Святослав Тараховский

То, что отдал — то твое

Роман

Автор и издательство благодарят за работу над книгой Артура Согомоняна и Аллу Николаевскую

Литературно-художественное издание

Дизайнер обложки Дмитрий Агапонов

В оформлении обложки использована фотография из фондов ФГУП МИА «Россия сегодня» (Рамиль Ситдиков/ РИА Новости)

Для форзаца и нахзаца предоставлены фото из архива А. Б. Джигарханяна

Предисловие Артура Согомоняна

Зав. редакцией Евгения Ларина

Ведущий редактор Елена Толкачева, Лариса Захарова

Технический редактор Наталья Чернышева

Корректор Денис Акинфеев

Компьютерная верстка Вера Брызгалова

Дизайн обложки Дмитрий Агапонов

Общероссийский классификатор продукции ОК-034-2014 (КПЕС 2008): — 58.11.1 — книги, брошюры печатные

16+

* * *

© Тараховский С. Э., 2020

© Согомонян А. Ш., 2020

© РИА Новости

© ООО «Издательство АСТ», 2020

* * *

«К нему вернулись слова и монологи»

Несколько слов вместо предисловия

Роман, как явствует из названия, посвящен жизни и судьбе легендарного артиста Армена Джигарханяна.

Ставлю себя на место автора и понимаю, как трудно писать о творческих личностях вообще, тем более о такой мощной фигуре, как Армен Джигарханян.

Однако, как читатель и друг Армена Борисовича, проживший рядом с ним всю свою сознательную жизнь, могу заверить вас, что и читать многое из того, что написано о Джигарханяне, не менее трудно. То и дело спотыкаешься на недостоверности, непонимании, а то и на откровенной лжи, сочиненной ради красного словца и коммерческого успеха.

Слава богу, роман С. Тараховского подобных недостатков лишен.

Наоборот. В описании главного героя в романе присутствует тонкая бережность, достоверность и искренность — вплоть до деталей речи, которые известны всем, кто хорошо знает Джигарханяна.

Книга С. Тараховского — не биографическое повествование, но художественная проза, и одновременно это исследование, которое успешно осуществляет автор. И суть его исследования — попытка найти ответы на вопросы о смысле жизни и судьбы большого артиста. Что главное для Армена Борисовича? Любовь к театру? Бесспорно, да. К жизни? К музыке? Конечно, да. К молоденьким артисткам? К юмору и философскому восприятию жизни? Скорее, да… Или, напротив, страх перед молодостью, надвигающейся старостью, немощью и болезнями? Скорее, нет…

Вот суть характера Джигарханяна: «За четыре дня до премьеры далекий, почти изгнанный фантом театра неожиданно превратился в нем в ощутимую реальность, в ноющую, растущую, в ни на минуту не покидающую душевную боль. Он уже не думал о природе, о счастье покоя и одиночества. Спал плохо, а, если все же засыпал, просыпался с одной и той же мыслью.

О спектакле.

Но и этого было мало — он вдруг реально ощутил в себе кошмарное желание сыграть короля. К нему вернулись слова и монологи, и целые куски роли, руки и ноги стали ходить, как у Лира, — он начал в себе это подмечать. Чертовщина и наваждение, магия Шекспира, думал он, но поделать с собой ничего не мог. Спектакль, только и думал он, я — Лир, а все остальное: природа, грибы, так называемое счастье и даже Татьяна — бессмыслица. Никто и ничто не сможет помешать моему театру».

Не только театр и кино создали Джигарханяна, но и Джигарханян всем своим творчеством создал и дополнил русский театр — сделал его театром острым, резким, парадоксальным, драматичным, юмористичным и трагедийным, но никогда не скучным…

Артур Согомонян

1

Все события и герои этого романа вымышлены. Любое сходство с реально существующими людьми случайно. Кроме главного героя — Армена Борисовича Джигарханяна

Вау, вашу мать! Вау!

Заведующий литературной частью театра, он же завлит, Юрий Иосифович Осинов, (с ударением на первом слоге, так требовал он сам) выпячивая на выдохе губы и паровозно пыхтя, поднимался по лестнице на второй этаж. Он был вызван художественным руководителем театра к двенадцати, как всегда опаздывал, нервничал и прибегал к матерку. Лестница была старинная и крутая, обноски выцветшей ковровой дорожки выворачивались под ногами.

«Театр, вашу мать, — думал на выдохе Осинов. — Где оно, чудо театра? Почему так? Куда девается интрига и тайна на нашей конкретной сцене, куда проваливается фантазия и смелость? Чудо театра, где оно? Почему у одних оно есть, а другие его лишены и терпят провал за провалом? Режиссеры плохие, артисты, тексты, я завлит? Тайна, все мировая тайна».

Он с ненавистью глядел на ступени. Раньше летал по ним пташкой, теперь, хоть и было ему немного за пятьдесят, тащил на ногах гири. Да и зачем он, собственно, идет к худруку, размышлял Осинов. Раз вызвал, наверняка сообщит гадость или нечто такое, что заставит работать или, по крайней мере, напрягать мозги, чего, за такую зарплату, тоже не очень хотелось. Однако, жаловаться и ныть было поздно.

Мышь перебежала перед ним ступеньку. Обыкновенная серая норушка, пресекла ему путь и юркнула в невидимую нору. Осинов брезгливо вздрогнул. Подлая тварь, подумал Осинов, откуда она здесь? Тут вам, господа, не Япония, даже не Китай! Там, заметив мышь в театре, устроили бы шумный праздник с фейерверками — там она символ удачи, процветания, счастья, но в русском психологическом театре Станиславского мышь на лестнице фойе это скандал и повод для вызова вооруженной охраны. «Мне-то что, — подумал далее Осинов, — я любую мышь затопчу одной левой, а как среагируют на мышь тонкоорганизованные артистки театра, скажем, Башникова? Известно как. Криком, потерей сознания, Скорой и претензиями по премиальным выплатам. Мышь в нашем театре — дурная примета», — предположил Осинов. Очень дурная.

Он не ошибся.

Едва миновал цветастую дорожку коридора, едва ступил в священную зону начальственного обитания, едва коснулся почтительным стуком двери кабинета, на которой бронзовела любимая, прости господи, фамилия, как из нутра — слышит он что ли через стену? — раздался скрипучий, незабываемый голос:

— Иосич? Заходи на расправу, смерть примешь.

Шутит, сразу отметил Осинов. Плохо.

Джигарханян был сед, мудр, крепок, нетороплив и в движениях экономен; в разговоре предпочитал народную мудрость: поговорки, присказки, байки. Он был великим и любимым артистом, всенародная слава обняла его давно и до сих пор не выпускала из объятий, он мог не появляться на экране годами, но каждое редкое его появление вновь вызывало восторг. «Мы тебя не больно зарежем», — до сих пор повторяла страна.

Сейчас он восседал царем в широченном, обитом кожей итальянском кресле, подаренном ему труппой театра на очередной юбилей. Сколько их было? Мелькнуло у Осинова — сразу и не вспомнишь. Самородок, гений, царь, худрук — кому же, как не ему быть царем? Царь, царь, истинный царь, который никогда не ошибается. Царь и крепость. Царь-надежа. Чудо театра, где оно? Вот оно где, только в нем. Когда-нибудь я о нем напишу, подумал завлит, обо всем напишу, всю правду поведаю народу, и пусть народ сам решает…

— Заходи, сын, — заворочался, заворчал худрук. — Заходи, талантище, заходи, золото мое. Бери стул, присаживайся…

Хвалит, подумал завлит. Совсем плохо.

Приятные и похвальные обращения ничего не означали. В театре к ним привыкли и внимания не обращали. А с некоторых пор лестных обращений стали побаиваться, они означали затишье перед срывом, головомойкой и увольнением.

Тучи сгущались, чернели, но расправа пока не грянула. Не дрожать, мелькнуло у Осинова в спинном мозге. Может, пронесет.

На столе пред худруком традиционно золотились напитки, играли огнями зерна граната, млел рассаженный надвое арбуз, сверкал виноград, истекали сладостью груши.

Завлит покорно подсел к столу, отказываться перед смертью не имело смысла.

— Армяне пьют коньяк, — сказал худрук. — Я обожаю армян, поэтому пью виски. Ты как?

Попробовал бы завлит отказаться. Лучше не надо.

— Да. Конечно, — сказал завлит.

Вытянулась мохнатая рука худрука, плеснула в стекло любимый виски Туламор.

— Пей. — сказал худрук. — Ты настоящий друг артистов. Пей на здоровье. Хотя, с другой стороны, зачем оно тебе?

Действительно, зачем? Что яд, что виски — смерти не помеха. Завлит молча выпил. Виски был очень хороший. «Последний виски перед казнью», — подумал завлит. Теперь уж точно, не пронесет.

Он деликатно закусил одной черной виноградиной и взглянул на худрука. Их взгляды сшиблись в пространстве и погасли в стороне без искр и симпатий. Худрук отвел темные глаза и углубленно занялся арбузом.

Нервы у завлита не выдержали. Погибнуть сразу, подумал он, ей-богу легче, чем, закрыв глаза, бесконечно ожидать удара занесенного над головой топора.

— Зачем вызывали, Армен Борисович? — спросил Осинов. — Добрый день. Я весь внимание.

— Не догадываешься? — загадочно ответил худрук и погрузил лик в арбузную мякоть. Пауза была озвучена шумным всасыванием арбуза и нарочитой неторопливостью.

«Держи паузу, старый артист, — с раздражением, разбавленным уважением, соображал Осинов. — Долго держи, у тебя это получается. Но ведь когда-нибудь она закончится? Я подожду».

«Жди, — словно в ответ завлиту думал худрук. — Сыграем психологический театр. Я измучаю, измочалю тебя паузой. Изведу, изничтожу, на колени поставлю! Заставлю всех вас, пьяниц, лентяев, педерастов и предателей работать! Станиславский мне поможет!»

Арбуз был съеден. Корка отодвинута в сторону. Пауза длилась.

Худрук был броваст, суров, но в сердцевине своей справедлив и мягок. Он карал и жаловал, терял и приобретал, но никогда ни о чем не жалел. Все, что с ним и в пределах его рук и возможностей происходило, было его жизнью, а как может человек, думал худрук, сожалеть о собственной жизни? Смысла не имеет.

Он не сказал завлиту ни слова, но бровь его гуманно дрогнула, рука снова вытянулась щупальцем и наполнила дорогим виски стакан родного завлита.

— Пей! Закусывай, Иосич. Может в последний раз.

— Я на работе, — отозвался Осинов с твердым намерением стоять до конца. — Не имею права.

— Это временное препятствие. Извини.

— Вы хотите сказать, что…

— Я хочу сказать… — Худрук откинулся на спинку кресла, прикрыл глаза, взял дыхание, открыл рот, и Осинов увидел и услышал…

— Да, игрушку мы профукали…

Протетенили, прозяпали,

Нет бы где-нибудь на севере,

Так ведь это же на Западе!..

Худрук умолк, уронил усталые руки…

Завлит онемел от счастья. Как было сыграно это четверостишие!

Другой человек сидел сейчас перед Осиновым. Не народный, не худрук, даже не артист. Бард, баюн, говорун-симпатяга, вагонный пьяница, обаятельный полубомж, тот самый древний, коренной, советский еще человек с вокзала или забегаловки, да что там — сам народ сидел сейчас перед завлитом — с заскорузлыми ладонями, работящий, терпеливый, великий и простой российский народ. Народ, над которым творятся эксперименты. Народ, которому всегда трудно. Народ, которому можно простить все.

Ничто не радовало завлита в последнее время — но восхищало, как и прежде, только одно: реальное искусство. Искусство, на которое он только что налетел словно лодка и пробил днище. Он вмиг забыл все обиды и заново возлюбил худрука, великого носителя чуда искусства.

— Кто написал? — спросил худрук. — Чьи слова?

Осинов скромно пожал плечами, склонил на сторону голову, растерялся.

— Плохо знаешь, — сказал худрук. — Мало знаешь. Не то, что надо, знаешь. Ничего не знаешь. Потому и театр наш в жопе.

Насчет жопы было слишком. Осинов слегка обиделся и задал в лоб прямой вопрос:

— Почему вы считаете, что мы в таком заповедном месте?..

— Честно тебе скажу: потому что знаю! Не остри, Иосич, пей, закусывай, молчи… Зал у нас пустой! Сплошной обсер. Молчи! Никто на спектакли не ходит. Молчи! Думаешь, не знаю, что ротами пожарников из части привозите, чтоб видимость публики создать — все знаю, доброхотов и предателей много больше, чем ты думаешь. И касса пустая — что с солдата возьмешь? Портянки?

— Портянок давно в армии нет, — обороняясь, буркнул Осинов.

— Есть, Иосич, есть, — не согласился худрук. — Портянки у тебя в голове. Извини за слово «в голове».

— Спасибо. Я могу уйти?

— Сиди, — приказал худрук.

Завлит отодвинул от себя стакан — худрук такую мелочь вниманием не удостоил. Он выставил как указующий перст кривоватый сухой палец. Продолжил:

— Там наверху тоже все знают! Деньги нам из бюджета дают, а вот возьмут и перестанут на ветер цветные бумажки бросать. Мне уже намекали, Иосич, да что там намекали — прямо озвучили: так и будет!.. Скажу тебе со всей большевистской прямотой: они будут правы… И виноват во всем единственно только ты, Иосич. Молчи! Прямо тебе скажу: плохой ты завлит…

«Господи, — подумал замученный завлит, — а хватить бы тебя сейчас дед по затылку той тяжеленной мраморной пепельницей, что стоит у тебя на столе, и муке конец!.. Потому что виноваты вы, Армен Борисович! Виноваты вы, а все валите на меня. Рыба гниет с головы!» — хотелось крикнуть Осинову, но он сдержался. Снова глотнул с налета виски, заел виноградиной и понял, что сетью половодья не сдержать… «В одном он прав, — признал про себя Осинов, — я завлит плохой. Ленивый и нелюбопытный. Он плохой худрук, я плохой завлит. Вперед, труппа театра, вперед, к новым творческим свершениям!»

— Раньше вы меня хвалили, — вслух сказал он. — Говорили, что могу…

— Раньше было раньше, Иосич. Пьес хороших нет, репетировать нечего, актеры разбегаются по сериалам, они как дети, им вместо игрушек пьесы нужны, а ты что им предлагаешь?! Попки-жопки?

— Ну, почему же… — вяло возразил завлит, — у нас есть русская классика…

— Молчи!.. — худрук поднялся из-за стола, невысокий, крепкий, кряжистый, чуть склоненный вперед будто горбатый — не спеша двинулся по кабинету, мимо подаренных картин на стенах, афиш, каких-то пожелтевших дипломов — остановился за спиной у Осинова, и завлит затылком и плешью ощутил его приблизившееся опаляющее внимание… — Хватит русской классикой прикрываться! Помнишь, как мы с ней обосрались в позапрошлом сезоне?

— Хорошее не забывается, — мрачно кивнул завлит.

— Вот и молчи. Молчи! — с силой повторил худрук. — Классику не трогай, у нас не Малый театр, не дано… Ты мне современную пьесу найди, такую, чтоб… — он сжал худой и крепкий, костистый кулак… — Видишь, время какое? Что на дворе творится — видишь? Все кипит и сплошь пузыри! Сплошной твиттер, инстаграм — извини за слово грамм — футбол и хоккей! Плюс фитнес, плюс реклама, плюс банки и проценты! Народ на фу-фу в театр не заманишь, ему настоящие пьесы нужны, плюс мысли, которых у тебя нету, плюс новая энергетика! Так что ты, золотко, что хочешь делай: бегай, прыгай, кричи, кувыркайся через жо, но пьесу найди! Острую найди, радикальную, провокационную, на грани запрета — бомбу мне найди! Хорошо меня слышишь? Ты театр погубил, ты его и спасешь! Честно тебе скажу: не спасешь — всех погубишь, себя — первого! Мне нужна сенсация, лом в зале и аншлаг в кассе, чтоб билеты за полгода нарасхват рвали, чтоб спекулянты за билеты друг друга резали! — ты понял меня, талантище?! Мне нужна такая самоигральная пьеса, чтоб любой артист Пупкин играл как Табаков, чтоб любая артистка Сиськина играла как Доронина!

— Где же я такое найду?.. — завлит был обескуражен.

— Страна у нас плохая, трудная — знаю, но не настолько, чтоб на всю страну пьесы подходящей не нашлось! Ищи. Ищи, как хлеб ищут. Ты будешь искать, я буду искать, все будут искать. Но спрос с тебя. И ответ — с тебя…

Осинов вдруг ощутил самое страшное мужское ощущение. Бессилие. Как когда-то, когда любимая девушка сказала ему: «еще», ему стало страшно, потому что он знал, еще раз он не сможет. Слова худрука напомнили ему ее слова. Он обмяк. Беспощадное наше время, подумал он. Моя беспомощность, мой конец.

