вопящего: «Четыре зажигалки за фунт!» — не чувствуя при этом бешеного навязчивого желания притащить домой еще штук двадцать.

Вероятно, стоит предварительно поболтать с психологом. Но они вечно расспрашивают про всякое семейное. И тогда придется рассказать про угольный сарай. В моем детстве там хранилось достаточно собачьего корма, что хватило бы прокормить сто одного далматинца. Временами отец распахивал дверь и замирал на пороге, шевеля губами. После чего расслаблялся и произносил: «Слава те господи… сто тридцать пять». Чтó он при этом чувствовал, мне хорошо известно.

Анисовые воспоминания

10:00. Этот день собирался стать одним из великолепнейших в моей жизни, но я об этом еще не знал.

10:15. Великолепие началось в банке по соседству от меня. Что за внезапная нежданная радость! Один банковский служащий угостил меня анисовым драже — в точности таким же, как те, что я покупал сорок с лишним лет назад. Тот же вкус, те же ощущения, всё то же. А затем кассир раскрыл точное местонахождение лавки сластей, где можно купить себе анисового драже сколько угодно. Я только что снял со счета £80, и велико было искушение спустить их все.

10:20. Язык у меня весь покраснел. Я знал это наверняка, потому что остановил женщину возле банка и спросил: «Простите, мадам, будьте любезны взглянуть на мой язык и сообщить мне, какого он цвета». Она тут же поняла, на что именно смотрит. «Бог мой, глазам своим не верю, — проговорила она. — Вы взаправду едите анисовое драже!» Я нашептал ей адрес магазина, и она воодушевленно запрыгала. А затем ринулась в банк — снимать кучу наличных.

10:25. В лавке сластей я совершенно потерял голову и купил два полных пакета. Руки у меня дрожали. Всю дорогу домой я высовывал язык как можно дальше и силился опустить глаза, чтобы разглядеть самому.

11:00. После примерно тридцати анисовых драже у меня начались острые вспышки воспоминаний. Я вдруг начал выдавать целые песенки моего детства. Посреди телефонного разговора с матерью вдруг разразился песенкой: «Ты подглядел, ты проследил, и брадобрей тебя побрил, побрил сейчас, побрил потом, побрил и вилкой, и ножом»[128].

Полдень. У меня на пороге объявился человек со схемами первой помощи. Он продавал их по домам. На середине его рекламной речи я услышал голос, в котором опознал собственный: «Трусишка сиропом сочится, засунь свой нос в горчицу!»[129] Бедняга сложил свои схемы и без единого слова удалился. И, честно говоря, немудрено.

14:00. К этому времени я съел около пятидесяти анисовых драже и совершенно распоясался. Три моих кота пережили глубокое потрясение, наблюдая, как я высовываюсь из окна спальни и ору во всю глотку: «Ввысь по горным склонам, вниз в тростниковый дол не ходим мы на охоту, народец страху навел!»[130]

14:30. Лег в постель и оставался в ней до конца дня. В заданных обстоятельствах это было самое безопасное место.

Куда девается моя уверенность?

Иногда по дороге в постель я скачу по лестнице вверх через ступеньку, распевая «эх-ма труля-ля», и чувствую себя превосходно. Уж так превосходно, что заснуть не могу, лежу, исполненный уверенности в себе, и пою «Взойди на каждую гору» и «Чемпион чудо-конь»[131].

Если завтра застает меня без сна и за песнями, я бесстрашно встречаю новый день. Устремляюсь прочь из постели и сокрушаю любые трудности ослиной челюстью[132]. Раз плюнуть.

Похоже, моя уверенность тихонечко выбирается вон, пока я сплю, и где-то прячется. Я пытался пресечь ее уход, заткнув себе все отверстия ватой. Забил уши, ноздри и все остальное и лег спать, нацепив на рот медицинскую маску.

Эксперимент оказался отчасти удачным. Когда я проснулся наутро, уверенность подевалась, зато мне удалось вычеркнуть из своего списка уйму возможных путей побега.

Теперь полагаю, что она покидает мое тело в виде незримой энергии. Ждет, пока я не засну крепко, а затем шепчет: «Так, погнали». Очень сомневаюсь, что она впитывается в матрас, — слишком уж это просто. Поутру можно было б влезть под матрас и жахнуть сверху шваброй. Уверенность так обрадуется возможности увернуться от колотушек, что ринется обратно в вас и скажет: «Батюшки, никогда больше не полезу в этот матрас!»

Сдается мне, она скорее всего испаряется вверх и выбирается вон через крышу. В этот самый миг начинаются тревожные сны о том, как упускаешь жизненно важные поезда, забываешь свои слова на сцене и внезапно обнаруживаешь, что дирижируешь коллективным пением на стадионе «Уэмбли» полностью голым. Куда именно уверенность девается, когда ускользает через вашу крышу и оказывается в ночном воздухе, остается только догадываться.

Есть у меня одна теория: уверенность прицепляется к летучим мышам. По-моему, чтобы вот так метаться в потемках и ничего не сшибать при этом, необходима чертова прорва уверенности. Возможно, как раз нашей они и пользуются. Наверняка сказать не могу.

Известно одно: вчера перед сном я чувствовал себя отлично. А наутро сам не свой. Может, стоит внимательно приглядеться к тому, каково летучим мышам, висящим по пещерам вниз головой. Кто знает, вдруг это даст нам ответ.

Открой дроссель и спусти меня с тормозов!

Сейчас у меня один из паровозных периодов. Я всегда чую их приближение. Вдруг ни с того ни с сего, шагая домой по Вернон-авеню, начинаю тихонько подавать паровозный голос. Негромкие такие «Ч… ч… ч…».

Когда-то я и гудок включал, но выяснилось, что из-за неожиданных «ту-ту!» люди порскают с тротуара на мостовую в поток транспорта. А потому я теперь деликатно шумлю паровым котлом, а свои «ту-ту» оставляю при себе.

Через день-другой маневров вверх и вниз по лестнице начинаю изображать, как товарные вагоны стукаются друг о друга на запасных путях. Это приятный умиротворяющий «клац-пым-клац-пым-пым». Если производить эти звуки достаточно долго, входишь в некое трансцендентальное состояние, где совершенно ничто не в силах тебя потревожить. Клац-пымкаю я исключительно в уединении своего дома.

День спустя мне требуется аудиокассета. Ставлю ее — и весь дом заполняется звуками паровозов, они маневрируют, скользят по обледенелым рельсам и мчат к станциям. Одна женщина позвонила мне вчера как раз когда экспресс «Эдинбург — Лондон» громыхал через вокзал в Йорке. «Боже мой, что это?» Я объяснил: «Это английский скоростной А4, номер 60023, на пути в Эдинбург». Возникло долгое молчание. Доносился лишь перестук поездных колес. Затем женщина произнесла: «Ах вон что». Люди часто говорят мне такое по телефону.

Полностью отдаю должное врачам, помогшим мне справиться с депрессией и тревожностью. Но про свои паровозные периоды я им никогда не рассказывал. Боялся, что их они тоже устранят. Лежал на койке в больнице, а поезд Ридинг — Гилфорд взбирался на холм между Гомшэллом и Чилуортом. Но я держал это при себе. Паровозные звуки исторгал в подушку. Уж чего-чего не хотелось бы — специальных таблеток, которые отнимут у меня способность маневрировать и скользить по обледенелым рельсам.

Недавно я беседовал с одним стариком, и он сказал, что очень скучает по мелкой черной копоти, какая летела когда-то в глаза. «Высунешь голову в окно паровоза — и на копоть ихнюю всегда можешь рассчитывать, — сказал он. — А теперича высунешь голову — и получишь кирпичом». «Ту-ту», — подтвердил я. «Я в вас не сомневался», — отозвался он.

Страшно встать

10:00. Я все еще в постели, потому что боюсь из нее выбираться. Сегодня как раз такое утро, когда призраки страхов разгуливают на свободе. Они роятся вокруг кровати и бомбардируют меня катастрофическими мыслями. «Хоть мизинец выставишь из-под одеяла — и небо на тебя рухнет».

10:10. Мой вдохновляющий плакат на стене больше не действует. «Делай то, чего больше всего боишься, — и страху конец». Может, я его прочитал слишком много раз, и вдохновляющая мысль выдохлась. Я б мечтал увидеться сейчас с тем, кто ее придумал. «Помогите! Я застрял в постели, а эта ваша мысль меня больше не вдохновляет. Прошу вас, изобретите еще что-нибудь, да побыстрее». Если вдуматься, у всех вдохновляющих мыслей и карточек, по-моему, должна быть гарантия десять лет.

10:15. Мне так безопасно сейчас под одеялом, опустить ноги на пол меня может заставить лишь музыка из «Чайки по имени Джонатан Ливингстон», включенная на большой громкости, отрывки из «Пророка» голосом Ричарда Бёртона[133] или персональное сообщение от Супермена.

10:20. «Самаритяне»[134] безукоризненны в своем труде, и я пою им славу. Но, думаю, нам нужна горячая телефонная линия для раннеутренних трепетунов, кто уверенно ожидает падения неба им между ушей. Просто звонишь на эту линию, и они выманивают тебя из постели громадной любовью и сочувствием.

10:25. Впрочем, как знать — можно провести остаток жизни в постели. Обустроить в матрасе маленькие реактивные двигатели, чтоб тот летал с места на место на воздушной подушке. Наверное, понадобится, однако, получать права и сдавать очень трудный экзамен с экстренными остановками и запусками.

10:45. Хуже всего угрызения совести. Чем дольше я валяюсь, тем мне хуже. Может, стоит поджечь матрас. Один психолог как-то раз сказал мне, что моя постель — замена утробы. Вольно ж ему рассуждать. Ему-то небось небо на голову прямиком не рушилось.

11:00. Черт бы драл. Кто-то возник у входной двери и не желает уходить. Придется спуститься и глянуть. Может, это моя девушка вернулась.

11:02. Это человек, торгующий леской по фунту за штуку, — в помощь людям, пострадавшим от травм головы. Честное слово. Именно так он мне и сказал. Я купил три. Теперь, если небо решит рухнуть на меня, я по крайней мере сообразно защищен.

Очень долгая ночь

3:30. Страшусь таких ночей. Спать пошел больше трех часов назад, а сна до сих пор ни в одном глазу. Не то чтоб я о чем-то беспокоился. Ум не мечется. Просто валяюсь в постели при включенном свете и понятия не имею, чем буду заниматься до завтрака. Шатер из одеяла я уже соорудил — и уже прикинулся, что я в цирке. Повытягивал перья из подушки и фукнул их в воздух. Уточку и курочку из пальцев сложил и тени их на стене показал. Господи, до чего же длинная будет ночь.

3:45. Будь я ребенком сорокалетней давности, я бы крикнул: «Ма… я заснуть не могу!» Тут бы проснулась мама и, глядишь, брат рядом тоже проснулся бы, и мне нашлось бы с кем поговорить. Но когда живешь сам по себе, просто лежишь и слушаешь, как дом исторгает таинственные и жуткие звуки. Где-то лает собака, и начинаешь размышлять о погостах и бледноликих женщинах в призрачных ночнушках, эти женщины делают вид, будто ты им нравишься, а затем все портят, кусая тебя за шею.

3:50. Забавно. В этом доме я четыре года, а никогда не бывал на чердаке. Иду вниз за креслом-качалкой, потому что, если встану на плетеный стул, он под моим весом сломается. Вдохновляюсь мыслью, что предстоит заглянуть к себе на чердак. Может, там чучела медведей или карты для поиска сокровищ.

3:55. Это опаснее, чем я думал. Всякий раз, когда тыкаю вверх щеткой, кресло-качалка подо мной бешено раскачивается. Полететь вниз головой с лестницы и угодить в кошачий лоток мне хотелось меньше всего. Вот почему я подпер качалку подушками. Теперь она достаточно устойчива, чтобы встать на подлокотники и вцепиться в них пальцами ног. Назад хода нет.

4:00. Пара крепких тычков щеткой — и чердак открыт. Внезапный выплеск холодного воздуха. Хотя в доме больше никого, мне становится самую малость неловко. Никогда прежде не стоял я на подлокотниках кресла-качалки, облаченный в исподнее, со щеткой в правой руке. Если сейчас ко мне в дом кто-нибудь вломится и застанет меня в таком виде — точно сдастся Соседскому дозору[135] и всем разболтает.

4:05. Полный вперед — и вверх. Мои локти и верхняя часть тела — уже на чердаке. Остальной я внизу, брыкаюсь и пинаю ногами пустоту. Извив, рывок, вжик — и я вдруг в безопасности… цел-невредим на собственном чердаке. Батюшки, ну и темнотища тут. И тишина. Тут положено быть ликованию, приветственным речам и оркестрам. И телефону, чтоб я мог кому-нибудь позвонить и рассказать. К счастью, спозаранку явится почтальон. Вот ему первому и расскажу. Скорее бы завтрак.

Недостающие части отца Мэтью

По-моему, кто-то должен залатать дыру на брюках Чарлза Стюарта Парнелла[136]. Никогда раньше не замечал ее. Она ближе к нижней кромке правой штанины. Обычно я бы прошел мимо этой статуи, не присматриваясь. Нет у меня привычки разглядывать штанины знаменитых людей. Но я только что обнаружил, что у отца Мэтью не стало пальцев[137]. «Батюшки, — сказал я таксисту, — вы гляньте вон туда ↑ — у отца Мэтью пальцев ни одного нету. Думаете, какая-нибудь голодная птица их все отклевала или как?» — «Ну, большие-то на месте все равно, — заметил таксист. — Поэтому птица была не такая уж и голодная». Вполне естественно после такого проверить пальцы и у Чарлза Стюарта, раз уж я все равно в ту сторону иду. «Слава те небеси, — сказал я другому таксисту, — у Чарлза Стюарта Парнелла все пальцы при нем».

«И большие в том числе», — добавил таксист. «У отца Мэтью нету», — сказал я. «Больших пальцев?» — спросил таксист. «Нет, — ответил я, — остальных». «Ну, хорошенького понемножку», — заметил он. Не знаю, что за порыв подтолкнул меня скользнуть взглядом по правой штанине Парнелла. И вот, пожалуйста. Маленькая округлая дырочка. Достаточно просторная — туда запросто проникнет дождь или уховертка. Не жду, что Дублинская Корпорация возведет дорогие реставрационные леса или что-нибудь в этом духе. У города есть куда более безотлагательные нужды, чем возиться с дыркой на брюках Чарлза Стюарта. Но это же недорого — залепить дырку жвачкой или куском пластилина и сверху замазать черной краской. Я с великой радостью готов лично пожертвовать жвачку. Жую я исключительно такие, которые без сахара, но уверен, что разницы никакой. Призвал бы отцов города проверить и на других наших улицах — сам-то я опасаюсь. Одни худые брюки и восемь недостающих пальцев — с бóльшим я не справлюсь.

Джемпер, нитка и неистовый кыш

10:30. Человек в магазине не на шутку желает, чтобы я купил джемпер. Джемпер велик мне на два размера. «Теперь все так носят», — говорит человек. Он не осознает, что джемпер я куплю в любом случае. Джемперы всегда садятся после того, как я их покупаю, и потому специально выбираю такие, что мне велики, после чего усаживаю их до своего размера. У меня полный гардероб как раз таких джемперов, в какие моя младшая сестра когда-то облачала своих кукол.

10:33. Стою, натянув на себя джемпер. Рукава плещут, рук в них не видно, остальное доходит мне почти до колен. «Во, да! — говорит человек. — Идеальный гранж… мужчинам в нашем положении немного гранжа не повредит».

10:35. «Оно сядет, если постирать?» — спрашиваю. Он энергично качает головой. «Ох господи, нет», — и показывает на ярлык с кучей мелких значков. Люди в магазинах научены говорить вам, что вещь не сядет. Они не привычны к покупателям, смирившимся с тем, что одежду из стирки они вынимают на два размера меньше, чем та, которую они в стирку положили. Покупаю джемпер все равно и дома варю его в кастрюле. Теперь сидит безупречно.

11:00. Выстригаю нитку ножницами у себя в гостиной. Все еще не уверен, растут они из ковра или как. Купил этот ковер за £60 на распродаже, и как плодородную плантацию ниток мне его точно не рекламировали. Но длинные пряди продолжают вылезать по бокам, я срезаю их и перевязываю ими пакеты с мусором. После трех урожайных лет жатвы ковер на глаз по-прежнему того же размера. Может, если его регулярно поливать, урожай получится удвоить.

11:25. Кыш возвращается домой после деятельных маневров. Последние шесть ночей он провел на Тропе Хо Ши Мина[138] и, как все завзятые котяры, к обязанностям своим относится очень серьезно. Сжирает завтрак и, стоя у миски, отрубается в сон.

13:00–13:35. После пристального осмотра Кыша я заключил, что безостановочный секс с многочисленными партнершами, чьи имена неизвестны, имеет следующие побочные эффекты: (а) усы делаются прелестными и пружинистыми, (б) хвост во сне подергивается, (в) аппетит утраивается, а мяв становится великолепным глубоко гортанным.

Ближе к вечеру. Очень трудно сосредоточиться на письме, потому что Кыш теперь спит на спине, выставив все четыре лапы вверх, клацает зубами и шевелит усами. О славный кот[139].

По одному, прошу вас

Люблю, когда меня навещает кто-то один. Спрашиваю у него, желает он чая или кофе, и несусь в кухню, изо всех сил сосредоточившись на ответе. Повторяю и повторяю его у себя в голове. «Белый кофе и два сахара… белый кофе и два сахара». Такое мой ум в силах удержать за раз. Если человек затем начинает выкрикивать мне вслед вопросы о футболе, или о печенье «джаффа», или о прокалывании ушей, я умею отвечать так, будто уделяю им все внимание, но мой ум продолжает сосредоточиваться как ненормальный на молоке и сахаре для гостя.

Если приходит больше одного человека, я вынужден непременно объяснить мое положение совершенно отчетливо. «Через пару секунд я спрошу у вас, желаете ли чаю или кофе. Буду признателен, если первый человек выскажется медленно и внятно — и один раз. Затем я просил бы второго человека повторить то, что сказал первый, и добавить свою часть. Затем, когда сложится суммарное заявление, я бы хотел, чтобы мы все посидели минут пять, повторяя его нараспев, пока я не выучу наизусть. И только после этого отправлюсь в кухню. Спасибо».

Не имею ни малейшего представления, как справляются люди в барах. Я бы запросто работал за стойкой, если бы все на белом свете выпивали по стакану апельсиновой газировки и ничего больше. Никакой хрустящей картошки, никакого арахиса, ни мелочи для сигаретного автомата, ни любой прочей ерунды. Иногда я оказываюсь в каком-нибудь людном пабе, уровень шума фантастический, клиентов у стойки — в два-три слоя, и все выкрикивают свои мудреные заказы. Бармена не бросает в дрожь, он не плачет и не прячется за стойкой, зовя мамочку. Некоторые даже способны попутно болтать, сдачу при этом дают правильно и все такое. Сотрудники баров восхищают меня больше, чем астронавты, или хирурги, оперирующие мозг, или университетские лекторы. По-моему, видеозаписи их за работой надо показывать всем школьникам средних классов.

Чужие имена я тоже не запоминаю. Думаю, было б мило, если б их татуировали у всех нас на лбу. В кругу новых для тебя людей можно было бы сразу расслабиться. Не помешало бы, если б все в компании повторяли свои имена вслух каждые пятнадцать секунд. И так — все первые полчаса.

А еще я не помню, правую или левую ногу засовываю в штанину первой, но это совершенно другое дело.

Серединка на половинку

Странно. По мосту Кейпел-стрит[140] я наверняка прошел миллионы раз. Но заметил их впервые только сегодня. Уйму существ вроде полуконей-полурыб. Покрашенных в зеленый. Верхняя часть — конь безупречных очертаний. До того настоящий на вид, что я ему сказал «н-но!». Нижняя часть — приятнейшая упитанная рыбья тушка. Все целиком смотрится довольно неожиданно. Получеловек-полуконь — это я могу понять налету. Я таких видал тьму-тьмущую. Эти ребята называются кентавры, и чтоб поглазеть на такого, лишний раз даже улицу переходить не станешь. Но сочетание коня с рыбой — это что-то новенькое. С такой динамикой я не сталкивался прежде ни разу.

Видимо, называть их следует ундилошадьми или игогосельдями. Верхнюю часть надо, наверное, кормить сеном, а нижнюю держать в бочке с соленой водой. Не могу сказать точно.

Немножко огорчило же меня то, как строители моста приспособили этих чудесных мифологических созданий к делу. Те подпирают головами фонарные столбы. У нас тут существо, способное выиграть скачки Гранд-нэшнл и переплыть Ирландское море, глазом не моргнув. Я считаю, оно заслуживает лучшего.

На верху Таможни размещается благородный единорог. С ним обошлись более-менее достойно. Они со львом сторожат герб, чтобы никто не забрался на крышу и не спер его по дороге домой после ночной гулянки. Мне кажется, конским рыбам подобает заниматься чем-то похожим.

Применив капельку воображения, мы можем соорудить новехонькие городские скульптуры, о каких заговорит весь цивилизованный мир. С чего останавливаться на конских рыбах? Давайте расставим фигуры полукота-полумыши вдоль парапета на мосту О’Коннелла. Верхняя часть пусть гоняется за нижней, по кругу, и никак не поймает.

Никогда не видел я получеловека-полугазонокосилку, но запросто могу его представить себе. Таких можно разместить по парку Фэйрвью[141], пусть расхаживают задом наперед и стригут траву.

Обожаю джерсейских коров. Особенно мне нравится, как утонченно они применяют контурный карандаш для век и их сногсшибательные ресницы. А еще я без ума от футбола. Возможно, отцы города решат поставить возле «Дэлимаунт-парка» джерсейскую полукорову — центрального полузащитника. Верхняя часть пусть мычит на восходящее солнце, а нижняя забивает жизненно важный пенальти. Буду более чем счастлив позировать для нижней половины, если кто-нибудь одолжит мне футбольные бутсы.

Блуждание с пакетом бананов

11:30. Я сказал женщине, что беру бананы с собой в постель. Женщина в ответ сказала, что видала всякое куда хлеще, и продала мне десять за фунт. Я сообщил ей, что всякий раз, когда среди ночи просыпаюсь от скверного сновидения, обычно съедаю два-три, после чего засыпаю опять. Но поутру цифры вечно не сходятся. Возле кровати банановых шкурок оказывается гораздо больше. Участливый низкорослый человек рядом предположил, что я, наверное, ем еще и во сне. Посоветовал купить счеты, чтобы тщательно следить за порядком.

11:40. Забрел в лавку «Всё за фунт» на О’Коннелл-стрит купить счеты, но вместо них приобрел замечательный калейдоскоп.

11:45. Сел под какую-то статую пожевать банан и поглазеть, как три центровых вороны строят гнезда на расстоянии карка от Главпочтамта[142]. Некий старик уселся рядом и произнес: «Куда деваться без трамваев?» Голос у него был очень печальный, и потому я вручил ему банан и дал покрутить мой калейдоскоп.

