Саша Сулим

БЕЗЛЮДНОЕ МЕСТО

Как ловят маньяков в России

Редактор Александр Горбачев

Главный редактор С. Турко

Руководитель проекта А. Василенко

Корректоры Е. Аксёнова, А. Кондратова

Компьютерная верстка К. Свищёв

Художественное оформление и макет Ю. Буга

Иллюстрация на обложке unsplash.com/@natural

© Саша Сулим, 2021

© ООО «Альпина Паблишер», 2021

© Электронное издание. ООО «Альпина Диджитал», 2020

* * *

Папе и маме, которые всегда и во всем меня поддерживают

Пролог. Девочка из санатория «Бодрость»

Лето 1997 года пятилетняя Наташа Горелина проводила в санатории для дошкольников «Бодрость», который располагался прямо в ее родном Ангарске, двухсоттысячном сибирском городе в 40 километрах от Иркутска. Родители навещали ребятишек не чаще раза в неделю — и все ждали этого момента с большим нетерпением.

«Помню, что ко всем детям родители приходили, а ко мне мама в какой-то момент приходить перестала, — рассказывает 28-летняя Наталья, стоя у подъезда четырехэтажки в Ангарске, где она живет теперь. — А потом пришла моя молочная мама Оля, которую я не видела с тех пор, как она перестала кормить меня грудью, и забрала меня».

Наташу отвели домой. В квартире было много людей, все плакали. Когда девочка спросила, где мама, ей сказали, что «она навсегда уехала и теперь будет жить в красном домике». По словам Натальи, тогда она вообще не знала, что такое смерть.

«Потом было жуткое прощание: маму почему-то хоронили в открытом гробу, и меня поднесли к нему, чтобы я попрощалась, — подняли и показали. Она хоть и была накрашена, но все равно синева и зелень проступали. Я офигела и как драпанула оттуда, что меня догнать не могли», — вспоминает Наталья и одновременно машет своей двухлетней дочери, которая наблюдает за нами через окно квартиры на первом этаже.

Воспоминания о событиях, которые случились, когда тебе было пять лет, всегда обрывочны. Но еще одну сценку Горелина помнит очень ясно: она, как взрослая, сидит на переднем сиденье милицейской машины и показывает, какой именно дорогой мама водила ее в детский сад.

О том, что маму зверски убили, Наташа узнает только спустя несколько лет.

Днем 17 июня 1997 года 26-летняя Татьяна Горелина вместе с подругой Натальей пошла на городской рынок, где купила себе спортивный костюм, футболку, шлепанцы и колготки, а потом — домой, чтобы обмыть обновки. Подруга ушла около шести вечера, а еще через несколько часов Татьяна, надев новый костюм и купив две бутылки пива, поехала в гости к двоюродной сестре.

Около полуночи Горелина засобиралась домой. Трамваи уже не ходили, на такси у Татьяны денег не было, и сестра вызвалась ее проводить. По дороге они купили еще банку пива, немного посидели на лавочке возле магазина и разошлись. Уже в квартире Татьяна переобула кроссовки, сменив их на белые сабо, и снова вышла на улицу.

По словам подруг, а также двоюродных сестры и брата Горелиной, Татьяна регулярно тормозила на дороге машины неизвестных ей мужчин и за деньги занималась с ними сексом. Своим знакомым она говорила, что ей нравится такая «веселая» жизнь и случайные связи с мужчинами — особенно «с высокими, спортивными и общительными по характеру». Девушка даже вела специальный дневник, в котором записывала имена всех мужчин, с которыми она занималась сексом, — когда тетрадь нашли оперативники, в ней было около 70 имен; напротив каждого из них стояли дата или даты и количество встреч.

Татьяна гуляла одна по центру города, когда рядом остановилась машина. За рулем сидел темноволосый мужчина 30 лет, который предложил подвезти девушку до дома. Когда она согласилась, незнакомец спросил, не хочет ли она выпить с ним пива и отдохнуть за городом. Горелина не возражала.

Машина выехала на объездную трассу, свернула на небольшую проселочную дорогу, которая шла вдоль линии электропередачи, и остановилась в небольшом лесу. Едва припарковавшись, водитель предложил Горелиной заняться сексом. Девушка сняла брюки и легла на заднее сиденье, но сразу предупредила, что на анальный секс не согласна. Мужчина на эти слова никак не отреагировал, а потом в какой-то момент ввел член в ее анальное отверстие. Тогда Татьяна со всей силы ударила его по лицу.

Мужчина резко вышел из машины, достав из-под сиденья топор. Он вытащил Татьяну на воздух, швырнул на землю, а потом трижды ударил ее топором по голове и один раз в плечо. И уехал.

Два дня спустя грузовик КамАЗ свернул с объездной дороги в Ангарск на грунтовку, чтобы выбросить в канаву мусор. Остановившись, водитель увидел труп женщины; рядом валялись совсем новые, только что купленные мастерка с надписью «Adidas» и голубые спортивные брюки, а еще затемненные очки в золотистой оправе. На ногах у девушки были белые сабо.

Родственники опознали Горелину неделю спустя.

В своем инстаграме дочь Горелиной Наталья Малкина недавно выложила фотографию мамы. Они очень похожи: обе высокие, фигуристые, с густыми волосами. Искать отца Малкина никогда не пыталась, да и вряд ли бы смогла — его адрес и фамилию знала только мама, дочери она рассказывала исключительно романтическую историю их знакомства и расставания: Татьяна Горелина поехала на практику в Санкт-Петербург, где закрутила роман с моряком, который вскоре уехал в дальнее плавание, а когда вернулся — беременную Таню уже сплавили его родственники, сообщив, что ребенка она нагуляла в его отсутствие. «От отца у меня осталось одно письмо, в котором он пишет, как меня назвать, — рассказывает Наталья. — То есть о моем существовании он знал — была бы я ему нужна, сам бы меня нашел».

С мамой они жили очень бедно. Татьяна не могла устроиться на работу, ей часто нечем было платить за детский сад, поэтому Наташа регулярно их меняла. Помогать тоже было особенно некому: Горелина росла сиротой. Семью выручали двоюродная бабушка и троюродный дядя; они же в итоге и воспитали Наташу.

«Я почему-то помню, как спрашивала у мамы, есть ли у луны ручки, ножки, глазки, реснички и бровки, — продолжает Малкина. — А она мне в ответ: „Да отстань ты от меня! Лысая она!“ Помню, как мама курила в форточку и говорила, что если когда-нибудь узнает, что я курю, то все мне повырывает». Еще одно воспоминание, как однажды летом они поехали в Иркутск, купили в большом магазине платье и туфли, а потом пошли в гости к одной из троюродных бабушек. На следующий день мама рано утром куда-то ушла, а вернулась с короткой стрижкой. Наташа потом еще долго не могла к ней привыкнуть и даже пугалась — ведь она так любила мамины длинные темные волосы. Сейчас Малкина понимает, что, скорее всего, Татьяне пришлось их продать — денег им катастрофически не хватало.

«Мама очень хотела найти себе мужчину, — говорит Малкина. — Не думаю, что она искала каких-то разовых встреч, тем более что она искала мужчину на дороге, как говорили ее знакомые. Она хотела серьезных отношений и финансовой поддержки».

До 14 лет Наташу воспитывал дядя — за это время, по словам Малкиной, у нее сменилось больше десяти «мам». С одной из них отношения не сложились совсем, и Наташу отправили к бабушке. В 15 лет девушка начала курить; в 18 стала жить самостоятельно. После школы отучилась на бухгалтера, потом вышла в первый раз замуж и родила сына.

«В детстве — мне тогда было лет 10–12, наверное, — я написала убийце моей мамы письмо, — признается Малкина. — Я представляла, как он сидит за решеткой, а я ему его зачитываю. Я думала, что ему станет меня очень жалко, что он будет плакать от того, как мне было плохо, что я смогу до него достучаться».

Глава 1. Город в сосновом бору

Начиная с середины 1990-х годов в Ангарске регулярно находили изуродованные трупы молодых женщин. Чаще всего их обнаруживали недалеко от объездной дороги: по обе стороны трассы «Байкал», огибающей Ангарск на юго-востоке, густой сосновый лес, который изредка прерывается небольшими опушками или съездами в сторону заводов, дачных кооперативов и железнодорожных станций. Вдоль трассы и тогда, и сейчас стоят женщины, которые предлагают водителям секс за деньги.

Эта дорога мало изменилась за те два с лишним десятка лет, что прошли с момента ее постройки, — разве что где-то выросли горы мусора, а где-то перекопали грунтовку. Если вас интересуют места, где совершал свои убийства человек, который однажды ночью предложил подвезти до дома Татьяну Горелину, с объездной дороги приходится съезжать каждые три-четыре минуты. В траве обнаруживается еле заметная колея, а через пару сотен метров — не видный от дороги пролесок или небольшое углубление между деревьями, где в темное время суток уже с небольшого расстояния не разглядишь не то что людей, а и припаркованную между соснами машину.

Преступник, которого потом окрестили ангарским маньяком, хорошо ориентировался в этих местах — в лесах у объездной дороги и у реки Китой он любил собирать грибы. На участке протяженностью несколько десятков километров были найдены тела нескольких десятков убитых женщин; несколько раз трупы обнаруживали буквально на одной и той же поляне. Весной 1995 года дачник из соседнего кооператива пошел в лес собирать березовый сок — между двух сосен увидел трупы двух девушек, которых родные искали уже несколько месяцев.

К объездной дороге примыкает ангарское городское кладбище — еще одно место, где совершались преступления: одну из своих жертв маньяк там сжег, других — бросал между могилами, даже не пытаясь спрятать тела.

Всего в Иркутской области маньяк убил не менее 80 человек.

В конце 1930-х руководство СССР решило построить в Восточной Сибири комбинат по производству искусственного жидкого топлива из угля, который добывали в Иркутской области. Реализацию идеи пришлось отложить из-за войны — и потом Ангарск звучно называли «рожденным Победой»: проект строительства нефтехимического завода, с которого начался город, был подписан в октябре 1945 года. Использовать для него собирались немецкое оборудование, которое поставлялось в СССР в качестве репараций.

Место специалисты выбрали быстро — правда, в густом сосновом бору в междуречье Ангары и Китоя располагались дачи и охотничьи угодья областного руководства. Поначалу местные начальники пытались сопротивляться, но архитекторы сумели провести свое решение через Москву. Вскоре здесь начали строить временное жилье для строителей комбината и города: сначала — казармы, бараки и землянки; потом — сборные финские домики на 50 квадратных метров, которые за круглую форму прозвали юртами. В каждой селили по четыре семьи — через фанерные стены все знали друг про друга всё, зато у каждого хозяйства была своя печь. В условиях сибирской зимы это было важно: инженер Евгений Радченко вспоминал, что иногда температура достигала минус 50 градусов, и у приехавших из европейской части России девушек под капроновыми чулками до крови трескалась от мороза кожа.

Сталин регулярно интересовался строительством нового объекта стратегического значения, который приобрел особенную важность для страны после обострения отношений с крупнейшими поставщиками нефтепродуктов — Турцией и Ираном. Курировал создание завода лично Лаврентий Берия. Проект держали в секрете, несмотря на грандиозные размеры. В 1948 году для возведения промышленного комплекса и обслуживающего города было создано специальное стройуправление, в состав которого вошел исправительно-трудовой лагерь на 40 тысяч человек. В Ангарлаг приезжали этапы из Москвы, Украины, Казахстана и балтийских республик; просуществовал он до 1960-х годов — при этом вплоть до распада СССР в советской прессе главными строителями города называли «вчерашних фронтовиков», которые, вернувшись с войны, отправились застраивать Сибирь. На деле поднимали Ангарск осужденные за хищение нескольких килограммов зерна или подсолнечных семечек, за антисоветские анекдоты, заключенные инженеры, учителя школ и преподаватели институтов, а также обычные бандиты и жулики.

Первую улицу назвали Октябрьской, а первой сданной в эксплуатацию постройкой стало двухэтажное кирпичное здание со светлой отделкой фасада — именно с него началось создание облика будущего Ангарска как «светлого современного молодежного города». В 1949-м сдали первый жилой квартал — и в сентябре в первую городскую школу пошли учиться 700 детей.

В какой-то момент строителей-заключенных здесь было больше, чем обычных вольнонаемных рабочих. Сколько именно, достоверно неизвестно до сих пор: официальные источники говорят о 30 тысячах, независимые — о числах в два с половиной — три раза больше (доступ к документам, связанным с Ангарлагом, и сейчас ограничен; некоторые из них засекречены). Заключенным финские юрты, разумеется, не полагались — жили друг у друга на головах в тесных бараках и землянках, обнесенных глухим деревянным забором с колючей проволокой. Зачастую не соблюдалась даже норма два квадратных метра на человека; в первое время не хватало еды, теплой одежды и обуви.

На стройплощадку (тоже за забором с колючей проволокой) рабочие приходили в сопровождении вооруженной охраны с собаками и уходили только через 10–12 часов. Как и в других советских лагерях, здесь «стимулировали» людей на работу, лишая их пищи: за невыполнение плана сокращали пайку, за перевыполнение — давали дополнительную порцию; кроме того, если заключенный выполнял норму, один рабочий день засчитывался за два или три дня срока. Когда очередной объект достраивали, забор с колючей проволокой снимали и переносили на следующий участок строительства; есть версия, что нумерация ангарских кварталов по-прежнему следует той, лагерной системе учета. Несмотря на колоссальные размеры стройки, в городе пытались поддерживать режим секретности: выражение «Китойский исправительно-трудовой лагерь» было под запретом, вместо него говорили и писали п/я ВМ-16 или «учреждение», заключенных называли «спецконтингентом», «производственниками» и «рабочей силой», «изолятор» — «специальным помещением». Но освободившись из Китойлага, люди все равно разносили информацию о секретной стройке по всей стране.

До середины 1950-х трудовым лагерем руководил генерал-лейтенант КГБ Семен Бурдаков — говорили, что он прилюдно отчитывал начальников за злоупотребления, лично решал конфликты между группировками зэков, а освободившиеся арестанты, осевшие в Ангарске, приглашали его домой на застолья. Несколько лет назад ангарские чиновники предложили переименовать в честь Бурдакова улицу, назвав начальника лагеря «примером для всех первостроителей Ангарска», — но после протестов правозащитного общества «Мемориал» от этой идеи отказались.

К началу 1950-х годов силами заключенных были построены и сданы в эксплуатацию сотни тысяч квадратных метров постоянного жилья, а также детсады, школы, столовые и магазины (когда после смерти Сталина провели большую амнистию, количество рабочих в Ангарске сильно сократилось, и, например, здание Дворца культуры из-за этого сдали в эксплуатацию на полгода позже запланированного). Поначалу предполагалось, что поселение рядом с заводом будет небольшим поселком городского типа — но уже в 1951-м Ангарск официально стал городом, и его активно начали заселять первые жители. Места им быстро стало не хватать, и в основном горожане обитали в коммуналках. Один из местных жителей, Юрий Братющенко, работал заместителем начальника политотдела управления лагерей и проводил в Ангарлаге спартакиаду, в которой две сотни заключенных принимали участие в турнирах по легкой атлетике, гимнастике, волейболу, футболу, поднятию гирь и городкам. Все прошло так успешно, что молодого организатора вызвали поделиться опытом на ведомственное совещание в Москву. Получив в Иркутске диплом историка, Братющенко с семьей уехал в Ленинград — и стал, возможно, главным специалистом по истории Ангарска.

Таких, как Братющенко, было много — со всей страны в Ангарск съезжались энергетики, химики, инженеры. Именно такие люди изображены на памятнике первостроителям, который в городе установили в 2017 году: трое мужчин и женщина одеты в военную форму, хотя в начале 1950-х в Ангарске куда более узнаваема была другая униформа, с опознавательным знаком «Б/К», в которой передвигались по улицам бесконвойные зэки. В середине 1950-х генплан Ангарска разработали в Ленинградском отделении «Горстройпроекта» — город даже называли «таежным» или «сибирским» Ленинградом: еще и потому, что архитекторы старались максимально сохранить лесной массив вокруг города и даже внутри него. Некоторые здешние здания и правда похожи на Петербург: например, почтамт почти в точности копирует здание Адмиралтейства, Ангарские ворота — два одинаковых расположенных друг напротив друга жилых дома с колоннами, украшенными лепниной, — напоминают парадный вход Смольного, а в парке ДК нефтехимиков установлены гранитные львы.

Как часто бывало с большими проектами сталинских времен, изначальный план — производить на ангарском «Комбинате-16» моторное топливо на основе угля — быстро доказал свою неэффективность, и комплекс перепрофилировали под нефтепереработку. Вплоть до конца перестройки ангарский нефтеперерабатывающий комбинат наращивал мощности и превосходил по основным показателям заводы, расположенные в европейской части страны.

После смерти Сталина часть лагерных зон вокруг Ангарска была закрыта, и труд заключенных стал использоваться только на строительстве промышленных объектов. Впрочем, их было много: бурно развивающаяся промышленность требовала строительных материалов, поэтому, кроме нефтехимического и электролизного комбинатов, были построены цементный, кирпичный, гипсовый, керамический и известковый заводы, а также завод химических реактивов, деревоперерабатывающие комбинаты, гравийные и каменные карьеры.

В 1954-м город посетил Никита Хрущев вместе с министром обороны Николаем Булганиным и министром торговли Анастасом Микояном. Делегация выслушала доклад начальника комбината — вопросы задавал в основном Булганин, а генсек все время пил воду. Позже Хрущев повернулся к первому секретарю Иркутского обкома и сообщил, что всему виной местный омуль, которым его накормили, — а потом, произнеся небольшую речь об ускорении строительства, уехал с остальными в Иркутск.

Ангарск начал жить типичной жизнью развивающегося советского города эпохи послевоенного промышленного подъема. Газета «Знамя коммунизма» рапортовала о социалистическом соревновании строителей и монтажников, а также о перевыполнении плана по изготовлению арматуры. В городе запустили трамваи и ТЭЦ с самой мощной в Сибири турбиной. Строились и открывались школы, сады, магазины, новые кварталы и микрорайоны. В 1955 году местный журналист напоминал горожанам, что еще четыре года назад здесь «не было ни широких асфальтированных проспектов, ни шума города», зато сейчас «курсируют автобусы», «трудящиеся получают квартиры», увеличивается количество предприятий, «превращая молодой город в промышленный центр области».

К 1958 году население Ангарска достигло 134 тысяч человек. Горожане иногда жаловались на то, что строительство все-таки идет недостаточными темпами (например, затягивалось строительство кинотеатра), но в целом жизнь текла своим чередом. Новый город постепенно создавал собственные ритуалы: например, День Победы здесь праздновали маршем горожан и ветеранов по главным улицам города — в частности, по Московскому тракту, по которому в 1826-м шли закованные в цепи декабристы. Большим событием стало прибытие в Ангарск туристического поезда дружбы из Москвы в Иркутск — гостей, в программе которых было посещение Байкала и разных сибирских городов, встречали пионеры и оркестр. Появились в городе и свои легендарные персонажи: например, электромеханик Павел Курдюков, который собрал такую коллекцию уникальных часов, что незнакомые люди специально приходили к нему в гости, чтобы на нее посмотреть. В конце 1960-х Курдюков передал 700 экспонатов в Ангарский краеведческий музей и устроился туда хранителем; сегодня здесь работает единственный в России Музей часов, где есть, например, часы-паровоз, часы — паровой двигатель и часы-копилка.

Конечно, жизнь в городе не была совсем идиллической — еще и потому, что исправительно-трудовой лагерь никуда не делся: его отделения были просто преобразованы в колонии. Постепенно тюрьмы как будто окружили город: сейчас здесь находятся четыре исправительные колонии, следственный изолятор и воспитательная колония для несовершеннолетних. Как говорят ангарчане, начиная с советских времен бывшие заключенные, освободившись из колонии, оседали в городе: кто-то, пока сидел, успевал обзавестись в Ангарске семьей, другим было некуда больше ехать. Тюремная культура постепенно стала такой же обыденной частью здешней жизни, как заводская. «Вот назвал [бывшего заключенного] кто-то „козлом“ — чтобы не потерять свой авторитет, он за это должен взять ножик и тыкнуть этого человека, — объяснял один из моих собеседников. — В такой среде росло следующее поколение, которое со временем тоже попадало в колонию, — и все продолжалось».

В 1950-х годах большой резонанс получил процесс Терехова и Внукова — двух бывших заключенных, которые зверски убили и ограбили ангарчанина, сбросив труп в реку (обоих приговорили к расстрелу). В 1960-м бывший заключенный мужчина изнасиловал девочку-подростка — дочь женщины, с которой он жил в Ангарске после выхода из колонии. После суда мать жертвы стала доказывать, что дочь сама заманила мужчину в постель, и добивалась пересмотра уголовного дела. Про это даже хотели написать в «Комсомольской правде» — но тему журналистам «зарезали». Еще через несколько лет весь Ангарск был взбудоражен историей о побеге десяти человек из колонии строгого режима: заключенные спрятались в кузове хлебовозки, запугав шофера. Их искали больше месяца — за это время они убили двоих мужчин, угнали мотоцикл, а также ограбили несколько магазинов и ларьков.

В последующие годы местные журналисты и общественники часто критиковали асоциальные элементы, тунеядство и пьянство на работе: заметка «Рюмка — враг семьи» требовала создать на работе «такую обстановку, чтобы земля горела под ногами тех, кто дружит с зеленым змием». Категорическому осуждению подвергалась и теневая экономика — что, впрочем, не мешало ей в застойные времена процветать в Ангарске так же, как и по всей стране: шоферы использовали служебные автомобили в личных целях, таксуя у вокзалов; ремонтники чинили телевизоры и прочую технику в обход своих мастерских и так далее.

И тем не менее, судя по всему, жить в Ангарске в позднесоветское время было довольно комфортно, еще и потому, что город благодаря большому количеству важных для экономики страны предприятий находился на особом положении — на так называемом ленинградском обслуживании. В здешних магазинах чаще встречались дефицитные в Иркутске товары, а иркутяне целыми семьями ездили в Ангарск за покупками.

Глава 2. Лось, Хоккеист, Кузя и Тимоха

После распада СССР многим ангарским предприятиям пришлось закрыться — швейная фабрика, электромеханический завод, комплекс по переработке древесины и другие промышленные объекты перестали быть рентабельными и прекратили свое существование. Нефтехимический комбинат, на котором работали почти 20 тысяч человек, в разы сократил объемы производства и оказался на грани банкротства; некоторые из составлявших его заводов постепенно начали отделяться и формировать собственные акционерные общества. На тех предприятиях, что еще работали, месяцами задерживали зарплаты — в поисках источников выживания горожане гоняли иномарки на продажу, шили шапки из меха сурка или занимались частным извозом: многие жители Ангарска теперь предпочитали по вечерам ездить на такси, опасаясь нападения бандитов или наркозависимых. (Комбинат в итоге в 2000 году продали ЮКОСу, а сейчас компания входит в состав «Роснефти»; работают в ней 8 тысяч человек.)

Как и в других российских городах, травмированных рыночной экономикой, в 1990-х в Ангарске стало много алкоголя и наркотиков. Мои собеседники рассказывают, что в начале 1990-х в городе стали строить оптовые базы — оттуда развозили овощи, фрукты и другую продукцию по всей области. Так возник ангарский наркотрафик: в фурах с помидорами и яблоками из Средней Азии в город завозили героин, который перепродавали ангарчанам люди из преступных группировок. В Ангарск за наркотиками ездили и жители близлежащих городов. Одним из самых распространенных в городе наркотиков была ханка — неочищенный опиоид с большим количеством примесей, вызывающий зависимость быстрее, чем героин. Подсаживались на ханку даже школьники. В 1996 году в Ангарске зарегистрировали первых двух ВИЧ-положительных; через четыре года их было уже 123 — и журналисты считали, что официальные данные преуменьшают реальность на порядок. Пили тоже много — все, что можно было пить, вплоть до спиртосодержащего средства «Чистый» и поддельной водки «Московская», которой в 1998 году отравились около 20 человек (пятеро умерли).

В условиях почти перманентной экономической депрессии и отсутствия рабочих мест Ангарск становился все более опасным — только за один 1997 год уровень преступности вырос на 36 %, а по отношению к 1960-м преступлений стало больше в четыре раза. Драки, грабежи и убийства теперь были частью повседневной жизни. Как-то раз 30-летний ангарчанин вышел покурить в подъезд своего дома, сделал замечание «отдыхавшей» там компании — и получил нож в сердце. Нередко в криминал шли с самого детства — одиннадцатиклассники-фальшивомонетчики, распечатав 50-рублевую купюру на струйном принтере, пытались разменять ее на рынке; двух третьеклассников задержали за убийство пятилетнего мальчика; 13-летняя девушка рассказывала журналисту, что уже не первый год занимается проституцией.

Случались в городе и настоящие заказные убийства. В начале 1990-х выстрелом в упор прямо в рабочем кабинете была убита Мария Попова — старший инструктор ангарского филиала компании «Спортивные лотереи», которая много лет отвечала за то, чтобы деньги из лотерейных киосков попадали в банк. 20 миллионов рублей, лежащих в сейфе, не тронули; анонимный источник, «облеченный властью», сообщил журналистам, что в городе «поделен каждый метр». Через некоторое время киллер ранил на лестничной площадке начальника ремонтно-эксплуатационного предприятия — тому удалось заползти обратно в свою квартиру, перевязать ногу телефонным шнуром и вызвать скорую.

Постепенно стало понятно, что в городе начались криминальные войны — преступные группировки, которые заполняли собой вакуум власти, особенно интересовались бизнесами, связанными с нефтью и горюче-смазочными материалами, а их здесь было много. На протяжении многих лет банды Ангарска — их было около десятка — регулярно вступали между собой в открытое противостояние, деля активы и зоны влияния. По словам моих собеседников, с 1990 по 2008 год в Ангарске ежедневно совершалось как минимум одно-два убийства. Бывало и так, что люди приезжали на стрелку и валили друг друга десятками. Поэтому оперативники и следователи буквально жили на работе: «Заканчиваешь дежурство, а где-то обнаруживают труп; только доехал, как сообщили уже о новом убийстве».

Справляться с такими объемами преступности было тяжело. Городской прокурор Игорь Мельников однажды заявил, что органы знают все точки наркоторговли в городе, вот только «брать» их не могут: «Железная дверь, окошечко, как в камерах, — не подберешься». К тому же сотрудники органов нередко и сами оказывались подозреваемыми или обвиняемыми. Действующие милиционеры безосновательно применяли насилие к нарушителям правил дорожного движения; а однажды, заподозрив инвалида третьей группы в том, что он пьян, задержали его, избили и бросили на пол камеры. Бывших силовиков и вовсе регулярно задерживали за вымогательство, избиения и кражи, а отставных руководителей органов правопорядка судили за передачу сведений о ходе следствия представителям организованных преступных группировок. Кончилось все тем, что в начале 2000-х в Ангарске арестовали банду, которая нападала на водителей грузовиков под видом сотрудников ГИБДД: их останавливали на трассе и просили пройти в якобы служебную машину, после чего, надев на голову мешок, увозили в лес и бросали в глуши. Товар преступники забирали себе и продавали по поддельным накладным.

Главной бандой Иркутской области в 1990-х была Братская преступная группировки — ее участники контролировали крупные бизнесы региона: нефтефабрики, лесозаготовительные комбинаты, Братский алюминиевый завод. В 1991 году группировку возглавил Владимир «Тюрик» Тюрин, которого уже через два года торжественно короновали вором в законе в присутствии ключевых криминальных лидеров бывшего СССР: Вячеслава «Япончика» Иванькова, Аслана «Деда Хасана» Усояна и Захария «Шакро Молодого» Калашова. С тех пор, как принято считать, именно Тюрин назначает в Иркутской области «положенцев» — теневых мэров, которые курируют преступную инфраструктуру, и разрешает или запрещает заниматься тем или иным бизнесом. Значительную часть прибыли городские криминальные структуры отдают в общак — коллективный воровской бюджет, который тоже контролирует положенец, используя деньги для устранения проблем с властями или для личных нужд. В свою очередь региональные положенцы и воры платят со своих общаков «налог» в центр. После ареста Шакро Молодого в 2017 году именно выходца из Братска Владимира Тюрина начали называть вероятным новым главой всего российского преступного мира.

Ангарские группировки закономерно состояли из бывших заключенных, которых в городе было особенно много, и спортсменов. Одна из таких банд — «Квартал» — в середине 1990-х жестко конфликтовала с ОПГ «Казино». Тюрин и «смотрящий» области поддерживали именно «Казино» — и они в итоге победили: «квартальцев» перестреляли или посадили. Война была долгой: первая попытка посадить лидера «Квартала» Валерия Тимошатова по прозвищу Тимоха в тюрьму в 1994 году закончилась неудачей (в том числе и потому, что статья об организации преступного сообщества отсутствовала в российском уголовном кодексе), а потом он сам выиграл иск о защите чести и достоинства и заставил милицейское руководство и журналистов извиняться за то, что они называли Тимоху «лидером преступной группировки».

Криминальная война буквально шла на улицах города. В 1998 году двое «квартальцев» (одному из них было 17 лет, другому — 18) расстреляли члена конкурирующей банды из обреза и пистолета; тот выжил, но получил инвалидность. Вскоре в другого участника «Казино», который следил за квартирой-офисом конкурентов, расстреляли целую обойму: у жертвы была кличка Хоккеист, у убийцы — Лось. Еще одного бандита из «Казино» похитили, выбили из него адреса лидеров банды, а потом задушили, завернули в брезент и скинули в Ангару. В ответ люди из «Казино» убивали людей из «Квартала» — а параллельно обе группировки занимались своим обычным бизнесом, вымогая деньги у коммерсантов. То, что город был поделен на сферы влияния, было известно абсолютно всем, как и то, что идти за защитой в милицию или прокуратуру смысла не было — ангарчанам приходилось договариваться с бандитами самим.

Однажды бизнесмен одолжил у лидера «Квартала» Дмитрия Левачева пять тысяч долларов и не смог отдать вовремя. За это бандиты его похитили и семь месяцев держали в заточении, подвергая пыткам: мужчине пробили голову, сломали руку, его прижигали сигаретами, ему вкалывали наркотики, метали в него ножи. Один из «охранников» пленника согласился передать его жене записку и даже организовал супругам свидание. Беременная женщина с двумя детьми на руках даже не пыталась обращаться в милицию — муж объяснил ей, что в рабство к бандитам может попасть вся семья.

Не меньшей жестокостью отличались и другие банды Ангарска, не принимавшие участия в конфликте «Квартала» и «Казино». Бывшие спортсмены и пожарные из ОПГ «Пожарники» убивали прямых конкурентов, а также поджигали или забрасывали гранатами бизнесы и дома тех, кто отказывался с ними сотрудничать, — например, в 2001 году избили железными трубами и проломили голову охраннику нефтехимического комбината, который не открыл ворота груженному ворованным металлом автомобилю, а однажды проломили голову оперуполномоченному Восточно-Сибирской оперативной таможни. Силовое крыло у «Пожарников» было особенно многочисленным — около 40 бойцов, и вскоре их начали привлекать для боевых операций лидеры Братской ОПГ: так банда получила славу самого дерзкого бандформирования региона и обзавелась покровителями в Москве.

После победы над «Кварталом» положенцем Ангарска был назначен лидер банды «Казино» по кличке Кузя. Вступление в должность состоялось на сходке в кафе «Золотой дракон» и запомнилось тем, что один из авторитетных гостей из Иркутска ударил по лицу предыдущего положенца, передав ему, что это пощечина от Бати, то есть от Тюрина (тот был недоволен «беспределом» в городе — убийствами, происходившими без санкции криминальных лидеров).

В 2000 году одного из лидеров «Квартала», Тимоху, все-таки приговорили к 14 годам тюрьмы, признав виновным в рэкете и угрозах физической расправой тем, кто отказывался от «крыши». Вскоре начался суд над другими руководителями ОПГ. Процессы шли непросто: свидетели и потерпевшие в последний момент отказывались от своих показаний, опасаясь за свою жизнь и безопасность. Жена замученного бизнесмена тоже отказалась от своих показаний после того, как накануне заседания к ее сыну на улице подошел незнакомый мужчина и пригрозил матери расправой, если она выступит в суде. В итоге суд решили закрыть от публики, а свидетелей допрашивали по аудиосвязи из специальной комнаты, не называя фамилий. В 2002 году члены банды получили длительные тюремные сроки — а уже через год Валерий «Тимоха» Тимошатов вышел на свободу условно-досрочно по состоянию здоровья.

Тюремная медицинская комиссия нашла у Тимошатова хронический насморк, тугоухость, затрудненное мочеиспускание, проблемы с сетчаткой глаза, а также нарушение функций головного и спинного мозга, прогрессирующую энцефалопатию и эпилептический синдром. Все это не помешало лидеру «Квартала» попытаться вернуть себе власть в городе. Он хотел встретиться с Тюриным, но получил отказ. Вскоре в Москве был убит ближайший сподвижник Тюрина, «смотрящий» по Иркутской области, а в сентябре 2003 года в столице убили и самого Тимошатова, когда он с женой и дочкой возвращался ночью домой в новый жилой комплекс в Новых Черемушках.

Тогда же, в 2003 году, в банду «Пожарников» внедрился оперативный сотрудник. Через несколько месяцев семерых членов ОПГ арестовали, а других объявили в розыск: один из лидеров «Пожарников», изменив внешность и получив поддельные документы скрывался от следствия семь лет и был задержан на квартире любовницы только в 2011-м; другой — по кличке Кокаин — и вовсе находился в розыске больше десяти лет. Еще три человека не пойманы до сих пор.

Так или иначе, постепенно открытого криминального насилия все-таки начало становиться меньше. Многие бандиты постепенно переводили свою деятельность в легальное поле — Кузя, передав свой титул положенца коллеге по «Казино», учредил компанию по торговле нефтью и крупнейший в городе торговый дом; бывшая банда «Дроби» переквалифицировалась в охранное агентство и службу коллекторов. В середине 2000-х вчерашние криминальные лидеры вполне официально и законно участвовали в управлении или владели акциями крупных предприятий. В том же 2003 году представитель ангарского управления МВД уверял читателей газеты «Время» (теперь «Знамя коммунизма» называлось так), что преступность в городе пошла на спад, да и вообще — цифры по Ангарску гораздо ниже, чем в соседних Иркутске и Братске.

Жертвами преступлений в Ангарске 1990-х нередко становились и женщины — а убивали их не всегда бандиты из организованных группировок: не меньшей кровожадностью отличались и мелкие банды.

В 1995 году Игорь Стариков, бывший водитель в милиции, уже успевший к тому времени прогулять квартиру, которую ему купил отец, выпивал с приятелем — и узнал, что у одной из его соседок в квартире якобы хранятся три тысячи долларов (для Сибири в те годы — огромные деньги). Стариков предложил своему брату похитить женщину и ограбить ее. Жертва оказалась психологом колонии для несовершеннолетних — как выяснили братья, каждый день в семь утра она отводила детей в сад, а потом на служебном автобусе ехала на работу. Ранним мартовским утром Стариковы подкараулили Ольгу Новикову возле остановки, оглушили, увезли в лес и начали допытываться, «где баксы». Та долго клялась, что денег у нее нет, и умоляла отпустить, обещая найти нужную братьям сумму. Через несколько часов Стариковы сказали женщине, что она может идти, — но, когда она чуть отошла от них по лесной тропинке, Дмитрий ударил Новикову ножом в спину и убил. Стариковы поехали на квартиру женщины, обыскивали ее несколько часов, но денег так и не обнаружили — оказалось, что приятель Игоря имел в виду совсем другую женщину. Тело Ольги Новиковой обнаружили в лесу через неделю.

Вскоре Стариковы стали подходить к выбору жертв серьезнее — они решили по объявлениям в газете находить людей, которые собираются разменивать квартиру с доплатой. Так братья вышли на семью Шульгиных — в апреле 1996 года они убили Евгения Шульгина, его жену и их 14-летнего сына, снова не получив никаких денег (нужную для покупки квартиры сумму должен был одолжить начальник Шульгина, но в последний момент не смог). Младший сын возвращался из магазина и остался жив — бандиты столкнулись с ним в подъезде, но не знали, что он имеет отношение к Шульгиным. Впрочем, раскрыть убийство не помог даже составленный мальчиком фоторобот. Еще через год братья Стариковы втерлись в доверие к супругам Красноперовым, убедив, что помогут продать квартиру, — а потом убили в лесу и забрали деньги. Дальше были перегонщик иномарок Юрий Волынкин, его жена и пятилетний сын — их всех Стариковы застрелили, забрав из квартиры драгоценности.

Всего в 1996–1998 годах Стариковы убили не меньше 11 человек. Когда братьев задержали, у них нашли папку, в которой они вели учет всем жертвам и награбленному добру. В 2001 году обоих братьев приговорили к пожизненному заключению.

На этом фоне тот факт, что в какой-то момент в середине 1990-х в прилегающей к Ангарску лесополосе начали регулярно находить тела женщин, изнасилованных и убитых с особой жестокостью, первое время милицию никак не настораживал. Трупы в городе находили постоянно; избить и убить могли за то, что человек просто зашел в чужой район; и про женщин тоже думали, что они оказались жертвами криминальных разборок или отдельных бандитов.

Зимой 1998 года возле села Большая Елань нашли тела двух двадцатилетних девушек со следами насильственной смерти. Спустя всего несколько недель прокуратура отчиталась о задержании убийц — ими оказались два деревенских парня. Их держали в СИЗО несколько месяцев, пока не обнаружили тело следующей жертвы с похожими повреждениями: рубленые или колотые раны головы, рук, шеи и груди.

Вскоре у милиции появились и подозреваемые — банда азербайджанца Этигада Рзаева. Убивать они начали в апреле 1999 года: первой жертвой стал нелегальный мигрант, который привез с собой в Россию крупную сумму, затем Рзаев с племянником и подельниками стали регулярно нападать на людей, у которых, как они полагали, могли водиться деньги. Несколько преступлений банда совершала как раз на трассе рядом с Ангарском. В ноябре 2000 года Рзаев с тремя сообщниками, один из которых оделся милиционером, убедили остановиться машину, в которой ехали несколько торговцев-челноков; одну из пассажирок Рзаев избивал, пока она не отдала ему деньги.

Зимой 2002 года банда на той же трассе убила двух водителей «Жигулей», чтобы потом продать их машины. Затем (там же, на дороге) расправилась с женщиной, которая продавала наркотики и, как думал Рзаев, хранила дома крупную сумму денег. Еще через несколько месяцев в лес неподалеку от Ангарска Рзаев отвез труп своей гражданской жены Маргариты Заболоцкой — та окончательно собралась уйти от него, после того как Рзаев при ней убил выстрелом в лицо другого члена банды, с которым у женщины была связь.

Рзаева с подельниками задержали после очередного разбойного нападения в октябре 2002 года — и в итоге признали виновными в 13 убийствах. Женщин, изнасилованных и убитых в придорожном лесу, в обвинении не было — быстро стало понятно, что у банды Рзаева совсем другой почерк.

К моменту, когда Рзаева с подельниками поймали, в городе уже ходила история об ангарском маньяке — о нем вовсю писали журналисты. В сентябре 2000 года газета «Время» предлагала «объявить общегородскую охоту на этого изверга»: «Если мы не поможем сегодня его поймать, то завтра или через год жертвой этой сволочи может оказаться и дочь криминального авторитета, и жена крутого предпринимателя, и сестра простого обывателя». Охоты не случилось — и вскоре заметки о новых жертвах стали чуть ли не регулярной рубрикой во «Времени». Постепенно слухи о маньяке начали выходить за пределы города — в 2002 году о них писала уже «Комсомольская правда», указывая почему-то, что убийца рубит жертв, которых, по подсчетам автора, было уже больше сорока, чем-то вроде «тонкого меча ниндзя».

Подозрения следствия о том, что в убийствах виноват Рзаев, не подтвердились. Трупы женщин продолжили находить в приангарских лесах и после того, как его банду арестовали.

Глава 3. Практик с ученой степенью

29 августа 1998 года дома у выпускницы кулинарного училища Веры Рыбаковой собралась большая компания. Сидели шумно, громко играла музыка; соседка, которая в тот вечер поздно вернулась с работы и укладывала ребенка, даже сделала им замечание — пора расходиться.

Вере в тот год исполнилось 22 года, а жила она вместе с мамой Надеждой Хмелевой на первом этаже двухэтажного дома в центре Ангарска, недалеко от отделения милиции. Надежда живет здесь и сейчас: темный коридор, зал с сервантом и расстеленным диваном-кроватью, кухня, где громко работает телевизор, и почти пустая комната дочери, куда Хмелева в последние годы почти не заходит. «Мне все говорили: „Ой, Надя, у тебя такая дочка симпатичная“. Как сглазили!» — говорит она, показывая фотографии из альбома: вот Вера заканчивает детский сад, вот стоит, наряженная, возле новогодней елки, вот гуляет с большой дворнягой (собак и кошек мама с дочкой то и дело подбирали с улицы), а вот уже совсем взрослая позирует для группового портрета с друзьями, которые были с ней в тот вечер.

Пока дочь училась в школе и училище, Надежда Хмелева работала то на нефтекомбинате, то в торговле, а потом устроилась в столовую — в кулинарное Вера поступила отчасти по стопам матери, хотя до того мечтала быть воспитательницей в детском саду. «Прежде чем сварить вермишель, она ее жарила, — рассказывает Хмелева о любимом блюде дочери. — Я с нее хохотала, а она говорила, что макароны нужно сначала обжарить, чтобы они не распадались». Еще Вера любила делать прически всем желающим — благодаря чему ее мама каждый день ходила на работу с новой укладкой. «Бывает, придешь домой в 12 часов ночи, а она Стасика стрижет, — вспоминает Хмелева. — Спрошу у нее: „А что это у нас Стасик так поздно дома делает?“ А она мне: „Ну, мама, пока тети Наташи дома нет, я его подстригу!“»

Соседка Лена — та самая, что просила друзей вести себя потише, — вспоминает, что Вера «постоянно смеялась» (во дворе ее еще называли «зажигалкой») и нянчилась с маленьким сыном Лены, будто старшая сестра: забирала из детского сада, учила с ним таблицу умножения. «Бросит ему мяч и говорит: „Дважды два?“ А он должен его поймать и сказать — „Четыре“, и так пока все не выучит, — рассказывает Елена. — Она же еще совсем ребенком была — обеспеченным, нормальным ребенком. Надя Вере ни в чем не отказывала: она ходила в кожаных куртках, у нее было что поесть, где спать». Другие знакомые девушки говорили о ней по-разному: одни называли Веру «спокойным, уравновешенным и общительным человеком», другие — «гулящей» и «ведущей паразитический образ жизни».

Тогда, в августе 1998-го, около полуночи у друзей закончилось спиртное, и Вера вместе с одним из парней решили сходить в ларек, расположенный неподалеку, — купить еще. Там они ненадолго потеряли друг друга из виду, а когда знакомый Рыбаковой уже расплатился и собирался идти обратно, то увидел, как она садится в какой-то автомобиль и уезжает. Вернувшись, он рассказал об этом остальным — те подумали, что девушка просто встретила знакомого.

Вера и правда знала водителя: он жил с семьей в соседнем доме, и она регулярно встречала их во дворе. Перед тем, как девушка села к нему в машину, мужчина предложил ей выпить, и она согласилась. Спустя 15 лет убийца скажет, что Рыбакова часто злоупотребляла спиртным и наркотиками (двоюродный брат Веры тоже упоминал об этом, уточняя, впрочем, что девушка прошла курс реабилитации), вступала в «беспорядочные половые связи», из-за чего он считал ее «безнравственной и аморальной», и поэтому решил убить — в том числе в назидание другим женщинам.

После того, как они заехали в ночной киоск за алкоголем, водитель повез Веру в лесной массив за кладбищем «Березовая роща». Там он вытащил ее из машины и стал бить топором по голове, телу и рукам.

Девушка умерла той же ночью от многочисленных рубленых ран головы, повреждений черепа и мозга. Ее руки и кисти тоже были в глубоких рубленых ранах. Некоторые пальцы висели на лоскутках кожи — видимо, она пыталась закрыться от ударов руками. Тело нашли на следующий день случайные прохожие. Вера лежала лицом вниз на дорожке, которая шла вдоль бетонного забора у кладбища: черные брюки расстегнуты, на порванной белой кофте-сеточке, задранной вверх, — бурые пятна крови.

«Вот зачем ему надо было рубить ее? Ну, что он, не мог по-другому, что ли, как-то? — говорит мать Веры. — Мне сказали потом, что он не стал ее насиловать, потому что у нее ноги были грязные».

Другие подробности исчезновения дочери Хмелева 20 лет спустя, по ее словам, помнит плохо. В материалах уголовного дела говорится, что она в день убийства отбывала наказание в исправительном учреждении. Сейчас Надежда об этом не упоминает — но вспоминает разговор с другом дочери, который ходил вместе с ней в ларек: тот, узнав, что Вера так и не пришла домой, якобы попросил передать ей, что он обиделся, и ушел домой. «Она же большая уже была, не маленький ребенок, — объясняет женщина, почему не хватилась дочери. — Думала, может, она у друзей где-нибудь или к моим брату или сестре уехала. Что с ней случилось, мы поняли, когда уже по телевизору показали — на третий день».

«После смерти Веры ее друзья часто окликали меня в городе, кричали мне: „Вера! Вера“. Я спрашивала: „Что, так похожа?“ — „Ну, сзади да“, — продолжает Хмелева. — Сначала они мне о ней напоминали, потом напоминали, когда в прокуратуру вызывали — там меня до невроза доводили. Сейчас вы пришли, и, как только ее имя назвали, у меня сразу же лихорадка началась — и это несмотря на то, что столько лет уже прошло».

Кроме матери и соседки о Вере постоянно вспоминает еще один человек. Надежда называет его не по имени, а «Веркиным женихом». Он уже много лет живет и работает в Америке, но почти на каждый родительский день присылает Хмелевой розы — чтобы она отнесла их на могилу дочери.

К моменту убийства Веры Рыбаковой власти Ангарска уже начали понимать, что женщин в городе убивают систематически. В 1998 году прокурор Иркутской области Анатолий Мерзляков поручил отправить в Ангарск следователя транспортной прокуратуры Николая Китаева — «оказывать консультативно-методическую помощь» в расследовании убийств женщин на сексуальной почве. Выбор был неслучайным — Китаев к тому времени уже был известен как один из главных в России специалистов по серийным убийцам. Он стал первым, кто изучил более десятка убийств женщин и объединил их в одно производство — позже оно станет известно как дело ангарского маньяка.

У Китаева несколько высших образований: юридическое, психологическое и журналистское; он также прошел полный курс оперативно-разыскной деятельности, а еще — защитил кандидатскую диссертацию «Вопросы теории и практики изобличения лиц, совершивших умышленное убийство» и написал сотни статей по криминалистике. «Теоретиком я себя не считаю, — говорит семидесятилетний следователь, давно уже вышедший на пенсию. — Я скорее практик с ученой степенью».

Китаев мечтал расследовать преступления с детства — и даже в какой-то момент предпочел эту работу карьере, отказавшись стать прокурором Иркутской области. Расследования стали существом его жизни. «Бывало, собираемся с женой и детьми в кино. Звонят с работы: труп и, кроме меня, ехать некому, — рассказывает он. — Семья с тоской в глазах идет на фильм, а я сажусь в воронок и еду на место преступления».

Одним из самых громких дел Китаева стало расследование преступлений «иркутского монстра» Василия Кулика. Младший ребенок в интеллигентной семье профессора-энтомолога и директора школы, родившийся недоношенным и много болевший в первый год жизни, Кулик еще подростком начал проявлять агрессию — мучал и вешал кошек, однажды, разозлившись, чуть не зарезал сестру. Родители, которые боялись, что ребенок умрет во младенчестве, многое прощали мальчику; смерть отца он потом тяжело переживал — и даже пытался покончить с собой, выпив флакон корвалола. В юности Кулик стал чемпионом Иркутска по боксу, но, получив травму, со спортом завязал. Первый секс у юноши был еще в школе — по его словам, девушка потом его предала, после чего Кулик в женщинах разочаровался. Вскоре он поступил в Иркутский мединститут, устроился врачом на станцию скорой помощи, женился и стал отцом — что, впрочем, не мешало ему постоянно заводить любовниц.

В 1980 году на Кулика напала группа подростков: его ограбили, избили и сильно ударили по голове. Как он позже утверждал на допросах, после этого молодой врач начал представлять, как занимается сексом «с девочками, мальчиками, а также со старушками». Кулик познакомился с девятилетней девочкой и стал ее соблазнять: дарил игрушки, писал записки, а однажды пригласил прийти поиграть к нему на чердак, но девочка отказалась. После этого мужчина начал добиваться желаемого силой.

Первой жертвой Кулика стала 72-летняя пенсионерка — его бывшая пациентка, которую он случайно встретил на улице. Та рассказала, что живет одна, и Кулик решил ее изнасиловать. Оказавшись у женщины дома, он измерил ей давление и ввел двойную дозу аминазина, чтобы женщина не сопротивлялась, а потом — изнасиловал и задушил. Когда тело нашли, врачи решили, что причиной смерти стало больное сердце. После этого Кулик почувствовал себя безнаказанным. Он регулярно насиловал детей (сколько их было, неизвестно до сих пор — по всей видимости, родители жертв стеснялись идти в милицию); многих — убивал: первой маленькой жертвой маньяка стала девятилетняя девочка, который он предложил поиграть в прятки, а потом расправился с ней в подвале многоэтажки.

Пожилых жертв Кулик убивал всегда. В какой-то момент он завел список «старух, которые его заинтересовали», в основном это были одинокие женщины, которые знали его и относились к нему доброжелательно. За два года он убил 13 человек — шесть детей и семь пенсионерок. Самой младшей жертве было два года семь месяцев, самой старшей — 75 лет. Кулик объяснял потом: ему хотелось, чтобы жертвы сопротивлялись, но «незначительно». Еще он мечтал заняться сексом с ребенком одной из своих любовниц и дважды пытался изнасиловать собственного трехлетнего сына — каждый раз матери детей неожиданно возвращались домой, после чего Кулик уходил на улицу искать очередную жертву.

Задержали Кулика в 1986-м благодаря бдительности обычных людей — об убийце к тому времени говорил уже весь город, а фотороботы преступника висели едва ли не на каждом столбе. Работницы детского сада заметили, что мужчина ведет мальчика в сторону стройки и подняли шум, на который прибежали двое стоявших на остановке мужчин. Они и задержали убийцу и доставили его в милицию.

Кулик признал вину, но на суде от своих слов отказался — заявил, что оговорить себя его принудил преступник, который якобы угрожал убить его близких. Дело отправили на доследование — и передали Николаю Китаеву. В 1986 году он был следователем по особо важным делам, заместителем начальника следственной части прокуратуры Иркутской области. К тому моменту Китаев написал уже нескольких научных статей — о видах судебно-психологической экспертизы, а также о возможности использования музыки и гипноза во время допроса. Он разыскал изнасилованных Куликом девочек, оставшихся в живых, и пригласил их на опознание. Несмотря на то что с момента совершения преступления прошло четыре года, потерпевшие узнали преступника по характерной манере разговора — он картавил. (О том, что новая встреча с насильником может ретравматизировать жертв, тогда никто не думал.)