— Честно тебе скажу: я тебя не просто уволю, — продолжал наезд худрук. — Я тебя растопчу, измельчу, превращу в пыль: дуну — разлетишься. Чтоб ни один театр близко к себе не подпустил…

— Понял, — сказал завлит и притих. Мыслей не было, чувств тоже. Жгла боль и несправедливая обида.

— Понял — иди, — сказал худрук, отвернулся и глухо, театрально добавил. — Иди и помни: каждое мое слово — правда. Чистый Шекспир.

Как он встал, как подняли его ноги и довели до двери, завлит не запомнил. Запомнил почему-то одно: как уже, взявшись за бронзовую ручку, задал худруку идиотский вопрос:

— Скажите, Армен Борисович, кто те стихи про игру написал, ну, которые они… про…зяпали?

— Иди, — сказал худрук. — Иди, плохой завлит. Болтаешь много о классике, а классику не знаешь… — Следом за закрывшейся дверью, он опустился в кресло и махнул виски. — Педерасты. Галича не знают. Вот с кем приходится работать, — добавил худрук и от обиды слегка, по-старчески прослезился. — Всех разгоню. Педерастов, предателей и пьяниц — всех по ветру раздую!..

2

Как он оделся и вышел на улицу, завлит не запомнил.

Холодный воздух остудил голову, охладил нервы, но несправедливость и боль все еще выжигали сердце. Он отошел от театра метров на тридцать, плотнее натянул на уши шерстяную финскую шапку-чулок и оглянулся.

Присыпанное снежком, лишенное пристроек и парадного подъезда старое здание театра торчало нелепой загогулиной, окруженной современными постройками. Когда-то здание было кинотеатром, но в новые времена за ненужностью городу и по праву славы оно было передано театру Армена Д. Строение переделали ловко, но, как принято, наполовину, и родовые киночерты наполовину остались в его новом облике. Возник гибрид, который многие называли уродом. «Старье, старье, никому не нужное и тебе не нужное — кинотеатральное старье», — переживая, отметил для себя Осинов. Но именно здесь и сейчас ткнула его тупая игла в сердце, именно здесь и сейчас он смертельно осознал, как бесконечно любит этот театр — с его пылью, кулисами, интригами, завистью, бездарностью, провалами и взлетами. Он еще раз вгляделся в театральные фонари и афиши. «Любите ли вы театр, как люблю его я?..» — шепотом прошептал он себе извечный Белинский вопрос и шепотом себе же ответил, что вопрос не по адресу — он, завлит, любил театр, и жизни своей без театра не мыслил. Он любил артистов, но не любил худрука. Он обожал худрука, предан был ему как пес, но не уважал себя, завлита, за свою работу — он был натурой сложной и в конечном итоге всегда и во всем благородно винил себя.

Однако с пьесой надо было что-то решать. «Пойди туда не знаю куда, принеси то, не знаю, что», — вспомнилась ему старинная русская сказка, которая когда-то забавляла его тем, что не имела решения и подсказок. Но расписываться в поражении и заранее сдаваться ему не хотелось, не таков он был человек. Осинов заглубился в метро, смешался с народом: студентами, курьерами, приезжими, работягами, проститутками, пенсионерами, криминалом и прочими составными частями народа, и, глядя на них, самокритично себе заявил, что, если он уйдет из театра, театру и народу лучше от этого не будет. Да, повторил он себе еще раз под грохот подходившего поезда, так оно и есть.

Однако с пьесой надо было что-то решать. «К кому бы обратиться, с кем посоветоваться, где искать сумасшедший текст? А-а!» — осенило его, он знает к кому обратиться, точно, помочь может только он, его дружок и звезда театра Олег Саустин!.. «Или? Или? — он опять, словно по кругу, вернулся к прежней идее, — может, все-таки уйти? Бросить чудотворного мучителя худрука, театр, пыль, проблемы, зависть, интриги, вздохнуть полной грудью и наладить новую жизнь? Да, уйти!» — утвердился он было на этой последней разумной мысли, двери вагона захлопнулись; поезд понемногу взвыл и умчал Осинова в бездну тоннеля и безвременья.

Но здесь в черной бездне, под стук колес, меж станциями «Университет» и «Проспект Вернадского», среди чужих ног, спин и глаз в голову ему влетела еще одна простая и лихая дилемма. Надо было либо найти пьесу, либо… идея, что посетила его, была так отвратительна и глупа, что он не сразу решился ее сформулировать. «Либо, — еще раз повторил он, словно для разгона и все же решился идею оформить словесно, — как бы сделать так, чтоб… свалить и удалить из театра худрука!» Сформулировал и сам себя испугался. Свалить самого худрука? Великого деда, который когда-то пригласил его, безвестного юношу Осинова, из областного театра Пензы в Москву? Невероятная, нереальная глупость и гадость, достойная неблагодарного идиота, и хорошо бы, чтобы о ней никто никогда не узнал. Или… подумал он и похолодел, а что, если свалить гениального худрука и есть то самое главное его достижение, к которому всегда готовила его жизнь? Подумал так и жутко стало самому, потому что понял, что, наверное, это и есть правда. «Есть оружие более страшное, чем ложь — это правда», — вспомнилось ему к месту великое изречение Талейрана.

Поезд сбавлял ход, приближалась станция. Станция рокового решения, усмехнулся Осинов.

«А что, — понемногу успокоил себя Осинов, — почему бы, собственно, и не свалить? То звездное, то победное время великих премьер давно миновало, кануло в лету, и что теперь? Провалы, попреки, унижения, рота солдат на спектаклях и вечное недовольство! Несправедливо, обидно и горько. Обсер, обсер, обсер. Как будто все дело во мне, а не в том, что изменилось время, и поезд нашей удачи уже ушел… Хватит, дед!» Тебе пора подвинуться на почетный покой, и он, наглый Осинов, знает, как это сделать! Он, Осинов, зав. литературной частью, в его памяти целый мир пьес, он не будет ничего придумывать, для начала он возьмет из пьес что-нибудь самое безобидное, всего лишь организует небольшой слушок, сговор, он пустит по театру легкий компромат, облачко, сплетню, что разрушит со временем любую добрую волю, любое доброе имя, и все это будет вполне в театральной традиции. Чистый Шекспир. Подумал так — тотчас передернуло его от собственной черной подлости, он попытался отогнать от себя идею-наваждение как нелепую, неуклюжую шутку, но идея не исчезала, чем яростнее гнал ее от себя Осинов, тем все прочнее она располагалась в нем, наконец, сообразил он, она поселилась в нем рядом с его собственным злом. А зло, подумал Осинов, изначально и вечно живет в каждом человеке, стоит его только разбудить, подкормить и дать волю. «Вот, оказывается, я каков!» — удивился собственной натуре Осинов, вот на какие подвиги способен! А что, круто! В духе беспощадного и беспомощного времени. Значит, так тому и быть…

Станция. Двери вагона разъехались, заставили Осинова шагнуть на перрон. Шаг, другой, третий. «Так и пойдем к справедливости, — сказал себе завлит, — неторопливо, шаг за шагом, до самой победы…»

Но нет, вдруг решительно остановил он себя и окончательно понял, что самоотравился собственной фантазией. Нет, нет и нет. Гораздо проще найти хорошую пьесу, надо искать лучше. Да, да, да!.. Или… или все-таки злое дело много легче и, значит, свалить легче, и все дело в том, чтобы перековать идею зла в нечто действенное, продуктивное. Спроси Шекспира, Осинов!..

Придержав мысли, он поднялся из подземелья на поверхность Москвы, достал смартфон, нашел пальцем номер и приложил аппарат к покрасневшему от волнения уху. Долго не отвечали, но Осинов был упорен.

3

В три минуты все было кончено.

Звонил мобильник, они не реагировали.

Аэродром был широк. Общая фигура распалась на далеких раскатившихся две. Он отыскал ее пальцы на другой половине поля, сплел со своими, и оба затихли.

— Замуж хочу, — прошептала Вика. — За тебя.

Мобильник снова высверливал мозги.

— Неужели из театра? — поморщился он. — Не хочу. Я умер.

— Ты не ответил на вопрос, — сказала она.

— Я тебя услышал, дорогая, — сказал он. — Давай пить чай.

— Чай? — переспросила она и в ее вопросе был совсем другой, не чайный смысл. Он не ответил, и она вернулась к чаю. — Ладно, будем пить чай, — сказала она. — Я сейчас.

Встала и исчезла в ванной.

Саустин, наконец, ответил надоевшему мобильнику.

— Привет, — сказал он в трубку и выслушал просьбу собеседника. — Не вопрос, — ответил он. — Давай через полчаса, Юрок, раньше не надо.

4

Олег Саустин был премьером театра и любимым артистом худрука. Армен гордился им не только как хорошим артистом, но еще и тем, что создал его почти с нуля. Пять лет назад Саустин приехал в Москву из забытой провинции и явился на просмотр к худруку зеленым неумехой. Он показывался отрывком из Гамлета и был так плох, что ожидавшие своей очереди на показ другие конкурсанты, сидевшие в партере, не могли сдержать улыбок и от стыда за коллегу прятали за рядами кресел головы и лица. Он был высок и, пожалуй, хорош собой, но на сцене отличался одеревенелой зажатостью и полным непониманием того, что делает — надо было обладать проницательностью худрука, чтобы разглядеть в этакой деревянной оглобле способного артиста. Худрук принял оглоблю в театр, первое время сильно об этом жалел, но надежды не терял. Он упорно тратил себя, занимался с Саустиным лично, и однажды, во время спектакля Гроза по Островскому, произошло чудо: исчезла оглобля, исполнявшая роль Кудряша, и родился артист. С тех пор оперившийся под рукой и глазом худрука Саустин переиграл весь мужской репертуар театра; по старинной театральной классификации он был героем-любовником, в нынешнем же театре, где амплуа смазаны, сбиты или не существуют вовсе он просто, по велению худрука, играл все лучшие роли и во всех был хорош. Год назад ему дали премию «Маска» как лучшему молодому артисту, его наперебой приглашали в сериалы, а поклонницы неизменно поджидали его у артистического выхода с глупостями типа любовь.

А все же настал день, когда успеха на сцене стало для для бывшей оглобли мало.

Это открытие Саустин сделал случайно, во время спектакля, когда вдруг почувствовал, что ему скучно. Его более не вдохновляли ни новые роли, ни партнеры, ни, тем более, исполнение чужой режиссерской воли — в рамках актерской профессии ему стало душно. Командовать ему вдруг захотелось, сидеть в зале за режиссерским столиком, орать на марионеток-актериков на сцене, вкладывать им в уста, в движения и в задачи свое видение спектакля — ему захотелось стать главным и ответственным за театральный процесс — захотелось сделаться режиссером. Как только понял он про себя такое, мир и земля закрутились для него в другую сторону, сил прибавилось безмерно, и во всем появился смысл. С новой великой своей идеей он кинулся к отцу родному, к Армену Борисовичу, но встречен был прохладно. «Вот я, — сказал худрук, — я большой артист, но в режиссуру не особо рвусь. Честно тебе скажу, может получиться так, что ты не станешь режиссером, а артиста в себе затопчешь — такие случаи знаю. Впрочем, препоны не чиню, пробуй, поставь что-нибудь, покажи, докажи…»

Вместе с Осиновым — они и задружились тогда — решили мастера поразить. Решили поставить и показать отрывок из сложнейшей повести англичанина Ивлина Во «Незабвенная», ироничную историю про то, как в процессе работы морга происходит любовь между сотрудниками. Бальзамировщик, испытывающий сердечные чувства к коллеге гримерше, изо дня в день посылает ей на конвейере не цветы, а очередной мужской труп, на губах которого он искусно изображает нежные улыбки. Тонкая душа гримерши тронута, бальзамировщику, а не грубому шоферу, развозящему гробы, отдает она свое сердце. Бальзамировщика играл сам Саустин…

Показ состоялся утром, вместо обычной в это время очередной репетиции. Зал был почти пуст, если не считать нескольких любопытствующих артистов, звукооператора в окошке радиорубки над зрительным залом и осветителя на лесах.

По команде Саустина действо началось темпераментно, мощно, кое-кто в зале поначалу смеялся; потом все притихли, пораженные темой и текстом.

Кончился показ, и в зале повисла смертная тоска.

Цели своей Саустин достиг. Мастер действительно был поражен, даже заохал и закрыл глаза. Тишина установилась и в зале, и на сцене такая, что Саустин и Осинов недоуменно переглянулись, понять не могли, что бы это значило. Все смотрели на худрука, он, как всегда, держал паузу да так долго, что Катька Мухина, сыгравшая в отрывке гримершу, нервно хихикнула и подавилась смешком.

Наконец, мастер открыл глаза.

— Да, — сказал он, — да-а…

Что такое его «да» было неясно. Саустина трясло.

— Как, говоришь, — продолжил, обращаясь к Саустину, худрук, — Ивлин Во называет нас, еще живых?

— Ждущие своего часа, — ответил Саустин, смутно догадываясь, что ему ждать своего часа осталось недолго.

— Ждущие своего часа. Замечательно, — усмехнулся худрук и снова закрыл глаза. — Иосич! — вдруг встрепенулся и перескочил Армен Борисович на завлита, — ты мне книгу эту принеси, я внимательно почитаю, по-моему, книга интересная… А по поводу вашего отрывка скажу честно: актеры сделали все, что могли, режиссера не подвели. Но режиссуры в этом отрывке я лично никакой не увидел. Что мы играем? Я не понял. Говнище какое-то, каша бесформенная. Нет ее, режиссуры, нет и конец! Иллюстрация текста, артисты, извините, играют ротом, то есть ртом, текстом, за которым ничего нет. И это режиссура? Извините меня, сильно извините. У кого-то есть другое мнение?

Ждущие своего часа зрители, понятно, смолчали. Не потому, что мнение было единодушным, а потому, что все знали: лучше худрука никто театр не понимает, злить его и спорить с ним бесполезно, можно нарваться на «выйди отсюда вон» или, еще лучше, на «в этом театре вы больше не работаете».

Саустин продолжил жизнь артиста, но без прежнего энтузиазма. Мысль о режиссуре не оставляла его. Он приготовил и показал худруку еще один отрывок из «Царя Федора Иоановича» и снова Армен Борисович его затоптал. «Во-первых, я не увидел новой энергетики. Во-вторых, нет перпендикулярной режиссуры, чтобы действие шло, скажем, против текста или наоборот», — приговорил он к неприятию отрывок и заодно режиссуру Саустина.

Что такое первое и что такое второе лучшие умы театра понимали не очень четко. Спросить деда было боязно и означало себя подставить, актерские же фантазии были разнообразны, но вызывали некоторые споры. Комик Шевченко, слабый на рюмку, предположил, что все очень просто и что новая энергетика означает все делать на сцене быстрее: быстрее говорить и быстрее двигаться. Он, исполнявший Хлестакова в Ревизоре, попробовал применить такой подход, но в результате худрук получил замечание от учителей, приведших на спектакль по классике учеников старшеклассников. «Все это, конечно, очень интересно, но, извините, Армен Борисович, ничего понять было невозможно. Вместо великого текста Гоголя — какие-то скороговорки, странные прыжки Хлестакова по сцене и полное безобразие», — заявили они. Худрук вызвал Шевченко в кабинет и провел с ним персональную беседу, после которой комик несколько дней не пил. На вопрос товарищей о сути новой энергетики он заявил, что все понял, но не стал вдаваться в детали, сказал лишь, что новая энергетика понятие очень индивидуальное. Вопроса о перпендикулярной режиссуре Шевченко тоже удалось избежать, он сказал, что учит новый текст, заперся в грим-уборной и не выходил оттуда, пока все не разошлись на чай, кофе, ужин, ночь.

5

Полчаса истаяли мгновенно. Едва они покинули душ и что-то на себя нацепили, как затренькал в прихожей звонок.

Осинов пришел не пустым, принес пакет с четырьмя бутылками пива. Щедр завлит, щедр, отметил про себя Саустин, пакет принял и промолчал.

— Здорово, Юрок, — сказал он. — Проходи. Чего так рано — случилось что?

— Случилось, — сказал завлит.

— Что?

Завлит вместо ответа уперся взглядом в возникшую за спиной Саустина Вику.

— Вика, она, конечно, актриса и женщина. Но она своя актриса и своя женщина, — сказал Саустин. — Мы репетировали любовь.

— Репетировали? — удивилась Вика — Ну-ну.

— Что случилось, Юр? — спросил Саустин.

Завлит тоже умел держать паузу. Посмотрел на всех отрешенно, прошел к столу, сел, задробил по полу каблуком ботинка.