11:50. Старик сказал, что ему неимоверно трудно с кинозвездами и телевизионными знаменитостями. На прошлой неделе он видел на улице метеоролога из телевизора и хотел спросить его, нервничает ли он вообще перед камерой. «Но я вечно не могу собраться с духом. Вроде как иду за ними следом, пытаюсь расхрабриться, но — ныряючи в дверные арки и приседаючи за автомобилями, чтобы меня не заметили. А еще — пугаючись: а ну как решат, что я их преследую».

Полдень. Перешел улицу поздороваться с Остином, который торгует газетами и книгами возле Ирландского парламента[143]. А еще он развешивает афиши моих поэтических концертов, поэтому я просто должен ему по крайней мере один банан.

12:30. Плакать в библиотеке ИЛАК я не собирался. Но перед телевизором сидели трое или четверо людей в оранжевых наушниках. Смотрели запись матча между «Манчестер Юнайтед» и «Бенфикой» из финала Кубка европейских чемпионов. Внезапно игра завершилась, и все игроки бросились по очереди обнимать сэра Мэтта Базби, некоторые рыдали от избытка чувств. Я стоял и думал о Мюнхенской авиакатастрофе[144], о стариках и о трамваях, и пришлось укрыться за стеллажами, потому что слезы струились у меня по лицу и плюхались на ковер.

23:45. Купил упаковку футбольных леденцов, наудачу, чтоб добыть карточку с Полом Макгратом[145], но в итоге нашелся какой-то парень из «Челси», о котором я и не слышал. Человек в магазине не дал мне заглянуть в упаковку перед покупкой, что, на мой взгляд, некрасиво. Ни калейдоскоп я ему не дал, ни банан. Если у кого есть карточка с Полом Макгратом из леденцов, у меня мильён других на обмен.

Заберите меня отсюда!

На любой вечеринке полностью расслабленно я себя чувствую только в уборной. Закрываю за собой дверь — и напряжения как не бывало. Нет нужды изображать, что мне обалденно, ничего такого. Не надо разговаривать, смеяться и произноситься что-нибудь умное. Иногда хочется остаться в уборной на весь вечер.

Люди толпятся снаружи с бокалом в одной руке и тарелкой в другой. Если засвербит в носу, никак его не почешешь. Гости начинают сбиваться в стайки, и никто не хочет одиноко стоять в стороне.

На этом этапе я принимаюсь паниковать. Прошу, пусть я окажусь в какой-нибудь стайке. Пусть я не останусь стоять один. Люди решат, что со мной что-то не так. Все равно что корабль тонет и все хотят в спасательную шлюпку.

Поразительно, с какими издевательствами приходится мириться. Люди берутся разговаривать с тобой на темы до того скучные, что краска с дверей осыпается. Стоишь, киваешь, делаешь вид полной увлеченности, поскольку знаешь, что за тобой следит хозяйка.

Еда ни с того ни с сего не похожа на себя. Никто не рвется переспрашивать, а что вот это такое, потому что всем полагается понимать. Маленькие кусочки мяса или рыбы или чего-то еще перечеркнуты сверху крест-накрест чем-то густым и текучим и пришлепнуты к крекеру. Откусываешь разок — и вся конструкция разваливается у тебя в руках.

Часа через три люди начинают уставать от смеха и всего, что произносят другие люди. Комнату охватывает неловкое молчание. Самое время отправиться в уборную и там забаррикадироваться.

Рано или поздно какой-нибудь бузотер предложит «а давайте споем», и всех и каждого за нутро схватит ледяная рука. Кого-нибудь сейчас попросят, и внезапно все вперяют взгляды в пол.

Вечеринка превращается в упражнение на выживание. Петь не желает никто, а потому все принимаются выкрикивать чье-нибудь чужое имя.

Гости подначивают друг дружку с пугающей страстью, потому что лучший способ обороны — нападение. Этот заход на ритуальное унижение именуется «Спой-песенку».

Куда девались жмурки, «прицепи хвост ослику» и милейшее красное желе?

Кристи на крыше

8:30. Проснулся на полу в гостиной… продрог, задубел, как накрахмаленная сорочка, привалившись к бобовому пуфу. Последнее, что смог вспомнить: в полночь слушал расслабляющую аудиокассету. Сработало.

Они прибыли вместе еще до завтрака. Даже легли рядышком на коврик, артелью, клянусь, — счета от «Борд Телекома» и от КЭС. «Вдарим по Пату славными здоровенными счетами». Убрал их с глаз подальше — котику Вербе в корзину, и тот немедля уснул поверх них. Может, если обмазать конверты «Вискасом с тунцом», Верба их ради меня даже съест.

9:10. Телефон зазвонил за завтраком. Не только ошиблись номером — некая очень властная дама потребовала, чтобы я позвал Кристи. Я ей ужасно соврал. Сказал, что Кристи все еще сидит на крыше, а опытная команда психотерапевтов пытается сманить его вниз при помощи тарелок с рисовыми хлопьями и меда. Больше эта женщина сюда звонить не будет.

10:00. Никогда целиком не смогу привыкнуть к мысли, что на работу идти вообще-то не надо. Сегодня было немножко совестно за то, что я поставил кассету с Чаком Берри, налил себе в кружку кофе, снял с пишущей машинки чехол и сказал: «Так, пальчики… Займемся-ка… пришли две квитанции, поэтому полный вперед!»

11:30. Чувствовал себя замечательно. Хорошо взялся за новехонькую радиопостановку про человека, который программирует свой пульт от телевизора так, чтобы поднимать и опускать им платный мост, когда захочется. А еще этот человек может переключать светофоры и встает на Меррион-Гейтс[146], тормозя движение ДАРТ.

12:00, полдень. Изумительно, какие мысли внезапно посещают тебя, если целиком погружен в новую радиопостановку. «Ах-х-х-х-х-х! Сегодня же день мусора, а я совершенно забыл выставить на улицу мешки!» Я и на прошлой неделе забыл. На этом этапе они набродили мне экзотических газов, что с наступлением темноты окутывают сад лучистым сиянием. Завязывать их наглухо я побоялся — еще не хватало, чтобы они рванули и вышибли все окна в северном Дублине.

12:00–13:00. Пообедал. Банановые сэндвичи и кофе. Восхитил троих котов новейшим ароматом. Боже, если вдуматься: Чернушка, Верба и Кыш пируют «Курицей с кроликом», а их хозяин жует банан. Пора навести тут кое-какой порядок.

14:00. Быстро полистал свой дневник. Почти пора начинать рассылать афиши моих поэтических чтений в Мите, Килкенни и Голуэе. Все еще колеблюсь, что мне нравится больше: писать стихи или исполнять их. На прошлой неделе кто-то в Корке сказал мне, что на афишах я похож на Альберта Эйнштейна. Надеюсь, никто не явится ко мне на концерт в надежде с ним познакомиться.

Мама выбросила лимонадное озеро

Не выношу, когда немножко чего-то нельзя добыть. В нашем детстве мама покупала здоровенные бутылки лимонада с сифоном. Нажимаешь — и льется газировка, пузыристая и потрясная. Но всегда оставалось немножко на дне — там, куда не дотягивался сифон. И вот это немножко разлучало нас с покоем. Мы трясли бутылку и накреняли ее, но все без толку. Иногда просиживали перед бутылкой часы напролет и просто глядели на нее. А затем бутылку выбрасывали, а мы сокрушались всем сердцем, наблюдая, как ее увозит мусорный грузовик. По ночам лежали в постели и мучились из-за той чуточки лимонада, что окажется где-то на свалке.

Еще хуже с аэрозольными баллончиками. Я знаю, что там внутри есть немного дезодоранта для подмышек, потому что слышу его, когда трясу баллончиком. Жму на пульверизатор и бормочу: «Ну давай, вылезай, я знаю, что тытам». Банка отвечает лишь пустым всхлипом. Иногда я ставлю их вверх тормашками на всю ночь. То же проделываю и с пеной для ванны. Тюбики с зубной пастой скатываю снизу, а затем луплю по ним молотком на полу. Если вас занесет ко мне в уборную, увидите бесчисленное множество бутылок и баллончиков вниз головами.

Обычно на аэрозолях пишут предупреждения. «Не пытайтесь проткнуть эту емкость, иначе взорвете себе уборную, и вас самого больше никогда не увидят, хотя, наверное, смогут отыскать ошметки вас в соседнем приходе». По-моему, это не очень честно. А как еще прикажете добираться до пены для бритья, которая отказывается вылезать? Вот что я от души желаю сообщить людям, ответственным за сборку рулонов туалетной бумаги: «Будьте любезны, не намазывайте вот это клейкое в начале рулона, потому что обычно я истерзываю два или три слоя в клочья, пока не заставлю рулон работать». Время от времени по телевизору показывают щеночка, который носится по дому, а за ним волочится рулон. Я бы с удовольствием выдавал ему свои рулоны с той клейкой штукой в начале и приговаривал: «Ну хорошо, раз ты такой умный, побегай по дому вот с этим». Чтоб жизнь медом не казалась.

Помните?

Нести домой буханку хлеба, еще теплую, и выковырять из нее пальцами кусище. Вручить буханку матери, но непременно не тем концом, который с громадной дырой.

Предупредить брата, чтоб ноги свои держал при себе и незримую границу, что пролегала посередине кровати, не смел пересекать. * Бояться, когда слышишь, как родители выключают у себя свет, потому что сам еще не заснешь, когда заснут они, и тогда Бабай точно тебя найдет. * Стараться не ржать во время семейного розария[147]. * Размышлять, сколько времени понадобится на то, чтобы дорасти до нового пальто, которое доходит до ботинок. * Наблюдать, как мама усаживается возле горы носков и терпеливо таскает иголку с ниткой внутрь и наружу, внутрь и наружу, пока одна за другой не исчезнут все дырки на пятках.

Носиться по кинотеатру, пока на экране разговаривают или целуются, и резко усаживаться, когда начинают бить барабаны, скакать лошади или бармен в салуне расшибает зеркало. * Смотреть, как здоровенные клоки волос падают на пол в парикмахерской, и думать, что парикмахер никогда не закончит. Оказаться на улице и чувствовать, как стынет затылок, а за воротником рубашки колются остриженные волоски. * Вылавливать кончиком пера черную жижу из школьной чернильницы. * Пытаться вздеть подтяжки на плечи, потерять хватку — и они внезапно отщелкивают назад. * Воодушевление в животе, когда замечаешь цирковую афишу на кирпичной стене. * Холодное дуновение, когда отец зовет с лестницы: «Иди сюда немедленно, надо сказать тебе кое-что». * Пытаться переодеться на пляже к купанию, придерживая намотанное полотенце, выпутываясь из брюк в купальные трусы так, чтобы никто ничего не увидел. * Желе на десерт по воскресеньям, но сперва надо съесть все остальное. * Не понимать никакие анекдоты, которые рассказывают другие ребята про всякое распущенное, но всегда смеяться, чтобы никто не понял, что ты не понял. * Как все внутри падает, когда выбирают игроков в две футбольные команды на дороге, и даже когда никого, кроме тебя, не осталось, тебя не выбирают, но одна команда говорит другой: «Этого можете себе забрать».

Признания порывистого мужчины

Одна девушка сказала мне, что ей с этим по-прежнему трудно. Она когда-то работала парикмахершей. Года три назад бросила. Но до сих пор, когда сидит за кем-нибудь в автобусе, ее мощно подмывает схватить впереди сидящего за волосы и начать их скручивать в жгуты. Ей в десять раз хуже, если впереди сидит лысый. Тогда у нее случаются чудовищные позывы массировать ему череп кончиками пальцев, пока он не зардеет добрым здравием. Вот почему она всегда забирается на верхний этаж и усаживается в первый ряд.

Я рассказал ей, что иногда иду по тротуару и вижу человека, склоняющегося над открытой решеткой возле паба. Он опускает туда бочку. Я иду мимо, и у меня возникает зверский позыв толкнуть его попой. Позыв это безответственный, и мне за него очень стыдно. Совсем не похоже на меня. Помню, как много лет назад стоял на коленях в исповедальне. Слышал, как за перегородкой напряженно шепчутся. Время от времени голос священника возносился на шесть октав, и ты тогда просто умирал от желания узнать, что там происходит. И тут откуда ни возьмись — третий тихий голосок, зашептал на ухо. От голоска попахивало серой, и у него были рожки и заостренный хвост. «Давай… прислушайся… приложи ушко к перегородке… никогда не угадаешь, что услышишь». Тут вдруг четвертый голос. «Если перегородка внезапно отъедет и тебя поймают, будешь отлучен от церкви не сходя с места». И вот стоял я на коленях и попеременно запихивал в слуховые проходы и выпускал оттуда мочки ушей. Так звук получался искаженным и я не мог разобрать ни слова.

Откуда эти порывы берутся, непонятно. Одного моего друга совершенно выводит из себя тишина. Ему всегда кажется, что она подзуживает его разразиться песней или дикими воплями. Ему пришлось отказаться от походов в церкви, публичные библиотеки, музеи и Национальный концертный зал[148].

Я сидел с ним рядом на симфонии Малера, когда он напряженно шепнул, что тишина вынуждает его во всю мочь затрубить туманным горном. Все было мировецки, пока он об этом не заикнулся. Мне хоть бы что. Но пришлось в спешке покинуть зал: как только он мне так сказал, я тоже ощутил это желание.

Вот в чем вся незадача с подобными позывами. Их подцепляешь от других.

Одержимость, шамуа и штыковые шрамы

Вчера я купил шестнадцать швейных иголок, потому что у меня оторвалась от пальто пуговица. Девушке в магазине сказал, что мне нужна одна иголка и примерно шестнадцать дюймов черной нитки. Она повела себя очень мило. Хохотать не стала, ничего такого. Сказала, что когда-то ее бабушка покупала чай на развес, одну штуку «Жимолости»[149] и одну спичку. Но теперь все продается упаковками. Поэтому мне достались пятнадцать не нужных мне иголок. По дороге домой я познакомился с таксистом, у которого оказалось девяносто девять дюбелей. Сказал, что они у него по всему дому. А тоже нужен был всего один. От этого мне полегчало.

Хотел купить пару шнурков для своих походных ботинок. «Какого они цвета? — спросила девушка в магазине. — Шамуа?» В точности такое произношение в фильмах у инспектора Клузо[150]. Я честно подумал, что она перешла на французский. «Што муа?» — переспросил я. Она помотала головой. «Нет, — отозвалась, — шамуа». Мы перекинулись этими словами раза три или четыре, и она спросила, причем тут «муа». Я объяснил про Клузо. Спросил, почему она говорит о себе по-французски. Девушка ответила, что имела в виду цвет «шамуа». Должен существовать более простой способ закупки шнурков.

Собрался купить себе джинсы. В общей примерочной оказался впервые. Молодой парень рядом со мной все глядел на мою ногу. «Надеюсь, вы не обидитесь, Пат, но шрамище у вас будь здоров». Я выложил ему честную правду. Упал в Шотландии с причала в трюм траулера, набитый живыми креветками.

Человек рядом со мной тоже был в трусах и с голыми ногами. «А это вам как?» — спросил он, выставляя вперед левую ногу. Мы вдвоем оглядели ее. «Мы с братом рубились в детстве старыми штыками», — пояснил он.

Мы оба согласились, что у него шрам несравнимо лучше моего. Хозяин шрама остался в восторге от себя.

Молодой парень, видимо, решил, что пора и ему показать кое-что. Явил нам следы от шиповок сзади на ноге — с матча на прошлой неделе. Тут в примерочной возник еще один человек с новой парой брюк, тот сдернул с себя трусы и показал нам свой шрам от аппендицита. Мы были единодушны. Вот это красотища.

Показывают ли женщины друг другу что-нибудь в общих примерочных? Если да, то что? Пока не введут смешанные примерочные, мы, наверное, и не узнаем.

Пс-с-с-с-с-с-с-ст!

Добивают меня не те передряги, что велики. Годы жизни у меня отнимают как раз сочетания передряг мелких и зловредных. Это голоса у меня в голове, бунтующие всякий раз, когда я приближаюсь в супермаркете к стойке с развесными сладостями. «Давай… быстро… никто не смотрит. Катись мимо как ни в чем не бывало и цапни розовую зефирку, они клевые». «Дурак ты совсем. Там небось невидимый луч поперек зефирного отсека. Сунешь руку — и зазвенит сигнализация, и синие огни замигают, и будет тебе позор». «Чепуха. Кому какое дело до маленькой зефирки. Ты подумай, сколько здесь тратишь. В худшем случае это простительный грех… тебя и близко ни к какому Аду не отправят из-за него». «Ни с места. Допустим, у них там в конторе куча телеэкранов, и в них смотрят специально обученные наблюдатели. Протянешь руку к этим сладостям — и тебя сразу прожектор высветит. А следом металлический голос загремит: „ЭТОТ МЕЛКИЙ ХУЛИГАН СОБРАЛСЯ СТИБРИТЬ РОЗОВУЮ ЗЕФИРКУ!“» Такое напряжение я выдержать не могу. Я действительно украл однажды конфетку, и оказалось, что не в силах расслабиться, пока не съем улику. Катил себе дальше свою тележку по супермаркету и ощущал вкус розовой совести во рту.

Не знаю, откуда берутся эти голоса. Иногда выступаю по телевизору, и самообладание мне рушит тихий докучливый шепот у меня в голове. «Эй ты, да, ты, мистер Круть. Вообще не имею в виду, что так оно и есть, но допустим, что у тебя ширинка сейчас расстегнута!» Первый порыв — скользнуть рукой вниз и молниеносно проверить, но перед миллионом людей, следящих за каждым твоим движением, так себя не ведут. Голос «расстегнутой ширинки» я в силах терпеть, когда прогуливаюсь по Графтон-стрит, потому что всегда можно метнуться ко входу в какой-нибудь магазин, но перед тремя камерами не спрячешься.

Иногда я сижу в автобусе и вижу на тротуаре кого-нибудь знакомого. Мы оба машем друг другу, и автобус трогается. Но вдруг тормозит на светофоре, ты чувствуешь, что знакомец-то догоняет, и думаешь такой: «Ох господи, придется еще разок помахать». И вы оба неловко машете друг другу повторно, и автобус едет дальше. Но вот вы застреваете в пробке и думаете: «Ну нет… в третий раз ну совсем никак… давай, автобус… двигай… догоняет!»

Желаю себе немножко здоровенных серьезных хронических стрессов. Добивают меня как раз такие вот мелкие.

Потроха на подтяжки

Сегодня утром я порезал палец. В былые времена, когда я преувеличивал, из пальца бы хлестала кровь. Кровь расплескалась бы по всему полу в кухне. Потребовалось бы экстренное заграждение, чтобы усмирить потоп. Но нет. На пальце просто выступило немного крови.

Что такое катастрофа, я в курсе. Помпеи. Вот это да. «Титаник». Тоже оно. А если мы не дотягиваем до финала Еврокубка по футболу, это не катастрофа. «Боже, настоящая катастрофа вчера ночью стряслась». Я переспросил у человека, разразилась ли какая-нибудь приличная война или что? «Нет, — сказал он. — Богемцы продули 2:1».

Проще простого же — скумекать пропорции. Очень неприятно потерять ключ от входной двери. Ужасно раздражает, если не отыскивается билетик в автобусе. Но попробуйте держать в уме, что Бо-Пип куда-то подевала целое стадо овец[151]. Британцы потеряли империю. Во время Французской революции уйма аристократов остались без голов. Вот это, я понимаю, действительно способно отбить охоту ужинать.

Думаю, было б по-настоящему чудесно, если бы кто-нибудь умел прищелкнуть пальцами, пробормотать «биземби» — и здание Таможни исчезло. Еще чудеснее, если бы они могли произнести то же слово вторично, и на месте Таможни возник бы Рей Чарлз за роялем и спел «Двигай прочь, Джек»[152]. Чудодейственные стиральные порошки мое воображение больше не поражают. Вот если б они превратили всю мою одежду в костюмы от Льюиса Коупленда[153], тогда еще может быть.

Ужасно трудно относиться к какому угодно публичному выступлению Фрэнка Синатры как к «Непревзойденному Событию». Если бы Красное море расступилось, когда он поет «Песни для свингующих влюбленных»[154], тогда ну примерно еще куда ни шло. У меня нет никакого желания приобрести себе пылесос «Непревзойденный», если только он не из таких, что интуитивно знают, когда дом нуждается в уборке. Такие пылесосы включают себя в розетку и бесшумно скользят по всему дому, пока работа не выполнена безупречно. После чего опорожняют себя, выставляют мешок на выброс и оставляют мне об этом записку, затем убирают себя на хранение. Вот это непревзойденно.

Одна женщина сказала мне вчера, что чуть не умерла, увидев, в каком состоянии комната ее дочери. Сказала, что собирается убить ее, когда они сегодня увидятся. Ее муж уроет ее сына за его табель из школы. Потроха его на подтяжки пустит. Так выражался Влад Колосажатель. Но вот он-то, думаю, не преувеличивал.

СЛАВА АРМИТЕДЖУ ШЕНКСУ

Мечтаю узнать, кто такой Армитедж Шенкс[155]. Отчаянно желаю поблагодарить его. Его имя — неотъемлемая часть стольких пи-пи, что я уже потерял им счет. Я видел эту надпись на всевозможных писсуарах — от баров до первоклассных гостиниц. Более того, где бы ни собирались отлить мужчины по двое-трое, там всегда найдется Армитедж Шенкс.

Хочу сочинить ему прочувствованное письмо благодарности. У меня такое ощущение, что мы знакомы лично, поскольку у нас с ним было столько сокровенных встреч. Когда б ни думал я о них, бываю глубоко растроган. «Дорогой Армитедж, меня зовут Пат, мне почти 51 год. Если исходить из среднего дневного показателя в пять пи-пи, в жизни у меня их уже случилось, по моим оценкам, 93 135. Дополнительные 60 я включил, чтобы учесть високосные годы. Армитедж, у меня от этой цифры дух захватывает. Не хвастаюсь, ничего подобного. Скорее, отдаю себе отчет, до чего значимую роль вы играете в моей жизни. Спасибо вам. Прошу вас поблагодарить и миссис Шенкс. Если достигну когда-нибудь золотого показателя в 100 000, надеюсь устроить торжества и буду счастлив пригласить вашу персону вместе с супругой и всеми малютками Шенксами. От души надеюсь, что всем вам удастся явиться. Ваш, с огромной признательностью, Пат Инголдзби».

Да мне неизвестно, где он живет, — более того, я вообще ничегошеньки о нем не знаю. Воображаю, что он ведет жизнь эсквайра где-нибудь в Беркшире. Его прадедушка изобрел писсуар, надолго застряв на необитаемом острове. В один прекрасный день, праздно рисуя на белом песке палочкой, он вдруг произнес: «Гёспадзи, сдается мне, вот оно — то, что изменит историю пи-пи, какой нам она ведома». И действительно. Представляю себе, что нынешний Армитедж располагает очень изысканным плавательным бассейном в форме исполинского розового писсуара.

Такой бассейн — не ради того, чтобы пускать пыль в глаза, а в память о прадедушке, выбравшемся на берег в Дувре после грандиозного заплыва с изгнания на коралловом рифе домой. За несколько мгновений до того, как изможденно отключился, он набросал чертежик на английском песке и подписал его палочкой. Остальное — история нашего общества.

Армитедж, что б мы без тебя делали.