Кулик уверял следователей, что не мог насиловать и убивать детей в подвалах и темных помещениях, потому что близорук. Тогда Китаев заказал офтальмологическую экспертизу, которая показала, что преступник мог «свободно ориентироваться в условиях различной степени освещенности, независимо от того, был он в очках или нет».

Следственно-оперативная группа под руководством Китаева устранила множество ошибок в расследовании, которые были допущены их предшественниками. Например, была неправильно определена группа крови, найденная на одежде одной из жертв. Китаев отправил вещественные доказательства на экспертизу в Москву, где и было установлено, что сперма, обнаруженная на платье девочки, принадлежит Кулику. Следователь также добился проведения другой экспертизы, которая анализировала особенность походки обвиняемого: свидетели и потерпевшие говорили о его специфической манере ходить, как бы «выбрасывая» одну ногу в сторону. Результаты экспертизы подтвердили их показания.

Когда все доказательства были собраны, Китаев обратился к биоритмологу — во время расследования выяснилось, что все свои преступления Кулик совершал в новолуние или в полнолуние, и следователь хотел точно вычислить день, когда тот будет максимально эмоционально неустойчив. Необычные техники допроса вообще были одной из особенностей работы Китаева — в частности, он любил во время разговора с подозреваемыми включать музыку и часто «колол» людей под песню Юрия Лозы «Плот».

В итоге Кулик признался во всех изнасилованиях и убийствах, в которых его обвиняли, и рассказал о тех, про которые следователь не знал. В явке с повинной бывший врач скорой написал, что считает себя полностью здоровым, и потребовал применить «крайнюю меру наказания»: «Считаю, что людям, подобным мне, не место среди людей, не говоря о совместимости с моей профессией».

В 1989 году Кулика расстреляли. Китаев и сейчас считает: благодаря тому, что в СССР практиковалась смертная казнь, преступники боялись расстрела и убивали меньше людей; по его подсчетам, высшая мера позволяла сохранить от пяти до семи тысяч жизней ежегодно. «Я человек довольно-таки сентиментальный, отец двух дочерей. За 20 лет работы я своими руками переворочал на осмотрах более 600 трупов: свежих и гнилых, скелетированных и сожженных, расчлененных и целых, — вспоминает бывший следователь. — Однажды у меня на столе лежала кучка измельченных каких-то белых фрагментов, которые можно было накрыть носовым платком, а это были останки 20-летней Гали, которую два негодяя заманили в гараж, поочередно изнасиловали, а затем убили и за несколько приемов сожгли тело. Чего, кроме смертной казни, я мог им желать?»

В 1990-х, по словам Китаева, страну «отпустило» и «бандиты стали валить друг друга пачками». Бывший следователь связывает это именно с отменой смертной казни — однако мораторий на нее начал действовать в 1996 году, как раз когда пик постсоветской преступности уже прошел и статистика по убийствам начала падать.

Дело Кулика сделало Китаеву имя на всесоюзном уровне. В 1992-м, спустя три года после расстрела маньяка, следователь стал старшим помощником Восточно-Сибирского транспортного прокурора — в его полномочия входил надзор за расследованием дел особой важности. На новом месте службы Китаев продолжил изучать серийных преступников, а в 1994 году защитил диссертацию «Вопросы теории и практики изобличения лиц, совершивших умышленное убийство». В общем, Китаев был тем самым человеком, которому логично было поручить дело нового сибирского маньяка.

«20 лет назад в Ангарске и его окрестностях трупов хватало, — вспоминает Китаев. — Но когда я туда приехал в 1998 году, то обнаружил более десятка дел со схожими чертами: в них фигурировали трупы женщин, со следами сексуального посягательства, причем все они были довольно привлекательными в силу своего молодого возраста и убиты поздно вечером или ночью». Следователь провел проверку и, по его словам, доложил о результатах областному прокурору Мерзлякову. Результаты были неутешительными: некомпетентность милиционеров и следователей привела к тому, что десятки убийств остались нераскрытыми, а найти преступника стало куда труднее — из-за того, что прошло много времени.

Китаев сообщил, что готов сам взяться за поимку маньяка, и попросил наделить его необходимыми полномочиями — тем более что многое он уже успел сделать в рамках проверки. «Мы могли его найти тогда за полгода. У нас уже был список подозреваемых, в котором фигурировали фамилии семи сотрудников милиции, — говорит Китаев. — Под видом вакцинации можно было проверить около ста милиционеров, причем из этого списка можно было сразу исключить следователей и оперативников. Было понятно, что они не будут бросать использованный презерватив на месте преступления, а какой-нибудь мент, который не очень в теме, может. Круг уже сузился».

Китаев утверждает, что рассказал о своей работе на совещании в Иркутске, после чего Мерзляков предупредил всех собравшихся, что результаты работы не должны выйти за пределы его кабинета — иначе «Москва нас всех повыгоняет» (связаться с самим Мерзляковым и узнать его версию этой истории мне не удалось). После этого расследование остановили — по всей видимости, региональное начальство надеялось, что убийств больше не будет. В 2000 году транспортная прокуратура, в которой работал Николай Китаев, была ликвидирована. Вместо предложения о новой должности следователю выдали трудовую книжку, и он ушел в отставку.

Нападения на женщин в Ангарске тем временем продолжались.

Одним летним вечером 1999 года домой за 18-летней Женей Королевой заехали трое парней, двоих из которых тоже звали Женя — с ними Королева познакомилась накануне. Молодые люди предложили ей поехать в гости к одному из них и там выпить; та согласилась. В разгар вечеринки Королева уединилась с одним из мужчин в комнате и занялась с ним сексом, после чего засобиралась домой.

Было около трех часов ночи, когда она с двумя спутниками вышла из квартиры. Вместе они дошли до перекрестка в центре Ангарска, после чего провожатые откланялись. Один из провожающих напоследок обернулся и увидел, что рядом с Евгенией остановилась иномарка темного цвета, но значения этому не придал: недалеко был бар, рядом с которым часто парковались такси.

Водитель автомобиля — на вид ему было около 35 лет — опустил стекло и представился: он сказал, что его зовут Михаил, и показал удостоверение, на котором Женя увидела мужчину в форме. Михаил спросил, почему она так поздно идет одна по улице, и предложил довезти до дома. Женя ответила, что дойдет сама, но он продолжал ее уговаривать, «постоянно улыбаясь», и в конце концов девушка села на заднее сиденье.

По дороге водитель что-то рассказывал Жене, но от большого количества выпитого и от усталости ее стало клонить в сон, и она не заметила, что водитель проехал мимо ее дома, выехал на объездную трассу и свернул на лесную дорогу, где вскоре остановился.

Проснулась Королева от резких прикосновений и криков — водитель машины пытался вытащить ее из машины и орал, что сейчас убьет. Сняв туфли на каблуках, девушка побежала в сторону леса, но Михаил быстро нагнал ее и чем-то ударил по голове, а потом стал душить и избивать руками и ногами. После очередного удара Королева потеряла сознание.

На следующий день семья, пошедшая по грибы, обнаружила в лесу голую Женю. Она была без сознания, но жива; ее пиджак, порванные футболка, юбка и трусы были разбросаны рядом. Грибники вызвали скорую помощь и полицию. В иркутскую больницу Королеву доставили с закрытой черепно-мозговой травмой, следов сексуального насилия врачи не обнаружили.

Она очнулась на следующий день и в первое время из-за частичной потери памяти не могла вспомнить даже своих родителей. Поэтому показания у нее тоже получились очень путаные. Она хорошо запомнила, что напавшего на нее мужчину звали Михаил и что он носил бейсболку и спортивный костюм, и сказала об этом следователям — однако те не придали этим деталям значения, решив, что запомнить их девушка не могла. Про милицейское удостоверение, которое показал ей напавший на нее мужчина, Евгения вспомнит на допросе в 2013 году.

Ни один из парней, с которыми Королева провела тот вечер, к ней в больницу так и не приехал. В первые дни именно их считали главными подозреваемыми — и даже на несколько дней задержали, но вскоре отпустили. Вновь они увиделись только 14 лет спустя — во время следственных действий.

Сейчас Евгения Протасова работает в кассе коммунальных платежей; в 2007 году она счастливо вышла замуж и поменяла фамилию. О событиях того страшного вечера она рассказывает нехотя и один раз почти начинает плакать — когда вспоминает, как убегала от убийцы и кричала ему, чтобы не трогал, чтобы отпустил, чтобы не убивал. На левом виске у нее заметен бледный шрам. Несмотря на многочисленные операции, полностью восстановить зрение в левом глазу врачи так и не смогли, но ни линзы, ни очки Протасова не носит: говорит, что правый глаз у нее видит хорошо, и она справляется. Как появился еще один шрам — в районе запястья, она не помнит.

Евгении повезло: кроме нее в живых после столкновения с тем же водителем в спортивном костюме остались еще две девушки.

Прославившись, Николай Китаев дал несколько десятков интервью — он и сейчас может по памяти назвать точную дату выхода каждого из них. В 2002 году к уже бывшему следователю (сейчас он преподает в Иркутском национальном исследовательском техническом университете на кафедре уголовно-правовых дисциплин и днями просиживает в библиотеке — продолжает самообразование) обратился журналист «Московского комсомольца» Марк Дейч, после чего в газете вышла статья «Убийца по средам» — первая публикация об ангарском маньяке в федеральной прессе. Через некоторое время Дейч рассказал Китаеву, что материал показали генпрокурору Владимиру Устинову и министру внутренних дел Борису Грызлову. Те приказали сделать все возможное для поимки преступника — и в Ангарск отправили следователя по особо важным делам из Москвы.

Глава 4. Жить лучше без друзей

— Никто не верил, что маньяк вообще есть.

— До какого момента не верили?

— Пока не поймали. Сначала не верили, что маньяк существует, а когда поймали, никто не верил, что он маньяк.

Артем Дубынин — 34-летний коротко стриженный оперативник, с усталыми глазами пожилого человека и в кителе, который он явно надевает только по особому поводу, — рассказывает это, сидя в своем кабинете в двухэтажном советском здании Следственного комитета Иркутской области. На стене рядом со столом висят пожелтевшие газетные вырезки начала 2000-х со статьями об ангарском маньяке, которого никак не могут поймать. Тогда же в Ангарск впервые приехал и сам Дубынин — работать в следственной группе, созданной, чтобы исправить положение.

Ее первый руководитель — следователь Генпрокуратуры по особо важным делам Валерий Костарев — рассказывает об истории группы немного иначе, чем Николай Китаев. По словам Костарева, это он наткнулся на статью Марка Дейча в «МК». Рассказ о маньяке, который уже несколько лет орудует в Иркутской области, его зацепил, и он написал рапорт начальству о том, что нужно ехать в Ангарск разбираться.

К Костареву трудно было не прислушаться. На профессиональном сленге таких, как он, обычно называют «важняками»: это элита российской прокуратуры, люди, которым поручают самые сложные и резонансные преступления. К моменту отправки письма про Ангарск на счету 53-летнего Костарева были дело о взяточничестве против одного из секретарей обкома Таджикистана (еще в советское время), дело серийного убийцы-педофила Сергея Головкина, а также дело крупнейшей ОПГ Новокузнецка — банды Владимира Лабоцкого, убившей около 40 человек.

Оперативная группа по расследованию преступлений ангарского маньяка была создана летом 2002 года двумя ведомствами совместно — Генпрокуратурой и Министерством внутренних дел. Возглавил следствие Валерий Костарев, а оперативным сопровождением занялся старший уполномоченный МВД полковник Сергей Державин — он руководил той частью группы, которая занималась оперативно-разыскной деятельностью: поиском свидетелей и их опросом, наведением справок, сборами образцов для сравнительного исследования, исследованием предметов и документов и так далее. Эта структура сохранялась все 16 лет, что существовала «маньячная группа»: представители МВД курировали работу в поле, а следователи из прокуратуры и впоследствии Следственного комитета — аналитику: они выделяли наиболее перспективные версии, ставили задачи перед оперативниками, проводили допросы.

Приезд «москвичей» насторожил иркутское руководство МВД. Многие были уверены, что истинная причина создания группы не маньяк: на самом деле Москва хочет изнутри посмотреть на работу местных структур и, вероятно, кого-то наказать. «Такие серийные преступления — это ЧП, — объясняет Артем Дубынин. — Никто не хочет на себя брать ответственность за то, что вовремя не разглядел серию, поэтому долгое время все это замалчивалось и прикрывалось». Все мои собеседники, работавшие в «маньячной группе», — а их было восемь человек, — рассказывают, что команду Державина и Костарева побаивались, ненавидели и всячески старались вставлять ей палки в колеса.

Как вспоминает Державин, местное руководство МВД не раз намекало ему, что найти виновного в преступлениях, которые случились несколько лет назад, практически невозможно — и именно поэтому в их группу «ссылали» так называемый балласт: самых неугодных сотрудников или молодых специалистов. Когда Державин с Костаревым просили выдать им более опытных оперативников, им отвечали примерно следующее: «Ваша группа — это неактуально. Раскрывать [новые] убийства — это актуально».

Одним из самых молодых членов «маньячной группы» стал вчерашний выпускник милицейского училища Артем Дубынин — когда он приехал в Ангарск, ему не было еще и двадцати лет.

Артем Дубынин родился в 1983 году в Усолье Сибирском — восьмидесятитысячном промышленном городе в 70 километрах от Иркутска. Отец будущего оперативника работал на стройке, мама — на химическом заводе; семья долго жила в общежитии, пока стояла в очереди на собственное жилье — и в 1992 году наконец получила двухкомнатную квартиру. Вскоре после переезда мама отвела девятилетнего Артема в районную библиотеку и оформила ему читательский билет. Его первой книгой стал «Урфин Джюс и его деревянные солдаты» Александра Волкова: мальчику нравилась главная героиня, прилетевшая в волшебную страну из американского Канзаса Элли, ее дружелюбие — и то, как она «шла к своей цели и никого не боялась».

После этого Дубынин стал читать все подряд. Отчасти — вынужденно: ни приставки, ни видеомагнитофона в доме не было; семья рабочих в начале 1990-х вообще жила небогато. Иногда денег не хватало даже на еду, и на помощь приходили бабушка с дедушкой, которые хотя бы получали пенсию от государства: покупали масло или вещи, чтобы Артем и его младший брат Егор могли пойти в школу. Когда братья подросли, они и сами начали подрабатывать на стройках, помогая отцу, который в те годы брался за любую работу — был и сварщиком, и монтажником.

Галину Дубынину, мать Артема, с наступлением новой эпохи с химического завода сократили. Она устроилась технологом на спичечный комбинат, но скоро закрыли и его — и Дубынина пошла работать в школу. На пенсию она вышла учительницей физкультуры. Сыновьям новая мамина работа нравилась — спортзал всегда был в их распоряжении, и после школы они с друзьями часто приходили играть в баскетбол или волейбол, а по домам расходились, уже когда было темно.

Как вспоминает Артем, большую часть свободного времени в школьные годы он проводил на тренировках — с девятого класса он начал заниматься легкой атлетикой и часто ездил на слеты и соревнования. Спорт не мешал ему хорошо учиться. Любовь к литературе никуда не делась — в старших классах Дубынин дважды прочитал «Войну и мир», впрочем, оба раза пролистав сцены про любовь и отношения. Вне школьной программы подростка особенно увлекала серия «Черная кошка» — в ней издавали свежие российские детективы, вдохновленные новой реальностью: героические следователи в одиночку противостояли мафии, продажным чиновникам и маньякам. (Привычка к чтению осталась с Артемом на всю жизнь. Он и сейчас всегда читает, когда ест, — в основном книги о природе или о советских временах: Дубынин знает, что это вредно, но иначе уже не может.)

«Меня интересовало раскрытие преступлений и жизнь криминального мира. Несмотря на то, что в классе у нас почти все были отличниками и хорошистами, мой круг общения в тот период все равно был связан с криминалом, — объясняет Дубынин. — У нас были и школьные драки, и драки с другими школами, были и банды, и блатные, и наркоманы, и судимые — как-то приходилось в этой среде выживать». Среди атлетов, с которыми Артем много общался, тоже были те, кто уже в школе стал тянуться к криминалу и, например, вымогать деньги у одноклассников. Сам Дубынин, как он теперь считает, не стал преступником по чистой случайности — любая драка на школьной дискотеке теоретически могла закончиться уголовным делом, «но как-то пронесло».

Кто-то из подростковых знакомых Дубынина в итоге «снаркоманился», кто-то сел в тюрьму. Ближе всего он дружил с двумя парнями. Одного из них, Романа, когда тому было 20 лет, убили в Подмосковье, где он подрабатывал вахтовиком и тянул ЛЭП: рабочие повздорили на дискотеке с местными, те приехали на турбазу, где жили Роман и его коллеги, началась разборка — а когда друг попытался кого-то разнять, один из нападавших выстрелил из ружья ему прямо в грудь.

С другим товарищем Дубынина в те же годы тоже развела жизнь. «Однажды мой брат — ему тогда было 18 лет — сидел в кафе и отмечал с друзьями какой-то праздник, а недалеко оттуда было совершено убийство, — вспоминает Артем. — Егора притащили в отдел, угрожали, что закинут в камеру и скажут зэкам, чтобы его отпетушили. Все это происходило с ведома и по инициативе моего друга [который устроился работать в милицию] — наверное, он так хотел самоутвердиться в коллективе. Я, конечно, приехал и вытащил брата оттуда, но общение с этим человеком прекратил».

После этих двух историй Артем Дубынин решил, что жить лучше без друзей. Теперь у него есть только «товарищи». Разницу оперативник объясняет так: «Другу, как близкому родственнику, как брату, можно все доверить, полностью на него положиться. С товарищем же ты можешь обсудить какие-то моменты, в чем-то помочь, в чем-то он тебе поможет, но до конца ты никогда не будешь в нем уверен, потому что в силу каких-то обстоятельств он тебя может предать, подставить».

Когда пришло время выбирать будущую профессию, Дубынин решил пойти по стопам дяди, сотрудника дежурной части в Ангарске, и двоюродного брата — выпускника Высшей школы милиции, ставшего оперативником угрозыска. Выбор был обусловлен отчасти экономическими причинами: как заметил Артем, зарплату в конце 1990-х задерживали практически везде — но у сотрудников милиции была хоть какая-то стабильность. Летом 2000 года он подал документы одновременно в Рязанский институт ВДВ и в Восточно-Сибирский институт МВД в Иркутске — и решил учиться поближе к дому.

Годы в вузе Дубынину запомнились жестким графиком: на первом курсе все курсанты жили в казарме, на втором Артем вернулся жить к родителям в Усолье и каждый день садился на первую электричку до Иркутска, чтобы успеть на пары. Ни серьезных знаний, ни физической подготовки, по словам Дубынина, он в институте не получил: на занятиях по физкультуре курсанты просто бегали по залу или убирались, пока преподаватели занимались с группкой спортсменов, с которыми ездили на соревнования, — вместо того чтобы обучать всех будущих милиционеров хотя бы базовым навыкам самообороны.

Спустя два года, получив среднее специальное образование, лейтенант Артем Дубынин вышел на должность оперуполномоченного в Усольский городской отдел милиции. За два месяца молодой оперативник успел только заняться несколькими мелкими кражами, после чего в ноябре 2002 года к нему подошел один из начальников и саркастически сообщил, что Дубынина как «самого опытного сотрудника» отправляют в Ангарск — ловить маньяка, который убивает женщин.

Почти сразу вокруг «маньячной группы» возник заговор молчания: иркутские и ангарские оперативники не только считали зазорным работать с пришлыми следователями, но и вовсе не приветствовали никакое общение с оперативниками, которые искали маньяка.

В 2004 году из ангарского отдела милиции в группу Державина и Костарева был направлен Виктор Маслаков. Работа над делом для каждого вновь прибывшего сотрудника начиналась по одной и той же схеме: сначала новичок знакомился со всеми материалами (на это могло уйти около месяца), потом выдвигал свою версию событий и предлагал возможные направления работы — на первоначальном этапе расследования рассматривали каждую гипотезу. Дальше оперативника закрепляли за следователем и выдавали в производство несколько уголовных дел. Маслакову достались шесть: «В группе меня сразу научили порядку в делах, я понял, что у меня все должно быть разложено по полочкам, чтобы я в любой момент мог ответить на любой вопрос».

Главная сложность, с которой приходилось сталкиваться оперативникам, заключалась в том, что практически все вещественные доказательства и биологические образцы по убийствам, совершенным в 1990-х, были либо полностью утеряны, либо их было слишком мало для проведения экспертизы. Как сказал однажды один из руководителей следственной команды Сергей Державин, «группа начинала не с нуля, а с минуса».

Артем вспоминает, что в первый же день работы в «маньячной группе» ему выделили кабинет и следователя, и он начал «потихонечку втягиваться в работу». Дубынин получил в свое производство целых шесть уголовных дел. Чтобы не запутаться в них, он учился у коллег раскладывать все свидетельства и доказательства по полочкам: «Меня сразу стали учить порядку в делах, чтобы можно в любой момент мне вопрос по делу задать и я мог на него ответить».

Кое-где наводить порядок был особенно не в чем. По словам Дубынина, некоторые уголовные дела об убийствах состояли только из протокола осмотра места происшествия — даже в делах о краже обычно гораздо больше материалов. «Если уголовное дело насчитывает 10–20 листов, это говорит о том, что и работа не велась, и контроля никакого не было», — рассказывает Артем, объясняя это равнодушием и разгильдяйством коллег. «Если бы сразу все сделали нормально: нормально регистрировали все дела, а не гонялись за статистикой, то, наверное, и группы никакой не понадобилось бы — маньяка просто сразу поймали бы, — добавляет Маслаков. — Кому нужна эта хорошая статистика, если люди боятся ходить по городу в вечернее время?» Под «хорошей статистикой» имеется в виду так называемая палочная система оценки работы российских правоохранительных органов: под «палкой» подразумевается процент раскрытых преступлений к числу зарегистрированных и другие количественные показатели, которые должны расти год от года, если следователь или отдел не хочет получить взыскание от начальства. Одно из следствий такого подхода — то, что потенциальные «висяки» (преступления, которые сложно раскрыть) в 1990-х просто не регистрировали, не проводя даже базовую расследовательскую работу.

Команде Костарева и Державина фактически пришлось начинать дело заново. Следователи и опера ходили по квартирам родственников и соседей убитых, рылись в вещественных доказательствах, чтобы по крупицам собрать базу, на основе которой в итоге смогли установить генотип маньяка. Параллельно начальники занимались обучением подчиненных, которые раньше никогда не сталкивались с подобными делами и не знали их специфики: например, одна из ключевых сложностей с поимкой серийных убийц в том, что преступник и жертва зачастую не связаны ничем, кроме собственно преступления, из-за чего выйти на след маньяка особенно трудно. Необходимо было научить сотрудников группы и работе с новыми на тот момент типами информации: одному из оперативников Державин организовал поездку в Москву в департамент уголовного розыска, чтобы коллеги из отдела по раскрытию серийных преступлений показали ему, как отслеживать местонахождение человека, используя сигналы его мобильного устройства, накладывать друг на друга и анализировать разрозненные данные и выделять из них те, что могут помочь сформировать портрет преступника и выйти на его след.

Дубынин учился у Державина и Костарева устанавливать психологический контакт с подозреваемыми и свидетелями и проводить допросы. Как и его наставники, Артем всегда тщательно готовился к этим разговорам, составлял опросники и старался как можно больше разузнать о собеседнике заранее, чтобы по ходу беседы оценивать подлинность его слов. Поначалу, впрочем, приходилось просто налаживать контакт с людьми, которые уже не верили, что убийца когда-нибудь будет найден. «Поначалу даже родственники жертв не хотели с нами общаться, — вспоминает Дубынин. — Считали, что группу создали всего на пару месяцев, а потом об их деле снова забудут. Одни думали, что мы только снова все растревожим и растрясем, другие боялись связываться, чтобы потом по судам не затаскали. А мы терпеливо объясняли, что группа создана специально для раскрытия убийств женщин, и постепенно люди стали нам верить». «Когда мы завоевали их доверие, работа у нас пошла, оказалось, что родственники ничего не забывали, и дали нам очень хорошие показания», — говорит Державин. Нередко потерпевшие говорили, что раньше никто не интересовался тем, о чем спрашивали участники «маньячной группы».

Информацию, полученную от родственников жертв и свидетелей, вносили в базу данных. Следователи и оперативники не могли больше позволить себе терять ни одной детали — теперь каждая версия тщательно обрабатывалась, каждая зацепка заносилась в специальную таблицу, график или список, которые постоянно обновлялись и анализировались участниками группы.

Державин учил Артема записывать даже мелочи: «Опросил человека — запиши его адрес, контактный телефон, место работы — положи в дело. Это все потом может пригодиться».

Каждая новая версия, которая оказывалась в разработке у участников группы, требовала времени, а его всегда было в обрез. Чтобы сроки предварительного следствия продлили, а группу не распустили, начальству нужно было регулярно показывать результат.

В 2007 году у группы появился подозреваемый — Вадим Дьяченко. Было известно, что летом 1998 года он преследовал Наталью Зыскину, наркозависимую, которая занималась проституцией и в какой-то момент была убита, судя по почерку, именно ангарским маньяком. О том, что Дьяченко за ней следит, девушка незадолго до смерти рассказывала своей матери — в газетах потом писали, что она заразила мужчину венерическим заболеванием.

Дьяченко задержали, когда он вместе с семьей отдыхал в Крыму. На родину его этапировали через Симферополь, Белгород и Москву — сам подозреваемый потом предполагал, что следователи рассчитывали на то, что он не выдержит этапа, а после его смерти на него можно будет списать все преступления. В ангарском СИЗО Дьяченко провел следующие два года. Журналистам он потом рассказывал, что по ночам к нему приходили в камеру и избивали, а иногда — били током. Тем не менее убийство он на себя не взял, в итоге обвинение основывалось только на словах свидетеля, который утверждал, что якобы видел, как мужчина расправился с Зыскиной.

Один из участников «маньячной группы» утверждает, что дело на Дьяченко завели после допроса его бывшего подельника — они вместе якобы «крышевали проституток и наркоманок». «[Подельника] выдернули утром с глубокого похмелья, несколько часов не давали ни пить, ни курить, и тот, лишь бы от него отстали, подписал протокол, в котором утверждал, что Дьяченко преследовал Зыскину и та его боялась», — вспоминает мой источник. После этого Дьяченко и поместили в СИЗО и начали допрашивать. Спустя несколько дней подозреваемый сознался, но, когда оперативники поехали с ним на место преступления для проверки показаний, так и не смог указать на место, где было совершено убийство.

Усольский городской суд оправдал Дьяченко, не найдя в его действиях состава преступления. После освобождения врачи нашли у мужчины 46 переломов по всему телу. В итоге он получил компенсацию 200 тысяч рублей — в качестве возмещения морального вреда. Дубынин обсуждать со мной историю Дьяченко отказался, сказав только, что делом занимались его коллеги, а про побои и пытки ему ничего не известно.

Постепенно, по мере того как работа группы начинала очевидно затягиваться, Костарев и Державин, высокопоставленные силовики федерального уровня, стали появляться в Ангарске наездами, доверив координацию процессов собранной ими команде — и пригласив еще одного начальника: в 2005 году к оперативникам присоединился старший оперуполномоченный, замначальника уголовного розыска одного из районов Иркутска Юрий Морозов. Приехав в Ангарск, он обнаружил, что без руководителей многие сотрудники уже успели расслабиться, что сказывалось на повседневной работе группы. «Что такое работа опера? — объясняет Морозов. — У тебя 12 сотрудников, и каждый из них с самого утра куда-то едет, но ты же не будешь ходить за ними тенью и проверять, что конкретно они делают. Многие этим пользовались и начинали рассказывать сказки, а вместо того, чтобы работать, сидели дома или бесились где-нибудь». По словам Морозова, были и сотрудники, которые специально саботировали деятельность группы, — и когда их исключали из группы за нарушения, они возвращались в свои отделы в Иркутской области героями: там им давно советовали «перестать заниматься ерундой». «Почти каждый считал, что, переходя в группу, он предает свое подразделение, — объясняет Морозов. — Поэтому он любыми путями старался сделать так, чтобы из группы его убрали: или просто не работал, или выполнял указания Державина таким образом, что лучше бы не выполнял вообще».

При этом работы было предостаточно: ежедневно нужно было перечитывать сотни страниц отчетов и допросов, писать рапорты, направлять новые улики на экспертизу, раз за разом опрашивать свидетелей и потерпевших, проверять часто тупиковые версии. «Сначала нужно было собрать большое количество информации, потом объединить все данные: что-то откинуть, что-то оставить для отработки, — рассказывает Морозов. — Большинство оперов больше любят бегать, ловить кого-то, задерживать, „колоть“. А здесь главное — сбор информации, анализ и потом уже разработка каких-то версий и всего остального. На территории каждый день что-то раскрывается — живая работа. Здесь надо было вдумчиво, кропотливо, без каких-то героических поступков работать головой, а молодым ребятам хотелось романтики, погони, захватов, стрельбы».

Через год после того, как Морозов стал участником группы, Валерий Костарев ушел на повышение и стал заместителем начальника управления по расследованию особо важных дел СК. Спустя еще три года Сергей Державин вышел на пенсию по состоянию здоровья. После этого группу едва не распустили — по словам Державина, им с Костаревым пришлось вмешиваться и предотвращать этот сценарий. В итоге оперативное управление группой полностью перешло Юрию Морозову.

Глава 5. Бизон исчезает

«Маньячная группа» отчитывалась не перед иркутскими милицейскими властями, а перед федеральными: сначала — перед Генеральной прокуратурой, после 2008 года — перед Следственным управлением Сибирского федерального округа в Новосибирске. Тем не менее все участники следственной группы числились сотрудниками в районных и городских отделах милиции Иркутской области и получали зарплату из регионального бюджета. Отчасти чтобы задобрить иркутское управление, отчасти чтобы «не растерять рабочую форму», с какого-то момента «маньячная группа» стала заниматься и другими преступлениями, происходившими в Ангарске и вокруг него. В деле о массовых убийствах женщин, как и в любом другом, было много рутины. Именно поэтому важно было заниматься и другими, более простыми в работе делами и показывать реальные результаты.

В 2004 году люди Державина и Костарева вышли на крупную банду, участники которой несколько лет нападали на владельцев и водителей дорогих иномарок. Она действовала в Ангарске, Иркутске и Новосибирске уже пять лет: преступники, избив водителя и угнав машину, перебивали номера на кузове и двигателе и благодаря связям на таможне переправляли ворованные машины за рубеж. Однажды они даже угнали внедорожник, который принадлежал трехкратному олимпийскому чемпиону и депутату Госдумы уроженцу Новосибирска Александру Карелину. Участники «маньячной группы» изначально вышли на группировку, получив сведения, что они могут что-то знать о маньяке. Версия не подтвердилась, но преступников, которые успели напасть на 66 человек (двое из них умерли), в итоге осудили на большие тюремные сроки.

Через три года в Ангарск приехал оперативник иркутского угрозыска Сергей Романов — он работал над делами, связанными с проституцией, и в одном из них неожиданно обнаружилась возможная связь с маньяком. «Появилась информация, что одна из дорожных проституток, Наталья Каневская, попала под маньяка и осталась жива, — вспоминает Романов. — Мне нужно было ее найти — ведь она могла опознать преступника».

Романов мечтал работать в милиции со школы. В восьмом классе его не приняли в Суворовское училище, потому что он слегка картавил, — в итоге он начинал в батальоне ГАИ, но уже тогда при любой возможности ездил с оперативниками на задержания (у оперов часто не было свободных машин, и гаишники приходили на помощь). К тому моменту, как он попал в Ангарск, Сергей уже шесть лет, будучи сотрудником угрозыска, занимался расследованием тяжких преступлений — в основном убийств и изнасилований. Познакомившись с сотрудниками «маньячной группы», он стал отрабатывать окружение Каневской, чтобы найти девушку и поговорить с ней: других секс-работниц, с которыми она могла общаться, «крышу», «мамок». Вскоре оказалось, что эти действия не имели смысла: труп Каневской обнаружили под Ангарском. В том, что убил ее маньяк, в группе почти не сомневались: думали, подчищает следы.

Дальнейшее расследование, однако, вывело следователей на след ветеранов ангарской организованной преступности — участников банды «Казино». «Оказалось, что они отжимали у этой проститутки пятикомнатную квартиру в центре Ангарска, — рассказывает Романов. — Мать и отца споили, старшего брата прижали на зоне, чтобы он подписал бумаги. Младший — исчез. Когда бандиты узнали, что мы ищем эту проститутку, то подумали, что она про это все заявила в милицию, вывезли ее за город и забили битами».

Так «маньячная группа» занялась делом крупнейшей криминальной группировки в городе. К убийствам женщин оно прямого отношения не имело, но, как говорят сами оперативники, именно благодаря ему они стали сплоченным коллективом и превратились в настоящих профессионалов.

Поначалу дело об убийстве Каневской не собирались даже возбуждать — по официальной версии, она умерла от передозировки. Однако Морозов, Дубынин, Романов и их коллеги, подозревая работу маньяка, настояли на судебно-медицинской экспертизе — так выяснилось, что женщина умерла от разрыва селезенки. Установив точное время смерти, следователи сопоставили его с протоколом работавшего недалеко от места преступления экипажа ДПС: через несколько минут после того, как преступники бросили тело Каневской в лесу, их машину остановила дорожная полиция и составила протокол на водителя за отсутствие номеров. Так оперативники вышли на короткостриженого 20-летнего здоровяка Ивана Кириллова по кличке Бритый, участника группировки «Казино», отвечавшего за сбор денег с девушек, работавших на дороге. Именно он с несколькими подельниками вывез Каневскую в пойму реки Китой и оставил там умирать после избиения бейсбольными битами.

Кириллова поймали — и во время допросов убедили в том, что за ним следят уже больше года и знают о его делах. (Это было лукавством; провести убийцу удалось, использовав информацию о местоположении его телефона из биллинга, — московские уроки пошли на пользу сибирским следователям.) Вскоре Бритый начал давать показания на подельников, включая верхушку «Казино».

Поняв, что речь идет о влиятельных людях, команда Морозова попросила перевести Кириллова из ангарского СИЗО в изолятор временного содержания в Иркутске, опасаясь, что в родном городе «Казино» с информатором быстро расправятся. Однако вскоре Кириллова нашли повешенным в камере в Иркутске. «Скорее всего, его запугали, сказали „Или ты вешаешься, или твоей семье капут“, — предполагает Морозов. — До сих пор не могу простить себе его смерть». По словам оперативника, представители «Казино» после смерти Кириллова начали давить на его мать, чтобы та написала заявление на следователей о доведении до самоубийства. Тогда женщина позвонила Морозову — и они встретились и проговорили несколько часов. После этого мать Кириллова заявление писать отказалась.

Несмотря на самоубийство Кириллова, информация, полученная от него, помогла команде Морозова вплотную подобраться к самой верхушке «Казино» — основателю банды Юрию Фляшинскому и Алексею Колчину по кличке Бизон. Фляшинский в свое время активно участвовал в криминальной войне с «Кварталом», получил четыре пули и стал инвалидом первой группы, после чего ушел из боевого крыла «Казино» в курирование теневого бизнеса — девушек на дороге, азартных игр, рейдерских захватов. Колчин с 2005 года и вовсе был положенцем Ангарска — курировал весь криминальный мир города, собирал и распределял общак. Оба были очень влиятельными людьми в городе и имели налаженные связи с властями — благодаря чему долго оставались на свободе, вовремя получая информацию о ходе расследования.

Когда группа Морозова уже была готова арестовать Фляшинского, он подался в бега. Задержали его после долгой слежки за женой — и в 2009 году приговорили к 14 годам тюрьмы (сейчас он уже на свободе; вышел условно-досрочно). Найти Бизона оказалось сложнее. По словам одного из бывших участников «маньячной группы», в середине 2000-х в «Казино» негласно входили высокопоставленные сотрудники ангарской милиции, а некоторые действующие оперуполномоченные хвастались, если «казиновский» бригадир здоровался с ними за руку. Все это не могло не сказываться на ходе расследования — так, рассказывает Дубынин, оперативной группе долго не предоставляли техники, необходимой для того, чтобы поймать Колчина.

«Когда мы только начали заниматься „казиновцами“, некоторые сотрудники группы впрямую говорили: „Мы не будем в это лезть, это наши друзья, мы с ними со школы, с детсада знакомы, вместе тренируемся, хотите — убирайте из группы, мы работать против них не будем“», — вспоминает Морозов. Сергей Державин тоже был в курсе тесных связей между местной милицией и организованной преступностью, поэтому разделил свою команду на несколько подгрупп, каждая из которых работала практически автономно, а участники одной часто даже не подозревали, чем занимаются коллеги. Так планировалось предотвращать утечки. «Мы все наивные были тогда, — вспоминает Юрий Морозов. — Не понимали, что к нам будут искать подходы, будут предавать, будут вешать нам в кабинеты жучки, а потом ездить к бандитам докладывать о нашей работе. Те, кто сидел с нами в соседних кабинетах, боялись, что группа подставит кого-то из руководства — тех, кто был связан с ангарскими ОПГ».

Сотрудникам группы регулярно угрожали, а некоторым за закрытие дела против ангарских авторитетов предлагали крупные суммы. Оперативники утверждают, что во всех случаях «упирались и посылали куда подальше»: «Если хоть где-то дернешься, хоть глазом — все, капец, тебя поймали». Постепенно оперативники, которые занимались конкретно делом «Казино», начали работать «как шпионы в чужой стране»: вне кабинетов и без сотовых телефонов.

В 2006 году после задержания Бритого на Артема Дубынина напали. Когда он возвращался на машине домой в Усолье-Сибирское (от него до Ангарска — 40 минут на машине), в лобовое стекло его автомобиля полетели камни. «Стекло полностью высыпалось, но я решил не останавливаться и поехал дальше, — вспоминает Артем. — Тогда мне стали выбивать заднее стекло. Это была такая попытка меня остановить на дороге, и, если бы я повелся, не известно, что было бы: дали бы по голове, бросили в сугроб — да и все». Как рассказывает оперативник, на следующий день после инцидента с членами банды «провели профбеседу» — и сообщили, что если с кем-то из группы или членами их семей что-нибудь случится, то пострадают и уже задержанные и сидящие в СИЗО бандиты. «Сейчас с вами нормально все общаются, вы сидите, к вам никто не лезет, никто вас не избивает, не унижает, не прессует, — вспоминает Дубынин тот разговор. — Хотите, чтобы по-другому было? Давайте!» В ответ члены ОПГ даже предложили Артему деньги на ремонт машины. Он отказался — замену лобового стекла оплатила иркутская милиция.

Этот инцидент был не единственным. На Артема Дубынина пытались выйти через близких — его будущая вторая жена училась вместе с двоюродной сестрой Бизона, и та не раз предлагала деньги за информацию. Артем «попросил передать», что такого точно не будет. Также выяснилось, что сын одного из оперативников ходит в тот же детский сад, что ребенок участника «Казино». Жена преступника познакомилась и подружилась с супругой сотрудника группы, помогла записать сына в бассейн, а потом предложила деньги за любую информацию о расследовании. Услышав отказ, девушка сообщила, что не может поручиться за безопасность мальчика.

После этого случая Сергей Державин написал рапорт в Управление собственной безопасности, попросив выдать членам «маньячной группы» оружие — как объясняет Морозов, из-за того, что почти все ее сотрудники были откомандированы от своих отделов, до того пистолеты им не полагались. «То есть группа оперов должна была ловить преступников голыми руками, — говорит Морозов. — На задержания ангарские ребята брали охотничьи ружья». Запрос сработал — теперь оперативники могли выходить на работу с пистолетами.

Собрать достаточно материалов для ареста Колчина оперативникам удалось в 2010 году, но из-за очередной утечки Бизон сбежал. Найти и арестовать его удалось только спустя шесть месяцев. Суд признал главу «Казино» виновным в нескольких убийствах и приговорил его к 23 годам тюрьмы.

К тому моменту, как Колчина наконец посадили, Сергей Романов уже несколько лет работал внутри «маньячной группы». Руководство предложило ему войти в нее после успешного расследования убийства Каневской — и Романов моментально согласился, даже несмотря на то, что к тому моменту два года не брал отпуск. Во-первых, он давно мечтал «работать по маньякам» — и теперь, наконец, у него появилась возможность целенаправленно вкапываться в одно большое дело, не отвлекаясь на рутинные преступления. Во-вторых, оперативнику очень импонировала атмосфера, которую создали основатели группы. «Сегодня простые опера просто так к руководителю зайти не могут, а к Державину в кабинет можно было в любой момент заглянуть: что-то спросить, посоветоваться или подписать, — вспоминает Сергей. — Костарев всегда внимательно относился к сотрудникам, на дни рождения приходил с бутылкой пива, чокался со старлеем и даже сувенирчик ему дарил».

С областным полицейским начальством отношения у оперативников были сложнее. С одной стороны, нескольких людей из Иркутска мои собеседники вспоминают с благодарностью — и говорят, что они помогали следствию, болели за раскрытие дела и при этом сильно рисковали погонами. С другой стороны, руководители Романова, перед которыми он отчитывался раз в полгода, всегда встречали его упреками и прямо говорили, что в Ангарске он занимается «ерундой».

В конце нулевых в одном здании с «маньячной группой» работали сотрудники отдела по раскрытию преступлений против личности. «Ребята делились с нами информацией, иногда просили помочь», — вспоминает Артем Дубынин. Когда в 2008 году в Ангарске начались нападения на детей и подростков, руководство областного главка подключило к расследованию участников группы.

Все преступления (всего их было 11) совершались по одной схеме: насильник следовал за девочками 8–14 лет, когда они возвращались из школы, заходил с ними в подъезд и натягивал им на голову шапку или капюшон, чтобы они не могли разглядеть его лицо. Потом мужчина спускал штаны, трогал детей, заставлял их трогать себя, имитировал половой акт и угрожал вернуться, если они кому-то расскажут о нападении.

Поиски преступника заняли около года. Довольно быстро с помощью кадров с камер видеонаблюдения был составлен фоторобот — но его распространение ничего не дало. Полицейские пытались вычислить педофила по телефонным звонкам и отправленным с мест преступлений сообщениям, но безуспешно. Параллельно насильника искали по едва ли не единственной примете: тот всегда носил с собой спортивную сумку — как выяснится позже, все свои преступления он совершал до или после тренировки.

«Всех, кто ходил с сумками, мы таскали в отделы полиции и брали биологические образцы для экспертизы, — вспоминает Дубынин. — Во время одного из нападений у преступника произошло непроизвольное семяизвержение, и он оставил на одежде жертвы образец своего биологического материала — с ним мы и сравнивали взятые образцы». Как отмечает оперативник, на сей раз местные полицейские вели расследование добросовестно — видимо, потому что жертвами были дети и замолчать нападения было невозможно.

В 2010 году по ориентировке был задержан 22-летний Алексей Кутенков, который шел по городу с большой спортивной сумкой на плече. Его доставили в отдел, опросили и взяли биологический образец эпителия. Экспертиза показала совпадение с генетическим материалом насильника, и Кутенкова арестовали — но тот отрицал свою вину. До тех пор, пока его не допросил Артем Дубынин.

«Кутенкова доставили спецконвоем из следственного изолятора, — вспоминает Артем. — Я объяснил ему, что отпираться бессмысленно, что его опознают потерпевшие, а главное — есть заключение генетической экспертизы». Кутенков объяснил, что не давал признательные показания, потому что боялся за свою безопасность: после ареста его посадили в общую камеру, а на все допросы возили в автозаке с другими заключенными — и он поддерживал версию о своей невиновности, чтобы его «не опустили». После того, как его посадили в отдельную камеру, Кутенков во всем сознался; в итоге его приговорили к 12 годам колонии.

Ангарский маньяк по-прежнему оставался на свободе. Каждое убийство проходило по одному и тому же сценарию: он останавливался рядом с, как ему казалось, подвыпившей женщиной, которая поздно вечером возвращалась домой, и предлагал ей купить алкоголь и вместе провести время. Согласие он считал подтверждением, что женщина безнравственна, аморальна, «ведет паразитический образ жизни» и, в общем, заслуживает смерти. Убийца занимался с жертвой сексом, зачастую принуждая к этому силой, а затем вытаскивал из машины, бил топором, отверткой или ножом и оставлял умирать в безлюдном месте. С 2000 по 2007 год так были убиты по меньшей мере 20 женщин.

Глава 6. Молодой капитан

В первый раз Артем Дубынин женился в 19 лет — в тот же год, когда он начал работать с Костаревым и Державиным. «Не то, что первая любовь, — забеременела женщина, а я ж офицер, только выпустился, поженились, — объясняет он. — Родился сын Илья». Четыре года вместе с женой Галиной — она на восемь лет старше Артема — Дубынин жил в ее квартире в Усолье-Сибирском.

Брак был не слишком благополучным — Артем с женой часто ругались (Дубынин говорит, что Галина «слишком много слушала свою маму»). Как-то раз в 2006 году после очередной ссоры оперативник вышел на улицу, сел на лавочку у подъезда — и увидел, что у соседнего подъезда на такой же лавке сидит девушка и говорит с кем-то по телефону. Говорила она, что автобусы уже не ходят, а ей нужно домой в Ангарск.

Артем подошел к девушке и предложил довезти ее до города. Выяснилось, что ее зовут Наташа, а в Усолье она приехала в гости к бабушке. Они попрощались, когда машина доехала до Ангарска, но обменялись телефонами и стали созваниваться.

В конце концов Наталья — миловидная светлоглазая блондинка — стала второй женой Артема. Когда сейчас она рассказывает о том, как села в машину, чтобы ехать в другой город с абсолютно незнакомым мужчиной, то — отчасти в шутку — добавляет: «Когда у нас дети спрашивают, как мы с папой встретились, мы стараемся умалчивать этот момент, чтобы они сами так ни с кем не знакомились».

О том, что у Артема есть семья, он рассказал Наталье в первую же встречу, но ее подробности его личной жизни тогда не интересовали. Новый знакомый сразу стал настойчиво ухаживать за девушкой: дарил цветы и огромных плюшевых медведей. «Было такое чувство, будто мы тысячу лет друг друга знаем, могли обо всем болтать, разное друг другу рассказывать», — говорит Наталья.

Дочь ангарских пролетариев, родившаяся на четыре года позже Артема, в разгар перестройки, Наташа с детства мечтала быть следователем. По телевизору она больше всего любила смотреть сериал «Каменская», а после школы поступила в юридический колледж. Случайная встреча с Артемом, который сам участвовал в расследовании преступлений, произошла, когда девушка была на первом курсе, — и в итоге именно в отделе Дубынина она проходила свою первую практику: помогала «заполнять таблички» и систематизировать данные. «На работе Артем всегда был очень важный и серьезный, — вспоминает Дубынина. — Не допускал меня до уголовных дел, просил выйти, когда они их с коллегами обсуждали». Спустя месяц практики, разочаровавшись в ежедневной рутине, от детской мечты девушка отказалась и решила заняться общей юриспруденцией — сейчас она работает юристом на нефтехимическом комбинате.

Спустя примерно год после знакомства Артем и Наталья стали жить вместе, в 2008-м родилась их первая дочь Алиса, а еще через три года — Василиса. Развестись с первой супругой и жениться на Наталье официально Артем смог только в 2013 году. «Непростое это было время, мы несколько раз сходились и расходились, много ругались, — вспоминает Дубынина. — Артем мотался туда-сюда, разрывался между двумя семьями и работой. Когда он был на работе, мне казалось, что его нет из-за другой женщины, я ревновала и скандалила. Он еще смеялся тогда надо мной, что мне было бы скучно жить с простым слесарем, а я жена-фанатка, готова куда угодно за ним ехать и очень ревнивая».

По словам Натальи, семья Артема приняла ее сильно не сразу: его мама была на стороне первой супруги и долго не общалась ни с новой невесткой, ни с внучками. Впрочем, она и не настаивала — она вообще считает, что муж мало чем похож на родственников. «Для него главное — это семья, — объясняет Дубынина. — Даже если у нас доходит до конфликтов, он всегда на моей стороне, а у них каждый привык тянуть одеяло на себя». С сыном Артема у его второй жены наладить контакт тоже не получилось — они виделись только однажды, когда мальчик был совсем маленьким. Нечасто общается с первенцем и сам Дубынин — а когда общается, старается привить ему любовь к спорту: Артем передал сыну свои гантели и штанги, сделал в квартире турник. Сейчас Илья Дубынин оканчивает школу — по словам отца, он выигрывает областные олимпиады по математике, физике и английскому. «Куда хочет поступать, я пока не понял, — рассказывает Артем. — Главное, чтобы не в силовые структуры».

Бывшая супруга Артема Галина говорить о Дубынине не захотела. Сказала только, что вскоре после рождения сына муж уехал в Ангарск, где и находился почти все время, что они были в браке. По словам Галины, брак их распался из-за приоритетов мужа, для которого служба была важнее, чем семья: «К работе своей он относился трепетно, любил ее больше, чем родных и близких. Прямо помешанный был на ней до мозга костей».

В 2007 году, когда Дубынин только-только начал жить с Наташей в Ангарске, у группы, занимавшейся делом маньяка, появилась новая версия. Они предположили, что убийца мог оказаться в тюрьме за другое преступление — в те годы количество убийств женщин значительно сократилось, и объяснение, что маньяк перестал убивать просто потому, что попал за решетку, казалось логичным. Чтобы отработать эту версию, Дубынин с коллегами регулярно ездили в колонии и допрашивали тех, кто попал туда в конце 1990-х годов, — оперативники допускали, что они могли что-то знать о совершавшихся в городе преступлениях.

Маньяка в тюрьмах не оказалось. Однако трое собеседников Дубынина, которые отбывали сроки за организацию преступного сообщества, независимо друг от друга рассказали о некоем подозрительном милиционере. По словам заключенных, мужчина жил и работал в одном из центральных районов Ангарска и они часто видели, как он ночью сажал в свою машину — темную иномарку — женщин в районе центрального рынка.

Получив эти данные, следователи запросили списки бывших и нынешних сотрудников центрального отделения милиции Ангарска. Некоторых из них вызвали на беседу и взяли у них образцы эпителия. Однако экспертизы стоили дорого, и в год по делу ангарского маньяка могли провести не более 300 анализов, а потенциальных подозреваемых было в разы больше. Не получив результатов сразу, члены группы переключились на отработку других, более приоритетных на тот момент версий. Артем Дубынин уверен: если бы тогда они поступили по-другому, маньяка поймали бы гораздо раньше.

В 2010 году, когда Дубынину было 26 лет, его назначили главой «маньячной группы» — в декабре 2009-го Юрий Морозов перешел в областное управление МВД. Вчерашние коллеги в один день стали его подчиненными — впрочем, все они говорят, что никаких проблем с субординацией у них не было. В разные годы под его руководством работало от 6 до 17 человек, но доказывать им свой профессионализм Дубынину было не нужно.