Он знал эту квартиру, он, можно сказать, прописал в ней счастье. Два года назад худрук выбил ее в мэрии для любимца Саустина. Осинов вместе с Олегом выбирал обои, занавески, менял полы и сантехнику; раньше вместе с Олегом в ней жила его прежняя любовь — Алена, теперь нынешняя любовь — Вика, и это было нормально, так принято в мире театра и никого не удивляло — театр — вертеп, но вот то несправедливое, что произошло с ним!.. Впрочем, в театре нормально и это, театр искусство крепостное, барское, и барское самодурство худруков никто отменить не в силах. Крепостничество, отмененное сто пятьдесят лет назад, прекрасно поживает в театрах, подумал Осинов. Барин и палка, вспомнил Осинов любимое изречение Армена о театре. Барин, палка, боль, дрессировка, результат. Главное — результат, который, как ни странно, часто бывает хорош…

Саустин дал знак; Вика исчезла, чтоб явиться через три минуты со стаканами, подсохшим сыром на блюде и открывашкой. Пиво зашипело и брызнуло в стекло, напомнив завлиту любимые звуки пивбара.

— Может, чего покрепче, Юр?

— Не сейчас.

Чокнулись, глотнули пенного, зажевали сыром. Более молчать было нельзя. Взгляды вопрошали и требовали ответа.

— Мне срочно нужна хорошая пьеса, — сказал Осинов.

Саустин шумно, по-йоговски выдохнул.

— И все? Напугал, черт! — заключил он. — Кому она не нужна? Всем нужна.

— Ты не понял, — сказал Осинов и пересказал приятелю разговор с худруком. — Растоптать меня хочет, измельчить, превратить в замазку.

— Блин, — Саустин заново наполнил стаканы. — Опять у деда приступ. Зачесалось.

— Где? — спросила Вика.

— Там, — ответил Саустин, и больше женских вопросов не возникло.

— Дай, что ли, что-нибудь поинтересней… — разволновавшийся завлит обратился к Вике. — Будем думать.

Вика упорхнула на кухню.

Завлит обернулся к Саустину.

— То, что спектаклей достойных нет — я виноват, то, что режиссеров нет, что зал пустой — тоже я! Во всем говне виноват я. Это я-то? — возмущался Осинов, — который столько лет на него и на театр горбатился как раб, который чуть ли ни землю вокруг перепахивал, чтобы лучшие пьесы для него находить — и русские, и переводные! Из интернета и библиотек не вылезал — и находил, находил! Никто их поставить толком не мог, но это ведь проблемы уже не мои!

— Не твои — согласен. А он никого к режиссуре не подпускает, — вставил Саустин. — Всех достойных режиссеров разогнал, конкурентов не терпит. Остался один верный пес Генка Слепиков. Не спорю, он человек профессиональный, все терпит и делает, но нового слова сказать уже не может и «Незабвенную» ему не поставить. Шлепает спектакли как под копирку и получается, как десятая копия: бледно, сыро, серо… А мне — вот он даст постановку!.. — и звезда выставила напоказ наглый, как член, кукиш.

Завидует, быстро подумал завлит. Завидует Слепикову. Завидует другим режиссерам. Браво! Я не глуп, быстро подумал завлит. Ах, как я не глуп…

— Что касается меня, то я Армену не завидую, — вслух озвучил Осинов. — У меня с ним — все. Отрезано, закопано, забито.

— Свежо преданьице. Ты столько лет его защищал.

— От любви. До ненависти…

— А помнишь, как ты со мной спорил?

— Лишний раз убедился: добро наказуемо. За добро только что полной мерой наложили. До сих пор изо рта воняет. Теперь — все. Теперь думаю: либо уйти из театра, либо…

— Либо что? Ну, ну, смелее, — почувствовал важность момента, Саустин. — Смелее. Звучи дальше.

— Я не шучу, Олег.

— Вижу.

— Я тоже вижу, — мило улыбнулась Вика.

Она принесла водки и тарелку редиски. Разговор прервался на чоканье, питье, условную закуску. Водка толкнула, ускорила кровь. Второй рюмкой мужчины догнали первую. И снова налили. Осинов пил жадно, с размаха забрасывал водку в рот, Саустин пил спокойно, Вика приглатывала.

Но водка, по обыкновению, не расслабила, завлит помрачнел еще больше. Руки его сжимались в кулаки словно готовились к схватке. Осинов не был сильным и смелым, скорее наоборот, но разъяренный, поддатый и несмелый психопат вдвойне опаснее самого смелого.

— Вика, по-моему, у тебя на кухне гора немытой посуды, — сказал Саустин.

— Все вымыла, — не поняла намека Вика.

— У тебя чайник кипит, — сказал Саустин.

— Еще не ставила, — отозвалась Вика.

— Вика! — Саустин так сыграл гнев, что до артистки дошло, ее сдуло… — Старик, ты не озвучил, — снова обратился Саустин к завлиту.

— Ты уже и так все понял, — сказал Осинов.

Саустин облегченно выдохнул, разгладил лицо и пожал протянутую ему руку.

— Наконец-то, — сказал он. — Созрел. Я тебе давно говорил и, сам понимаешь, я — с тобой. Раскорячился дедушка наш, всю дорогу перекрыл. Гнать его надо! Причем учти… — артист взял паузу, после которой его прорвало. — Речь идет не только о том, чтобы изгнать худрука — это мы сделаем, не вопрос — а вот что будет после изгнания? — Он приблизил голову к завлиту, зашептал громким шепотом, как трагик, и у завлита высыпали мурашки страха… — Я веду речь о госперевороте, о практическом захвате театра. Дело романтическое, высокое, заводное — героическое!

Грандиозность замысла приподнимала над землей. Блин, изумился завлит, опять Шекспир!

— Захват — в каком смысле? — испуганно спросил он.

— Не можем мы ждать пока минкультуры назначит нам нового худрука. Мы должны сами решить этот вопрос…

Завлит более не задавал пустых вопросов, его нетерпение сквозило в глазах, в нетерпеливом покачивании головы, в пальцах, крутивших пустую рюмку…

— …Очень просто, — продолжал Саустин. — После переворота образуем худсовет.

— Хунту?!

— Художественную хунту. Я стану главным режиссером, Вика — главной звездой…

— А я? — не стерпел завлит.

— С тобой тоже все просто. Ты станешь худруком.

Худруком? Я? Идея была столь неожидана, что поначалу не вошла в завлитовскую голову. Следовало выпить и осмыслить.

Выпили и осмыслили.

Осинов осмыслил быстро и сразу, и с благодарностью решил, что Саустин первый, кто по достоинству и справедливо оценивает его профессиональные качества. Наконец-то, хоть кто-то, хоть когда-то, и абсолютно он прав. А раз так, то хунта так хунта! И действовать надо по Шекспиру, читай и действуй, у него уже все написано.

Он сказал «спасибо», пожал протянутую руку и быстро подумал о том, что по иронии и подлости судьбы в этой выбитой у чиновников и подаренной худруком артисту Саустину квартире рождается заговор против самого благородного дарителя. Сложна жизнь, успел подумать завлит, сложна, непредсказуема, прекрасна и шекспирообразна. Подлость обратная сторона благородства и хороших дел, подумал завлит и не забыл подумать о том, что сам в этой подлости участвует. Иногда случается, в оправдание себе подумал он, снова призвав на помощь Шекспира и мировой репертуар. Подлость Гамлета, умертвившего Розенкранца была задумана для того, чтобы в пьесу, то есть в жизнь, снова вернулось благородство…

— Спасибо, — еще раз вслух подтвердил завлит и передохнул, чтоб справиться с одышкой. — Но как, как с ним бороться — вот мне что скажи? С чего начинать? Не могу же я завтра явиться в театр и сказать ему, что пьесы не нашел? Растопчет.

— Растопчет…

— А как?

— Не знаю.

Саустин задумался, встал и распахнул форточку — снежинки зарулили в квартиру и напомнили о зиме. Саустин шумно всосал холодный воздух, закрыл глаза и втянул живот. — Хатха-йога, — бросил он полушепотом.

Саустин отрешился от мира, перенесся в Индию и превратился в гималайского йога. Ледяные Гималаи ступили в московскую комнату, их поднебесный смысл и высокий зов необозримого пространства. Шамбала. Снег. Холод. Вечная и чистая душа предтеча любого открытия.

Осинов впервые присутствовал на сеансе и потому с любопытством наблюдал. Он знал, что в последнее время артист увлекается древним учением и считает, что индусы помогают сосредотачиваться, работать над образом и рожать идеи. Действо началось, непродвинутому Осинову было немного смешно, но он терпеливо ждал и смотрел на друга с верой, надеждой и любовью — а вдруг чудеса индийские соединятся с вечным русским поиском?

Саустин вдыхал и выдыхал, шевелились, разгоняя пыль, легкие занавески, время неслось вперед, время обещало высокие откровения. Наконец, Саустин тесно выдохнул сквозь плотно сжатые губы и решительно вернулся к столу.

— Ну? — не терпелось завлиту.

— Просветление не произошло, — признал Саустин. — Придумалось только одно.

— Что?

— Нейтрализовать.

— В каком смысле?

Большой палец правой руки Саустин настроил острием вниз, в землю, что с древнеримских времен означало только одно. Осинов встрепенулся от ужаса и злого восторга.

— Ты чего? — зашептал он. — Серьезно?

— Более чем.

— Ну, блин, у тебя и йоги! — удивился Осинов. — Прямо вот так, натурально?

— К сожалению, на это йоги неспособны. Символически. Морально. А, если серьезно, ничего я от них не словил.

— Как же так? — не понял Осинов.

— В российских проблемах йоги не пляшут.

— Слабосильные они, — расстроился завлит. — Не Шекспир.

Снова выпили. Пальцы царапнули пустую тарелку — редиска кончилась.

— А если все-таки серьезно, по-русски? — переспросил Осинов.

— Кроме коллективного письма министру ничего придумать не могу, — сказал Саустин.

— Свеженькая мысль, Олег.

— Ты просил: по-русски.

— Богато.

— Зато эффективно, Юрок.

— Согласен. А кто подпишет?

— Я, ты, другие… Ты литератор, ты письмо изобрази, а я ребятишек в театре подломаю. Многие на него зуб имеют…

— Многие, но не все, Олег. А предателей много, обязательно донесут. Глуповато, Олег.

— Глупость замечательная, — сказала возникшая в комнате Вика чудесным образом, через подслушивание, оказавшаяся в теме. — Массового восстания все равно не будет, а отдельных подписавших дед с удовольствием уволит — или вы хотите доставить ему удовольствие?

«Она права», — быстро подумал завлит и вспомнил, что великий дед — прирожденный охотник, вспомнил его главный критерий при отборе новой пьесы. «Для меня главное, — всегда говорил Армен Борисович, — не идеи, идеалы, сюжет — но, чтобы в пьесе был след, запах, тропа, дикость и кровь, чтобы в пьесе, как на природе, свободно жили двуногие, то есть мы с вами». «Сцена — вольер зоопарка, — часто повторял он, — зрители — посетители, которым должно быть интересно за животными наблюдать». Вика сто раз права, еще раз подумал завлит: там, где след, запах, тропа, там, значит, близко дикость и кровь — он уволит и словит охотничье удовольствие первобытного человека. Да и носит он в жизни и в театре почти охотничий гардероб: никогда пальто, пиджаки и галстуки, но всегда куртки, свитера и тяжелые башмаки-следопыта. Поимка и травля обычных людей — ему в кайф, удовольствие и балдеж.

— А может, анонимку?.. — осторожно предложил он. — Тоже ведь сильное отечественное средство.

— Анонимку министр читать не станет, — отрезал Саустин. — Прошли, к несчастью, те времена.

Пауза образовалась мерзкая, холодная, пустая, подводящая черту. Идей не было, идти вперед было некуда. Завлит с хода махнул рюмку и мужественно сдался.

— Приехали, господа, — сказал он. — Вернулись в начало. Ничего не поделаешь, надо искать пьесу. Суперпьесу. Бомбу.

— Ты найдешь, а мы пока пообождем, да? — предположил Саустин. — Притаимся за кулисами, будем зубы точить. Переживать его успехи, шипеть и тихо ненавидеть.

— Высокая миссия, — фыркнула Вика.

— Успокойтесь, артисты. Успеха в любом случае не будет, — ядовито сказал завлит и удивился собственному яду. — Он любую хорошую пьесу загробит, как он делает всегда. Зависнет на репетиции, влезет по-барски в режиссуру и развалит любой спектакль. Помните, что было с русской классикой?

— Все равно, наша миссия высока, — сказала Вика. — Вы хотите его свалить? Но хорошая пьеса, эта ваша супербомба, еще как-то может вывезти спектакль к удаче. А вот если мы сыграем с ним тонкий детектив, если мы худрученка нашего заманим как охотника в западню и…

— Говори, милая, говори. Вещай!.. — Саустин спонсировал Вику мокрым поцелуем, который она незаметно промокнула обшлагом платья.

— Послушайте меня, мальчики. Надо дать ему плохую пьесу, отстой, а на премьеру пригласить министра, — уверенно сказала Вика. — Вот это будет ход. Хлопок в ладоши, хлопок под зад, и театр — без госфинансов! Кто виноват — худрук! Что с ним делать? Гнать! Так подумает министр! Ваше время кончилось, господин худрук!

— Умно! — возбудился эмоциональный артист. — Ах, как умно, задорно, весело! Пусть ставит говно. И проваливается с треском. И падает с трона! — Он снова спонсировал Вику поцелуем, которому для осушения снова понадобился рукав платья.

Но завлит остался недоволен предложением. Тонкий женский детектив, подумал он. Детский сад.

— Плохую пьесу он ставить не будет, господа, — сказал он. — Не забывайте, с кем мы имеем дело. Монстр он, ребятки, чистый театральный монстр. Талант, который так просто природой не дается, и одновременно — чудовище. Великий и ужасный. Народный мастодонт республики. И еще, по определению, победитель жизни — вспомните скольких министров он пересидел? Нет, не возьмет он плохую пьесу, отвечаю, не возьмет.

Вика загадочно улыбалась, качала умной головой.

— Прямолинейные мои мальчики, — сказала она. — Не годитесь вы для заговора, хитрости вам не хватает. В том-то и оригинальный секрет идеи, что плохая пьеса должна быть яркой, завлекательной по форме. Как звонкие бусики, как цветные тряпки — лоскутки, на которые западают простые наши городские туземцы, как пустой треск рок-концерта, как фейерверки над Москвой, как сама наша жизнь, в которой, вспомните Шекспира, «много шума, нет лишь смысла»!

— Он-то не простой туземец, — буркнул Осинов. — Сразу все просечет. А меня выгонит.

— А мы-то на что? — тихо возмутилась Вика. — Вот тут и должен сработать наш оригинальный заговор, все мы! Завлит по своей части, мы — по своей, актерской, а я еще и по своей, женской.

— Не понял? — напрягся Саустин. — Что ты имеешь в виду?

Вика изменила голос, манеру, пластику движений — с ходу превратилась в ласковую кошку, обольстительную женщину — она была хорошей актрисой.

— Жена у него зависла в Штатах, он одинок и симпатичен. Он нуждается в уходе — тарелку супа вовремя дать, пилюлю, градусник, да просто улыбнуться и при этом ввернуть слова о пьесе — я знаю, что нужно делать. Я обложу его теплыми подушками внимания, укрою одеялом лести, согрею руками нежности…

— Не перегни палку, дорогая, — сказал премьер.

— А если перегну? Чуть-чуть, ради дела… — но тут Вика посерьезнела. — Уговорить его надо, убедить, очаровать. И подставить… Он поддается уговорам — вспомните, что было с русской классикой?

— Не будем о прошлых победах, — мрачно вставил Осинов.

— Уболтать его надо, — продолжила Вика, — что пьеса хороша, что идеально ложится на труппу, что в ходе репетиций вы, Армен Борисович, как мастер, все сможете поправить, что пьеса, может, и не гениальна, зато она открывает тему и тропу, по которой потом побегут другие, и так далее, и так далее. Хороший режиссер телефонную книгу может поставить, а вы, Армен Борисович, режиссер выдающийся, мы в вас верим и так далее, так далее. Он начнет репетировать и…

— И-и-и?! — сладострастно подхватил Саустин. — Что?

Нежными ласковыми руками, лицом и безупречной фигурой она изобразила то, что означало в ее понимании его «и-и-и…»

— И палку я не перегну, я все это сделаю ради вас… — Вика очаровательно улыбнулась Саустину…

— Сдаюсь. Делай, — поднял верх руки мыслитель Саустин. — Перегибай. И пусть поможет тебе моя святая ненависть! Подчеркиваю — святая!

— Мы поможем, — поддакнул Осинов.

Ему понравились викины рецепты. Ему понравилось, что она фактически возглавит их мужской, прямолинейный сговор. Женщина в головке заговора всегда хорошо, подумал он. Женщина — это наблюдательность, внимательность, аккуратность, интриганство и беспощадность. «Вспомните 18-й век в России!» — всегда внушал он собеседникам. Кто интриговал, воевал и побеждал, кто создал блестящую славу отечеству? Императрицы, женщины, дамы! Шерше ля фам, господа!