Непростое это дело — сходить по-маленькому

Человек сказал мне, что собирается прогуляться в комнату для мальчиков. Я на миг призадумался. Мы пили кофе в «Бьюлиз». Ну уж как Бог свят нет у них тут детской игровой комнаты. «Куда-куда вы собираетесь?» Он посоображал секунду. «Эм-м… руки помыть иду». Тут во мне внезапно взыграло чудовище. Я решил вынудить человека произнести то самое слово. «Но у вас совершенно чистые руки. Ни пятнышка. Скажу больше: редко доводится видеть такую безукоризненно чистую пару». «Нет-нет… я в том смысле, что… насчет собаки кое с кем условиться». Черта с два. Никаких собак в ресторане. И никаких сделок ни с кем в кафе, да еще и насчет собаки.

Одна моя тетушка называет это клозетом. Я поймал себя на мысли: интересно, а вот этот человек, у него в словаре эвфемизмов есть такое слово? «Кхм… вы заикнулись о собаках. Рыжий сеттер или кто?» На этом этапе он уже явно был готов лопнуть. «Нет, я не имел в виду настоящую собаку. Посетить. Я намерен посетить».

Я сказал ему, что обожаю посещать. Особенно, если у человека, которого посещаешь, есть собака. Можно вывести ее погулять, бросать палки и кричать «апорт!», «сидеть!» и «лежать!».

У человека истощались и время, и учтивые фигуры речи. И потому я решил немножко помочь ему. «Скорее всего вы на самом деле хотите сказать мне, что в делах людей прилив есть и отлив. Уильям Шекспир так сказал. Бессмертный бард рекомендовал с приливом достигать успеха»[156]. Вот этого мне говорить точно не стоило. Подействовало бы так же, если б нянечки отвернули все краны в палате, чтобы побудить очень застенчивого пациента. Мой собеседник попросту не мог больше ждать. Он выпалил что-то насчет умиротворения природы.

«А, ну это же совсем другое дело! Не сам ли У. Б. Йейтс, полеживая на диване, когда уныл и грустен взор, воспоминал он в упованье про нарциссы, пляски и задор?»[157]

Человек корчился в муках. Умолял меня перестать с ним разговаривать о поэтах и собаках. Но он сам первый начал, а я теперь не мог остановиться.

«Не Уильям ли Мэйсфилд писал, что сей дикий зов и внятный зов, пред коим нельзя устоять?»[158] Ответа не последовало. Человек удрал. Доить ящерку помаленьку — или по-маленькому, или как там.

Будьте любезны, держитесь своей половины стола

Обожаю вот эту внезапную перемену. Буквально только что шел я по улице, ничем крупным вовсе не располагая. В следующую минуту уже сижу в ресторане, и вдруг целый стол с четырьмя стульями оказываются в моем полном распоряжении. Я пока никому не заплатил ни пенса, но все вокруг понимают правила. «Простите, сэр, ничего, если я одолжу у вас стул?» Так человек говорит. Он понимает. Ни с того ни с сего хочется обзвонить всех знакомых, кто говорил, что у меня не получится. «Езжай сюда скорее. Прямо сейчас я целиком и полностью владею пепельницей, кувшинчиком молока, розовым цветочком, маленькой пластмасской с цифрой „пять“ на ней, белой скатертью, четырьмя здоровенными стульями и громадным столом. Йип-пии!»

Не выношу же я, когда официант позволяет мне обжиться. Дает привыкнуть одалживать мою пепельницу, разрешать людям отхлебнуть из моего кувшинчика с молоком. Едва-едва во мне успевает возникнуть этот приятный трепет от раздачи стульев, как официант произносит что-то такое: «Мне ужасно неловко, но у нас сегодня очень людно… вы не будете возражать, если я подсажу к вам еще человека?»

Мне неймется спросить его: «Как можно так со мной поступать? Как вы смеете предлагать мне поделиться моим очаровательным розовым цветочком с совершенно чужим человеком?» Но я молчу. Киваю — и другой человек подсаживается. Хочется сказать ему: «Ну хорошо, вы, допустим, сидите здесь, но вот это моя часть пластмасски с цифрой „пять“ на ней и мой кувшинчик молока, и только попробуйте подвинуть мой цветочек, потому что мне он нравится там, где стоит сейчас. Да, и держитесь, будьте любезны, своей половины стола. Моя половина — от пепельницы, а потому только попробуйте хоть что-нибудь свое поставить на мою половину».

Попадаются мировецкие люди. Остаются на своей половине, и все идет гладко. Все бы так. Но бывает, в меня будто пуляют предупредительным выстрелом, — когда человек закуривает и тащит пепельницу вглубь своей территории. Такие не спрашивают, вот еще. Доев суп, загоняют свою пустую тарелку на твою половину. У меня брат такой. На середине нашей с ним кровати в детстве пролегала незримая граница, но брат не обращал на нее никакого внимания. Складывал ноги на мою половину, а иногда за ногами следовали и прочие его части. И все — леденющие.

Столик на одного — не выход, поскольку мне нравится владеть уймой стульев в придачу. Может, лучше вообще питаться дома. Не уверен.

Прошу вас, запишите на мой счет

Пабы это дело недолюбливают. Им не нравится, если люди забредают с улицы, устремляются в туалет, а затем прямиком шагают обратно. Пабы вывешивают объявления. «Туалеты только для наших посетителей». Поэтому я всегда покупаю сперва у них что-нибудь. Коробок спичек. И после этого можно спокойно пи-пи. Когда я не один и приглашаю своего спутника на пи-пи — прикрываю его, покупая пакет хрустящей картошки. «Запишите на мой счет». Бармены скорее всего в курсе. Они перехватывают ваш взгляд, стоит вам только войти. «Я точно знаю, что у тебя на уме. Ты из клиентов-налетчиков. Если есть в тебе хоть какая-то честь, закажи пинту». Чувствуешь себя пацаном среди сада, в фуфайке, набитой яблоками.

Веду список пабов, за которыми должок. Блокнот, исписанный названиями и адресами, где я брал кофе с сэндвичами, а в их уборную не наведался. Вот так набираю себе уйму должников. В Дублине есть по крайней мере десять пабов, куда я могу заходить с чистой совестью, облегчаться и топать дальше. По-моему, пабам надо вести подобные же списки. Так бармену будет известно, когда буравить тебя взглядом, а когда улыбаться. «Вперед. Все в порядке, ты тут сэндвич ел 25 октября 1990 года».

Если при тебе ребенок, преград никаких. Устремляешься внутрь, и все понимают, что дело срочное, все поспешно убираются с дороги, а мужики выкрикивают: «Осторожно, ребенок!» Бармен даже дверь подержит. Ни спичек покупать не нужно, ничего.

В шикарных гостиницах все замечательно. Заходишь в фойе, озираешься по сторонам, будто выискиваешь лорда и леди Понсонби-Смют. На самом же деле выискиваешь ты значок мужской уборной. Если нужда не слишком настоятельна, можно даже присесть ненадолго и бесплатно почитать что-нибудь. Многие гостиницы держат в наличии подшивку свежих газет, скрепленных деревянной рейкой, чтобы ты с ними домой не ушел. Себе же во вред они так, потому что гораздо проще развести из них костер — дрова для растопки уже приложены. Когда всем и каждому становится понятно, что чета Понсонби-Смют не явится, ты просто делаешь то, что должен, и уносишь ноги.

Были б у нас цивилизованные публичные заведения, я б на спичках и хрустящей картошке целое состояние сэкономил.

Иногда выбор книги — большая морока

Врачи все поняли превратно. Не спал я на сквозняке. Никогда на сквозняке не сплю. Все окна у меня в спальне закрыты накрепко, чтобы, пока сплю, не влетали громадные косматые мотыльки и не кусали меня в шею. Альтернативная целительница тоже неправильно поняла. Сказала, что боль в основании шеи — подавленный гнев. Посоветовала колотить подушки теннисной ракеткой и орать во весь голос: «Поделом тебе, очень гадкая ты личность!» Но я и так по шесть раз на неделе пинаю по дому бобовый пуф и обзываю его куда худшими словами.

Зато старик в автобусе все понял как надо. «Вы недавно записались в библиотеку?» — спросил он. Такие вот туманные вопросы задает подозреваемым в убийстве Эркюль Пуаро. «Скажите мне, дрюжёчек, когда вы в последний раз посещали слоновник в Честерском зоопарке?» «Ну и вот, — сказал старик. — Теперь все понятно. Вы на прошлой неделе получили читательский билет, а затем начала пошаливать шея». Это все потому, что книги на полках так стоят, объяснил он. Названия написаны на корешках, и приходится наклонять голову, чтобы их прочесть. «Противоестественно это».

«Я вам вот что скажу, — промолвил он. — Сестре пришлось бросить покупать кассеты с оперными записями — по той же самой причине. Она, хаживаючи в библиотеку по утрам, портила себе шею, эдак голову-то если наклонять. А потом поверх этого усугубляла себе всё в музыкальном магазине, где названия на кассетах-то с Паваротти тоже боком». Сказал, ей с ее шеей понадобилось в Лурд ехать, и с тех пор сестра ни единой книги в библиотеке не взяла и ни единой кассеты не купила.

Должен быть из этого выход. Мы изобрели весы, способные отличать банан от брюссельской капусты. Умеем опускать крошечные фотокамеры людям в горло и делать откровенные снимки фолликулов. Не должно быть такого, что взрослые дееспособные люди расхаживают по библиотекам и книжным магазинам, выглядя при этом как потерпевшие с хлыстовой травмой.

Возможный вариант — электрическая каталка. Укладываешься на бок, размещаешь голову на подушке. Затем ездишь взад-вперед по проходу между стеллажами, без всяких усилий читая названия. Если у библиотек туго с деньгами, я не против возлежать на более дешевой модели, которую катает обученный сотрудник. Верхние полки можно разглядывать, применяя перископ. «Келлская книга» вон лежит себе прекрасненько плашмя. Ничьего здоровья сроду не испортила.

Верните пластинки

Нет больше долгоиграющих пластинок. Стоило отвернуться на секунду — и кто-то успел объявить их устаревшими, пока я смотрел в другую сторону. «Простите, можем предложить только на кассете или си-ди». Не хочу я ни кассету, ни си-ди. Дайте мне чудесный, здоровенный долгоиграющий двойной альбом с цветными фотографиями посередке, на которых под пальмами сидит Эрик Клэптон[159].

Кассеты и диски слишком мелкие. Их не вынешь из сумки в автобусе и не поглазеешь на потрясный разворот «Тощей Лиззи» в туре «Живьем и опасно»[160], с дымом, разноцветными огнями и ревущей толпой. Прекрасный был способ показать свое свежее приобретение. Делал вид, что проверяешь картинки на конверте, а на самом деле объявлял всему миру: «Смотрите на меня. Я суперкрут, гляньте, что я купил!» И бесплатный буклет хочу. У меня обалденный в «битловском» альбоме «Отпускай». До сих пор его читаю. Хочу тексты на конверте, которые писали люди, напрямую закороченные на Луну. На ранних альбомах «Роллинг Стоунз» я не понимаю ни слова. Обожаю их читать. Люди когда-то спрашивали: «Можно посмотреть твои пластинки?» А затем усаживались на пол и пытались перечислить всех, кто нарисован на обложке «Сержанта Перца». Так, бывало, увлечешься, распаковывая альбом и читая надписи на конверте, что саму пластинку не ставишь еще час-другой.

К кассетам дайте мне бесплатное увеличительное стекло. Мелкий шрифт на них мельче даже того, каким набирают специальные предложения на спичечных коробках. Купил я тут одну запись «Квин», так на ней фотография Фредди Меркьюри меньше марки за 32 пенса. Дайте мне имя и адрес человека, решившего, что альбомы больше не нужны никому. Хочу написать этому человеку и сообщить ему, что мне не нравится чувствовать себя устаревшим. И уж раз на то пошло, дайте мне имя и адрес человека, решившего отменить скорость 78 оборотов у проигрывателей. Я обожал наблюдать, как бешено крутится вертушка. Выстраивал на ней своих человечков из «Саббутео»[161] и включал. Помяните мое слово. Книги — на очереди. Мы все понесем домой крошечные микрофильмы — и куда деваться тогда? Заварник на микрофильм не поставишь.

С концами

Ни книги, ни записи я больше не одалживаю. Слишком уж трудно добывать их обратно. Жалко, нету профессиональной группы захвата в «Золотых страницах». Просто выдаешь им названия книг и адреса тех, кому дал почитать. С придыханием говоришь в телефонную трубку: «Делайте что придется, только верните их».

Мы чересчур вежливы. Нам не нравится никого огорчать. Хотелось бы сказать что-то вот такое: «Слушай, ты эту мою книжку держишь столько, что уже можно было б перевести ее на санскрит в рифму. Верни ее — и сейчас же».

Вместо этого мы говорим другое. «Кхм… та моя книжка… нет-нет… я тебя не тороплю совсем. В смысле, не спеши… когда доберешься ее дочитать, ни секундой раньше. Я? Вернуть ее мне? Боже, с чего ты взял?»

Действенна утонченность — если хватит наглости. «Мой старший сын… боксер-психопат с расстройством личности… все спрашивает у меня твой адрес. Но я ему сказал: „Остынь, сынок. Сам знаешь, как мамочка нервничает, когда ты себя до бешенства доводишь насчет папиных книг. Я уверен, тот славный человек занесет их нам домой, не успеет еще сегодня луна вылезти“».

Один мой друг, бывало, одалживал пластинки оптом. «Возьму только твоего Вэна Моррисона, пару-тройку подборок и всё Пола Саймона. Лафа!» С возвратом у него все было очень хорошо. Возвращал он всегда ровно столько дисков, сколько взял. Большинство из них я видел впервые в жизни.

Благодаря ему моя коллекция пополнилась записями, какие я не купил бы и в буром бумажном пакете без опознавательных знаков. Макс Байгрейвз и Барри Манилоу. Все имеющиеся в природе би-сайды «Сестер Беверли»[162]. Увидь их кто, я б сгорел от стыда. Одному Господу известно, у кого сейчас то мое.

Я пытался вернуть свои коричневые ботинки, забытые под гостиничной кроватью в Голуэе в 1976-м. Один мой друг собирался в Дублин на выходные повидаться со своей девушкой. Мои ботинки под сиденьем у него в машине катались между двумя городами следующие три года. А затем он забыл их под кроватью в квартире своей девушки. Та уехала в Испанию преподавать английский, и ботинки отправились вместе с ней. Вряд ли мы с ними когда-нибудь увидимся.

Ради всего святого, хватит угождать

Я заготовил блистательное выступление. Принесу пластинку обратно в магазин и заявлю, что иголка прыгает. Расскажу им там, что у меня новехонький проигрыватель, и дело никак не в иголке. А затем дождусь, когда пластинку поставят в магазине и она сыграет безупречно. Вот тут-то мне крыть будет и нечем. Но на сей раз я свой текст хорошенько выучил. «Допустим. Здесь пластинка играет безупречно, поэтому теперь, когда мне захочется ее послушать, буду носить ее в магазин, и мы с друзьями станем пить кофе и наслаждаться музыкой».

А человек в магазине все испортил. Извинился за все неудобства, сказал, что пластинка у меня явно бракованная, и тут же предложил ее заменить. Я утратил дар речи. Впустую придумывал я свои славные реплики. От людей в магазинах не ждешь подобной услужливости. Вообще не понимаю, что происходит.

Пожаловался телефонистке, что она подвесила меня на сто лет. Такого обычно хватает на потрясную перепалку. Телефонистка оказалась до того участливой, что я совершенно растерялся. Целиком и полностью вошла в мое положение и извинилась за досаду, какую наверняка вызвала во мне эта задержка.

Я не запрограммирован иметь дело с такими казусами. Живу в мире, где остается все меньше поводов бухтеть.

Один священник признался мне вчера, что церковь много в чем отстала от времени. Захотелось сказать, что он у меня с языка снимает. Это мне полагается произносить такую реплику, после чего мы обстреливаем друг друга цитатами из писаний.

Попытался подкатиться к врачу. Сказал ему, что альтернативная медицина творит с моей астмой. Этого обычно хватало на десяток трехминутных раундов. А мужик не только согласился со всеми альтернативными идеями — он даже предложил мне взять у него почитать несколько книг по этой теме.

Первый же политик, постигший такой способ мышления, сразу же окажется на вершине. Ни у кого из них для оппозиции отродясь слова доброго не находилось. Винили друг друга во всем. Того и гляди кто-нибудь скажет: «Совершенно согласен с лидером оппозиции. Каждое слово — правда. Моей партии глубоко стыдно за себя. Ума не приложу, как ирландская общественность нас терпит». Сразу в дамки. У оппозиции ни единого козыря. Вперед, ребята-девчата.

Русская рулетка с проигрывателем

Проигрыватель для компакт-дисков я себе пока не купил. Вряд ли мне такой нужен. Будь моя воля, я бы все еще ставил свою 78-оборотную Делию Мёрфи[163] на зеленую вертушку с байковым ковриком и смотрел, как она крутится на бешеной скорости. Мы с братом выставляли по краю «Бродячих работяг»[164] свинцовых солдатиков, и Делия раскидывала их по всей комнате. Если удастся найти проигрыватель для компакт-дисков, на котором можно слушать 78-оборотки с их чарующим треском, меня, возможно, удастся искусить. Есть у меня аудиосистема, на которой можно играть пластинки и кассеты. Она зализанная, черная и современная, но я бы предпочел тот проигрыватель, что я купил с первой получки.

Это была великолепная здоровенная хреновина, похожая на ящик, и в нее загружалось сразу восемь пластинок. Нашпиговываешь ее синглами Элвиса, Бадди Холли и Рика Нелсона[165] и зажимаешь металлической держалкой.

В теории — проще некуда. Усаживаешься, расслабляешься и слушаешь восемь синглов, не шевеля ни пальцем.

Некоторые пластинки имели форму тарелки для фрисби, были и такие, что прогибались внутрь. Кое-какие вело по краю, а некоторые с виду совершенно годные. Никогда не угадаешь, как оно сложится. Бывало, на вертушку попадали сразу две кривые пластинки. Они хрипели, скакали и царапали друг дружку, и ты кидался через всю комнату, пока иголка не вырубила куски из «Вышла замуж Пегги Сью»[166].

В моем первом проигрывателе было навалом металлических частей. Управлять им было равносильно игре в русскую рулетку с электростанцией. Тронешь, бывало, селектор скорости — и электрической щекоткой пробивает аж до подмышек. Иногда регулируешь громкость, а на загривке волосы дыбом. Брат даже не приближался к нему без материных резиновых перчаток и ботинок на каучуковом ходу.

Началом конца моего стала отмена 78 оборотов. Меня это раздавило. Я пытался ставить мои пластинки Делии Мёрфи на 45 оборотов, а затем докручивать вертушку до нужной скорости рукой. С пластинки полетели и воткнулись в дальнюю стену черные осколки, и пришлось бросить, пока кто-нибудь не остался без глаз.

Блаженны те деньки, когда пес Его Хозяина таращился в раструб[167] и живы были 78 оборотов в минуту. Того и гляди отберут у нас 33, и куда деваться тогда?

Когда от ковров искрят волосы на ногах

Ощущение в ногах странное. Вот только что все было как обычно. А затем я зашел в музыкальный магазин, и ноги сделались тяжелые, свинцовые. Вдруг я начал ходить, как мистер Пёх, сельский полицейский[168]. Первым делом в голову полезло всякое драматическое. «А ну как мне конец, а ну как паду я в расцвете сил в дублинском магазине пластинок, прощайте тогда, о благородные ноги, спасибо за всё». Никакой паники. Горжусь этим. Я не заорал: «Кто-нибудь, вызывайте санитарную авиацию — у меня ноги отказали!» Я не валился на пол и не разводил речей о Йорике. Выбрался из магазина в величественном молчании. По ощущениям — словно брел в раскаленной каше, обутый в водолазные ботинки. Как только мои ноги оказались на тротуаре перед магазином, родились заново. Они вновь чувствовали себя превосходно. Захотелось извиниться перед ними. «Ноги, я чересчур бурно отреагировал. Простите, больше не повторится. Даю слово».

Должно быть, все дело в ковре. Возможно, это какой-то злодейский замысел — держать людей в магазине, пока они что-нибудь не купят. Супермаркеты добиваются этого, воздействуя на подсознание. Может, магазины грамзаписей применяют липкие ковры.

Я рассказал о случившемся охраннику. Он стоял у дверей магазина с рацией, и ему никто не докладывал. Вот я и доложил. Он разъяснил мне антистатические ковры. «Благодаря им люди, заходящие в магазин, не перегружают статикой винил и компьютеры». Честно, не подозревал, что мои ноги представляют собой угрозу навороченной технике.

У следующего магазина пластинок я простоял долго. Интересно, они не будут возражать, если я встану у них на пороге и попробую их ковер обеими ногами по очереди. Две девочки-подростка направлялись внутрь, и я обратился к ним: «Прошу прощения, пока вы обе не зашли, можете остановиться и попробовать ногами? Ничего личного, но вам не кажется, что ноги чувствуют себя немножко кашеобразно?»

Объяснил, что мне страшновато заходить, потому что в предыдущий раз ноги у меня отчасти подкашились. Девочки сделали мне одолжение. Обе по очереди не спеша попробовали, что у них с ногами, и доложили, что все мировецки. Никакой каши.

В прошлом году из-за ковра в одном лондонском компьютерном магазине волосы у меня на ногах искрили. Но там другое дело. Получил удовольствие от каждой искорки.

Запал в супермаркете

Заходя в супермаркет, я чуть не помер от испуга. Прямо с порога услышал надсадное дыхание. Похоже на то, что слышишь из телевизора в два часа ночи, когда скрэмблера у тебя не водится, а звук все равно идет. Кто-то где-то в недрах супермаркета явно оттягивался на всю катушку. А затем хриплый женский голос произнес «бьен» совершенно серьезно — так, будто женщина собиралась немедленно возобновить восторженное сопение. «Батюшки, — подумал я. — Если маманя этой барышни заявится сюда купить упаковку рисовых хлопьев, барышню сейчас же отправят спать без всякого ужина». Кажется, звуки доносились из-за жестянок с кошачьим кормом. И из-за нарезного хлеба. И из-за рулонов мягчайшей туалетной бумаги. И только тут я понял, что в магазине фоном играет «Жё тэм». Джейн Биркин[169] пыхтела и сопела словно в припадке хронической астмы. Пела всевозможное на французском — и явно не перечисляла товары по акции. Я ощутил некое нарастающее возбуждение, чего с мужчинами моего возраста обычно не происходит.

Подался вместе со своей тележкой к холодильнику с замороженными продуктами и открыл дверь. Облако сухого мороза обволокло меня и вернуло моему телу достоинство. Выхватил упаковку блинчиков с курицей карри и дал деру. Оказавшись дома и разобрав покупки, прилег.

Организм переживал глубокое потрясение. Такого посреди дня не ждешь. Через час я почувствовал себя в силах вернуться в мир. Спустился, позвонил в свой жилищный кооператив — проверить выплаты. Девушка-оператор попросила меня побыть на проводе пару секунд. А затем в трубке запульсировала музыкальная запись. От гипнотического ритма «Болеро» Равеля в мочках ушей у меня возникла электрическая щекотка. Джейн Биркин и ее бронхиального припадка в супермаркете было вполне достаточно. Но воспоминания о Бо Дерек с подачи строительного кооператива превысили пределы выносливости моего организма. Я мучительно отбивался от буйства сцен из фильма «Десятка»[170], и тут в трубку вернулась девушка-оператор.