Юрий Морозов говорит, что стал свидетелем того, как из заурядного опера Артем превратился в большого профессионала, настоящего «таланта», способного взяться «за мизинец на левой ноге и дойти до горла преступника». «Он пришел, когда группа только создавалась, из молодого оперативника на глазах превратился в того, кто может раскрыть любое преступление. На такое не у всех хватает терпения, веры в свои силы и желания добиться справедливости, — говорит бывший начальник Дубынина. — А Артем если что-то начнет, то, как бульдог, будет до последнего упираться. Будет ходить, уже перегорит, но потом все равно добьется результата. Упертость в лучшем смысле этого слова», — рассказывает Морозов.

По словам ангарского следователя Дениса Капустянского, как профессионала Артема сформировали три главных дела «маньячной группы»: банды угонщиков, ОПГ «Казино» и ангарского маньяка. Познакомился Капустянский с Дубыниным, когда принимал участие в расследовании все того же убийства Натальи Каневской. «Я был тогда искренне поражен профессионализму Артема, — рассказывает сорокадвухлетний Капустянский. — Он вообще очень порядочный человек, сотрудник полиции без страха и упрека. Такую целеустремленность, с которой Артем подходил к каждому делу, я редко встречал. Как будто каждое преступление его задевало лично». Капустянский Дубынину тоже понравился — с тех пор это едва ли не единственный человек, которого Артем называет другом.

Оперуполномоченный Виктор Маслаков называет Артема «мудрым не по годам» и вспоминает, что за годы службы всегда мог на него положиться. «Он ответственный, целеустремленный, мыслил всегда наперед, — рассказывает Маслаков. — В любой момент ему можно было позвонить — даже среди ночи, и он всегда помогал решить проблему». Капустянский добавляет: чтобы раскрыть преступление, Артем не ленился поднимать дела из архивов, искать улики и свидетелей там, где никто и не подумал бы смотреть.

«Мне всегда нравилось заниматься делами прошлых лет, которые однажды так и не удалось раскрыть, — рассказывает сам Дубынин. — В этот момент перед тобой вырисовывается история всего города и области. Ты узнаешь не только о преступлениях, но и о людях, которые в то время жили».

«Ему хотелось, чтобы вся его энергия и азарт превращались во что-то конкретное — и он в это вкладывался. И не потому, что ему сказали, а потому, что ему самому было важно докопаться до сути вещей, — говорит Морозов. — Говорят, что медведя можно научить ездить на велосипеде. Что тогда говорить о человеке, которому что-то интересно? Он еще и не на такое способен». По словам Морозова, Дубынина можно было бы назвать идеальным полицейским, если бы не его «угрюмость»: «Чем дурнее и веселее опер выглядит, тем лучше, опер должен быть общительным, а Артем — бука. Коллеги-то его знали и понимали, а незнакомые люди смотрели и думали: „Это что за злодей? Если такого в темноте встретишь, сразу все сумки отдашь“. Несмотря на свою квалификацию, он очень стеснительный — просто на ровном месте может застесняться, как девочка».

В 2011 году, после вступления в силу федерального Закона о полиции, Артема, как и всех его коллег, отправили проходить аттестацию. Руководство областного МВД подтверждать его квалификацию отказалось — как считает сам Дубынин, там посчитали это удобным моментом, чтобы избавиться от слишком принципиального сотрудника.

Сложности с начальством у Дубынина возникали не только в связи с делом маньяка. В это же время Артем попал в ДТП, в котором столкнулся с сыном бывшей сотрудницы милиции — хорошей знакомой начальника уголовного розыска. По словам Дубынина, именно этот начальник почему-то и решил, что не имеющий взысканий Дубынин не достоин быть оперативником. «Мне уже стали предлагать должность участкового, говорили, что я не могу работать в уголовном розыске», — возмущенно вспоминает Артем. Остаться на службе и сохранить должность ему вновь помог Валерий Костарев: после его звонка «наверх» ситуация была улажена.

Вскоре Дубынин снова напомнил о себе начальству: в Ангарске в пьяной драке убили сотрудника ОМОНа. Имя убийцы, который выстрелил жертве в грудь, всем было хорошо известно: он входил в одну из городских преступных группировок и дружил с сотрудниками полиции. «Человек скрылся, полгода его никто не искал, — рассказывает Артем. — Я взял это дело и через полтора месяца задержал его в Иркутске. Правда, в суде это все переквалифицировали на неумышленное убийство, и убийца вышел на свободу».

«Я никогда не ставил себя в противовес, никому не переходил дорогу, — говорит Артем. — К звездам тоже не рвался. Но почему-то оказался всем неугоден». По его словам, когда он возглавил группу, региональное руководство совершенно не интересовалось, как идет следствие, — вместо этого в Иркутске продолжали повторять, что в группе работают лодыри, которых нужно побыстрее разогнать. На деле расследования серийных убийств часто занимают много времени: например, от первого убийства, которое совершил Андрей Чикатило, до его ареста прошло не меньше восьми лет, битцевского маньяка Андрея Пичушкина искали пять лет, а новосибирского серийного убийцу Андрея Чуплинского — 18 лет. Бывший калифорнийский полицейский Джозеф ДеАнджело — так называемый Убийца из Золотого штата — и вовсе совершил последнее доказанное преступление в 1986 году, а задержан был только в 2018-м.

Когда Артему Дубынину наконец подтвердили квалификацию, до поимки ангарского маньяка оставалось два года.

Глава 7. Человек с ружьем

До 2010 года поиски маньяка шли сразу по нескольким направлениям. Преступника искали среди людей с третьей группой крови и среди владельцев автомобилей «Нива» — по словам свидетеля, одна из жертв перед смертью садилась именно в такую машину. Кроме того, искали и среди бывших милиционеров или сотрудников силовых структур: было известно, что убийца мог беспрепятственно выезжать за пределы города в ночное время. В 1990-х в Ангарске все машины, выезжавшие из города ночью, в обязательном порядке останавливали и досматривали на постах ГАИ; данные вносили в специальный журнал. Никакой информации о машинах маньяка в этих журналах не было, из чего и сделали вывод, что преступник был хорошо знаком постовым или показывал им свое удостоверение.

Даже с учетом всех этих критериев подозреваемых было более 30 тысяч. Новые руководители группы решили сузить зону поиска. Решение принимал не Артем Дубынин, который отвечал за организацию работы в поле, а новый следователь — именно он определял общее направление действий группы. После Валерия Костарева ангарских оперативников несколько раз перебрасывали к разным ведомствам и разному высокому начальству: сначала Костарева заменил другой следователь из Москвы, затем группу ненадолго возглавил Андрей Чернусь из Новосибирска. По словам Артема Дубынина, ему тоже пришлось отстаивать продолжение расследования в высоких кабинетах.

В 2010 году, спустя полгода после того, как Дубынин стал заниматься всеми «полевыми» действиями по делу ангарского маньяка, новым руководителем группы назначили новосибирского следователя Василия Доморадова. Оперативники приняли нового начальника хорошо — тот был умелым аналитиком, привел дело в порядок, назначил большое количество дополнительных экспертиз, а главное — отстаивал группу перед начальством и не давал никого сокращать. «С одной стороны, мы понимали, что нас вот-вот разгонят, — вспоминает Дубынин. — С другой, знали, что подобрались к маньяку уже очень близко».

В этот период оперативники сократили пул подозреваемых, оставив в списке только тех, у кого совпадали два или более критерия, под которые подходил маньяк. Так в базе данных осталось шесть сотен человек. Одним из них был Михаил Попков — охранник, ранее работавший милиционером, примерный семьянин, отец взрослой дочери.

У всех мужчин, попавших в список, начали брать образцы слюны, чтобы сравнить их с генетическим материалом, который удалось обнаружить на телах нескольких жертв. Такие анализы группа стала проводить еще в середине 2000-х, но поначалу новая для России технология нуждалась в американских реактивах, и одна проба стоила около 10 тысяч долларов. При всех серьезных связях Державина и Костарева больше чем на несколько анализов в год денег не хватало. Уже после ухода основателей, в 2009 году, благодаря Андрею Чернусю сотрудники узнали о новой методике проведения экспертизы ДНК — такие анализы можно было делать в Иркутске и стоили они в сотни раз дешевле. Количество исследований возросло до 400 в год.

«Если бы в те годы генетические экспертизы можно было проводить проще и быстрее, то и Попкова мы бы вычислили раньше, — говорит Державин. — Он попадал в наше поле зрения. Но так как доказательств его вины у нас не было, а его характеризовали с положительной стороны, никаких обвинений против него выдвинуть у нас не было возможности». «У Попкова была третья группа крови, когда-то была „Нива“, он жил рядом с круглым рынком, был пенсионером МВД, а на момент убийств работал в центральном отделе милиции, — добавляет Дубынин. — То есть у него совпали четыре поисковых признака». При этом ангарский оперативник уверен: без генома маньяка «не приперли бы».

Список подозреваемых на предмет анализов следователи осваивали по алфавиту — и дошли до буквы «П» только в марте 2012 года. Через два месяца Артем Дубынин узнал о том, что есть совпадение: биологический материал убийцы совпал с геномом Попкова.

Дубынину об этом рассказал Доморадов — ему доложили о результате из Иркутска, и он приехал из Новосибирска в Ангарск, чтобы рассказать Артему о новом подозреваемом. Отдельно начальник попросил Дубынина сохранить информацию в тайне и пока не предпринимать никаких действий — дело было накануне выходных.

В тот же день Артем выяснил, что Попкова нет в городе — предполагаемый убийца в этот момент ехал в поезде во Владивосток, — и решил опять поговорить с начальником. Доморадов заверил оперативника, что Попкова задержат, как только он вернется в город, но Дубынин не согласился. От соседей и знакомых Попкова Артем узнал, что его семья распродает имущество и планирует переехать в Китай. Стало ясно, что действовать нужно прямо сейчас.

Один из коллег Дубынина вспоминает: «Я сказал ему: „Если ты сейчас туда не поедешь, ни начальство, ни люди тебе этого не простят. Плюнь на все, езжай к генералу [главе областного МВД] и рассказывай, как есть“». Решительный тон Дубынина все же убедил Доморадова изменить свое решение, и 23 июня 2012 года Артем вместе с Виктором Маслаковым вылетели во Владивосток. Вместе с ними поехали два бойца отряда быстрого реагирования — была информация, что Попков носит с собой оружие.

Жена Артема Наталья в тот момент была в Китае — поехала вместе с подругой на шопинг, впервые оставив детей на мужа. «Когда в один из дней я не смогла до него дозвониться, то сразу поняла, что что-то здесь не так, — вспоминает она. — Оказалось, он отвез дочек моей маме, а сам полетел за Попковым во Владивосток. Тогда я поняла, что семья все-таки может быть на втором плане».

«Вся дорога во Владивосток была сплошным адреналином, — рассказывает Артем. — Я много раз рисовал в воображении, как мы его задерживаем, что это вообще за человек, как он будет себя вести».

За две или три станции до Владивостока поезд, на котором ехал Михаил Попков, должен был сделать остановку на две минуты на небольшом полустанке. Там Дубынин с Маслаковым и бойцами СОБРа провели несколько часов. Когда поезд остановился, они разделились и стали двигаться по вагонам навстречу друг другу — чтобы преступнику не удалось сбежать. В какой-то момент Дубынин увидел Попкова — тот спокойно сидел на своем месте.

Дубынин подошел к человеку, за которым охотился почти десять лет, показал удостоверение и сообщил, что Попков задержан по подозрению в совершении преступлений. Боец СОБРа в этот момент блокировал убийце руки, потому что тот сразу потянулся к своему рюкзаку (потом там нашли заряженное ружье).

«Я спросил у него: „Вы поняли, за что вы задержаны?“ — рассказывает Артем Дубынин. — В ответ он махнул головой. После этого у меня весь адреналин кончился — дальше пошла рутинная работа». Не сказав ни слова, Попков проследовал с оперативниками в отдельное купе, где они так же молча доехали до Владивостока. Там, в отделении полиции на вокзале, Дубынин составил протокол о задержании. Так же, молча, они впятером летели в Иркутск. «На ровном месте с человеком разговаривать очень тяжело, — объясняет Дубынин. — Но я знал, что по приезде в Ангарск он в любом случае будет арестован по обвинению в убийстве и изнасиловании трех женщин и тогда поймет, что это все серьезно, а не какая-то бравада». (Именно по трем случаям у следствия к тому моменту была доказательная база, основанная на совпадении генетического материала.)

«Все удивлялись, как можно раскрыть преступление 15-летней давности, — говорит Сергей Державин, который не прекращал следить за ходом расследования и после своего формального ухода из группы. — Но, если бы мы все это время ничего не делали, его бы никто и не нашел». Тем не менее даже после ареста Попкова Дубынина и его коллег продолжали называть «тунеядцами» — мол, пока коллеги роют носом землю, они 10 лет занимались ерундой, а теперь сорвали куш. Местное полицейское начальство поимка маньяка даже разозлила — слишком уж часто сотрудников группы начали показывать по телевизору. Впрочем, когда дело Попкова передали в суд, а иркутский начальник получил повышение по службе и благодарность за работу, риторика изменилась. «С того момента вся эта история стала преподноситься так, что ангарское дело с самого начало шло под чутким руководством местных начальников, — рассказывает Дубынин. — На самом же деле на протяжении двух лет, что предшествовали поимке маньяка, не было проведено ни одного совещания [с ними]. Они просто наблюдали за нами со стороны и, видимо, рассуждали так: „Если преступника найдут — то все будут молодцы, а если нет — группа получит выговор“».

Артем утверждает, что высокие чины из областного ГУ МВД до последнего отказывались верить в виновность Попкова. Один из них, знакомый с женой убийцы по совместной работе в одном отделении милиции, встретив однажды на рынке супругу Попкова, поинтересовался у нее, «не обижают ли Мишку», и сказал: «Если что, говори, я с ними разберусь».

Наталья Дубынина была очень рада, когда Попкова наконец поймали, — теперь-то, надеялась она, муж будет проводить дома больше времени. Надежда не оправдалась — оперативным сопровождением уголовного дела Попкова (допросами, выездами на места преступления, экспертизами) Артем и его коллеги вплотную занимались еще целых шесть лет.

Глава 8. Предприимчивый милиционер

О своем детстве Михаил Попков всегда рассказывал нехотя.

Его родители познакомились и поженились в Норильске в 1962 году — Виктор Попков служил там в армии, а Антонина Ширкова приехала из родного липецкого села в гости к брату. Через два года у них родился первенец Миша; в 1969-м уже в Ангарске, где жили родители Виктора, на свет появилась сестра Михаила Лена.

«Обычная семья: папа рабочий, мама служащая, сестра на пять лет младше, — описывает своих родных сам Михаил Попков. — В детстве это была большая разница, поэтому у нас особо не было общих интересов. Как старший брат я мог только сходить к кому-то, чтобы к сестре не лезли. Помогал ей в учебе — курсовую чертить. Потом еще возмущался, что преподаватель низкую оценку поставил, ошибку какую-то нашел. Я ей тогда сказал: „Скажи своему дебилу, что он диплом в рассрочку купил. Это не ошибка, а так оно и должно быть. Пусть почитает правильно“».

После того, как Михаила арестуют, Елена напишет брату: «Не буду оценивать все происходящее с тобой, у меня кипят мозги, когда я думаю, что и почему, а думаю я каждый день. Меня никто не убедит в правдивости происходящего, пока не услышу лично от тебя. Даже если это так, как тебе вменяют, значит, на то были причины».

Свои детские годы Попков вспоминает так: учился нормально, все уроки успевал делать на перемене, в свободное время целыми днями пропадал на стройке или «на гаражах», «что-то жег, взрывал, дрался», но в милицию не попадал. С восьмилетнего возраста мальчик начал работать — отец, рывший могилы на городском кладбище, брал сына с собой. Подрабатывать копкой могил Михаил Попков будет до конца 1990-х, а потом — иногда убивать на кладбище своих жертв.

Одним из подростковых увлечений Попкова стали лыжи — он начал заниматься ими в школе и очень любил своего тренера и его семью, считая их примером для подражания. «Его дочь, тоже спортсменка, и младший сын частенько с нами ездили на соревнования, — вспоминает Попков, — а супруга работала в нашей спортивной школе, они были постоянно вместе. Идеальное сочетание». Когда уже после ареста судебный психиатр попросит маньяка рассказать об идеальной для себя работе, Попков скажет, что хотел бы быть именно тренером в спортивной секции: «Я бы работал с маленькими детишками, лет десяти, которые еще с открытым ртом тебя слушают; перед которыми можно подойти к перекладине, что-то на ней сделать, удивить их, и они еще внимательнее тебя слушать начинают».

После восьмого класса Миша поступил в техникум — учился работать с оборудованием нефтегазоперерабатывающих заводов и параллельно подрабатывал слесарем. Одногруппникам Попков запомнился общительным и бесконфликтным молодым человеком, который увлекался лыжным спортом и даже участвовал в соревнованиях. Впрочем, спортивную карьеру вскоре пришлось закончить из-за травмы, но расстроило это студента техникума не слишком: основным смыслом занятий в секции он в любом случае считал шанс попасть в армии не в обычную часть, а в спортивную роту.

Когда ему было 17 лет, Попков потерял девственность. Со своей первой партнершей он познакомился на дискотеке — девушка была на несколько лет старше его. После того, как они занялись сексом в подсобном помещении клуба, Михаил проводил девушку до дома и больше с ней не встречался. А уже через несколько месяцев влюбился по-настоящему. Об этой своей первой юношеской влюбленности Попков помнит до сих пор и в деталях. Ее звали Татьяна, она жила в Иркутске. Он ездил к ней, дарил цветы, ухаживал, танцевал с ней под песню группы Baccara «Love You Till I Die» из фильма «Пираты ХХ века» — а потом Михаила призвали в армию: надо было на два года уезжать в радиотехнические войска в Монголию.

Татьяна сразу предупредила юношу, что ждать его возвращения не будет. Когда Попков демобилизовался в середине 1980-х, он все равно первым делом пришел к девушке, но та уже была замужем. После неудачного разговора Михаил поехал домой в Ангарск, купил букет цветов маме — однако, когда пришел домой, увидел, как она занимается сексом с чужим мужчиной, пока отец спит рядом (во всяком случае эту историю Попков рассказывал следователям на допросах). Спустя несколько лет «разочаровала» Попкова и его младшая сестра, которая ненадолго переехала жить на Сахалин, — знакомые рассказали ему, что Лена «ведет паразитический образ жизни, гуляет, выпивает, встречается с кем попало», после чего брат убедил ее вернуться в Ангарск.

После возвращения из армии Попков стал работать слесарем-машинистом в цеху завода азотных удобрений. Параллельно он снова начал принимать участие в лыжных гонках, теперь уже как любитель, — и на одной из них познакомился с 20-летней Еленой Мишуровой.

«Психологически меня подталкивало то, что у нее был знакомый парень, который должен был вот-вот из армии вернуться, — вспоминал потом Попков начало их романа. — Мне было важно добиться ее расположения, чтобы выбор пал на меня. Я сказал себе тогда: „Почему я должен отступать, я человек нехороший, что ли? Я не сдамся, я лучше“». Летом 1986 года Михаил и Елена поженились, и он ушел жить от родителей в квартиру к жене — кроме Елены, там проживала только ее старая бабушка.

Через год у новобрачных родилась дочь Катя. Тогда же Попков сменил работу. В те годы хорошо проявивших себя сотрудников, отслуживших в армии, было принято рекомендовать к службе в милиции — и именно такую рекомендацию Михаил получил от своего завода. Несколько месяцев он отучился в школе милиции, потом прошел военно-врачебную комиссию, которая признала его годным к работе, но отметила следующие черты характера: «Уязвимость, конфликтность, недоброжелательное отношение к окружающим, моральная неустойчивость, пренебрежение нормами поведения».

В июле 1987 года он заступил на должность сотрудника ППС на железнодорожной станции Ангарск: встречал поезда, следил за порядком на вокзале и разбирался с его нарушителями — например, однажды задержал вора, сорвавшего с головы пассажирки меховую шапку. Вскоре Попкова повысили до младшего инспектора угрозыска. Однажды благодаря ему задержали целую воровскую банду: зная о том, что коллеги расследуют кражу крупной партии ковров, Попков вовремя заметил объявление о продаже ковра в городской газете и сообщил о нем оперативникам. Работавшие с ним в те годы потом вспоминали Попкова как улыбчивого, добросовестного сотрудника, который старался быть на хорошем счету и угождать начальству. В то же время они считали его алчным и хитрым человеком.

В конце 1980-х Попков снова стал ездить к своей первой возлюбленной Татьяне — на допросах он говорил, что хотел носить ее на руках, сравнивал с Жанной Фриске и Верой Брежневой. Однако жене он так и не изменил — просто приезжал к дому Татьяны и искал с ней встречи. Ее потом тоже допросили оперативники, которые пытались понять, когда именно у убийцы начали проявляться маниакальные наклонности. Как и почти все остальные женщины, ничего плохого Татьяна о Попкове сказать не смогла.

В начале 1990-х зарплата милиционера перестала казаться хорошей. Попков уволился и в 1992 году устроился в военную пожарную часть — но и там провел всего полтора года и уже в 1994-м вернулся в милицию: стал работать помощником оперативного дежурного, а параллельно продолжать копать могилы на кладбище. Накануне 8 Марта в тот год он вернулся домой чуть раньше обычного — хотел поздравить жену и дочь с наступающим праздником.

Пятилетнюю Катю отец неожиданно встретил во дворе. Она объяснила, что мама попросила ее погулять, потому что к ней пришел «дядя с тортом и цветами — поздравить с праздником». Когда Попков зашел в квартиру, там уже никакого дяди не было, но в мусорном ведре он нашел использованные презервативы. Жена сказала, что ее изнасиловал коллега с работы Алексей Мулявин — они вместе работали слесарями в энергетической компании. Через много лет Мулявин скажет на допросе, что они встречались с Еленой Попковой три или четыре раза — и все было по согласию.

В тот мартовский вечер Попков разыскал Мулявина и сильно его избил, а назавтра приехал снова, извинился и признался, что не знает, как ему дальше жить с женой. Следующие несколько дней Михаил не ночевал дома, но после долгих размышлений все же вернулся в семью: несмотря на то, что измену жене он простить так и не смог, он решил сохранить брак ради дочери. Попков попросил жену уволиться и устроил ее в паспортный стол в центральном отделе милиции.

Поделиться своими переживаниями Попкову было не с кем. «К кому мне обращаться? К папе с мамой? Для них — у меня все идеально, — рассуждал он много лет спустя. — С товарищем делиться? Меня мама стоя не рожала. С товарищем я такие темы вообще никогда не обсуждаю». Мужчина нашел телефон «службы доверия» и попытался поговорить с психологом, но там ему сказали, чтобы он искал причину в себе. Поиски были безуспешными: сравнивая свою семью с семьями соседей и коллег, Попков убеждался, что их брак дружнее: они часто проводили время вместе, ходили за руку. «А если я понимал, что уступаю в материальных возможностях, то я себе говорил, что это второстепенно. Ведь если у человека хороший достаток, но нелады в личной жизни, то дискомфорт у него в жизни все равно есть», — рассуждает он.

Ни к каким рациональным выводам по итогам этой истории Попков в итоге так и не пришел. Как и во многих других случаях, когда ангарский маньяк рассказывает об измене жены, он отвечает вопросом на вопрос: «Может ли человек, когда у него все идеально, с жиру беситься? И если да, то в чем я тогда виноват? Значит, не зря на Руси было принято [бить жену] по пятницам — с утра и вечером. С утра почему? Вдруг что-нибудь натворит? А вечером за что? А вдруг что-нибудь натворила?»

Единственной знакомой Попкова, по отношению к которой он применял насилие, в итоге оказалась его жена. В 1995 году, сильно выпив после похорон своего дяди, Попков попытался задушить Елену. Ее спасла дочь, которая пришла на крики родителей и сказала: «Папа, ты что делаешь?» После этих слов Попков пришел в себя, привел Елену в чувство и ушел из дома. К тому времени он убил уже как минимум восемь женщин.

Осенью 1994 года 18-летняя Любовь Чулюкина устроилась в кафе «Хазар», которым владели выходцы из Азербайджана — в Ангарске они жили большой диаспорой. Работа девушке нравилась, пока к ней не начал приставать один из начальников, а когда она отказала, сказал: «Порву». Тот случай сильно напугал Чулюкину, и она даже рассказала о случившемся матери, но увольняться не стала.

В конце ноября Люба пришла на работу со своей соседкой, 14-летней Наташей Логиновой — та тоже хотела устроиться в кафе по примеру старшей подруги. Под конец смены девушки стали выпивать с постояльцами заведения, а после закрытия поехали к ним в гости — в общежитие, откуда вышли поздно ночью. Больше Любу и Наташу никто не видел.

«У нее своя компания была — все-таки на четыре года старше, у меня — своя, я к ней не лез, — вспоминает теперь Любовь Чулюкину ее младший брат Андрей. — Она сама в себе такая была». Высокий 41-летний мужчина в спортивном костюме, рассказывая о смерти сестры, много курит и то и дело достает из кармана зажигалку, а потом кладет обратно. По его словам, сестра была «боевой» и умела за себя постоять: старшая дочь у матери-одиночки с пятью детьми, Любовь, на которую не хватало родительского внимания, училась в интернате, а это суровая школа жизни. Аттестат девушка так и не получила — начала зарабатывать: сначала торговала фруктами, потом устроилась в кафе.

Вскоре после исчезновения Чулюкиной ее матери кто-то позвонил и стал требовать выкуп — Андрей вспоминает, что мама безрезультатно просила милицию поставить телефон на прослушку, и даже собиралась продавать трехкомнатную квартиру, чтобы заплатить мошенникам. Кто звонил и как они узнали о том, что Любовь пропала, семья не понимает до сих пор.

Главным подозреваемым в деле несколько месяцев был тот самый совладелец кафе, который угрожал официантке и выпивал с ними накануне случившегося. Мужчину арестовали и, по словам одного из моих собеседников в ангарской полиции, под пытками заставили сознаться в убийстве, однако указать, где спрятаны трупы девушек, мужчина так и не смог. Чтобы «проучить» подозреваемого, милиционеры привязывали его за ногу к машине и ездили на ней по снежному полю. Когда за недостатком улик его все-таки выпустили из СИЗО, он сразу уехал в Азербайджан.

Тела Любы и Наташи нашли только весной — трупы обнаружили в лесу под Ангарском дачники, когда пошли собирать березовый сок. Одежда девушек была стянута, белье — разорвано, но повреждений половых органов эксперты не установили. Мать опознала Любу только 1 мая 1995 года — по одежде и послеоперационному шраму на ноге, который едва можно было разглядеть.

Обстоятельства смерти выяснились только спустя много лет. Когда в тот ноябрьский вечер Люба и Наташа вышли из гостей, возле них остановилась темная иномарка. Водитель предложил подвезти девушек, и они согласились. Они уже доехали до дома, когда мужчина пригласил подружек выпить еще — и они согласились снова. (Андрей Чулюкин в эту историю не верит — он убежден, что сестра не стала бы садиться в машину к незнакомцу просто так. По его версии, мужчина показал девушкам милицейское удостоверение.)

Заехав за алкоголем, Люба, Наташа и их новый знакомый отправились за город, где и распили спиртное. А потом Михаил Попков вытащил Любу из машины и 13 раз ударил ее топором. Наташе убийца нанес 10 ударов. Оставив трупы в безлюдном месте, Попков уехал обратно в Ангарск.

Иномарку, в которой Михаил Попков подобрал Чулюкину и Логинову, — подержанную серую Honda Integra — убийца купил незадолго до преступления: до того он водил «Ниву», после — ездил только на японских машинах.

В тот момент убийца уже работал в центральном отделе милиции Ангарска, который располагался буквально в нескольких метрах от дома, где Попков жил с семьей, — но милицейской зарплаты на автомобиль ему бы, конечно, не хватило. Сменить отечественную «Ниву» на «Хонду» (пусть подержанную) Попков смог благодаря сразу нескольким подработкам. Во-первых, он регулярно перепродавал ворованный на нефтехимическом комбинате бензин. Во-вторых, на своей машине отвозил вещи из ангарской химчистки в Иркутск. В-третьих, каждый день — даже во время дежурств — развозил по домам персонал гриль-бара «Птичка». В-четвертых, охранял кафе «Багира». Наконец, Попков помогал семейному подряду — в 1990-х его сестра работала смотрителем на кладбище и распределяла могилы, которые Михаил копал вместе с отцом и будущим зятем. Чтобы объяснить руководству отсутствие на рабочем месте, Попков говорил, что ездил проверять сигнал об обнаружении трупа, который впоследствии не подтвердился. Работу охранником скрыть все же не удалось, и под угрозой увольнения Попков был вынужден от нее отказаться.

Все коллеги, с которыми Михаил работал в отделе милиции с 1994 по 1999 год, вспоминают его как исполнительного и неконфликтного сотрудника (таким же спокойным запомнила его и директор кладбища). Выглядел он всегда опрятно — форма вычищена и выглажена, машина и оружие — в идеальном состоянии. Был спортивным, часто участвовал в соревнованиях от отдела. У Попкова был аккуратный почерк, книгу учета он вел тщательно и писал в ней только своей ручкой, которую всегда хранил при себе. Его даже часто ставили в пример другим милиционерам. Правда, Попкова считали прижимистым и алчным. «Никогда никого из товарищей ни пивом, ни водкой не угостит, зато сам всегда пил на халяву, стрелял на работе сигареты, — рассказывает Артем Дубынин, допрашивавший многочисленных коллег маньяка. — Все везде просчитывал и копил, копил, копил. Если он знал, что где-то тот же товар стоит на два рубля дешевле, он шел туда через целый квартал. Зато, когда ехал с женщинами, не скупился — покупал им шампанское или вино, себе пиво брал».

Хуже репутация у Попкова была в адресно-справочном бюро милиции, где работала Елена. Одна из ее коллег вспоминала, что Попков неуважительно относился к женщинам, часто говорил, что они все одинаковые. По ее словам, как-то раз Елена пришла на работу с кровоподтеком под глазом и призналась, что ее ударил муж. При этом сама Елена и на допросах, и в разговорах с журналистами всегда называла Попкова примерным семьянином и идеальным мужем и отцом.

Бывший сослуживец убийцы Валентин Гаранин рассказывал, что Попков регулярно отлучался на час-другой во время дежурства — говорил, что едет ужинать или подработать частным извозом. Один случай Гаранину запомнился особенно: тогда Попков приехал в отдел взбудораженным и рассказал, что по дороге его хотели остановить сотрудники ГАИ. Михаил утверждал, что перевозил канистры с бензином, которые ему «помогли достать» на нефтекомбинате, и чтобы избежать досмотра, ему пришлось сильно увеличить скорость, чтобы оторваться от дорожной милиции.

Еще один бывший милиционер, Олег Инуцын, который часто дежурил в одну смену с Попковым, рассказывает, что тот всегда держался обособленно, никогда не выезжал с коллегами на природу, ни с кем не дружил, но был при этом вежлив и общителен. Инуцыну запомнилось, как в 1996 году Попков выехал на сообщение о преступлении — повез следственно-оперативную группу к дому, в одну из квартир которого влезли грабители. С собой Попков захватил автомат и, когда один из преступников выпрыгнул в окно и попытался сбежать, не стал пытаться догнать, а просто выстрелил очередью в спину. Мужчина умер, действия милиционера тогда признали правомерными — Попков даже получил поощрение за задержание.

Однажды во время дежурства Инуцын услышал во дворе отделения выстрелы. Выбежав на улицу, он увидел Попкова с автоматом в руках. «Он не был выпившим, но находился в прекрасном расположении духа и просто решил пострелять. Не знаю только, откуда у него взялись неподучетные патроны», — вспоминал Инуцын. Были у него и другие причуды: одно время он постоянно включал на всю дежурную часть одну и ту же песню: «На поле танки грохотали».

Еще у Попкова было особенное чувство юмора. Директор кладбища, на котором он работал, вспоминала, что милиционер все время улыбался, но «как будто с ухмылкой». Эта постоянная улыбка запомнилась и коллегам — потом по улыбке (и по длинным пальцам на руках) его опознает женщина, у которой он перед одним из убийств покупал спиртное. А еще было не всегда понятно, всерьез Попков говорит или нет, — еще и потому, что он никогда не смотрел в глаза тому, с кем говорит. Так, однажды он как будто на полном серьезе рассказывал коллеге, что дома они с супругой и дочерью ходят полностью обнаженными. А в другой, подвозя девушку-коллегу до дома, предложил ей прокатиться на «Ангарскую гору» — горнолыжный комплекс, расположенный недалеко от города, где, по словам Попкова, он подпитывался энергией. Коллега отказалась.

Впрочем, все эти шуточки и черты характера были в порядке вещей. Никаких серьезных отклонений в поведении и психике Попкова — по крайней мере таких, что препятствовали бы работе в милиции, — не заметила ни штатный психолог при ангарском УВД (убийца несколько раз приходил к ней на прием, но зачем — она не помнит), ни военно-врачебные комиссии, которые ежегодно аттестовывали милиционера. В заключениях этих комиссий Попкова называли человеком с завышенной самооценкой, который легок и находчив в общении, не боится риска и ориентируется на социальные нормы, при этом врачи отмечали, что мужчина нуждается в самоутверждении, импульсивен, склонен скрывать свои эмоциональные проблемы и не всегда контролирует себя. Эти особенности в 1995 году послужили поводом к тому, чтобы включить Попкова в «группу риска» и рекомендовать ему психологическое сопровождение на работе, но никак не помешали признать его годным к службе и регулярно повышать в должности. Через два года из группы риска Попкова исключили.

По словам одного из следователей, который работал над делом Попкова, комиссии просто списали особенности мужчины «на его молодость и эмоциональность». Сейчас, считает оперативник, человеку «с изъянами» сложнее попасть в правоохранительные органы, а маньяка бы к работе в полиции не допустили: «Требования уже более жесткие — при трудоустройстве человека проверяют на полиграфе, он проходит психологическое тестирование, собеседование, поднимают всю его подноготную: папа, мама, брат, сестра, с кем жил, с кем встречался, какой круг общения». При этом, даже по официальным данным Генпрокуратуры, преступлений, совершенных полицейскими, от года к году в России становится все больше — и это при том, что избиения при задержании и пытки в отделениях нередко остаются безнаказанными.

Дополнительные халтуры были не единственной причиной, по которой Попков иногда прогуливал дежурства. Семья милиционера казалась сослуживцам вполне благополучной и любящей (некоторым запомнилось, что Михаил называл жену Леночка), но коллеги знали, что у него есть любовница. Как-то раз Попков им так прямо и объяснил свое отсутствие на рабочем месте: встретил знакомую женщину и поехал к ней домой, чтобы заняться сексом.

С двадцатилетней Еленой Порохиной милиционер в 1996 году познакомился на рынке, где она торговала продуктами. Он предложил выпить, она в ответ попросила купить ей морковный сок. Встречались они обычно в ее съемной квартире во время его дежурств. Через много лет Порохина говорила, что любовник относился к ней уважительно и даже бережно, хотя не был «весельчаком или обаяшкой» и все больше молчал. Как-то раз, уже через пару лет после того, как они начали встречаться, девушка заметила в машине Попкова фотографию его жены и дочери. Тот перехватил взгляд девушки и сказал: «Я для них все сделаю». После этого разговора они начали встречаться реже, пока не перестали вовсе.

Роман Михаила Попкова с Еленой Порохиной продолжался с 1996-го по 1998-й. Именно эти три года потом назовут самыми кровавыми в преступной биографии ангарского маньяка. Во время дежурств в полиции он убил несколько десятков женщин. Несколько раз он выезжал на свои же преступления в составе оперативной группы, а однажды — прошел медосмотр на работе спустя несколько часов после убийства.

Глава 9. Елена, Любовь, Светлана, Нина, Наталья

Вообще-то Михаил Попков не должен был убивать Елену Дорогову. Но испугался — и убил.

Уроженка Иркутской области Дорогова приехала в Ангарск из Казахстана, где прожила несколько лет и родила сына, в 1995 году. Тогда ей было 24 года. Елена зарабатывала тем, что распространяла «Гербалайф», жила тихо, спокойно и замкнуто — знакомые говорили, что мужчин она стеснялась, а к незнакомцам в машину садилась, только если это было такси.

Рано утром 14 марта 1997 года в Ангарск должна была приехать мать Лены — проведать дочь и внука. Накануне Дорогова поехала ночевать к своей двоюродной сестре Оксане Бегеладзе, чтобы утром оставить у нее сына и поехать на вокзал — он от дома Бегеладзе был неподалеку, плюс родственница обещала, что Елену подбросит знакомый на своей машине.

Около полуночи Бегеладзе сказала Дороговой, что машина утром обязательно будет, и уехала в гости к своему ухажеру. Ровно в 4:45 утра они вернулись обратно, и Оксана поднялась в квартиру, чтобы отправить сестру на вокзал. Дома она обнаружила теплый чайник, но Дороговой уже не было — видимо, они разминулись совсем ненадолго. Как так вышло, Бегеладзе не понимает до сих пор: по ее словам, по характеру Лена была нерешительная, «по ночам одна никогда не ходила, в машины к незнакомым людям не садилась».

Как выяснится потом, Дорогова вышла из квартиры буквально за пять минут до возвращения сестры, вероятно, предположив, что та из-за сильного мороза и гололеда не смогла найти машину. По всей видимости, она решила пойти на вокзал пешком — благо идти было недалеко: примерно 20 минут. Правда, дорога была не самой безопасной: путь лежал через дворы, гаражи и лесополосу, идущую вдоль дороги. Когда Елена проходила мимо магазина «Бычий рог», она увидела патрульный автомобиль и нескольких сотрудников вневедомственной охраны — в продуктовом сработала сигнализация. Эти люди последними видели девушку живой.

Через несколько минут Елену догнала темная иномарка, и Михаил Попков, одетый в милицейскую форму, предложил подвезти девушку. А потом, не доезжая до вокзала, заехал на территорию Комбината железнодорожных изделий, заглушил мотор и предложил заняться сексом. Оказавшись на безлюдном пустыре с несколькими заброшенными постройками, Елена поняла, что сопротивляться бесполезно, и сказала лишь, что боится опоздать к поезду. Попков пообещал довезти ее до вокзала и откинул спинки сидений. Лена сняла черное кожаное пальто со значком «Гербалайф» на лацкане, брюки, белье и легла на спину.

Когда девушка уже одевалась, Попков испугался, что она может заявить на него в милицию и обвинить в изнасиловании — и тогда его начнут подозревать и в других преступлениях. Достав небольшой нож-«бабочку», Попков обошел машину, вытащил Дорогову с пассажирского места, несколько раз ударил ее ножом в шею, а потом оттащил обмякшее тело к траншее теплотрассы и сбросил туда вместе со всеми вещами. В то утро Елена захватила с собой только женскую сумку, в которой лежали сигареты, зеленая расческа, ручка, пудра, помада, визитки, приглашение от фирмы «Гербалайф», два блокнота, а также книга «Думай и богатей».

Убив Дорогову, около пяти утра Михаил Попков вернулся на дежурство в центральный отдел милиции Ангарска, а несколько часов спустя снова оказался возле тела девушки — кто-то обнаружил труп, позвонил в милицию, и Попков вместе со старшим оперуполномоченным отдела уголовного розыска, участковым инспектором и следователем прокуратуры Ангарска выехал на место преступления. Уже после задержания Попкова следователь вспоминала, что тот, приехав по вызову, вел себя спокойно — разве что очень подробно осматривал сумку убитой, оставляя на ней свои отпечатки пальцев.

Тем временем Оксана Бегеладзе, решив, что они с сестрой разминулись, поехала на вокзал встречать тетю. Но ни по дороге на станцию, ни на перроне Елену женщины так и не встретили. Когда она поняла, что сестра пропала, Оксана позвонила в милицию, и вскоре сотрудники уголовного розыска попросили ее приехать на опознание.

Преступник оставил в теле Дороговой свою сперму. Его ДНК совпала с ДНК, найденной на телах двух других жертв ангарского маньяка. Через 15 лет выяснится, что эта ДНК принадлежала Михаилу Попкову.

На допросах убийца скажет, что своих жертв он выбирал не случайно и убивал только тех, кто «в ночное время, находясь в состоянии алкогольного опьянения, вел себя легкомысленно и садился к нему в автомобиль для дальнейшего совместного времяпрепровождения». Женщины, чье поведение он считал «хорошим», его жертвами не становились. За исключением Елены Дороговой.

Через две недели после убийства Елены Дороговой, в конце марта 1997 года, жительница Ангарска Светлана Брюханова пригласила к себе домой двух приятельниц — Ольгу Сазонову и Любовь Пичугину, 26-летнюю сотрудницу швейной фабрики, которая всегда хорошо одевалась и ходила с модной прической. Выйдя из гостей, Ольга и Любовь купили в ночном ларьке еще одну бутылку водки и решили распить ее в помещении парикмахерской ДК нефтехимиков, где Сазонова тогда работала. Зайти внутрь подругам помешал сторож, и тогда они поймали машину. Ольга помогла Любови сесть на переднее сиденье — Пичугина едва стояла на ногах и с трудом говорила. Сазонова села сзади, вместе они доехали до дома Ольги, после чего Пичугина попросила отвезти ее в поселок Тельма, в 30 километрах от Ангарска, где вместе с матерью жил ее парень Александр Федоров. Там она появилась около трех часов ночи, но мать Федорова не пустила девушку в дом — сказала, что сын спит и будить его она не намерена.

Любовь вернулась в машину. Водитель предложил вместе выпить. Девушка не возражала. Заехав в магазин за спиртным, мужчина привез ее в лес недалеко от городского кладбища и предложил заняться сексом. Когда Люба отказалась, пояснив, что у нее есть молодой человек, Михаил Попков вытащил ее из машины, повалил на землю и несколько раз изнасиловал, а потом 29 раз ударил ее отверткой — в грудь, живот, спину и шею. Оттащив тело Пичугиной вглубь леса, Попков закидал его сухими ветками, поджег и уехал.

На следующий день Любу ждали на семейный обед — у ее тети был день рождения. Но Пичугина на него так и не пришла — не ночевать дома для нее было в порядке вещей, но тут близкие стали беспокоиться и вскоре подали заявление в милицию. Спустя две недели после исчезновения Пичугиной знакомые рассказали ее матери, что видели по телевизору репортаж о том, что на кладбище нашли труп молодой женщины. На опознание поехала Марина Лукьянова, двоюродная сестра, дружившая с Любовью. Узнать в обугленном теле девушку она смогла только благодаря гипсу — незадолго до смерти Пичугина сломала руку.

Вечером 27 января 1998 года Михаил Попков заступил на ночное дежурство. Было уже далеко за полночь, когда один из коллег попросил завезти его домой. В милицейской форме и берцах (несмотря на сильный мороз, куртку дежурный надевать не стал) Попков сел в свой автомобиль и поехал по нужному адресу.

На обратном пути недалеко от Ленинградского проспекта Попков увидел девушку, которая, как ему показалось, махнула ему рукой и была немного пьяна. Она попросила отвезти ее домой, но Попков вывез ее за город, остановил машину на небольшой поляне вблизи объездной дороги, вытащил на снег и сильно избил. Когда девушка потеряла сознание, Попков сорвал с нее одежду, сел в автомобиль и вернулся на службу.

Наутро заливщик памятников для могил Виталий Гапочко шел на работу в цех «Общества ветеранов войны Афганистана». Свернув с трассы на улицу Хлебозаводскую, он наткнулся на раскрытую женскую сумку и разбросанные вокруг нее помаду, тушь, зеркало, расческу и билет из Ленска в Ангарск. В нескольких метрах от найденной Гапочко сумки на снегу была вмятина, напоминающая очертания фигуры человека, а вокруг нее — пятна крови и следы от шин автомобиля и от двух пар ботинок, как будто кто-то от кого-то убегал. Когда Гапочко дошел до цеха, коллеги рассказали ему, что тем же утром какие-то мужчины привели к ним сильно избитую девушку. В этот момент ее уже осматривал врач; сама она ничего сказать не могла, ее трясло. Потом она потеряла сознание.

Очнулась 17-летняя Светлана Мисявичус от сильного холода — она лежала без одежды, накрытая белой простыней. Повернув голову, она увидела рядом чьи-то окоченевшие ноги с биркой. Девушка поняла, что ее по ошибке отправили в морг, и снова отключилась.

В момент нападения Света, которая с детства была очень общительной и всегда легко заводила друзей, училась в одиннадцатом классе школы и собиралась поступать на юрфак. Вечером 27 января она пошла в гости к подружке, дома у которой шумной компанией отмечали чей-то день рождения: надела лучшее платье старшей сестры, ее же кожаное пальто на меху и меховую шапку. Расходились около полуночи. Чтобы подвыпившая Светлана не шла до дома пешком по морозу, друзья остановили попутку и попросили водителя довезти девушку до дома.

Около трех часов ночи Светлана позвонила в дверь в квартиру одной из своих знакомых — Марины Шубиной. К двери подошла ее бабушка и сказала, что внучка осталась ночевать у подруги. Шубина посоветовала Мисявичус взять такси и ехать домой, и та ушла. Позже женщина пожалеет, что не впустила тогда Свету в квартиру.

Родители Светланы обнаружили пропажу дочери только на следующий день, когда к ним домой пришла одна из ее подруг, с которой они договорились встретиться наутро после вечеринки. Мать девушки стала обзванивать морги и больницы и узнала, что в отделение хирургии одной из них поступила девушка в очень тяжелом состоянии. Одна из медсестер рассказала родным Светланы, что сотрудники милиции нашли ее полностью обнаженной на обочине шоссе и, решив, что она умерла, повезли в морг.

В следующий раз Мисявичус очнулась уже в больничной палате, куда ее доставили с черепно-мозговой травмой и обморожением. Несколько следующих недель пациентка ничего не говорила и не ориентировалась в пространстве и времени, но позже стала давать показания. Из-за пережитого стресса и серьезной травмы головы Светлана озвучивала разные версии и детали событий того вечера. Так, вопреки показаниям друзей, она утверждала, что после вечеринки решила доехать домой на общественном транспорте, а когда замерзла в ожидании трамвая, пошла пешком до следующей остановки. И тогда рядом с ней остановился милицейский уазик.

Нападавшего девушка описала как мужчину в милицейской форме на милицейской же машине; еще ей запомнился его большой и мощный нос. Как рассказывала Светлана, Попков сказал, что работает в милиции и может подвезти ее до дома, но вместо этого заехал в лес, насильно вытащил из машины, приказал ей снять одежду и начал бить головой о растущее рядом дерево.

Дальше показания Светланы начинали путаться еще больше. Оперативникам она сказала, что увидела, как кто-то идет мимо, и позвала на помощь; тогда ее привели в какое-то здание, куда ее не пустил сторож; после этого ее снова поймал все тот же милиционер и продолжил избивать. Одной из подруг Мисявичус рассказала, что в тот вечер ее привезли в какой-то деревянный дом, где трое мужчин полностью раздели девушку, подвесили за руки на крюк под потолком и начали пытать: заливали ей в рот спирт, тушили о нее бычки и кидали в нее дротики.

Светлана Мисявичус — первая жертва Попкова, которой удалось выжить. Второй стала Людмила Смышляева, на которую маньяк напал через пять месяцев, в мае 1998-го, когда она возвращалась поздно ночью домой: предложил вместе выпить, отвез в безлюдное место рядом с кладбищем, там изнасиловал, пять раз ударил по голове топором и бросил умирать. Вскоре ее нашли прохожие и отвезли в больницу, там она очнулась, но вспомнить, что произошло, так и не смогла. По словам Артема Дубынина, по факту случившегося даже не возбудили уголовное дело. Еще через год Попков оставил в живых Евгению Королеву — и больше не промахивался.

28 мая 1998 года 35-летняя Нина Скуридина, в прошлом — кассирша на железнодорожном вокзале в Ангарске, получила диплом об окончании курсов продавцов-предпринимателей и с самого утра отмечала это событие с подругами. Праздновать начали у Скуридиных дома, какое-то время с ними посидел муж Нины Сергей. Около семи вечера Нина с приятельницами решили продолжить праздновать в городе.

Сначала они выпивали около торгового ларька «Пикник», где встретили деверя Скуридиной с супругой. Родственники предложили проводить женщину домой, но та болтала с каким-то мужчиной и отказалась. Около одиннадцати вечера Нина зашла за своей сестрой Людмилой Пушковой — вместе они недолго посидели в баре «Сказка», а потом уехали в магазин вместе с компанией молодых людей. От продуктового сестры поймали попутку — Людмила попросила водителя высадить ее у дома, а Нина уехала с ним.

Ее не было около 40 минут. Потом Нина вернулась и стала выпивать у магазина рядом с домом сестры с еще одной компанией мужчин. С одним из них она занялась сексом неподалеку, потом зашла к сестре переодеться — а в четыре утра снова пошла на улицу. Проснувшись, Людмила услышала хлопок подъездной двери, а через некоторое время — скрип тормозных колодок и женский голос.

Михаил Попков в ту ночь занимался частным извозом. Встретив Нину на улице, он предложил довезти ее до дома, на что та ответила, что предпочитает вместе выпить. Попков купил спиртное в ларьке, выехал на объездную дорогу, съехал на грунтовку и остановился. Что-то в поведении Скуридиной разозлило убийцу — вооружившись отверткой, он вытащил пассажирку из автомобиля и три раза ударил в голову.

Утром к Людмиле приехал обеспокоенный Сергей Скуридин: жена так и не вернулась домой — это было на нее не похоже. Чтобы скрыть связи Нины с другими мужчинами, Людмила солгала, что та переночевала у нее и ушла совсем недавно. Спустя сутки Сергей подал заявление о пропаже супруги.

Сейчас Сергею 58 лет. Он до сих пор живет в той же квартире, откуда майским вечером ушла с подругами Нина. В доме чисто и уютно, в коридоре висят картины с изображением леопарда и букета цветов, которые нарисовала вторая жена Скуридина. В спальне стоит велотренажер, на кухне — ведро с грибами: Сергей только что вернулся из леса.

Как он вспоминает теперь, его заявление о пропаже жены не хотели принимать. Дежурный даже накричал на него: «Что пришел? Нагуляется — вернется». Скуридин все-таки настоял на своем, но считает, что никто Нину не искал.

В начале июня Владимир Залетов с женой и двумя детьми ехал по объездной дороге и остановил машину у леса, чтобы сходить в туалет. Вскоре он услышал крик своей десятилетней дочери. Прибежав к ней, он увидел мертвое тело женщины; ее верхняя одежда была задрана, юбка — спущена; колготки и нижнее белье — порвано. На грунтовой дороге Залетов заметил следы, как будто по ней тянули что-то тяжелое, а в руках у убитой — траву и листья, как будто она хваталась руками за землю.

Судебно-медицинские эксперты решили, что Нину Скуридину застрелили из пистолета — на это, по их мнению, указывали круглые отверстия в правом и левом виске; кроме того, тело было найдено недалеко от стрельбища. Сергей Скуридин приехал на опознание жены с другими родственниками — лицо было обезображено до неузнаваемости, и определить, что это Нина, получилось только по одежде. Родные заметили, что ни обручального кольца, ни сережек, ни цепочки, которые она всегда носила, при Нине не было. После опознания семья поехала на место, где нашли труп, — помянуть убитую. На одной из коряг они обнаружили пучок волос Нины.