Снова возникла короткая пауза, но совсем по духу другая. Пауза энтузиазма и легкой веры. Саустин и скептик Осинов, который, казалось, тоже проникся идеей, пользуясь моментом, по очереди целовали Вику отчего рукав ее платья заметно отсырел.

— Шампанского! — вскричал Саустин.

Хороший финал, оценил его призыв Осинов. Хороший оптимистичный финал пьесы, которую мы прямо сейчас и пишем, и играем. Здесь и сейчас, здесь и сейчас — таков девиз театра и нашей затеи, и беспощадного нашего времени.

«Впрочем, стоп, завлит», — сказал он себе. Актеры в жизни всерьез доигрывают то, что не сыграли на сцене, актерам не свойственно думать о жутких последствиях, актеры играют, входят в роль и играют до смерти, но зачем в этой смертельной трагедии участвуешь ты? Зачем?

Ответа на вопрос не нашлось. Потом, успокоил себя завлит, потом что-нибудь придумается.

Шампанского в актерском доме не нашлось — осталась последняя бутылка пива, которую торжественно распили за успех.

«Не кашляй, дедуля, — великодушно подумал завлит. — Мы ступили на тропу войны, вернее, ты сам ее начал. Давно пора тебя подвинуть. Ты устарел, великий мастер, ты весь в прошлом». Подумал так и вдруг увидел совсем рядом ледяные глаза худрука и его пробил озноб, он почувствовал, что ничего у них не получится. Впрочем, в следующую секунду мнение его переменилось. Запас зла пока что был в нем сильнее здравомыслия.

6

Вика была права, когда считала худрука одиноким.

Несколько лет назад он купил в Штатах, в Техасе небольшой домик, летал туда каждым летом, в каникулы, на лечение хронических хворей и отдых. Штаты нравились худруку уровнем комфорта, медициной и сервисом, а даже тем, что сильно походили на Россию: народ — простотой, размахом и юмором, территории — пространством, климат — разнообразием и даже зимним снегом.

Однажды он вывез в Техас жену, которая влюбилась в город Даллас, не только потому что в этом городе было святое для нее место, где был памятно убит ее любимый президент Джон Кеннеди, но и потому, что в Далласе существовал прекрасный музей изобразительных искусств. Татьяна неплохо, еще со школы, знала английский, в России она получила искусствоведческое образование — сумасшедшая идея прорваться на работу в Далласский музей стала ее мечтой. Великий артист помочь ей не мог, энергичная супруга всего добилась сама и довольно скоро сумела стать музейным гидом. Дом был, легальный заработок тоже ее устраивал и, когда великому артисту надо было возвращаться в Москву к открытию очередного театрального сезона, Татьяна объявила, что собирается остаться на время в Далласе, чтобы закрепить свой статус. «Она права», — подумал великий артист, поцеловал жену, собрал чемодан и с тоскою в сердце улетел к истинному своему призванию, своему театру. Он снова вернулся в Штаты уже на Рождество и нашел Татьяну в прекрасном состоянии. Дом был ухожен и мил: повсюду красовались цветы, летали птицы и счастливо мяукал Армену его любимый сиамский кот Фил.

Супруги счастливо встретили Новый год, и Татьяна сказала, что из-за работы сможет вернуться в Россию не раньше лета. Великий артист подумал и решил, что она и сейчас права. Она проводила его до самолета, они поцеловались, сказали друг другу «до встречи», самолет взял курс на Москву, и артист понял, что жена никогда сама не вернется на родину.

Никто никого не собирался подводить или, не дай бог, подставлять, но у жизни свои законы, и зачастую она самовольно распоряжается жизнью людей.

Московская квартира быстро заросла пылью, грязью, артист нанял таджичку и проблему закрыл, но пустоту и холод семейных стен он закрыть не смог, и все дальнейшие события его жизни — спасибо Татьяне — произрастали с ним на горькой земле одиночества. И всенародная слава помочь ему не смогла.

Так заведено у великой славы.

Дни он проводил в театре среди поклонников и льстецов, там же в театральном буфете столовался, это было ему удобно. Вечерами возвращался в просторную свою квартиру, шел на холодную кухню, где давно не готовили любимую долму, и кипятил воду для чая. Заварным чайником с дулевскими петухами, подаренном на очередном юбилее, он не пользовался, пакетированный чай, заваренный в стакане, был удобнее и быстрее давался. Со стаканом зеленого чая возвращался в гостиную, запускал телевизор и искал в нем футбол — какой угодно, лишь бы футбол. Худрук считал себя профессионалом и знатоком футбола. Футбол завораживал, согревал, отвлекал от мыслей о далекой, бросившей его жене, о репетициях скучной голландской пьесы «Башня» и переносил вдаль, в любимую Армению, на солнце и тепло, на зеленое поле команды Арарат, где черноголовый Арменчик когда-то тренировался в детской команде при мастерах. И сразу вспоминалась любимая мама, которая всегда сидела на трибуне и, когда сына обижали, требовала, чтобы он давал сдачи. «Если кто-то на тебя пукнет, говорила она, отойди на полметра и перед обидчиком покакай». Так, следуя мудрым наставлениям мамы, Армен всегда и делал, и в результате стал человеком и артистом, способным на большое в искусстве. Проклятый театр, думал иногда худрук, если б не он, играл бы я в свое время, может быть, в самой «Баварии» — чем я хуже нашего армянского Мхитаряна? Он проклинал иногда театр, но только потому, что театр сильно любил, и проклинал его за это неистово и грозно, пропорционально силе своего огромного таланта. Свой же театр он охранял как крепость, как собственную душу, его безопасность от внешних и, главное, внутренних врагов была делом всей его оставшейся жизни.

Осинов был прав, когда считал худрука прирожденным охотником. Запах, след, тропа — слагаемые инстинкта безошибочно вели его по жизни. Если к этому добавить небывалое чувство предвидения и предчувствия, то станет понятно на какого матерого зверя затеяли охоту недалекие артисты плюс завлит.

Худрук всегда знал, чувствовал откуда и когда грянет выстрел и до сей поры умело обходил опасности. Будь то министерство, злобные блогеры, обделенные артисты, недовольные зрители или даже врачи — кстати, к последним он относился с особой трогательной нежностью. «Пей таблетки, не пей, — смеялся он в голос над их глубокомысленными рецептами, — а под нож все равно пойдешь!» — имелся в виду, понятно, нож патологоанатома. Хотя, по правде сказать, опасность ему никогда всерьез не угрожала, его всегда баюкало и баловало народное обожание — что могло бы отменить в нем природный механизм предчувствия и бдительности — но не отменяло. Армен Борисович глубоко знал российскую жизнь, знал ее неожиданные прыжки и кульбиты и всегда был на чеку.

Когда в театре, скрытными стараниями Осинова, Саустина и Вики едва-едва потянуло далеким дымком смуты, худрук насторожился и, как любой диктатор в истории, первым делом привел в действие свою агентуру. Выявить зачинщиков и провести профилактику, так решил худрук. Профилактика означала традиционно российскую, партийную чистку, то есть, немедленное увольнение из театра. Прополоть и проредить! Дурную траву с поля вон! Так по-государственному размашисто и вполне по-русски действовал художественный руководитель. Это было первое срочное средство, и он это сделал. Трех артистов и четверых рабочих сцены уволил якобы за опоздания, но цель была другая.

Второй главный рецепт борьбы за власть в театре состоял в уничтожении единодушия в народе, то есть среди артистов: единодушие в народе, то есть среди артистов, приводило к бунту и жалобам наверх, что тоже было недопустимо.

Верь глазам, считал худрук. Не рукам и даже не поступкам — они тоже обманут, верь глазам! Всмотрись в них, прочувствуй, как чувствует зверь, прочитай в них то, что заложено в человеке от рождения — не ошибешься! Так искренне и сильно научно подходил к проблеме худрук и, к сожалению, часто ошибался.

В театре, как в любом государстве, хватает жалобщиков и недовольных, всегда есть те, кто доносит начальству «окопную» правду из грим-уборных, из-за кулис и из отдельных цехов. Доносчики и агентура — мой золотой фонд, справедливо, как каждый диктатор, считал худрук. Однако бдительность в этот раз мало помогла вождю, ни Саустина, ни Вики в списке подозреваемых не оказалось, оба были слишком осторожны, чтобы сразу попасть на глаза осведомителям, и настоящая заноза осталась до поры под театральной кожей.

Список же подозреваемых, которых предполагалось прополоть, оказался разноперым, их склоки и жалобы больше походили на сведение личных счетов и кляузы, чем на организованную компанию против худрука. Он понял это быстро, но все же зубы, для острастки остальных, надо было показать.

— Здравствуй, золотце, — говорил он очередной жалобщице. — Скажи, что тебе в театре не нравится?

— Зарплата маленькая, — надувало губки золотце. — А еще Зойка Завьялова ужас как матерится… и прямо перед выходом на сцену, когда я в образ нежной матери вхожу…

— Понял, — кивал худрук, отпускал жалобщицу и ставил галочку против ее фамилии. «Реваншистами» называл он таких, которые, якобы боролись за правду, на деле — за собственные недополученные права, которые хотелось получить даже ценой наветов и сплетен.

Кнутом и пряником — на словах! — боролся вождь с недовольными и реваншистами, на деле же выходило, что всегда по — барски, то есть, кнутом и не всегда справедливо. Армен Борисович для примеру громко уволил трех слабых артистов, еще троих снял с ролей в новой постановке, а абсолютно невиновному, талантливому специалисту по новой энергетике и слабому на рюмку Шевченко объявил выговор с удержанием жалованья. «За что?» — появился в его кабинете обиженный, с воспаленными глазами Шевченко, которому и так не хватало зарплаты для обслуживания своей классической слабости. «Чая много пьешь. Извини за слово чай», — таков был творческий ответ художественного руководителя.

До Осинова худрук не добрался: на всякого мудреца довольно простоты. Осинов срочно искал пьесу и был вне подозрений — так считал худрук и промахивался будто начинающий охотник. Именно завлит пустил по театру слушок, что Армен Борисович не угодил министру и что его скоро собираются заменить. Слушок побродил по коридорам и породил сплетни. Клевета поползла по театру как вездесущий табачный дым — Осинов хорошо знал Шекспира и приемы мировой драматургии.

А худрук, проводя профилактику, великодушно ограничился малой кровью, бдительности он не терял, но на время успокоился. Малая кровь всегда лучше большой, считал большой артист, хотя, чем она принципиально лучше, сказать трудно.

Он ограничился малой кровью, он забыл или не знал, что в мировой драматургии, как, зачастую, и в политике, большие проблемы решаются только большой кровью.

7

Делать нечего: Осинов искал пьесу.

И в поисках своих постоянно спорил с Викой.

Легко впустую сотрясти воздух, что плохая пьеса должна быть яркой и привлекательной по форме как цветные лоскутки, фантики, бусики или что там еще? Ты попробуй ее найди такую плохую яркую пьесу, от которой невозможно отвязаться даже ночами!

Он не очень рассчитывал на успех, когда обзванивал и встречался с завлитами других театров. Никто не отдаст тебе хорошую пьесу, понимал он, но, может быть, спихнут, то есть, по-товарищески поделятся плохой? Но ни хорошей, ни плохой пьесой другие театры делится с ним не собирались, это считалось дурной приметой. «Поцелуй их всех в темя, — наконец, сказал себе Осинов, — и ищи сам». Но где, как?

Беспощадное наше время.

Интернет смердил как неприбранное кладбище. Самиздат был засорен сотнями не имеющих отношения к профессии и жанру поделками, выбрать яркую плохую пьесу было невозможно: плохие пьесы оказывались просто серыми и похожими друг на друга, потому что не имели ни лица, ни гендерных признаков формы. Он читал пьесу за пьесой и каждый раз с повышенной нежностью: «Вау, вашу мать!» поминал Вику. Пользуясь положением, необходимостью и случаем, он пролез в жюри престижного конкурса пьес «Действующие лица», рассчитывая хотя бы там, среди неудачников конкурса отыскать пустое, но яркое. Первое он нашел в изобилии, второго не нашел вовсе и вспомнил заветы великих, что яркая форма как правило соответствует богатому содержанию. Все было кончено. Плаха приближалась, искрил лезвием топор, спасения не было.

Сталкиваясь с худруком, принимал бодрый вид, надувал, подмигивая шефу, кожу лица и успокаивал, что дело катится. А на встречах заговорщиков пил горькую и признавался, что близок к отчаянию. И Савостин, и Вика хорошо его понимали, они тоже вовсю искали пьесу и тоже вместе с ним пили тот же спасительный напиток.

А шеф нажимал. Затаскивал в кабинет, тыкал в Осинова деревянный палец, напоминал, что времени у него в обрез и трескуче смеялся. «На панель пойдешь, завлит! В школу, в детский сад! Стихи классиков преподавать будешь!» Осинов не спорил, улыбался через силу тонким шуткам худрука и только с облегчением соображал про себя, что с таким похабным животом как у него он вряд ли кому-то понадобится на панели, в садике — сподручней.

8

С тяжелой душой собирался Осинов на последнюю встречу к Саустину. Болела душа, ноги шли плохо, ноги всегда знают к кому и зачем они направляются — ноги точно не любят последних грустных встреч. Он вышел из квартиры, с печальным смыслом, как в прошлое, захлопнул дверь, обернулся к широкому лестничному окну, к старинному, многажды крашенному, советскому еще подоконнику, на котором тайком любила покуривать усатая соседская няня соседей, и увидел на нем, рядом с консервной банкой, заменявшей пепельницу, зеленого цвета сидюшку. «Чудо!» — толкнуло его. Пьеса?

И вспомнил из Шекспира, что чудо, как и зло, подстерегает нас на каждом повороте. И неправда, что чудес случается меньше, чем злодеяний — гармония и устойчивость мира заключена в их абсолютном равновесии. Все эти дни он ждал чуда, и оно явилось.

Он едва тронул зеленый CD, как тотчас дернуло его током и все высокое в нем подсказало, что это то, что надо и, значит, это чудо. «А иначе — чье это, откуда? Кто забыл? Как прилетело? Кто подложил? И почему именно на мое окно?» — спрашивал себя Осинов и, взмокнув лысиной, наконец, сообразил, что вопросы к чуду совершенно неуместны. Оно есть чудо, и явилось оно, как чудо, как чудесная икона, то есть, само по себе. Свят, свят, свят. Осинов был человеком почти неверующим, но сейчас глаза его сверкнули верой, и он прошептал: «А может, и правда, что оттуда!»

Но тотчас все низкое в нем тоже взыграло и утихомирило его воспарения. «Не радуйся, Осинов, — сказало оно ему. — Тебе подложили фуфель, рекламу или, в лучшем случае, порнуху».

«Да, — признал завлит, — вполне могло быть и такое. Хорошо бы, чтоб порнуху, только, чтоб не компромат на самого себя».

Он осторожно поднес сидюшку к глазам.

Он даже фамилию автора не запомнил. Прочел на пластмассе странное какое-то название «Фугас», а ниже «пьеса», и руки его задрожали. Он сунул сидюшку за пазуху, ближе к сердцу, вороватым бочком скользнул обратно к своей квартире и через минуту оказался в прихожей. С превеликой аккуратностью, боясь спугнуть чудо, выложил священную находку на заваленную шарфами и перчатками тумбочку, скинул с себя куртку, шапку, башмаки и, не заметив жены, юркнул в крохотный свой кабинет и припал к компьютеру.

Какой-то «Козлов», прочитал и принял в сознание фамилию автора Осинов. «Фугас», пьеса. Кто это, что это, откуда? И снова, взмокнув лысиной, вспомнил Осинов, что когда-то дневники белого офицера Крюкова послужили Шолохову основой великого «Тихого дона». «Господи, — в запале испугался Осинов, — а не случится ли такое же с Козловым? Или может здорово, что случится?»

Козлов оказался не Крюковым. Осинов понял это на третьей минуте чтения, когда с трудом стал продираться через заросли сухого языка, невразумительные мотивировки героев и драматургические поддавки. Пьеса была хилой, еле-еле стояла на кривеньких, рахитичных ножках, чтоб ее понять необходимы были комментарии. Но тема, тема, господа! Молодой человек каким-то образом приволок из горячей точки в Москву смертоносный фугас. Люди огромного города рождались, любили, жили и умирали, не подозревая, что рядом с ними в квартире тикает фугас, который рано или поздно должен был взорваться — что он, в конце концов, в пьесе и делал! Тема обжигала, из нее вполне можно было создать нечто смелое и нерядовое, и при том — какой замах, какая смелость, да не было такого на театре никогда! Фугас как символ, как смысл, как путеводная звезда нашего времени, как наш любимый террор, который оправдывает все ошибки нашего времени! Осинов понял, такую пьесу не грех предложить худруку. «Вы просили бомбу, господин худрук, так вот вам, Армен Борисович, от меня „Фугас“! Примите и прочее!» — млея от удовольствия триумфа, рассуждал Осинов. Попробуйте теперь выгнать меня из театра или упрекнуть в незнании классических ваших стишков малоизвестного происхождения!