«Ради всего святого, — взмолился я. — Никогда не ставьте мне больше Равеля. „Зеленые рукава“, или „Английский сельский садик“[171], или какой угодно гимн на ваш вкус, но не это!» После чего я вновь отправился наверх. С возрастом у всех нас бывает.

Почему стараться не глазеть гораздо труднее, чем глазеть

Иногда мне бывает трудно не глазеть. Стоял я на прошлой неделе возле универмага, ждал друга. В магазинной витрине позади меня возникла молодая женщина и принялась стаскивать одежду со всех манекенов. Несколько мгновений — и ни на одном не осталось ни лоскута. Затем женщина исчезла. Возможно, ушла на перерыв чаю попить или что-нибудь такое. Бросила меня у витрины, набитой манекенами непристойного вида, которые замерзли б насмерть, будь они людьми. Не хотелось глазеть — но как раз эту ошибку я и совершил. Чем сильнее стараешься не делать чего-то, тем больше напряжение. Жена Лота превратилась в соляной столп за меньший проступок.

То же происходит, когда едешь домой на ДАРТе затемно. Во всех домах горит свет, и многие не утруждаются задергивать шторы. Жизнь была б куда проще со всех сторон, если б задергивали. Глазей кто-нибудь в мои окна во втором этаже из окон проходящего поезда, я бы преисполнился праведного негодования, однако сам катаюсь на ДАРТе и время от времени кошусь. Если внезапно превращусь в соляной столп, придется сидеть на своем месте, пока крепкие люди не вынесут наружу на конечной.

Необходимо запретить парочкам массировать друг дружку на крылечках магазинов возле очередей к автобусу. Все в очереди сосредоточенно пялятся строго перед собой и взгляд удерживают недвижимо. А тем временем на крыльце руки под пальто, пальто под руками, и труднее всего не видеть, когда ты как бешеный сосредоточиваешься на том, чтобы не видеть. Помню времена, когда у всех тягловых лошадей в Дублине были шоры. Вряд ли они понимали, до чего им повезло.

Я вам верил, а вы мне?

Мы о них знали очень мало. Они все ходили в школу для девочек. Стояли вместе у противоположной стенки в танцзале. Плакали, если их обидеть. Им нравился Джерри О’Киф, а ты его терпеть не мог. Но ты знал, что наступит день, когда с одной из них придется пойти на свидание.

Спросить было не у кого. Мы поголовно делали вид, что все необходимое нам уже известно. Стояли на школьном дворе, пихали друг друга локтями и перемигивались, и никто не имел ни малейшего понятия, чего это мы пихаемся и перемигиваемся. «Что-что я уже? Да ну ты сам знаешь!» И мы кивали — и терялись в догадках, о каком, к черту, знании речь.

И вот ты впервые вдруг оказываешься у «Клериз». Почти 7:30 вечера. О господи, она появится с минуты на минуту. Что-то в тебе надеется, что не придет. Ум работает как заведенный, пытается выдумать, что бы сказать гениального. Того и гляди возникнет. Проверить отражение в витрине. И вдруг она уже перед тобой. Ты так усердно сосредоточиваешься на том, чтобы выглядеть и разговаривать расслабленно, что не замечаешь, как она занята точно тем же. Начинаешь говорить, и она тоже, и вы оба умолкаете, получается очень громкая тишина, и ты уже забыл все гениальное, что собирался произнести. «А вот и ты». Соглашается с тобой в том, что она — вот. Вы вместе устанавливаете факт, что она — вот, а что дальше, неизвестно из вас двоих никому.

Она выглядит прекрасно, а тебе ужасно. Это совсем не то же самое, что стоять на школьном дворе и гомонить с пацанами. Она — вот, и она — всамделишная женщина, а ты кивай и подмигивай сколько влезет, но сейчас это тебе никак не поможет. Взять ее за руку, или она меня под руку возьмет, или что? Ой мамочки…

Сидя в полусвете кинотеатра, я размышлял, не пора ли нам держаться за руки. Вон тот парень. Он девушку свою обнимает. Но, может, они женаты. Это другое дело. Как мне обнять ее так, чтоб она не заметила? Наверное, думает, что я чересчур мнусь. Но, опять-таки, если сейчас сделать ход, может оказаться слишком рано. Просто схватить ее за руку или сказать сперва что-нибудь романтическое — или как? Интересно, какова помада на вкус. Интересно, узнаю ли я это когда-нибудь.

Вот здорово было бы с ребятами повидаться. И здорово было бы спросить у них: вы правда верили, что я знаю все то, о чем делал вид, будто знаю? Потому что я вам верил.

Я не нарочно

Сознательно устроить автомобильную аварию я не пытался ни разу. И близко в мыслях такого не было. И тем не менее целых две аварии стряслось просто из-за того, что я стоял на тротуаре. Лет десять назад я ждал автобуса в начале Вернон-авеню. Об автомобилях не думал. Даже не смотрел на них. И вдруг услышал визг тормозов и удар. Какая-то машина резко тормознула, и человек на «хонде-50» влетел ей в зад. Водитель той машины сокрушался неимоверно. Сказал, что остановился исключительно чтобы сообщить мне, что подвезти он меня не сможет, поскольку на ближайшем углу свернет вправо.

Прошлым летом я стоял на автобусной остановке на Грейс-парк-роуд[172]. То было милейшее солнечное утро, и вновь ни о каких автомобилях я даже не помышлял. Внезапный порыв ветра попытался сдуть с меня шляпу, и, чтобы ловко поймать ее, я вскинул руку. Проезжавший мимо таксист решил, что я его ловлю, дал по тормозам. Прозвучал немилосердный грохот: автомобиль, шедший следом, врезался в такси сзади. От испуга меня чуть не хватил инфаркт. Честное слово, я не хотел.

Года четыре назад я сел в такси на стоянке у Лэнздон-роуд и сообщил водителю, куда собираюсь ехать. А затем сказал что-то совершенно безобидное не помню о чем, и водитель принял это необычайно близко к сердцу. Внезапно атмосфера сделалась такая, в какой я не склонен путешествовать, и я попросил таксиста остановиться и выпустить меня. Он тормознул — и пресердито. Послышался зверский удар — наша машина вписалась в первое такси в очереди на стоянке. Богом клянусь и в этот раз: я не специально.

В прошлом году под жутким ливнем я дожидался автобуса на Клонтарф-роуд[173]. Остановилась машина, и пара, сидевшая в ней, очень любезно предложила подбросить меня до города. Восторг. Мы смеялись и шутили всю дорогу до Дейм-стрит. Все было мило. А затем я вышел из машины и хлопнул дверцей. К моему изумлению, из дверцы на мостовую выпало и разбилось стекло. Я рассыпался в извинениях. Вот правда. Кажется, автомобили меня недолюбливают. Изнутри я машину разбил всего единожды. На первом же уроке вождения в Лутоне «моррис-1100», который я вел, внезапно рванул вперед и влепился в «мини». Моего инструктора это потрясло. «Как вам это, к чертям, удалось?» — спросил он. Объяснить я не смог, потому что искренне не понимал этого сам. Оно просто случилось. Теперь добираюсь всюду на автобусе. По-моему, так справедливее для всех.

Вот бы побыть кумом королю

Время от времени я вроде бы хочу какой-нибудь приятной простой работы. Чтоб никаких тебе передряг и напряжений. Чуток поработал бы помощником водителя фургона. Сидеть в кабине, смотреть в окно. Стоять позади фургона, когда он сдает назад в узких местах, и кричать: «Левее, левее, Марти».

Не возражал бы я и против работы держателя лестниц. Всего-то надо вцепиться в нее с обеих сторон и правую ногу на третью ступеньку поставить. Ничего технического говорить не обязательно, главное — смотреть вверх и раз в двадцать минут произносить что-нибудь такое: «Все нормально… все путем… держу».

Думаю, работа держателя лестницы сейчас под угрозой. На прошлой неделе в Фэйрвью видел, как лестницу придавливают снизу тяжелым мешком цемента. Так не годится. Если оно приживется, у нас рядом с водителями фургонов начнут разъезжать цементные мешки, и куда деваться тогда?

Когда б ни делалась жизнь чересчур, я всякий раз с нежностью размышляю о легкой работе, где ни о чем не надо тревожиться. Но в прошлом, сколько б ни пытался я найти покой в простоте — через пару дней начинал сходить с ума. Куда уж проще — раскладывать батончики «Марс» по коробкам «Ассорти», едущим мимо на конвейерной ленте. Там я говорил себе: «Никаких больше передряг. Все улажено окончательно и бесповоротно».

А через два-три дня уже разговаривал детскими стишками сам с собой себе под нос и предлагал светофорам руку и сердце. Сдается мне, делать одно и то же можно лишь какое-то время, а затем у тебя перед носом возникают в туалетном зеркале зонтики-трости и начинают с тобой секретничать.

Помню, один психотерапевт как-то сказал мне, что менять жизнь никогда не поздно. Нет ничего невыполнимого, если хорошенько захотеть. Если так, я решил либо водить поезда, либо забивать голы за Ирландию. Могу привносить мудрость в умы оборонительной четверки и сплачивать их в целеустремленную боевую единицу цитатами из «Пророка».

Когда отказывает мне подколенное сухожилие и приходится ненадолго сесть, я мог бы водить товарные поезда, груженные коровами, до Нины[174] или еще куда-нибудь, куда им надо. Да, «Ирнрод Эрэн» поставит мне на вид недостаток опыта, но с таким негативным мышлением далеко не уедешь. У них многие мили железнодорожных путей, которые они вообще не используют. Я бы поупражнялся на них, пока не освоюсь с тормозами. А дальше — полный вперед!

Загадайте число между…

Работал я когда-то в «Воксолл Моторз»[175] в Лутоне. Как-то раз от американской «Дженерал Моторз» поступил запрос. «Желаем знать, сколько у вас там всего-всего, а потому руки в ноги — и считать».

Всех до единого, кто был похож на человека, умеющего считать дальше сотни, подрядили докладывать в инвентарный отдел. Нам устроили ускоренный курс заведования подсчетом винтиков, храповиков, шайб и всяких крохотульных фигулек, из-за которых автомобиль не разваливается. Нам всем показали, как вносить точное количество и тип крохотульных фигулек в официальные бланки инвентаризации и как подписывать свои отчеты. После чего нас облачили в белые халаты и запустили на завод.

Прежде я никогда и ничем не заведовал. Ничьим начальником не был отродясь. Двое людей, которых мне выдали в подчинение как официальных учетчиков, решили, что хорошо бы сперва посчитать сам завод. «Вот, парень, — сказали они, — этого у нас одна штука». Затем предложили посчитать меня.

Нет, не такой дух сделал «Дженерал Моторз» великой компанией, это точно. А потому я показал на громадный короб, в котором лежал мильён мильёнов кругленьких металлических фиговин. «Так, мужики. Начнем вот с этих.

Глядишь, вы мне их посчитаете хорошо, и я тогда внесу ваш ответ в бланк и подпишу его».

Эти двое наперебой бросились предлагать, чем я мог бы заняться. В списке оказались маневры с флагштоками, спиральными лестницами и жокейскими седлами. Мне предложили изобретательные сочетания, включавшие в себя батуты из кокосового волокна и колонну Нелсона. А затем ни с того ни с сего один произнес: «Шесть миллионов триста тысяч четыреста шестьдесят три. Нет, вру — шестьдесят четыре». Показаться нелюбезным мне хотелось меньше всего. В конце концов вроде бы вполне конструктивное предположение.

«Дженерал Моторз», наверное, пришли в полный восторг, узнав, что у них в Лутоне такая прорва этих кругленьких металлических фиговин. Далее мы провели нашу часть инвентаризации с выраженной целью восхитить начальство в Детройте. Мы внесли в отчет миллионы квадратных штучек, триллионы треугольных фитюлек с дырочками, миллиарды малюсеньких трясучих пружинок. И я все это подписал. Особенно трясучие пружинки.

Вы когда-нибудь видали индивику?

Я сидел в кафе и рассеянно пялился в пространство. Пытался кое-что скумекать. «Выше нос… оно, может, еще и не случится», — сказал мне какой-то человек. Я сказал ему, что дело тут вообще не в этом. «Просто пытаюсь разобраться, какого цвета мой бекон».

С беконом тоже было все нормально. Поэтому я и не стал звать официантку и спрашивать: «Какого цвета, по-вашему, этот кусок бекона?» Она бы решила, что я тут умничаю, или жалуюсь, или еще что-нибудь, а я — нет. Она, может, даже бросилась бы его мне заменять. А из-за этого все стало бы еще хуже, потому что я никак не мог разобраться, какого цвета тот, что у меня.

Спросил охранника, что за оттенок у моей тушеной фасоли. Он некоторое время ее разглядывал, после чего сказал, что оранжевого. Меня его ответ не удовлетворил, потому что фасоль показалась мне однозначно не оранжевой. Она была цвета, у которого, кажется, нет официального названия. Вот поэтому я и пялился рассеянно в пространство, пока не придумал.

Винъянпурный. Смесь винного, янтарного и пурпурного. Вот какого оттенка моя фасоль. Но скажи что-нибудь такое кому-нибудь — и тебя упекут. То же и с беконом. Мальвурный. Смесь мальвового и пурпурного. Но нельзя же идти по жизни и говорить окружающим, что бекон у тебя мальвурный. Окружающие попросту отсядут от тебя за другой столик.

С черным и белым у меня все в порядке. Я честно считал, что и с остальным цветами все нормально. Но много лет назад зашел в контору по найму Ирландских железных дорог — устроиться носильщиком. Только что провел четыре года в Англии, где каждую неделю забредаешь в очередную контору по найму, заполняешь бланк-другой и выходишь на новехонькую работу в ближайший понедельник.

Вписать фамилию, адрес и все такое — проще простого. А затем мне выдали табличку с кучей всяких цветов.

Я принялся вписывать названия цветов, как я их различал. Янзовый. Индивичный. Пуранжевый. Именно такими я их и видел. Одному Богу известно, какими бы видел сигналы, води я поезда. Железнодорожники, наверное, решили, что от меня случится кавардак, даже если я буду просто ходить туда-сюда по платформе с метлой.

Поэтому я пишу. Слова черные. Бумага белая. Никакой тебе голулени, горасноты или зепура. Иногда попадается индивика, но не все ж коту масленица.

В попытке найти правильный лес

Иногда я подумываю насчет нормальной работы. С 1964-го у меня такой не было. Тебе на такой работе платят еженедельно. В деньгах ты уверен. Каждую пятницу появлялся старик с подносом бурых конвертов, выдавал тебе твой, а в нем — купюры и монеты. Все сидели за своими столами и пересчитывали деньги, возвращали друг дружке одолженное. Затем опять берешься за работу и ждешь, когда в следующую пятницу вновь появится старик. Если заболеешь ненадолго, платить будут все равно. Можно в полном уюте лежать на кровати, потому что мистер Гроган, пока ты выздоравливаешь, по-прежнему будет наполнять твой конверт купюрами и монетами. Можно сгонять расслабиться на пляж в Испанию на три недели, потому что знаешь: мистер Гроган в Дублине стягивает твои конверты резинкой и хранит их до твоего возвращения. С каждым годом конверт делался толще. Такой уклад казался замечательным. Беда в одном: на такую работу нужно ходить каждый день. Нельзя позвонить и сказать: «Сегодня до того прелестное утро, что я, наверное, отправлюсь в малахайдский лес и пособираю там желуди. До завтра или до послезавтра». Нельзя позвонить и сказать: «Вчера я познакомился в пабе с невероятной голландкой, и она предложила поехать с ней в Коннемару на три недели пожить в палатке. Попросите, пожалуйста, мистера Грогана посторожить мои конверты — а еще лучше, если он перешлет их мне до востребования в Клифден».

Но в страховых компаниях для младших конторщиков такое не предусмотрено. Мне продолжали попадаться эти обветренные в странствиях французские и немецкие подростки, примчавшие в Дублин после того, как пожили на пляже на Санторини. Их словно бы не волновали никакие конверты и никакие мистеры Гроганы. Еще пинта «Гиннесса» — и они отправятся на горные склоны Индии медитировать.

Всякий раз, когда я задумывался о том, чтобы уволиться, голос у меня в голове предупреждал о трущобах и работных домах, о том, как выкидывает на обочину, придавливает фунтом лиха и списывает со счетов. Собирай желуди сколько влезет, но если мистер Гроган нет-нет да и мелькнет за каким-нибудь деревом, значит, ты еще не отыскал по-настоящему правильный лес.

Теплые ванны и лакричное ассорти

Мы вечно спрашиваем друг дружку: «Весь в делах?» Ответ ожидается такой: «По самые уши. Ни секунды нету». А затем человек говорит тебе: «Грех жаловаться». Мы достигли той точки, где и впрямь верим во все это. Наше представление о собственной ценности начинает зависеть от того, насколько бешено мы заняты. «Жизнь сейчас бьет ключом — я весь в мыле. Сегодня дух перевести некогда было».

Недели две назад я решил не делать ничего. И даже предел себе никакой не обозначил. Отныне собираюсь не делать ничего — и посмотреть, как это. Пока что замечательно. «Весь в делах, как обычно?» — «Нет, я вообще ничем не занят». — «Это ужасно, очень сочувствую». — «Да нет, это чудесно». — «А, понятно, ты настолько весь в мыле, что решил устроить себе заслуженный выходной». — «Нет, я палец о палец не ударял, а потому решил отныне сосредоточиться как раз на этом».

И тут вдруг люди теряются и не знают, что говорить. Вдруг они уже не могут сказать тебе «грех жаловаться». Но все же ловко спохватываются. «А, ну да, но ты же говорил, у тебя там впереди адская запарка. Это, конечно, не то же самое, что весь в мыле, но все-таки достойный повод жаловаться». — «Нет, вообще ничего на подходе». — «Господи, какой кошмар, как ты держишься?» — «Ну, вчера вечером я провалялся в чудесной теплой ванне и съел фунт лакричного ассорти». Тут люди обычно уносят ноги на большой скорости — боятся подцепить социальную хворь, настигшую вас.

Получать удовольствие от выходных не полагается — ну, может, если только всю неделю себя обделял. Не полагается получать удовольствие от десерта, пока не преодолел основные блюда. Не полагается получать удовольствие от жизни, если не заработал себе это право, сбившись с ног. Прямо сейчас я весь ни в каком не в мыле. Я вновь слышу песни птиц. Я замечаю очертанья облаков. Я зачистил все подходы, и там теперь только лакричные ассорти. Сладкий грех жаловаться.

Как испортить себе ближайшее собеседование целиком и полностью

По-моему, те, кто проводит собеседования на работу, сидят при всех козырях. Они знают, что вы, скорее всего, не станете их перебивать, возражать им или с ними спорить. Если не следить за собой, можно за время собеседования сделаться таким вежливым и учтивым, что мать родная на порог не пустит — за своего не признает.

Время от времени очень освобождает, если как следует утрудить того, кто тебя собеседует. Войдя к нему в кабинет, внезапно развернитесь на каблуках и прикажите воображаемой собаке: «Сидеть!» Эту команду отдайте очень резко. Затем погрозите пальцем и предупредите: «Бросишься на вон того славного человека хоть раз, дружочек, — никаких тебе сочных косточек на ужин!» После чего садитесь.

Не произносите ни слова. Ждите и смотрите, как ваш собеседующий поведет себя в присутствии не видимой ему собаки у себя в кабинете. Это многое расскажет о масштабе личности, с которой вы имеете дело. Он либо скажет что-то о собаке, либо нет — все зависит от того, насколько он уверен в себе как собеседующий. Если далее разговор происходит как ни в чем не бывало — а такое вполне возможно, — это завораживающее упражнение: вести себя совершенно серьезно как можно дольше. Поговорите о государственном вмешательстве из-за годового недовыполнения плана по мясу и личностном росте. Поговорите о региональных фондах, финансовых итогах и предельных санкциях. Совершенно внезапно — когда вы сами этого менее всего ожидаете — подпрыгните на стуле и в верхней точке траектории победно вскричите: «Оп!» Приземлившись, продолжайте рассуждать о расширении европейских рынков — в точности так же, как разговаривали до взлета. К этой точке работа вам не достанется почти наверняка. Люди, вертикально взмывающие со стула с воплем «оп!» или «опля!», обычно полностью застрахованы от любых прекрасных вакансий. Но вы делаете своему собеседующему громадное и стойкое одолжение. Нам всем необходимо внезапно обращаться к нашим внутренним ресурсам и подвергать свои способности жесточайшим проверкам. Он вас, может, даже поблагодарит.

Если произвести несколько «опов!» через неравные промежутки, собеседующий бессознательно попытается предвосхитить ваш следующий «оп!». Это замечательный способ наращивать драматическое напряжение. Если медленно встать со стула, распевая «Цветы, что цветут по весне, траля»[176] и танцуя с леди Арабеллой Финглтон, особенно в ее отсутствие, можно сосредоточить на себе все внимание собеседующего и отвлечь его от вашего следующего «оп!».

Вместе с тем вам, возможно, захочется вести себя с достоинством. Что бы ни выбрали, желаю вам полнейшего успеха.

Будьте любезны, засуньте ваш хлам куда-нибудь в другое место

Почтальон-то ладно, я не против. По мне, пусть сует мне в почтовый ящик что угодно, когда б долг службы ему ни велел. С почтальоном я знаком, и он мне нравится. Приходит спозаранку и моему почтовому ящику, судя по всему, тоже нравится. А вот других людей я за руку не ловил.

Понятия не имею, откуда они берутся и когда именно делают свое дело. Батюшки светы, пусть уже перестанут. Мне в почтовом ящике не надо маленьких коробочек с рисовыми хлопьями. Сказать я хочу вот что, попросту и ясно. Будьте любезны, засуньте ваши миниатюрные упаковки хлопьев для завтрака туда, куда вас повлечет творческий порыв. А мне они не нужны. Крышу перекрывать я тоже не хочу — не хочу и водостоки ремонтировать. Водостоки у меня загляденье. И крыша тоже. Они нравятся мне такими, какие есть. Иногда я даже выхожу на улицу и пою им это. Повторюсь: я не знаю, кто эти люди. Может, они таятся в кустах, пока не увидят, как я ухожу. Время от времени кому-нибудь приспевает нужда сообщить мне, что у них целый склад, забитый женской одеждой по уморительным ценам. Даже если вы раздаете свое добро за так, мне женская одежда не нужна, спасибочки. Спрашивал я и у своих трех котов. Им тоже без надобности.

Людям, производящим маргарин, только дай. Их к моему почтовому ящику так и тянет. Иногда я засыпан по колено их листовками про скидку в 15 пенсов со следующей покупки. Лучше бы наличными отдали. Ей-ей. Если у вас нет без сдачи, просто пришлите пятифунтовую купюру, а со сдачей разберемся, когда в следующий раз будете в гостях.