Сергей Скуридин стал первым подозреваемым в деле. Следователи провели обыск в его квартире и гараже, взяли отпечатки пальцев, несколько раз вызвали на допрос и его, и их двух детей-подростков. Все знакомые семьи говорили, что супруги — они прожили вместе 17 лет — жили дружно. Сам Скуридин, давая показания о жене, назвал ее порядочной женщиной, которая не злоупотребляла алкоголем и не флиртовала с мужчинами.

Когда стало понятно, что на вину Скуридина ничего не указывает, задержали четырех парней, с которыми Нина выпивала неподалеку от дома сестры, — но вскоре отпустили и их, и следствие забуксовало. Скуридин почему-то долгие годы думал, что его жену «пристрелили наркоманы», — и удивился, когда «получилось, что бывший мент». После ареста Попкова один из мужчин, праздновавший с Ниной Скуридиной накануне гибели (именно он занимался с ней сексом), к своему удивлению, опознал убийцу: им оказался муж его двоюродной сестры Елены Попковой, с которым он даже несколько раз выпивал.

Из-за неверного заключения экспертизы убийство Нины Скуридиной почти 15 лет не включали в серию ангарского маньяка — это стало возможным только после эксгумации и повторного изучения тела, когда отверстия определили как раны от ударов отверткой. «Приехали, все разворошили: памятник в стороне валяется, могилу полностью закопать не смогли — земли у них не хватило. Сказали, чтобы я сам доделывал», — возмущается Скуридин. Впрочем, он признает, что в последние годы могилу жены посещает нечасто: «Такое, конечно, никогда не забывается, но лишний раз я стараюсь не заострять и не вызывать тяжелые воспоминания ни у детей, ни у себя».

Через полтора месяца после того, как Владимир Залетов нашел тело Нины Скуридиной, вечером 18 июля 1998 года, машинист тепловоза Голубевский шел по железнодорожным путям на станцию Трудовая в одном из промышленных массивов Ангарска, чтобы заступить на смену. Свернув на асфальтированную дорогу, Голубевский увидел лежащую на траве молодую женщину в одном черном бюстгальтере.

Машинист попытался ее растолкать, а девушка попыталась подняться. Голубевский увидел у нее на губах засохшую кровь, но других повреждений не заметил. Решив, что женщина пьяна, машинист принес ей со станции старые вещи, накрыл курткой и ушел на смену, предположив, что когда она проспится, то сама уйдет домой.

На следующее утро, когда рабочая смена Голубевского закончилась, он обнаружил женщину на том же месте. На ее лице был сильный отек темно-синего цвета. Вместе с коллегами он снова попытался ее растолкать, но та лишь слегка приподнялась и начала махать руками, ничего не отвечая. Тогда Голубевский вызвал скорую. 23-летняя Наталья Титова пролежала на дороге с тяжелыми колотыми ранами головы больше суток. Через три дня она умерла в больнице, не приходя в сознание.

17 июля муж Титовой Дмитрий пришел с работы с радостной новостью — ему выплатили зарплату за последние два месяца. Наталья и Дмитрий были женаты уже три года и жили, как вспоминает вдовец, «нормально»: она работала медсестрой в гинекологической клинике, он — прапорщик; все, что зарабатывали, складывали в шифоньер в общую кучу; жена перед тем, как что-то купить, всегда спрашивала разрешения мужа, и он всегда его давал. В тот вечер они решили отметить получку: Наталья надела новый костюм, Дмитрий купил несколько бутылок вина; они позвали друзей и поехали на природу, к озеру возле одной из городских электростанций.

Было около полуночи, когда молодые люди стали собираться домой, но Наталья предложила продолжить дома у Геннадия Якимова — общего знакомого супругов, в машине которого они приехали на пикник. Оказавшись в гостях после двух суток дежурства, Титов вскоре уснул, а его жена в другой комнате занялась сексом с хозяином дома. Потом она предложила Якимову отправиться в располагавшееся неподалеку кафе «Утекай», но тот выходить из дома не захотел, и тогда девушка сказала, что ненадолго выйдет на улицу за спичками. Не дожидаясь ее возвращения, Якимов уснул.

На улице рядом с Титовой остановилась иномарка, в которой сидел Михаил Попков. Он предложил провести время вместе, она согласилась. Заметив, что девушка пьяна, водитель повез ее в сторону промышленного района и железной дороги, рядом с которой Титова с друзьями недавно купалась в озере. А потом вытащил из машины, три раза ударил в голову шилом и уехал.

«Я в 5 утра просыпаюсь, жены нет, — вспоминает Дмитрий Титов. — Тот, у кого мы в гостях были, лежит, спит. Я спрашиваю у него: „Где жена?“ Он говорит: „Она захотела закурить, бутылку вина опрокинула — спички залила. Вышла за спичками и пропала“. Я всех знакомых обошел, ни у кого не появлялась. А потом мне мать позвонила и говорит: „В реанимации лежит похожая, приезжай, посмотри“».

Милиция подозревала в убийстве Натальи и Дмитрия, и Геннадия Якимова. Следствие считало, что муж убил девушку, застав ее с другим. Якимова подозревали, потому что его генетический материал обнаружили во влагалище Натальи. Мужчину арестовали на трое суток, в доме провели обыск и даже устроили очную ставку между двумя подозреваемыми: как рассказывает Дмитрий Титов, следователь сообщил ему, что Якимов «изнасиловал» его жену, привел его в кабинет и предложил мужчинам разобраться между собой. «Я спросил у него: „Что было?“ — продолжает Титов. — Он ответил, что ничего между ними не было. Да он и не в ее вкусе был: ей тогда 23 года было, а ему лет 30 с чем-то, он старый, тощенький, белобрысенький». В то, что у них был секс, он не верит до сих пор.

О том, что его жену убил ангарский маньяк, Дмитрий Титов узнал только в 2013 году, когда Михаил Попков сам рассказал об этом следствию.

Глава 10. Дежурный вопрос

Весной 1999 года Михаил Попков сильно избил одного из задержанных, оказавшихся в его отделении. Сослуживцы вообще рассказывают, что он нередко оттачивал на попавших в милицию боевые приемы и удары, но тут явно переборщил: Попков так попытался успокоить пьяного, дебоширившего в камере, что мужчине пришлось вызвать скорую, которая обнаружила, что у него сломаны ребра.

Избитый оказался родственником коллеги Попкова по угрозыску, и против милиционера возбудили уголовное дело о превышении должностных полномочий. Как утверждают мои источники, чтобы уладить дело, Попков «накрыл поляну» потерпевшему и его родственнику-милиционеру, а также заплатил им денег. В итоге дело прекратили — Попков просто получил выговор. Вскоре он ушел из органов; одни говорят, что ровно из-за этой истории, другие — что увольнение с инцидентом никак связано не было: просто в конце 1990-х платили в милиции мало и сотрудники увольнялись, как только появлялась возможность получать пенсию. (По закону это возможно после 20 лет службы.)

После милиции Попков устроился в охрану на нефтехимический комбинат: сначала сидел на КПП, потом стал охранять территорию. На новом месте работы бывший милиционер тоже нередко нарушал трудовую дисциплину — например, мог изменить маршрут патрулирования на служебном автомобиле или вообще выехать за пределы охраняемого объекта; за это его не раз штрафовали. Новые коллеги не слишком полюбили Попкова — он казался им скрытным, жадным и при этом услужливым и изворотливым человеком, который работал спустя рукава и использовал служебное положение в личных интересах.

На комбинате Попков проработал до весны 2007 года — а когда его назначили временно исполняющим обязанности начальника главного караула, вскрыл системный блок и взял оттуда электронный ключ, стоивший больше 150 тысяч рублей, чем на сутки вывел из строя программу видеонаблюдения. На Попкова завели уголовное дело, после чего он ключ вернул, и его просто уволили. Тогда же — в марте 2007 года — бывший милиционер совершил последнее убийство, которое удалось подтвердить и доказать следствию.

Без средств на жизнь Попков после увольнения не остался. К тому времени он уже три года занимался перегоном машин с Дальнего Востока на перепродажу и, оставшись без работы, просто увеличил количество рейсов: теперь он привозил в Иркутск по машине в месяц.

Перегонный бизнес был крайне распространен в 1990-х за Уралом — в результате почти во всех больших городах Сибири и Дальнего Востока доминируют праворульные машины. Японские автомобили доставляли в Россию на пароме, после чего продавали на рынке либо во Владивостоке (если подороже) и в Уссурийске (если подешевле). Рынки работали по одной и той же схеме: покупатели приезжали рано утром в субботу и воскресенье — в зависимости от расписания поезда. Почти все сделки совершались к обеду, а вечером «перегоны» (так называли тех, кто покупал машины для перепродажи) уже выходили на трассу — чтобы не тратить лишних денег на гостиницу. Контролировали рынки местные бандиты с фактического согласия чиновников.

К началу 2000-х куплей-продажей машин занимались едва ли не две трети мужского населения Приморского края. Несмотря на то что закон запрещал пригонять больше пяти машин в год на человека, продавцы нашли лазейку и каждый раз ввозили автомобили через новую таможню — единой компьютерной базы тогда не существовало. В итоге ежегодно в Россию ввозилось более 300 тысяч японских автомобилей.

Доставить машину с Дальнего Востока своим ходом было намного дешевле, чем переправить ее по железной дороге, но и в разы опаснее. С одной стороны, водители сталкивались с бездорожьем и специфическими правилами дорожного движения: например, чтобы доехать без повреждений, автомобиль должен был двигаться с минимальной скоростью 100–110 километров в час, иначе другие машины, обгоняя, будут постоянно обдавать его градом камней, что сильно снизит цену товара. С другой — с грабежами. Обычная схема нападений была такой: на трассе машину останавливали сотрудники дорожной полиции и проверяли, в частности, на наличие оружия; если его не было, через несколько километров машину прижимали к трассе бандиты и требовали денег. Поэтому «перегоны» старались брать с собой оружие — чаще всего карабины «Сайга» или переделанные для охотников автоматы Калашникова. Отдельным этапом было безопасно проехать Хабаровск, о котором ходила особенно дурная слава: как правило, водители просто платили сотрудникам ГАИ, чтобы они с мигалками сопроводили их до выезда из города.

Все это не останавливало сотни и тысячи людей от того, чтобы заниматься перегоном машин — потому что он приносил хороший доход: на одном рейсе можно было заработать 3–6 тысяч долларов.

У Михаила Попкова на такой рейс обычно уходила неделя: три дня шел поезд до Владивостока или Уссурийска, примерно столько же занимала дорога обратно уже на автомобиле. После увольнения он стал так ездить каждый месяц — тем более в Иркутске был бум праворульных машин. Чтобы не ночевать в гостинице, Михаил старался управиться за одни сутки, а спал обычно в машине на парковке. Сам процесс: приехать, выбрать, купить — ему нравился, а вот искать покупателя, «с серьезным лицом стоять на рынке» было уже не так интересно. Попков злился, когда замечал, что клиент в товаре не разбирается, и с презрением наблюдал за парами, для которых решающим аргументом при выборе автомобиля становилось, например, наличие зеркала с подсветкой в козырьке над пассажирским сиденьем.

Попков ездил в основном в Уссурийск, откуда чаще всего пригонял автомобили марки «Субару» — и даже получил на иркутском авторынке прозвище Миша-Субару: коллеги посмеивались над ним, поскольку такие машины не пользовались большим спросом, а он отвечал, что покупает только то, что нравится ему самому. В результате особенно крупных сумм ему заработать не удавалось, и он мечтал найти настоящую работу, «на которой можно сидеть в офисе, в тепле, получать достойную зарплату и, пока начальника нет, выбирать в интернете себе машину». Вместо этого он работал охранником тут и там, периодически выходя в рейсы; впрочем, после того как в 2009 году были введены заградительные пошлины, перегонный бизнес стал куда менее выгодным.

В ноябре 2011 года Попков устроился аппаратчиком смешивания на фабрику «Невская косметика». Проработал он там всего несколько месяцев: 20 марта 2012 года его вызвали на допрос в качестве свидетеля по делу об убийствах женщин в Ангарске. Следователь Ольга Лиходеева спросила у Михаила, владел ли он когда-нибудь автомобилем марки «Нива», и попросила сдать слюну. В следующие дни на работу он приходил подавленным и в конце концов уволился, сказав начальнику, что у него тяжело заболела мать.

В начале апреля 2012 года маньяк действительно впервые за несколько лет уехал навестить мать в Липецкую область. В мае он привез с Дальнего Востока очередной автомобиль, а 21 июня снова сел на поезд до Владивостока, где его через два дня задержал Артем Дубынин.

По словам Артема, новость о поимке маньяка город воспринял «спокойно» — возможно, потому что информация о количестве преступлений появилась в прессе не сразу. Ни пикетов, ни требований «народного суда» не было. «Как я понимаю, люди не могли поверить, что в Ангарске пойман такой жестокий серийный убийца», — говорит Дубынин.

Первые девять месяцев Попков провел в иркутском СИЗО в одной камере с бывшим военным радиоинженером из Мурманска Алексеем Романовым и еще по меньшей мере тремя заключенными, причем все они были бывшими сотрудниками правоохранительных органов и других силовых структур. Романов был осужден в 1995 году и получил 15 лет за убийство, разбой, хищение и незаконное хранение оружия. После военного трибунала он отбывал наказание в колонии в Нижнем Тагиле, потом его перевели в колонию-поселение в Иркутской области, откуда он сбежал за четыре дня до условно-досрочного освобождения, после чего его снова арестовали и осудили за побег — так он и оказался в иркутском изоляторе.

Соседи Попкова не были случайными — руководство иркутского ФСИН позволило сотрудникам «маньячной группы» подобрать Попкову сокамерников, чтобы с их помощью настроить преступника на сотрудничество. Почти все, кто сидел с Попковым, были бывшими сотрудниками силовых ведомств, обвиняемыми в тяжких преступлениях: с одной стороны, они следили, чтобы он ничего с собой не сделал, с другой — пытались его разговорить и понять его настроение. По словам Дубынина, в таких делах это обычная практика.

«Он выглядел обеспокоенным, подавленным, в первый день ни с кем не разговаривал, — описывал потом Романов свою первую встречу с Попковым. — Его одежда и обувь были целыми, чистыми, на лице и теле никаких телесных повреждений не было. Он и дальше за собой хорошо следил, один раз взял у меня крем, так истратил столько, как будто на танцы собирался».

До ареста Романов занимался ремонтом и перегоном машин из Мурманска в Санкт-Петербург, и мужчины быстро нашли общий язык — Попков восторженно рассказывал коллеге про быстрые, мощные и напористые машины «Субару», которые полностью соответствуют его характеру. С другими сокамерниками контакт было найти сложнее — с одним из них Попков даже начал ругаться, а Романов за него вступился, чтобы не случилось драки. После этого случая Попков стал еще больше общаться с Романовым, выясняя у него, как правильно себя вести в тюрьме, чтобы избежать конфликтных ситуаций. Со временем он рассказал и о том, в чем его обвиняют, и начал изучать взятый у приятеля уголовно-процессуальный кодекс; особенно — статьи про сроки давности и смягчающие обстоятельства.

Первый допрос Попкова проводил следователь Василий Доморадов. Бывший милиционер воспользовался 51-й статьей Конституции и отказался давать показания. Спустя неделю, 3 июля 2012 года, он сознался в трех предъявленных убийствах: Елены Дороговой, Татьяны Горелиной и Елены Машневой — на телах этих женщин был найден его генотип. Машневу милиционер убил в декабре 1997-го: она шла в магазин, он остановился рядом и предложил выпить вместе, они поехали за город и занялись сексом (следы спермы Попкова потом найдут во влагалище и в полости рта Машневой), после чего девушка сообщила, что у нее есть венерическое заболевание. Попков пришел в ярость и убил ее, ударив по голове бильярдным кием, который он до того подобрал на улице, чтобы изготовить из него рукоятку для молотка. Еще через несколько месяцев этот кий сломался, когда Попков поехал на вызов и ударил им уличного хулигана, который попытался скрыться с места преступления.

Говорить со следователем Попков согласился при одном условии: допрос не снимался на камеру и не записывался на диктофон. Убийца опасался, что его рассказ попадет в СМИ, — говорил, что заботится о безопасности и благополучии семьи.

После третьего допроса у следователей было уже 14 признаний в убийствах. Тогда же преступник впервые рассказал о «дежурном» — именно так он выразился — вопросе, который он задавал всем своим жертвам: почему женщина идет по городу ночью одна и может ли он ее подвезти?

Попков сказал следователю, что готов взять на себя и другие убийства женщин в Ангарске и Ангарском районе, но обстоятельства их совершения сообщить пока не может. «Самостоятельно я не способен что-либо вспомнить, — заявил он. — Все мои попытки вспомнить что-то конкретное заставляют меня страдать, вызывают желание покончить жизнь самоубийством. Но я не исключаю, что смогу что-то вспомнить под воздействием медицинских препаратов, путем погружения в гипнотическое состояние либо путем воздействия на мою память с целью активизации работы моего мозга».

Эти формулировки для Попкова, по словам Артема Дубынина, придумал следователь Василий Доморадов. Зачем ему это понадобилось, оперативник не может понять до сих пор: «Для меня это тоже было дико. Если человек признается, это надо фиксировать, а не оставлять ему место для маневра».

Через несколько недель после задержания, в середине июля 2012 года, Попкова стали вывозить на места убийств для проверки показаний. За день могли объехать три-четыре локации, на некоторые пришлось несколько раз возвращаться для уточнения деталей. Следователь расспрашивал Попкова обо всех обстоятельствах: в какой части города он встретил жертву, во что она была одета, почему он решил ее убить, какое оружие для этого использовал и как наносил удары.

Выглядели эти диалоги примерно так.

— Вы сюда заехали с ней для чего? Что вы хотели сделать? — спрашивал следователь.

— Я ничего от нее не хотел, я ее убил здесь, — отвечал Попков.

— То есть что вы хотели здесь сделать?

— Произошел конфликт на почве личной неприязни, я ее убил. В половую связь с ней я не вступал, одежду и вещи не забирал.

Во время этих поездок на местах убийств были найдены топоры и отвертки, которыми Попков наносил смертельные удары, а также личные вещи жертв, пустые бутылки из-под алкоголя, дата изготовления которых совпадала со временем совершения убийства, а главное — скелеты и останки убитых женщин. Все это оставалось нетронутым на протяжении полутора десятков лет. И каждый раз убийца точно вспоминал место, где подобрал жертву, автомобиль, на котором он тогда ездил, внешний вид и одежду женщины, что они пили, а также оружие, время и точное место самого убийства. Это касалось и тех преступлений, о которых не знали и следователи: когда на одном из выездов был найден осколок черепа, в деле появился еще один эпизод.

Артем Дубынин вспоминает, как однажды убийца указал им на небольшую поляну в лесу, куда он любил приезжать с семьей, — есть даже фото из семейного архива, на которых Попков с женой и дочерью позируют на фоне шашлыков. В нескольких метрах от кострища оперативники обнаружили тело одной из жертв Попкова, которую тот убил и закопал. Другую жертву, убитую на любимой поляне, он сбросил с обрыва в реку.

Попков признался специалистам, что обладает фотографической памятью, благодаря чему он может в точности воспроизводить события минувших дней. По словам убийцы, он быстро и свободно ориентируется на местности — поэтому для того, чтобы с точностью указать место преступления, ему достаточно иметь несколько незначительных ориентиров. Судебные психологи потом заключили, что каждое из совершенных преступлений стало для Попкова настоящим событием и даже потрясением, которое навсегда запечатлелось в его памяти. В момент совершения убийства он испытывал высокую «эмоциональную захваченность», которая и способствовала детальному запоминанию всех деталей.

Всего Попкова возили «на выезды» около 30 раз. Чаще всего его сопровождал именно Артем Дубынин — и именно к нему маньяк был прикован наручниками. «Я наблюдал за тем, как он реагирует на вопросы следователя, как ведет себя на местности: глазки у него становились как у хищника, он не был инертным или безразличным, было видно, что он заново эти все события переживает, — вспоминает оперативник. — Это прибавляло мне внутренней уверенности в том, что Попков говорит правду».

По словам Дубынина, общаться с Попковым было непросто: он постоянно перепроверял слова следователя или других оперативников, постоянно искал для себя какую-то выгоду. «А так, если посмотришь на него, никогда не скажешь, что это серийный убийца, что у него столько много трупов, — вспоминает Дубынин. — Сидит дядечка, разговаривает. Только глаза у него специфические, если в них посмотреть, то жутковато становится». «Умный, скрытный, с хорошей памятью. С очень хорошей памятью, — говорит о Попкове оперативник Сергей Романов, который тоже часто беседовал с преступником. — Много с ним говорили о жизни — по душам, можно сказать».

На одном из первых допросов Дубынин описал Попкову два пути, по которым может пойти работа следствия. Если Попков будет отрицать свою вину, он не сможет общаться с родственниками, не получит ни чая, ни сахара, ни сигарет, а за его безопасность в СИЗО никто не сможет поручиться. А если напишет явки с повинной, ему пойдут на уступки по бытовым вопросам — о смягчении наказания, по словам оперативника, он не заводил речь никогда. «Как человек мелочный, алчный и очень любящий себя он выбрал второй вариант развития событий — и начал писать явки с повинной», — вспоминает Артем.

В результате в какой-то момент Дубынин на допросы ходить прекратил — и все свое рабочее время стал тратить на проверку явок с повинной, которые писал маньяк, и подробно восстанавливать всю биографию Михаила Попкова. В этом тоже было много рутины — нужно было изучить все соединения, которые происходили с мобильного убийцы, связываться с регионами, куда он ездил, восстановить его социальные связи и так далее. Из всей этой информации получалась большая таблица, в которой, по сути, была изложена жизнь преступника с самого рождения. «Мы пытались понять, что это за человек, а то он у нас со всех сторон положительный ведь был, — объясняет Дубынин. — Зато, когда он понял, что мы о нем все знаем, даже какие-то моменты из далекого детства или юности, то и явки стал писать более правдивые, не пытаясь пустить нас по ложному следу».

В середине августа 2012 года Попков пожаловался сокамернику Романову, что следователь хочет предъявить ему обвинение в еще ряде преступлений. Маньяк боялся, что ему будет грозить пожизненный срок, — хоть он уже и признался в совершении 14 убийств, Попков рассчитывал на то, что по ряду обвинений истечет срок давности и ему рано или поздно удастся выйти на свободу (срок давности по убийствам в России составляет 15 лет, но по необходимости может продлеваться). Романов уверил товарища, что если он невиновен, то опасаться ему нечего. Попков ответил, что по старому уголовному кодексу за эти преступления его бы расстреляли.

Через несколько дней Попков вернулся в камеру в приподнятом настроении и рассказал сокамернику, что заключил со следователем Доморадовым соглашение: он сам расскажет о всех совершенных им убийствах и это позволит ему избежать пожизненного заключения.

Доморадов предложил убийце подписать досудебное соглашение — в обмен на явки с повинной, хотя Попков и так писал их сам, добровольно и ни разу не жаловался на следователя и оперативников. Условия содержания вообще его полностью устраивали: Попков часто говорил с женой и дочерью по телефону, родные навещали его в СИЗО, а на следственные действия привозили домашнюю еду.

Теперь Попков стал выезжать на места преступления почти ежедневно — и каждый раз рассказывал о новом убийстве. Уже тогда он любил играть с оперативниками и запутывать их — например, проверяя следствие, иногда выдумывал новые эпизоды, которых в реальности никогда не было. «Мы говорили ему: „Михаил Викторович, ну зачем вы это написали?“ — вспоминает Дубынин. — А он нам в ответ улыбался».

Романову запомнилось, как убийца отзывался о своих жертвах: «Он говорил о них с ненавистью, презрением и злостью, говорил, что его жертвы — женщины легкого поведения, сами виноваты в случившемся, что женщины не должны пьяные шляться ночью по городу и искать приключения, что нормальная баба в машину к незнакомому мужику ночью не сядет». Не жалко Попкову было даже детей жертв: «Какая же она мать, если она болтается по ночам?» Сокамерник вообще не наблюдал в нем никакого раскаяния — сожалел Попков лишь о том, что ничего не знал о генетической экспертизе, благодаря которой его смогли вычислить. Разговаривая впоследствии с оперативниками, Романов отзывался о Попкове без всякой симпатии: «По своей натуре он очень мелочный, жадный и алчный человек, считающий себя умнее и выше других. Он очень хитрый и изворотливый, но трусливый. Он много читал и рассуждал о том, как можно опровергнуть выводы экспертов».

Предложение о заключении досудебного соглашения в итоге было отозвано — отказала прокуратура. Несколько дней после этого Попков выглядел очень расстроенным, но потом взял себя в руки и сказал, что все равно вряд ли получит пожизненный срок, так как в большинстве своих преступлений он сознался сам. Романов не раз отмечал, что в этом смысле убийца вел себя странно: с одной стороны, он писал явки с повинной и показывал места преступлений, а с другой — часто повторял, что, кроме его показаний, у следствия больше ничего нет, и планировал тянуть время на всех стадиях следствия — опять же чтобы сроки давности по нескольким преступлениям истекли и шансы на пожизненный приговор стали меньше.

В октябре 2012 года Попкова специальным конвоем на самолете этапировали в Москву — для проведения комплексной судебной сексолого-психолого-психиатрической экспертизы в Институте имени Сербского. Накануне поездки убийца нервничал — боялся, что в Москве его признают больным или невменяемым. «Он считал себя полностью здоровым человеком и боялся, что его заколют препаратами, — объяснял потом Романов. — А он надеялся отсидеть на общих основаниях и еще выйти на свободу». Попкова признали вменяемым. Шансов избежать максимально строгого приговора, казалось, становилось все меньше.

Назад обвиняемого доставляли поездом, через Челябинск, поэтому в СИЗО № 1 Иркутска он вернулся только в середине декабря. И только тогда узнал, что в его деле меняется следователь.

Глава 11. Служебный роман

В июле 2012-го — через месяц после задержания Попкова — глава «маньячной группы» следователь Василий Доморадов сильно изменился. «Изначально мы договорились с ним, что дадим Попкову чистый лист бумаги, на котором он будет отмечать места своих преступлений, а мы будем их проверять и доказывать его вину», — рассказывает Артем Дубынин. Смысл этой затеи был в том, чтобы преступник, который до конца не знает, что известно следствию, мог случайно проговориться о новых убийствах.

Вместо этого Доморадов зачем-то показал обвиняемому карту с нанесенными на нее точками обнаружения трупов. «После нескольких таких допросов Попков сознался в 11 эпизодах и наотрез отказался от убийств, в которых признался ранее, — утверждает Дубынин. — Постепенно все стало сводиться к тому, что на Попкове осталось всего три преступления — и те с вышедшими сроками давности. Если бы все и дальше так шло, он получил бы всего 20 лет». Параллельно с подачи следователя маньяк стал обжаловать то, как были изъяты и как хранились вещественные доказательства, в частности образцы спермы с тел жертв, — намекая, что генетический материал мог попасть в дело гораздо позже, чем было совершено преступление.

В тот же период, по словам оперативников, Попков в письмах стал подбадривать жену: писал ей, что жизнь у него «как игра в шахматы», и обещал, что обязательно выиграет эту партию.

Дубынин считает, что все это Попкову подсказывал следователь, а не адвокат. Защищать Попкова его семья поначалу наняла Галину Овчинникову — одного из самых известных ангарских адвокатов. Оплачивать ее услуги собирались, продав семейный гараж, но покупатели никак не находились, и в итоге Овчинникова от клиента отказалась, передав Попкова своей помощницей Елене Масловой. Та вошла в процесс как адвокат по назначению, то есть ее услуги оплачивало государство. По словам Дубынина, ни Овчинникова, ни Маслова никакой видимой помощи Попкову не оказывали ни во время следственных действий, ни во время суда.

«[Это Доморадов] научил Попкова, что нужно говорить, чтобы объяснить, откуда на вещдоках взялась его сперма, советовал ставить под сомнения условия их хранения и транспортировки, — утверждает Артем. — С одной стороны, бред, с другой, в суде это могло сработать».

Не меньше оперативных сотрудников настораживало, как Доморадов общается с женой и дочерью обвиняемого — с какого-то момента близкие убийцы стали едва ли не ежедневно приезжать на следственные действия и практически беспрепятственно с ним общаться. В присутствии конвоя Елена Попкова могла позволить себе залезть на стол следователя и перешучиваться с ним. Артем Дубынин начал подозревать, что отношения Доморадова и Попковой — более чем дружеские.

Спустя еще какое-то время сотрудники группы заметили, что Доморадов перестал просить подвезти его до гостиницы, в которой его поселили в Ангарске. Тот объяснил, что ночует в отделе, чтобы сэкономить командировочные. Однако, когда Дубынин позвонил на пульт охраны (здание каждую ночь сдавали на сигнализацию), там ему сказали, что в последнее время ночью ее никто не отключал. «Зато каждое утро он разыгрывал передо мной спектакль. Я приезжал на работу раньше всех, а Доморадов ходил чистил зубы, брился, принимал душ, — вспоминает оперуполномоченный. — А потом я услышал, как Попкова вскользь сказала Доморадову: „Я на ужин курицу приготовлю“».

Однажды вечером Артем Дубынин и Виктор Маслаков проезжали мимо дома Попковых и увидели в окнах свет, хотя Елена, которая после ареста мужа жила одна (у дочери Попковых Екатерины была отдельная квартира), должна была быть в это время на работе — выходить в ночную смену транспортным диспетчером. Дубынин решил проверить, все ли у Попковой в порядке: «Я же не знал, может, у нее какие-то проблемы, может, в этот момент, ей кто-то ножом угрожал?» Он позвонил женщине — и та сказала, что находится на службе. «А кто тогда у вас в квартире?» — спросил Дубынин. В ответ Попкова, по словам оперативника, стала агрессивно разговаривать и попросила больше ей не звонить.

Тем не менее Дубынин решил выяснить, что происходит. Соседка Попковой сказала оперативникам, что несколько часов назад в квартиру зашел какой-то мужчина. Тогда Артем позвонил в дверь — ему никто не открыл, но свет тут же выключили. После этого оперативник позвонил Доморадову, «чтобы доложить ситуацию», но телефон следователя был выключен. В итоге Дубынин попросил приехать и открыть дверь своим ключом дочь Попкова Екатерину. Замок, однако, не поддался. Екатерина позвонила матери, напряженно поговорила с ней, пообщалась с соседкой — и уехала. Дубынин продолжал ждать под дверью — он не хотел уезжать, пока не поймет, что происходит.

До руководителя следственной группы Дубынин дозвонился только глубокой ночью и сообщил ему, что находится у двери квартиры Попковых.

— Я знаю, — ответил тот. — Это я внутри, — и открыл дверь.

Дубынин спросил, что следователь делает в квартире жены обвиняемого. Тот ответил, что «пришел постирать вещи», потому что ему якобы негде жить. «Ну, мне эти сказки рассказывать было незачем, — говорит Дубынин. — Я понял, что он уже продолжительное время встречается с женой Попкова».

Наутро Доморадов обвинил Дубынина в слежке, а сам поехал в СИЗО и долго о чем-то разговаривал с Попковым без адвоката и оперативных сотрудников. Сам же Дубынин написал рапорт, в котором подробно описал случившееся в доме Попкова. После этого из новосибирского Следственного комитета в Ангарск приехала проверка, в ходе которой со всех участников «маньячной группы» взяли объяснения. Артем предоставил им видео из квартиры Попкова и аудиозапись разговора, который состоялся у него с Доморадовым — их Дубынин сделал «для подстраховки» (мне он их так и не показал, хотя несколько раз обещал это сделать).

Несмотря на все объяснения и вещдоки, Следственный комитет, по словам Дубынина, пытался завести дело на самого оперативника — за то, что он следил за Доморадовым, а также якобы рассказывал о ходе расследования Валерию Костареву, тем самым разглашая тайну предварительного следствия. Артема обвинили в том, что он хочет перессорить СК и МВД, и сделали все, чтобы спустить дело на тормозах. Дубынин возмущается этим до сих пор: «Я вытащил следователя из квартиры обвиняемого. А им этого мало было! Я что, должен был дело угробить?»

Доморадов даже ездил в Москву, чтобы допросить Костарева, но тот «культурно отправил его куда подальше», а сам написал ходатайство о проведении проверки в Центральный аппарат СК. После этого Доморадова отправили на пенсию, а Артема оставили в покое. Оперативник считает, что, если бы Доморадова удалось «отмазать», постепенно он оттеснил бы всю остальную «маньячную группу» от работы, замкнул бы все процессы на себя и направил бы дело в суд с минимальным количеством эпизодов.

Дубынин до сих пор удивляется действиям бывшего руководителя. «У Доморадова были все шансы стать генералом. Для чего он стал все это гробить? — недоумевает он. — До сих пор не могу понять его. Денег от Попковых он не получал — скорее, наоборот, сам же им помогал оплачивать адвоката. Видать, влюбился в Елену Павловну Попкову. Но ведь это жена обвиняемого, она находится по другую сторону баррикад — а ты следователь, полковник. Какая бы хорошая она ни была, ты не имеешь права никаких близких отношений с ней иметь». Логику действий Доморадова, который одновременно находился в отношениях с Попковой и пытался помочь ее мужу выйти из тюрьмы, никто из моих собеседников объяснить не может.

Эта история сказалась и на карьере самого Артема — он и так раздражал начальство, а после отставки Доморадова над ним стали откровенно «издеваться». По сроку выслуги он уже давно должен был стать из капитана майором, но для этого ему нужно было получить повышение до старшего оперуполномоченного. Давать ему должность никто не спешил, несмотря на то что никакого специального престижа в ней не было: ни привилегий, ни значительной прибавки к зарплате. «Они как сделали? Попросили меня написать рапорт на повышение по службе, а когда я им его принес, сказали, что на это место уже взяли кого-то другого», — вспоминает Артем. Потом история повторилась. В третий раз рапорт Дубынин писать не стал — но в итоге его все-таки повысили, воспользовавшись прошлым заявлением. Случилось это в 2015 году — капитаном Артем к тому моменту прослужил восемь лет, в два с половиной раза дольше, чем это обычно бывает.

Уйдя из органов, Доморадов вернулся в родной Новосибирск. Вскоре туда переехали и жена и дочь Попкова — по словам Дубынина, бывший следователь не только их юридически консультировал, но и одолжил денег на покупку жилья.

Сам Василий Доморадов называет историю о его романе с Еленой Попковой вымышленной. По его словам, их отношения носили «другой» характер — какой именно, он в разговоре со мной уточнить отказался. Как и объяснить, что он делал в квартире Попковой, когда его там застал Дубынин. С женой маньяка они по-прежнему общаются — по словам Доморадова, семьями: «Они [Елена и Екатерина Попкова] и с моей женой хорошо знакомы».

Свою внезапную отставку в 2012 году Доморадов объясняет тем, что его жена родила ребенка и он не хотел ездить по командировкам, а хотел быть с семьей. При этом в 2017 году в интервью «Комсомольской правде» он говорил, что ушел в отставку из-за «неожиданного конфликта со следственной группой», — и сейчас тоже рассказывает, что его коллеги писали на него анонимки, а также воровали информацию с компьютера, чтобы передавать Валерию Костареву.

После того как Доморадова отстранили от дела, Попков заявил при сокамерниках, что при первом удобном случае воткнет Артему Дубынину карандаш в глаз. С этого момента Попкову стали сковывать руки сзади, а Дубынин общался с ним на расстоянии.

В 2013 году «маньячную группу» возглавил еще один следователь из Новосибирска — Иван Антонов. Чтобы заниматься Попковым, он на год переехал с семьей в Ангарск. Работа началась с установки психологического контакта с обвиняемым — по словам Антонова, разговаривали они чуть ли не ежедневно, но на контакт убийца пошел только тогда, когда понял, что Доморадов к расследованию не вернется. «Это действительно жестокий человек, — рассказывает Антонов о Попкове. — Гомицидоман. Он как наркоман вел себя: хрустел костями на руках, смотрел то налево, то направо, сутулился, пожимал плечами — как змея. Он и сам мне рассказывал, что когда он убьет, то у него и настроение сразу хорошее, самочувствие нормальное».

Самому Попкову новый следователь показался более напористым. Вскоре он начал расспрашивать сокамерников о том, как отбывают пожизненные сроки и как устроены тюрьмы, где это происходит.

Поздним вечером в конце января Попкова нашли без сознания — как потом выяснилось, он упал в обморок, когда мастурбировал «на параше». По словам Дубынина, маньяк в тюрьме вообще «очень часто занимался онанизмом». В тот раз сокамерники сообщили Попкову: «Дрочить не в падлу, в падлу спалиться». После этого он стал аккуратнее, и больше такие инциденты не повторялись.

В марте 2013 года выезды на следственные действия возобновились, Антонов допрашивал Попкова только по «старым» эпизодам, и тот на какое-то время успокоился и перестал нервничать. Пока следователь не припер его к стенке: дал понять, что сможет доказать его причастность к другим убийствам, по которым Попков еще не давал показания.

После истории с Доморадовым Антонову фактически пришлось провести ревизию всех материалов следствия — доказанными к тому моменту могли считаться только те же три убийства, которые Попкову предъявили изначально на основании найденного на месте преступления генетического материала. Те убийства, по которым маньяк написал явку с повинной, не могли быть предъявлены ему в суде, пока признания были единственными доказательствами вины (к тому же на словах Попков то и дело обещал от этих признаний отказаться). Сотрудники «маньячной группы» заново изучили все вещдоки по убийствам, которые могли быть совершены маньяком, и отправили сотни предметов на генетические экспертизы. На двух из них, относящихся к разным преступлениям, нашли ДНК Михаила Попкова.

В одном случае женщину изначально даже не включали в список жертв ангарского маньяка — ее ноги были обмотаны колючей проволокой, а убийца никогда не возился с телами жертв и ничем их не обвязывал. Когда оперативники изучили материалы более пристально, Антонов понял, что никто специально ноги женщины ничем не обматывал — проволока просто зацепилась за тело, пока его оттаскивали от дороги. На проволоке нашлось ДНК не только жертвы, но и Михаила Попкова.

В другом деле все решила фотография места преступления — Антонов обратил внимание, что на сугробе, рядом с которым было найдено тело жертвы, отпечатался след от бампера, колес и глушителя редкой двойной формы. Следователь знал, что в конце 1990-х Попков ездил на довольно редкой в то время машине «Субару». Чтобы отыскать такую же, оперативникам пришлось поехать в Читу, но поездка себя оправдала: экспертиза подтвердила, что следы оставил именно автомобиль этой марки.

Тогда же выяснилось, что жертвами убийцы все-таки становились не только женщины. Поздно вечером в конце апреля 1999 года Попков подобрал в городе троих сильно выпивших мужчин, среди которых был оперуполномоченный милиции Ангарска Евгений Шкурихин. Шкурихин попросил отвезти его к любовнице — и начал рассказывать, как спит с чужими женами (жена самого милиционера в тот момент лежала в больнице). Водителю это надоело, и он попросил заплатить ему и выйти из машины, но Шкурихин отказался. «Он начал махать служебным удостоверением, говорил: „Я тебе платить ничего не буду, вези меня домой“, — рассказывает Артем Дубынин. — Вместо этого Попков вывез его на трассу, вытащил из машины и задушил».

Поняв, что следователи снова взялись за дело серьезно, Попков решил писать явки с повинной по новым эпизодам сам, чтобы они были засчитаны как смягчающие обстоятельства. 25 апреля он признался еще в семи убийствах, заранее предупредив следователей, что уже написал по этим эпизодам явки с повинной и нарисовал схемы мест расположения трупов, хотя и тут он то и дело постоянно пытался запутать следствие. Однажды маньяка привезли на проверку показаний по убийству, для которого он уже нарисовал схему, — и вместо того чтобы повернуть направо, как в рисунке, он повернул налево. «В итоге выяснилось, что там он тоже совершил убийство, а от первоначального маршрута решил уклониться в последний момент, когда увидел, что туда трудно проехать, — не хотел проторчать там полдня», — вспоминает Антонов. На вопросы следователей Попков отреагировал так: «А вам какая разница: слева или справа? Труп и труп — все равно же я убил».

Прибегал Попков и к прежним уловкам, иногда выдумывая преступления, которых не совершал. «У нас с ним был уговор: если он напишет нам какую-нибудь лажу, обманет меня, то я расскажу журналистам не самую приглядную информацию о личной жизни его дочери, — рассказывает Дубынин. — И вот в какой-то момент, чтобы нас сбить с толку, начал выдумывать всякую ерунду — рисовал какие-то повороты по памяти и писал, что там он совершил убийство. Мы смотрим по журналам — не было такого преступления. Выезжаем на место, все перекапываем с металлоискателями — тоже нет. Спрашиваю у него, он мне отвечает: „Я хотел, чтобы у меня еще были эпизоды, чтобы подольше остаться в СИЗО“. Я сказал ему: „Михаил Викторович, так не пойдет“».

Явки с повинной Попкова оформлял оперативный сотрудник Максим Степуненко. Когда он спросил у Попкова, зачем ему понадобилось признаваться в новых преступлениях, тот ответил: «Похоже, мне уже ждать нечего — посадят на полную, зачем мне теперь что-то скрывать». Когда оперативник уточнил у обвиняемого, во всех ли убийствах он уже признался, Михаил, улыбнувшись, ответил: «Когда придет время, расскажу еще».

В апреле 2013 года Попкова перевели в другую камеру. Одним из новых соседей ангарского маньяка стал бывший сотрудник военной пожарной части Евгений Гончарук, которого обвиняли в мошенничестве. Как и Романов, он тоже занимался перегоном машин, и с Попковым они часто обсуждали авторынки Дальнего Востока, запчасти и тюнинг.

Маньяк показался Гончаруку спокойным и общительным человеком. Он любил рассказывать истории из жизни (например, о том, как перегонял автомобили), обсуждал с сокамерниками фильмы и книги, говорил о родных. «По нему никогда не скажешь, что он совершил столько убийств, — говорил потом Гончарук. — Хотя иногда он замыкался в себе, был неразговорчив. Иногда мне казалось, что Попков живет в каком-то нереальном мире — себе на уме».

«О совершенных убийствах Попков рассказывал спокойно, без всякого сожаления или раскаяния, — вспоминал Гончарук. — Говорил, что бабы сами виноваты в случившемся, что им не надо было ночами ходить по городу пьяными и искать приключения на „заднее место“. Что нормальная женщина должна всегда быть дома с семьей, а не гулять с другими». Другой сокамерник маньяка тоже говорил, что тот рассказывал об убийствах без всякого сочувствия — и даже с упоением, смакуя подробности.

При этом у Попкова до последнего была надежда на то, что благодаря истечению сроков давности по его преступлениям и написанным явкам с повинной он сможет в какой-то момент выйти на свободу и понянчить внуков. Мыслями об этом он делился и с сокамерниками, и с оперативниками. «Он надеялся получить 19 лет и выйти по УДО, — рассказывает Романов. — Но я сразу ему сказал, что он в любом случае получит пожизненное, а потом сам начнет рассказывать, только чтобы остаться в СИЗО — дышать там свежим воздухом иногда».

Когда стало понятно, что надеяться не на что, у Попкова возникли мысли о самоубийстве. По словам Романова, в какой-то момент маньяк попросил принести ему «какую-нибудь таблеточку, от которой утром можно не проснуться». «Я сказал ему: „Нет, Миша, ты с этим жить должен“, — вспоминает оперативник. — Он себя очень любит, считает себя с семью пядями во лбу — до копейки мне пенсию рассчитал в уме. Но повеситься или вскрыться — не его тема. Не дай бог больно себе сделает. А вот таблеточку он мог бы проглотить».

При этом Life писал о том, что Попков пытался повеситься в камере — после этого его даже поставили на учет как склонного к суициду. Тем не менее не только Романов, но и другие оперативники считают, что на самоубийство маньяк бы никогда не пошел. «По сравнению с ним мы с вами даже халатно относимся к своей жизни, — объясняет один из следователей. — Он за собой ухаживает, бережет себя, зарядочку делает, следит за здоровьем, лишний раз не провоцирует никого, чтобы не быть втянутым в конфликты, в которых он может пострадать или получить какое-то заболевание. Жить-то ему очень хочется».

Сам Попков о самоубийстве (как и о многом другом) рассуждает уклончиво — мол, он, может, и был бы рад покончить с собой, но технической возможности нет, а значит, и думать об этом незачем. «Я круглосуточно нахожусь под камерой, каждые 15 минут в глазок заглядывает охранник. Когда я в туалете, он мне в дверь стучит. А неудавшаяся попытка может ухудшить мне условия содержания: не хочу оказаться в камере с мягкими стенами, — объяснял мне убийца Попков. И, немного подумав, добавил: — Так еще скажу: это можно всегда успеть сделать. Пока мне неплохо живется, сегодня у меня есть книжка, сигареты, кофе. Когда уже совсем тяжело будет, писем из дома нет, журналисты не приезжают, никакого разнообразия — тогда и сделаю. Я сам себе хозяин».

В какой-то момент Антонов и его коллеги собрали столько материалов и доказательств, что было понятно: пожизненного заключения Попкову не избежать, дело можно передавать в суд. Сам Антонов считал, что после суда в остальных преступлениях маньяк будет признаваться даже более охотно — поскольку надеяться ему будет уже не на что, а на время следствия его будут из колонии перевозить в СИЗО. Так или иначе, самому Попкову обо всех этих рассуждениях решили не сообщать. Он продолжал писать явки с повинной — в какой-то момент их количество превысило четыре десятка. Тем временем в мае 2014 года следователь Антонов направил первое дело против Попкова в суд: бывшего милиционера обвинили в 22 убийствах и еще двух покушениях на убийство.

Глава 12. Вырастить мужика

После ареста Михаил Попков все время беспокоился о своей семье. Он соглашался говорить об убийствах со следователями без диктофона и камеры — чтобы записи не попали в прессу и не отразились на его близких. Он с гордостью рассказывал сокамерникам о своей дочери, которая тогда работала школьной учительницей. И с ней, и с женой он первые годы, пока шло следствие, общался постоянно — они писали ему письма, делали передачи, приезжали с домашней едой на следственные действия. И сами ходили к оперативникам на допросы.

Елену Попкову, супругу убийцы, вызвали к следователям одной из первых — через два дня после его ареста. Она вела себя спокойно: «Не было такого, чтобы она разревелась или стала вопить „Ой, Миша, что ты наделал?“ или „Почему вы думаете, что мой муж маньяк?“ — вспоминает Артем Дубынин. — Она вообще никаких вопросов не задавала».

Попкова вспомнила, что муж очень переживал, когда в марте его попросили сдать биологический образец, — якобы потому что боялся, что его заподозрят в преступлении, которого он не совершал. Сам убийца до сих пор уверен, что его поймали случайно, просто потому что брали генетический материал у всех подряд, — он сравнивает следователей с артиллеристами, которые бомбардируют большой участок земли: «Они не знают, где цель, но им надо всю территорию накрыть».

Жена убийцы подтвердила многие факты, которые следователи уже знали, — например, о марках машин, которые водил Попков, — но сказала, что доверяла мужу и никогда не проверяла, где он и что делает, когда он не ночевал дома или приходил очень поздно (а такое случалось регулярно). Тем более что она была в курсе всех его подработок: от перепродаж ворованного бензина до перегона машин с Дальнего Востока.

В особенно голодные годы, как рассказывала Попкова, ее муж по вечерам часто таксовал. Он вообще всегда любил машины — одалживал у знакомых покататься, когда еще не было своей, а когда наконец купил себе, всегда держал в чистоте и тщательно мыл. В бардачке, по воспоминаниям жены, Попков всегда хранил презервативы, в багажнике — топор и штыковую лопату, а под водительским сиденьем — сумку с ключами, отвертками и ножами и другими предметами, которые могли пригодиться в дороге или когда они всей семьей ездили в лес на шашлыки. (На деле Попков использовал все эти предметы в том числе для того, чтобы убивать своих жертв.) Еще муж Попковой любил свою милицейскую форму — и носил ее, даже когда не был на службе.

На допросах Елена назвала Попкова отличным семьянином, заботливым отцом и настоящим другом — притом что, по ее словам, никаких друзей на работе у него не было и все свое время он проводил с ней и дочерью. Муж всегда держал себя в хорошей спортивной форме, занимался лыжами, ездил на велосипеде; никогда не проявлял агрессию по отношению к Елене и дочери; пил редко и мало — и даже когда был пьян, вел себя вежливо. Никакого женоненавистничества Попкова за мужем тоже не замечала и вообще считала его добрым и бесконфликтным человеком. Едва ли не единственной странностью, о которой Елена рассказала следователям, была почти болезненная чистоплотность мужа — он испытывал брезгливость к тем, кто плохо соблюдал правила гигиены. При этом знакомые семьи Попкова рассказывали на допросах, что, когда мужа не было рядом, она становилась более раскованной и открытой — «чувствовалось, что с ним она жила в напряге».

Сам Попков на допросах о жене говорил неохотно и ее причастность к убийствам отрицал. Однако оперативники в какой-то момент начали сомневаться в том, что он говорит правду, — в особенности из-за того, что у одной из жертв двойного убийства, которое Попков совершил в 1998 году неподалеку от деревни Зуй, были обнаружены различные по глубине колото-резаные раны, которые можно было нанести только двумя разными по размеру и ширине лезвия ножами. «Было ощущение, что одну из жертв просто потыкали ножом — не причинив ей смертельных ран, — говорит Артем. — По крайней мере скончалась она не от этого. Тогда мы провели Попкову полиграф, и у него „стрельнуло“ на жену».

В современной криминалистике идет много споров о том, насколько вообще достоверны допросы с применением так называемого детектора лжи, — однако после того, как сработал полиграф, Попков и сам сообщил оперативникам, что совершил это убийство вместе с женой. Свои действия он никак не объяснил, но, как предполагают Дубынин и его коллеги, убийца мог заставить женщину нанести жертве эти ранения, чтобы «повязать ее кровью», заставить держать язык за зубами.

Чтобы убедиться в непричастности Попковой, ей самой предложили пройти полиграф — Дубынин объяснил ей, что у следствия есть информация о ее участии в убийстве. Женщина долго отказывалась, а когда наконец согласилась, уже на третьем вопросе начала истерически плакать. Ее пришлось отпаивать водой, а допрос — прервать. Попкова объяснила, что у нее случился нервный срыв: ей стало стыдно, что она жена убийцы, и окружающие на нее как будто «пялятся» и показывают пальцем (допрос на полиграфе проводился в отдельной комнате, где не было никого, кроме Попковой и специалиста по этой технологии).

Это была первая истерика Попковой — во время допросов она всегда вела себя спокойно и даже хладнокровно, чем даже удивляла следователей и оперативников, которые между собой называли ее женщиной с железными нервами. Поэтому ее реакция на полиграф всех и насторожила. Когда через некоторое время ей предложили пройти тест повторно, она наотрез отказалась, объяснив это тем, что он вызывает у нее слишком болезненную реакцию.