«Впрочем, стоп, — остановил себя завлит, — опять ты торопишься отравиться собственной фантазией». Пусть сперва прочтут артисты, пусть скажут свое лицедейское слово.

9

Вечером пили у Саустина, обсуждали находку.

В нескольких словах Осинов пересказал содержание произведения, и артисты впали в веселый шок.

— Чему вы радуетесь? — смеялся вместе с ними Осинов, прекрасно, однако, понимая, чему радуются артисты.

— Кошмар, вампука, полный отстой — то, что нужно! — со смехом констатировал Саустин. — Претендует на комедию?

— Это как поставить, — уточнял Осинов. — У автора Козлова ничего о жанре не сказано. Но я думаю, на комедию дед быстрее западет.

— Комедия! Комедия! Убойная комедия! — был уверен Саустин. — На ней спектакль легче завалить и обделать театр.

— Надо кривляться и нарочито смешить, чтобы стало совсем не смешно, — сказала Вика. — Чтобы люди в зале стали топать ногами, свистеть и отваливать в буфет.

— Перпендикулярная режиссура! Гениально! — согласился Саустин, он снова попытался наградить Вику поцелуем, она ловко подставила ему руку.

— А мне роль есть? — спросила она Осинова.

— Твоя роль — главная! Ты подруга героя. Блондинка. Полная идиотка. Прикинь, какие у тебя возможности для кривляния и мерзости!

— А мне? — не терпелось Саустину.

— Ты привез фугас. Ты предатель и дезертир. Прикинь, как тебя полюбит зритель!

— Круто! — сказала Вика. — Кто такой этот Козлов?

— Понятия не имею, — отвечал завлит. — Ничего. Начнем репетиции, раззвоним по интернету, в прессе — я уверен, объявится… Слава ему, слава, кажется, на этот раз я выскочу из-под деда.

— Слава богу, — Вика перекрестилась и сплюнула…

— Слава театру! — дополнил Саустин. — И его замечательным творцам! То есть, нам!

Он двинул свой стакан в воображаемый центр над столом, и его поддержали с трех сторон. Чоканье получилось звучным. Питье дружным.

Осинов оставил им сидюшку, чтобы немедленно прочли, и Вика, не медля, поспешила к компу.

— А когда вручать будем шефу?

— Как прочтете и одобрите.

— А кто будет вручать?

— Вопрос излишний, — сказал Саустин.

Две спины, две склоненных друг к другу головы одного единого существа образовались у дисплея компьютера. Осинов вышел из комнаты с надеждой и сознательно обнаружил себя уже за дверью. «Я покажу вам, господин народный артист, какой я плохой завлит. — Повторял он. — Я вам такую пьесу нашел… Читайте, господин народный артист, читайте, удивляйтесь, радуйтесь пока можете радоваться…»

Шел по лестнице, повторял последнюю фразу на разные лады. Похоже было на присказку, на камлание, приближающее столь необходимый триумф.

10

Через два часа ему позвонили.

Звезды были в восторге. Наконец-то они нашли блестящее говно, которое так долго искали. «Дед западет, — уверенно сказал Саустин. — Не западет сразу, мы поможем, чтоб запал. Подстава сработает, завалим мы его, ты, Юрок, только зачни».

Договорились, что пьесу переведут на бумагу, поскольку дед не любит читать с экрана, и завтра днем бомба в бумажном варианте будет вложена в руки Осинова. Как символ справедливости, выразился Саустин. Как богатырский кладенец. Как оружие возмездия. О'кей, сказал Осинов. О'кей.

Ему было приятно, что артисты оценили его бомбу, но чем глубже сгущалась тьма за московским окном, тем все более одолевали его сомнения и фантазии ночи. «У совести нет зубов, но она может загрызть до смерти», — совсем некстати, а может быть, кстати, вспомнилось ему чье-то неглупое изречение. «На что ты идешь, Юрий? — спрашивал он себя. — Морочить голову старому, больному, великому артисту, выставлять его дураком? Не совестно ли тебе, завлит, которого не так давно, худрук называл лучшим завлитом Москвы и Московской области? Может, шутил, а может, принимая во внимание недавние успехи театра, и не шутил вовсе? И, кстати: выкинут из театра худрука и, вполне может статься, что выкинут вместе с ним и тебя — тебе не боязно, завлит? Боязно, — признавался завлит, очень боязно, а все же хочется рискнуть и пожить в театре свободном, без чуда и царя, который всегда есть несвобода и удушающая атмосфера…»

Спал плохо.

А утром на удивление проснулся свежим и бодрым и выглянул в окно. Свежий снег хлопьями опускался за стеклом, белый и чистый, смывающий ночные сомнения и морок с души. «Будь мужчиной», — приказал себе Осинов. Главное, чтоб все случилось днем, вечерами решимость в человеке тает и сдается сомнениям.

Олег и Вика вручили ему пьесу как оружие, сказали слова, пожали руки, обняли как героя, проводили в театр как на священную войну.

— На святое дело идешь: свергать крепостника и самодержца. Давай, бог, давай, — сказал Саустин. — Позвони как все пройдет. Читает он долго, но очень интересно, чем все кончится.

— Если он ее задробит, он велик, — сказала Вика. — Если примет ее к постановке, он велик вдвойне. В любом случае мы выступим на твоей стороне.

И так она это сказала, так озорно и живо блеснули ее глаза, что Осинов быстро подумал о том, что война есть необходимое условие жизни женщины-артистки. Война за театр, за роль, за мужчину, за ребенка, за жизнь делает просто артистку прекрасной артисткой.

Он шел от метро знакомой дорогой и думал о том, с чего, с каких слов начать разговор с худруком.

А еще было важно какое при встрече сделать лицо. Не заискивающее, боже упаси, нет. Не подобострастное и подчиненное — тоже нет. Не убеждающее и напористое — тоже не годится. «Лицо должно быть постным, нейтральным, никаким — без навязывания легче протолкнуть идею, — сообразил Осинов, — и пьесу следует ему сунуть без всякого пафоса и обещаний, а просто так, в легкую, если получится, с шуткой, еще лучше — между прочим, и уж совсем станет здорово, если я буду как бы чуточку против — дух противоречия и его кавказское упрямство обязательно должны сработать на мою победу…»

11

Ступил в театр, кивнул вахтеру с планшетом в руках, спросил: «У себя?»

Чуть тюкнул костяшкой руки в дверь и сразу вошел.

Худрук пил чай.

Восседал все на том же итальянском кресле-троне и был так безразличен к вошедшему, что весь осиновский энтузиазм мгновенно испарился и сменился обычным подобострастием.

— Приятного аппетита, — вырвались из завлита привычные слова, которые он не собирался произносить. — Здравствуйте, — добавил он и вытащил на первый план драгоценную папку. — Вот.

Худрук, едва глянув на папку, укусил дорогой бутерброд и запил его длинным глотком чая.

— Что это?

— Вы просили бомбу. Вот, Армен Борисович, пожалуйста, все для вас. И название соответствующее — «Фугас».

Худрук принял пьесу, пролистнул на желтом ногте ее страницы и вдруг сказал:

— Сядь.

И Осинов на автомате сел. И все пошло не так, как он себе придумал.

От дымящихся струй армянского чая Осинов отказаться не смог, любил он его больше водки, испытывал к нему слабость. Урц, по-армянски называл его Армен, но завлит-то знал, что это никакой не урц, а самый что ни на есть натуральный и душистый чабрец. Осинов припал с чашке с чабрецом, смаковал во рту ароматные капли и с некоторым сожалением предсказывал себе, что, когда уйдет худрук, уйдет и урц. «Жаль, — подумал завлит, — очень жаль, такого мочегонного в Москве не сыщешь, впрочем, — потаенно успокоил он себя, — за все надо платить — пусть я буду без чая, зато со свободным театром и итальянским троном под пятой точкой, а уж трон-то я менять не буду — реликвия! Простоит годков пять и сдадим в музей — породнимся задницами на троне», — усмехнулся про себя Осинов и сам прервал свою недалекую шутку…

— В двух словах — о чем твой Фугас? — спросил худрук, и Осинов понял, что ему не терпится. «А раз так, — сказал себе по мстительной вредности завлит, — пусть подождет, помыкается, пусть на себе почувствует, как благотворно действует долгая пауза на собеседника», — и завлит с удовольствием позволил себе долгий, зловредный глоток урца.

— Ну? — Повысив голос, переспросил Армен.

Завлит всегда боялся, когда худрук в разговоре с ним повышал голос, он понял, что как бы, не дай бог, ситуацию не перетончить, — чтоб не рвануло! — и что пора отвечать по сути.

Сбросив напряг, улыбнулся в не идеальные свои чужие зубы и сказал, что о пьесе говорить предварительно нельзя, ее надо читать. Его ответ, словно пару в парной, поддал худруку интриги.

— Как это так: нельзя? — худрук сдвинул на лбу куст бровей. — Хорошая пьеса рассказывается в трех предложениях.

— Прочтите, Армен Борисович, сами все поймете… — Завлит старался быть убедительным. — Как профессионал могу сказать: пьеса новаторская, заглядывает в завтрашний день театра, жизни вообще и, что самое интересное, будто специально написана для вас, поставить ее способны только вы с вашим мастерством, интуицией, опытом. Поставить с блеском, чтоб другим от зависти поплохело, чтоб публика у касс передушилась… Такая там, знаете, острая тема, что требует кропотливой реалистичной работы, а не фокусничанья, авангарда и демонстрации задниц. Вы, только вы владеете этим…

Худрук был бы плохим актером и никаким режиссером, если бы не обладал даром выщелучивания из собеседника души и скрытого смысла. Он внимательно слушал славословия Осинова, ввинчивал в него глаза и чувствовал: что-то идет не так. Разгулялся Иосич, будто речь заученную говорит, не свои слова, не свои мысли, все будто с чьей-то подачи. «С чего бы, — соображал худрук, — моего несмелого и преданного завлита так по воздуху лести понесло? С чего бы, с какого перепуга? А не связан ли он с театральным дымком, каким все-таки тянет по театру? А не он ли этот дымок пускает?»

— Наговорил много, вагон, — сказал он, — Ладно, оставь, прочту… — Подгреб к себе поближе папку с пьесой, снова поднял глаза на завлита и снова увидел, что в них что-то не так. Кривизну в них увидел и испуг момента. Но, как умный хозяин, решил верного служаку огладить. — Вообще-то ты, Иосич, молодец. Честно скажу: сработал оперативно. Если еще и пьеса окажется не козьи шарики, награжу по-царски.

— Буду рад, — правильно отреагировал завлит. — Царские подарки люблю, они дорогие, — добавил он и мелко, и неприятно рассмеялся. Мелко, сказал он себе, да, мелко, знаю — зато метко, в самый раз, чтоб деда расположить…

Но худрук не расположился и виду не подал. Долго, увесисто, плотно глядел он на мучающего глотками урц завлита, и вдруг здравая мысль посетила его. «А не проверить ли мне завлита, — подумал он, — на предмет преданности лично мне».

Хватит ему только пьески почитывать, пусть хоть половину театрального дела на себя возьмет, пусть за климат театральный отвечает, за здоровую атмосферу за кулисами! Проверить его надо на крепость: двинуть по темени и посмотреть, как он удар держит, не трещит ли по швам, не течет ли снизу? Двинуть его надо, ой, как надо двинуть!

— Ну, а вообще-то, — спросил Армен Борисович, — как атмосфера на театральной территории?

Завлит Осинов, хорошо знавший мировую драматургию, мгновенно проник в зерно вопроса, но принял вид простачка.

— Атмосфера здоровая, туч нет, осадки не ожидаются, — хохотнул Осинов.

— Уверен? — переспросил худрук. — Честно тебе скажу, не будем дурака включать.

Ловко извлек из пачки, вложил в губы сигаретину Мальборо. Он давно и настрого запретил курение в театре, исключение делал понятно для кого. В кабинете запахло Америкой.

Затянулся, глаз с завлита не спускал, морщился, покряхтывал, поскрипывал, нагонял страх, но Осинову видеть такое у народного артиста было не впервой. Насмотрелся на репетициях, пообвык, знал все ходы и приемы большого мастера. Помнил Арменом же сказанные слова, что все, без исключения, артисты работают на штампах, но хорошего артиста отличает от плохого единственно одно: количество штампов; у плохого их мало, они легко читаются, механически повторяются, потому игра его кажется формальной, бездушной, никакой — у хорошего артиста штампов много больше, просчитать их труднее и зрителю кажется, что хороший артист никогда не играет, но принародно проживает на сцене предложенную роль, как кусок жизни, причем каждый раз заново, искренне и с душой: надо будет сделаться собакой — сделается собакой, надо будет стать убийцей, станет и первоклассно убьет, или, еще интересней, если надо, сделается влюбленным и так полюбит партнершу, что у дам в публике зачешется в горле и появятся платочки…

А сейчас, видел завлит, худрук подсел на штамп запугивания, надувается и явно перебирает, пережимает, или, как говорят на театре, плюсует — но зачем? «Меня, Осинова, напугать? Вряд ли получится, не станцуется у вас, Армен Борисович, несмотря на весь ваш талант, думал, не пряча глаза, завлит, видел я такое и привык. И „дурака включать“ здесь совершенно ни при чем. Я свое дело сделал: пьесу просили — достал, а что там будет дальше, и кто кого запугает — лукавая жизнь очень скоро и очень неожиданно покажет…»

— Меня волнует, о чем болтают в грим-уборных наши звезды, чем они дышат, Иосич, — встык, без разгона озвучил худрук. — Ты и я, мы два капитана на этом судне, я главный, ты — мой старпом, старший помощник… Ты включись старпом, помоги кораблю идти верным курсом, помоги капитану держать руку на компасе с ударением на «а». Короче, мне нужна информация.

— Я заведующий литературной части, — сказал Осинов. — Согласитесь, Армен Борисович, немного другая профессия. Мое дело пьесы находить.

Худрук прикурил от прежней, запалил новую мальборину и наставил на старпома проникающие рентгеном, понимающие глаза.

— Профессия у нас с тобой одна — любить свой театр. Но вижу: кашка бздит, как говорят в горах. Боишься или не хочешь? Вопрос: почему боишься? Или: почему не хочешь? Отвечу честно: не сам ли ты участвуешь в пускании слухов по театру, что я министру не по вкусу?

Прыгнули губы, Осинов невежливо и громко фыркнул. И опять его ткнула под дых тупая игла страха, и он быстро подумал о том, что сердце может не выдержать разоблачения. Однако, выдержало. Врать, врать, сладкое дело врать, сказал себе Осинов. «Вранье — сродни искусству» — Шекспир!..

— Оправдываться, Армен Борисович, не буду. Роль, которую вы предлагаете, она, конечно, яркая, увлекательная, рискованная, захватить может на всю жизнь. Однако дополнительной нагрузки не потяну, нет, своей работы хватает выше черепа.

Худрук задавил мальборину в пепельнице. Америка отлетела за океан.

«Говорит гладко, аргументирует, — думал худрук, — но, видит бог, не верю. Мама учила верить жизни, а людям не верить, так я и живу, потому в порядке. Посмотрим, подумаем, понаблюдаем, но то, что он отказался, я запомню. Отказался мне помочь — плохо, значит, совесть передо мной не чиста…»

— Ладно, Иосич, иди пока, работай, — сказал худрук. — Я «Фугас» почитаю. Это интересней. Если не подорвусь, позвоню.

12

Что такое хорошо — понимают все понимают в театре примерно одинаково, что такое плохо — все понимают по-разному.

Худрук был прав: открывать новую пьесу чуть ли не самое интересное театральное занятие. Читаешь первые строки неизвестного автора и всегда ждешь откровения и восторга. Открытия бывают не часто, редко, но иногда бывают, нежданная встреча с талантом всегда приводит в трепет, в желание действовать, играть и ставить — к сцене, к спектаклю, к зрителю, к успеху. К тому, что на время насыщается алчный червь честолюбия. Всеобщий космический червь.

Он прочел первые строки «Фугаса», они показались ему любопытными, потащили за собой. Он увлекся и потащился охотно.

Но самое любопытное произошло с ним через несколько быстрых минут.

В дверь постучали.

Он позволил войти, дверь скрипнула и на пороге заветного кабинета блистательной тенью возникла Вика.

— Здравствуйте, — сказала она. — Я к вам, Армен Борисович. Можно?

Ему давно нравилась эта девушка, он ее двигал, давал роли. Тонкая, стройная, искренняя на сцене, глаза-блюдца, исполненные правдой. И артистка неплохая.