Пока жил я по съемным квартирам, никто и близко не подходил. Не раз и не два едал я из плошек рисовые хлопья вместе с картоном. Водостоки текли, с крыш сыпалась черепица, но никому не было дела. Сам я не подкрадываюсь к домам членов парламента глухой ночью и не набиваю им почтовые ящики стихами. Но теперь открываю входную дверь — а на крыльце то и дело маленькие коробочки с рисовыми хлопьями погребены под кучами листовок, рассказывающих мне, за кого голосовать. Члены парламента даже фотографии свои на этих листовках размещают. С виду похоже, что им всем сперва делают укладки феном. Уверен, что их женам они нравятся. Мне — нет. Они напоминают мне мои деньки в страховании. Если вы не почтальон, будьте любезны, держитесь подальше от моего почтового ящика, а не то я на вас котов спущу.

Причудь с пушистиками

Когда я этого страшился. Часы напролет сидеть за своей печатной машинкой. Никакой торжественности. Мне хотелось, чтоб было как с гостевыми футбольными командами, когда они приезжают в Дублин. Выбегают на поле перед началом матча и вскидывают руки над головой. И аплодируют своим фанатам.

Я собрал всех своих пушистиков. У меня мильён кроликов, собачек и пингвинчиков, выигранных в павильонах аттракционов. Поставил пустую этажерку рядом с письменным столом и набил их мягкими игрушками. И вот у меня получилась целая трибуна фанатов.

По-прежнему чего-то не хватало. Не очень-то имеет смысл трусить к печатной машинке и аплодировать пушистикам, если они просто сидят и на тебя глазеют. Нужна массовая истерика. Я одолжил на Эр-тэ-э диск со звуковыми эффектами и переписал себе на кассету. Это великолепная запись ликования 35 000 фанатов на каком-то матче Кубка английской футбольной ассоциации. Обалденно. Теперь жму на кнопку кассетника, и атмосфера тут же накаляется. Обегаю круг почета возле своего стола, и пушистики орут как полоумные.

И все равно как-то не совсем достоверно. Разогрева не достает. Если зайти на футбольный стадион за час до начала игры, можно застать на поле обе команды — за разминкой.

Все бегают вперед, назад и боком. Иногда укладываются на спины и крутят педали воображаемого велосипеда. Вот чего недостает.

Я провел краткий тактический разговор со своими пальцами. «Отныне чтоб ни один из вас и близко к машинке не подходил, пока не разогреетесь». А затем отправил их на тренировочную пробежку по полю «Саббутео», громко покрикивая «оп, оп», чтоб взбодрить. Я бегал ими вбок и вперед-назад. Прыгал ими. А затем поставил их по стойке смирно и спел Национальный гимн. И только после этого порадовал дикими воплями 35 000 ликующих пушистиков.

Многие писатели относятся к своим пальцам недостаточно серьезно. Спортсмены вечно втирают всякое себе в ноги. Иногда усаживаются наземь и глазеют на свои коленки. А иногда тренер лупит их по ляжкам, и это все — на пользу. Можем начать со втирания «Викса»[177] себе в пальцы, например.

На четверное слабо́

На тот здоровенный колокол мы смотрели каждый день. Он висел на стене рядом с пожарным депо на Бакингэм-стрит[178]. Начиналось с подначек. «Давай — на двойное слабо. Ударь в него — и все пожарные съедут вниз по золотому шесту, и ринутся из дверей гаража пожарные машины, и помчат прочь по дороге, высматривая здоровенные клубы дыма». Тройные слабо тоже не срабатывали. И только миллион-триллионые слабо наконец убедили Джерри Муртаха подкрасться и дотронуться до колокола пальцами. Тут же из окна через дорогу высунулась голова и заорала на нас: «А ну брысь отсюда к чертям!» — и мы бежали, пока не оказались в безопасности школьного двора.

Заигрывали мы и с красной сигнальной веревкой в поезде. Тянулись потрогать. Очень осторожно наматывали ее на пальцы и легонько тянули. Щупали и тискали. Обсуждали и обдумывали. Даже изобрели мильён-трильён-мильярдные слабо, испарившиеся вмиг, стоило Майклу Брэди передать нам слова своего отца. Мистер Брэди работал на станции Хоут-узловая и о поездах знал все. Сказал, что если кто-то из нас хоть искоса глянет на ту веревку, как все до единого тормоза в поезде вдарят по колесам, и поезд унесет с рельсов на мили — в буре красных искр. А потом, сказал он, нас всех увезут в тюрьму в фургонах с решетками на окнах и оденут в кусачие тюремные костюмы, покрытые маленькими перевернутыми стрелочками, и наши семьи будут обесчещены, а нам предстоит есть заветренный хлеб и хлебать холодный суп, в котором будет плавать какая-то черная дрянь.

А потому мы просто сидели в вагоне, втихаря надеясь на чрезвычайную ситуацию — вдруг какая-нибудь старушка застрянет в туалете, или в крышу примутся стучать ковбои с банданами на лицах. У меня даже был многократный сон, в котором я падаю с багажной полки и случайно хватаюсь за веревку, и в вагоне внезапно становится битком судей с сердитыми лицами и в напудренных париках.

Нынче нас окружает уйма всякого, что нельзя тянуть, на что нельзя жать и за что хвататься. Всякий раз на эскалаторе я сверхособо бдительно слежу за тем, куда кладу руки. Избегаю конторских помещений без перегородок, где на потолке полно противопожарных брызгалок — а ну как тепло моего организма спровоцирует потоп. На красные молоточки в стеклянных ящиках даже не кошусь. Маршруты своего движения прокладываю осторожно, чтобы никогда не оказываться рядом с пожарными депо. Домой добираюсь сто лет, но оно того стоит.

Ради всего святого, откуда они там взялись?

Есть такое сверхособенное время, случается раз-два в месяц. Это время посреди ночи, когда вся страна крепко спит, спустилась в пещеры или тоннели, располагается под лестницей, застряла в лифте или находится под глубоким гипнозом. Вот тут-то и возводят строительные башенные краны. Я опрашивал бесчисленное множество людей. Никто никогда не видел, как их устанавливают. Никто не видел, как их разбирают. Один человек даже просидел на корточках в схроне наблюдателей за птицами рядом со стройкой две недели подряд. Выскочил до ветру, а когда вернулся, громадный кран уже воздвигся. К схрону же была пришпилена записочка: «Хи-хи… обманули дурака на четыре кулака!»

Люди, устанавливающие подъемные краны, дают обет молчания. Их никто не знает. У них особое рукопожатие и свои кодовые слова, а спать они по вечерам укладываются, заклеив рот малярной лентой, чтобы не проговориться во сне. Их жены уверены, что мужья работают мясниками, художественными критиками или гладильщиками брюк. Никому из этих людей не известна вся процедура целиком. А потому, даже если их поймают и защекочут им пятки перышком, они не смогут полностью объяснить, как это делается. Думаю, для установки такого здоровущего крана необходимо хорошо разбираться в почестях и званиях, латыни, русском, вертолетах, левитации, боливийском народном танце, пирожках с фаршем и динамическом напряжении. Более того, я полагаю, что громадные бетонные блоки на стрелу любого такого крана поднимают нубийские рабы, трудящиеся по договору. Они применяют древнее снаряжение, крепких мулов, вручную сплетенные веревки и библейские распевы.

Думаю, чтобы управлять краном, необходимо защитить диссертацию по искусству дзэн и пройти продвинутый курс владения мочевым пузырем. Забравшись в кабину на головокружительной высоте, они медитируют на бирманскую мантру, в переводе означающую: «Мне не нужно до ветру, следовательно, я существую».

Ума не приложу, как предприимчивые организаторы вроде Джима Эйткена и Пата Игэна[179] не наткнулись на это несравненное по прибыльности событие. Весь белый свет с радостью заплатит бешеные деньги, чтобы посмотреть, как устанавливают такие краны. Им понадобится самая большая площадка в стране. Будет «Показ на Курре, вживую», поскольку остальные места теснее. Если не распугивать скаковых лошадей и овец, с чего бы кому-то возражать.

Сзади!

В каждом из нас по-прежнему есть ребенок. Тот самый, что орал как ненормальный на рождественских спектаклях. Он до смерти хочет вновь заполучить эту возможность. «А вот и да!» «А вот и нет!» «Обернись, сзади!» Эта запись по-прежнему заложена вам в подсознание и рвется наружу.

На «Удалом молодце — гордости Запада»[180] мне помалкивать очень трудно. Приходится давить в себе позыв заорать изо всей мочи: «Этой тетке-вдове только твое тело подавай, Кристи!» Кто-то же должен его предупредить. С Годо еще хуже. Пора бы уже кому-нибудь из зала освободить Эстрагона и Владимира от их мытарств. «Он не придет, ребята, и все тут, черт бы драл. Возитесь со своими ботинками сколько влезет, но вы попросту тратите и свое, и наше время, а потому лучше б песенку спели или как-то!»

Помалкивать на «Юлии Цезаре» мне удается легко. Может, у других есть желание подсказывать. «Ради всего святого, ты б послушал жену свою, Юлий, — эта женщина знает, что говорит!» Я провел три суровых года с Христианскими братьями[181], продираясь сквозь Галльские войны, и, если спросите меня, этот малый заслуживает всего, что ему причитается.

Многие из нас ждут не дождутся, когда их спросят. Думаю, самое время Гамлету подобраться к авансцене и взмолиться перед зрителями: «Ради Бога, кто-нибудь скажите мне, в ЧЕМ вопрос?» — и мы все крикнем ему: «Быть или не быть!» А он следом сделает вид, будто глухой, и скажет: «Я вас не слышу!» — и мы заорем еще громче.

Не могу проникнуться к Порции. Только решишь, что вот наконец-то на сцене прилично хлынет кровь, как Порция громит Шейлока в суде, и ему приходится отложить нож. Такой славный разогрев сперва. Размышляешь, как же им удастся уменьшить вес Антонио ровно на фунт так, чтоб его при этом не прикончить. И тут Порция все портит. Меня вырастили на крепкой диете из «хаммеровских» фильмов ужасов[182]. Таких, где Шейлок помахивал бы ножиком и спрашивал у публики: «Ага или не ага?» И женщина в соседнем кресле, с виду — трехразовая-в-день прихожанка, внезапно явит свое истинное лицо: «Давай, Шейлок! Давай!»

Хей-хо, голова

Организм у меня трепетал в предвкушении. И не надеялся, что добуду такое видео. Домой хотелось чуть ли не бегом бежать. Последний раз я смотрел «Одинокого рейнджера», когда у нас только-только завелся черно-белый телевизор. С негодяями в черных шляпах Одинокий рейнджер беседовал о справедливости и честной игре. Стрелял серебряными пулями, которые на самом деле ни в кого не попадали. К дамам в цветочных капорах обращался «мэм» и никогда не говорил всякого там: «Едем ко мне или к тебе?» Всегда слал в город своего верного напарника Тонто — выведать о бесчестных владельцах ранчо, подлых скотокрадах, продажных шерифах и всех прочих, кто носил черную шляпу и подходящую к ней щетину. Тонто вечно огребал по голове железным прутом, но никогда не жаловался. Миролюбивый он был смельчак, никогда не исполнял боевых танцев, не мазал себе веки разноцветными тенями и не носился верхом вокруг дилижансов с воплями: «Скальпы со всех долой!»

Я чуть не расплакался от облегчения. Одинокому рейнджеру по-прежнему небезразлично. Всего десять минут после начала видео, а он уже знает, что богатенький скотобарон замышляет неладное. Всех обдурил, включая губернатора штата. Я даже поорал в экран: «Не доверяйте ему, он пытается убрать всех индейцев, потому что хочет наложить свою жадную лапу на серебро их Священной горы». Но я зря волновался. Одинокий рейнджер отлично знал, что делает. Он отправил несчастного покорного Тонто в город — подслушивать под окнами и дверями. Через несколько минут несчастного индейца поймала на улице скорая на расправу толпа с дурными замашками и черной щетиной. Точно знаешь, что там Тонто думал: «Ну допустим, все, может, и довольно скверно, но того и гляди полетят во все стороны серебряные пули, и Кемо Сабе[183] сделает все необходимое, никого по-настоящему не поранив». Прежде чем выручить Тонто, человек в черной маске единолично усмирил восстание краснокожих, вызвав Гневного Льва на честный бой без оружия — и чур не лягаться и за волосы друг дружку не тягать. Даже когда Гневный Лев схватился за копье, Одинокий рейнджер сказал ему, что не обустроить нам справедливого общества, если ты и дальше будешь кидаться на меня с такими вот штуками наперевес.

Этой ночью мне было легче спать в постели. Подмога всего в одной серебряной пуле от меня.

Прошу вас, помирайте без музыки

От грустных фильмов я плачу. Когда первый раз посмотрел «Шенандоа»[184], из кинотеатра выходил не без посторонней помощи. Джеймз Стюарт выбредает на могилу жены и принимается разговаривать с ней — тут-то я и расклеился. Всякий раз, когда он звал ее «Марта», у меня от рыданий ребра сотрясались. Люди вокруг твердили и твердили: «Это же просто кино». Но для меня это не просто кино. Это одинокий мужчина, горюющий по той завершенности, какая была у него. Ее звали Марта.

«Скрипача на крыше» я смотрел дома. Пока Тополь[185] пел своим коровам, я справлялся. Но вскоре взгляд у него затуманился, и он с гордостью запел о своих дочерях — вот где мне пришел конец. Слезы плюхались на бобовый пуф. А затем мне позвонили в дверь. На пороге стоял парнишка, продавал леску по фунту штука — в помощь людям, пострадавшим от травм головы. В обычных обстоятельствах меня бы это не очень тронуло. Но Тополь только что активировал мои слезные каналы, и резервуар открылся. Я задумался о людях с забинтованными головами, и сердце мое вдруг не выдержало. Купил десять лесок. Парнишка опешил.

Там, где в фильмах грустно, я плакал с очень юных лет. В Малахайде каждое лето появлялись Бен Боно и его разъездной театр[186]. Мы ежевечерне сиживали в шатре и смотрели мелодрамы, в которых землевладельцы выгоняли в метель беременных женщин. За кулисами играла скрипка. Публику накрывали припадки скорби. Когда привязывали к столбу несчастного Квазимодо, и бедняге хотелось лишь капельку воды, чтобы смочить пересохшие губы, я потом не мог заснуть до пяти утра.

Умирающие в фильмах люди добивают меня напрочь, особенно если помирают под музыку. На прошлой неделе я смотрел, как человек помирает в черно-белом цвете какого-то старого кино про войну. Его близкий друг напомнил ему об обещании купить им обоим по стейку, когда война завершится. Раненый приподнялся на локте и с последним вздохом произнес: «…с двойной глазуньей». А затем накатила музыка, и он помер. Я до сих пор не в силах оправиться. Ну чего они просто не умирают молча? Нам всем было бы гораздо легче.

В те дни, когда телевидение съеживалось и крутилось

Наш черно-белый телевизор проделывал с нами ужасное. В него была встроена целая куча спецэффектов, которыми мы почти никак не управляли. Иногда вся семья усаживалась смотреть «Ларами»[187]. И вот, когда доходило до самого увлекательного, картинка принималась скукоживаться. Будто незримые руки сжимали ее с боков. Внезапно 14-дюймовое изображение уменьшалось до семи и делалось меньше с каждой секундой. «Скорей, пап, скорей… Дылду того и гляди застрелят… пропустим!» Отец одним прыжком оказывался у телевизора и начинал крутить какую-то ручку сзади. «Нет, пап, нет, в другую сторону! Вся картинка сплющилась теперь к середине». Дюйм за дюймом папа выкручивал ее и постепенно растягивал «Ларами» обратно к краям экрана. Потом стоял рядом и несколько секунд смотрел. И только после того, как чувствовал, что может телевизору доверять, усаживался на свое место.

Напряжение получалось невероятное. Никакую программу нельзя было воспринимать как должное, потому что в любую секунду ее могло съежить. Иногда ее сплющивало снизу и сверху, и тогда картинка оставалась 14-дюймовой в ширину, зато делалась всего два дюйма в высоту. И так было не только с нашим телевизором. Люди по всей Ирландии бросались со своего места и возились с кнопочками на заду у телевизора. В нашей семье та кнопка называлась разъёживающей, но технически это «синхронизация кадров» и «синхронизация строк». Случалось нашему телевизору переходить и в режим игрового автомата — картинка начинала бешено крутиться. Неслась на большой скорости, и у всей семьи голова шла кругом. «Нет, пап, нет… в другую сторону, так она быстрее бежит». С мастерским умением папа замедлял ее, и как раз когда ему удавалось затормозить «Диксона из Зеленого дока»[188], вся программа закручивалась в обратную сторону. «Погоди, пап, у тебя боковое сплющивание и медленное кручение… попробуй чуть-чуть поддать заднего хода и немножечко синхронизации».

Иногда экраны залепляло внезапным снегом. Иногда какая-нибудь соседка включала пылесос, и у нас по всей картинке шли драные полосы. А иногда бабушка уходила в кухню и вместо телевизора слушала радио. Бывало, мы шли за ней.

Легко и просто, без всяких выкрутасов

В супермаркетах такое сплошь и рядом. У них есть специальная быстрая очередь, называется «Для покупателей с корзинами». Пусть все основные железнодорожные станции в Ирландии последуют этому примеру. Пусть заведут особую билетную кассу с надписью: «Продажа билетов легко и просто, без всяких выкрутасов». Другое окно можно вот такое: «Специально для балбесов, желающих все усложнять и задерживать очередь».

Ума не приложу, откуда эти люди берутся. Обычно таскают за собой целую команду регби. Они свои литеры на билеты обменяют за пару секунд. Но с тех пор, как литеры выписали, шесть человек из команды настояли, что поедут спиной к паровозу, весь первый ряд желает ехать у окна, а иначе будут дуться вплоть до Корка, а остальные ребята желают студенческих скидок.

Предоставьте этим людям отдельное билетное окно. Пусть всё усложняют в свое удовольствие. Назначьте в то окно самого бестолкового служащего во всей «Ирнрод Эрэн», пусть задержит их так, чтобы они опоздали на свой поезд. Поделом им, так-растак.

Пусть и в каждом банке в Ирландии устроят так же. Бродят по стране такие люди, которые не успокоятся, пока не заберут наличные для всех и каждого на стройке. Плотники желают свои деньги в песетах, потому что в Мадриде киянки дешевле, кто-то из каменщиков хочет зарплату в пенсах, потому что собирается выложить их вдоль Насс-роуд, чтобы собрать средства для Фонда благоприятствования каменщикам, а все остальные хотят красивые блестящие монетки с изображением зимородка.

Этих людей необходимо сейчас же остановить. Они доводят всех остальных нас до безумия. Не понимают, как можно прийти на почту и купить одну марку. Посвящают свою жизнь отправке крыжовенных пирожных наземной почтой в Омск. Не способны приобрести простой билет до Голуэя. Им больше нравится притащить с собой пятнадцать участников команды по хёрлингу. Обожают задавать вопросы. «Допустим, я хочу отправить живого ежика самому себе с уведомлением. Нужен ли мне для этого специальный конверт с дырочками для вентиляции?»

Почему бы не централизовать все и сразу? Выстроить для таких людей здоровенное депо посреди Курры, и пусть они там сводят с ума друг дружку. Остальных можно и нужно оставить в покое.

Оторопь от пластмассы

Терпеть не могу разговаривать с людьми через плексигласовые окна. Я, бывает, понимаю, что кассирша в банке пытается разговаривать со мной — у нее губы шевелятся. Но не слышу ни слова. Принимаюсь кричать, чтобы меня услышали наверняка. К сожалению, слышат меня и все остальные в банке. По-моему, стоит снабдить каждое окно стереофоническими наушниками и плексигласовым шлемом на голову. Тогда все останется между вами и кассиршей — и больше никем.

Очень нервничаю, когда помещаю свой вклад в этот их защищенный лоток с моей стороны стойки. После чего как можно резче отдергиваю руку, пока сотрудница банка не дернула задвижкой. Вечно боюсь наткнуться на кассира-психопата, у кого выдался страсть какой скверный день. Один внезапный щелк задвижкой — и мне в настольный теннис уже не сыграть никогда.

Недавно покупал билет на одной крупной железнодорожной станции. Мне видна была нижняя часть лица кассирши, потому что на уровне глаз поперек плексигласового окна тянулась металлическая рейка. Я сразу же принялся гадать, видит ли кассирша целого меня. «Вам все мое лицо видно?» — спросил я в круглую штуковину, куда полагается говорить. Губы у нее задвигались, слышно не было, но я распознал слово «простите». После первой парочки плексигласовых окон слова «простите?» и «что?» разбираешь за милю. На заднем плане заревел локомотив, а потому пришлось кричать: «МНЕ ВИДНО ВАШЕ ЛИЦО ОТ НОСА И НИЖЕ. СКОЛЬКО МОЕГО ВИДНО ВАМ?» — «ЕСЛИ НЕМНОЖКО НАКЛОНИТЕСЬ, ВИДНО ВСЕ ЦЕЛИКОМ!» — проорала она. Я пригнулся и купил билет согбенно. Такие вот диалоги могут продолжаться вплоть до Слайго. Бывает, оказываешься в банке, и мимо проскакивают люди в синих шлемах, а при них мешки с деньгами. Внезапно все двери закрываются — без всяких там «с вашего позволения». Никто не спрашивает: «Простите, сэр, вы не возражаете, если мы вас тут запрем ненадолго?» Просто запирают и все. У меня на прошлой неделе так пять минут из жизни вычеркнули. Я, может, в это время наслаждался бы безе в булочной. Я, может, слушал бы пение птиц в парке Фэйрвью. А вместе этого сидел взаперти в банке. Такое пару раз случалось и прежде. Банк должен мне пятнадцать минут жизни. Мое время — мои деньги. Уйма денег. Утром отправлю банку первый счет-фактуру. Тут целое состояние, может, зарыто.

Тайны коммутатора

Своих имен они не называют никогда. Людей, с которыми разговариваешь, ты не знаешь. Должно быть, в государственных министерствах работают тысячи. Уверен, они называют друг дружку по именам, когда беседуют между собой. Совсем другое дело, когда им звонишь ты. Голос коммутатора произносит: «Перевожу вас на Справку». Не успеваешь сказать: «Погодите минутку, нет на всем белом свете таких имен — Справка», — тебя уже переключили. Голос говорит: «Здравствуйте, Справка». На этом этапе у тебя спрашивают твое имя — ну хорошо. Всегда говорю так: «Меня зовут Пат Инголдзби — с кем я разговариваю?» Обычно возникает пауза. «Кхм… это Справка». Мило и безопасно это — сидя в здоровенной государственной конторе, сообщать людям, что тебя зовут «Справка» или «Сноска». За руку не поймаешь. Можешь хоть совершеннейшую ослиную грыжу вытворить из того, чем сейчас занят, и никто не догадается, кто ты. «Здравствуйте, я был на проводе с вашим министерством несколько минут назад, и сотрудница, занимавшаяся моим вопросом, попросила побыть на линии, а сама ушла, и меня так заколебало висеть на телефоне, что я положил трубку и звоню заново». «С кем вы разговаривали?» — «С кем-то, кто представлялся Справкой. С кем я сейчас разговариваю?» — «Вы опять дозвонились до Справки». «Черта с два. Никакая вы не Справка. Ее голос я узнаю где угодно». Чего они боятся? Существует ли официальное указание в государственных министерствах, предписывающее узнавать как можно больше о звонящем, но, ради всего святого, не сообщать ему свое имя?