Так или иначе, выдвигать обвинения Елене Попковой следствие не стало: доказать ее причастность было бы очень сложно, а сама женщина категорически отрицала, что что-то подобное произошло. В итоге официальная версия следствия по этому убийству — в том, что Попков сам убивал жертву двумя ножами.

Сотрудники «маньячной группы» считают, что, даже если никакого совместного убийства не было, шансов на то, что Елена Попкова не догадывалась, чем занимался ее муж, мало. «Как можно убить человека топором, вернуться домой и при этом не вызвать вопросов у близких? — недоумевает один из оперативников. — Один или два раза можно сказать, что подрался, но ведь не будешь же рассказывать эту сказку 80 раз, да еще и супруге, которая работает с тобой в одном здании». Артем Дубынин приводит в качестве одного из аргументов в пользу того, что семья была в курсе преступлений Попкова, тот факт, что родные бывшего милиционера согласились на адвоката по назначению: по мнению оперативника, если бы они верили в невиновность Попкова, они бы потратились на хорошего юриста.

Впрочем, есть среди следователей и другие мнения. Один из моих собеседников считает, что жена могла не знать о преступлениях Попкова просто потому, что вообще не интересовалась жизнью мужа. «Ей фиолетово было, что он делал, — рассуждает оперативник. — Если бы она знала, [что он совершал убийства], она бы предприняла все меры, чтобы сохранить собственную жизнь. Я на 100 % уверен, что такой информации у нее не было. Маньяки ведь все одиночки. Они никогда никому не поведают о своих делах — ни за что в жизни, ни под каким предлогом. Тем более близкому человеку. В данном случае не по душе близкому, а просто по ситуации — они вместе жили, и, какими бы ни были их отношения, у них была дочь, которую они воспитывали в меру своих способностей».

«Было ощущение, что после ареста Попкова его семья вздохнула с облегчением, — рассказывает Артем Дубынин. — Жена его так вообще расцвела: поменяла прическу, начала более женственно одеваться, купила себе новые платья и блузки, стала краситься. Даже сам Попков заметил, что она помолодела, и сказал ей однажды: „Что-то ты, Лена, так молодо выглядишь?“ Когда мы его задержали, она была похожа на забитую серенькую мышку. А после того, как его посадили, она вдруг зажила в свое удовольствие». Именно тогда, судя по всему, у Попковой сложились близкие отношения со следователем Василием Доморадовым.

Когда делом после Доморадова стал заниматься Иван Антонов, Елену удалось вывести на более откровенный разговор о муже. В итоге она призналась, что боялась супруга: после ее измены в 1992 году он превратился в настоящего деспота, часто припоминал ей «предательство», нередко поднимал на нее руку, а однажды ночью чуть не задушил. «Он пришел в себя, только когда Елена закричала, — рассказывает Артем. — Оделся и ушел из дома на несколько часов. Может, в тот день он кого-то другого убил». Сам Попков, вспоминая об этом эпизоде, рассказывал, что не раз видел сон, в котором убивает жену и дочь, — после чего в ужасе просыпался и бежал проверять, живы ли его близкие.

Родителям Елены Попковой, которые все это время жили на Сахалине, зять никогда не нравился. Ее мать рассказала на допросе, что Попков сразу показался ей «забитым» и «находящимся под влиянием своей матери» мужчиной, да и всю его семью она считала «алчными, прижимистыми, скупыми и нечистыми на руку людьми». Вероятно, отчасти поэтому дочь с семьей никогда не приезжала в гости к родителям — общались они только по телефону.

Еще один родственник Попкова — бывший муж его сестры Александр Литвиненко, вместе с которым убийца рыл могилы, — тоже запомнил алчность Попкова: по его словам, милиционер был способен пойти ради денег на убийство, причем превыше всего даже ставил не свое богатство, а финансовое благополучие семьи; прежде всего — дочери, которую он любил беззаветно.

Куда более доброжелательно отзывались о Попкове его самые близкие родственники. Его родная сестра Елена вспоминала, как в детстве родители часто ставили старшего брата ей в пример — он всегда отлично учился, был аккуратным и старательным. Хорошие отношения сохранялись у них и дальше; потом Елена вспоминала, что семья брата казалась ей идеальной, а в то, что жена могла ему изменять, не верит до сих пор. В 1999 году Елена вместе с мужем переехала из Ангарска к родителям в Липецкую область, и с тех пор они с братом почти не общались. Поэтому она очень удивилась, когда в апреле 2012 года — через несколько недель после того, как по требованию полиции сдал генетический материал в Ангарске, — Михаил внезапно приехал к ней в Москву, куда она отправилась на заработки, и очень тепло пообщался с сестрой: такое поведение показалось ей нехарактерным.

После встречи с сестрой Попков поехал в село под Липецком — навестить мать, которую он не видел несколько лет. Антонина Егоровна обратила внимание, что сын изменился к лучшему — стал мягче и заботливее. Попков прожил у нее две недели, рассказывал о своей жизни и проблемах на работе, а потом уехал.

Через несколько месяцев его семья узнала, что Михаила обвиняют в убийствах нескольких десятков женщин.

Никто из родственников Попкова не согласился поговорить со мной для этой книги. О его дочери Екатерине я знаю совсем немного — на момент ареста отца она работала учительницей информатики в школе в Ангарске, а потом переехала с матерью в Новосибирск и вскоре родила сына. Один из сотрудников «маньячной группы», который занимался перлюстрацией переписки Попкова, рассказал мне, что до 2015 года дочь регулярно писала ему письма, где рассказывала о своей жизни, спрашивала, «на кого он ее оставил», просила «побороться» и говорила, что по-прежнему уверена, что он самый лучший отец, — и ей все равно, «что он сделал и в каком количестве».

Тогда же, в 2015 году, Елена и Екатерина Попковы пришли на программу «Пусть говорят» на Первом канале — выпуск был целиком посвящен преступлениям ангарского маньяка. Михаила Попкова к тому моменту уже признали виновным, но его жена и дочь отрицали его причастность к убийствам. Елена уверяла, что чувствовала себя за мужем как за каменной стеной и никогда не замечала за ним никаких странностей — а ведь на его одежде, которую она стирала, должны были оставаться пятна крови. Екатерина называла себя «папиной дочей» и рассказывала, как вместе с отцом ездила в детстве кататься на велосипеде, как они вместе коллекционировали машинки, как он встречал ее со школы и института. «Мы с ним родственные души, — сказала она. — Каждой частичкой своего тела и души я с ним».

Ходили в телевизор и мать, и сестра Попкова — и тоже вспоминали его детство и молодость и настаивали на невиновности родственника. Антонина Попкова рассказывала, что в детстве сын был отличником, любил готовить, был чистюлей — и всегда слушал мать: «Я старалась вырастить мужчину, мужика. Он даже как-то хотел откосить от армии, я ему сказала — нет, а мое слово для него закон был». Елена говорила, что у брата была идеальная семья, и ни о каких проблемах она от него никогда не слышала.

«Миша, ты бы какой-то знак, что ли, подал: делал ты это или нет, — обратилась к сыну Антонина Попкова. — И почему? Что случилось? И зачем? Все-таки с сестренкой рос, семью завел, дочку сильно любит, жену. Идти на такие вещи — значит лишиться семьи, не видеть дочку, не видеть родных. Он разве этого не знал?» Она заключила, что всегда будет любить сына, но, если он действительно совершил то, в чем его обвиняют, «пусть отвечает».

Отношения самого Попкова с матерью после того, как его задержали, фактически прервались — писем от нее он не получает, а сам написать не решается: только передает приветы через сестру. Зато Екатерине — а также жене и сестре — он много лет писал регулярно. Поначалу они отвечали часто, потом — все реже и реже, в последние годы коммуникация разладилась совсем: никто из родных не приезжает к Попкову на свидания, денежные переводы и передачи ему тоже присылать перестали. Попков на родных не обижается — говорит, что у них есть дела поважнее, да и вообще: «Нежелательно, чтобы на них вся эта ситуация как-то отразилась».

Особенно Попков переживает, чтобы его история никак не отразилась на судьбе внука. Ему в 2020 году исполнилось пять лет, и назвали его в честь деда — Михаилом.

Глава 13. В какую грязь все превращается

Когда в мае 2014 года дело Попкова направили в суд, уже было ясно, что 22 эпизодами обвинения все не ограничится — убийца продолжал писать признания в новых преступлениях. Их решили выделить в отдельное производство и поручить Следственному управлению по Иркутской области. В сентябре у «маньячной группы» опять сменился руководитель — теперь ее возглавил следователь по особо важным делам Евгений Карчевский.

Тридцатичетырехлетний Карчевский, который когда-то решил стать следователем, начитавшись рассказов о Шерлоке Холмсе, не первый раз имел дело с серийными убийцами. Еще в 2010 году ему поручили разбираться с преступниками, которых в Иркутске прозвали «молоточниками» — за то, что они часто забивали своих жертв молотками. Никакой системы в их поступках не было — убийцы просто решали напасть на случайного прохожего в темное время суток, заходили со спины и били молотками, или киянками, или битами, или ножами. Орудовали они на территории иркутского Академгородка; за полгода от таких нападений пострадали 10 человек, шестеро из них умерли.

Нашли убийц почти случайно — мужчина принес в полицию камеру с видеозаписью одного из преступлений и сказал, что нашел ее у своего племянника. Быстро выяснилось, что этот племянник — 18-летний Никита Лыткин — вместе со своими другом и ровесником Артемом Ануфриевым и были «молоточниками». Более того, Ануфриев и Лыткин хвалились убийствами и описывали свои преступления в своих соцсетях, но никто из их читателей не счел необходимым привлечь к этому внимание.

«Молоточники» сразу признали вину и с удовольствием делились подробностями своих преступлений. Они не скрывали, что восхищаются другими серийными убийцами. Ануфриев даже создал в одной из соцсетей группу, посвященную битцевскому маньяку; она называлась «Пичушкин — наш президент». Однажды, подписывая один из протоколов допросов, юноша даже процитировал слова Пичушкина следователю: «Как говорил один герой, дайте мне стакан виски и сигару — и вы узнаете столько нового об этой жизни, что у вас волосы зашевелятся на голове». Как рассказывает Карчевский, Ануфриев и Лыткин не просто входили в неонацистские объединения, а почти буквально считали себя сверхлюдьми, способными решать, «кому жить, а кому умереть».

Доказать их вину в нападениях было легко — своей главной заслугой в этом деле Карчевский считает, что убийц признали организаторами и членами экстремистского сообщества, которое исповедовало человеконенавистнические взгляды. По словам следователя, он был пионером такого применения 282-й статьи Уголовного кодекса в регионе. (На деле за год до приговора «молоточникам» суд в Братске признал виновными в организации экстремистского сообщества «Боевая организация коммунистов-революционеров» трех мужчин, которых обвиняли в поджоге офиса «Единой России».) В 2013 году Ануфриева приговорили к пожизненному заключению, а Лыткина — к 20 годам тюрьмы.

Занявшись делом Попкова, первый месяц Карчевский читал материалы дела, чтобы выстроить в голове общую картину. Следователь вообще говорит, что любит читать: «Кто-то идет в работе по наитию, а я люблю читать, где персонажи описывают свои действия, — потом, видимо, на подсознании применяю оттуда какие-то вещи».

Следующие четыре года Карчевский вместе с группой Артема Дубынина расследовал причастность Михаила Попкова к еще шести десяткам убийств. Сработались они отлично. «Я знаю, что эту группу очень многие из ГУВД не любили, но думаю, что это все [про лень оперативников] говорилось только в сердцах и сгоряча, — рассуждает Карчевский. — Ведь они смогли поймать серийного маньяка, который стал известен на весь мир. Думаю, их имена останутся в истории, а те, кто распространяет непонятную информацию и просто завидует, навсегда останутся в темноте».

Следователь начал выстраивать с Попковым психологический контакт — и быстро сделал о нем первые выводы. «Я как его увидел, просканировал, понял его взгляд на мир и на происходящее, так оно все и осталось, ничего не поменялось, — рассказывает Карчевский. — Сразу стало понятно, что человек безразличен ко всем окружающим и к происходящей с ним ситуации. Его интересует только то, что творится с ним и с его близкими. Что касается остальных людей — ему абсолютно безразлично. „Моя хата с краю, ничего не знаю“ — это про него. Точно так же он относился и к жизни другого человека — полнейшее безразличие. А негативное отношение к женскому полу никуда не делось и после ареста. Несмотря на то что он сидит в полной изоляции от общества, стакан-то у него не расплескивается — только накапливается».

Всегдашняя улыбка Попкова следователя тоже никак не убеждала — он считал ее «оскалом ненависти и злости», обратив внимание на то, что в глазах убийцы никогда не видно никакой радости и интереса к собеседнику. «Дай ему волю, он всю свою сущность в течение пяти минут вашего общения продемонстрировал бы, — продолжает Карчевский. — Он сейчас, может, сидит, мысленно вас разбирает на кусочки. За его дружелюбной маской прячется человек, который никого не любит и не скрывает этого». При этом, когда семья перестала заботиться о Попкове, следователь начал помогать ему сам: «Вижу, носки драные, брюки все изношены. Шел, покупал, одевал [его]. Это был не подкуп, это было просто человеческое отношение».

В рамках нового расследования Карчевский, Дубынин и их коллеги снова начали детально разбирать жизнь и преступления маньяка. Начались и выезды на новые места преступления — Карчевский заметил, что Попков, оказавшись там, где убил, заметно оживлялся: «Они ведь по нескольку раз переживают свои преступления, и от этого тоже кайф испытывают. У них в памяти восстанавливаются все обстоятельства, и появляется та же самая эйфория, тот же самый оргазм или кайф, который они испытали в момент убийства».

14 января 2015 года Иркутский областной суд приговорил Попкова к пожизненному заключению. После этого показания о новых убийствах он начал давать еще более охотно — чем дольше продолжались следственные действия, тем дольше убийцу не этапировали в колонию.

В СИЗО его перевели в одиночку — там Попков в основном читал, разгадывал кроссворды, сканворды и судоку, занимался физическими упражнениями: мог подтянуться до 50 раз. В этой камере под круглосуточным видеонаблюдением оперативников ангарский маньяк провел следующие четыре года. Там, по его словам, у него «не было никаких забот». «Постель чистая, с утра подняли, вечером отбой, на прогулку сводили, худо-бедно, но кормят так, что с голоду не умрешь, и голова не болит — как на работе прорваться, начальник сократит или не сократит, что он незаслуженно мало мне платит, а я хотел бы больше, — рассказывал мне Попков. — Это я, конечно, не совсем серьезно, любой человек на свободу бы хотел».

По словам Михаила Попкова, никто ему так и «не помог» понять, почему он стал убивать. «Даже этим вашим супер-пупер-психиатрам, которые в Сербского сидят, было до фонаря, — говорит он. — Никто из них ничем не интересовался».

Это не совсем так. Сразу несколько людей, имевших дело с Попковым, выработали свои версии того, как он стал маньяком.

Евгений Карчевский считает, что корни растут из детства: родители Попкова фактически бросили, когда уехали на заработки из Норильска, где родился будущий преступник, в Ангарск, оставив мальчика на попечение бабушки и дедушки. «Он рос без матери, без материнской любви. Спустя пять-шесть лет, когда его привезли в Ангарск, там уже была младшая сестра — то есть любви от мамы он опять не чувствовал», — рассуждает Карчевский. Мать Попкова, согласно показаниям его родственников, была крайне деспотичной — и с сыном вела себя еще жестче, чем с дочерью.

По словам Карчевского, особенно отпечатался в памяти Попкова один случай, о котором он рассказывал на допросах. Мальчиком Мишу часто посылали в пионерлагерь, и он, как и другие дети, с нетерпением ждал выходных, когда родители приедут его навестить. Однако мама с папой никак не приезжали, не дождавшись их во второй раз, Попков сбежал из лагеря и вернулся домой. Зайдя в квартиру, он увидел, как его пьяные родители занимаются сексом — втроем с другом семьи. Эта сцена осталась в его памяти навсегда.

В августе 2012 года ангарский психиатр Андрей Протасов обследовал Попкова и поставил ему первый диагноз — гомицидомания с садистическими элементами. Гомицидомания подразумевает импульсивное и непреодолимое влечение к убийствам, чаще всего — людей противоположного пола и с применением сексуального насилия. Обычно каждому эпизоду предшествует беспокойство, подавленное настроение или конфликтная ситуация на работе или дома — убийство или сексуальное насилие становится разрядкой, эмоциональным выходом, после которого состояние преступника нормализуется, улучшается настроение и сон. Гомицидоман жесток и агрессивен, он негативно настроен к окружающим людям, зациклен на негативных переживаниях, а убийства совершает для самоутверждения.

Доктор юридических наук, профессор Юрий Антонян, написавший множество работ по криминологии и преступному поведению, по просьбе следствия составил психологический портрет Попкова и описал его как серийного сексуального маньяка и садиста, «стремящегося к смерти и насаждающего смерть». Антонян тоже считает, что личность таких убийц формируется в раннем возрасте: чаще всего они растут в неполных семьях или в семьях с авторитарными родителями, которые с детства формируют у них комплекс вины и неполноценности, применяя жестокие меры наказания. Результатом становится агрессивность и жестокость — такие дети часто плохо учатся в школе, грубят и сбегают из дома (хотя, конечно, далеко не всегда потом начинают убивать людей).

Как заметил Антонян, ненависть к женщинам впервые проявилась у Попкова еще в подростковом возрасте, когда он застал свою мать с любовником. В этом возрасте мальчики обычно испытывают отвращение и страх перед половым актом, поэтому Попков был сильно потрясен, когда увидел, как его мать занимается сексом с посторонним мужчиной. Измена жены, которая произошла несколько десятилетий спустя, закрепила в нем ненависть к женщинам. Сам Попков назвал эту версию «чушью».

Карчевский тоже считает, что именно измена жены стала «последней каплей», после которой Попков стал выражать свое негативное отношение к женщинам через убийства. Действительно, свое первое убийство маньяк совершил в октябре 1992 года в Иркутске: Попков привез жертву, Наталью Виговскую, поздним вечером на Иркутское водохранилище, они выпили и занялись сексом, после чего он вытащил женщину из машины, стал бить ее кулаками, а потом затянул на шее ее же свитер и задушил. Сам Попков не согласен с тем, что после измены у него произошел срыв: «Все решили считать это причиной — ну и пусть считают! Проще всего судить о человеке, используя клише, — вот все и схватились за то, что лежит на поверхности. Но на самом-то деле все гораздо глубже».

С Михаилом Попковым мы встретились в декабре 2017 года. Из СИЗО его привезли в следственный отдел по Ангарску, завели в один из обшарпанных кабинетов и пристегнули наручниками к батарее. Мы говорили почти три часа, Попков много улыбался, часто отвечал вопросом на вопрос, но вообще производил впечатление обычного человека. После того, как интервью было закончено, Попкова отвели в небольшое помещение, куда я заглянула перед отъездом, чтобы попрощаться. Преступник курил и общался с конвоирами. Увидев его снова, я замерла, потому что не могла узнать человека, напротив которого сидела три часа, — его лицо изменилось до неузнаваемости, а улыбка превратилась в жестокий оскал. Только тогда в моей голове мелькнула мысль: «Он и правда мог убить 80 женщин».

«Михаил Викторович — такой человек, он никогда прямо не отвечает, не настолько он откровенен. Он всегда издалека заходит, — описывает манеру общения Попкова Карчевский. — Вроде бы и „нет“ не говорит, но и прямого „да“ не услышишь. Спрашиваешь у него: „Это красное или это черное?“ Он отвечает: „Как посмотреть. Днем это освещается как красненькое, но ночью вроде бы и темненькое“».

Попков говорит, что много раз пытался разобраться в себе сам, но каждый раз эта рефлексия заводила его в тупик: «Какие-то мысли у меня появились, но я не смогу их ни доказать, ни опровергнуть. Да и зачем это все? Чтобы самого себя накручивать? Только расстраиваться или оправдание себе искать». Тем не менее какая-то версия у него все-таки есть — фактически он считает, что его преступления возникли из ужаса окружающей реальности.

«Я смотрел на взаимоотношения моего товарища-сослуживца и его супруги, как у них рушится семья, в какую грязь все превращается. Она приходила к нашему начальнику и жаловалась, что он не появляется дома, загулял. Можно их взять [как одну из причин преступлений]? — рассуждает Попков, который вообще любит задавать собеседнику вопросы, не отвечая на них. — Или другой пример. В новогоднюю ночь пьяные родители теряют на горке трехлетнюю девочку. Как можно ребенка трехлетнего потерять? Я тогда всю ночь лазил по колено в снегу, искал эту девочку, утром на радиостанции делал объявление. А это можно к причинам отнести? Может быть, причиной является мое негативное отношение ко всем, кто употребляет алкоголь? Я вам перечисляю то, что во мне наслаивалось. Чуть ли не каждую ночь у меня в дежурной части сидел в клетке пацан — я его чаем поил, кушать давал. И он не был из опустившейся семьи — его мать вся из себя такая важная была. А мне страшно было звонить этой матери, чтобы она его забрала, потому что она, как только на крыльцо отдела с ним выходила, сразу орать начинала. Можно это сюда же положить?»

— В первый раз, когда вы совершили убийство, произошло освобождение негативной энергии?

— Столько лет прошло, не могу вспомнить, как оно было.

— А каждый раз было по-разному?

— Что я реально чувствовал, сейчас я сказать уже не могу. Может, и одинаково было. Если не ошибаюсь, в первый раз все спонтанно получилось, машинально, на уровне рефлекса. Какая-то ругань, человек замахивается, и я машинально наношу удар, и все, человек валится. Дальнейшие мои действия лихорадочные: в голове паника: что сделать? Добить? Один из вариантов. Второй вариант — оказать помощь, везти куда-то в лечебное учреждение с соответствующими последствиями. И это как снежный ком, как лавина. Видимо, я по простому пути решил пойти, с моей точки зрения. Но это я сейчас так думаю.

— Что вы тогда почувствовали?

— А что может человек ощущать после этого?

— Ужас.

— Это ваше слово. Через запятую можно еще слово «страх» сказать, но никак не удовлетворение, как некоторые пытаются трактовать.

— Его не было?

— Какое удовлетворение? Паника, страх, ужас. Не дай бог, кто-то увидел. Ну как нормальный человек реагирует? Все чисто, сваливаю.

— «Не дай бог, кто-то увидел», но не «О боже, я убил»?

— Прошло какое-то время — тишина. Даже вопросов никто никаких не задал: ни где я был, ни что я делал. Наступило успокоение — относительное, конечно. Ну а дальше, возможно, ситуация аналогичная была, только я уже более хладнокровно все сделал, контролируя себя, понимая, что вроде это и не так страшно.

— Не страшно убивать? Или не страшны последствия?

— Какие там последствия? Что касается первого вопроса, не уверен, что слово «страшно» здесь уместно. Например, я ударил человека молотком или топором — все, смерть наступила мгновенно, это доли секунды. Ладно, второй раз ударил. Сколько на это секунд нужно — два раза ударить? Это не вопрос на засыпку, это чтобы вы поняли, что это буквально какие-то секунды. Посмотрел: вроде крови нет, сел в машину, уехал.

Второй пример. Вот человек, который меня сейчас выводил [конвоир], ему государство дает добро, как и какому-то снайперу, который держит в прицеле цель. Ему сказали: «Первый, огонь!» Он нажал на курок.

Или третий вариант: летчик-истребитель советской армии летит, крыльями машет «Боингу» южнокорейскому, а в нем 278 пассажиров (1 сентября 1983 года советский истребитель сбил корейский пассажирский «Боинг», отклонившийся от курса, над Сахалином. — Прим. ред.). Ему: «Сокол, огонь! Сбить цель!» Я, конечно, не вправе себя сравнивать с ними, но у всех ситуации разные.

— Но вы же сами решение принимали, вам никто не приказывал.

— Страх, наверное, тоже присутствовал у меня. А потом все меньше, меньше, меньше.

— Зачем было делать это столько раз? Что это вам давало?

— Я не знаю. Вот этого я не могу объяснить.

— Как это внутренне проявлялось? Наступает день — и вы понимаете, что сегодня кого-то убьете?

— Я же не в вакууме жил, вот случится какая-то раздражающая ситуация — и я уже весь на взводе. Или депрессия у меня, или подавленность какая-то — не знаю, как лучше назвать. Потом я попадаю в провоцирующую меня ситуацию, и это [убийство] — один из способов решения, выхода из нее.

— Но вы же сами себя в эту ситуацию помещали. Подсаживали женщин, потом убивали их.

— Потом уже я понял, что сам себя в эту ситуацию ставил. И принял гениальное решение — не ставить себя в такие ситуации. Вообще никого не сажать к себе в машину, не подбирать, не останавливаться. Я принял такое решение в 2010-м или даже в 2007 году, и оно работало — я ведь прекратил. То есть человек может сам остановиться.

Уже после этого ехал я как-то в гараж. Время 19:15, лето, сухая погода. Видимость — восемь кэмэ. Ветер северо-западный, восемь метров в секунду. Выбегает на дорогу женщина, машет. Я остановился. «Выручай, дружище». «Что случилось?» — спрашиваю. «Подвези до завода полимеров, на работу опаздываю». Я говорю: «Ну садитесь. Мне по пути». Как в фильме «Такси» ее довез, от души прокатил, душу отвел. А она мне еще и 200 рублей в благодарность дала. Я про себя еще подумал: «Не зря старался». Думал еще, что могу купить на эти деньги: пол-литра водки или пиво. С точки зрения злодея, который выискивает себе жертву, нафиг я ее на работу вез? Надо было в лес ехать и убивать.

— В лес и убивать — это должна быть другая ситуация?

— Возможно, да.

— Женщина должна быть другой? Она не на работу должна спешить, а наоборот, никуда не спешить?

— Скорее всего, так, да.

— И подвыпившей быть?

— Или вести себя так, что ей вообще наплевать, куда поедем. Главное — гулять.

— Почему вас так это злило или злит?

— А вы считаете это правильным с человеческой точки зрения? Вот представьте, вы пошли с друзьями в клуб, погуляли там. Вариант номер один: кто-то из них — потрезвее — вызовет вам такси, посадит вас. Вариант номер два: он сам сядет, прокатится и проконтролирует, что вас довезли до дома, и потом вернется дальше догуливать. Вариант номер три: если вы не в клубе, а в гостях, пришли вы на торжество, нормальный хозяин должен вас ночевать оставить и никуда не пускать. Он должен переживать за своих гостей. Так должно быть.

Также я и со своей дочерью общался. Вот она говорит мне: «Папа, мы через две недели идем с одногруппниками в ночной клуб». Я говорю: «Без проблем, сколько денег надо? Я в тот день выходной, можешь звонить, приеду, вас заберу». Если бы я в тот день работал, то мы бы с ней заранее обговорили варианты, где она будет ночевать или как добираться до дома. Она позвонила мне в три ночи: «Папа, все. Мы готовы». Я приехал, забрал всех ребятишек, по домам развез.

— А если так не получается?

— Бывало, садится женщина, у нее что-то с мужем произошло, он ей, к примеру, по глазу дал. Она вся в подтеках, говорит: «Отвезите меня к родителям». Поехал к родителям, постоял возле подъезда, проконтролировал, чтобы она поднялась. Смотрю: чик, свет зажегся. При нашей хрущевской планировке видно ведь, когда свет зажигается в коридоре. И с чувством выполненного долга — что сделал доброе дело — уехал.

— Если девушка не хотела ехать домой, вы ее убивали?

— Были те, с кем я просто сидел и выпивал. Если человек меня не провоцировал, если с ее стороны не было никакого предвзятого или негативного отношения, то я довозил ее до дома и еще и телефон просил — если человек был мне симпатичен. «Если я тогда-то позвоню, нормально?» — «Нет, я тогда-то буду на работе. Позвони лучше тогда-то». Бывало, что потом я даже узнавал у молодых продвинутых сослуживцев, куда лучше с девушкой съездить. По их совету возил ее на Байкал или на турбазу.

— Что происходило в других случаях?

— В смысле? Вам прямо надо подробности рассказать?

— Что объединяло ваших жертв? Что вас провоцировало в их поведении?

— В моем понимании девушка или женщина должна общаться с надежными молодыми людьми и не ходить по городу одна по ночам.

— Если кто-то с вами не согласен, то он — или, скорее, она — не должен жить?

— Да почему? Это уже другой вопрос. Я вообще не должен решать, кто должен, кто не должен.

— Но решали же?

— То, что я делал, это неправильно.

— Вы считаете, что поступали неправильно?

— А как я должен считать? Это неправильно с точки зрения Уголовного кодекса, с точки зрения общепринятых традиций, с точки зрения правил поведения в обществе, в стране. Раньше в некоторых странах блудных женщин забивали камнями, но даже если бы я сейчас жил в такой стране, это не стало бы моим оправданием. При этом в любом обществе осуждают поведение распутной женщины.

Глава 14. Вперед, Черный плащ

После первой психиатрической экспертизы Попков прошел еще несколько — и в итоге был признан вменяемым: гомицидомания не болезнь, а расстройство влечения, патология. Врачи заключили, что, совершая свои преступления, убийца не страдал от временного психического расстройства или слабоумия, не находился в состоянии аффекта и мог контролировать себя. При этом обследования показали, что Попков хоть и склонен к самоанализу, но — из-за невысоких интеллектуальных способностей — едва ли может относиться к себе критически и осмыслять свои эмоциональные переживания. Психиатры описали ангарского маньяка как человека педантичного, требовательного к другим, склонного к нравоучениям, расчетливого, а также эмоционально холодного и невосприимчивого к переживаниям других людей.

Сам Попков не принял свой диагноз и до сих пор настаивает на том, что влечения убивать людей у него никогда не было. «Я не убивал всех подряд без разбора и каждый день, не ездил специально по городу кругами и не выбирал жертв, — говорил он на допросе следователям. — У меня все это получалось как-то спонтанно, женщины сами попадались мне на пути, просили их подвезти, садились в машину — силком туда я никого не тащил. И убивал я не каждую женщину, были случаи, и их было много, что я даже бесплатно подвозил женщин домой — если они производили на меня хорошее впечатление».

По словам Артема Дубынина, сотрудники «маньячной группы» пытались разыскать других пассажирок Попкова и даже давали об этом объявление — просили всех, кого однажды подвозил этот человек, обратиться к ним. Но никто так и не позвонил — впрочем, оперативник объясняет это не тем, что убийца врет, а тем, что люди просто не хотели связываться со следствием.

И в разговоре со мной, и на допросах Попков много раз повторял мысль о том, что судьба женщины зависела от ее поведения и образа жизни и что он хотел «проучить и наказать [своих жертв за аморальное поведение], причем сделать это и в назидание другим, чтобы другие не вели себя так либо боялись вести себя подобным образом, потому что за свою легкомысленность и распущенное поведение можно поплатиться жизнью». Женщины «положительного поведения», как утверждал Попков, его жертвами не становились — кроме Елены Дороговой, которая шла на вокзал встретить мать. «Иногда я думал, что в результате моих действий сократилось количество женщин такого поведения, но не в результате их убийств, а потому что другие станут бояться появляться в непристойном виде в ночное время», — заключил маньяк на одном из допросов.

Оперативники, которые занимались делом Попкова, относятся к этим объяснениям по-разному. «Версия о том, что Попков чистил город от порока, — блеф», — говорит Карчевский. По его словам, у жертв маньяка было мало схожих черт и только несколько из них вели маргинальный образ жизни: занимались проституцией или употребляли наркотики. У всех остальных были семьи, мужья, дети. Схожим в каждой ситуации был лишь сценарий, по которому шло общение между женщиной и убийцей: «Подсела к нему девушка, он задает ей пару вопросов, от ответов на которые зависело дальнейшее развитие событий: либо ее живую довезут до дома, либо вывезут за пределы автомобильной дороги, где она и закончит свой жизненный путь», — рассказывает Карчевский. Криминалист Антонян тоже считает, что убийства Попкова были вызваны ненавистью к женщинам вообще.

Артему Дубынину, напротив, кажется, что версия с «чистильщиком» лучше всего объясняет мотивы Попкова: «Если женщина соглашалась вступить с ним в половую связь, а не ехать домой к своей семье, детям, мужу, то он считал такую женщину падшей и решал, что она не имеет права дальше жить, то есть выносил ей приговор. Ехал с ней в лес, распивал спиртное. Если она ему нравилась внешне, вступал с ней в половую связь, потом убивал. А если женщина говорила „Нет, мне надо домой“, то он ее довозил и даже денег не брал с нее».

По мнению врача-сексолога Института имени Сербского Михаила Каменского — еще одного эксперта, который обследовал маньяка, — с каждым годом симптомы расстройства Попкова усугублялись. Он постепенно усложнял способ убийства, сочетая удары ножом или отверткой с удушением, мог нападать на несколько женщин одновременно. Со временем в его действиях даже появился определенный символизм — он задирал одежду своих жертв, оголяя половые органы; руководствовался Попков уже не столько оценкой поведения жертвы, сколько собственным внезапным желанием совершить убийство. Сдерживать себя ему становилось все труднее.

«Его подогревало ощущение безнаказанности и русский авось, — говорит Карчевский. — Раз убил, два убил — все, крылья растут. Вперед, Черный плащ. Чувство безнаказанности окрыляло его для дальнейших действий. Окрыляло в прямом смысле этого слова. Представьте, человек, будучи на дежурстве, в форме садится в служебный автомобиль, едет по городу, замечает девушку, сажает ее к себе в машину, увозит, убивает — а потом возвращается на дежурство. А утром читает сводку: „О, трупик нашли, ничего себе, как же так? Ай-ай-ай“. Ему и интересно было, и одновременно он тешился над бессилием правоохранительных органов — и не отрицает это». На одном из допросов Попков рассказывал Карчевскому, что в последние годы стал лучше продумывать свои преступления и анализировать ошибки, чтобы на него труднее было выйти.

Тот факт, что женщины садились в машину к Попкову и соглашались продолжать с ним вечер, следователь объясняет так: «В 1990-е и 2000-е годы не каждая женщина могла похвастаться стабильной половой жизнью с мужчиной, который ей нравился, — это я знаю из допросов женщин, с которыми общался Михаил Викторович и с которыми вступал в интимную связь». Бывшие любовницы Попкова рассказывали оперативникам, что тот «нравился бабам»: был подтянутым, спортивным, опрятным, вежливым. «Женщина, чей мужик с большим пузом был всегда, или с похмелья, или с мужиками пиво пил в гараже, хотела внимания, какой-то ласки, заботы, пусть и сиюминутной, — продолжает следователь. — Попков выглядел как мужчина, который мог ей это дать».

Дубынин тоже считает, что именно безнаказанность вскружила Попкову голову: если до 1999 года он убивал, чтобы удовлетворить свои сексуальные потребности, то в дальнейшем получал адреналин от того, что его не могли поймать. «Все это время он игрался с системой, считал себя грамотным, умным, неуязвимым — настоящим супергероем», — говорит Артем, который уверен, что жертв могло бы быть гораздо меньше, если бы не безразличие милиции и обычных людей. На одном из допросов он спросил маньяка, что он испытывал, когда о его преступлениях начали писать газеты. «Он ответил: „Я знал, что меня не поймают“, — вспоминает оперативник. — А я теперь думаю, что никакого Попкова вообще могло бы не быть».

Михаил Попков отрицает, что насиловал своих жертв. По его словам, некоторые женщины сами предлагали ему заняться сексом; когда контакт происходил по его инициативе, насилие он не применял; а многие жертвы ему просто не нравились. И следователи, и суд считают, что это ложь — убийцу признали виновным более чем в 10 изнасилованиях.

Дубынин описывает обычную схему преступления так: сначала женщина соглашалась поехать с Попковым за город, но в последний момент — как об этом говорил сам убийца — «начинала ломаться». Обычно это заканчивалось тем, что Попков оглушал жертву ударом по голове, насиловал, а потом убивал. «Однажды он попробовал вступить в половую связь с уже убитой, но еще теплой жертвой, — рассказывает Дубынин. — Получилось так, что она начала сопротивляться, и он не успел заняться с ней сексом до того, как убить, поэтому он ее раздел и попытался совершить половой акт с трупом. По словам Попкова, это было всего раз и ему не понравилось — из заднего прохода начали вываливаться всякие массы».

Сексологи не нашли у Попкова отклонений, но Дубынин считает, что вряд ли его сексуальное поведение можно назвать нормальным. «В некоторых случаях сперму Попкова находили не только во влагалище жертв, но и в анальном отверстии и в ротовой полости — то есть он либо три раза совершал половой акт в различных позах, либо, совершив половой акт, тыкал своим половым членом в жертву, — рассуждает он. — Не думаю, что это здорово, зная, что ты сейчас этого человека убьешь. Возможно, эксперты все же что-то упустили».

Сам Попков в разговоре со мной говорил только о психологическом эффекте убийств — и о преодолении страха перед мертвыми. «Когда я только начал работать в милиции и мне приходилось выезжать на места преступления, я на трупы совсем неадекватно реагировал, даже тяжело. Я потом день или два не в своей тарелке себя чувствовал, кушать не мог. Заснуть не мог», — вспоминал убийца (Карчевский считает эти слова лукавством: как может бояться трупов человек, копавший могилы с 15 лет?). «Какое удовольствие человек может получать от убийства? — продолжил Попков. — Ударил два раза, побыстрее сел в машину и удрал с места происшествия. Чисто физиологически, с точки зрения медицины, в этот момент ты получаешь такую дозу адреналина, что головной мозг начинает работать, как четырехъядерный, восьмиядерный процессор».

При всем при этом маньяк действовал достаточно ловко, хоть сам он это и отрицает: «Когда я слышу, что я работал в милиции и поэтому умел заметать следы, мне смешно становится. Я механик по образованию, простой сержант милиции, как я могу стольких людей с такими звездами [на погонах] водить за нос?» Тем не менее за 20 лет не появилось ни одного свидетеля, который мог бы описать его внешность или назвать номер машины, — хотя многие видели, как женщины в нее садились. Убийства совершались неподалеку от города — как объясняет Карчевский, везти жертву куда-то дальше было опасно: машину могли остановить на посту или увидеть случайные свидетели. Попков всегда возил с собой набор предметов, которым можно было бы убить очередную жертву, — топор, отвертку, нож, биту или еще что-нибудь. Сумка с инструментами для удобства стояла у него прямо под сиденьем — а пополнял он ее предметами, которые брал в отделении милиции, где работал. На досмотрах у правонарушителей регулярно изымали ножи, отвертки, топоры и прочее потенциальное оружие — если они не представляли ценности как вещественные доказательства, инструменты складывали в коробку, которая стояла на подоконнике между этажами. За содержимым этой коробки никто не следил, и сотрудники часто разбирали инструменты на свои нужды. Большинство своих жертв ангарский маньяк убил инструментами из этой коробки.

Попков утверждает, что никогда ничего не похищал у убитых им женщин: ни золото, ни деньги, ни другие ценные вещи. Судя по всему, это тоже ложь. Родственники жертв часто заявляли о пропаже ювелирных украшений, а братья Мамедовы, которые в 1990-х скупали лом драгметаллов в Иркутске, заявили следствию, что Попков часто сдавал им женские ювелирные украшения. Они хорошо запомнили мужчину, потому что он приезжал к ним прямо в милицейской форме. Обратили внимание Мамедовы и на то, что Попков постоянно улыбался — но за этой улыбкой «был виден оскал». Дубынин не сомневается, что маньяк сбывал ювелирные украшения, принадлежавшие жертвам, — по его словам, на это указывает еще и благосостояние семьи Попковых в 1990-х: «В те времена на иномарках ездили либо очень богатые люди, либо коммерсанты, либо бандиты». Вместе с коллегами оперативник даже ездил к матери преступника — у нее дома искали тайник с украшениями, который, как предполагали следователи, преступник мог оставить на черный день, но не нашли.

Попков почти никогда не пытался избавиться от трупа или скрыть следы убийства — только одну свою жертву он закопал (тело нашли только в 2015 году), еще два трупа пытался сжечь, чтобы их было сложнее опознать. При этом он не раз возвращался на места своих преступлений, чтобы проверить не оставил ли он там улик. Чаще всего он приезжал туда на велосипеде, чтобы не привлекать внимания.

Летом 2000 года Попков убил Марину Лыжину и Лилию Пашковскую. Он, как обычно, спросил у женщин, не подвезти ли их до дома, а они, по словам преступника, предложили ему продолжить вечер. Сначала они выпивали на берегу реки Китой, а потом выехали за город — там, на поляне, Попков убил Лыжину 18 ударами ножа в голову. Пашковская получила около 70 ударов

На следующий день убийца обнаружил, что потерял свой милицейский жетон, который в память о работе в органах носил на шее. В этот раз на место убийства он решил поехать на машине — остановил ее в 300 метрах от поворота на поляну, где накануне оставил трупы, а дальше пошел пешком. Жетон действительно нашелся рядом с одним из тел — забрав его, Попков собрался уходить, как вдруг заметил, что одна из девушек пошевелилась. Сумки у него с собой не было, и он попытался задушить женщину, но не смог. Тогда убийца побежал к машине, взял оттуда лопату, вернулся и добил жертву.

Когда его задержали через 12 лет, Попков поначалу утверждал, что именно это убийство стало для него последним, поскольку он перенес «сильнейший стресс». Это снова было ложью. Следственной группе удалось доказать в суде, что маньяк продолжил убивать как минимум до 2007 года — впрочем, ни Карчевский, ни Дубынин не верят, что и после этого Попков остановился. Артем утверждает, что у следствия есть схемы, на которых маньяк указал места на трассе Иркутск — Владивосток (Попков перегонял по ней машины), где он совершал преступления с 2004 по 2012 год, а также как минимум две явки с повинной об убийствах на Дальнем Востоке — уголовное дело по ним так и не возбудили. По словам Дубынина, руководство не разрешило им с коллегами выехать на место, чтобы изучить уголовные дела; отказались и этапировать туда Попкова, чтобы проверить его показания на месте. «Нам сказали: „Пускай он сначала съездит на тюрьму, поймет, что все серьезно, а потом вернется к этой теме“», — вспоминает Артем.

Оперативники считают, что убийца может продолжить «вспоминать» о новых жертвах, чтобы его возили из колонии в Ангарск. «Какой интерес человеку на пожизненном сидеть? — рассуждает один из участников „маньячной группы“ Виктор Маслаков. — Посидит в колонии годик-два и вернется обратно, возможно, поедет в другие регионы, если с ним кто-то захочет работать».

Как и сокамерники Попкова, люди, которые расследовали его преступления, уверены: маньяк ни о чем не жалеет и ни в чем не считает себя виноватым. «Он как у нас говорит: „О чем жалеть? У человека в жизни все и так ясно. У нее жизнь была лишена смысла, она конченый человек, у нее нет будущего, и у ее детей нет будущего. Таким людям жить незачем“. Это цитата из допроса, — вспоминает Карчевский. — Разговора о жалости не было никогда».

По словам участников «маньячной группы», Попков может испытывать любовь или жалость только к определенному кругу людей: в первую очередь к себе и к дочери, во вторую — к жене, матери и сестре. На этом список заканчивается. «Прежде всего он дорожит жизнью, благосостоянием и благополучием своей дочери, которую он холит и лелеет, — продолжает Карчевский. — Остальные люди — так. Кто за остальными — те вообще никак, мусор. У него же друзей никогда не было, одни знакомые».

В 1999 году Катя Попкова рассказала отцу, что в школе собирают деньги на похороны ее учительницы музыки Марины Власовой. Попков быстро понял, что это одна из его жертв, и подумал, что, возможно, перед смертью занимался с ней сексом. Нужную сумму он дочери дал, но больше ни о каких эмоциях, которые бы пережил в этой ситуации, в разговоре со следователями не упоминал.

«В одной жизни я был обычным человеком, состоял на службе в милиции, затем работал, имел положительные отзывы по службе и по работе, у меня была хорошая семья, мои жена и дочь считали меня хорошим мужем и хорошим отцом, что соответствовало действительности, — рассуждал Попков на одном из допросов. — В другой жизни в этот период времени я совершал убийства женщин, что тщательно скрывал ото всех, понимая, что это является уголовно наказуемым деянием. Мои жена и дочь никогда ничего не знали о совершенных мной преступлениях и даже не подозревали об этом».

Мне убийца рассказал о том же чуть иначе — с типичной для себя двойственностью и риторическими вопросами. «Я воспринимаю себя как нормального человека с точки зрения психиатрии, а то, что я натворил, то натворил, я за это наказание несу, — сообщил Попков. — Конечно, я ненормальный, раз такое совершил. Логичный ответ? Конечно, нормальный, раз несу ответственность и получил пожизненное лишение свободы».

Так или иначе, к родственникам убитых Михаил Попков на суде решил не обращаться. «А для чего? Что это изменит? Обо мне знаете, как думают? Меня на куски готовы разорвать, на фарш пустить, что для них мои слова? — спрашивает он. — Когда человек в чем-то кается, признает, всегда можно заподозрить его в том, что он преследует какую-то цель или же изображает из себя кающегося. Чтобы повода не было даже так подумать, лучше вообще ничего не говорить. Если не можешь ничего сказать, лучше промолчи».

10 декабря 2018 года суд признал доказанными еще 57 убийств и повторно приговорил Михаила Попкова к пожизненному заключению — едва ли не впервые в истории российского правосудия. Тогда же его лишили звания младший лейтенант милиции и пенсии. У 18 из этих 57 жертв нет даже имен — следствию не удалось установить, кому принадлежали останки, обнаруженные на месте убийства.

Через полгода после приговора маньяка этапировали в колонию в Мордовии. Около года он провел в двухместной камере: по вечерам читал, а днем работал за швейной машинкой. Сначала пришивал карманы к спецодежде, а во время пандемии коронавируса начал шить маски.

«Иногда я начинаю себя накручивать, что я теперь никогда не выйду отсюда, — признает Попков. — С другой стороны, зачем мне себя накручивать, если есть возможность отключить образы и мысли? Себя ведь можно приучить к определенному распорядку, к определенным мыслям, определенному алгоритму. Себя можно контролировать, собой можно руководить. Я стараюсь не думать».

В июле 2020 года Михаил Попков признался в еще двух убийствах, которые совершил в Ангарске в 1995 и 1998 годах. Из Торбеевского централа в Мордовии его этапировали в Иркутск, где предъявили обвинение. Расследованием убийств занимается Евгений Карчевский.

Перед тем как Попкова этапировали в Мордовию, Карчевский спросил у него, о скольких преступлениях убийца еще не рассказал.

— Терпение, мой друг, — ответил Попков и улыбнулся.

Глава 15. Стащить женщину с пьедестала

Никто не знает, почему Михаил Попков стал серийным убийцей, и сам он во всех разговорах со мной всячески подчеркивал: «Чужая душа — потемки», и к нему в голову никто не смог и не сможет забраться. Тем не менее понять, откуда берутся маньяки, криминалисты и полицейские пытаются уже много десятков лет — хотя бы для того, чтобы преступников было проще находить.

Метод криминального профилирования — он предполагает, что эксперт составляет психологический портрет преступника, который, в свою очередь, позволяет сфокусировать расследование и предугадать будущие действия убийцы, — зародился еще в конце XIX века, когда в одном из районов Лондона появился преступник, быстро получивший кличку Джек Потрошитель. Его жертвами стали по меньшей мере пять секс-работниц, он перерезал им горло и вскрывал брюшную полость.

К расследованию убийств привлекли двух британских хирургов — Джорджа Филипса и Томаса Бонда. Изучив места преступления и тела жертв и предположив возможный психиатрический диагноз убийцы, они составили вероятный портрет подозреваемого: опрятный мужчина средних лет, физически силен, хладнокровен, работает в одиночку, носит плащ или объемную куртку, в которой прячет испачканные в крови руки и оружие. Оценив жестокость, с которой были совершены преступления, Бонд предположил, что убийца периодически испытывает приступы эротической мании; кроме того, ученые высказали гипотезу, что убийца хорошо знает анатомию, а значит, может быть хирургом или мясником. Все это существенно сузило круг подозреваемых, но убийцу так и не нашли — преступления прекратились, а кем был на самом деле Джек Потрошитель, гадают до сих пор.

В те же годы всерьез разрабатывать научную криминалистику стал немец Ганс Гросс, который почти 30 лет работал судебным следователем. В 1893 году он выпустил «Руководство для судебных следователей, чинов жандармерии и полиции», в котором обобщил приемы и средства ведения допросов, обысков, составления протоколов, сбора доказательств, а также описал быт и жаргон преступников и привел много примеров из реальных уголовных дел. После выхода книги Гросс стал профессором уголовно-исполнительного права и преподавал в нескольких университетах Европы, а в 1912 году основал в австрийском Граце Институт криминалистики — сам этот термин придумал тоже он. Гросс первым сформулировал идею о связи между местом, методом и способом совершения преступления и личностью преступника — при этом, как это часто было свойственно ученым в те годы, он широко применял в своих исследованиях расовые и этнические стереотипы, например, в его книге есть целая глава о криминальных склонностях цыган, в которой Гросс даже приписывает им специфический запах.

К середине XX века криминалистика и криминальное профилирование превратились в достаточно разработанные дисциплины. Например, их методы были использованы для поимки «безумного бомбардировщика» — преступника, который в 1940–1950-х годах в Нью-Йорке закладывал взрывные устройства в телефонные будки, шкафчики для хранения вещей, а также в туалеты железнодорожных вокзалов и библиотек (22 из этих бомб взорвались, ранив 15 человек). Полицейские обратились к криминологу и психиатру Джеймсу Брасселу, он изучил фотографии с места преступления, а также письма, которые преступник регулярно отправлял в газету, и составил его профиль. По версии Брассела, «бомбардировщиком» был крепкий мужчина средних лет восточноевропейского происхождения, который хорошо разбирается в механике и живет с женщиной старше себя; кроме того, преступник очень аккуратен, регулярно посещает церковь, остро реагирует на критику, а совершать преступления стал из-за увольнения или выговора на работе. Собственно, и предположительное место работы «бомбардировщика» Брассел тоже определил — по его версии мужчина был сотрудником энергетической компании Consolidated Edison, где и взорвалась первая бомба.

Вскоре преступника арестовали. Им оказался 54-летний Джордж Метески — у него были польские корни, он работал электриком, часто посещал церковь и жил с двумя старшими сестрами. Мотивом для терактов стал туберкулез, который он получил в результате травмы на работе.

Системно применять профилирование в расследованиях в Америке стали еще через несколько десятилетий. В 1970-х в ФБР создали отдел бихевиористики, сотрудники которого анализировали поведение преступников. Самыми известными его сотрудниками стали Роберт Ресслер и Джон Дуглас — они разработали метод криминально-следственного анализа. Дуглас придумал, что можно попытаться понять серийных убийц, поговорив с ними — и спросив, как они сами воспринимают содеянное и как объясняют свои преступления. Свои первые визиты в тюрьмы агенты ФБР наносили без предупреждения, чтобы не навредить заключенному: узнав, что он будет общаться с федералами, его могли счесть стукачом. К удивлению самого Дугласа, большинство из тех, с кем он с коллегой хотели пообщаться, были не против ответить на их вопросы. (Вся эта история потом стала основой сериала «Охотник за разумом», два сезона которого вышли на Netflix.)