Когда он впервые ее увидел, подумал о том, что формулу Достоевского о том, что красота спасет мир, он бы дополнил и уточнил: не всякая красота спасет мир, но именно эта — женское совершенство.

Когда он впервые ее увидел — ахнул вслух. Невероятно она была похожа на его любимую первую женщину, не на ту, что застряла в Штатах, а на первую и единственную любовь.

Гаяне…

Лицом была похожа, еще больше — улыбкой, манерой, движением; общаясь с Викой, Армен как в счастье переносился в драгоценные, безумные ереванские годы, к горячей Гаяне, лелеявшей ночами у груди юного Армена как любимую куклу. Глупостью был его отъезд на учебу в Москву, непоправимой глупостью было хоть на день расстаться с Гаяне — все это он понял сразу же, как только оторвался самолет от земли, и понеслись под крылом плоские крыши Еревана и заныло поздно услышанное сердце — он вернулся в Ереван через месяц, но Гаяне уже не нашел…

— Откуда ты такая взялась? — спросил он Вику, удивившись тому, как похожа она на Гаяне.

— Всегда была, Армен Борисович. Всегда была в вашем театре. Вы меня не замечали.

С того дня заметил. Полюбил и продвигал.

— Заходи, Романюк. Привет, красивая. Что у тебя?

Вика произвела два заинтересованных шага, улыбнулась направленно на худрука.

— Я слышала… — сказала она и сделала еще полшажка к столу. — Я слышала, у вас появилась интересная пьеса. Армен Борисович, я бы очень, я бы очень хотела в ней играть…

— Откуда ты слышала? — насторожился худрук.

— Юрий Иосифович сообщил…

Ни своему Олежеку утром, ни, понятно, завлиту она не рассказала о том, что собирается сделать. Знала, что пьеса уже у худрука, и мысль посетить самого пришла внезапно, по дороге в театр, времени на обсуждение не было, но было у нее актерское чувство, что идея правильная. «Бей по кольцу, Романюк, бей сама! Инициатива побеждает» — вспомнила она слова баскетбольного тренера Кошкина из недалекого небогатого своего детства и поняла, что вспомнила неслучайно. И вот она здесь, перед тем, кого нужно погубить, и она должна сыграть роль. Соблазнить и уничтожить — так выстроила она эту роль. Роль библейской Юдифи, великая, трудная, вечная, и у женщин всегда наготове. Соблазнить и уничтожить, но сначала — соблазнить, что, по большому счету, означает покорение мужского в мужчине и, если надо, уничтожение мужчины вообще.

А он глядел на нее с удовольствием. Много было женщин у народного артиста. Он не верил в любовь, говорил, что знает женской любви истинную цену, но, когда видел перед собой красивое и доступное, всегда охотно подчинялся воле основного инстинкта.

— Хорошо, Романюк, — мягко сказал худрук и обласкал ее глазами. — Твое горячее желание играть примиряет меня с действительностью — ты будешь играть в «Фугасе», дай только дочитать.

Она чуть не подпрыгнула от радости. «Точно все сыграла, правильно, — звучали в артистке слова, — Олег будет доволен». Приблизившись к худруку, хотела в знак благодарности слегка поклониться — вдруг увидела женским глазом, что воротничок его рубашки посекся и несвеж, а узел галстука по-стариковски съехал на бок. «Как у папы», — автоматом отметила Вика. Как у папы.

Комочек женской жалости нечаянно шевельнулся в ней.

С каким удовольствием, вдруг мелькнуло у Вики, я бы дотронулась до его воротничка, выстирала и отгладила бы его рубашку — даже пальцы, почувствовала Вика, чуть вздрогнули от такого ее желания. С детства любила она стирать, и гладить, утюг и глажка были ее любимыми занятиями. Но еще больше, редкий случай, Вика любила стариков.

Она выросла без рано умершей матери, с махонькой деревенской бабушкой — учительницей, привыкла к ее мятой седой голове, аромату застиранных платьев, к ее замедленности и негромкости, она играла с бабушкой, баюкала ее, спала с ней в ее кровати как с любимой мягкой игрушкой. Худрук совсем не был похож на бабушку, щеки его поросли колючей, сухой, седой щетиной, маленькие глазки резали лезвием, внешней симпатичности в нем не рисовалось никакой, но все же кое-что в нем было другое: он был великим артистом с нечеловеческим обаянием, и стоило ему открыть рот, как девушек до пят парализовало на любовь.

Рука ее снова самодельно вздрогнула; безотчетно и отрешенно протянулась она к узлу на галстуке, схватила его, сдвинула на правильное место и остановилась.

Худрук умолк. В предлагаемых — по Станиславскому — обстоятельствах сей жест прописан не был, и как его отыграть великий артист не знал.

Поняв, что сотворила, Вика поспешно отступила, словно отскочила на шаг, зарделась, и быстро-быстро принялась извиняться.

— Армен Борисович, я чисто автоматически, у меня папа военный, я привыкла к порядку. Извините!

Однако извиняться, оказалось, не требовалось. Он прочел в ее жесте подлинную искренность, оценил ее и обмяк.

— Ты меня извини, — просто отреагировал он, коснувшись галстука. — Торопился, не усмотрел. Бывает с нами, старыми…

И странными взглядами как бы по поводу галстука мгновенно обменялись они, взглядами, в которых недоразумение смешалось с любопытством и каким-то новым неясным смыслом — каким, обоим было непонятно, но оба вдруг сообразили, что этот смысл и есть отныне их общий секрет, который, даже не распознав, стоит поскорее забыть потому, что это недоразумение вызвало общее сковывающее неудобство.

— Иди, Романюк, — мудро сказал он и сразу сдвинул ситуацию с места.

— До свидания, — сказала Вика и быстро вышла.

И полетела по коридору, не желая быть замеченной посторонними глазами. Главного она достигла: играть в спектакле она будет, и глаза мужские худрука заметила на себе, а уж там она постарается… «Олежек может быть доволен», — подумала она. — «Что касается галстука — любопытно получилось», — думала она, — «и черт меня дернул? Впрочем», — решила она, — «черт иногда дергает весьма кстати и по делу». Шла и думала: начало хорошее, клюнул, но дальше, что делать дальше? И вдруг — опять черт? — придумалось, влетело в голову и сразу стало ей тепло и понятно: оно! Решение нашлось! Так она и сделает!

И народный худрук тоже думал о ней, списав происшествие с галстуком на ее актерскую, эмоциональную и, главным образом, женскую натуры, усмехнулся ее прелести, позавидовал ее юности — потому не примерил ее прелести к себе — и продолжил чтение забавного «Фугаса».

Но чем далее он внедрялся в предложенный завлитом шедевр, тем все более мрачнел и раздражался. Сперва чуть-чуть и слегка срывались с его губ вздохи неприятия и неудовольствия, потом однако, окрепнув, вздохи превратились в проклятия и достигли, наконец, полнозвучного и художественного русского мата.

Худрук отодвинул от себя спутавшиеся листы безобразия и закурил спасение свое, ароматную мальборину. «Они все сошли с ума, — сказал он себе. — Все, кто вокруг меня, — сумасшедшие», — сказал он далее. Затянулся и развил мысль: «Они считают, я сумасшедший тоже. Они ошибаются, сильно ошибаются…»

Снял трубку телефона, сказал одно: «Зайди».

13

«Госпереворот живет и крепнет», — думал иногда Саустин и гордился тем, что впервые в жизни занят не режиссерской и актерской фигней на сцене — любимой и приманчивой, но все же фигней — но серьезным, почти государственным проектом. «Госперевороты, как и все самое важное в жизни человека, — тонко подметил Саустин, — рождаются в творческих головах: поутру ли в теплой тачке, в бессонную ночь после перебора шашлыков, на футбольном ли матче под рев фанатов, у компа, в парной или на сладком женском теле — не важно когда, важно, что именно в головах творческих».

У него лично такая идея родилась в момент показа великому худруку отрывка из «Незабвенной» Ивлина Во, точнее в то мгновение сцены, когда герой — бальзамировщик, изобразив на лице трупа нежную улыбку, отправляет его по конвейеру своей возлюбленной гримерше.

«А хорошо бы, — взглянув на Армена, — непонятно почему подумал тогда Саустин, скинуть ненавистного худрука и самому рулить в театре. Тиранов — вон! — подумал и чуть не крикнул тогда Саустин. — Власть нуждается в периодической замене! Авторитаризм — на свалку истории!» — чуть не добавил он вслух! Идея показалась крамольной, преступной, даже антироссийской, в первые секунды напугала, но испуг испарился, а идея прижилась и стала рабочей. И товарищи у него сподобились надежные, пили, пили, говорили — водка и пиво надежно сплотили людей и вынесли их вместе к одному берегу, к единому мнению. «Завлит Юрий не подведет и не отступит», — анализировал ситуацию Саустин, скинуть тирана худрука и самому стать худруком — святое, жизненно важное для него, для его дальнейшего существования в театре дело. О Вике говорить не приходится, она влюблена в Саустина, он это знает, он огладил ее как кошку, и она как кошка побежала за ним… «А что же я сам? — спохватился Саустин, — я-то что делаю кроме высказанной решимости и полного одобрения? Мало, ничего практически не делаю, — разумно рассудил Саустин, — во вновь захваченном, то есть, простите, освобожденном театре, боюсь, и доля моя будет сообразна моим деяниям — минимальной. Главным режиссером худсовет, простите, хунта, может и не назначить, в лучшем случае назначит очередным, что означает, что тебе придется ждать собственной постановки в очередь с другим или другими режиссерами, в очереди, иногда растянутой на годы. Плохо, Саустин, — сказал себе Саустин, — очень плохо, догоняй, наверстывай, думай, что можешь предпринять, чтобы твое участие стало не словесным, но действенным, рисковым, и чтобы люди театра это оценили».

Саустин думал недолго, профессией в театре он владел только одной и потому решил ее использовать в полной мере.

Бриться не стал, щетина была подходящим гримом, он шел на бой, небритость — так его когда-то гримеры научили — придавала суровость и мужество.

Утилитарно натянул джинсу и отправился в высокий храм, то есть, в любимый театр.

14

Осинов остановился у кабинета худрука, привел в порядок мысли и собственную решимость до конца бороться за «Фугас» и победу, другого выхода и другой пьесы и другой победы у него не было.

— Не топчись в коридоре, входи! — услышал он знакомый хрусткий голос, вздрогнул и в который раз напугался охотничьим даром худрука. Через стены видит и чует дед, сказал себе Осинов и спешно потянул на себя дверь со знакомой медной табличкой на обитой кожей груди.

— Заходи, талантище, — садись, — мягко начал худрук, но Осинов хорошо знал, что скрывается за этой мягкостью.

Он сел в предложенное кресло и незаметно для худрука сжал руки в кулаки. «Сидишь, царь, — подумал он, — блаженствуешь в своем мягком кресле и не знаешь, что уже загорелся подлесок, что еще немного и, подхваченный ветерком, перекинется пожар на верхушки деревьев и остановить его будет возможно только одним, единственным средством: потерей царства…»

Армен Борисович закурил американку и поднял глаза на любимого завлита.

— Видишь, — сказал он, — снова курить стал. Из-за тебя.

Осинов пожал плечами и нейтрально усмехнулся милой шутке, другая реакция на ум не пришла, но та, к которой прибегнул завлит, оказалась правильной, позволила продолжить общение.

— Ты что мне принес? — стараясь быть дружелюбным, спросил худрук.

— Пьесу, — не моргнув, сказал Осинов. — Новаторскую пьесу.

— А кто такой Козлов?

— Автор. Мне неизвестен, но мы его найдем.

Худрук прочистил горло — плохая примета, отметил завлит.

— Знаешь, в Ереване случай был, — сказал худрук. — Старый «Москвичок» все болты на переднем колесе потерял, завихлял и остановился. Шофер, толстый такой армянин, вышел, увидел, чуть не заплакал. Вах, заорал, как ехать? Ни одного болта не осталось! А стоял он возле больницы психиатрической, невысокий такой желтый домик, все в Ереване знают. Шофер убивается громко, мамой клянется, а из окна второго этажа на него больной смотрит. Смотрел-смотрел, потом крикнул. Эй, говорит, шофер! Свинти с каждого колеса по болту — будет три, и поставь на то колесо, которое пустое. Три болта — до гаража доедешь, вах! Шофер прикинул и обалдел — как просто, как гениально и, главное, кто ему такое советует?! Эй, крикнул он больному, неужели ты правда сумасшедший? Сумасшедший, отвечает ему больной, конечно сумасшедший — но не дурак же!.. Вот так же и я, — скромно заключил худрук, — я, может, сумасшедший, но не дурак! Если это новаторская пьеса, то я Папа римский.

Завлит Осинов хорошо знал, что негромкое, почти шипящее словоговорение худрука есть предвестник взрыва — он благоразумно решил смолчать. Помогло не очень.

— Ты слышал меня? — угрожающе повторил худрук и протянул ему ворох спутанных листов с пьесой, — Вот, иди. Иди вместе с Козловым. И вместе с фугасом. Взрывайтесь на стороне. Желательно подальше, чтоб вонь в другую сторону понесло.

Осинов тянул с озвученным ответом, но внутри себя соображал скоротечно.

«Почему так гнусно устроена жизнь? — быстро соображал Осинов. — Почему вместо того, чтоб честно работать, я должен оправдываться, доказывать, внушать, убеждать приличного человека в том, в чем далеко не уверен сам? Где ты, Олежек Саустин, почему ты взвалил на меня это говнище? Да, я нашел ужасную пьесу, но все остальное должен был сделать ты. Приди и обаяй Армена, ты артист, любимый артист, у тебя получится лучше! Гадкая и постыдная жизнь — где она? Вот она перед вами, и я ее глупый носитель. А за окном идет красивый снег, и никто никогда не поймет, зачем он идет именно сейчас…»

Завлит еще раз взглянул на снег и решил изменить тактику.

— Как я вас хорошо понимаю, — сказал, наконец, он. — Со мной точно также сперва произошло. Я, когда читал Козлова, думал, с ума сойду. Писанину хотелось выкинуть, руки вымыть, выпить и поскорее забыть. Но на другой день я снова начал читать… Я прочел «Фугас» несколько раз и знаете, Армен Борисович, пьеса постепенно затянула, с четвертого раза показалась мне даже интересной, это, знаете, — Осинов по-идиотски хихикнул, сообразил, что по-идиотски, и снова взял серьезный тон, — я бы так сказал: это фугас замедленного действия. То есть, вы смотрите спектакль, плюетесь от возмущения, ходите в буфет, возвращаетесь домой, идете спать, а ночью он вас достает, цепляет, бьет и вы плывете в нокдауне. Редкая вещь, Армен Борисович, говорю я вам, достает исподтишка и сильно, до страха, извините, в мошонке, что она, мошонка, никогда более не понадобится. Приплюсуйте к тексту, который так хорош, вашу новаторскую режиссуру, вашу новую энергетику, наших артистов — да если ее правильно поставить, то уверен, что… Вы еще раз, пожалуйста, перечитайте — мнение ваше изменится. А уж поставить вы сможете, не сомневаюсь. Молодежный тренд, Армен Борисович, — так я вам скажу, и еще я вам скажу, что для движения театра вперед, нам надо обнулиться и обо всем забыть, хватит нам бронзоветь, начать надо заново, с нуля, Армен Борисович, с заповедного чистого листа…

И замкнулся, потерял слова. Увидел глаза худрука, увидел руку его, ожесточенно затаптывающего сигарету, приготовился к тому, что сейчас его выставят вон, и слов более не нашел.

«Черт знает этих молодых придурков, — теперь думал худрук, изучая лицо завлита, отмечая всегдашние его мешки под глазами, прыщ под левым ухом и общую некрасоту. — Может я действительно чего-то не понял? Да ведь не пьеса, глупость неприкрытая, графомания, никакого понимания сцены и актерской профессии, играть ее невозможно!»

«И зачем вообще мне все это нужно? — страдательно думал далее худрук. — Честь, почет, деньги, друзья — все у тебя есть, так зачем? На вершине славы сидишь, как на горе Арарат, так зачем? Нет, все мало тебе, мало! Дверью хлопнуть хочешь, шуму на Москву навести — этого хочешь? Честно скажу, хочу. А обосраться жидко в конце карьеры, не хочешь? Не хочу. Тогда зачем?»

Общение с худруком зависло в равновесии. Каждой стороне требовалось подкрепление для окончательного наступления или, наоборот, в отсутствие оного, тихого бегства с поля боя.