То же самое происходит, когда звонишь в больницу, и звонок переводят в отделение. «Здравствуйте, медсестра Неразбери-поймешь слушает». Свое имя они произносят так быстро, что ты понятия не имеешь, с кем разговариваешь. Возможно, именно этого они и добиваются.

Коммутаторы хуже всего. Они скрываются под завесой анонимности и проделывают с тобой ужаснейшие телефонические штуки. Телефонистам должно быть законодательно предписано сообщать свое имя медленно и разборчиво, когда отвечают на ваш звонок. Так вы будете точно знать, кто морочил вам голову сбесившейся записью «Зеленых рукавов», у которой нет конца. Вы имеете право — не отказывайтесь от него. Начинайте спрашивать имена. Это большая веселуха, когда освоишься.

Тащите свои иголки

Совсем не тому учились мы в начальной школе[189]. Девочки занимались вязанием и шитьем, потому что привыкали знать свое место. Мальчики же садовничали большими тяжелыми лопатами и вилами. Вот как оно собиралось быть. Нам незачем знать о шитье, стряпне или штопке носков. Это — для девочек, а мы тем временем чтоб занимались суровыми мужскими делами.

Теория выглядела просто. Живешь дома, пока не женишься. Так за всем приглядывает мама. Далее происходит прекрасная непрерывность: мама передает штопальную иглу твоей жене. Происходит церемония, подобная той, что с Олимпийским огнем — или как с палочкой в эстафете. Затем начинается брак, который длится вечно. Это оставляло за тобой право задавать вопросы вроде «Где мой ужин?» и «Куда ты положила мои чистые носки?»

Мой брак длился не вечно. После развода я усвоил множество ярких уроков домашней экономики. Теперь понимаю, почему мать мыла полы в кухне старыми рубашками. Пуговицы превосходно отколупывают присохшую кошачью еду. Соображай производители рубашек, что к чему, они бы увеличили свои продажи вчетверо. «Рубашки, специально разработанные для разведенных мужчин, у которых что только ни налипает на полу в кухне. Каждая рубашка укомплектована съемной щеткой, пристегиваемой к подолу».

Меня больше не удивляет количество чужих носков, обнаруживаемых в гладильном чулане. Носков, которые сам я совершенно точно не покупал. На прошлой неделе обнаружил бюстгальтер, определенно не принадлежащий никому из моих знакомых. Кажется, так случается в прачечной. Происходит эдакое перераспределение одежды — очень увлекательно, поскольку никогда не знаешь, что найдешь в своем черном пластиковом мешке, когда окажешься дома.

Все девочки в нашей начальной школе посещали занятия по стряпне. Нам же было недосуг: мы слишком прилежно занимались пилкой дерева и заколачиванием гвоздей. Хотел бы я знать, сколько тех мальчишек теперь тратит половину времени жизни на телефонные заказы курицы карри в кулинариях на вынос. Я — трачу.

Всем нам преподавали красноречие. Я выучил, как спрашивать пижонским тоном: «Обшиваете ли вы яхты медью, сёр?» И как отвечать тем же хорошо поставленным голосом: «Нет, я покрываю алюминием, мадам». Многие долгие часы потратил я на прогулки по верфям, ища возможности задать кому-нибудь этот вопрос. До сих пор не встретил никого, кто хоть отдаленно похож на человека, обшивающего яхты медью. Или покрывающего их алюминием.

Давайте устроим протезный прайд

Со вставными челюстями одна беда: вынимать их можно лишь наедине с собой. При виде вставных челюстей не убегают с воплями прочь только медсестры и стоматологи. Любая медсестра мужественно выстоит даже перед легионом верхних и нижних, даже если они выстроятся на полке и станут на нее скалиться.

Ты и сам от них не в восторге. У тебя даже в мыслях не было говорить: «Слов нет… я без ума от твоих вставных зубов, уж до чего они тебе идут. Как они справляются с яблоками и твердыми грушами?» Может показаться, что в этом нет ничего такого. Никто не пострадает. Но никогда не пускайтесь в серенады насчет вставных зубов других людей. Они вам за это спасибо не скажут.

Я считаю, что в любом ресторане, достойном так называться, на полу под каждым посетителем должна быть кнопочка. Если посетитель чувствует внезапную потребность выхватить зубы изо рта, он просто нажимает на кнопку и активирует учтивую сирену. Все ее слышат, но никому не известно, кто сирену включил. Именно так и должно быть. Затем все посетители зажмуриваются и сидят с закрытыми глазами, пока не раздастся отбой тревоги. Это оставляет уйму времени на то, чтоб выковырять виноградные косточки, пока публика не открыла глаза. Чин чином.

Думаю, надо обустроить некий Протезный прайд. Политики, знаменитости, светские обозреватели, кинозвезды и телеведущие — пусть все они подадут нам пример, гордо заявив: «Мои зубные протезы дали мне повод начать новую жизнь. Батюшки, вот здорово было б, если б вы могли заглянуть ко мне в уборную ночью. Вот бы порадовалось ваше сердце. Мое радуется, это точно».

У меня вставные челюсти не выскакивали ни разу и до удара ни одного невинного прохожего не довели. Но были к тому очень близки. Через некоторое время осознаешь, какие стихотворения подвергают аудиторию наибольшему риску, и, исполняя их, отходишь на сцене в сторонку. Тогда, если случится худшее, челюсти просто улетят в кулисы.

Можно покупать эту дрянь в тюбиках, которая действует по принципу быстро застывающей замазки. Но многие готовы просить ее в аптеках, лишь когда в помещении никого нет и никто не заглядывает в витрину.

Возможно, нас удалось бы уговорить не скрываться, если б для нас существовали особые льготы. Допуск в кино за полцены до шести вечера, бесплатный автобусный проезд не в часы пик, первая очередь на отказные билеты на Кубок мира.

Мне кажется, уж в этом-то нам нельзя отказать. От Зубной феи для нас новостей не предвидится.

Цоканье нужно пресечь

Мой стоматолог не знал. Я спросил у парочки священников. Они тоже не имели ни малейшего понятия. Я просто хотел узнать имя святого покровителя верхних вставных челюстей. У меня никогда прежде не водилось ничего даже смутно похожего на них. Отныне желаю начинать каждый день с очень пылкой молитвы. «Дорогой Святой покровитель Верхних протезов, я теряюсь в догадках, что удерживает их на своем месте. Гравитация? Присасывание? Что? Молю, пригляди сегодня за мной. Когда приду в банк просить заем или выговаривать себе у издателя фунт-другой, прошу, сделай так, чтобы протез вдруг не сдвинулся, не цокнул, не загромыхал или внезапно не выпрыгнул на стол. Аминь».

Речь у меня изменилась радикально и резко. Пришлось изобрести заново весь свой активный словарь и вычеркнуть из него слова с «с». При любом таком слове раздается немузыкальный шепелявый свист. На прошлой неделе оказался я на станции ДАРТ «Хоут» и было собрался попросить «Сидни-пэрэйд[190], в одну сторону», однако спохватился. Такое мне больше говорить нельзя. А потому попросил до «Коннолли»[191], туда и обратно. На Коннолли мне было незачем, но в этом слове нет буквы «с». На прошлой неделе я вообще впервые в жизни побывал на многих станциях ДАРТ. «Долки» сказать проще, чем «Сэндимаунт», поэтому еду в Долки. С «согласен» прощаемся навсегда. Отныне киваю и говорю «так точно».

По моим наблюдениям, никто на публике никогда в своей речи не присвистывает, не громыхает и не цокает. Как им всем это удается? На прошлой неделе я очень внимательно слушал «Сегодня в Дойле». А еще пристально изучил видеозаписи Роналда Рейгана, Элизабет Тейлор, Боба Хоупа и Ан Кянн Коирли[192]. Могу заключить одно: либо у них всех свои зубы, либо отличный наставник по устной речи. Никому из них нисколько не сложно было б сгонять на «Сидни-пэрэйд» в одну сторону или спеть «Надрай себе пуговки с „Брассо“»[193].

Слава святым

Святой Иосиф Купертинский[194] наверняка страшился бы этого времени года. Прямо сейчас ему бы хотелось где-нибудь спрятаться. Бросить всех этих школьников-выпускников по всей Ирландии, кто в учебники даже не заглядывал, а теперь заваливает Иосифа прошениями, взятками и скоропалительными обещаниями. «Дражайший святой Иосиф, дружище, привет! Мне б чудо, будь любезен. Не то чтоб большое. Маленького вполне хватит. Дай пережить ближайшие пару недель, и я тебе обещаю: никогда больше не буду смотреть те видео… ну, ты в курсе, какие». Он, надо полагать, с ума сходит.

Вот они на небесах. Стайки обычных святых, стоят себе по облакам. Им хоть бы что. Болтают о первоклассных реликвиях и нимбах. «Ничегошеньки не могу со своим поделать… Соскальзывает эта гадская штука и все тут. Являться кому бы то ни было сейчас — страх и ужас. Шутка ли — спархивать с конька церкви, когда знаешь, что у тебя нимб в любую минуту свалится». Святой же Иосиф Купертинский трудится круглосуточно в отделе Входящих Молитв. Парнишка из Слайго хочет простой вопрос про Гамлета. Девочка из Корка просит гарантий, что у нее посреди графиков кубических уравнений не случится панического приступа. Все чего-то желают. Не будь ты святым, всем бы объяснил, куда им пойти. «Значит так, братец, не морочь мне голову историей своих почетных дипломов, мне тут полагается наслаждаться вечным блаженством, а не слушать твое нытье насчет оценок, подсказок и маеты с экзаменами».

А Святой Антоний это время года обожает. И Святой Иуда. Наконец-то потеть приходится не им. Им и минуты покоя не дают. Всякий раз, стоит кому-то потерять очки для чтения, они выдергивают из постели святого Антония[195]. Бедолага дежурит по вызову день и ночь — ищет пилочки для ногтей, ключи от входных дверей и ридикюли. Святому Иуде и того хуже. Этому несчастному святому приходится отвечать за Невозможные случаи[196]. Он на валиуме. В ближайшие две недели им удастся слегка перевести дух и понаблюдать, как их приятель будет носиться со взмыленным нимбом из-за выпускных экзаменов. «И не ходи к нам жаловаться. Теперь поймешь, каково нам. Через пару недель экзамены закончатся, и ты и дальше станешь разгуливать по облакам весь оставшийся год. Не понимаешь своего счастья, вот в чем беда твоя».

Мне кажется, я был бы славным рядовым святым, отвечающим за пчел и мед. Пусть старушки держат мой портрет у себя в псалтирях и нашептывают мне молитвы. С этим, думаю, справлюсь. Аминь.

И без этой вашей уцененки

На прошлой неделе я очень приуныл. Всерьез понадобилось поднять себе настроение, а потому я остановился у ювелирного магазина. Смотрел в витрину и пытался выбрать самые дорогие часы. Время от времени качал головой и бормотал вполголоса: «£657… да ни за что… слишком уж дешево. Липовая экономия. Покупаешь такие часы, и потом хорошо еще, если год отработают». Настроение сразу улучшилось. «£986… нет, не годится… хватит с меня этой тайваньской ерунды». Зашел в магазин и попросил показать самые дорогие часы, какие у них есть. Слишком много времени в своей жизни я потратил, задавая вопрос: «А подешевле у вас ничего нет?» Вот на чем, думаю, я падаю духом. Недостаточно высокую цену себе назначаю. И вот стою я в очень дорогой ювелирной лавке и разглядываю часы, розничная цена которых £11 995. Клянусь. Я даже оборол порыв спросить: «Сколько вы мне скинете, если заплачу наличными?» И на этот вопрос я тоже потратил слишком много времени жизни. Великолепное чувство — оказаться возле часов, которые тянут на £12 000, и медленно покачивать головой. Нет, не то. Никаких обид, но эти для меня несколько громоздки. Возле лавки наткнулся на человека, спросившего: «Что новенького, Пат?» Я рассказал. «Беда в этом городе с тем, что не добыть здесь добротных не громоздких часов за £12 000». Решение у него нашлось тут же. «На твоем месте я б пошел во „Всё за фунт“».

Следующая ювелирная лавка держала в витрине серебряную зубочистку с ценником «£34». Если только что отверг часы за пятизначные деньги, всерьез чувствуешь: «Божечки, задаром отдают». А потому я забрел внутрь и попросил показать мне что-нибудь несоизмеримо более дорогое. Сподобились они всего лишь на девятикаратную золотую зубочистку по цене £140. Разочарование было столь велико, что я тут же ее вернул. Не догадывался, что люди пользуются специальной коктейльной палочкой, чтобы выгонять из своего шампанского пузырьки. И вот я разглядываю такую из золота, стоимостью £175. «Ой нет… нет, зверски паршивая манера это — болтать такой вот штукой у себя в бокале». Отверг я и девятикаратный буравчик для сигар за £145, поскольку мысль об муках, какие им можно причинить несчастной сигаре, оказалась для меня невыносимой. За краткие полчаса я отмел предложение золота и серебра на общую сумму более £14 000. Господи, как же хорошо стало.

Кризис кейли-коллективов

Оркестру-то легко. Они следят за дирижером, читают музыку с листа и все прекращают играть одновременно. Ни у кого не остается бестолковых хвостов. Кейли-коллективы[197] — другое дело. Все наяривают на своих скрипках, и кто-то уже добрался до «Кружи по кухне, да не наступи на полусомлевшую бабушку», тогда как остальные все еще пилят «Мотыль в минестроне». Женщина за фортепиано повторяет и повторяет один и тот же «трям-та-ра-блям», пока все не доберутся уже наконец до «Желчных камней лорда Килфезера». И тут Нэйтен Куикзби осознал в себе нешуточную нужду. Тут все принялись наяривать рискованную тра-ля-ля-дребедень и оптимистические фрагменты из «Бельишка Бидди Брэди», пока не нашелся такой, на каком можно закончить всем вместе.

«Начать-то не фокус, — сказал Нэйтен Куикзби Всемирной комиссии по согласованному звучанию кейли-коллективов. — Четыре блямса на фортепиано — и дело в шляпе». Он даже разработал свой собственный так называемый «четырехблямсный условный рефлекс». «К сожалению, — продолжил он, — нет никакой возможности создать соответствующий четырехблямсный сигнал к остановке, не разрушая при этом дух непосредственности». Как раз поэтому он и предложил систему кодовых воплей. «Можно заранее договориться об этом с надежным человеком на вечеринке.

Когда он проорет „Эхма, Шонни, жизнь моя!“, коллектив поймет, что всем пора бросаться на „Нервный тик Мэтти Мангана“. Внезапный вопль „Ты на вес золота, Берти!“ означает, что надо б притормозить, ребята, — кто-то из скрипачей все еще буянит с „Шестью ночами во стогу с сестрою двоюродной Консолаты Гиллиган“».

Но Куикзби поставили на вид, что столь многих на кейли-вечеринках уносит музыкой и орут они столько всякого, что один непредвиденный вопль «Чеши во двор ты вместе с пианино» учинит музыкальный хаос. И тут Куикзби додумался до затеи с мотоциклами «хонда-50». Каждый участник коллектива усаживается на мотоцикл и играет на скрипке, руля при этом ногами. Все музыканты выстраиваются в идеальную шеренгу посреди поля, а пианист при этом едет рядом в кузове грузовика. Маршрут тщательно промерен вешками — они показывают, когда коллективу необходимо слетать с первого рила на второй. Программа завершается пятидесятифутовым обрывом в бурлящую вулканическую лаву. «Если вместе не кончите, ребята, на кого-то занавес опустится по-крупному», — пояснил Куикзби. Тайное голосование среди музыкантов показало, что они лучше рискнут попробовать кодовые вопли. Куикзби теперь хочет, чтобы они репетировали, сидя на корточках над шестидюймовыми гвоздями. «На тот случай, если на концерте не окажется стульев, — пояснил он. — Назовем это Кейли-Корточками». Вот же человек несусветных глубин.

Всем мужчинам по мамане

Ничего низменного в полноразмерных надувных женщинах нет. Они специально разработаны для ирландских мужчин, съехавших из отчего дома и обитающих на съемных квартирах или в коммуналках. Мужчины, скучающие по крепкой материнской руке, зачастую ищут ей замену. Теперь у них будет первая в мире надувная Маманя. В человеческий рост, однако если Маманю сдуть, ее можно положить в карман и носить при себе. Всегда готовую к срочному вызову. Ее можно извлечь в любую минуту и надуть.

Одна такая появилась внезапно в автобусе тридцатого маршрута на прошлой неделе, а когда кондуктор попытался взять с нее за проезд, сын объяснил, что у его мамы проезд бесплатный. «Если эта фиговина лопнет, — сказал кондуктор, — она кого-нибудь без глаз оставит». А потому записал ее имя и адрес и составил письменный протокол.

«Ирландская транспортная система» со своей позицией по вопросу надувных мамань пока не определилась. «Мы не возражаем против того, чтобы они ездили в кармане своего хозяина бесплатно, — сообщил пресс-секретарь компании. — Но в надутом состоянии Маманю требуется размещать внизу вместе с багажом. Мы против того, чтобы такая вот лопнула где-нибудь, и с водителем приключился удар».

Надувные мамани теперь стоят по углам многих дублинских коммуналок. Оборудованы миниатюрными голосовыми аппаратами, которые можно настроить по таймеру. Если дверь в квартиру открывается после двух часов ночи, в глазах у Мамани зажигается свет, и она сипит: «Где тебя носило в такую поздноту, безбожник ты бесстыжий? Думаешь, я не знаю, что у тебя на уме?» Если сын отвечает что-нибудь вроде: «Ай, мамань…» — голос запрограммирован отвечать: «Никаких „ай-мамань“! Ростишь тебя, ростишь, а ты что ж?! Отвечай!» В надувную Маманю также вмонтирован датчик, реагирующий на внезапную перемену освещения. Если свет в комнате приглушают или гасят вовсе, Маманя загорается зеленым и запевает «Веру отцов наших»[198].

В разработке находится модель, способная отзываться на присутствие в помещении женщины. Текст для голосового аппарата этой модели пока что уточняется. «Один шаг к спальне — и я тебя вырублю», — вот такой вариант предлагали. Но он, конечно же, не годится для комнат в коммуналках. «Вспомни, чему тебя монашки учили, и играй в шарады на пенни», — вот такой текст пока в фаворитах.

Малейший след алкоголя в воздухе активирует в резиновой мамане механизм самоуничтожения. Она начинает раздуваться до жутких габаритов и визжать: «Сын! Ты что, хочешь, чтоб мать разорвало в клочья?» Раздувание можно прекратить, только вылив спиртное в рукомойник.

Всегда есть опасность, что сыновья, появляясь в отчем доме на выходных, попытаются сдуть свою настоящую маманю. С этим ирландским матерям предстоит смириться.

Если у вас есть питомец, вам лучше об этом знать

Широко известно, что вскоре после того, как люди заводят себе питомца, они начинают так или иначе на него походить. Вместе с тем копится объем данных, указывающих на противоположное. Ясно видно, что это питомцы перенимают многие черты своих владельцев. Аманда Верити-Эсквайр согласна с этой теорией. У Аманды остро развито чувство праведного и неправедного. Она содержала домашнего кролика. Ежевечерне включала его в свои молитвы: «Господь, благослови Живчика и сделай так, чтобы он вырос образцовым кроликом». Вставала у клетки и ежедневно молилась за всех кроликов по всему миру, включая российских. При церковных богослужениях клетка всегда размещалась на телевизоре. Оказавшись в Лурде, Аманда обнаружила там магазин, торговавший сладостями со святой водой. Вернувшись домой, выпотрошила морковки и поместила в каждую по конфетке. Кролик не ощутил разницы. Однажды утром, когда Аманда обновляла в саду молитвенные колеса, кролик удрал. Убрел в дикую природу, и там его постепенно приняли к себе другие кролики.

В следующие несколько месяцев произошло нечто поразительное. Когда б ни налетали дикие кролики на чей-нибудь огород, питомца Аманды снедала совесть. Он вспоминал вечера, проведенные на телевизоре во время «Песен хвалы»[199], и маялся от раскаяния. Очень постепенно это чувство передалось другим кроликам. У них сложился кружок страждущих, они избывали свои муки вины в виде стонов. В тот вечер, когда алтарник пришел закрыть приходскую церковь, он обнаружил в центральном проходе стенавших кроликов. Он подобрался к органному балкончику и тихонько заиграл «Пребудь со мной»[200]. Кролики счастливо удалились.

Еще более удивительное доказательство — случай овцы Верити Гейджеби. Еще ягненком Верити выкармливала ее из бутылочки. Однажды вечером овца увидела, как муж Верити отпиливает у кровати ножки. Он страдал патологическим страхом высоты. Это подействовало на овцу неизгладимо. На следующей же неделе она видела, как местные пожарные уговаривают мужа Верити спуститься со стремянки. У овечки округлились глаза, и она задрожала. Два года спустя она паслась на каменистых склонах. Внезапно ее вновь охватила дрожь. Через несколько мгновений овца потеряла равновесие и свалилась вниз. Шатер во дворе дома священника смягчил падение, и овца, отпружинив, пробила собою витражное окно. В тот самый миг священник объяснял, как послание Господа людям являлось в виде тихого шепота. «Вот тут-то клятая овца окно и расколотила», — сообщил он впоследствии.

Дело происходило не в той же церкви, где стенали кролики. Важно, чтобы вы это понимали.

Жажда мяча!

Никакой здравомыслящий человек такое поведение не одобрил бы. Это ни много ни мало систематическая пытка. Необходимо сообщить кому надо. Еженощно появляются они во тьме. Их дыхание вырывается дрожкими облаками. Это мужчины в спортивных костюмах и футбольных бутсах. И все они хотят лишь одного — пинать мяч. Даже легонечко пнуть — уже хорошо. Но тренер им не даст. «Штоб вы мне были жадные до мяча, — говорит он им. — Штоб вы мне его вожделели, пузырь этот кожаный, ребяты». Он укладывает их на спины и велит крутить педали воображаемых велосипедов. Они у него бегают взапуски, скачут и прыгают. «Ежли я вам дам мячик сейчас, вы у мине за него в воскресенье драться не будете».

Вдоль всего взморья в Доллимаунте попадаются эти группы взрослых мужчин, жадных до мяча. За то, чтоб хоть одним глазком на него посмотреть, некоторые готовы убивать голыми руками. Нездоровая это ситуация. Незадолго до Рождества некий банковский служащий шел домой. Затемно. Под мышкой у него был празднично упакованный мяч для старшего сына. Подарок от папки с мамкой. Когда группа мужчин, лежавших на спине, внезапно прекратила крутить педали воображаемых велосипедов, служащий заподозрил неладное. Несколько мужчин принюхались. Глаза у них расширились. Ноздри раздулись. «Где-то мяча дают, ребяты!» — крикнул один. «Ой, ну же, ребяты, — взмолился тренер. — Лежите себе на спине да крутите велики». Но поздно. Ребяты сломали строй и ринулись за служащим. Тот перепугался до смерти. Тридцать мужчин в тренировочных костюмах мчали за ним по пятам — и все орали, и ревели, и нацеливались на первый пинок. Банковский служащий метнул сверток в воздух и взлетел на дерево. «Они его съели, — сказал он сотрудникам Гарды. — Сверток мой… они его съели — с бумажкой и всем прочим. Порвали мячик мой в клочья да и сожрали. А следом слопали шнуровку». Те люди явно чересчур изголодались по мячу. Футбольная Ассоциация Ирландии обеспокоена таким подходом к тренировке. Слишком многие команды выбегают по воскресеньям на поле в опасном бешенстве. Мяча не видали семь полных дней. Кровь в них кипит. Все больше игр прекращается сразу после вброса мяча. Отчеты судей коротки и однозначны. «Игра отменена. Мяч съеден». Некоторые спортивные магазины теперь целую ночь вымачивают свои мячи в питьевом шоколаде. Такого рода практику нельзя поощрять. Она лишь подпитает жажду мяча, и куда нам тогда деваться?