Дуглас провел десятки интервью с преступниками, известными на всю страну. Среди них был Тед Банди, который в 1970-е годы убил, изнасиловал и расчленил по меньшей мере 30 девушек и женщин и называл себя «самым бессердечным сукиным сыном, которого вы только можете встретить»; создатель деструктивной секты «Семья» Чарльз Мэнсон, приспешники которого жестоко убили в Лос-Анджелесе беременную актрису Шерон Тэйт и ее друзей; Чарльз Берковиц по прозвищу Сын Сэма, который убивал случайных прохожих, якобы получая телепатические распоряжения. На основе этих интервью агенты ФБР анализировали еще не раскрытые преступления, пытаясь понять, чем руководствуется убийца. Дуглас исследовал места убийств, описывал привычки преступников, составлял их профили и предсказывал дальнейшие шаги. Когда метод работал и преступника ловили, Дуглас также участвовал в допросах и судебных процессах. Он пришел к выводу, что основных мотиваций у серийных убийц бывает три: манипуляция, доминирование и контроль.

В те же годы исследованием маньяков и серийных преступников занимался еще один американец — клинический психолог Николас Грот. В 1971-м он защитил диссертацию по классификации педофилов, а позже, изучив несколько сотен уголовных дел и опросив десятки насильников, вывел типологию сексуальных насильников в целом, а также три основных мотива, которыми движимы эти преступники, — те же, что Дуглас определил у серийных убийц. Типологию Грота используют для описания самых разных преступлений до сих пор, в том числе и в ФБР.

Грот пришел к выводу, что большинство насильников не получали сексуального удовольствия от своих действий, их скорее привлекало чувство власти над жертвой. Одним из самых распространенных типов преступников, выявленных психологом, был «агрессивно-карательный» — к нему исследователь отнес более 40 % опрошенных им убийц и насильников, и Михаил Попков, в общем, тоже подходит именно под это описание. Преступления этих людей всегда сопровождались выплеском ярости, а изнасилование или убийство было для них способом выразить подавленные чувства. Они часто избивали жертв, рвали на них одежду и вообще всячески старались их унизить, продемонстрировав таким образом свое презрение. Один из собеседников так и сказал Гроту: «Я хотел стащить женщину с ее пьедестала, и я думал, что изнасилование — это худшее, что я могу для нее придумать».

Еще одну похожую типологию предложил в конце 1990-х ученый Рональд Холмс. Он разделил серийных маньяков на визионеров (они страдают зрительными или слуховыми галлюцинациями), миссионеров (эти возлагают на себя миссию освобождения человечества от «нечистых людей» и часто убивают бездомных или секс-работниц), властолюбцев (примерно как агрессивно-карательный тип у Грота) и гедонистов — это самая массовая и изученная категория: люди, которые убивают, потому что это доставляет им наслаждение.

Все эти разработки в США применяют в расследованиях и сейчас, хотя рассказывают об этом нечасто, возможно, еще и потому, что к методам профайлеров есть много вопросов.

Российские следственные органы к криминальным профайлерам обращаются редко, а типологию серийных убийц не преподают ни будущим оперативникам, ни следователям. При этом попытки применять эти методы работы бывали, в том числе в расследовании самых известных криминальных серий.

В конце 1980-х к психиатру Александру Бухановскому обратилась оперативная группа из Ростова — они искали «убийцу из лесополосы», совершившего несколько десятков изнасилований и убийств, в том числе детей и подростков. Изучив имевшиеся у милиции материалы, Бухановский составил психологический портрет преступника — он занял 85 страниц машинописного текста. По мнению психиатра, убийца не страдал психозом или умственной отсталостью, внешне жил вполне обычной жизнью, был физически развит, гетеросексуален, но при этом страдал половой дисфункцией (такой вывод Бухановский сделал по тому, как убийца орудовал ножом): изнасилование мальчиков было для него скорее символическим жестом, с помощью которого он вымещал обиды и унижения, перенесенные в детстве и подростковом возрасте. Также Бухановский довольно точно установил возраст преступника, предположив, что тому от 45 до 50 лет, и указал, что его работа может быть связана с большим количеством командировок.

Преступником оказался 54-летний Андрей Чикатило, начальник отдела снабжения, который по долгу службы часто ездил по Ростовской области. После ареста в 1990 году Чикатило допрашивали десять дней — прямых улик против него не было, а мужчина отрицал свою причастность к убийствам. Следователи опять обратились к Бухановскому, и после многочасового разговора с психиатром Чикатило начал давать признательные показания. По некоторым данным, преступник, прочитав свое описание, сделанное Бухановским, разрыдался.

Успешный опыт сотрудничества с Бухановским не привел к системному встраиванию психиатрии в работу российских органов следствия. Тем не менее профессиональные профайлеры в России существуют — например, в Петербурге уже много лет работает Центр психологической безопасности, он занимается психотерапией, борьбой с сектами и разоблачением экстрасенсов; работающих там специалистов иногда привлекают к официальным расследованиям. Его возглавляет Никита Долгарев — относительно молодой человек, который в детстве очень любил фильм «Молчание ягнят». Как и его главной героине Клариссе Старлинг, Долгареву было очень интересно, что мотивирует людей поступать так, а не иначе. Он учился на рекламщика, но быстро разочаровался в этом деле и устроился стажером в компанию по информационной безопасности, где в его обязанности входило распознавать и отслеживать хакеров. Тогда же Долгарев заинтересовался профайлингом, изучил историю дисциплины и работы современных профайлеров — и постепенно переключился именно на эту сферу деятельности.

Как-то раз один из сотрудников центра помогал МВД работать с деструктивными сектами и вытаскивать оттуда людей. Так компанию заметили — и теперь ее время от времени привлекают к расследованию уголовных дел; кроме того, ЦПБ часто набирает стажеров из студентов профильных вузов, которые, став сотрудниками правоохранительных органов, тоже прибегают к помощи экспертов центра. Обычно представители петербургского управления МВД звонят Долгареву и его коллегам, когда речь идет о нестандартных преступлениях, а следствие заходит в тупик — чаще всего это убийства или изнасилования. На место преступления Долгарев не выезжает, но ему присылают подробное описание случившегося, фотографии, экспертизы, показания свидетелей и другие материалы дела. Задача профайлера — объединить разрозненные факты и представить цельную версию событий: Долгарев признает, что вообще-то такую работу могут компетентно делать и сами следователи, но у них часто не хватает на это времени из-за большой загрузки. Итогом работы профайлера становится, в частности, психологический портрет преступника и гипотеза о возможных следующих жертвах.

Впрочем, Долгарев считает, что в случае с серийными убийцами более эффективно отталкиваться не от психологического портрета, а от улик, места преступления и жертв — то есть сосредотачиваться на более традиционной следственной работе. С чем профайлер действительно может помочь, так это с пониманием мотивации преступника и распознаванием его особых умений и навыков: владеет ли он какими-то силовыми приемами, хорошо ли ориентируется на местности — все это может помочь сузить круг подозреваемых. Догадки и избыточные характеристики преступника, по мнению Долгарева, могут только помешать ходу расследования и замедлить его.

Разумеется, профайлинг — это не наука: никто не умеет ловить маньяков с математической точностью. Российская академия наук считает криминальный профайлинг не полностью объективным и научно не доказанным. Мнения о том, насколько профайлеры вообще могут помогать следствию, расходятся.

В 2015 году ученая из Университета Сан-Хосе изучила множество исследований, которые выпускали аналитические департаменты американских силовых ведомств, и пришла к выводу, что профайлинг может применяться как один из методов расследования, но его нельзя использовать в суде: слишком неоднозначны выводы таких экспертиз.

Другие ученые, профессора-криминологи Брианна Фокс и Дэвид Фаррингтон, изучили более 400 публикаций, посвященных профайлингу и вышедших за последние 40 лет. Оказалось, что эту поляну давно захватили любители и специалисты, никак не связанные со следственными органами: среди авторов публикаций, вышедших с 2006 по 2016 год, нет ни одного сотрудника ФБР, да и вообще, отдел бихевиористики ведомства имел отношение только к 7 % исследований в этой области. Методы тоже у всех разные: кто-то применяет в профайлинге математическую статистику, кто-то просто вооружается опытом, интуицией и дедукцией.

В рамках еще одного исследования полицию попросили оценить эффективность 192 психологических портретов, созданных в ФБР за десять лет, правда, в самом начале развития отдела бихевиористики, в 1970-х. Выяснилось, что 17 % помогли идентификации подозреваемого, еще 17 % «были совершенно бесполезны». Похожие исследования проводились и в других странах. Так, например, в Великобритании большинство полицейских заявили, что криминальные профили полезны с оперативной точки зрения, но только 14 % из составленных портретов помогли поймать преступника.

Фокс и Фаррингтон также провели научный эксперимент по влиянию криминальных профилей на полицейские расследования. Они обучили сотрудников одного американского полицейского управления методам криминального профилирования, а спустя год сравнили результаты его работы с тремя другими управлениями, где эти методы не применялись. Выяснилось, что те, кто использовал профайлинг, раскрыли на 260 % больше преступлений — при этом, как отмечает Фокс, наиболее эффективны были именно профили, составленные с использованием статистических данных.

В России подобных исследований никто не проводил — да и никакой системности в том, как полиция у нас пользуется профайлингом, нет. На сайтах региональных управлений МВД часто публикуют сообщения о том, что сотрудники проходят специальные курсы, связанные с криминальным профилированием, основы профайлинга преподают в университетах МВД. При этом юридически профессии профайлера в России нет, и если их анализ нужно использовать в суде, то его приобщают в качестве «психолого-физиологической экспертизы». Следователи и другие сотрудники российских правоохранительных органов регулярно сотрудничают с профайлерами, но они же иногда привлекают к расследованиям и экстрасенсов, магов и ведьм. Мои собеседники в основном сомневались в эффективности профайлинга — по их словам, зачастую портрет преступника получается настолько общим, что в этом нет никакой практической пользы.

Многочисленные типологии преступников лишь описывают, какие бывают убийцы, но не объясняют, откуда берутся маньяки.

Впрочем, как говорит Никита Долгарев, называть маньяками всех подряд серийных убийц и насильников вообще не очень правильно. Маньяк совершает преступления во время маниакальных эпизодов, то есть не владеет собой в момент преступления; многие убийцы, напротив, полностью отдают себе отчет в своих действиях. В этом смысле, как считает Долгарев, и Михаил Попков не маньяк: судя по всему, он себя хорошо контролировал и от маниакальных эпизодов не страдал.

Попытки объяснить, где могут быть корни подобных преступлений, конечно, предпринимались. В 1963 году американский психиатр Джон Макдональд изучил 100 пациентов, которые намеревались совершить убийство (реализовали свои угрозы только двое из них), и вывел несколько общих для большинства из них характеристик. Оказалось, что они в детстве регулярно мучили животных, устраивали поджоги и мочились в постель после пяти лет. Никита Долгарев также называет эти признаки как характерные для серийных убийц. По его словам, справившись с птицей или грызуном, маньяк часто начинает охотиться на человека, а энурез указывает на возможные будущие проблемы в сексуальной жизни и нередко приводит к психологическим травмам. Пиромания, как полагает профайлер, свидетельствует об импульсивном разрушительном поведении, которое действительно свойственно маньякам.

Долгарев оговаривается: после выхода исследования Макдональда было доказано, что прямой связи между совокупностью энуреза, пиромании и зоосадизма нет. Многие серийные убийцы и правда так вели себя в детстве, но, конечно, все эти диагнозы, пусть даже вместе взятые, в первую очередь свидетельствуют о том, что ребенок подвергается стрессу и нуждается в помощи, а не о том, что, повзрослев, он начнет убивать.

Тем не менее причины криминального поведения действительно часто ищут в первых годах жизни преступника — в жестокости со стороны родителей, в школьной травле, в эпизодах психологического или сексуального насилия. Конкретных универсальных причин не существует, но в целом исследователи уверены: маньяками скорее становятся, чем рождаются. При этом, разумеется, не все люди, пережившие тяжелый опыт в детстве, затем становятся преступниками, да и само понятие детской травмы очень субъективно и относительно. Все попытки увязать влечение к убийству с физиологическими особенностями также давно потерпели крах, а соответствующие гипотезы были опровергнуты.

По большому счету очень разных маньяков и серийных убийц объединяет только одно: все они совершают преступления, которые выходят за рамки бытовой логики — причина, по которой погибла жертва, неясна, неочевидна. По мнению Никиты Долгарева, российская правоохранительная система к работе с такими людьми совсем не готова. Большинство оперативных сотрудников и следователей не умеют распознавать схожие преступления; заявлениям об изнасилованиях часто не дают хода, а дела о небытовых убийствах так и остаются висяками. Именно поэтому серийных преступников ищут так долго — и нужны для этого специальные сотрудники.

Глава 16. Меланхолия

Летом 2012 года Евгении Протасовой (в девичестве — Королевой) позвонила ее сестра Светлана и рассказала, что в Ангарске задержали маньяка, который на протяжении многих лет убивал женщин. Протасова попросила сестру заехать к ней домой. Вместе они нашли в интернете статью об ангарском маньяке и фотографии Михаила Попкова. Протасова сразу узнала человека, который чуть не убил ее в лесу 13 лет назад, но звонить в полицию не стала — подумала, что уголовное дело о нападении уже закрыто, да и не захотела тревожить воспоминания.

Вскоре следователи сами вышли на Протасову — и спустя год устроили ей очную ставку с преступником. Попков заявил, что не помнит женщину, но отрицать, что события, о которых она рассказывает, могли произойти, не стал, тем более что все его приметы жертва описала точно. А еще он спросил у женщины, какой марки у него была машина. «А я так растерялась, что не смогла ему ничего ответить — у меня просто рот не открывался, — вспоминает Протасова. — Только под конец очной ставки я сказала ему, что он мне всю жизнь испортил, и спросила, что я ему такого сделала, что он на казнь меня повез — убивать».

Вскоре после очной ставки Евгения пошла с дочерью за продуктами и столкнулась у кассы с человеком, очень похожим на Михаила Попкова. И состояние паники и беспомощности снова к ней вернулось: несколько минут Протасова не могла пошевелиться. Такие эпизоды возникают у нее до сих пор. «Особенно летом, бывает, находит какая-то меланхолия — и хоп, я начинаю все это вспоминать, — говорит Протасова. — Подойду к мужу, скажу: „Не могу, что-то меня мысли вот эти вот тревожат“. А он мне: „Махни рукой и иди чаю попей с чем-нибудь“. Я эти мысли начинаю отгонять, встряхну головой, скажу себе: „Нет, все, хватит, у меня же дети“».

Со своим мужем Николаем Протасовым Евгения познакомилась в 2003 году; сейчас у них растут дочь и сын. О том, как она чуть не умерла, девушка рассказала не сразу — только через год знакомства, когда он спросил, откуда у нее на голове шрамы. С тех пор он сопровождает ее почти на все следственные действия и поддерживает ее. Евгения считает, что «родилась в рубашке».

Тогда же, летом 2012 года, о том, что Попкова поймали, узнала и другая его выжившая жертва — Светлана Мисявичус (третья, Людмила Смышляева, умерла в середине 2000-х). В телесюжете, который она смотрела, показали фотографию задержанного мужчины с заретушированными глазами, но она узнала нападавшего по носу — и через год подтвердила, что ее пытался убить именно Попков, на опознании и очной ставке. От полученных травм Мисявичус так и не восстановилась: из-за травмы мозга ей диагностировали органическое расстройство личности и поведения. У девушки ухудшилась память, пропал сон, у нее плохо работает правая часть тела; она стала раздражительной, агрессивной и несколько раз попадала в больницу после попыток самоубийства. Работу она найти так и не смогла, но родила в гражданском браке двух сыновей и занималась их воспитанием. Последнее время Мисявичус жила в деревне Черемхово в 100 километрах от Ангарска вместе с отцом. Поговорить с ней у меня не получилось: оказалось, что девушка уже полтора года лежит в психиатрической больнице в Иркутске. «К ней постоянно всякие ходили, водку предлагали, — объяснил ее отец Сергей Мисявичус, — а ей пить вообще нельзя было — вот она и попала в больницу. Плохая у нас деревня».

Следователи вызывали на допросы не только выживших женщин, но и родственников убитых — в частности, мать Любови Чулюкиной, которую Попков убил вместе с Наташей Логиновой осенью 1994-го. Почти каждый раз вместе с ней ходил брат убитой Андрей Чулюкин — чтобы поддержать мать и попытаться понять, почему маньяка ловили так долго. «Сестру моего родственника с подружкой тоже этот Попков убил. И жену одного моего товарища, — говорит Чулюкин. — Тот, кстати, сразу понял, что его супругу менты убили. Она тоже, [как и Любовь], к постороннему в машину не села бы».

После похорон дочери ее мать стала уходить в многодневные запои. Вскоре пропал еще и ее старший сын — Андрей Чулюкин считает, что его «замуровали» на стройке (почему это могло случиться, он не рассказал), но полиция отказалась начинать проверку. После этого алкоголизм матери стал еще более тяжелым. Она умерла в 2015 году, так и не узнав, что убийцу дочери приговорили к пожизненному сроку: сын решил лишний раз не бередить в ней тяжелые воспоминания.

Когда Попкова начали судить, некоторые родственники жертв ходили и на заседания. Марина Лукьянова — двоюродная сестра Любови Пичугиной, которая опознала обугленный труп девушки весной 1997 года, — хотела понять, что двигало преступником: она и сейчас уверена, что убийца увез Любовь насильно, настолько не вписывалась в характер сестры ночная поездка в машине с незнакомым человеком. Поняла Лукьянова примерно то же, что и следователи: ей сразу стало понятно, что Попкову «совершенно наплевать» и на жертв, и на их родственников. «Он на меня так посмотрел… — вспоминает женщина. — Может, и узнал, мы же с ним в одном районе жили. Я уже 30 лет на рынке молочкой торгую, но он молочку не покупал, поэтому я его лицо и не запомнила. А вот моя соседка — она салом торгует — этого Мишу сразу узнала».

Лукьянова посетила только то заседание суда, где речь шла об убийстве ее родственницы. Дмитрий Титов — вдовец убитой летом 1994-го Натальи — ходил на все. Он хотел узнать, как так получилось: где Попков встретил Наталью и куда дел ее новый черно-желтый костюм, которому не было и недели. Но убийца, который показался Дмитрию «обычным мужиком с хитрым взглядом», ответил, что не помнит.

Через несколько лет после смерти Натальи Титов снова женился, но быстро развелся; детей у него так и нет, и почти все свое свободное время 48-летний мужчина сейчас проводит на работе: он ремонтирует промышленные холодильники и устанавливает кондиционеры — любит как сам процесс, так и то, что в городе его знают почти в каждом магазине, потому что он всем что-нибудь чинил. В первые годы после убийства Натальи Титов ездил к ней на кладбище раз в три месяца, теперь, признается, бывает пореже, но вспоминает все равно часто: «Что ж вы хотели? Первая, любимая жена — ее никогда не забудешь».

Редко теперь ездит на кладбище и Наталья Малкина — дочь Татьяны Горелиной, которую в 1997-м забрали из детского лагеря, когда ее маму убили. Девушке больно смотреть на состояние могилы. Татьяну Горелину хоронили в год, когда в ее семье умерли 13 человек, поэтому на качество услуг похоронной компании никто не смотрел — брали самое дешевое. В итоге памятник там так и не поставили — вместо него стоит железный крест, на котором неправильно указана одна из дат, а фамилия написана с ошибкой. Каждую весну могилу размывает. «Менять это все надо, — признает Малкина. — Но это деньги, а их никогда нет».

Незадолго до того, как закончился первый суд над маньяком, Наталья тяжело рожала сына и несколько дней провела в реанимации. Несмотря на это, Малкина сходила на самое последнее заседание в первом процессе Попкова — на нем ему выносили приговор. Ей хотелось посмотреть в глаза человеку, которому она когда-то написала письмо. «Стоя в суде, я вспомнила про это письмо и сама над собой посмеялась, — вспоминает Малкина. — Кому бы я это все говорила? Стеклянным глазам? Я не увидела в нем никакого сострадания или раскаяния».

Глава 17. Запах водки

В начале 2017 года Артем Дубынин узнал, что в Иркутской области орудует еще один серийный преступник — коллега рассказал оперативнику, что в Тулуне, городке в 350 километрах от Ангарска, происходят похожие друг на друга изнасилования женщин. «Я пошел к своему начальству: „Говорят, что есть еще один маньяк“, — вспоминает оперативник. — Мне ответили: „Ну да, есть“. — „А можно мне с материалами ознакомиться?“ — „Ну, бери и знакомься“».

Дубынин раздобыл материалы — и понял, что преступления продолжаются не первый десяток лет.

Одной из жертв насильника стала 16-летняя Маша. Летней ночью 2006 года она приехала на поезде в родной Тулун как раз из Ангарска, куда семья отправила девушку оканчивать школу под присмотром старшей сестры.

Несмотря на то что ее поезд прибывал в город в три часа ночи, Маша сказала родителям, что встречать ее не надо. Выйдя с платформы в Тулуне, она поднялась на мост, чтобы перейти железнодорожные пути, и услышала за спиной шаркающие шаги — за ней, прихрамывая, шел мужчина. Как потом выяснится, отец девушки в это время ждал ее в машине с другой стороны виадука — он все-таки на всякий случай приехал ее встретить, — но она не заметила его машину, а он ничего не увидел и не услышал. Прождав около 10 минут, мужчина решил, что дочь не приехала (родители не были уверены в том, на какой именно день она взяла билет, а мобильного телефона у него не было), и отправился домой.

Маша поначалу никак не отреагировала на преследователя — как она вспоминает спустя полтора десятка лет, «тогда я была молода, ничего не боялась, боксом занималась». Когда мужчина ускорил шаг и напал на нее с ножом, было уже поздно. «Он потащил меня в общественный туалет, сказав „Не кричи, делай все, что я скажу, или вставлю тебе в горло нож“. А смысл был кричать в три утра? Ноги у меня сделались ватные, и я поняла, что мне не стоит делать ничего лишнего — еще зарежет меня, — рассказывает Маша. — Потом произошел половой акт, во время которого он спросил мою фамилию. Я назвалась. В этот момент он с меня слез и попросил показать паспорт, а потом быстро оделся и сказал: „Через 5 минут уходи, будешь заявлять в полицию, будет плохо, я знаю, где ты живешь“». Насильник знал ее отца, который торговал лесом и был известным в городе бизнесменом: как говорит девушка, обычно, когда ей что-то не нравилось, она говорила, кто ее папа, после чего к ней никто не лез.

Полуодетая Маша выбежала на дорогу и поймала машину. У дома водитель несколько раз посигналил и позвонил в дверь — родители вышли на улицу, мать сразу увела Марию в дом, а отец еще какое-то время общался с таксистом. «А потом мы поехали в милицию, — рассказывает Маша. — Там у моих родителей спросили, будут ли они писать заявления — а то „ведь девчонка молодая, может, сама захотела“». Заявление они, конечно, написали, но его не хотели принимать, пока отец кому-то не позвонил.

Девушку допросили, и она описала преступника: «большие брови, усы, волосы черные, мордатый». У Маши забрали одежду, в которой она была во время изнасилования и отпустили. Четыре года спустя ее снова вызвали на допрос — и она увидела, что вещи все так же сложены в том же пакете. «Было ощущение, что там никто не работал — просто делали вид, — вспоминает женщина. — Тем временем в городе стали говорить, что он продолжает насиловать. Просто заявления не все девушки писали — не хотели позориться».

Отец Марии несколько месяцев пытался самостоятельно выйти на след преступника. Один его знакомый рассказал, что в Нижнеудинске (городке в 120 километрах от Тулуна) есть человек, который хромает и «за девушками приглядывает по ночам», — но, когда отец нашел его, выяснилось, что в момент изнасилования мужчины в Тулуне не было. «Папа был страшно зол, что так все произошло, еще его очень нервировало, что этот человек знает его, — рассказывает Мария. — Сейчас смешно об этом говорить, но, когда папа у меня спросил „На кого он похож?“, я ответила: „На тебя!“ Папа еще пошутил: „Ну, я там точно не был“».

Сама девушка несколько месяцев боялась одна выходить на улицу, а в темное время суток чувствует себя неуютно до сих пор. «Все равно ты запомнишь это на всю жизнь, как бы ни старался забыть, как страшный сон. Я и сейчас помню все, как будто вчера случилось», — говорит Маша. Допросы, на которые ее регулярно вызывали — сначала тулунские оперативники и следователи, потом иркутские и ангарские, — тоже не давали выкинуть из памяти ту ночь.

Сейчас 30-летняя Мария — светловолосая девушка с ярким маникюром — работает в агентстве недвижимости в центре Ангарска. Из многочисленных жертв тулунского маньяка она оказалась самой активной: «Я с детства была пробивная, но *********** [разгильдяйка], — поясняет она. — У меня папина натура». Мария много лет пыталась добиться того, чтобы нападения на нее и на других женщин были расследованы, а в 2017 году написала и отправила жалобы на бездействие полицейских и следователей в МВД, прокуратуру, Следственный комитет и даже программу «Пусть говорят». Только после этого дело наконец сдвинулось с мертвой точки — его решили передать «маньячной группе», которая в этот момент продолжала заниматься оперативным сопровождением процесса над Михаилом Попковым.

Написать обращения в высшие инстанции Марию попросил Артем Дубынин. Изучив материалы дела, оперативник предложил коллегам, чтобы он и другие сотрудники «маньячной группы» поделились своим опытом и включились в работу по поиску преступника. Соответствующие рапорты он отправлял в Следственный комитет, разговаривал об этом и лично с Евгением Карчевским — но внятного ответа от начальства так и не получил и тогда решил попробовать действовать через пострадавших. «Пришлось помочь составить жалобы как бы на самих себя», — смеется он. По его словам, руководство в какой-то момент обо всем догадалось, но он «сделал круглые глаза», да и цели они к тому моменту уже добились: дело передали «маньячной группе».

В начале 2018 года Дубынин и его коллеги приехали в Тулун и начали подробно выяснять истории жертв маньяка.

В конце сентября 2003 года 22-летняя Диана, работавшая тогда продавщицей в продуктовом, вышла погулять с племянниками во двор своей пятиэтажки. Пока малыши играли на детской площадке, девушка случайно услышала разговор двух соседок.

— Дня три назад я такой крик ночью слышала! — говорила одна из них. — Девчонки молодые кричали…

Диана подлетела к женщинам и сказала им:

— Это я кричала. Нас маньяк поймал. Вы почему милицию не вызвали? Почему?

— Кто ж знал? — ответила соседка, опустив глаза. — Я в киоске в ночную работала.

Именно мимо этого киоска за три дня до того мужчина с ножом вел Диану и ее двоюродную сестру Инну — она была на год младше и работала бухгалтером в школе. Они возвращались из гостей — ходили к общей подруге знакомиться с дочкой, которую та только родила. Время было непозднее — около десяти вечера; девушки шли вместе, потому что жили в соседних домах: Диана снимала квартиру вместе со старшей сестрой, Инна осваивалась в собственной квартире, которую ей купили родители.

Проходя мимо стройки, они внезапно услышали чьи-то шаги — а потом Диану кто-то схватил за шею. Сначала она было подумала, что это кто-то знакомый, но, когда девушка попыталась освободиться, нападавший ножом порезал ей руку. Кровь брызнула на юбку, и Диана поняла, что это не шутки. От того пореза у нее до сих пор остался небольшой шрам — на ладони у основания пальцев.

Девушка тогда уже слышала что-то о маньяке — даже если о нем ничего не знали в полиции, в городе говорили, что на девушек кто-то нападает. Сама Диана думала, что с ней ничего такого никогда не произойдет, хотя за 10 дней до той злополучной прогулки с Инной неподалеку от той же стройки неизвестный изнасиловал их 13-летнюю родственницу.

«Я почувствовала, что он Инку отталкивает и подумала: „Ничего себе, одна я не останусь“, — схватила ее и уже никуда от себя не отпускала», — продолжает рассказывать Диана (ее двоюродная сестра отказалась обсуждать со мной тот случай). Девушка уверена, что маньяк схватил именно ее, потому что она в тот вечер надела юбку — а на Инне были брюки. «Он держал меня, угрожая ножом, сказал, если побежишь — вторую прикончу, — вспоминает Диана. — Здесь уже сработал инстинкт самосохранения, я боялась пошевелиться, чтобы он ничего не сделал с Инной». Так, втроем, они прошли мимо того самого ларька, где работала соседка, и свернули к недостроенному корпусу школы. В абсолютной темноте мужчина расстелил на землю куртку и приказал девушкам лечь на нее, чтобы было удобнее их держать. А потом на протяжении нескольких часов пытался изнасиловать.

По словам Дианы, с ней у него так ничего не получилось: «У него, простите за выражение, даже не встал. Он пальцами „туда“ лез — там потом грязь была, — издевался, говорил „Cейчас будете лесбиянничать у меня“, но изнасилования как такового не было — именно предметом этим своим. Да и как он мог это сделать, если второй рукой держал Инку? А если бы он на нее залез, я бы могла его в этот момент чем-то шибануть».

Согласно материалам уголовного дела, половой акт с одной из девушек — с Инной — длился около 20 минут; другой девушке мужчина, у которого не было эрекции, толкал во влагалище пальцы. Диана кричала — мужчина злился и «набил» ей на голове серьезную гематому. Не кричать ее просила и ее двоюродная сестра: она боялась, что в гневе маньяк их убьет.

Через некоторое время насильник уснул прямо на Инне. Нога мужчины лежала на Диане. Двоюродная сестра сказала ей: «Сколько можно уже, давай, хотя бы ты вырывайся» — но, когда Диана попыталась дернуться, мужчина проснулся и снова крепко схватил ее. Сбежать она смогла, только когда он «конкретно захрапел». Было около четырех часов утра.

От стресса Диана не сразу поняла, как ей выбраться из здания: все это время они были на втором этаже, а лестницы нигде не было видно. Вдруг она услышала звуки: ширк, ширк, ширк — насильник проснулся и начал ее искать. Она спряталась, боясь пошевелиться, и услышала, как Инна попыталась сбежать, а мужчина быстро догнал ее и спустил вниз по лестнице. Через оконный проем в тусклом свете уличного фонаря она увидела, как он куда-то ведет ее двоюродную сестру, угрожая ножом. Уже потом Диана узнала, что на улице маньяк второй раз изнасиловал Инну.

Диана нашла пожарную лестницу, сваренную из железных прутьев, спустилась вниз и побежала звать на помощь на ближайшую автостоянку. «Я прибегаю туда вся в крови с ободранными коленками, — вспоминает она. — А один из водителей спросил у меня только, где я живу и сказал: „Ну тут ты уже сама добежишь“».

Дома девушку встретила сестра — «чуть ли не за грудки схватила, стала орать, говорила: „Я так переживала, ты где была?!“» Диана кричала в ответ: «Вызывай милицию, он еще Инку держит, он ее убьет». В милицию пошли звонить к соседям напротив — стационарного телефона тогда дома не было.

Инна пришла спустя 20 минут — сказала, что маньяк перетряхнул ее вещи, снял с нее часы, взял две шариковые ручки и отпустил. Приехавшим милиционерам Диана кричала, что насильника можно еще поймать, далеко он уйти не мог — автобусы в это время еще не ходили. Но оперативные сотрудники отреагировали без энтузиазма: «Да ну. Не поймаем мы никого».

Следующие несколько часов девушки провели в ожидании — они были все в крови и грязи, но мыться было нельзя: сидя в дежурной части, Диана и Инна ждали, пока главный прокурор приедет на работу. Опрашивавшие их оперативники то и дело отпускали замечания вроде «Нечего было в такое время шариться», или «Сидели бы дома, ничего бы не произошло», или «Ходили по закоулкам — вот он вас там и выхватил». «Получается, что в 10 вечера обычным людям гулять нельзя — в это время маньяки гуляют», — возмущается Диана.

В конце концов из милиции их с Инной повезли в морг — почему-то сняли побои и провели медосвидетельствование именно там. У обеих девушек по всему телу были порезы и ссадины; у Дианы — еще и гематома на голове. На телах девушек нашли генетический материал — через много лет это помогло установить, что нападение было частью серии.

Диана и Инна одними из первых составили фоторобот преступника: рост 160–165 сантиметров, возраст 35–40 лет, кудрявые темные волосы, на лице щетина, одет в короткую куртку темного цвета, темные брюки и кроссовки. Все эти детали девушки старались запомнить специально — а Инна, попросив прикурить, даже специально сделала сильную затяжку, чтобы осветить лицо мужчины и получше его рассмотреть.

После этого их еще несколько раз вызывали на допросы — каждый раз с новыми оперативниками, которые спрашивали то же самое, что и предыдущие. После каждой такой беседы Диана долго не могла прийти в себя — просыпалась среди ночи и плакала. Вскоре она переехала в Иркутск, а в 2011 году вернулась в родной Тулун, чтобы навестить маму. Поезд прибыл в шесть утра, и Диана решила прогуляться до дома, который был всего в 15 минутах ходьбы: «Мне так хорошо было, светло, снег отбелил все. Утро, думаю, не вечер — ну и пошла».

Когда на горизонте появился грузный мужчина в «аляске», Диане стало не по себе, и она ускорила шаг — решила, что срежет за пожарной частью и сразу окажется у маминого дома. Но мужчина ее опередил: «Он как накинулся! И опять этот нож, лезвие сверкает, а я как заору… Все, думаю, в этот раз мне точно не повезет». Нападавший вытащил из косметички Дианы три тысячи рублей — все, что у нее было при себе, — развернул женщину в сторону вокзала и сказал: «Шуруй туда, будешь орать, я тебя догоню и пораню». Когда она, крича, бежала от преступника, около нее остановился таксист и отвез ее домой. Диана попросила его вызвать полицию. «Да толку от вашей полиции?» — ответил он.

Диана и сейчас живет в Иркутске — работает товароведом и вместе с мужем воспитывает дочь. В Тулун она ездит редко, как и вообще выходит из дома в темное время суток одна. «Я сейчас постоянно боюсь и за себя, и за ребенка, — признается Диана. — И вообще боюсь».

Летом 2006 года 22-летняя Алина работала поваром в детском саду «Антошка». Рабочий день обычно начинался рано — приходить нужно было в полседьмого утра, чтобы принять у кладовщицы продукты на день и начать готовить завтрак.

В то июльское утро Алина уже подходила к крыльцу детского сада, когда услышала шорох. Обернувшись, она увидела усатого голубоглазого мужчину лет 40 в синей рабочей ветровке, который немного запыхался: детский сад был расположен на небольшой горочке. «Ой, мужчина, вы меня напугали», — сказала прохожему Алина. Эта внезапная встреча ее ничуть не удивила: Алина часто встречала по утрам рабочих с угольного разреза, которые в это время шли с ночной смены в сторону автобусной остановки.

Мужчина ничего Алине не ответил, а поравнявшись с ней, резко повернулся и схватил ее за шею. «Я заорала, но меня никто не услышал, утро было раннее — воспитатели обычно к семи приходили», — рассказывает женщина. Угрожая ножом, насильник поволок Алину в сторону кустов акаций, которые росли на территории детского сада, — она еще подумала, что, наверное, сейчас ее «на органы пустят»: тогда об этом много говорили и писали. То, что произошло потом, в материалах уголовного дела названо «половой акт в естественной форме». Алина помнит, что от мужчины сильно пахло перегаром, он закрыл ей лицо ее же сумкой, и все закончилось довольно быстро — насильника спугнула кладовщица, которая привезла продукты.

Вырвавшись, Алина бросилась к коллегам, и работницы детского сада вызвали милицию. Одна из воспитательниц, которая в это время как раз подходила к зданию, потом рассказала оперативникам, что около 6:45 заметила мужчину, который быстрым шагом удалялся от здания. Несмотря на то что наряд приехал довольно быстро, по горячим следам найти преступника не удалось. В тот же день Алину повезли на допрос — спрашивали, в частности, не мог ли на нее напасть кто-то из родителей или сотрудников детского сада: милиция пыталась понять, есть ли связь между преступлением и местом, где оно произошло. Параллельно насильника стали самостоятельно искать муж и брат Алины: несколько вечеров подряд они патрулировали на машине район детского сада и даже привезли ей на опознание около пяти человек — но никого из них девушка не узнала.

После изнасилования девушка попала в психиатрическую больницу — у нее началась депрессия, она всего боялась и почти не разговаривала с близкими. Две недели ей кололи успокоительные, а потом она попросила маму ее оттуда забрать. «Я сама себя переборола, — поясняет Алина. — Подумала, что жить так всю жизнь — не дело. Жизнь-то все равно продолжается. Но страх у меня и сейчас есть, он уже неизлечим».

Много месяцев после изнасилования муж каждое утро провожал, а вечером встречал Алину с работы. В 2008 году, через два года после изнасилования, она случайно встретила маньяка в автобусе. «Он ехал на воскресный рынок, — вспоминает она. — Я зашла и прямо наткнулась на него глазами, увидела его бегающий взгляд, как у шизофреника, и тут же его узнала. На следующей остановке он вышел, и больше я его не видела, но после той встречи стала бояться, что он начнет меня преследовать».

В детском саду «Антошка» Алина проработала еще четыре года — не уходила, потому что рабочих мест в городе было мало, да и от дома ходить было совсем недалеко. В 2010-м она прошла курсы повышения квалификации и перешла на должность заведующей столовой одной из тулунских школ, где и работает до сих пор. Там мы и встретились: мимо носились ученики младших классов (одна из них — дочь Алины, которая недавно пошла в первый класс), с кухни пахло тушеной капустой.

За десять с лишним лет, что прошли после изнасилования, Алину вызывали на допросы несколько десятков раз. Каждый раз ей показывали все новые фотографии и говорили, что количество жертв маньяка растет, среди них даже оказалась знакомая девушки, — но больше ничего не происходило. С мужем они несколько лет назад развелись. На вопрос, не страшно ли ей сейчас рано утром ехать на работу, Алина отвечает так: «Мы с дочерью идем на автобус — у нас рядом остановка, и доезжаем досюда спокойненько: все освещается, все видно».

Октябрьским утром 2008 года Марина вышла из дома в Тулуне, чтобы отправиться в Братск, где учился в институте ее 17-летний сын. Она шла по знакомой, но безлюдной в этот ранний час дороге и уже подходила к автостанции, когда на нее напали. «Передо мной из ниоткуда взялся черт — будто свалился, как в той сказке дедушка-гриб, — рассказывает женщина. — Поравнялся со мной и схватил за горло. На мне была шапка с козырьком, он надвинул ее мне на глаза и сказал: „Иди, молчи, только слово пикни, я тебя порежу“ — и приставил к горлу что-то острое». Уже позже в милиции Марина обнаружила на лице порез, бледный шрам от которого и сегодня напоминает ей о том утре.

Мужчина повел Марину по узкой тропинке вдоль недостроенного роддома, завел в одно из брошенных зданий, бросил на землю и изнасиловал. «У него все быстро произошло — при нормальном раскладе, такого быть не должно», — рассказывает она. Лица насильника женщина не видела — шапка все еще была надвинута на глаза, — но запомнила запах свежей водки и солярки.

Когда все закончилось, мужчина вытряхнул все содержимое Марининой сумки, вытащил кошелек (она везла в Братск 15 тысяч рублей) и спросил, нет ли на ней золота. «Какое золото у студентки?» — полушутя спросила она, воспользовавшись тем, что выглядит куда моложе своего возраста. Потом насильник спросил, местная ли она; Марина ответила, что приезжала в гости. После этого мужчина убежал — жертве показалось, что он «знал там каждый уголок, каждый сантиметр».

На автостанции Марину ждал знакомый водитель маршрутки и муж сестры — хотел передать с ней в Братск посылку. С зятем они и поехали в милицию. Допрос начался «стандартно»: «А может, это все-таки твой знакомый был? Может, ты кому-то позвонила и сказала, что пойдешь там?» «Я говорю им: „Да, специально позвонила и сказала, что иду той дорогой, ждите меня“», — пересказывает свою беседу со следователями Марина.

В участке она провела несколько часов — давала показания, проходила медицинское освидетельствование, опять давала показания. А когда Марина возвращалась домой, на нее напали снова. «Ударили в спину, попытались вырвать сумку из рук, волокли несколько метров по асфальту, пока я не заорала, — рассказывает Марина. — Господа следователи потом ржали надо мной: счастливая девушка два раза побывала в руках неизвестно кого».

После того «не очень хорошего дня», как называет его Марина, она полгода мучилась от бессонницы — ходила на работу «как зомби». Не помогало и то, что она никому не рассказывала о случившемся — только если срывалась (при этом ей казалось, что многие и сами все знают, потому что видят, как она ходит то в полицию, то в Следственный комитет). Даже сыну и матери Марина не стала говорить про изнасилование — только про то, что по дороге на вокзал ее ограбили. «От того, что я расскажу маме, мне легче не станет, а зачем я буду волновать ее лишний раз? — объясняет женщина. — Ей и так со мной пришлось повозюкаться: она несколько месяцев меня и с работы встречала, и ночевала сколько раз со мной. Я думаю, что она в какой-то момент сама догадалась, но напрямую мы об этом с ней не говорили».

Марина сходила к психологу, но и он не помог — отпустило ее только через некоторое время, да и то во многом потому, что она силой заставляла себя не думать о произошедшем и даже выложила из сумки газовый баллончик, который тоже напоминал о нападении. При этом раз в год ее вызывали на допросы — и «бессонные ночи возвращались». Марина до сих пор вздрагивает, если кто-то подходит к ней со спины ближе, чем на полметра.

«Я никогда не думала, что в моем городе со мной может что-то произойти, — говорит женщина. — Я по роду своей деятельности знала улицы, о существовании которых некоторые и не подозревали». Шесть лет назад она получила предложение о работе в Иркутске — и сразу решила переехать; теперь, когда бывает в Тулуне, Марина не ходит «теми дорогами» и всегда старается обойти «то место»: «Пусть идти дальше, но надежнее». После встречи с маньяком она так и не смогла построить новых отношений. «Что я только уже не пыталась сделать: уехала в Иркутск, начала новую жизнь, курить начала, — рассказывает Марина. — Выпивать не люблю — да и не поможет это. Страх перед мужчинами есть все равно… Ну вот, опять бессонная ночь у меня будет».

В 2019 году Марина получила официальное письмо с информацией о мужчине, который тем осенним утром напал на нее: преступника наконец задержали. Вскрывать письмо она не стала и приезжать на суд тоже не собирается.

Глава 18. Соседями характеризуется положительно

Небольшой, на 40 тысяч жителей городок Тулун расположен в 400 километрах от Иркутска в изгибе реки Ии: по форме он напоминает набитый монетами кошель, а название переводится с бурятского как «кожаный мешок». Его современная история чем-то похожа на историю Ангарска. Здесь тоже в 1950-х начала бурно развиваться промышленность: построили гидролизный, стекольный, авторемонтный и электромеханический заводы; модернизировали — водочный и маслодельный; неподалеку возник крупнейший в регионе Мугунский разрез, откуда ежегодно отправляли миллионы тонн угля на предприятия области и всей страны. В 1990-х многие предприятия разорились, сотни людей теряли работу и уходили в алкоголизм, процветала преступность и коррупция. Сейчас продолжает действовать угольный разрез, другой важный источник рабочих мест — железная дорога: Тулун — важный перевалочный пункт по пути из Иркутска в Красноярск. Этого, конечно, не хватает — в поисках лучшей жизни многие ездят на вахты на север или просто уезжают из Тулуна насовсем. Оперативники вспоминают, что, когда они приехали в город, больше всего им запомнилось то, как центральная площадь Тулуна выглядит в родительский день — когда она превращается в рынок искусственных цветов и венков и «становится похожа на огромное кладбище».

В 2019 году город попал в федеральные новости — тем летом Ия, выйдя из берегов, прорвала дамбу и почти целиком затопила Тулун: 25 человек погибли, тысячи пострадали и потеряли жилье и машины, некоторые улицы смыло полностью, и в низинной части города теперь почти никто не живет. Остальные районы более-менее восстановились после наводнения уже спустя несколько месяцев — о катастрофе напоминают только участки земли, покрытые обломками и грязью, да отремонтированная к визиту Владимира Путина центральная дорога.

При знакомстве с материалами дела «тулунского маньяка» у Артема Дубынина с коллегами случилось дежавю: как и в случае с Попковым, налицо было большое количество схожих преступлений, которые до последнего не хотели объединять в одно дело. «Опять плохо регистрировали дела, опять происходило замалчивание большей части преступлений. Опять чтобы статистику не портить, — возмущается Виктор Маслаков, который тоже вошел в состав группы. — Не поймать насильника, который совершил столько преступлений, в таком маленьком городе, где все друг друга знают, — это просто разгильдяйство. Они должны были весь город перевернуть и на уши поставить».

О том, что в городе орудует серийный маньяк-насильник, тулунские милиционеры знали уже в 2008 году. Один из оперативников обратил внимание на схожие черты у десятка нераскрытых дел: крепкий мужчина среднего роста с растительностью на лице в ночное или утреннее время — чаще всего в районе железнодорожного вокзала — нападал с ножом на девушек и женщин, а потом насиловал их на стройках, пустырях или в общественных туалетах. Все эти дела лежали нераскрытыми, и специально по ним никто не работал.

В 2014 году в Тулун приехала сотрудница Иркутского следственного управления. Она проанализировала нераскрытые преступления прошлых лет, выявила 12 изнасилований со схожим почерком и доложила об этом своему руководству, но и тогда объединять их в одно дело никто не стал. Не сообщили о нем и «маньячной группе», которая продолжала работать в Ангарске.

Впрочем, кое-чего иркутская следователь все-таки добилась. По ее распоряжению полицейские начали брать образцы слюны у сидевших в СИЗО и просто подозрительных лиц — и направлять их на экспертизу, чтобы сличить с генетическим материалом преступника, который обнаружили на телах жертв. Кроме того, к тому моменту в Тулуне уже составили фоторобот преступника — студенты художественного колледжа нарисовали настолько точный портрет насильника, что пострадавшие, увидев его, думали, что это фотография.

Вплотную заняться маньяком у местных оперативников времени так и не хватало — нужно было раскрывать другие тяжкие преступления, которые совершались в городе. «Обычному оперу не хватает времени, даже чтобы просто прочитать все нераскрытые дела, не говоря уже о том, чтобы по ним работать, — объясняет один из моих собеседников. — Без личной заинтересованности этого маньяка до сих пор ловили бы. Если работать формально, по закону, вообще никакое преступление не раскроешь». Без создания специальной следственной группы поймать серийного преступника было невозможно — нужны были люди, которые бы тратили все свое время на анализ информации по серии, а сотрудники местного ОВД зачастую были вынуждены заниматься этим по собственной инициативе, в нерабочее время. Начальники тулунской полиции понимали, что в городе действует особо опасный преступник, но инициатива тормозилась на областном уровне. «Руководству главка надо было тогда не в прятки играть, а признаться Москве, что существует такая проблема, что надо создавать группу и целенаправленно заниматься этим делом, — объясняет мой источник. — А они все боялись от Москвы по шапке получить, поэтому и хотели эту проблему просто замолчать».

Когда с подачи московского начальства «серию» наконец признали, все эпизоды объединили в одно производство и создали следственно-оперативную группу — ее возглавил Евгений Карчевский, который сразу попросил себе в подчиненные сотрудников «маньячной группы» из Ангарска. В итоге «в поле» в Тулуне работало семь человек — два следователя, четыре оперативника и два водителя; сам Карчевский контролировал ход расследования из областного центра.

Как вспоминают мои собеседники, когда следователи из Иркутска приехали в Тулун, местные сотрудники тоже зашевелились — им было выгодно поймать преступника, чтобы столичные гости поскорее ретировались. «Они понимали, что мы приехали работать по их косякам. Но в процессе работы мы наладили с ними контакт, объяснили, что наша задача — не уличить их в бездействии или халатности, а найти преступника и уехать отсюда, — рассказывает Дубынин. — В итоге они шли нам навстречу и давали всю необходимую информацию».

Поначалу без энтузиазма отнеслись к созданию оперативной группы и жители Тулуна, которых опрашивали в рамках расследования. Как рассказывает один из сотрудников, они, с одной стороны, возмущались, что полицейские получают большие зарплаты ни за что, а с другой, не хотели взаимодействовать со следователями, чтобы их потом не затаскали по судам. Не помог и ажиотаж в соцсетях в первые дни после приезда оперативников: в пабликах во «ВКонтакте» писали, что никакого маньяка на самом деле нет и на самом деле расследовать собираются коррупционные преступления.

Даже потерпевшие оперативникам не доверяли: некоторые уже потеряли надежду на справедливость, другие не хотели вспоминать случившееся, у кого-то еще к тому моменту поломалась жизнь — были среди жертв и девушки, занимавшиеся проституцией, и пациентки психиатрических клиник. «Люди стеснялись, что их дочери стали жертвами таких преступлений, — говорит Артем Дубынин, — Они хотели побыстрее все замять, чтоб другие ничего не узнали, ведь подумают еще, что это она сама дала повод, и как потом с этим жить, как замуж выходить?»

Дело тут было еще и в том, как вообще обычно расследуются в России дела об изнасиловании. Травматична даже сама процедура: если женщина — а в делах о сексуальном насилии в подавляющем большинстве случаев речь идет именно о женщинах — приходит в полицию, чтобы подать заявление, ей приходится многократно, не менее пяти раз в мельчайших подробностях рассказывать о том, что с ней произошло: сначала — участковому, потом — начальнику отделения, далее — следователю, судмедэксперту, психологу, адвокату. Чаще всего все эти люди оказываются мужчинами, которых никто не учил работе с жертвами изнасилования. Нередко каждый из них подвергает рассказ женщины сомнению или обесценивает его. «У нас же сначала спрашивают: „Может, ты сама это все сделала и пришла, чтобы перед мужем отмазаться? Или ты сама все спровоцировала, а теперь хочешь мужика упрятать?“ — признает Дубынин. — В общем, отталкивают от себя потерпевшую. Она не чувствует, что ей хотят помочь». Другие оперативники в разговоре со мной защищали такие методы работы, указывая, что полиция обязана проверять заявления на предмет оговора. «На моей практике был случай, когда девушка 14 лет заявила о насильственных действиях сексуального характера в отношении своего родного дяди, — говорил один из них. — А потом выяснилось, что дядя души в ней не чаял, баловал всяко-разно, больше чем родители, и она попросила у него айфон. Он предложил ей купить телефон подешевле, и она написала на него заявление». (Согласно американским исследованиям, количество ложных обвинений в изнасиловании не превышает 10 %, при этом о более чем половине сексуальных преступлений в полицию просто не сообщают.)

Работа «маньячной группы» в Тулуне осложнялась еще и тем, что руководство ограничило сумму командировочных расходов. Жить предлагалось на 500 рублей в день. Чтобы сэкономить, оперативники снимали двухкомнатную квартиру впятером и жили «как в казарме». Картошку, мясо и макароны приходилось привозить из дома — денег не хватало даже, чтобы поесть в столовой.