Завлит ждал, что пошлют подальше. Он сделал все, что мог, что обещал Саустину и Вике. Не пошло, не получилось, не охмурил мастодонта, не сумел развести. На подкрепление не рассчитывал — откуда? Значит, прощай переворот, мягкое кресло и должность худрука. «Ну и ладно, — смирился завлит, — не дано перепелу стать орлом, зато и геморроя от мягкого не будет. Нет худа без добра», — закончил размышления завлит и получил легкое умственное удовлетворение от того, что изящно закруглил переживания.

Но открылась дверь. И крупно, уверенно шагнул Саустин, и прямо к худруку. Заметив Осинова, мельком, как малознакомому, кивнул, будто еще вчера не пил с другом, не называл его Юрком.

— О, все начальство здесь. Привет-привет… Армен Борисович, слышал я, гениальная пьеса есть у вас для меня. Требую ознакомиться.

— Откуда слышал? — Худрук был удивлен.

— Театр говорит. Про какую-то бомбу. Что выходим на новые рубежи. Артисты суетятся, а мы, Армен Борисович, так просто не суетимся. Мы чувствуем, — добавил Саустин и без приглашения, а чисто как любимый артист, плюхнулся в кресло напротив худрука.

«Ах, как ловок, Олежка, как хитер!» — оценил саустинский заход Осинов. Вот оно подкрепление, лучше не бывает. Все чудно с этой пьесой — и само появление ее, и все, что происходит с ней далее, да и сама она, видимо, чудо, до которого мы все еще не доросли.

Натиск Саустина добавил сил.

— О как, Армен Борисович! — заново возбудился Осинов, — Артисты чуют! Артисты как дети, их не обманешь!

— Не повторяй чужие мысли, Иосич, — сказал худрук, а про себя подумал о том, что, может быть, Саустин прав и Осинов прав, а он, старый пень худрук, мышей уже не ловит, сбился он с крутых молодежных ориентиров и новаторских оценок. «Признание в собственной устарелости, — думал далее худрук, — страшная вещь, но наступает время, когда об этом стоит задуматься и признать — это много лучше, чем об этом задумаются другие». Знает он, знает, о чем мечтают эти молодые самцы — не задумываются даже, а так, на уровне подсознательных шевелений — мечтают они только об одном: скинуть его, старого волка. Им кажется, что у них все пойдет по-другому, успешней и лучше. Они дураки, им так только кажется, придет время и ровно по этой же причине их точно также скинут другие. Не новая мысль, которая всегда остается новой, подумал худрук и похвалил себя за трезвость подхода, а также за то, что все другие и прочие никогда не узнают об этой его глубоководной трезвости. Потому что, пока он у власти, им, оголтелым и борзым, хода не будет. Старость и молодость — злейшие друзья. И потом: зачем его скидывать или менять, если он лучший и заменить его некем? Завлитом что ли, этим несчастным Осиновым? Меняйте, жизнь пойдет еще смешнее. Со слезами на глазах…

— Чего же ты хочешь, Олежек? — спросил худрук.

— Ознакомиться, только и всего, — повторил Саустин.

— Имеет право, — подхватил завлит. — Не так ли, Армен Борисович?

— Конечно, — сказал худрук. — В нашем театре все возможно. Мы никогда ничего не запрещаем. Отдай ему пьесу, Иосич.

Сказал об этом мирно и наблюдал за передачей пьесы в руки Саустину с улыбкой, но внутри себя ненавидел Осинова жгуче. Через голову прыгает завлит, из штанов выпрыгивает завлит, на глазах всей улицы рожает завлит, только чтобы эту дрянь протащить на мою сцену — с чего бы, Иосич, так старается? — спрашивал себя худрук, ответить пока не мог, но мысль неприятная запала в голову.

Саустин принял пьесу с благодарностью.

— Предложение хочу вам сделать, Армен Борисович, — сказал он. — Если пьеса мне придется, доверьте постановку. А что? Мы круто заделаем молодежную премьеру, шум на всю Москву наведем, взорвем столицу смехом — как фугасом! Я смогу, Армен Борисович, вы меня знаете. Не смогу — вы поможете, на хрен нам режиссеры со стороны, в собственном нашем героическом театре они есть, уверяю вас!

— Имеешь в виду Слепикова? — усмехнулся худрук.

— Хорошая шутка, — усмехнулся Саустин. — Нет, против Гены я ничего не имею, но нужна свежая кровь.

— Меня свалить хотите? — от фонаря забросил вопрос худрук и попал в точку.

Внезапное его прозрение как взрыв фугаса над ухом. Саустин впал в ступор; ответить не смог, дернулся лицом и руками и очень искренне сыграл недоумение и обиду. Не сыграл даже, нет, прочувствовал душевно и весьма искренне актерским своим аппаратом запечатлел. И худрук полностью поверил любимому артисту, из чего можно сделать вывод, что талант всегда способен талантливо обмануть.

У талантов собственные разборки. Один талант талантливо вводит в заблуждение, другой талант талантливо верит.

— Идите и помните, — сказал худрук, — в нашем театре никогда ничего не запрещается. Больше скажу: почитайте сперва, потом потолкуем. Либо вместе руки отмоем от глупости и грязи, либо обмоем удачу армянским.

Вышли вместе, кратко перемигнулись, руки пожимать не стали: был бы слишком — со стороны и камерами — заметен союз, а святому делу требовалась тайна. Вместе поспешили в буфет, выпили кофе, коньяка для затравки и, перекинувшись междометиями, договорились вечером на пиво. Как всегда у Саустина. «И чтобы Вика была», — шепнул Осинов. «Без вопросов», — согласился Олег.

15

Тайна — великая вещь. Все явное и ясное — скучно, всякая тайна значительна и сюрпризна. Без тайны умерло бы искусство, исчезли бы открытия и преступления, усохли бы эмоции. Да здравствуют тайны, загадки, заблуждения, ложь — они делают жизнь непредсказуемой, то есть, нормальной.

Так думал, оставшись в одиночестве, худрук. «Пусть читают, пусть обсуждают, пусть выпрыгивает из штанов завлит, пусть возненавидят или восхитятся „Фугасом“ товарищи артисты. У меня для них своя тайна. Пока я у власти, этой гадости в моем театре не бывать».

16

Вечером заговорщики галдели у Саустина.

В ход был пущен актерский темперамент, реализованный в улыбках, словах и движениях, приправленный пивом и ощущением надвигающегося успеха.

«Угрюмые все равно вымрут первыми!» — вслух рассуждал Осинов и, применительно к моменту, похоже был прав.

Звезды расположились удачно.

Первой на высоких тонах выступила Вика. Артистка кокетливо изобразила сцену ее первоначального охмурения худрука. Как зашла, что сказала, как закатила обалденные глаза, на которые Армен повелся, как вырвала от него признание занять ее в «Фугасе».

— Палку не перегибала? — оборвал ее этюд Саустин.

— Успокойся, — ответила Вика. — К сожалению, не пришлось. Чуть-чуть согнула, но до перегиба дело не дошло.

— Жаль, — съязвил Саустин. — Интересно было бы взглянуть хорош ли он в перегибе…

— Вы все об одном, — сказала Вика, — а я об искусстве…

Хорошо рассказала, по-актерски породисто, смешно, но об эпизоде с галстуком умолчала. Не пришелся он как-то к повествованию, не лег в речь и строку, и она решила о нем не говорить. А может и другая причина к умолчанию была, женской своей тонкостью Вика прочувствовала, что происшествие с галстуком за этим пивным столом неуместно, что оно, вероятно, вызовет вопросы, на которые она и сама не знала, как отвечать.

Вторым, после шестой бутылки выступил Осинов. Одышка, живот и пиво мешали жить, потому расстегнул ворот, был краток, рубил коротко, веско. Сказал, что все пока неплохо. Сказал, что задача остается прежней. Что главное, чтобы «Фугас» приняли к постановке. Что артисты, через Саустина и Вику, должны создать могучий магнитный фон и силовую атмосферу в театре. Такую, чтобы Армену деваться было некуда кроме как полноценно принять «Фугас» к постановке, начать репетиции, заказать декорации, пошить костюмы, то есть, влипнуть в спектакль по уши, как муха в клей, то есть, потратить на «Фугас» последние крохи, довести до премьеры, на ней победоносно подорваться и уйти из театра.

После двенадцатой бутылки итоги подвел Саустин.

— За успех, господа, сколько ни пей, все мало, — сказал он. — Пива мало. Но, если серьезно, от плана мы пока не отступаем и тут, я думаю, пора выразить особую благодарность нашему мозговому вдохновителю, нашей хитроумной артистке Виктории Романюк. Я не шучу, господа, не шучу… — он потянулся к Вике с поцелуем, она целомудренно отклонилась в сторону… — Видите господа, члены художественной хунты, она меня не любит!

— Правильно, — сказал Осинов и икнул. — Как у греков. Сперва герой совершает подвиги, потом награждается любовью.

— Я древний грек, — сказал Саустин. — Ночью я совершу подвиг.

17

Через четверть часа после нетвердого отлета Осинова Саустин, как грек Геракл, бросил звезду театра Викторию Романюк, как тряпичную куклу, на постель и возобладал ею ненасытно, жестко и скоротечно. Через пять минут, расслабленно раскинув ноги и руки, он, посапывая, уже спал на спине. Так повторялось давно, и она к этому должна была привыкнуть.

Ей, долго не засыпавшей после любви, нравились лишенные жизни первые минуты после завершения его любовного нападения. Нравилось слушать его ровное дыхание и соотносить его со своим, нравилось разглядывать потолок и обои и ни о чем в такие моменты не думать, но более всего, она любила касаться кончиками пальцев его жестких, сродни проволоке, обезьяньих волос на груди. Тонкое, острое ощущение испытывала она. Она знала, что и ему, хоть он и спит, такие прикосновения нравятся тоже, он сам признавался, что они, вероятно, способствуют его приятным послелюбовным сновидениям.

Она коснулась его рыжей шерстки. Тронула ее касательно и нежно, рассчитывая услышать высокий острый отзвук в себе. Но странно, ничего особого для себя она в этот раз не ощутила — не приятного, не неприятного — ничего. Она прикоснулась к волоскам плотнее, эффект был тот же. Наглая рыжая шерсть с бородавкой на коже посредине, более ничего. Никаких эмоций кроме — это уж совсем ее удивило — чувства, близкого к неприязни. «Странно, — подумала она, — ведь это милая, любимая моя бородавка, которая раньше так меня забавляла. Со мною что-то не так, — подумала она, но тотчас поправила себя. — Со мной все так, дело в нем. Большой актерский талант не понимает простых вещей. Сотни раз ему объясняла, что увертюра к любви должна быть длительной, деликатной, неторопливой, что его внезапные наскоки оставляют меня не подогретой и бесчувственной — не понимает. Рядом с ним я не чувствую себя женщиной. Он действует так, как подсказывает ему тупая мужская физиология и, вот, пожалуйста, вот результат. Пустой храп, а я в пролете… Его равнодушие? Наверное. Но равнодушие еще не худшая вещь, за равнодушием неизбежно следуют холод, лед и отвращение, и это значит близкий развод. А, может, он этого и добивается? Нет. Не будет ему такого праздника. Пусть не нравится мне теперь его бородавка и не радует секс — я все равно его люблю. Головой люблю, мыслями, перспективой, будущим! Олежек, любимый и единственный. Все сделаю ради него, все, что он задумал!»

Она рассуждала так довольно долго. По женскому обыкновению всю вину за свою любовную неудачу сваливала на мужа и не могла понять того, что в действительности во всем виновата она. Никто не смог бы ей этого объяснить, и принять такое объяснение она бы не смогла, но именно так все и было.

Потому, что не Восток — дело тонкое, а именно любовные дела людей. Тонкие, потому и рвутся.

Потому, что любовь людей начинается раньше слов и раньше разумных мыслей.

Потому что так оно и случилось, но она не заметила этого. Того, что произошло с ней в кабинете худрука. Будь она внимательней, все могло получится не так, как получится на самом деле.

18

Он отдал пьесу Саустину, молодняк откочевал, но долго еще худрук не мог понять, зачем он что-то пообещал актеру. Ведь решил же для себя, что «Фугаса» в театре не будет, так зачем он обнадежил Саустина, зачем морочит голову ему и, главное, себе?

И второе обстоятельство неприятно шевелило усталые мозги. Согласно разнарядкам Министерства, театр должен выдавать две премьеры в год, они финансировались государством. Классику и современность, ежегодно требовало министерство, то есть один классический спектакль и один современный. Два классических спектакля подряд было нельзя, так же, как и два подряд современных! Русская классика уже состоялась, круто пролетела под фанфары и свист, и деньги на нее, выделенные министерством, были потрачены. Можно было бы просить деньги на вторую современную премьеру, и время уже подошло, но пьесы-то до сих пор нет! Ничего, кроме этого уродливого «Фугаса» завлит не нашел. Что делать? Оставить театр без второй премьеры, то есть без федеральных денег? Можно и оставить. Но как платить актерам, которые всегда готовы к истерике и бегству, как содержать цеха, билетеров, псов-охранников, без которых нельзя? Спонсоры разбежались, своих денег за пазухой не хватит, других денег нет.

Дышать было трудно, ответственность корежила правильные мысли, топила художника в прозе жизни.

Армен Борисович потягивал виски и, как тяжелый курильщик, тянул одну мальборину за другой. «„Фугас“ дурен, ужасен, отвратителен, — вынужденно думал он, — но, может, он не так уж и плох? Спектакль дешевый, декорации и костюмы — ноль, вполне можно в своих одежках два часа по сцене побегать. И потом ведь не полный же дегенерат Осинов, чтобы, ни с того, ни с сего, расхваливать явное дерьмо? Не змея же он, не желает же вреда театру и мне, благодетелю? Зачем? За что? А если какой-нибудь молодой и борзый режиссеришка где-нибудь на стороне так поставит этот „Фугас“, что отхватит все театральные премии — что же мы хуже? Может попробовать, подумать, рискнуть? Говорят, что хороший режиссер может с успехом поставить телефонный справочник или даже всю „Википедию“! Пустые, конечно, разговоры, преувеличение, гипербола, но вдруг?»

Он снова вызвал к себе Осинова.

Высверлил его глазом, не спеша, налил, чокнулся и спросил:

— Ответь честно, Иосич: Фугас безнадежен? Прямо ответь, со всей большевистской прямотой!

Треснув сердцем, как в яму-западню провалился Осинов. Глаза напротив били насквозь и глубже, до последней капли просвечивал его худрук. Боясь совершить неверное движение, которое выдало бы его, Осинов очень медленно и без дрожи выпил, очень медленно вернул рюмку столу. Но соображал по обыкновению очень быстро.

Приличному человеку трудно врать приличному человеку. Очень трудно врать человеку, который искренне верит в то, что ты честный и не способен предать. И совсем уж невозможно врать, находясь под прицелом пристального, хрустального, взыскующего глаза, за километр чувствующего ложь.

Трудно врать, невозможно, недопустимо, стыдно, позорно, но, каждый художник знает, что приходится.

Завлит запутал себя словесами и мыслями, но в конце концов пришел к тому, к чему всегда приходил лукавый завлит, любитель Шекспира: возможно все то, что интересно и выгодно. «Соврать возможно, потому что выгодно. Переворот в театре интересен, значит, возможен, изгнание Армена интересно и выгодно, значит, тоже возможно, захват худручества в театре выгоден мне, Осинову, и, значит, более, чем возможен. К тому же есть друзья и святая клятва заговора, — вспомнил Осинов, — а еще есть простое правило жизни, что всегда лучше обмануть одного, чем предать двоих…»

— Что тянешь с ответом? — настаивал худрук. — Говори!

Осинов открыто посмотрел в глаза худрука, сказал, что «Фугас» хорош и поблагодарил себя за мужество, порядочность и честность.

— Тема, — сказал он. — Кровь, убийство, повсеместный террор. Армен Борисович, мы можем подняться на шекспировскую высоту.

— Спасибо, — оценил его позицию худрук, — свалиться с нее мы тоже можем… А что, если… А Саустин потянет?

Врать нетрудно, врать в радость. Трудно — не реагировать на нечаянную радость. Не вскидываться, не хлопать крыльями, не кричать во все горло: да! Сначала подумай, потом помолчи, страшным усилием воли приказал себе Осинов. Завлит пожал плечами, ответил не сразу, ответил внешне скромно:

— Не потянет — поможем. Тягач у нас тоже найдется.

Худрук оценил высокохудожественную лесть, худрук одобрительно хмыкнул и с окончательной мыслью на лице закурил сладкую.

— Завариваем дело, — выпустив табачный аромат, сказал он. — Сообщаю в министерство, что современная пьеса есть, что поставит ее молодой режиссер, и прошу деньги. Ты размножаешь «Фугас» и раздаешь пьесу артистам.

— Каким артистам? — переспросил уточнения завлит.

— Всем, — прищурившись, ответил худрук. — Пусть читает вся труппа. Над конкретным распределением ролей подумаем потом.

Завлит кивнул. Сил говорить слова уже не осталось. Душа дрожала и брала ноты с перебоями.