Комментарии переводчика

1

«Радио и телевидение Ирландии» (ирл. Raidió Teilifís Éireann, RTÉ, осн. 1960) — общественная телерадиокомпания Республики Ирландия.

2

Уильям Рори Галлахер (1948–1995) — ирландский блюз-роковый музыкант-мультиинструменталист, автор песен, продюсер.

3

О’Коннелл-стрит (ирл. Sráid Uí Chonaill) — главная улица Дублина. Дэниэл О’Коннелл (1775–1847) — ирландский политический деятель, активный сторонник права католиков быть избранными в Вестминстерский парламент (такого права они не имели почти сто лет), а также отмены Акта об объединении Великобритании и Ирландии 1800 г.

4

Речь о Нив Шиле Врянах (р. 1945), члене ирландской партии лейбористов, главе ирландского Министерства образования в 1993–1994-м и 1994–1997 гг.

5

Дойль Эренн (Dáil Éireann) — нижняя палата Парламента Ирландии.

6

Темпл-Бар (ирл. Barra an Teampaill) — район в центре Дублина на южном берегу реки Лиффи, место скопления историко-культурных достопримечательностей города.

7

Мост О’Коннелла (изначально мост Карлайла, с 1794) — проезжий мост через реку Лиффи, построен по проекту Джеймза Гэндона (1742–1823), спроектировавшего для Ирландии множество знаменитых сооружений.

8

Ирландские странники, скитальцы (ирл. lucht siúlta, самоназвание «пэйви») — малая этническая группа в Ирландии; странники ведут в основном кочевой образ жизни — со Средневековья и до наших дней.

9

Графтон-стрит (ирл. Sráid Grafton) — улица в центре Дублина, одна из двух главных торговых улиц города (вторая — Хенри-стрит).

10

Гарда Шихана (ирл. Garda Síochána, «Стража правопорядка») — ирландская полиция.

11

Дейм-стрит (ирл. Sráid an Dáma) — проспект в центре Дублина, здесь расположены штаб-квартиры нескольких крупных ирландских банков.

12

Паб «Рампоулз» находился в Темпл-Баре по адресу Парламент-стрит, 17, более не существует. «Parchman Farm» (1992–2002, с 2018) — дублинская блюзовая группа гитариста Пита Макгована.

13

Шон Т. О’Кяллах (Джон Томас О’Келли, 1882–1966) — ирландский политик, участник партии «Фианна Фойл», второй президент Ирландии (ирл. Uachtaran na h-Eireann) с июня 1945-го по июнь 1959 г.

14

Комиссия по электроснабжению (ESB, осн. 1927) — государственная компания электроснабжения Ирландии.

15

Имеется в виду розыгрыш государственной Национальной лотереи Ирландии (ирл. An Crannchur Náisiúnta, с 1987).

16

Глендалох (ирл. Gleann Dá Loch, долина двух озер) — ледниковая долина в графстве Уиклоу, знаменитая уцелевшим монастырем VI в., основанная св. Кевином; расположена в 36 км от Дублина.

17

Айрлендз-Ай (ирл. Inis Mac Neasáin) — маленький необитаемый остров прямо на север от гавани Хоута под Дублином.

18

Популярный, в том числе в Ирландии, бездрожжевой хлеб (ирл. arán sóide); обязательные составляющие — мука, сода, пахта (из современных продуктов подойдут кефир, йогурт или нежирная сметана).

19

Келлская книга (ирл. An Leabhar Cheanannais, ок. 800) — богато иллюстрированная рукописная книга, памятник средневекового ирландского искусства, хранится в библиотеке Тринити-колледжа в Дублине.

20

Отсылка к кинодраме американского режиссера с ирландскими корнями Джона Форда (Джон Мартин Фини, 1894–1973) о буднях валлийских шахтеров «Как зелена была моя долина» («How Green Was My Valley», 1941) по одноименному роману (1939) валлийского писателя Ричарда Луэллина (1906–1983).

21

Стор-стрит — короткая оживленная улица в центре Дублина, рядом со зданием Таможни.

22

Курра (ирл. An Currach) — плоская открытая равнина площадью почти 2000 гектаров в Ньюбридже, графство Килдэр.

23

Мелвин Хауард Торме (1925–1999) — американский музыкант, певец, композитор, актер; одна из наиболее известных его песен — «Горная зелень» («Mountain Greenery», 1956).

24

Судно Ее Величества «Королева Елизавета II» — океанский лайнер, флагман британского пароходства «Кунард Лайн» (1969–2004). В 2008 г. продан в Дубай, переоборудован под плавучую гостиницу.

25

Холихед — валлийский портовый городок на острове Холи-Айленд, важный порт связи между Великобританией и Ирландией.

26

«Рей Триси Тревел» (1970-е — 2009) — туристическое агентство, основанное ирландским футболистом и тренером Реймондом Кристофером Патриком Триси (1946–2015).

27

Тони Каскарино (род. 1962) — английский футболист, выступавший за сборную Ирландии.

28

Театр Аббатства (Abbey Theatre, осн. 1904) — национальный ирландский театр в Дублине; среди основателей — поэт Уильям Батлер Йейтс.

29

Bow Street Runners — так называлось первое профессиональное полицейское подразделение Лондона, созданное судьей и писателем Хенри Филдингом в 1749 г.; в подразделении изначально числилось шесть человек.

30

Марион Финукен (1950–2020) — ирландская радио- и телеведущая; программу «Crimeline» она вела с 1992-го по 2000 г.

31

«Сыр на подбородке» — дублинский эвфемизм, намек на расстегнутую ширинку.

32

Северная кольцевая дорога (ирл. An Cuarbhóthar Thuaidh) — магистраль, отделяющая с севера центральную часть Дублина от периферии города.

33

Расстояние примерно в 1 км.

34

Отсылка к коронной фразе героя американских вестернов Одинокого рейнджера: Серебряный — кличка его коня.

35

Рой Роджерз (Леонард Фрэнклин Слай, 1911–1998) — американский актер, телеведущий и певец, «король ковбоев», снялся в десятках полнометражных фильмов и сериалов.

36

Манулла-узловая (ирл. Mhaigh Nulla) — пассажирская станция в графстве Мэйо, открыта с 1868 г.; с 1963 г. действует исключительно как станция пересадки между Дублином и Уэстпортом.

37

«Lucky Lumps» действительно изготовлялись — судя по всему, в Лимерике, — и продавались в Ирландии в середине ХХ в.; представляли собой довольно крупную карамельную конфету, покрытую рыхлым красным сахарным слоем. Что интересно, монеты, которые помещали при изготовлении в отдельные конфеты, — исключительно медно-никелевые 12-гранные трехпенсовики, которые чеканили в Великобритании с 1937-го по 1970 г. Ирландские и британские монеты имели равное хождение в Ирландии вплоть до 1971 г., и поэтому «конфетными» деньгами можно было свободно расплачиваться в обеих странах.

38

Имеется в виду стихотворение «An Old Woman of the Roads» Патрика Колума (ирл. Padraic Colum, 1881–1972), ирландского поэта, писателя, драматурга, биографа и собирателя фольклора, одного из лидеров Ирландского литературного возрождения.

39

Ашлинь (ирл. aisling) — видéние, греза; жанр ирландскоязычной поэзии, сложившийся в XVII–XVIII вв. По правилам этого жанра, поэту в видении является Ирландия в образе женщины, оплакивает судьбу страны и пророчит ее непременное возрождение.

40

Речь о старинной английской потешке для детей «There Was an Old Woman Who Lived in a Shoe» («Жила-была бабка в большом башмаке», пер. Н. Полянской), первая публикация в сборнике 1794 г.

41

Áras an Uachtaráin (ирл.) — резиденция президента Ирландии, расположена на территории Феникс-парка в Дублине.

42

Традицию Подарка на столетие заложил первый президент Ирландии Даглас Хайд (1860–1949) в 1940 г.; ныне эта сумма составляет 2540 евро.

43

Ирландская система государственных льгот для менее социально защищенных групп граждан.

44

ILAC (с 1981) — торговый комплекс и библиотека в самом центре Дублина (входы с Хенри-стрит, Парнелл-стрит и Мур-стрит), название происходит от «Irish Life Assurance Company» (Ирландская компания страхования жизни), компании-владелицы центра.

45

Тог — единица теплоизоляции, предложенная британским Институтом Шёрли для одеял, одежды и других бытовых нужд (1 тог = 0, 1 м² K/В).

46

Главное почтовое отделение (ирл. Ard-Oifig an Phoist, с 1818) — дублинский Главпочтамт, расположен на середине О’Коннелл-стрит; это едва ли не самое знаменитое здание в Ирландии — во многом из-за того, что здесь располагалась штаб-квартира вождей Пасхального восстания. Эту георгианскую постройку возвели в Дублине одной из последних в той архитектурной эпохе.

47

An Bord Fáilte (ирл.) — Комиссия по гостеприимству, с 1952 г. преемница Ирландской комиссии по туризму (осн. 1939), с 2003 г. называется Fáilte Ireland (букв. Гостеприимство Ирландии).

48

В Дублине есть свой Музей восковых фигур, расположен в самом центре города, рядом с Парнелл-сквер, открыт в 1983 г. Фигура Пата Инголдзби там действительно есть.

49

«Kenny Live» (1988–1999) — телевизионная разговорная передача на Эр-тэ-э, ведущий — ветеран ирландского радио и телевидения Пат Кенни (р. 1948).

50

Моряк Пучеглаз (Popeye the Sailor, с 1919) — герой американских комиксов, а с 1929 г. — мультфильмов. Его мускулатура гротескно раздувается после поедания консервированного шпината.

51

Речь о взятии Дрохэды, одного из старейших ирландских городов, войсками Оливера Кромвеля 11 сентября 1649 г. и дальнейшей кровавой расправе над местными жителями.

52

Тирреллзпасс (ирл. Bealach an Tirialaigh) — георгианская деревня в графстве Уэстмит в 81 км от Дублина.

53

Дублинской корпорацией (обиходно — просто Корпорацией или даже Корпо) называлась с 1661 г. по 1 января 2002 г. мэрия Дублина (ныне — Дублинский городской совет).

54

Листоуэл (ирл. Lios Tuathail) — один из старейших городков в Ирландии, расположен в графстве Керри; здесь с 1970 г. проводится ежегодная Писательская неделя — старейший литературный фестиваль в стране.

55

Бусарас (ирл. bus — автобус и áras — здание, с 1953) — центральная автобусная станция Дублина, ныне обслуживает междугородние рейсы компании «Бус Эрэн» (ирл. «Bus Éireann», с 1987).

56

Насс-роуд — дорога из Дублина в городок Нейс (ирл. Nás na Ríogh)к юго-востоку от столицы, отрезок современной трассы 7 длиной в 31 км.

57

«Господь с вами. И со духом твоим» (лат.) — краткий формульный распев в католическом богослужении.

58

Ньюбридж (ирл. Droichead Nua) — город в графстве Клэр в 40 км от Дублина.

59

Вокзал Хьюстон (с 1846) — одна из главных железнодорожных станций Дублина, соединяет столицу с югом, юго-западом и западом страны, названа в честь Шона Хьюстона (ирл. Seán Mac Aodha, 1891–1916), одного из казненных участников Пасхального восстания 1916 года.

60

Портлейиш (ирл. Port Laoise, осн. 1557) — столица графства Лейиш. Роскре (ирл. Ros Cré) — город в графстве Типперэри. Расстояние между этими городами 48 км.

61

«Долларовая трилогия» — три классических спагетти-вестерна итальянского режиссера Серджо Леоне с Клинтом Иствудом в главной роли: «За пригоршню долларов» («A Fistful of Dollars», 1964), «На несколько долларов больше» («For a Few Dollars More», 1965) и «Хороший, плохой, злой» («The Good, the Bad and the Ugly», 1966).

62

Речь о банкомате (англ. pass machine) — так их называли в Дублине на заре возникновения пунктов автоматической выдачи наличных. Первый банкомат заработал в Стиллоргане — ближайшем пригороде Дублина — 13 февраля 1980 г.

63

Саттон (ирл. Cill Fhionntain) — ближний северный пригород Дублина.

64

Портарлингтон (историческое название Кулетудера, от ирл. Cúil an tSúdaire) — город на границе графств Лейиш и Оффали.

65

«Play the Game» (1984–1994) — ирландская телевикторина, устроенная по принципу игры в шарады.

66

Рахени (ирл. Ráth Eanaigh) — северный пригород Дублина, на полпути между центром города и Хоутом.

67

«Bull’s Eyes» — разновидность карамели, традиционная сладость, которую начали производить в Великобритании по крайней мере не позже начала XIX в., чаще всего в черную и белую полоску, с мятным вкусом.

68

«Sounds Of The Steam Age» (1976–2006) — серия из 47 пластинок и CD британской звукозаписывающей компании «Transacord».

69

Великая Северная железная дорога — британская железнодорожная компания (осн. 1846); с 1923 г. стала частью Лондонской и Северо-Восточной железной дороги и утратила свое первоначальное название.

70

Ирландские железные дороги (ирл. Iarnród Éireann, осн. 1987) — современный оператор общенациональной системы железных дорог в Ирландии.

71

Вокзал Коннолли, или «Дублин-Коннолли» — самый оживленный железнодорожный узел в Дублине и Ирландии, ключевая точка всей системы железнодорожного транспортного сообщения Ирландии. Вокзал назван в честь Джеймза Коннолли (ирл. Séamas Ó Conghaile, 1868–1916), ирландского революционера-социалиста, одного из казненных лидеров Пасхального восстания.

72

Росслэр-Стрэнд (ирл. Ros Láir) — курортная приморская деревня в графстве Уэксфорд, расположена в 156 км к югу от Дублина.

73

ДАРТ (DART, Dublin Area Rapid Transit, с 1984) — часть системы внутригородского и пригородного сообщения внутри Большого Дублина. Брей (ирл. Bré) — крупный пригород Дублина в 20 км к югу от столицы. Хоут (ирл. Binn Éadair) — северный пригород Дублина, расположен в 13 км на полуострове Хоут.

74

Лимерик-узловая (ирл. Gabhal Luimnigh, с 1848) — железнодорожный узел для поездов из Лимерика, Дублина, Корка, Уотерфорда, Трали и Энниса, расположен почти в 200 км к юго-западу от Дублина.

75

Клифден (ирл. An Clochán) — прибрежный город в графстве Голуэй.

76

Мокуллин (ирл. Maigh Cuilinn) — деревня на территории гэлтахта (ирландскоязычной области) в 10 км от Голуэя.

77

Донегол (ирл. Dún na nGall) — город в графстве Донегол на северо-западе острова. Бэндон (ирл. Droichead na Bandan) — город в графстве Корк на крайнем юге.

78

«Hermesetas» (осн. 1932) — швейцарская торговая марка подсластителя.

79

Финглас (ирл. Fionnghlas) — северо-западный пригород Дублина.

80

«Superser» — торговая марка бытовых обогревателей, с 1970-х принадлежит британской компании «Флогас», стала нарицательным названием для бытовых обогревателей вообще.

81

«Театр Пойнт» («The Point Theatre», также «Point Depot», 1988–2007) — дублинский концертный зал на набережной Северной стены в Дублинских доках. В 2007–2008 г. зал основательно переделали и перезапустили как «The O2».

82

«Puff the Magic Dragon» (1963) — песня Питера Ярроу из американского фолк-коллектива «Peter, Paul and Mary» (1961–2009) на стихотворение Леонарда Липтона (1959), пер. М. Немцова.

83

Вернон-авеню — центральная улица Клонтарфа, ближайшего северного пригорода Дублина, названа в честь семейства Вернон, владевших замком Клонтарф с XVII-го до середины ХХ века.

84

Член парламента (ирл. TD, Teachta Dála), точнее — нижней палаты.

85

«Xtra-vision» (с 1979) — изначально сеть магазинов в Республике Ирландия и Северной Ирландии, торговавшая и сдававшая в аренду видео на кассетах и DVD, с 2016 г. онлайн-магазин видео- и аудиопродукции.

86

«The Cowboys» (1972) — вестерн американского режиссера Марка Райдела.

87

Нанз-Айленд (Остров монахини) — район в центре Голуэя, остров, образованный рекой Корриб и Каналом.

88

Памятник Дэниэлу О’Коннеллу находится на одноименной улице; его спроектировал и создал ирландский скульптор Джон Хенри Фоли (1818–1874), а завершил его помощник Томас Брок. Основание было заложено в 1864 г., публичное открытие состоялось в 1882-м при громадном стечении народа.

89

На О’Коннелл-стрит находится семь различных монументов. Джеймз Ларкин (1874–1947) — ирландский республиканец, социалист, лидер профсоюзного движения. Бронзовая статуя Ларкина авторства Ошиня Келли была воздвигнута в 1980 г.

90

Анна Ливия — бронзовый монумент скульптора Эмона О’Доэрти (1939–2011), ныне расположенный в дублинском Мемориальном парке Кроппиз, а с 1988-го по 2001 гг. располагался на О’Коннелл-стрит (на его месте теперь монумент Дублинская игла). Монумент олицетворяет реку Лиффи (ирл. Abhainn na Life). Анна Ливия Плюрабелль — героиня романа Джеймза Джойса «Finnegans Wake», олицетворяющая Лиффи, скульптор имел в виду и ее.

91

Пирс-стрит (ирл. Sráid an Phiarsaigh) — одна из самых длинных дублинских улиц, названа в честь Падрега (Патрика Хенри, 1879–1916) Пирса и его брата Уиллиама Шемаса (Уильяма Джеймза, 1881–1916), прославленных лидеров Пасхального восстания, расстрелянных в тюрьме Килмэнем 3 и 4 мая соответственно. Грейт-Брансуик-стрит, улица, где в доме 27 родились братья Пирс, была переименована в их честь. Вокзал Уэстленд-роу также называется теперь «Дублин-Пирс».

92

«Clerys» (1853–2015) — знаменитый универмаг в самом центре Дублина на О’Коннелл-стрит; и компанию, и здание продали в 2015 г., универмаг перестал существовать.

93

Отсылка к фильму британского режиссера Майкла Эндерсона «Разрушители плотин» («The Dam Busters», 1955) об «операции „Порка“»(1943) — бомбардировках плотин «прыгающими» бомбами с целью затопления долин нескольких рек на территории Германии.

94

Гаррихинч (ирл. Garraí Inse) — городок на границе графств Лейиш и Оффали.

95

Мост Батт (с 1879, ирл. Droichead na Comhdhála, мост Конгресса, с 1932) — двойной проезжий мост через реку Лиффи; изначально из кованого железа и назван в честь ирландского юриста и политика Айзека Батта (1813–1979), основателя и первого лидера нескольких националистских партий, поборника домашнего правления в Ирландии. В 1932 г. возвели железобетонный дублер моста и назвали его в честь 31-го Международного евхаристического конгресса, состоявшегося в Дублине в тот год; в народе продолжает называться мостом Батта.

96

«Cafolla’s Cafes» (с 1959) — сеть итальянских кафе в Ирландии.

97

Дом таможни Ирландии (ирл. Teach an Chustaim, с 1791) — величественное здание в классическом стиле, построенное по проекту английского архитектора Джеймза Гэндона.

98

Томас Эдвард Лоренс (1888–1935) — британский археолог, путешественник, писатель, шпион и дипломат; биографический фильм британского режиссера Дэвида Лина «Лоренс Аравийский» (1962)принес мировую славу актерам Питеру О’Тулу и Омару Шарифу.

99

Фанья (от ирл. fáinne, «кольцо») — название значка, носимого на одежде теми, кто желает заявить о своем свободном владении ирландским языком или о желании говорить на нем; значки первыми начали носить участники двух исторических организаций поддержки ирландского языка — An Fáinne (осн. 1916) и Общества гэльских писателей (осн. 1911); оба общества основал Пиарас Бреаслай(1881–1965). Перезапуск этого символа состоялся в 2014 г.

100

«Jailhouse Rock» (1957) — песня Джерри Лейбера и Майка Столлера, ставшая популярной в исполнении Элвиса Пресли, и одноименная музыкальная драма американского режиссера Ричарда Торпа того же года с его участием.

101

«King Creole» (1958) — песня Джерри Лейбера и Майка Столлера, ставшая популярной в исполнении Элвиса Пресли, и одноименная музыкальная драма того же года с его участием, поставленная американским режиссером Майклом Кёртизом.

102

Речь о мосте Шона Хьюстона (ирл. Droichead Seán Heuston), открытом для движения гужевого транспорта и пешеходов в 1828 г. под названием Королевский — в честь короля Великобритании Георга IV. В 1923 г. мост переименовали в честь Патрика Сарсфилда (ирл. Pádraig Sáirseál, 1655–1693), якобита, национального героя Ирландии времен Войны двух королей (1688–1691). В честь Шона Хьюстона мост именуется с 1941 г.

103

«Rawhide» (1959–1965) — американский черно-белый телесериал-вестерн на канале Си-би-эс; роль Буяна Йейтса сыграл Клинт Иствуд.

104

Отсылка к песне «Dancing In The Street» (1964) Марвина Гея, Уильяма Стивенсона и Айви Джо Хантера, ставшей популярной благодаря американской вокальной группе «Марта и Ванделлы»; 28 февраля 1972 г. дуэт «Сонни и Шер» исполнил ее в телепрограмме «Sonny & Cher Comedy Hour». Шер (Шерилин Саркисян, р. 1946) — американская певица и актриса.

105

Сэр Клифф Лейн Ричард (р. 1940) — британский певец, музыкант, актер и филантроп.

106

Так с конца XVIII в. по 1924 г. называлась О’Коннелл-стрит.

107

Речь о частной дублинской больнице «The Mater» (с 1986).

108

Речь о большой университетской больнице «Beaumont» (с 1987).

109

Скапулярий — изначально название элемента монашеского облачения, род фартука в виде длинной широкой ленты с прорезью для головы, один конец лежит на груди, другой на спине.

110

«Commodore International» (1954–1994) — американская компания, некогда заметный игрок на мировом рынке персональных компьютеров.

111

Завитушка и Гусь Гасси — персонажи комиксов о Графе Завитушке (свинье), придуманных и нарисованных британским художником Роландом Клибборном (1881–1969), популярных в первой половине ХХ в.; всего он нарисовал больше 10 000 кадров этих комиксов.\\\Сэр Стэнли Мэттьюз (1915–2000) — один из известнейших английских футболистов, сыграл более 700 игр и не получил ни одного судейского предупреждения. «The Kennedys of Castleross» (1955–1973) — ирландская мыльная опера на «Радио Эрен». Руби Флоренс Мёрри (1935–1996) — североирландская певица и актриса.