26-летний Эдуард Панов попал в группу, которая занималась «тулунским маньяком», по счастливой случайности. Выпускник юрфака, он успел недолго поработать юристом по корпоративным спорам, потом четыре месяца расследовал дела «нелеток» (так на профессиональном сленге называют несовершеннолетних) в одном из райотделов Иркутска, а в конце 2017 года прикомандировался в отдел криминалистики главного управления СК по Иркутской области — «приводить в соответствие базы криминалистического учета». В этих базах ведется статистика тяжких и особо тяжких преступлений против личности (изнасилований и убийств), в том числе для того, чтобы отслеживать серийные преступления. «В середине и в конце 1990-х в Иркутской области зафиксировано чудовищное количество убийств — катастрофическое, — рассказывает Панов. — Там тысячи и тысячи нераскрытых преступлений. С 2008 года это число сильно сократилось».

Однажды Панов услышал на работе разговор двух следователей, которые обсуждали преступления «тулунского маньяка» и создание специальной оперативной группы под руководством Евгения Карчевского. Эдуард, несколько уставший от рутинной работы с бумагами, давно мечтал поучаствовать в «чем-то таком», тем более что о Карчевском был наслышан: его будущая жена, тоже студентка юрфака, когда-то участвовала в следственных действиях по банде «молоточников» и была сильно впечатлена тем, как четко, «прям как в книгах» выстраивал свою работу следователь; потом, когда Карчевский занялся делом Попкова, он тоже был на виду и давал много интервью. Через знакомую Панов попросился стать сотрудником группы — Карчевский навел справки и согласился.

В Тулун Панов вместе с еще одним следователем приехал в один из самых холодных дней января 2018 года — температура опускалась ниже 50 градусов, последние несколько километров машина ехала через пургу со скоростью примерно 10 километров в час и в условиях нулевой видимости. Добравшись до города, следователи сняли квартиру в четырехэтажке неподалеку от работы — и включились в дело.

Тулун произвел на молодого следователя жуткое впечатление. «Отвратительный город с гнетущей атмосферой, — говорит Панов. — Женщин там много одиноких — с мужиками проблема серьезная, в том плане, что пьют сильно. Кто не пьет, на вахте зарабатывает, уезжают на севера, женщины одни остаются. У меня там друг есть — работает гаишником. Во время наводнения [2019 года] он был в Иркутске на курсах повышение квалификации, а когда вернулся, то шутил, что в Тулуне ничего не изменилось». Местные жители казались оперативнику закрытыми и недружелюбными — по его словам, на визиты оперативников они всегда реагировали негативно и чаще всего «отказывались взаимодействовать»: «Приходилось применять гибкость, как-то психологически располагать, объяснять — не через бедро ломать». Впрочем, Панов понимал, откуда берется такая реакция: во-первых, как подозревает следователь, у некоторых свидетелей были свои «криминальные скелеты в шкафу», и они боялись, что под видом допроса о насильнике «копают под них». Во-вторых, у большинства жителей Тулуна были проблемы поважнее. «Там в городе зарплаты чудовищно низкие, работы нет, — объясняет Панов. — Людям приходится выкручиваться, они сосредоточены на выживании, а не на том, чтобы маньяка ловить».

Одной из первых задач следственно-оперативной группы было создать точную и полную картину географии преступлений. Проблемы возникли даже с этим — пришлось делать карту на заказ. «Точных карт Тулуна вообще нигде нет, — объясняет Панов. — Как будто мы в 1980-е годы попали: улицы перепутаны местами, дома указаны коряво, геолокация постоянно глючила». Дальше началась рутинная работа — изучение материалов дела, разработка версий, допросы потерпевших и свидетелей. В свободное время следователь либо занимался спортом в «единственном нормальном месте на весь город» — спорткомплексе «Дельфин», либо смотрел сериалы, в частности, «Охотника за разумом» — американское шоу об агентах ФБР, которые первыми попытались описать психологию серийных убийц. Иногда на выходные начальство разрешало Панову съездить к родным в Иркутск — и каждый раз после Тулуна ему казалось, будто он попал в Барселону или Берлин.

Карчевский появлялся в Тулуне наездами и занимался в основном «стратегическим планированием»: выслушивал версии своих подчиненных, направлял их работу. Сотрудники группы, как вспоминает Панов, регулярно оказывались в состоянии полного отчаяния — и «оживали», только когда появлялась новая зацепка. В эти трудные минуты поддержка руководителя была важна особенно. «У Карчевского очень щепетильное отношение к работе, спустя рукава с ним не поработаешь, — объясняет Панов. — Причем он не был авторитарным, но своим магнетизмом, своим внимательным отношением к работе, к планированию он нас заражал. Он никогда ни на кого не срывался, не кричал — его все уважали. Таких руководителей очень немного».

Дубынин, Панов и их коллеги изучили все архивные уголовные дела, в том числе приостановленные и прекращенные, и на этой основе составили справку-таблицу, сгруппировав преступления маньяка по месту и времени их совершения. Туда же добавили информацию со станции переливания крови Тулуна и Братска — группа знала, что у насильника вторая или четвертая группа крови, что немного сужало круг подозреваемых, — а также сведения о всех ранее судимых, умерших, получивших увечья и осужденных жителях города и района: последнее преступление «тулунского маньяка» датировалось 2012 годом, поэтому по одной из версий преступник мог умереть, сесть в тюрьму или получить инвалидность. Наконец, были проанализированы протоколы освидетельствования жертв изнасилований, составленные судмедэкспертами: следователи искали случаи, когда преступление совершалось на улице, в заброшенных зданиях, недостроях, на пустырях, свалках или в уличных туалетах, а насильник не использовал презерватив. В итоге количество выявленных жертв маньяка выросло почти вдвое — с 12 до 22.

«Информации было предостаточно, — вспоминает Артем Дубынин. — Оставалось только поймать преступника». Оперативники знали генотип преступника, установили его примерный возраст, также было известно, что у него вторая или четвертая группа крови. Ориентировки с описанием маньяка, его фотороботом и контактными данными следователей были расклеены по всему городу: в больницах, отделениях почты, Сбербанка, у продуктовых магазинов.

Дубынин, считал, что круг подозреваемых нужно было сузить, а не брать образцы эпителия у всех подряд, тем более что был известен примерный возраст преступника и его приметы. Вместо этого, по словам оперативника, маньяка решили ловить «большим неводом»: во все райотделы по области разослали требования брать образцы эпителия у всех доставленных. Исключения не делались даже для тех, кто очевидно не вписывался в критерии следствия: людей с другой группой крови, а также тех, кто в момент совершения преступления находился в тюрьме или в другом регионе. В итоге в сорокатысячном Тулуне было взято около 8 тысяч проб. На обработку каждой из них нужно было потратить около 5000 рублей — но на экспертизах в этот раз, в отличие от довольствия оперативников, никто не экономил.

«Чтобы произвести впечатление на Москву, руководство Следственного комитета решило охватить как можно больше людей и брать образцы у всех подряд, — рассказывает Артем, которому это казалось „работой в воздух“. — Вместо того чтобы заниматься розыском преступника, мы занимались набиванием дела. Никого не волновал итог этих следственных действий». Оперативники обрабатывали целые предприятия — например, приезжали на железную дорогу и опрашивали всех рабочих. «На это могли уйти недели, причем никакого видимого результата такие проверки не приносили — но нам говорили: „Чтобы группу оставили, надо показывать результат“, — продолжает Дубынин. — Иногда доходило до абсурда: не хватало нам 2–3 человек, мы шли в продуктовый магазин, у зоомагазина вставали, подходили к более-менее подходящему мужичку, приглашали в отдел, допрашивали, брали образец — лишь бы добить статистику». По мнению Дубынина, если бы следователям не надо было отчитываться перед руководством и брать по 20–30 образцов эпителия в неделю, маньяк нашелся бы намного быстрее.

Следователь Евгений Карчевский не согласен с оперативником — он считает, что 15 тысяч взятых образцов эпителия в итоге оправдали себя. «До нас ведь его тоже искали, и ничего не получалось, так что наш способ оказался более действенным, тем более что мы попутно раскрывали и другие преступления: кражи, убийства и изнасилования, которые тоже все эти годы оставались без должного внимания, — объясняет Карчевский. — Мы не „мазали“ всех подряд, а брали образцы только у подходящих под наш портрет мужчин».

В свободное от этой рутинной работы время Дубынин самостоятельно отбирал «наиболее интересных», подходящих по всем поисковым признакам подозреваемых, и отрабатывал их вместе с коллегами. Иркутские эксперты шли им навстречу — и проверяли наиболее похожих подозреваемых первым делом.

Среди таких людей был судимый мужчина, который жил в приюте для наркозависимых при церкви: одна из жертв, посмотрев на фотографию, сказала, что он очень похож на насильника. Оперативники приехали в приют, допросили мужчину, взяли у него образец эпителия и потом сутки караулили подозреваемого, пока шла экспертиза, которая в итоге не выявила совпадения с генотипом преступника. При этом, по словам Артема, полицейское руководство неофициально предлагало, не дожидаясь результатов экспертизы, задержать мужчину и арестовать его на два месяца — но Дубынин отказался. Это был не единственный такой случай. «Однажды мы вышли на человека, по которому сходилось вообще все, — рассказывает один из оперативников. — Мы нашли потерпевшую, которую он изнасиловал аналогичным способом, у него были такие же проблемы, что и у того человека, которого мы искали: от него пахло мочой или чем-то затхлым — наш подозреваемый работал на тракторе с соляркой, а его бывшая жена, которую он избивал и которой угрожал ножом, рассказала, что, когда он напивается, у него моча не держится. Но его генетический материал тоже не совпал с образцом преступника». По словам оперативника, в итоге изнасилованная женщина не стала писать заявление — и на мужчину даже не завели уголовное дело.

До поры результата не давала ни одна из тактик следствия — ни массовый сбор генетических образцов, ни более точечная работа Дубынина, поэтому оперативники продолжали заниматься и тем и другим. В конце 2018 года они начали отрабатывать улицы, на которых были совершены преступления, — с окраин шли к центру. «Мы заходили в каждый дом, в каждую квартиру, опрашивали жильцов и брали у них образцы эпителия, — рассказывает Дубынин. — Преступник как раз на одной из этих центральных улиц и проживал, а значит, очередь вот-вот бы до него дошла. Не делся бы никуда — это было делом времени и техники».

В итоге, однако, тулунского маньяка поймали случайно.

В один из первых январских дней 2019 года женщина в Тулуне шла рано утром на работу, когда ее, угрожая ножом, остановил мужчина и попытался заняться с ней сексом — но у него ничего не вышло: не было эрекции. Тогда он заставил сделать ему минет, забрал у жертвы деньги и украшения и ушел. Сплюнув сперму на месте преступления, женщина отправилась в полицию и собиралась заявить об изнасиловании — однако дежурные уговорили ее не делать этого, чтобы «из-за огласки на нее не тыкали пальцем». В результате вместо заявления об изнасиловании появился документ, в котором происшествие было описано примерно так: «Подошел мужик с ножом, попросил закурить и обругал ее матом».

В тот же день начальник уголовного розыска Тулуна, просматривая сводки происшествий, обратил внимание на это дело. Оперативники выехали на место преступления, потерпевшая указала, куда сплюнула сперму, и генетический материал в срочном порядке отправили на исследование. Пока ждали результатов, отрабатывали близлежащую территорию — и обнаружилось, что неподалеку были установлены видеокамеры. По записям установили номер машины преступника, а по номеру — и как его зовут. А вскоре экспертиза подтвердила, что нападение совершил тот самый маньяк.

Происходило это в новогодние праздники, и сотрудники оперативной группы разъехались по домам — отмечать с семьями. Не дождавшись от них быстрого ответа, тулунские полицейские решили действовать сами — и придумали целую спецоперацию. «Мы предполагали, что он может с собой что-то сделать, когда поймет, что за ним приехали, — он же понимал характер своих преступлений, — рассказывает один из задерживавших маньяка сотрудников. — Сказали, что в школе, где работает его супруга, было совершено преступление имущественного характера и он нужен нам в качестве свидетеля. Под этим предлогом его и забрали».

Настоящую причину задержания подозреваемому озвучили только в отделе. Ничего не сказав, он опустил голову — но его показания следствию уже и не требовались: достаточно было результатов экспертизы. После этого, как и когда-то Попкова, маньяка отправили сначала в СИЗО Тулуна, а потом в изолятор в Иркутске — Артем Дубынин говорит, что лично просил его сотрудников обеспечить преступнику безопасность, «потому что все его хотели порвать на клочки».

После ареста насильника в силовых ведомствах опять начались аппаратные игры. По мнению моего собеседника из тулунской полиции, несмотря на то что именно местные оперативники задержали маньяка, Следственный комитет решил «перетянуть одеяло на себя»: «В новостных заметках и репортажах по местному телевидению формируется мнение, что насильника поймали без помощи тулунских полицейских, даже люди в Тулуне говорят: „Вот приехали из Иркутска, все раскрыли, а тут никак не могли ничего сделать“», — жалуется он. При этом Артем Дубынин считает, что его тулунские коллеги сработали нормально, хоть и «коряво».

К концу лета 2020 года следствие по делу тулунского маньяка было завершено, и обвиняемый знакомился с материалами дела, в котором уже около 100 томов. Мужчине предъявлены обвинения в 7 изнасилованиях, хотя на самом деле, по словам следователя, он изнасиловал более 70 женщин: по большинству эпизодов истекли сроки давности, по другим потерпевшие не хотят предъявлять обвинения, чтобы не встречаться с преступником в суде. Преступник безнаказанно насиловал жертв почти 30 лет — с 1990 года. Мой собеседник в следственной группе добавляет, что половина жертв — несовершеннолетние девочки в возрасте от 11 до 16 лет: «Он педофил, сексуальный маньяк, насильник и убийца».

Действительно, преступник уже сознался в двух убийствах, которые также вошли в состав обвинения. Обеих жертв нашли с похожими множественными ножевыми ранениями и следами изнасилования, одна из женщин работала учительницей. «У него был ножик перочинный, он им каждый раз тыкал, подставлял к шее, наносил колюще-режущие удары, — рассказывает Дубынин. — А тут, видимо, оказала сопротивление или как-то оскорбила его из-за проблем с потенцией. Он часто не мог совершить половой акт — долго мучил своих жертв, пальцы им везде вставлял, заставлял минеты ему делать, избивал их сильно. Где-то перестарался».

Тулунского маньяка зовут Павел Шувалов, ему 52 года, и он, как говорят поймавшие его оперативники, обычный, «среднестатистический для Тулуна мужик». Жена, с которой они делят небольшую квартиру в трехэтажном доме, работает в школе и преподает русский язык и литературу. Двое сыновей выросли и уехали в Иркутск. Сам насильник работал на угольном разрезе на бульдозере и получал 70–80 тысяч рублей в месяц — большие деньги для маленького города с высоким уровнем безработицы. В советские годы Шувалов был осужден за хищение социалистической собственности, после этого не привлекался, «соседями характеризуется положительно». «Шувалова, как и Попкова, породила атмосфера безразличия. Когда мы приехали, о том, что у них зверствует маньяк, никто в городе даже не знал, — говорит Дубынин. — Там по такому принципу живут: пока меня проблема не касается лично, она меня не волнует. Если пришли бить соседа, я лучше посмотрю в окошко или в глазок и подальше отойду от двери, будто меня дома нет».

Шувалов был признан вменяемым, но эксперты выявили у него психическое отклонение, при котором мужчина может сексуально возбудиться, только когда женщина испугана, — раптофилию. «Сексуальное возбуждение у него возникает только в момент, когда он насильно заставляет женщину вступить с ним в половой акт: эмоционально давит ее, бьет, когда она находится у него в полной власти», — объясняет Евгений Карчевский.

Мои собеседники уверены, что свои преступления Шувалов совершал не ради наживы — а потому, что, как и Попков, чувствовал безнаказанность. «В Тулуне ведь с девушками проблем нет. Здесь, чтобы построить с кем-то отношения, достаточно быть более-менее воспитанным и порядочным, — рассуждает один из моих собеседников. — Для него все это была игра, некое разнообразие. Все его жертвы — это молодые девушки, каких-то бичеватых или старых бабушек он не трогал. Шел, видел пустырь, попадалась жертва, и он ее брал».

С женой Шувалова мы столкнулись у подъезда их дома — она возвращалась после уроков, из сумки торчала стопка тетрадей. Поговорить со мной она отказалась; сказала: «Нам с этим жить еще» — и закрыла дверь. По словам моего собеседника в тулунской полиции, женщина до последнего не могла поверить в происходящее, а когда сомнений больше не осталось — замкнулась в себе: «Ее вообще очень жалко, она адекватная, сдержанная, в школе о ней очень хорошо отзываются и понимают, что она не виновата». Сейчас она регулярно приносит супругу продукты: макароны, конфеты, печенье.

В той же школе училась одна из жертв маньяка — Мария, которую он изнасиловал, когда она приехала в Тулун на поезде летом 2006-го. Жена насильника преподавала у нее русский язык, и они даже ездили всем классом в лес — как Мария вспоминает теперь, на один из таких пикников Шувалов привез своих сыновей, но его лица она тогда не запомнила. Девушке бывшую учительницу тоже «очень жалко». «Помню, что в школе она как с подружками с нами общалась, но и поругаться могла, — вспоминает она. — Я почему-то запомнила, что они с мужем часто ссорились. Мы с девочками уже знали: когда дома были неприятности, она сама младшего сына из школы забирала и приводила его к нам на уроки, а мы его, как могли, развлекали».

Когда Марии сообщили, кем оказался напавший на нее мужчина, некоторые детали преступления встали для нее на свои места — например, Шувалов действительно мог знать ее отца, поскольку тот сдавал в аренду технику для работы на угольных разрезах. Теперь девушка собирается приехать на процесс над насильником — единственная из всех жертв, с которыми мне удалось поговорить: чтобы посмотреть ему в глаза и удостовериться, что больше он никому не навредит. Начаться суд должен осенью 2020 года; Шувалов полностью признал вину.

Год назад Мария развелась с мужем, и осталась одна с двумя сыновьями — сейчас им 4 года и 8 лет. Когда они расставались, супруг, чтобы задеть ее, сказал: «Тебя ж в твоей юности изнасиловали, что ж ты не померла!» «Не могу сказать, что его слова мне ножом по сердцу, я уже прошла этот этап, — говорит девушка. — На ошибках учатся, из всего нужно делать выводы: например, не нужно быть такой самоуверенной, как хотелось бы. Я была слишком уверена в себе: обернулась — идет мужик, ну и ладно; пошла дальше, он усилил шаг, ну и ладно. Долгое время шум шаркающих шагов даже снился мне. Каждый человек умрет, когда ему нужно, но хорошо, что я не в тот момент умерла».

Одной ей поначалу приходилось тяжело: нужно было платить ипотеку и водить мальчишек на хоккей. В самые трудные минуты Маша даже задумывалась о том, чтобы вернуться обратно в Тулун, где у ее родителей есть «два больших коттеджа», но потом передумала: «Тулун — хороший маленький городишко. Сейчас там печально из-за наводнения, а так население хорошее, инфраструктура вся есть, но нет работы, а это ведь самое главное. Да и не могу я перечеркнуть всю карьеру своим детям — там им совсем негде будет заниматься».

Заговорив о своих семейных делах, Мария вдруг вспоминает, что ее бывший муж работал в одном из охранных предприятий Ангарска вместе с другим маньяком — Михаилом Попковым. Однажды она даже виделась с ним. Попков показался ей «нормальным человеком».

Глава 19. За доблесть в службе

В сентябре 2018 года — за четыре месяца до задержания Шувалова — Эдуард Панов покинул «маньячную группу». По его словам, потому что поступила команда вернуть всех прикомандированных следователей на прежнее место работы; по словам другого моего собеседника, по распоряжению Евгению Карчевского, который считал, что молодой следователь нарушает субординацию. (Сам Карчевский говорит, что Панов «не справился с нагрузкой».) Так или иначе, работать с бумагами в районном управлении СК Панов уже не мог и снова стал корпоративным юристом. Он продолжал общаться с бывшими коллегами в общем чате — и страшно обрадовался, когда узнал, что преступник пойман. «Я написал им тогда: „Красавцы!“ Смайлики всякие поставил, — рассказывает Панов. — У меня было состояние, как будто наша сборная на чемпионате мира выиграла».

Примерно тогда же уйти на пенсию пришлось и Виктору Маслакову, который приехал в Тулун в командировку к бывшим товарищам, — вообще-то, к тому времени он уже ушел из группы на повышение в управление по незаконному обороту наркотиков. По всей видимости, новому начальству такой ход оперативника не понравился — во всяком случае в какой-то момент он узнал, что его должность сократили, а работать ему теперь предлагается участковым или дежурным. Маслаков решил уволиться.

Еще через несколько месяцев, в декабре 2018 года, вышел на пенсию Артем Дубынин — история Маслакова стала последней каплей, да и вообще ему «надоело смотреть на безразличие руководства и обычных людей». Начальство, как вспоминает теперь уже бывший оперативник, продолжало саботировать его карьерный рост — должность старшего опера он получил только после того, как арестовал Попкова; в 2017 году он должен был стать подполковником, но так и остался майором. О состоянии дел в российских следственных органах Дубынин говорит с горечью и раздражением — он уверен, что, появись сейчас в Иркутской области новый маньяк, на его поиски тоже уйдут годы. «Хорошо если после пятого эпизода они поймут, что у них „серия“, и организуют какую-то группу. Но бить тревогу и начинать искать преступника нужно уже после второго схожего случая, чтоб он знал, что его ищут, чтобы он хотя бы начал бояться, — объясняет Дубынин. — Тогда есть надежда на то, что он затихнет на какое-то время или вообще прекратит этим заниматься — хоть чью-то жизнь или судьбу можно спасти. А у нас насобирают гору трупов — а ты ковыряйся, ищи маньяка».

С годами Дубынин полностью разочаровался в полицейском начальстве — и сейчас говорит о нем исключительно с раздражением и возмущением. Один из характерных эпизодов, который он часто вспоминает, случился, когда руководитель областного ГУВД попросил своего оперуполномоченного выстирать и погладить ему рубашку. «Сказал: „Чтобы через 15 минут она была чистая и сухая, я опаздываю на совещание“. Другой бы ответил: „Да иди ты в задницу, я тебе жена, что ли?“ А этот схватил и побежал стирать, — негодует Артем. — Такие у нас руководители. Возомнили себя царями, богами, потому что нет никакой управы на них».

По его словам, никто не стал уточнять, в чем причина его ухода, и уж тем более уговаривать остаться — молча подписали рапорт. Единственным исключением был Евгений Карчевский — узнав, что документы об уходе уже оформлены, он даже просил начальника полиции, чтобы Артема восстановили в должности. Через месяц ему предложили поработать в Ангарске простым опером. Дубынин отказался.

Еще один мой собеседник из числа бывших оперативников — Сергей Романов — вышел на пенсию в 2013 году, когда группу сократили после передачи первого дела Попкова в суд; сейчас ему 46, и он, как и многие жители Ангарска и Тулуна, зарабатывает на жизнь тем, что ездит «на вахты»: сезонные работы в других регионах, где люди, как правило, живут прямо на объекте.

Когда Артем Дубынин пришел забирать документы, выяснилось, что за последние 10 лет он ни разу не был в отпуске: «И меня после этого называют лодырем и тунеядцем». После его ухода «маньячная группа» прекратила свое существование.

В 2015 году Дубынина наградили медалью «За отличие в охране общественного порядка». Виктору Маслакову вручили медаль «За доблесть в службе», Сергею Романову — 10 тысяч рублей; остальные сотрудники «маньячной группы» получили такие же незначительные награды или вовсе остались без них. Через несколько лет, уже после второго процесса над Попковым, родственники жертв маньяка написали письмо на имя Владимира Путина, спикера Госдумы Вячеслава Володина и глав силовых ведомств с просьбой «поощрить» работу следственной группы. В свою очередь из Госдумы запрос о таком поощрении пришел в Главное управление МВД по Иркутской области — и там решили, что, поскольку оперативников уже поощряли, можно ограничиться общей фотографией. В назначенный день все сотрудники пришли в следственное управление, но, когда их увидел начальник пресс-службы, то спросил, знает ли о съемке руководство ведомства и Евгений Карчевский. «Так это же ваша инициатива была!» — ответил Артем и предложил чиновнику договориться с Карчевским самому. Фотосессия так и не состоялась.

«Их вклад в современную российскую криминалистику мало с чем сравним по значимости», — говорит о деятельности «маньячной группы» Евгений Карчевский, который в октябре 2019 года получил от Владимира Путина медаль ордена «За заслуги перед Отечеством» 2-й степени, а через несколько месяцев отправил в суд больше 100 томов материалов дела тулунского маньяка. Другие мои собеседники, которые по-прежнему работают в структурах следствия, называют их работу уникальной. «Людей с таким опытом должны держать руками и ногами, — считает один из них. — Нет у нас серийного преступника, переключите их на организованную преступность. Отправьте их в командировку в другой регион — пусть поделятся своим опытом».

«Как сказал однажды Валерий Костарев, „после того, как вы уйдете, синдром группы будет преследовать вас всю жизнь“, — вспоминает Артем. — Теперь я хорошо понимаю, о чем он говорил».

Предварительное следствие по делу ангарского маньяка длилось почти 200 месяцев — больше 16 лет. За это время «маньячная группа» допросила 700 свидетелей, проверила более 100 показаний на месте, эксгумировала 16 трупов, назначила 150 судебных экспертиз. Уголовное дело заняло 300 томов.

Все это, разумеется, не могло не отражаться на домашних делах оперативников: у многих семьи распались, Дубыниным тоже приходилось тяжело. «Дело Попкова было для Артема делом жизни, — говорит Наталья Дубынина. — Его годами не было дома: ночью, днем, в выходные — он всегда работал». Муж отсутствовал так часто, что их старшая дочь Алиса даже перестала воспринимать его как папу — при этом, как рассказывает Наталья, дети обожали смотреть телевизионные сюжеты про Попкова, «потому что в них папу показывали».

Когда маньяка наконец поймали, Артем, как ребенок, радовался, когда оперативники находили останки жертв с помощью составленных преступником схем — и делился своей радостью с семьей. «Он звонил мне и говорил: „Ты представляешь, мы сейчас панцирной кроватью [с пружинной сеткой] просеиваем кости“. Я думала: „Господи! Шизик! Как не набухаться после этого ужаса?“ А он был счастлив до безумия». О своих проблемах на работе муж дома никогда не рассказывал, но Наталья видела, что у него в голове что-то «творится», — и переживала за него.

Алкоголь в служебной жизни Артема действительно был — нередко они с коллегами «расслаблялись пивопитием», выпивая несколько бутылок. Наталью это бесило, они часто ссорились — но пережили и это. Дубынин и сейчас не считает, что их полицейский досуг превращался в проблему: «Не было такого, что мы забухивались конкретно, но раз в неделю была традиция попить пива с рыбой. Или на праздники. Дни рождения все вместе отмечали с выездом на природу. Брали мясо, жарили шашлыки, готовили плов, коптили рыбку, ели арбузы. Это же расслабление, отдых — у нас ведь не просто рабочая команда была, а дружеский коллектив».

Случались у семьи и финансовые трудности — особенно тяжело пришлось в 2009 году, когда Дубынина второй раз ушла в декрет, а зарплата Артема составляла 20 тысяч рублей в месяц; при этом они жили в съемной квартире, да еще и надо было выплачивать алименты первой жене Дубынина. Тогда Наталья научилась делать «букеты из игрушек» — красивые композиции из небольших плюшевых зверят, конфет, лент и других декоративных элементов. Муж помогал — покупал материалы на китайском рынке в Иркутске, когда ездил туда по делам, а иногда и сам делал букеты. На прибыль от продаж букетов удалось купить мебель в детскую.

Когда в 2011 году у них родился второй ребенок, Дубынины на деньги из материнского капитала купили собственный дом в деревне Большежилкина в Усольском районе. «Мне всегда нравилась деревенская жизнь, — рассказывает Артем. — В детстве я любил проводить лето у бабушки в деревне Биликтуй — мы там и коров пасли, и сено косили. Вот я и предложил Наталье рассмотреть вариант частного дома». Родственники семьи помогли сделать ремонт и соорудить пристройку — а уже выйдя на пенсию, Артем серьезно занялся домашним хозяйством. Год назад у Дубыниных было 10 свиней, но недавно их решили продать и взять корову, также на участке живут козы, которыми почти целиком занимается старшая дочь Дубыниных Алиса: она мечтает быть ветеринаром и с двух лет не ест мяса. «Однажды папа ее козлу „навешал“ — тот бодался, — с улыбкой вспоминает Наталья. — Алиса прибежала ко мне вся в слезах, стала кричать, что не разрешит больше папе кормить ее козла, потому что животных бить нельзя».

Каждое утро бывший оперативник встает около шести утра, кормит животных, а по вечерам включает прожектор, чистит их загоны и ставит вариться корм на следующий день. Жену до хозяйства он допускает по минимуму — и готовит иногда тоже сам. «Я могу и плов в казане приготовить, и шашлык, и борщ могу сварить, и картошку с грибами пожарить, мясо потушить. Как-то получается это у меня, — рассказывает Дубынин. — Для плова я обычно покупаю свининку не сильно жирную, режу ее кусочками, наливаю масло в казан, чтобы оно закипело, бросаю туда лук, обжариваю его с морковкой, потом добавляю мясо, солю, приправу специальную на рынке покупаю, потом горкой насыпаю рис пропаренный длинный — и аккуратненько, через поварешку заливаю водой, плотно закрываю — и на медленный огонь. Когда вода уже выкипает, в плове появляются дырочки, я втыкаю туда чеснок — и все, можно кушать». В рецепте Артема нет ничего нестандартного, но обычно неразговорчивый бывший оперативник рассказывает его увлеченно и с каким-то особенным удовольствием.

«Единственное, к чему я никак не могу привыкнуть, что он стал днем спать. У него появилась эта ужасная привычка, что даже дети уже мне говорят: „Не корми папу, а то он ляжет спать“, — говорит Дубынина и смеется. — Он как на пенсию вышел, так хоть детей увидел. Алисе уже 10 лет, она сейчас очень тянется к нему, постоянно задает ему вопросы, постоянно хочет что-то с ним вместе делать».

В собственном доме Дубыниным так хорошо, что они даже почти не ездят отдыхать — разве что в деревню к бабушке Натальи, которая живет одна. «Я по лесу люблю гулять, грибы собирать, на рыбалку ездить — так, чтобы тишина, походил, воздухом подышал, и нормально, — объясняет Артем. — Палаточку поставить, костер развести, какие-нибудь бутербродики с чаем… А на море ведь не расслабишься — там постоянное движение. Не любитель я всех этих дальних поездок». За пределы Иркутской области бывший оперативник выезжал всего несколько раз в жизни и только по работе, никогда не бывал за границей, да и в Москве ночевал только однажды — в 2011 году, когда вместе с коллегами сопровождал арестованного педофила Кутенкова на экспертизу. «На месте уже встретились с Сергеем Державиным и с Валерием Костаревым, а вечером приятель из МВД пригласил нас в кафе, — вспоминает о той поездке Артем. — Сам я не стал злоупотреблять, выпил немного пива, зато мои коллеги выпили каждый по две бутылки водки. И вот я тащил их сначала до метро, а потом до гостиницы „Комета“. На этом мои приключения в столице закончились».

Главная страсть Дубыниных — собаки. Больше всего в семье любят самоедов. Первого, Байкала, купили около семи лет назад — Артем поначалу был против, но потом втянулся и сейчас уже сам с удовольствием ездит с собакой (уже другим самоедом) на выставки, а однажды даже принял у нее роды. «Я тогда попала в больницу, — говорит Наталья. — И по телефону диктовала ему, что нужно было делать. Он вообще не растерялся, уколол стимуляцию — я сама испугалась бы такое делать — и всех семерых щенков принял». Сейчас ее телефон у многих записан как «Наташа самоед» — Дубынина ведет тематические группы про эту породу в Telegram и «Одноклассниках». «Нам с Артемом регулярно звонят и говорят: „Приезжайте, у нас возле дома бегает самоед со щенками“ — и мы едем за 50 километров, в 40-градусный мороз, ловим этих собачек и потом выхаживаем», — рассказывает она. Кроме пяти самоедов у Дубыниных живут еще 16 собак: две кавказские овчарки, шпиц, мальтийская болонка, ши-тцу и дворняжки.

Деревенская жизнь нравится не только родителям, но и дочерям — Алисе с Василисой. «Мы шутим с Артемом: „Вот вырастите, замуж выскочите и в город уедете“, — рассказывает Дубынина. — А они отвечают: „Нет, мам, мы тебе женихов из города сюда привезем, вы нам только дом постройте“». Сам Артем говорит об этих планах — построить детям отдельный «домишко» — вполне всерьез. А еще — хочет, чтобы в семье появился мальчик: причем не свой, а из детского дома, где Наталья когда-то помогала как волонтер.

Гости у Дубыниных бывают редко. «Мы с ним привыкли вдвоем везде. Я могу поболтать со знакомыми или соседками, но я ни с кем из них не дружу, — объясняет Наталья. — Нам комфортно проводить время всей семьей. Сейчас вот еще одну дочку родили — чтобы нас побольше было». С другими своими родственниками Артем недавно сильно поругался — из-за того, что они не ухаживали за могилой его дяди Гены, который последние пять лет перед смертью жил у Дубыниных. «Он был инвалидом детства — с тросточкой ходил, заикался сильно, любил со мной рыбачить. Я его на руках на озеро носил, он бананы любил, мороженое, стихи читал, песни пел, — рассказывает Дубынин. — Когда он умер, после него осталась квартира, которая досталась его сестрам — моей матери и тетке. Я на нее не претендовал, но сказал, чтобы они поставили Генке памятник. Прошло три года, деньги за его квартиру уже все поделили, а он все еще под железным памятником лежит. Вот я и перестал со всей своей семьей из-за этого общаться. Человек заслуживает ухода и после того, как умер».

Близких друзей у бывшего оперативника тоже почти нет — в этом смысле он продолжает придерживаться стратегии, принятой еще с юности. Редкое исключение — бывший следователь, а ныне адвокат Денис Капустянский, вместе с которым Дубынин когда-то расследовал убийство, совершенное бандой «Казино». Мужчины почти ежедневно перезваниваются, вместе ездят за грибами и регулярно ходят пить пиво в ангарский бар «Пифкофф»: обсуждают политику, урожай, текущие дела и хоккей, любовь к которому Артему потихоньку привил Денис.

«С умным человеком мне всегда приятно пообщаться», — говорит Капустянский. Он считает друга крайне талантливым оперативником, преданным работе: например, Дубынин точно помнит даты совершения убийств, а вот о дне рождении Капустянского может забыть. «Артем любого может вывести на чистую воду, — продолжает Денис. — Задержанный может вилять, юлить, а Артем умеет четко поставить точку, после которой человек начинает давать показания». Поэтому поначалу Капустянский не поддержал решение друга уволиться, но в итоге признал, что Дубынин поступил правильно, потому что действия руководства «задолбали уже».

«Знакомые иногда спрашивают у меня: „Как ты с ним живешь? Артем же вообще не улыбается“, — рассказывает Наталья. — А я им отвечаю: „Это вам кажется!“ Многие думают, что Артем всегда очень серьезный, а он и поржать любит с детьми. Девочки часто на него нападают, чтобы развеселить, и он смеется — ему просто некуда деваться». Спустя 13 лет после их знакомства муж по-прежнему часто дарит жене открытки и пишет сообщения с признаниями: «Люблю тебя, моя пупуська».

Претензий к Дубынину у Натальи немного. Во-первых, он не любит «объясняться». «Я могу ему мозг выносить по какому-нибудь поводу, а он мне скажет: „Я не собираюсь оправдываться за то, чего вообще не было“, — рассказывает Наталья. — Вот так у него все коротко и ясно, и потом он может молчать часами, надуется и молчит, и пока дети с двух сторон не начнут над ним прикалываться: „Папа, что ты надулся“, — он не сдастся!»

А во-вторых, жену страшно бесит, когда Артем Дубынин читает за едой.

Решение Артема об увольнении его семья поддержала, но выход на пенсию стал для них очередным испытанием. Дубынин почти сразу устроился в охрану на ангарский нефтекомбинат, но скучная работа и маленькая зарплата стали быстро его угнетать. Спустя несколько месяцев Дубынин устроился в охрану одного из ангарских предприятий.

«Он поначалу все пугал меня восстановлением, да и коллеги его часто обратно зовут, — рассказывает Наталья. — С одной стороны, я понимаю, что этого допустить нельзя, с другой, у него часто проскальзывает фраза: „Я привык приносить пользу“. Работая в охране, он себя полезным не чувствует». Жена Артема надеется, что муж все-таки найдет себе применение — возможно, в какой-нибудь службе безопасности: «Ему ведь нужно постоянно кого-то ловить, за кем-то следить».

Уволившись из полиции, Артем приносил пользу, помогая заключенным, которых он когда-то опрашивал по делу ангарского маньяка, освободиться условно-досрочно. За последние два года он объездил несколько десятков потерпевших по делу ангарского маньяка и вместе с ними составил письма благодарности за помощь в поиске опасного преступника. В итоге трое мужчин освободились условно-досрочно: «20 из 23 лет заключения человек уже отсидел, взысканий тоже не имеет, работает, по всем своим обязательствам расплачивается». Всех троих когда-то посадили за убийства — но Дубынин считает, что они уже заслужили свободу. «Они хулиганить уже не будут. Знаю много примеров, когда бывшие опэгэшники досрочно освобождались и больше в неприятные истории не попадали, — объясняет он. — Многие из них завели семьи, стали нормальными людьми, хотя до этого были бандитами и убийцами — на каждом минимум по три трупа было. Но как-то так получилось, что исправились».

Дубынин скучает по службе — и говорит, что «мог бы еще раскрыть большое количество преступлений», но не при нынешнем полицейском руководстве. На пенсии он стал больше читать книг об оперативниках и смотреть полицейские сериалы — американское и французское гангстерское кино ему нравится больше российского, но один здешний сериал, «Ментовские войны», он оценил высоко: «Процентов на 80 там все показано правдиво — про коррупцию, про продажных ментов, про отношение руководства».

Некоторых вещей, однако, не компенсировать никакими сериалами. Больше всего бывший опер тоскует по чувству «морального удовлетворения», которое он испытывал, когда ловил виновного в убийстве или изнасиловании. «Это как адреналина хапнуть: вот ты идешь, идешь по следу, что-то получается, что-то нет, а потом вдруг раз — и оно стреляет, и ты раскрываешь преступление, — говорит Артем Дубынин. — Это состояние, которое невозможно описать словами».

Как делалась эта книга

О деле «ангарского маньяка» я впервые услышала в январе 2017 года — тогда стало известно, что Михаил Попков, приговоренный к тому времени к пожизненному заключению за убийство 22 женщин, признался еще в 59 преступлениях. Тема сразу показалась мне захватывающей, но уж больно напоминала историю для таблоидов — именно там я и нашла большинство подробностей: о жертвах Попкова, его семье и о том, что он называет себя «чистильщик».

В «Медузе», где я на тот момент работала, мы тогда почти не писали на криминальные темы, и поездка в Иркутскую область вряд ли состоялась бы, если бы редактор отдела спецкоров Александр Горбачев не предложил написать не о самом маньяке, а об одном из следователей, который занимался этим делом на ранних стадиях, — Николае Китаеве.

Фигура Китаева сразу меня заинтересовала: человек с несколькими высшими образованиями, автор сотен научных статей по криминалистике, в 1980-е годы доказавший вину «иркутского монстра» Василия Кулика, который насиловал и убивал детей и пожилых женщин. Китаев согласился со мной встретиться, но сразу предупредил, что говорить о деле «ангарского маньяка» не будет — ни расследованием, ни допросом преступника он не занимался, только много лет назад проводил проверку. В командировках часто все идет не по плану, так текст о легендарном следователе превратился в совсем другую историю.

Китаев подсказал мне фамилии двух важных персонажей в деле «ангарского маньяка» — оперативника Артема Дубынина и следователя Евгения Карчевского. Тогда, зимой 2017-го, я смогла встретиться только с Артемом — провести интервью с Евгением Карчевским не разрешила пресс-служба СК России.

Чтобы поговорить с оперативником, я впервые приехала в Ангарск и сразу поняла, что город — важный персонаж этой истории. Один из первых же моих собеседников сообщил, что здесь есть собственное здание со шпилем и вообще город называют «таежный Ленинград». На мой взгляд, Петербург Ангарск напоминает очень отдаленно; больше город похож на декорацию какого-нибудь фильма или сериала, например, о маньяке, который годами ускользает от правосудия. Свежеоштукатуренные фасады домов на центральной улице Карла Маркса сменяются обшарпанными двухэтажками, а потом — хрущевками и девятиэтажками; кое-где встречаются гигантские застойные мозаики на революционную тематику. При этом Ангарск не назовешь типичным провинциальным городом — есть в нем какое-то свое настроение, свой микромир тихих двориков, в которых летом жители разбивают клумбы в «лебедях-покрышках», а зимой забывают сбивать с крыш метровые сосульки.

Артем Дубынин встретил меня в своем кабинете в старом здании следственного отдела — двухэтажной постройке середины прошлого века с давно не реставрировавшимся фасадом и пустынными мрачными коридорами. На стене у рабочего стола Дубынина висели пожелтевшие газетные вырезки начала 2000-х годов — в статьях писали о маньяке, которого никак не могли поймать. Говорил Артем тогда сдержанно, как будто цитировал рапорт, — было заметно, что он старается не выходить за установленные руководством рамки. Тем не менее уже тогда мне он показался человеком неравнодушным и увлеченным своей работой.

В середине марта 2017 года на «Медузе» вышел мой первый текст о деле «ангарского маньяка», а в ноябре я узнала, что Михаил Попков дал интервью программе Андрея Малахова «Прямой эфир». Я решила тоже попробовать поговорить с убийцей, направила запрос в Следственный комитет России — и на этот раз там одобрили и встречу с самим Попковым, и интервью с Евгением Карчевским. Накануне вылета в Ангарск мне позвонила адвокат Попкова Елена Маслова и сказала, что ее клиент общается с журналистами только за деньги — это единственный способ заключенного заработать на сигареты и продукты из магазина следственного изолятора. Точную сумму «гонорара» адвокат предложила обсудить с ней.

Я ответила, что «Медуза» никогда не платит за информацию, да и вообще, это нарушение журналистской этики. Но адвокат продолжала настаивать и сказала, что, если я ей не заплачу, Попков просто «будет сидеть напротив вас и улыбаться». Тогда я предложила заплатить пять тысяч рублей из собственных денег — с точки зрения правил профессии это, конечно, было неправильно, но мне страшно не хотелось упускать этот шанс. Маслова сказала, что спросит у Михаила — она всегда настаивала, что решение принимает именно он, — и на следующий день подтвердила нашу встречу. Видимо, мне тогда повезло — я слышала, что некоторые журналисты платили Попкову в десять раз больше, чем я.

Мы встретились с Попковым в том же следственном отделе по Ангарску, куда его привезли из СИЗО. Первый час из нашей трехчасовой беседы ушел на разговоры ни о чем: мне казалось, что, чтобы установить контакт с собеседником, нужно принять его правила игры и задавать вопросы, на которые ему будет интересно отвечать. Поэтому мы говорили о книгах, которые он читает, об автомобилях, которые он покупал на рынке в Уссурийске, и о его любимых исторических личностях. К вопросам по существу дела я перешла во второй части интервью и столкнулась с фирменным приемом убийцы — не давать прямого ответа на неудобные вопросы, уходя в пересказ историй из жизни или литературы. Впрочем, тогда мне казалось, что любая сказанная Попковым фраза как-то раскрывает его характер.

Свое главное впечатление от разговора с Попковым я бы сформулировала так: ужас в том, что самый кровавый и жестокий убийца в современной истории России выглядит как обычный человек. Если бы он выглядел как-то по особенному угрожающе, смириться с существованием таких людей было бы куда проще.

А еще именно тогда я четко сформулировала, почему меня интересует история «ангарского маньяка». На примере Михаила Попкова я хотела разобраться, в какой момент жизни и почему человек переступает грань, которая для большинства из нас является запретной. Что его толкает на убийство? Как он себя внутренне оправдывает? Как потом с этим живет? Эти вопросы о происхождении зла потом я буду задавать себе и своим героям и в других материалах — о педофилах, приговоренных к расстрелу преступниках, неонацистах или подростках, которые называют себя ауешниками.

После моей второй поездки в Ангарск мы стали регулярно общаться с Артемом Дубыниным. Он часто писал мне в WhatsApp о несправедливостях, с которыми сталкивается в работе, о своих новых расследованиях и, конечно, о деле «ангарского маньяка». В итоге я написала текст о «маньячной группе», потом — о деле «тулунского маньяка». Когда Артем ушел на пенсию, наши беседы стали еще откровеннее: теперь ему не надо было отчитываться перед начальством и он мог свободно говорить о своих претензиях к системе, в которой работал, и о том, как за 18 лет службы ни разу не ходил в отпуск, неделями не ночевал дома, чуть не развелся с женой, — потому что однажды решил, что хочет помогать людям и ловить преступников. Его вынужденное увольнение невзначай помогло окончательно оформиться моему замыслу: хороший полицейский в стране, где это выражение звучит как оксюморон, — идеальный главный герой для книги.

В «Медузе» вышло четыре текста, так или иначе связанных с делом «ангарского маньяка». Материалы, которые были собраны при их подготовке, вошли в эту книгу. Кроме этого я дважды была в Ангарске в качестве независимого журналиста — общалась с близкими жертв Попкова и одной выжившей, Евгенией Протасовой. Честно говоря, именно эти разговоры психологически дались мне сложнее всего.

Журналист и писатель Том Вулф когда-то определил то, чем занимались он и его коллеги, так: «Журналистика, которая читается как роман». Мне тоже хотелось, чтобы моя книга читалась примерно так же. Поэтому — в отличие от материалов, выходивших на «Медузе», — я опускала в тексте книги ссылки на источники, кроме тех случаев, когда они по-настоящему важны для читателя. Тем не менее это не художественная литература, а именно журналистика: я ничего не выдумывала. Все источники информации — мои собеседники, литература, статьи, которыми я пользовалась, — перечислены в разделе «Источники».

В августе 2020 года я снова оказалась в Ангарске — уже в шестой раз: приехала снимать документальный фильм о деле «ангарского маньяка» и вновь встретилась с Михаилом Попковым. На этот раз мы говорили в иркутском СИЗО через решетку. Я заметила, что Попков постарел, а его взгляд стал менее уверенным. На мои вопросы он по большей части отвечал дословно теми же формулировками, что и в нашем разговоре в декабре 2017-го, приводил те же примеры, отсылал к тем же событиям — правда, видно было, что он прочитал еще несколько книг и теперь их цитирует (например, «Текст» Дмитрия Глуховского). Когда убийца узнал о том, что я пишу книгу о нем, он сказал: «Ну, вы можете рассказать, как меня искали, но что у меня в голове, вы все равно не знаете».

Это, конечно, правда. Когда мое интервью с Попковым было опубликовано в «Медузе», многие обвинили меня в том, что я даю убийце трибуну и возможность оправдаться. Я никогда не ставила перед собой такой задачи. Как могут заметить читатели этой книги, в ее тексте куда больше рассказов оперативников и следователей, которые хорошо изучили преступника, и историй жертв маньяка, чем его собственных слов: мне хотелось — хотя бы через близких — дать голос тем людям, которых Попков навсегда лишил возможности высказаться. Однако, как мне кажется, услышать самого Попкова тоже важно. Хотя бы чтобы еще раз попробовать понять, что толкнуло его на его преступления, «что у него в голове». Поэтому в качестве приложения к основному тексту книги мы с редактором решили опубликовать текст моей первой беседы с Попковым, состоявшейся в ноябре 2017 года (по существу от второго разговора, недавнего, она отличается не слишком — а зафиксировать первую встречу с убийцей показалось ценным). Я не уверена, что эта попытка услышать голос маньяка поможет предотвратить подобное в будущем, — но я не вижу причин не попытаться.

Интервью с Михаилом Попковым

— Вы попросили привезти вам судоку. Любите разгадывать?

— Да, у меня как раз на днях они закончились. Пришлось самому составлять — чертил на бумажке квадраты, придумывал комбинации. Тюрьма — это тюрьма, там можно сидеть и не думать о содеянном, а чем-то пытаться отвлечься. Это я у Ходорковского вычитал в книжке (имеется в виду книга Михаила Ходорковского и Натальи Геворкян «Тюрьма и воля». — Прим. ред.). В общем-то, он ничего нового не придумал.

— Кроме судоку, как вы еще отвлекаетесь?

— Сейчас у меня есть одна непрочитанная книга, так что я уже знаю, что ближайшие выходные я проведу с ней — дальше надо будет искать возможность, чтобы что-то прочитать.

— Где вы берете книги?

— Вот это проблема. Когда меня администрация [СИЗО] просит заполнить бумаги о том, доволен ли я бытовыми условиями, — я везде плюсики ставлю, кроме пункта библиотека. Я за это время некоторые их книги уже дважды прочитал.

— Что вы любите читать?

— Я особо непривередливый, могу и «Сталкера» почитать, могу и Валентина Пикуля, могу и какие-нибудь исторические книги. Особенно интересно читать о недавних событиях — тогда можно проводить аналогию с сегодняшним днем. Знаете, почему американцы не пошли на подписание торгового соглашения с Российской империей после Русско-японской войны? Из-за еврейского вопроса. 80 % первых большевиков, организаторов Великой октябрьской социалистической революции, были евреями. Сталин потом всех их уничтожил. Еврейский вопрос не был закрыт в СССР вплоть до конца 1970-х годов. Если при Николае II среди студентов университетов было 5 % евреев, то во времена Брежнева эту цифру снизили до 1,5 %.

— Почему вас так беспокоит еврейский вопрос? У вас есть еврейские корни?

— А я откуда знаю, есть корни или нет? В году 2004-м я хотел в Израиль съездить — из интереса. Узнавал тогда, как можно получить визу с правом работы. У меня там знакомые живут — они мне приглашение сделали. Мне было интересно, куда я там могу устроиться — как гастарбайтер, конечно, — и какую сумму за полгода заработать.

— И что, жена вас отпустила?

— Решили с ней этот вопрос. Она надо мной подшучивала, говорила: «Ты уедешь и останешься там?» А я ей: «А кто меня там оставит?» Еврейское министерство иностранных дел, разведка их? Они-то люди бдительные, они бы меня впустили только на том условии, что я назад вернусь.

— Почему именно Израиль вас интересовал?

— Куда из России можно еще поехать? Я набрал в поисковике: «сезонная работа за рубежом». Первым вылез сбор мандаринов в Израиле, потом Канада. Но, чтобы долететь, а потом вернуться из Канады, нужно через Москву лететь. Это дорого. А в Израиль есть прямые рейсы из Новосибирска. Я подумал тогда, что раз уж мне нужна определенная сумма денег на свою мечту, то буду там меньше курить, не буду пьянствовать. А ценники в Израиле — на пиво, сигареты, помидоры, овощи, фрукты — с нашими ангарскими вполне сопоставимы.

— Что у вас была за мечта?

— Хотел машину подороже купить. Я бы ее все равно со временем перепродал — чтобы не топтаться на одном месте. Вы же сами понимаете: когда машину покупаешь, обычно берешь не то, о чем мечтаешь, а на что денег хватает.

Знаете, как некоторые машины покупают? Не разбираясь. Ходит по рынку пара, девушка увидела, что в козырьке над пассажирским сиденьем есть зеркало с подсветкой, и орет своему ухажеру: «Берем эту». А рядом стоит мужик и думает: «Если бы я знал, я бы целое трюмо привез». Это мне знакомый рассказывал, когда я на рынке стоял.

— Какой это был год?

— 2007-й или 2008-й. Я тогда уволился с [нефтехимического] комбината и стал заниматься перегоном машин. Сам процесс: приехать, купить, выбрать — мне нравился, но потом ведь надо на рынке стоять, делать умное лицо. Ладно, если купил машину, которая нравится на 100 %, перетряс все, перепроверил — тогда мог говорить покупателю: «Торг неуместен. Мне вчера звонили с Японии, просили: „Михаил-сан, не хотите назад нам машину продать?“» Это когда я был уверен, что придраться не к чему.

Но на этом нельзя было большие деньги заработать, это было для меня вроде как хобби. Я хотел найти работу, на которой можно сидеть в офисе, в тепле, получать достойную зарплату и, пока начальника нет, выбирать в интернете себе машину. Съездил раз в год, купил — и катайся, пока кто-то не купит.

— На каком месте работы вы чувствовали себя наиболее комфортно?

— Если честно, нигде, и я не кривлю душой.

— Это не ваше все было?

— Мне психиатр вопрос задавал: «Если откинуть материальную сторону, кем бы вы хотели работать?» И я, не задумываясь, ответил: детским тренером. Хотел бы вести спортивную секцию с маленькими детишками. Именно с маленькими такими — лет десяти, когда они еще с открытым ртом тебя слушают, можно к перекладине подойти, что-то сделать, удивить, и они тебя еще внимательнее будут слушать и повторять. Я часто вспоминаю, как подростком ходил в спортивную секцию.

— Чем вы занимались?

— Лыжами. У моего тренера была дочь, тоже спортсменка, она частенько с нами куда-то ездила, и сына мы его знали — он все лето с нами в лагере проводил. Но в итоге у них семья распалась — причин я не знаю. Мне казалось, это была идеальная семья: его супруга тоже тренером работала, они вместе преподавали в спортивной школе, были вместе постоянно. Это идеальное сочетание, когда тут же дети их подрастают, а потом идут по стопам родителей.

— Что же, как вам кажется, там случилось?

— У нас что, тренеры нормальную зарплату получают? В тяжелые времена им приходилось совмещать тренерскую, преподавательскую деятельность с мелким бизнесом — но это все так выживали, их нельзя за это корить. Что у них случилось, я не знаю.

— Вы получили спортивный разряд?

— Какой смысл об этом говорить? Ну, выполнил я норматив, но это же было в советское время.

— Вам нравился спорт?

— У меня все насмарку пошло, когда в один из сезонов я получил травму и меня змея укусила — это как раз перед армией было. Вроде мелочь, что такого — змея укусила? Но во времена Советского Союза, в Ангарске — в городе, рожденном Победой, — сыворотки или противоядия не было. Лечили ваткой с зеленкой, две недели в больнице лежал. Все. Мои занятия спортом закончились.

— Жалеете?

— Скажу откровенно: никаких выдающихся результатов я не достиг бы, но у меня был бы шанс вместо срочной службы попасть в спортроту — то есть балду пинать, тренироваться, бегать за них на соревнованиях. А потом я бы еще числился на нефтехимическом комбинате, где тогда работал, каким-нибудь оператором на установке, а сам бы три раза в год бегал бы за свой цех — еще какое-то время мог бы балду пинать.

— В детстве вы мечтали о какой-то профессии?

— В детстве, наверное, все о чем-то мечтали. Шпионом, может, [хотел быть]. Я могу, конечно, какую-нибудь профессию назвать, но сразу в голову ничего не приходит. Не вспомню я сейчас свои детские мысли, ведь эти детские мечты зависят от того, где папа и мама работают, где соседи работают.

— Были ли рядом с вами люди, на которых вы хотели быть похожим?

— В моем окружении таких людей не было.

— Хоть кто-то вам нравился?

— У меня был знакомый — он был близким другом моего одноклассника, мы с ним учились вместе в техникуме. Только я после учебы в армию пошел, а он стал дальше учиться, получил медицинское образование. Его семью я постоянно в пример ставил.

Человек так устроен, что прежде, чем что-то купить (предмет одежды или машину), прежде, чем отдать ребенка учиться или в спортивную секцию, он себя оценивает со стороны, сравнивает с соседями, со знакомыми, с коллегами по работе. Мне кажется, у всех так. Только единицам плевать на чужое мнение.

— Вы с кем себя сравнивали?

— Как обычно, с соседями, с коллегами по работе, со знакомыми.

— У кого было лучше: у вас или у них?

— Смотря в чем. В чем-то было лучше у нас. Если я в чем-то уступал, например, в материальных возможностях, то себя успокаивал тем, что это вроде как второстепенно. Хотя, может, и не второстепенно. Как говорится, с милым и в шалаше — рай, но это, конечно, глупости.

— В чем в вашей семье было лучше, чем у других?

— Я считал, что наша с женой семья дружнее, мы были вместе постоянно. А мне это даже в укор ставили. Я читал в протоколе допроса одного свидетеля, как он описывал нашу семью: «Странно было на них смотреть, они постоянно вместе были и за руки держались». А что в этом странного? Может, это он странный, раз у него такая мысль появилась?

— Если говорить о вашей семье: маме, папе, сестре — какая там была атмосфера?

— Нормальная атмосфера была, обычная семья.

— Вы в Ангарске родились?

— Да. Папа — рабочий, мама — служащая, сестра — на пять лет младше. В детстве это большая разница, поэтому у нас особо не было общих интересов. Как старший брат я мог только сходить к кому-то, чтобы к моей сестре не лезли. Что я с ней делить должен был? Любовь родителей? Вроде как-то несерьезно. Я помогал ей и в учебе, курсовую чертить ей помогал. Потом еще возмущался, что преподаватель низкую оценку поставил, ошибку какую-то нашел. Я ей тогда сказал: «Скажи своему дебилу, что он диплом в рассрочку купил. Это не ошибка, а так оно и должно быть. Пусть почитает правильно».

— Вот вы сказали: «делить любовь родителей». Вы чувствовали, что родители вас меньше любили? Или меньше вам внимания уделяли?

— А какой критерий оценки?

— Ваши ощущения.

— Обычно как было: я приходил со школы, у меня спрашивали: «Как дела в школе?» Я: «Пятерки получил, я на улицу». Мне: «Нет, садись, пообедай, сначала руки помой». Сел, пообедал. «Когда уроки будешь делать?» А я нормально учился, я все уроки на переменах делал, ко мне в этом отношении вопросов не было. И все — я пропадал на стройке или где-то на гаражах целыми днями. Что-то там сжег, взорвал, кого-то поранил, или сам где-то травму получил — улица. Но я в детстве нигде не попался, не засветился, сумел потом в милицию устроиться работать.

— Может, сестру родители прессовали?

— Нет. Она тоже нормально училась. Может, что-то мне и не нравилось — какие-то решения родителей, но это совершенно другое. Это когда ты уже вырос и тебе самостоятельности хочется, хочется вырваться от родительской опеки.

— А они были против?

— А как они могли быть против? Я получил специальность, устроился в нефтехимическую компанию по распределению работать, ушел в армию, с армии вернулся, устроился туда же, куда меня распределили, и потом вдруг объявил родителям, что я женюсь и ухожу от них жить к своей супруге. Родители, может, в душе и были против, но я на себе этого не ощущал. А может, они и рады были, что старшего сбагрили. Когда я женился, моей сестре 17 лет было. У родителей хоть один камень с плеч спал.

— Они вместе сейчас живут?

— Сестра живет в Москве — на заработках там. Не от хорошей жизни она в Москву поехала работать. Мать одна живет.

— А отец?

— Отец умер.

— Были случаи, когда вы от них получали?

— От ребенка что требуется? Учится хорошо, в подъезде не курит, с компанией не собирается, домой приходит вовремя — а что еще родителям надо?

Я также и со своим ребенком общался. Дочь мне говорит: «Папа, мы через две недели идем с одногруппниками в ночной клуб». Я говорю: «Без проблем, сколько денег надо? Я в тот день выходной, можешь звонить, приеду, вас заберу». Если бы я в тот день работал, то мы бы с ней заранее обговорили варианты, где она будет ночевать или как добираться до дома. Она позвонила мне в три ночи: «Папа, все. Мы готовы». Я приехал, забрал всех ребятишек, по домам развез.

— Вам хотелось побыстрее жениться, чтобы начать самостоятельную жизнь?

— Независимости всем хочется, но она во многом зависит от материальной стороны. И в выборе супружеской пары, и в удержании семейных уз. Некоторые ведь боятся лишиться своего устоявшегося образа жизни, поэтому на многое закрывают глаза, а сами себя успокаивают, что за это компенсацию получают. Но это ведь неправильно.

— У вас вряд ли стоял такой моральный выбор, когда вы с будущей супругой познакомились?

— Если смотреть на ту ситуацию современным взглядом, кажется, что я по легкому пути пошел. Захотел удрать из семьи, встретил девушку, которая мне понравилась, почувствовал от нее взаимность, и оказалось, что она живет со старенькой бабушкой в квартире.

— Было куда идти.

— В то время мы так не рассуждали, но, возможно, в подсознании сработало. Если по полочкам все раскладывать: конечно, подсознательно от родителей хотелось уйти, самостоятельную жизнь начать, хоть я от них никогда не зависел — наши родители нам только свадьбу сыграть помогли. Свадьба прошла, о нас забыли. Хоть и нельзя, конечно, за это на родителей обижаться, не те времена были, и у них возможностей не было.

— Вы быстро после знакомства поженились?

— Познакомились в феврале, поженились в июне. Тут психологически подталкивало то, что ее знакомый парень — они с ним вместе учились — должен был из армии вернуться.

— Вы хотели его опередить?

— Да, может. Или не опередить, а расположения добиться, чтобы ее выбор на меня пал. Почему я должен был отступать, я человек нехороший, что ли? Я так формулировал: «Мы не сдаемся — я лучше».

— Было ли у вас ощущение, что вы больше заинтересованы в ней, чем она в вас?

— Да нет. Сложно понять, что человек на самом деле думает, что его гложет, никто никогда не узнает.

— Это вы про жену?

— Это я вообще, обобщая. Я старался, чтобы все упорядочено было. Я такой человек — чем бы ни был занят, если я знаю, что мне нужно ужин приготовить, а у меня в холодильнике чего-то нет, то все бросаю и еду в магазин.

Я любил готовить, мне нравилось встречать ее с работы с готовым ужином — и не надо думать, что я кого-то баловал, мне нравился сам процесс. Во-первых, так ты какой-то опыт приобретаешь, отрабатываешь мастерство, во-вторых, можно сэкономить, когда сам все делаешь, — это я уже говорю про ремонт машин, например.

— В какой момент у вас с женой случился разлад?

— В СМИ принято связывать мои преступления с изменой жены. Но это не совсем так. На самом деле у меня были основания ее подозревать, и я решил эту проблему довольно радикально: маленько побеседовал — здесь главное не перестараться, — попросил уволиться, и все. А потом сам же нашел ей новую работу.

— Вы тогда искали причину в себе? Думали, что вы сделали не так, что могло ее вынудить так поступить?

— Было начало 1990-х годов, в России всегда предвзято относились к психиатрам и психологам — это у нас генетически, наверное, а тогда тем более. У кого я мог просить помощи? Это я вам сейчас с практической стороны пытаюсь объяснить.

— А вы хотели тогда обратиться к психологу?

— А к кому мне было обратиться? Вот у меня проблема, к кому мне с ней идти? К папе с мамой? Для них у меня все идеально — я не пойду к родителям. Как это я перед родителями признаюсь? С товарищем поделиться? Меня мама стоя не рожала. С товарищем я такие темы вообще никогда не обсуждаю. Куда? К психиатру не пойду, к психологу не пойду. Нашел телефон «службы доверия», бесплатный. Позвонил. Мне ответил, судя по голосу, взрослый дяденька, умудренный опытом. Он мне сказал: «Ты в себе ищи причину. Может, ты что-то неправильно делал». Вот такая небольшая беседа. Я сказал ему: «До свидания, всего вам доброго, благодарю». Трубку положил. Остается копаться в себе.

— Копались?

— Ну, может, еще лучше стал.

— Еще лучше стали?

— Да. Но это я вам сейчас рассказываю о том, что было 30 лет назад. Это сейчас я пытаюсь выудить во всем этом аргументы, доводы, мысли — тогда, возможно, вообще никакой логики в моих действиях или мыслях не было.

— Значит, вы не винили себя в произошедшем?

— А черт его знает.

— То есть вы все-таки допускали, что и ваша вина там была?

— А может человек, у которого все идеально, с жиру беситься? В чем тогда я виноват? Не зря на Руси было принято [бить жену] по пятницам — с утра и вечером. С утра почему? Вдруг что-нибудь натворит? А вечером за что? А вдруг что-нибудь натворила? Это, конечно, фольклор. Наверное, это неправильные действия.

— Так себе, да.

— Но, если всем удобно считать это причиной, пусть считают. Мы часто судим о ком-то с помощью трафаретов или клише. Но на самом деле все может быть гораздо глубже. Вот только мне так никто и не помог найти причину, никто даже не пытался оказать мне такую помощь. Даже этим супер-пупер-психиатрам, которые в Сербского сидят, — всем до фонаря.

— А сами в себе вы разобраться не пытались, без посторонней помощи?

— Может, какие-то мысли у меня и появились, но я не смогу их ни доказать, ни опровергнуть. Да и зачем это все? Чтобы самого себя накручивать? Только расстраиваться. Или чтобы оправдание себе искать.

— Вы нашли себе оправдание?

— А должен я его искать?

— Это вам решать.

— Может, я ничего и не должен искать. Что случилось, то случилось. Этого уже не изменить. На данный момент я вообще живу одним днем. Вчера я знал, что сегодня ко мне кто-то приедет. Спасибо вам за судоку. Теперь я буду при деле в ближайшие два-три дня.

— Неужели вы себя никак не оправдываете наедине с собой?

— Чтобы себя оправдать, нужно кого-то виновного найти. А кого взять в жертвы? Маму, папу, сестру, жену?

— Выбирайте.

— Как-то неохота никого выбирать. Может, это вообще какое-то третье, пятое или десятое лицо. Например, супруга моего товарища-сослуживца. Я смотрел на их взаимоотношения, как у них рушится семья, в какую грязь все превращается. Можно ее взять? Или другой пример. В новогоднюю ночь пьяные родители теряют на горке трехлетнюю девочку. Как можно ребенка трехлетнего потерять? Я тогда всю ночь лазил по колено в снегу, искал эту девочку, утром на радиостанции делал объявление. А это можно к причинам отнести? Может быть, причиной является мое негативное отношение ко всем, кто употребляет алкоголь?

Я вам перечисляю то, что во мне наслаивалось. Чуть ли не каждую ночь у меня в дежурной части сидел в клетке пацан — я его чаем поил, кушать давал. И он не был из опустившейся семьи — его мать вся из себя была. Можно это сюда же положить?

Супруга товарища по оружию приходит к заместителю начальника отдела и жалуется: ее муж пропадает с сотрудницей какой-то, дома не ночует, загулял. Проходит определенное время, обе сотрудницы пишут рапорт — в декрет уходят. Опять разборки: кто их отправил в декрет? И это не анекдот, это реально. Это я вам все негативное — в одну чашу.

— Как этот негатив у вас внутри ощущался?

— Я не могу это объяснить.

— При этом вы ничего не делали той же мамаше, которая приходила за своим ребенком, или родителям, которые дочь потеряли.

— А что я могу ей сделать, если я нахожусь на смене, я должностное лицо?

— То есть вы проецировали свою злость на жертв?

— Получается так.

— В тот момент, когда вы совершали убийство, происходило освобождение негативной энергии?

— Столько лет прошло, не могу вспомнить, как оно было.

— А каждый раз было по-разному?

— Что я реально чувствовал, сейчас я сказать уже не могу. Может, и одинаково было. Если не ошибаюсь, в первый раз все спонтанно получилось, машинально, на уровне рефлекса. Какая-то ругань, человек замахивается, и я машинально наношу удар, и все, человек валится. Дальнейшие мои действия лихорадочные, в голове паника что сделать? Добить? Один из вариантов. Второй вариант — оказать помощь, везти куда-то в лечебное учреждение с соответствующими последствиями. И это как снежный ком, как лавина. Видимо, я по простому пути решил пойти, с моей точки зрения. Но это я сейчас так думаю.

— Что вы тогда почувствовали?

— А что может человек ощущать после этого?

— Ужас.

— Это ваше слово. Через запятую можно еще слово «страх» сказать, но никак не удовлетворение, как некоторые пытаются трактовать.

— Его не было?

— Какое удовлетворение? Паника, страх, ужас. Не дай бог кто-то увидел. Ну, как нормальный человек реагирует? Все чисто, сваливаю.

— «Не дай бог кто-то увидел», но не «О боже, я убил»?

— Прошло какое-то время — тишина. Даже вопросов никто никаких не задал: ни где я был, ни что я делал. Наступило успокоение — относительное, конечно. Ну а дальше, возможно, ситуация аналогичная была, только я уже более хладнокровно все сделал, контролируя себя, понимая, что вроде это и не так страшно.

— Не страшно убивать? Или не страшны последствия?

— Какие там последствия? Что касается первого вопроса, не уверен, что слово «страшно» здесь уместно. Например, я ударил человека молотком или топором — все, смерть наступила мгновенно, это доли секунды. Ладно, второй раз ударил. Сколько на это секунд нужно — два раза ударить? Это не вопрос на засыпку, это чтобы вы поняли, что это буквально какие-то секунды. Посмотрел, вроде крови нет, сел в машину, уехал. Второй пример. Вот человек, который меня выводил, [конвоир], ему государство дает добро, как и какому-то снайперу, который держит в прицеле цель. Ему сказали: «Первый, огонь!» Он нажал на курок. Или третий вариант: летчик-истребитель советской армии летит, крыльями машет «Боингу» южнокорейскому, а в нем 278 пассажиров. Ему: «Сокол, огонь! Сбить цель!» Я, конечно, не вправе себя сравнивать с ними, но у всех ситуации разные.

— Но вы сами решение принимали, вам никто не приказывал.

— Страх, наверное, тоже присутствовал у меня. А потом все меньше, меньше, меньше.

— Зачем было делать это столько раз? Что это вам давало?

— Я не знаю. Вот этого я не могу объяснить.

— Как это внутренне проявлялось. Наступает день — и вы понимаете, что сегодня кого-то убьете?

— Я же не в вакууме жил, вот случится какая-то раздражающая ситуация — и я уже весь на взводе. Потом я попадаю в провоцирующую меня ситуацию, и это [убийство] — один из способов решения, выхода из нее.

— Но вы же сами себя в эту ситуацию помещали.

— Потом уже я понял, что сам себя в эту ситуацию ставил. И принял гениальное решение — не ставить себя в такие ситуации. Вообще никого не сажать к себе в машину, не подбирать, не останавливаться. Я принял такое решение в 2010 году, и оно работало два года — я ведь прекратил. То есть человек может сам остановиться.

Уже после этого ехал я как-то в гараж. Время 19:15, лето, сухая погода. Видимость — 8 кэмэ. Ветер северо-западный, 8 метров в секунду. Выбегает на дорогу женщина, машет. Я остановился. «Выручай, дружище». «Что случилось?» — спрашиваю. «Подвези до завода полимеров, на работу опаздываю». Я говорю: «Ну, садитесь. Мне по пути». Как в фильме «Такси» ее довез, от души прокатил, душу отвел. А она мне еще и 200 рублей в благодарность дала. Я про себя еще подумал: «Не зря старался». Думал еще, что могу купить на эти деньги: пол-литра водки или пиво.

С точки зрения злодея, который выискивает себе жертву, нафиг я ее на работу вез? Надо было в лес ехать и убивать.

— В лес и убивать — это должна быть другая ситуация?

— Возможно, да.

— Женщина должна быть другой? Она не на работу должна спешить, а наоборот, никуда не спешить?

— Скорее всего, так, да.

— И подвыпившей быть?

— Или вести себя так, что ей вообще наплевать, куда поедем. Главное — гулять.

— Почему вас так это злило или злит?

— А вы считаете это правильным с человеческой точки зрения? Вот представьте, вы пошли с друзьями в клуб, погуляли там. Вариант номер один: кто-то из них — потрезвее — вызовет вам такси, посадит вас. Вариант номер два: он сам сядет, прокатится и проконтролирует, что вас довезли до дома, и потом вернется дальше догуливать. Вариант номер три: если вы не в клубе, а в гостях, пришли вы на торжество, нормальный хозяин должен вас ночевать оставить и никуда не пускать. Он должен переживать за своих гостей. Так должно быть.

— А если так не получается?

— Бывало, садится женщина, у нее что-то с мужем произошло, он ей, к примеру, по глазу дал. Она вся в подтеках, говорит: «Отвезите меня к родителям». Поехал к родителям, постоял возле подъезда, проконтролировал, чтобы она поднялась. Смотрю, чик, свет зажегся. При нашей хрущевской планировке видно ведь, когда свет зажигается в коридоре. И с чувством выполненного долга — что сделал доброе дело — уехал.

— Если девушка не хотела ехать домой, вы ее убивали?

— Были те, с кем я просто сидел и выпивал. Если человек меня не провоцировал, если с ее стороны не было никакого предвзятого или негативного отношения, то я довозил ее до дома и еще и телефон просил — если человек был мне симпатичен.

— Что же происходило в других случаях?

— В смысле? Вам прямо надо подробности рассказать?

— Что объединяло ваших жертв? Что вас провоцировало в их поведении?

— В моем понимании девушка или женщина должна общаться с надежными молодыми людьми — это я вам как отец говорю. Я так свою дочь учил: «Или там остаешься ночевать, или звонишь, я тебя домой забираю». Мне кажется, что взрослые женщины так же должны поступать, особенно если они связаны супружескими обязательствами.

— Если кто-то с вами не согласен, то она не должна жить?

— Да почему? Это уже другой вопрос. Я вообще не должен решать, кто должен, кто не должен.

— Но решали же.

— То, что я делал, это неправильно.

— Вы считаете, что поступали неправильно?

— А как я должен считать? Это неправильно с точки зрения уголовного кодекса, с точки зрения общепринятых традиций, с точки зрения правил поведения в обществе, в стране. В некоторых странах раньше блудных женщин забивали камнями, но, даже если бы я сейчас жил в такой стране, это не стало бы моим оправданием. При этом в любом обществе осуждают поведение распутной женщины.

— Вы с каждой своей жертвой вступали в интимную связь?

— Нет. И еще принципиальный для меня вопрос: по первому эпизоду меня обвиняли также в изнасиловании, несмотря на то что экспертизы указывали на то, что никакого изнасилования не было. Но мне продолжали инкриминировать то, чего я не совершал.

— Можно ли говорить о том, что на каком-то из этапов ваших действий вы испытывали удовольствие?

— Нет, скорее всего. Я пытался другое объяснение найти для себя. Возможно, все это было связано с преодолением страха.

— В этом было удовольствие?

— Нет. Преодолеть страх, чтобы появилось хладнокровие. Только не трактуйте это так, что это было что-то вроде тренировки.

— А что тогда?

— Одно из объяснений: когда я только начал в милиции работать и мне приходилось выезжать на места преступления, я на трупы совсем неадекватно реагировал, даже тяжело. Я потом день или два не в своей тарелке себя чувствовал, кушать не мог. Заснуть не мог. Вот вы курицу любите разделывать?

— Нет.

— Это ведь никто делать не любит, как и рыбу потрошить. Даже если человек суперкулинар, он к этому процессу брезгливо относится. Какое удовольствие человек может получать от убийства? Ударил два раза, побыстрее сел в машину и удрал с места происшествия. О каком здесь удовольствии речь? Чисто физиологически с точки зрения медицины он получает дозу адреналина. Это к удовольствию относится или нет?

— Вообще-то да.

— Он такую дозу адреналина получает, что головной мозг у него работает как четырехъядерный, восьмиядерный процессор.

— Вы задумывались над тем, нормальный ли вы человек?

— Я воспринимаю себя как нормального человека с точки зрения психиатрии, а то, что я натворил, то натворил — я за это наказание несу.

Конечно, я ненормальный, раз такое совершил. Логичный ответ? Конечно, я нормальный, раз за свои поступки могу нести ответственность и получить пожизненное лишение свободы. Одно и то же, но двумя разными фразами.

В психологических тестах — для нормальных людей, не для осужденных — часто есть такой вопрос: «Бывают ли у вас случаи, когда вы так сильно возбуждены эмоционально, что можете сказать кому-то: „Я тебя убью“?» Самое интересное, если на этот вопрос ответить «нет», психолог воспримет это как неискренний ответ. То есть считается, что у нормального человека ответ должен быть «да», он должен поставить крестик. Этот вопрос, кстати, присутствует в тестировании на милицейской медкомиссии.

— Вам снились ваши жертвы?

— Если я скажу, что они вообще мне не снятся, это будет не совсем честно. Но если и снятся, то очень редко. Может, вообще очень длительное время ничего такого не снится. Но если и снится что-то неприятное, то, скорее, оно связано с дочерью.

Вот интересно. Когда кто-то пишет книгу и снимает фильм — триллер, откуда он берет информацию о том, как это на самом деле? Он же не идет к человеку типа меня и не советуется со мной как с консультантом о том, как ему в книжке лучше описать чувства злодея, мучается он или не мучается? Вы только не смейтесь. Но на самом деле он такого не делает, он идет к какому-то психиатру, который только трафаретами мыслит.

— Вы мучаетесь или не мучаетесь?

— Я могу, знаете, как мучиться? Начинаю себя накручивать, что я теперь никогда не выйду отсюда. С другой стороны, зачем мне себя накручивать, если есть возможность отключить образы и мысли?

— То есть вы ни о чем не думаете, поэтому ничего не испытываете?

— Я стараюсь не думать. Себя ведь можно приучить к определенному распорядку, к определенным мыслям, определенному алгоритму, даже в том, что касается анализа информации, поступающей из телевизора. Себя можно контролировать, собой можно руководить. Но с точки зрения психиатрии, человек может годы держать себя в рамках, пока негативная энергия не накопится в нем настолько, что польется через край.

Ключевой момент здесь — как эта энергия проявляется? Что происходит, когда отрицательная энергия накопилась? Один человек, может, застрелился, другой в петлю залез, третий самолет с пассажирами в гору развернул. В моем случае это так произошло.

— Как вам удавалось совмещать работу в милиции и то, что вы делали?

— Я же не занимался этими расследованиями. Да, иногда я приезжал на место преступления по служебной необходимости. Съездил, посмотрел — остальным занимаются специально обученные люди. Дежурный должен привезти следователя, эксперта, судмедэксперта и сделать запись в книге. Когда я слышу, как говорят о том, что я работал в милиции и поэтому умел заметать следы, мне смешно становится. Я механик по образованию, простой сержант милиции, как я могу стольких людей с такими звездами водить за нос?

— Как вы оцениваете работу следственной группы, которая около 20 лет не могла выйти на ваш след?

— Это как артиллеристы, которые стреляют по площадям: они не знают, где цель, но им надо всю территорию накрыть. Генетический образец брали повально у всех, но лично я никаким образом в поле зрения не попадал.

— У вас просто фамилия на букву «П» — до вас долго не могли добраться.

— Не знаю, радоваться этому или огорчаться — то, что очередь до меня так долго шла. Если бы шла еще дольше, то вышел бы срок давности. Что случилось, не исправить, не вернуть, а в тюрьме не принято планировать.

— У вас никогда не было подсознательного желания, чтобы вас раскрыли?

— Если я вам скажу, вы не поверите.

— Поверю.

— Мне иногда эта мысль в голову приходила — в моменты, когда я чувствовал, как все достало, что нет никакого просвета. Я представлял, что так кому-нибудь насолю — мол, пусть они прорываются как хотят, без меня. Вот, думал, они попрыгают тогда! Пойду сдамся. Но это чисто в мыслях.

— Они — это семья?

— Я здесь не говорю про какие-то их поступки, я говорю про материальную рутину. Тоска — на работе давят, тут ипотека, тут одно, другое. Может быть, такая мысль и возникала, но я вряд ли бы воплотил ее в жизнь.

— Это был ваш план Б?

— С этой точки зрения, да. Сейчас у меня никаких забот нет — постель чистая, с утра подняли, вечером отбой, на прогулку сводили, худо-бедно, но кормят так, что с голоду не умрешь, и голова не болит, как на работе прорваться, начальник сократит или не сократит, что он незаслуженно мало мне платит, а я хотел бы больше.

Это я, конечно, не совсем серьезно, любой человек на свободу бы хотел.

— Вы знаете, что вас называют ангарским маньяком?

— Как хотят пусть называют, я на это повлиять не могу, что бы я сейчас ни сказал.

— Как бы вы себя назвали?

— Вот у Малахова была женщина-психиатр — она мне больше всех на этой передаче понравилась, ее речь была самая адекватная.

— Она как раз сказала, что вы не маньяк.

— Вот единственный человек, я так порадовался ей. А в конце сам же Малахов на ее сторону встал. Меня это тоже порадовало. Если мне сейчас что-то может доставлять радость.

— Вы думали о том, чтобы было бы, если бы вас арестовали еще в 1990-е годы?

— Может, оно и лучше было бы. Хотя не думаю все-таки. В том плане, что есть третья сторона, которая самая пострадавшая из-за этого была бы.

— Кто?

— Ребенок. Еще раз скажу, что ситуация с женой — это только вершина айсберга. Эту версию озвучивают официально, а я не пытаюсь возражать. Ведь если возражать, то нужно назвать другую причину, а я не могу ее назвать. Я ведь только предполагаю, что причина эта более глубокая.

— И вам не помогают ее найти?

— А кто мне может помочь? Есть такие специалисты, которые могут это сделать?

— Ну конечно.

— Я с такими не пересекался. С другой стороны, ну найду я эту причину, что она мне даст? Запишут в учебник криминалистики еще один пример из следственной практики с таким-то диагнозом. Кому на практике это может принести пользу? Тем, кто ведет расследования? Это все равно никакого оружия им не даст.

— С кем вы сейчас общаетесь?

— Мне, кроме дочки, жены и сестры, не с кем больше общаться.

— С ними вы общаетесь?

— Да, я стараюсь, переписываюсь.

— Вы пишете им?

— И получаю письма. Бывают перерывы. Я здесь, правда, не могу судить, не доходят мне их письма или они мне не пишут. Приходило еще несколько писем — от неизвестных мне людей, но я ни на одно не ответил. В них были какие-то дурацкие предложения: просили помочь в написании диссертации, а евангелисты-сектанты к вере призывали.

— А свидания вам еще не разрешили?

— Пока суд был, мне давали свидания, сейчас уже не знаю. Возможно, и разрешат. Но так как они в Ангарске не проживают, я не надеюсь, что они на свидание приедут.

— Сколько вы не видели дочь?

— Я не могу сейчас вспомнить, приезжала ли она весной 2015-го, но в январе того года я ее видел. Значит, два года.

— У нее свои дети уже есть?

— Внук у меня уже есть, дедушка я.

— Вы даже на фото его еще не видели?

— Нет. Все параметры, цифры я знаю, при каких обстоятельствах и как роды прошли тоже, а видеть не видел.

— С дочерью у вас сильная связь?

— Сейчас сложно сказать, вряд ли ее можно так назвать. Сейчас, я так предполагаю, у нее забот прибавилось — все внимание ребенку. Даже если я долгое время от нее не получаю писем, то не позволяю себе ее укорять — ей сейчас не до меня. Вообще нежелательно, чтобы на них вся эта ситуация как-то отразилась. Не знаю, как будет дальше, но с точки зрения получения допуска на работу или разрешения на учебу я никоим образом на судьбе внука отражаться не буду.

— А маме своей вы пишете?

— От мамы давно писем не было. А я не решаюсь написать.

— Почему?

— Что мне ей написать? Жив-здоров? Я не любитель письма писать, я вот сестре написал и попросил ее от меня маме передать привет — окольным путем таким. И когда сестре писал, все никак не мог слова нужные подобрать.

— Вы боитесь того момента, когда вас этапируют в колонию?

— По-разному на это можно смотреть. Все зависит от того, какую ценность я буду представлять. Наверное, чтобы лишний раз какое-то мнение не будоражить, меня все-таки довезут в целости и сохранности. Сейчас меня волнует этот вопрос с точки зрения географических координат — где колония будет находиться. Скорее всего, это будет в высоких полярных широтах, то есть лето всего-то три месяца в году, а остальное время — полярная ночь и морозы.

— Сюда к вам хотя бы журналисты приезжают.

— Может, и туда кто-нибудь приедет. Я не теряю надежды, что появится психиатр, который захочет что-то дописать в учебник криминалистики, или какие-нибудь дяденька или тетенька, которые захотят написать художественную книжку.

— Идея с книгой вам нравится?

— Мне вообще ничего не нравится. То, что про меня по телевизору говорят… Лучше бы про меня забыли и не вспоминали — ведь это на моих родственниках отражается. Но, когда я сижу в камере и у меня нет сигарет или чай кончился, давать интервью — это единственная возможность получить передачу или какие-то деньги. Пока моя персона кому-то интересна, я хоть сигареты курю. Кофе вот даже пил сегодня.

— Вам ничего не присылают родные?

— Присылают, но по закону мне полагается две посылки и две бандероли в год.

— А правда, что телеканал «Россия» хотел с вами подписать контракт на эксклюзивность общения?

— Разговор был об этом. Но я не уверен, что там была формулировка об эксклюзивности общения, может, я просто тогда невнимательно слушал. Сейчас я от вас услышал слово «эксклюзивность» и стал по-другому смотреть на это.

— То есть вы бы им давали бесконечные интервью, а они бы вам за это сигареты присылали?

— Да, но, с другой стороны, я ведь ничего нового не говорю. Каждый льстит себе, думает: «Я-то в душу залезу и получу эксклюзивную информацию». Но мне только придумывать остается. Мне некоторые это даже в упрек ставят, мол, я то же самое уже три года подряд повторяю — так ведь это значит, что я правду говорю.

— Следователи, которые с вами регулярно общаются, говорят, что у вас феноменальная память.

— Если мне какие-то события неприятны, для чего я их должен запоминать?

— Но вы же ездили на места преступления и точно показывали, где были спрятаны тела.

— Но я ведь не могу назвать точное число, когда это произошло, — помню только, зима это была или лето, на какой машине я тогда ездил. О какой феноменальности идет разговор?

— Эпизодов больше 80, а вы помните даже мельчайшие детали.

— О деталях я примерно так скажу: совершено убийство, среднего роста, славянской внешности, обычного телосложения, ничего особенного, запомнился только такой-то элемент одежды. Что здесь феноменального? Время года: зима, лето — это сложно перепутать.

— Какие отношения у вас сложились со следователем Евгением Карчевским?

— А какие у меня отношения могут с ним быть? Он следователь, я обвиняемый.

— Человеческий контакт у вас есть?

— Я пленный, он следователь, он свою работу делает, я в тюрьме сижу. Какие у меня отношения могут с ним быть? Вы сначала мне объясните, что вы подразумеваете под словом «контакт»?

— Вот у вас есть, например, желание встретиться с компетентным психиатром или психологом, и следователь может вам в этом помочь или нет.

— А почему я должен прислушиваться к его мнению, а не доходить до этого сам?

— Но вы же сами сказали, что хотели бы компетентной помощи.

— Да, но я не буду просить об этом следователя. В СИЗО ко мне психиатра не привезут, скорее, меня отправят к нему в дурдом. Для чего мне нарушать сложившийся распорядок? Сто лет я не видел бы этих психиатров, пусть опыты на кроликах делают. Ну или давайте порассуждаем. Психиатр помог мне докопаться до истины, а дальше-то что? Я выйду из кабинета душевно просветленный, узнав, что виноват не я, а что-то, произошедшее со мной 40 или 50 лет назад. Мне от этого легче не станет.

— В чем тогда смысл вашей теперешней жизни?

— Ни в чем, все. Учиться, учиться и учиться — как дедушка Ленин говорил. Человек так устроен — он больше всего страдает, когда не занят. Буду что-то читать, сопоставлять, анализировать, сравнивать, что мне еще остается делать?

— Были ли у вас мысли покончить с собой?

— Теоретически я, может быть, был бы рад это сделать — поставить точки над «и», точнее, многоточие. Но как это сделать с практической точки зрения? Я круглосуточно нахожусь под камерой, каждые 15 минут в глазок заглядывает охранник. Когда я в туалете, он мне в дверь стучит. С практической точки зрения моя неудавшаяся попытка как расцениваться будет? Как представление. А еще я сам себе ухудшу условия содержания.

— Попытка самоубийства же у вас была уже?

— Ну была, не получилось. Для чего мне представление устраивать? Чтобы меня посадили в камеру с мягкими стенами? Чтобы кипятильник забрали? Чтобы я не смог себе чай вскипятить, а при наличии — кофе попить?

— Практическую сторону вопроса я поняла, но посещают ли вас такие мысли?

— А смысл тогда об этом думать? Если нет возможности это осуществить, зачем тогда себя накручивать? Так еще скажу: это можно всегда сделать успеть. Пока мне неплохо живется, сегодня у меня есть книжка, сигареты есть, кофе. Это не я придумал, а вычитал в книге про лагерную жизнь.

Когда уже совсем тяжело будет, писем с дома нет, журналисты не приезжают, никакого разнообразия — тогда и сделаю. Я сам себе хозяин.

— Началось судебное разбирательство по новым эпизодам ваших преступлений. Как вы настроены?

— Единственное мое пожелание — чтобы суд был в закрытом режиме. Чтобы поменьше все это афишировалось. Хоть на предварительное заседание и приедет куча репортеров, зато следующие полгода или год я никого не увижу.

— Но вы увидите родственников жертв.

— Они тоже не каждый день приходят. Бывает, вообще никто не приходит. В один день могут прямо все прийти — это самый тяжелый момент, а потом месяцами, неделями может никто не приходить.

— Встреча с родственниками жертв — все-таки тяжелый момент?

— Да, здесь не буду душой кривить, это тяжелый момент.

— Вы что-то им говорите? Прощения просите?

— Я вообще ни разу ничего не говорил. Ни разу не выступал, никаких публичных заявлений не делал, показаний не давал. Только если судья что-то у меня спрашивает, тогда отвечаю.

— Не было мысли как-то обратиться к семьям жертв?

— А для чего? Что это изменит? Обо мне, знаете, как думают? Меня на куски готовы разорвать, на фарш пустить. Что для них мои слова?

— Если не для них — тогда, возможно, для себя?

— А для меня что это изменит? Облегчение какое-то [даст]? Когда человек в чем-то кается, признает, всегда можно заподозрить его в том, что он преследует какую-то цель или же изображает из себя кающегося. Чтобы повода не было даже так подумать, лучше вообще ничего не говорить. Если не можешь ничего сказать, лучше промолчи. Вам кажется, что я должен что-то сказать?

— Мне кажется, от вас этого ждут.

— У нас принято высказывать соболезнования. И вроде как никто не должен нарушать эти правила. Именно поэтому эти слова и обесцениваются. А то, что случилось, уже не изменишь. Поздно.

Благодарности

Эта книга никогда не была бы написана, если бы Таня Ершова — редакционный директор «Медузы» — не ответила мне на мое робкое письмо о сотрудничестве, а Андрей Козенко не предложил стать частью отдела быстрого реагирования «Медузы» и не отправил в командировку в Ангарск. Да и вообще без «Медузы» эта история вряд ли бы со мной случилась.

Спасибо редактору этой книги и бывшему редактору отдела специальных корреспондентов «Медузы» Александру Горбачеву, что всегда был внимательным собеседником, много раз вселял мне уверенность в себе, помог сформулировать важные для меня мысли и гениально отредактировал эту книгу.

Спасибо Артему Дубынину — за доверие, за многочасовые разговоры, за то, что поддерживает во мне веру в людей. Спасибо всем членам «маньячной группы», которые согласились со мной поговорить: Юрию Морозову, Валерию Костареву, Сергею Державину, Виктору Маслакову, Сергею Романову, тем, кто попросил меня сохранить анонимность, а также Евгению Карчевскому.

Отдельная благодарность — Kennan Institute в Вашингтоне: благодаря их поддержке у меня появилось достаточно времени для спокойной работы над книгой и смешная история о том, как я поехала в столицу США, чтобы писать об убийствах в маленьком сибирском городке.

Дело «ангарского маньяка». Хроника

Источники

Мои материалы о делах «маньячной группы»

• Как в Ангарске 20 лет пытались поймать самого страшного маньяка в истории России. Репортаж «Медузы» // Meduza. 2017. 15 марта. https://meduza.io/feature/2017/03/15/kak-v-angarske-20-let-pytalis-poymat-samogo-strashnogo-manyaka-v-istorii-rossii-reportazh-meduzy.

• Конечно, я ненормальный, раз такое совершил. Конечно, нормальный — раз несу ответственность // Meduza. 2017. 20 декабря. https://meduza.io/feature/2017/12/20/konechno-ya-nenormalnyy-raz-takoe-sovershil-konechno-normalnyy-raz-nesu-otvetstvennost.

• Квалификация у него одна — маньяк // Meduza. 2017. 20 декабря. https://meduza.io/feature/2017/12/20/kvalifikatsiya-u-nego-odna-manyak.

• Его никто не искал, а он продолжал убивать // Meduza. 2019. 27 февраля. https://meduza.io/feature/2019/02/27/ego-nikto-ne-iskal-a-on-prodolzhal-ubivat.

• Насильник знал ее отца // Meduza. 2019. 26 ноября. https://meduza.io/feature/2019/11/26/nasilnik-znal-ee-ottsa.

Документы

• Материалы двух уголовных дел Михаила Попкова (приговоры вынесены в 2015 и 2018 годах): обвинительные заключения, тексты допросов Попкова, свидетелей, потерпевших, родных, бывших коллег и сокамерников Попкова; выдержки из медицинских справок Михаила Попкова; психиатрические и криминологические экспертизы.

• Фрагмент письма Елены Попковой брату (его мне передал один из членов «маньячной группы»).

• Копия рапорта Артема Дубынина о том, что он застал следователя Василия Доморадова в квартире Елены Попковой (декабрь 2012 года).

Интервью

• «Алина», потерпевшая по делу «тулунского маньяка»: сентябрь 2019 года.

• Иван Антонов: июль 2020 года.

• Сергей Державин: март 2017 года.

• «Диана», потерпевшая по делу «тулунского маньяка»: сентябрь 2019 года.

• Василий Доморадов: февраль 2019 года.

• Артем Дубынин: март 2017 года, февраль 2019 года, сентябрь 2019 года, август 2020 года; переписка в WhatsApp.

• Наталья Дубынина: сентябрь 2019 года.

• Елена, соседка Веры Рыбаковой и Надежды Хмелевой: сентябрь 2019 года.

• Денис Капустянский: сентябрь 2019 года.

• Евгений Карчевский: декабрь 2017 года, февраль 2019 года, август 2020 года.

• Николай Китаев: март 2017 года.

• Валерий Костарев: ноябрь 2019 года.

• Марина Лукьянова: сентябрь 2019 года.

• Наталья Малкина (Горелина): сентябрь 2019 года.

• «Марина», потерпевшая по делу «тулунского маньяка»: сентябрь 2019 года.

• «Мария», потерпевшая по делу «тулунского маньяка»: сентябрь 2019 года.

• Виктор Маслаков: февраль 2019 года.

• Сергей Мисявичус: сентябрь 2019.

• Юрий Морозов: сентябрь 2019 года, август 2020 года.

• Эдуард Панов: сентябрь 2019 года.

• Михаил Попков: декабрь 2017 года, август 2020 года.

• Евгения Протасова (Королева): сентябрь 2019 года.

• Сергей Романов: февраль 2019 года.

• Сергей Скуридин: сентябрь 2019 года.

• Дмитрий Титов: сентябрь 2019 года.

• Надежда Хмелева: сентябрь 2019 года.

• Андрей Чулюкин: сентябрь 2019 года.

• Источники, близкие к «маньячной группе», а также к ГУ МВД по Иркутской области и полиции Тулуна, которые попросили сохранить анонимность: в разное время с марта 2017 года по август 2020 года.

Публикации

• Александров С. «Ангарск возводили военные строители». http://baikalarea.ru/pribaikal/angarsk/voenstroi.htm.

• Ангарлаг (Ангарстрой). Очерк истории // Иркипедия. 2012. http://irkipedia.ru/content/angarlag_angarstroy_ocherk_istorii.

• Артемов Д. ОПГ Пожарники // MZK1.ru. 2014. 3 декабря. https://www.mzk1.ru/2014/12/opg-pozharniki/.

• Бегагоина Л. Ангарск бандитский // Конкурент. 2006. 4 февраля. http://www.vsp.ru/2006/02/04/angarsk-banditskij.

• Бегагоина Л. Убить — это весело // Иркутский репортер. 2011. 29 октября. http://www.vsp.ru/2011/10/29/ubit-eto-veselo/.

• Беспрозванный Л. Правда без конвоя // Ангарское время. 2011. 24 марта. https://angvremya.ru/pravda-bez-konvoja/.

• Бонч-Осмоловская К., Щенников А., Мартынова Е. Скрутить за 60 секунд // Новая газета. 2020. 22 июля. https://novayagazeta.ru/articles/2020/07/22/86370-skrutit-za-60-sekund.

• Братющенко Ю. Ангарск как дитя лагерной зоны. — СПб.: Агентство РДК-принт, 2004.

• Визит Никиты Хрущева в Ангарск в 1954 году // Иркипедия. 2012. http://irkipedia.ru/content/vizit_nikity_hrushcheva_v_angarsk_v_1954_godu.

• Волкова Ю. Ангарск. История города в фотографиях // Иркипедия. 2009. http://irkipedia.ru/content/angarsk_istoriya_goroda_v_fotografiyah.

• «Время». Номера газеты с 1992 по 2006 год.

• Габеева Л. Убийца 29 женщин пытался повеситься в СИЗО // Life.ru. 2012. 13 августа. https://life.ru/p/99378.

• Гец Р. Тринадцать трупов банды Рзаева // Пятница. 2005. 28 января. http://baik-info.ru/friday/2005/04/010003.html.

• Дейч М. Убийца по средам // Московский комсомолец. 2002. 25 января. https://www.mk.ru/old/article/2002/01/25/171794-ubiytsa-po-sredam.html.

• Дуглас Дж., Олшейкер М. Убийца сидит напротив. Как в ФБР разоблачают серийных убийц и маньяков. — М.: Бомбора, 2020.

• Еременко Е. Боевых революционеров признали экстремистами и поджигателями // Коммерсантъ. 2012. 18 октября. https://www.kommersant.ru/doc/2047619.

• «Знамя коммунизма». Номера газеты с 1953 по 1991 год.

• Иванова Е. Иллюзия неуязвимости. Кто становится жертвами сексуальных преступлений и почему их осуждает общество? // Свободные. 2020. 5 марта. https://fn-volga.ru/news/view/id/140613.

• Колотушкин М. Самая кровожадная банда Иркутской области // СМ Номер один. 2004. 18 ноября. http://baik-info.ru/sm/2004/46/004002.html.

• Комиссарова А. Иркутский монстр // Лента. ру. 2019. 14 декабря. https://lenta.ru/articles/2019/12/14/vrach/.

• Левиафан // Пусть говорят. 2015. 27 января. https://www.1tv.ru/shows/pust-govoryat/vypuski-i-dramatichnye-momenty/leviafan-pust-govoryat-vypusk-ot-27–01–2015.

• Лисина Я. Сибиряк, отсидевший срок за ангарского маньяка Попкова: «У меня выбивали показания электрошокером» // Комсомольская правда Иркутск. 2017. 22 декабря. https://www.irk.kp.ru/daily/26773/3806721/.

• Михеева С. Почему дети становятся маньяками? // СМ Номер один. 2012. 19 января. https://web.archive.org/web/20140427010633/http://baikalpress.ru/sm/2012/02/012001.html.

• Надеждин И. Убивать не хотел — случайно получилось // Лента. Ру. 2020. 16 июля. https://lenta.ru/articles/2020/07/16/maniac/.

• Назарова Н. Ну, раздевайся: Как мужчины становятся жертвами сексуального насилия // Русская служба Би-би-си. 2018. 14 августа. https://www.bbc.com/russian/features-45175434.

• Образцов В., Богомолова С. Криминалистическая психология. — М.: Закон и право, 2002. Цит. по сайту Алексея Ракитина. http://murders.ru/Kulik_1.html.

• Радченко Е. Есть в Сибири город Ангарск. Иркутск, 2004.

• «Свеча». Номера газеты с 1998 по 1999 год.

• Сотников А. Профессия — перегон // Огонек. 2008. 1 июня. https://www.kommersant.ru/doc/2300831.

• Ужаснее Чикатило // Говорим и показываем. 2017. 3 апреля. https://www.youtube.com/watch?v=4tNykyBcrF0.

• Фомина Л. Ангарские гангстеры // Восточно-сибирская правда. 2002. 10 декабря. http://www.vsp.ru/2002/12/10/angarskie-gangstery/.

• Fox B. Is Criminal Profiling Dead? Should It Be? // Psychology Today. 4 April 2019. https://www.psychologytoday.com/us/blog/real-criminal-minds/201904/is-criminal-profiling-dead-should-it-be.

• Van Aken C. The Use of Criminal Profilers in the Prosecution of Serial Killers // Themis: Research Journal of Justice Studies and Forensic Science. Spring 2015. https://scholarworks.sjsu.edu/cgi/viewcontent.cgi?referer=https://www.google.com/&httpsredir=1&article=1028&context=themis.

Content

Саша Сулим
БЕЗЛЮДНОЕ МЕСТО
Как ловят маньяков в России

Пролог. Девочка из санатория «Бодрость»

Глава 1. Город в сосновом бору

Глава 2. Лось, Хоккеист, Кузя и Тимоха

Глава 3. Практик с ученой степенью

Глава 4. Жить лучше без друзей

Глава 5. Бизон исчезает

Глава 6. Молодой капитан

Глава 7. Человек с ружьем

Глава 8. Предприимчивый милиционер

Глава 9. Елена, Любовь, Светлана, Нина, Наталья

Глава 10. Дежурный вопрос

Глава 11. Служебный роман

Глава 12. Вырастить мужика

Глава 13. В какую грязь все превращается

Глава 14. Вперед, Черный плащ

Глава 15. Стащить женщину с пьедестала

Глава 16. Меланхолия

Глава 17. Запах водки

Глава 18. Соседями характеризуется положительно

Глава 19. За доблесть в службе

Как делалась эта книга

Интервью с Михаилом Попковым

Благодарности

Дело «ангарского маньяка». Хроника

Источники

Мои материалы о делах «маньячной группы»

Документы

Интервью

Публикации