112

Вспышка Гордон (Flash Gordon, с 1934) — персонаж одноименного научно-фантастического комикса, придуман американским художником Алексом Реймондом. Дэн Дерз (Dan Dare, с 1950) — персонаж британских научно-фантастических комиксов, придуман иллюстратором Фрэнком Хэмпсоном.

113

«Дэлимаунт-парк» (ирл. Páirc Cnocán Uí Dhálaigh, обиходно «Дэлиер», с 1901) — футбольный стадион на севере Дублина, домашний для нескольких команд Лиги Ирландии.

114

«You’ll Never Walk Alone» (1945) — композиция американских композиторов Ричарда Роджерза и Оскара Хаммерстайна II из мюзикла «Карусель»; с 1960-х — гимн английского футбольного клуба «Ливерпуль», исполняемый болельщиками перед началом каждого домашнего матча команды. Самозвучащий инструмент стальной барабан изобрели в Тринидаде и Тобаго в ХХ в., а крикет считается там национальным спортом.

115

«Толка-парк» (ирл. Páirc na Tulchann, с 1953) — футбольный стадион в Драмкондре, северном предместье Дублина.

116

«Bohemian» (ирл. Cumann Peile Bóithéamaigh), среди болельщиков — «Богемцы» или «Бохи» — полупрофессиональный дублинский футбольный клуб, соревнуется в Высшем дивизионе Лиги Ирландии с 1921 г.

117

Дорсет-стрит — улица на северо-востоке Дублина рядом со стадионом «Дэлимаунт-парк». Стадион «Лэнздон-роуд» (1871–2007, снесен; на его месте с 2010-го стадион «Авива») находится примерно в 4 км к югу от Дорсет-стрит, на правом берегу Лиффи. Киммедж (ирл. Camaigh Uisce) — ближний юго-восточный пригород Дублина примерно в 5 км от Дорсет-стрит.

118

Имеется в виду дублинский Прокафедральный собор Святой Марии (с 1825) на Мальборо-стрит.

119

«The Runaway Train» (1925) — песня американского кантри-исполнителя Вернона Дэлхарта (1883–1948). «Laughing Policeman»(1922) — песня английского мюзик-холльного музыканта Чарлза Пенроуза (1873–1952). «The Singing Dogs» (1950-е) — датский аудиопроект Карла Вайссмана и Дона Чарлза, в котором лай нескольких собак смикширован в мелодию. «I Know an Old Lady Who Swallowed a Fly» — абсурдистская детская песенка-потешка, впервые появилась в сборниках в 1947 г.

120

«Tie a Yellow Ribbon Round the Ole Oak Tree» (1973) — песня Ирвина Левайна и Л. Расселла Брауна, ставшая популярной в исполнении американской группы «Тони Орландо и Дон» (с 1970). «Tulips from Amsterdam» (1958) — популярная романтическая песня коллектива авторов, наиболее известная в исполнении британского эстрадного артиста, комика и актера Макса Байгрэйвза (1922–2012). «The Hucklebuck» (1949) — джазовая и ритм-блюзовая композиция Энди Гибсона, популяризованная американским саксофонистом Полом Уильямзом и его коллективом; породила танцевальную лихорадку в 1950-х.

121

Dollymount (ирл. Cnocán Doirinne) — приморский район на окраине столицы, север Дублинского залива.

122

Уэстморленд-стрит — улица в центре Дублина на южном берегу Лиффи, от нее до Дейм-стрит примерно 500 м.

123

«Bewley’s» (осн. 1840) — ирландская компания, производящая горячие напитки. С 1927 г. компания держит на Графтон-стрит свое кафе, едва ли не самое знаменитое в Дублине и давно ставшее одной из достопримечательностей города.

124

Риалто — ближний южный пригород Дублина.

125

«Dublin Bus» (ирл. Bus Átha Cliath) — автобусный оператор, обслуживающий городские маршруты Дублина, подразделение Ирландской транспортной системы (ирл. Córas Iompair Éireann).

126

Перч (от англ. perch — жердь, шест) — мера длины, принесенная в Ирландию из Англии во времена карательной колонизации Мунстера в конце XVI в. (в Англии перч как мера длины существовал по крайней мере с XIII в.); ирландский перч составляет 7 ярдов (6,4 м), что больше английского примерно на 27 %. Род (или руд, англ. rood) — еще более, чем перч, устаревшая английская мерадлины, а также мера площади, равная квадратному перчу.

127

«Eason & Son» (с 1819) — ирландская розничная компания, торгующая книгами и канцелярскими товарами.

128

Английская детская дразнилка, приводится в сборнике «The Lore and Language of Schoolchildren» (1959) английских фольклористов Айоны Маргарет Балфур Опи и Питера Мейсона Опи. Приблизительный аналог русскоязычного «Обманули дурака на четыре кулака…».

129

Английская дразнилка, встречалась в прессе еще в начале XIX в.

130

Первая строфа из стихотворения ирландско-английского поэта Уильяма Аллингэма (1824–1889).

131

«Climb Ev’ry Mountain» (1959) — песня из американского мюзикла «Звуки музыки» композитора Ричарда Роджерза и поэта-драматурга Оскара Хаммерстайна II. «Champion, the Wonder Horse» (1956) — заглавная песня Нормана Любоффа и Мэрилин Бергмен из американского детского сериала-вестерна 1955–1956 гг.

132

Отсылка к Суд., 15:14–19.

133

«Jonathan Livingston Seagull» (1973) — фильм американского режиссера Холла Бартлетта (1922–1993) по одноименной повести Ричарда Баха (р. 1936), музыку к нему сочинил американский композитор, певец и актер Нил Даймонд (р. 1941). «The Prophet» (1923) — повесть в 26 стихах в прозе ливанского поэта и писателя Джебрана Халиля Джебрана (1883–1931). Ричард Бёртон (1925–1984) — валлийский актер, лауреат премий BAFTA, «Золотой глобус», «Грэмми» и «Тони», семикратный номинант на премию «Оскар».

134

Имеется в виду британская благотворительная организация «The Samaritans» (осн. 1953), посредством телефонных «горячих» линий обеспечивающая поддержку людям, пережившим эмоциональные потрясения, и тем, кто склоняется к самоубийству.

135

Соседский дозор (с 1985) — официальная программа поддержки безопасности в городских районах и предупреждения правонарушений силами самих граждан и при содействии Гарды.

136

Чарлз Стюарт Парнелл (1846–1891) — ирландский политик-националист, лидер Ирландской парламентской партии (1882–1891)и Лиги домашнего правления (1880–1882).

137

Отец Теобалд Мэтью (1790–1856) — ирландский католический священник и поборник трезвого образа жизни. Статую отца Мэтью работы ирландского скульптора Мэри Редмонд открыли публике в 1893 г. на О’Коннелл-стрит, но в 2016 г. переместили. Некоторое время у статуи действительно были отколоты почти все пальцы на обеих руках.

138

Тропа Хо Ши Мина — общее название 20 тыс. км сухопутных и водных транспортных путей на территории Лаосаи Камбоджи, которыми во время войны во Вьетнаме пользовались силы Демократической республики Вьетнам для переброски оружия и войск на юг страны.

139

Отсылка к гимну «Oh Happy Day», сочиненному английским священником и просветителем Филипом Додриджем (1702–1751);во второй половине ХХ в. гимн обрел новую жизнь в виде госпела в исполнении американского музыкального коллектива Эдвина Хокинза.

140

Так его обиходно называют; имеется в виду мост Граттана. Первая конструкция была построена к 1676 г. (мост Эссекс) по инициативе сэра Хамфри Джервиса (1630–1707), мэра Дублина и первого частного благоустроителя города; в 1755 г. мост перестроили по проекту ирландского архитектора Джорджа Семпла, но к 1874 г. переделали еще раз и переименовали в честь ирландского политика, юриста и оратора Хенри Граттана (1746–1820), ратовавшего за законотворческую независимость ирландского парламента от Британии.

141

Парк Фэйрвью расположен в одноименном северном пригороде Дублина — это соседний с Клонтарфом район.

142

Судя по всему, Пат сидел у статуи Ларкина.

143

Ирландский парламент с 1922 г. заседает в Лейнстер-хаусе на Килдэр-стрит, на юге центрального Дублина, но Пат, судя по хронометражу, имеет в виду здание на Колледж-грин, где с 1803 г. находится штаб-квартира Банка Ирландии: до этого места от Главпочтамта примерно 700 м, а до Килдэр-стрит — 1200.

144

Имеется в виду матч между португальской «Бенфикой» и английским «Манчестер Юнайтед» 29 мая 1968 г., состоявшийся при 92 тыс. зрителей; англичане победили со счетом 4:1. За десять лет до этого, 6 февраля 1958 г., в Мюнхенском аэропорту при третьей попытке взлета разбился самолет авиакомпании «Бритиш Эйруэйз» с игроками и тренерами «Манчестер Юнайтед», а также болельщиками и журналистами. Из 44 пассажиров погибли 23, 19 были ранены. Тренер Мэтт Базби выжил и подготовил команду к Кубку 1968 г.

145

«Barratt’s Football» (с 1950-х) — торговая марка британской кондитерской компании «Джордж Бассетт и Ко.» (осн. 1842, ныне торговая марка внутри «Кэдбери», принадлежит американской корпорации «Монделес»), упаковки карамельных палочек с вложенными в них карточками знаменитых футболистов. Пол Макграт (р. 1959) — ирландский футболист, защитник, играл за «Манчестер Юнайтед» и «Астон Виллу».

146

Меррион-Гейтс (ирл. Geataí Mhuirfean) — железнодорожный переезд в Сэндимаунте, Дублин, где ДАРТ и железнодорожная ветка Дублин — Росслэр пересекаются со Стрэнд-роуд.

147

Розарий — католическая молитва, которая состоит из чередующихся молитв «Отче наш», «Радуйся, Мария» и «Слава».

148

Национальный концертный зал (ирл. An Ceoláras Náisiúnta, с 1981) — главная концертная площадка Ирландии для классической музыки.

149

«Woodbine» (с 1888) — британская марка сигарет, ныне производится компанией «Эмпириал Тобакко».

150

Жак Клузо — старший инспектор французской полиции, главный герой серии кинокомедий (с 1963) британского режиссера Блейка Эдвардза о Розовой пантере; его роль сыграл Питер Селлерз.

151

Бо-Пип — пастушка, героиня старинной английской народной песенки для детей.

152

«Hit the Road Jack» (1960) — ритм-н-блюзовая композиция Перси Мейфилда, обретшая популярность в исполнении Рея Чарлза.

153

«Louis Copeland & Sons» (с 1933) — марка дорогой ирландской элегантной одежды для мужчин, в т. ч. и сшитой на заказ.

154

«Songs for Swingin’ Lovers!» (1956) — десятый альбом Фрэнка Синатры.

155

«Armitage Shanks» (осн. 1817) — британский производитель сантехнического оборудования.

156

Уильям Шекспир, «Юлий Цезарь», акт IV, сцена III, пер. М. Зенкевича.

157

Парафраз последней строфы стихотворения «Нарциссы» английского поэта Уильяма Уордсуорта, пер. А. Лукьянова.

158

Строка из стихотворения «Морская лихорадка» (1916) английского поэта Джона Мейсфилда (1878–1967).

159

Речь о втором сольном альбоме Эрика Клэптона «461 Ocean Boulevard» (1974), но он не двойной — у пластинки просто был конверт с разворотом.

160

«Thin Lizzy» (c 1969) — дублинская хард-рок-группа; двойной альбом «Live and Dangerous» (1978) собран из материалов одноименного концертного тура в Лондоне, Филадельфии и Торонто (1976–1977).

161

«Subbuteo» — группа настольных игр, симулирующих командные виды спорта (футбол, крикет, регби, хоккей); игру разработал и запатентовал Питер Эдолф сразу после Второй мировой войны.

162

Барри Манилоу (р. 1943) — американский поп-певец, автор песен, музыкант и продюсер. «The Beverly Sisters» (1944–2000-е) — британское вокальное поп-трио, особенно популярное в 1950–1960-е.

163

Делия Мёрфи Кирнан (1902–1971) — певица и собирательница ирландских баллад.

164

«Roving Journey men» — ирландская народная песня; в исполнении Делии Мёрфи вышла на пластинке 1951 г., сторона В (на стороне А — песня «The Moonshiner»).

165

Чарлз Хардин «Бадди» Холли (1936–1959) — американский певец, автор песен, один из «отцов» рок-н-ролла. Эрик Хиллиард «Рик» Нелсон (1940–1985) — американский актер, рок-н-ролльный певец, музыкант. Оба музыканта разбились в авиакатастрофах.

166

«Peggy Sue Got Married» (1959) — сингл Бадди Холли, выпущен посмертно.

167

Речь о «Голосе его хозяина» («His Master’s Voice», HMV), неофициальном названии и логотипе британской звукозаписывающей компании «The Gramophone Co. Ltd» (осн. 1901). Прообразом логотипа стала одноименная картина английского художника Фрэнсиса Джеймза Барро.

168

Мистер Пёх (Plod, с 1949) — персонаж серии детских книг о Стране игрушек британской писательницы Энид Блайтон.

169

Джейн Мэллори Биркин (р. 1946) — англо-французская актриса театра и кино, певица. «Je t’aime… moi non plus» (фр. «Я тебя люблю… я тебя тоже нет», 1967) — песня французского композитора, поэта, исполнителя, актера и режиссера Сержа Гензбура.

170

Мэри Кэтлин Коллинз (Бо Дерек, р. 1956) — американская актриса и фотомодель, снималась в т. ч. для «Плейбоя». «10» (1979) — американская романтическая комедия; Бо Дерек в роли главной героини соблазняет главного героя под «Болеро».

171

«Green sleeves» — английская народная песня, известна с XVI в. Далее Пат имеет в виду «Country Gardens» — английскую народную песню, впервые аранжированную для фортепиано в 1918 г.

172

Грейс-парк-роуд — улица в Драмкондре, районе на северной окраине Дублина.

173

Клонтарф-роуд — прибрежная улица длиной 5 км, огибающая весь район Клонтарф.

174

Нина (ирл. Aonach Urmhumhan или просто An tAonach) — второй по величине город в графстве Типперэри, примерно в 170 км от Дублина.

175

«Vauxhall Motors» (осн. 1857) — британская автомобилестроительная компания. С 1925-го по 2017 г. компанией владела американская корпорация «Дженерал Моторз».

176

«The Flowers That Bloom In The Spring Tra-La» — песня из английской оперетты «Микадо, или Город Титипу» (1885) Артура Салливана и Уильяма Гилберта.

177

«Vicks Vapo Rub» (с 1905) — противовоспалительная мазь широкого спектра действия, торговая марка американской компании «Проктер энд Гэмбл».

178

Речь о пожарном депо в центре Дублина, располагавшемся по адресу Нижняя Бакингэм-стрит, 12, в здании 1900 г. постройки.

179

Джим Эйткен (р. 1947) — британский предприниматель, бывший регбист. Мартин Джозеф «Пат» Игэн (1918–2008) — канадский хоккеист и тренер.

180

«The Playboy of the Western World» (1907) — пьеса ирландского драматурга Джона Миллингтона Синга (1871–1909).

181

Имеется в виду Католическая организация «Ирландские христианские братья» (с 1802, ныне Собрание христианских братьев), открыла множество католических школ по всей Ирландии, славилась своими суровыми подходами к дисциплине и воспитанию.

182

«Hammer Film Productions Limited» (1934–1975) — британская киностудия, особенно известная своими ужастиками по классическим сюжетам этого жанра.

183

Точнее — кимосаби (искаж. «гимузааби» на языке оджибве и потатоми), «тот, кто втайне выглядывает», так Тонто называл Одинокого рейнджера.

184

«Shenandoah» (1965) — кинодрама американского режиссера Эндрю Маклаглена о Гражданской войне, в главной роли — Джеймз Стюарт (1908–1997).

185

«Fiddler on the Roof» (1971) — музыкальная трагикомедия американского режиссера Нормана Джюисона, снятая по мотивам рассказов Шолом-Алейхема, с Хаимом Тополем (р. 1935) в главной роли.

186

«Ben Bono and His Fit-Up» — один из ярких представителей целой традиции бродячих театров (fit-ups) Ирландии. Сам Бен Боно был кукольником-чревовещателем.

187

«Laramie» (1959–1963) — американский вестерн-сериал на канале Эн-би-си.

188

«Dixon of Dock Green» (1955–1976) — британский полицейский телесериал на канале Би-би-си.

189

В Ирландии в начальной школе учатся дети в возрасте от 5 до 13 лет.

190

«Сидни-пэрэйд» — станция ДАРТ на юге Дублина.

191

«Вокзал Коннолли» расположен на шесть остановок севернее «Сидни-пэрэйд».

192

An Ceann Comhairle (ирл.) — председатель нижней палаты парламента Ирландии.

193

«Shine Up Your Buttons With Brasso» — хулиганская юмористическая городская песенка с монорифмой к слову «срань». «Brasso» (с 1905) — британская торговая марка пасты для чистки металлических поверхностей.

194

Святой Иосиф Купертинский (Джузеппе из Копертино, 1603–1663) — итальянский монах-францисканец, по легенде, левитировавший и созерцавший божественные видения; покровитель летчиков, авиапассажиров, космонавтов, слабоумных, испытателей и студентов.

195

Антоний Падуанский (1195–1231) — проповедник-францисканец, католический святой, покровитель потерянных вещей.

196

Иуда Фаддей — апостол, покровитель пропащих дел.

197

Речь о музыкальных коллективах, исполняющих ирландские народные песни и танцы на традиционных ирландских вечеринках кейли.

198

«Faith of Our Fathers» (1894) — католический гимн авторства английского поэта и богослова Фредерика Уильяма Фабера, сочиненный в память о католических жертвах со времен основания Тюдорами Церкви Англии.

199

«Songs of Praise» (с 1961) — религиозная телепрограмма на Би-биси, представляющая христианские гимны, исполняемые в церквях различных деноминаций по всей Великобритании.

200

«Abide with Me» (1861) — христианский гимн, сочиненный шотландским англиканским поэтом-богословом Хенри Фрэнсисом Лайтом.

Content

Пат Инголдзби
Особое чувство собственного ирландства
(сборник эссе)

А что, так можно было? (пара слов от переводчика)

Первые два очерка вообще без всяких там хиханек

Холодна и жестка мостовая

Спасайся кто может от шальных комплиментов

Сказал как спросил

Раньше ты так не разговаривал

Летучие мыши и чеснок

Черный хлеб и викинги

Ну и как же зелена долина их?

Отпуск моей мечты

Не очень-то живенькие видеозаписи отпусков в наши дни

Триллион-то ладно, но что такое мульярд?

Разговоры с ридикюлем

От тигров голодных заторопишься

Большой Никси тебе все отмоет

Восторг от банков и строительных кооперативов

Оплачиваю счета

Чеки, счета и цветочные горшки

Деньги за варенье

В старые добрые времена в конфетках водились деньги

Предложите мне закладную, от которой я не смогу отказаться

Что мне причитается на пятидесятилетие?

День из жизни

Оставайтесь на связи — и на бобах

Меж двух подушек

Лучше буду собой

Блуждающий подплечник

Пшшы, бябы и пипы

В следующий раз поеду стопом

Зов бетона

Позорище

До Листоуэла по-прежнему далече

Пылкие прения по поводу тележки в проходе

Когда владение автомобилем не возвышает

Не автомобильный я человек

В автобусе

Ты разве это на самом деле сказал?

На железной дороге

И вновь на дороге

В аэропорту

Коты, жуки и бабушкины ногти

В защиту паутины

Словечко на ушко про блох

Вы когда их последний раз видели?

Мешки для мусора, бутылки и креветки

Все на борт бобового пуфа

Мартышка на водосточной трубе

Зуд сторожевого пса

Зарядка для котов

Близкий контакт с гусеницей

Ириски с нагорья

Брехливые собаки, тды и исчезающие продавцы-консультанты

В память о Дмитрии

Так держать, Саймон

Ляпнуть на Дэниэла

Похвала котам

Этот пес мог бы изменить вашу жизнь

Берегитесь этих людей

Остановите огни!

Дешевое чудодейственное средство без всяких побочных эффектов

Аппендицит нынче почти не считается

Муж или мышь?

Время колючей жары, зимние фуфайки

Давай, сынок, наверни сольцы

Без паники

Пусть моя кровь мчится свободно

Настоящий мистер Круть

Без очков

Уверен, вчера живота не было

Люди, которые выглядят на свой возраст, не морочат голову

За что они со мной так?

Предательство потрохов

Пока вы сторожите мне дом в выходные

А вы знаете, где у вас вентиль?

Никому не подходить к тому выключателю!

Отрублен в разгар

Сомненье и трепет

Ледяные осколочки могут кого-нибудь ослепить

Хрум, хрясь и плюх

Пусть племянники уступают дядьям в играх

Надо же на что-то орать

По дороге к «дэлиеру»

На золото

Развейте меня возле зоны пенальти

Мелкие одержимости, зато свои родные

Без умственных мы пропали

Попытка не терять голову

Чем больше, тем лучше

Анисовые воспоминания

Куда девается моя уверенность?

Открой дроссель и спусти меня с тормозов!

Страшно встать

Очень долгая ночь

Недостающие части отца Мэтью

Джемпер, нитка и неистовый кыш

По одному, прошу вас

Серединка на половинку

Блуждание с пакетом бананов

Заберите меня отсюда!

Кристи на крыше

Мама выбросила лимонадное озеро

Помните?

Признания порывистого мужчины

Одержимость, шамуа и штыковые шрамы

Пс-с-с-с-с-с-с-ст!

Потроха на подтяжки

СЛАВА АРМИТЕДЖУ ШЕНКСУ

Непростое это дело — сходить по-маленькому

Будьте любезны, держитесь своей половины стола

Прошу вас, запишите на мой счет

Иногда выбор книги — большая морока

Верните пластинки

С концами

Ради всего святого, хватит угождать

Русская рулетка с проигрывателем

Когда от ковров искрят волосы на ногах

Запал в супермаркете

Почему стараться не глазеть гораздо труднее, чем глазеть

Я вам верил, а вы мне?

Я не нарочно

Вот бы побыть кумом королю

Загадайте число между…

Вы когда-нибудь видали индивику?

В попытке найти правильный лес

Теплые ванны и лакричное ассорти

Как испортить себе ближайшее собеседование целиком и полностью

Будьте любезны, засуньте ваш хлам куда-нибудь в другое место

Причудь с пушистиками

На четверное слабо́

Ради всего святого, откуда они там взялись?

Сзади!

Хей-хо, голова

Прошу вас, помирайте без музыки

В те дни, когда телевидение съеживалось и крутилось

Легко и просто, без всяких выкрутасов

Оторопь от пластмассы

Тайны коммутатора

Тащите свои иголки

Давайте устроим протезный прайд

Цоканье нужно пресечь

Слава святым

И без этой вашей уцененки

Кризис кейли-коллективов

Всем мужчинам по мамане

Если у вас есть питомец, вам лучше об этом знать

Жажда мяча!

Комментарии переводчика