— Иди, — сказал худрук. — Иди и помни, если мы ошиблись, искусство нам отомстит. Такая наша игра. С искусством у людей — либо ничья, либо проигрыш. Выиграть у искусства человек никогда не сможет.

Осинов покинул кабинет. Шел, направляясь к себе по коридору, его пошатывало. «Велик философ, — думал он о худруке. — Велик и огромаден, и неужели мы его завалим? Неужели скинем? Не верю», — ответил он сам себе словами Станиславского. И это его «не верю» звучало в стенах театра более, чем уместно.

19

Вечером, понятно, что в штабе Саустиных состоялось очередное заседание головки — так они сами себя называли — заговора.

Новость, озвученная Осиновым радовала, вдохновляла от печенок до пят.

— К бою! — призвал единомышленников Олег, когда-то служивший в доблестной армии; вскочив из-за стола со звуками «та-та-та», он изобразил круговой обстрел из автомата и огромное количество жертв вокруг. Артист был очень не сдержан, срывался с крючка, остановиться не мог.

Осинов был холоднее.

Завлит предложил огородить радость и ползти к цели бесшумной, но неотвратимой гусеницей.

— Политика заговора — серьезное дело, — сказал он, — вспомните Яго и Шекспира. Мы должны исподволь заняться политикой, — сказал он. — Артисты прочтут пьесу, их мнение следует без промедления взять под контроль, аккумулировать и направить в нужную сторону. Будем ставить «Фугас», будем валять дурака и хулиганить — так следует ориентировать артистов, говорить им что-нибудь другое не следует.

Осинов знал, что предлагает, знал, что более всего на свете артисты обожают валять дурака.

— Браво! — оценил его план Саустин и, как римский сенатор, поднял в знак одобрения указательный палец.

Вика тоже подняла руку, но тихой и задумчивой оставалась она за столом. Ни пиво, ни голосование не волновали ее артистические глубины. Волновало другое. Роль Юдифи снова требовала отважного воплощения. В недавних снах ей казалось, что переворот отменяется, что все будут друг друга немыслимо любить и легкомысленно целовать, но действительность оказалась суровей и глубокомысленней, древняя героиня Юдифь снова требовалась их большой задуманной премьере. Спектакль в спектакле задумали они, — снаружи, для проформы дурацкий «Фугас», внутри — подлинная большая премьера изгнания народного артиста. «Мы тебя не больно зарежем», — скажут ему когда-нибудь они, выведут из театра и наглухо закроют за ним дверь. «Ужас, — думала Вика, — ужас, как страшно оставить старика одного под дождем и снегом на пустынной улице судьбы, но как это драматично, как театрально и как, по-шекспировски, круто выглядит вся эта постановка, и какая у нее грандиозная роль! Юдифь! Соблазнить любовью и любовью погубить. Роль — мечта», — думала она и в который раз удивлялась тому, что подлость жизни есть самое сладкий и желанный материал для артиста на сцене.

Пусть они действуют неотвратимо и бесшумно, пусть они, гусеницы и примитивные мужики, действуют так как хотят, она будет действовать по-своему. Она знала, что ей следовало делать. Ей казалось, что знает.

20

Ночью опять была любовь — саустинская, механистичная, бездушная, никакая. Альфа самец. Утром она ничего ему не сказала в упрек, нужные слова были сказаны уже давно, каждое новое напоминание выглядело бы самоунижением, жалкой жалобой.

Она ничего не сказала ему в упрек. Утро перекрылось общим бытом, завтраком, яичницей и кофе, и общим, приблизительным обменом планами на день. Он продолжал репетировать роль принца в скучнейшей голландской пьесе, которую вот уже три месяца вымучивал на сцене Слепиков. Она собиралась отправиться в парикмахерскую и привести в порядок голову.

— До вечера, — сказал он.

— До вечера, — сказала она и подставила ему щеку, которой он коснулся теплыми губами. «Люблю его, — сказала она себе. — Все равно люблю. И хочу от него ребенка».

Через полтора парикмахерских часа она приблизилась к театру.

Шла уверенно, плыла по вестибюлю с улыбкой и взглядом королевы — причина чего объяснилась в гардеробе, когда она скинула с головы платок. Голову королевы украшала новая прическа. Королева знала, что она хороша.

Все было рассчитано точно.

Сразу поднялась на второй этаж, приготовила в руках листы с пьесой, толкнула единственную нужную дверь, произнесла заветные слова:

— Можно к вам, Армен Борисович? — и не дождавшись ответа, вошла.

— Заходи, красивая, — сказал он. — Что у тебя?

Сразу съел ее глазами, снова убедился в том, как невероятно похожа она на Гаяне.

— Я прочла «Фугас», — сказала Вика и подошла ближе к его столу. — Там есть главная роль. Она моя, Армен Борисович, моя!

— Интересно. Да, помню. Присаживайся, Романюк, — сказал он.

Она опускалась в кресло, глядела на него с восторгом, а он глядел на нее и думал совсем не о театре, тем более не о «Фугасе», он думал о быстротечности времени, а также о том, что вот она молодость, перед ним, что временами она возвращается и надо успеть ее задержать, ухватить, приблизить к себе, и тогда она будет вечно рядом. Но как ее ухватить, как удержать? Он был охотником. Он был благородным охотником, охотился на любую дичь и любого зверя, но никогда и помыслить не мог о том, чтобы поднять руку на священную молодость. «Смотри и терпи, — говорил он себе, — смотри, терпи и никогда… даже если очень хочется».

Она опускалась в кресло и женским круговым своим зрением замечала, что снова произвела на деда впечатление, что в глазах у него сверкают живые искры, что он еще хочет любить и что, значит, он обречен. Она торжествовала, и это развязывало ей руки. Преступление творилось широкими свободными мазками. Картина называлась Юдифь и Олоферн.

— Там в пьесе есть вещи, в частности, в моей роли, которые я не понимаю, как играть, — сказала она и обратила на него прекрасный, актерский, женский взгляд мольбы о помощи… — Я бы хотела пройти их с вами лично. Можно? А можно прямо сейчас?..

Он бросил быстрый взгляд на часы.

«Почему бы нет? — Вдруг мелькнуло у него. — Есть время и есть желание. Театр немного подождет. В конце концов, репетиция и общение актрисы с худруком тоже дело театра…»

— Какие вещи? Например? — переспросил он, и она с радостью поняла, что он согласился. Согласился, сам того не понимая, подвергнуться опасности соблазна.

— Моя героиня говорит партнеру, что любит его, — сказала она, перебирая пьесу. — Вот, например, здесь. — Вика чуть нараспев, загадочно и низко зачитала текст — «Люблю твой хриплый голос, твою основательность, неторопливость, люблю твои глаза, твои мужские плечи, люблю твои обожженные руки и ноги. Ты сказал, они обгорели в танке, и я сразу представила себе ту танковую жаровню и ту улочку в пыльном городке, где ты принял бой…»

Он слушал ее и горел от наслаждения. Он слышал Гаяне. Он восхищался и терпел.

— …Мне нравится этот текст, — оторвалась от бумаг Вика и взглянула на него, как ему показалось, вишневыми армянскими глазами, хотя была белоруской. — Но я не понимаю, что должна делать, как играть любовь? Придумайте, пожалуйста, Армен Борисович, перпендикулярную режиссуру этого куска, подскажите мне мизансцену…

Ей не пришлось ждать решения долго, худрук был профессионалом, он знал про театр все.

— Сядь ближе, — сказал он. И сам первый придвинул к ней свое кресло и выложил на стол умудренные годами руки. — Ничего не говори. Ничего не делай, Романюк. Смотри на меня. Просто смотри на меня и вкладывай во взгляд чувство и смысл сцены, то есть, любовь. И запомни на будущее: на сцене, образно говоря, никогда не подноси платок к сухим глазам. Сначала прочувствуй, сначала в самом деле заплачь — платок, то есть действие, должно появиться только потом. Желание действовать и движение должны возникнуть у тебя самостоятельно и спонтанно, не насилуй волю, жди. Жди и смотри. Если правильно почувствуешь, значит, сделаешь правильное движение, то есть сыграешь правильно. На этом основан метод физических действий Станиславского, к которому он пришел в конце жизни.

Вика кивнула, она поняла. Она помнила о методе физических действий, изучала в училище, но вот оно, оказывается, как все просто!

Но как от действия перейти к чувству, к любви? Вернее, как от чувства перейти к действию?

Она смотрела в его лицо. Глаза, нос, губы, седые усы. Ничего особенного в нем она не отмечала. То, к чему все привыкли, то, что видели каждый день — что, кроме привычки, она должна была чувствовать? Что он когда-нибудь станет ее мужчиной? Или даже отцом ее ребенка? Это? Но разве такое возможно?

Она пригляделась к его рукам, зрительно приблизила их к себе, укрупнила словно под лупой. Говорящие о годах прожилки, ухоженные пилкой ноготки, пучки волосков на фалангах, смятая на сгибах кожа. Но именно кожа удивила ее. Она оказалась молодой, она была мягкой и нежной. Вика вздрогнула: она вдруг представила эти руки и эту кожу в соприкосновении со своей, представила эти руки на своей руке и даже на своей оголенной груди, и странно — ей не стало неприятно.

Без отчета, на автомате природы протянула она руку. И накрыла руку худрука теплом своей ладони.

Он вспомнил тепло Гаяне и закрыл глаза.

Прикосновение было недолгим. Спохватившись, она отдернула руку, тепло пропало, но она встретилась с его взглядом.

— Вот, — негромко отметил он. — Почувствовала верно и сыграла верно. Ты точно сыграла любовь к партнеру, Станиславскому — ура! Дело не в словах, а в том, что было в этот момент в твоей душе. Больше тебе скажу: мы играем не словами, не в слова — слова иногда вообще можно пропустить и выкинуть из пьесы! — мы играем в то, что скрыто за словами, мы играем суть вещей, характеров, ситуаций, слова зачастую вообще не нужны, даже порой мешают артисту слова…

«Господи, — спрашивала она себя позже в своей артистической уборной, — я-то сыграла точно, но понял ли он, что это была только игра? А вдруг не поймет, вдруг поверит и зависнет по-настоящему? Да и пусть поверит! — одернула она себя. — Тебе ведь и надо было это, дорогая, не путай себя — ты Юдифь! Соблазнить и уничтожить — разве это теперь не твоя роль по жизни? Потому пусть влипает, влипает намертво и — конец тебе, дедушка, вертеть тобой будем, командовать, все сделаем так, как захочет Олежек…»

Он все понял правильно. Великий актер знал цену артистической любви и не воспринимал ее всерьез. Но попроси он Вику повторить только что сыгранный эпизод, она бы не смогла. Да он бы и не попросил. Потому что почувствовал, что это была не только игра. Оба это почувствовали. Оба знали, что невозможно провести грань между точной игрой и самой жизнью, оба в рискованных сценах предпочитали к жизни не приближаться и останавливались на границе театра и жизни. Театр только обозначает жизнь, жизнь все равно глубже, мудрей и интересней — стоит на сцене случайно оказаться кошке, как театр и все им созданное летит к черту, и зритель с большим доверием и большей охотой наблюдает за кошкой. Кошка на сцене — кусок настоящей жизни, переиграть кошку, как и саму жизнь, невозможно. Потому, когда он почувствовал, что это была не только игра, он подумал, что либо ему показалось, либо она гениальная артистка, либо… Предположить третье было невозможно и невероятно, как летать человеку по небу, но никакого другого путного и понятного объяснения он придумать не смог. Прикидывается, наконец, сказал он себе, прикалывается, актерствует — сказал он и заставил себя успокоиться, хотя, возможно, уже запоздал: внимание к Вике Романюк перешло в нем на другой градус. Внимание и не более того.

Вечером она рассказала о визите к худруку Олегу. Он оценил, похвалил, даже погладил любимую по голове и сказал, что все идет правильно. Об эпизоде с его рукой и теплом она умолчала — стыдно ей было, что ли, или слишком похоже было на предыдущий случай, с галстуком? Он не спросил, она не рассказала, почувствовала, что сей нюанс стал бы в рассказе лишним.

В эту ночь Олежек был сам не свой. Был неутомим и любил так незабываемо и нежно, что совершенно сбил ее с толку. Альфа самец? За что? За какую радость? Она ничего особенного ему не поведала, так, служебная информация. Или правы те, кто считает, что мужчина живет интуицией и что предчувствие схватки есть основной мотив жизни самца и, когда таковая схватка за самку предстоит, он включает в себе весь свой арсенал: красоту, силу, ум и душу? Но какое там предчувствие, какая схватка, с кем? С семидесятипятилетним стариком? Смешно. И ведь сам же ее к нему послал, сам согласился, теперь жалеет? Спохватился, а сказать не может, так? Мудреная штука жизнь, театральная — тем паче. Ну и ладно, ну и пусть. Сам сказал, все идет правильно и пока что другого распоряжения она от него не получила. Пусть, если что, выскажется более определенно, пока что она продолжит роль Юдифи, тем более, партнер у нее стоящий, роль удается и приносит удовлетворение.

21

Читка.

Большая читка пьесы. Знаете ли вы, что такое читка, большая и при всей труппе читка пьесы в театре?

Это событие в театре шумное, бойкое, кровное, третье по значению — после премьеры и представления труппе нового главного режиссера взамен ушедшего, умершего или снятого по причине хронического неуспеха театра, то бишь, кассы.

Читка назначается богом, то есть, худруком.

В театре с самого утра оживление. Все торопятся, все куда-то бегут, все друг друга любят, друг друга слегка ненавидят.

Театр — арена любви и зависти. Конкуренция напрягает творческие мышцы. Господам артистам всегда хочется играть, каждая новая пьеса есть возможность заполучить роль себе, а не другу — конкуренту, тем более в пьесе под таинственным названием «Фугас», о которой известно только то, что она новаторская и вообще, в соответствии с названием, взрывная. Все живут надеждой. «Может, Серебренников будет ставить, может, Богомолов? А что?» Скандальные режиссеры — любимцы артистов, через них они тоже мечтают попасть в историю и прославиться.

Дожевывая, запивая колой, пирожки и бутерброды, артисты слетаются в репетиционный зал, что справа, за буфетом на первом ярусе театра. Народ гогочет, лопочет, бурлит, нервно шутит, заполняет репзал, колет глазами небольшой стол и стул перед ним, на котором обычно сидит автор, но автора артисты не видят, а упираются глазом в короткую знакомую тушку и покатую лысину.

Осинов восседает за столом сфинксом. Не восседает — летит, парит, царствует над простыми смертными артистами. Он сегодня главный, непроницаемый и гордый театральный ВИП. Худрук может соизволить, а может и не соизволить посетить читку — разумеется, он уже и так хорошо знает пьесу, знакомить же господ артистов с новым материалом должен зав. литчастью. Обычно, бледнея и краснея, и с валидолом на всякий случай, пьесу читает сам автор, но, когда автор психует, боится или не может объявиться в театре, пьесу представляет завлит.

У ВИПа Осинова нестерпимо зачесалось под лопаткой, нос сморщился, и профиль съехал в сторону неудовлетворенного зуда. Достать до лопатки рукой и всласть почесаться было невозможно, он сразу это понял и злокачественно расстроился. Пришлось схитрить. Осинов изловчился и почесал спину путем ерзания спиной о спинку стула. Трудность была не в том, чтобы поерзать, это Осинов прекрасно, как каждый самец, умел, а в том, чтобы артисты ничего не заметили. Осинов поерзал скрытно, поелозил и так, и эдак, ощутил под лопаткой шершавое дерево, и спина с благодарностью отозвалась на чес приятностью и возвратом боевого настроя.

— Начинаем, господа! — объявил он.

Передохнул, промокнул салфеткой лоб и лысину, обвел глазами предстоящие пятна лиц и внутренне посуровел. Вот она вся театральная свора, половину из которых он бы безжалостно выгнал. Вот они: молодые и старые, женщины и мужчины разного веса и калибра, разного таланта и обаяния — все они объединены одной болячкой артистов: желанием играть, подумал завлит. «Ну что же, мы дадим вам такую возможность, вы у нас наиграетесь, напрыгаетесь, нахохочетесь до слез и обморока», — подумал завлит. Переглянулся с сидевшем в первом ряду Саустиным, понял, что пора осуществлять задуманное вчера под пиво, и приступил.

Пошелестел листами, хрустнул пальцами, негромко начал.

Знал по опыту, что любовь и нелюбовь артистов к пьесе часто зависят от восприятия ее артистами на слух. Знал, что многое зависит от дикции и голоса читающего, от того, как читающий умел, как интонирует, как юморит, как интригующе пугает слушателей артистов паузами, как будит их воображение. Артисты — последняя инстанция. Только артисты — им играть! — выносят пьесе окончательный приговор. Бывает, конечно, что артисты ошибаются, но исключительно редко.

Вперед, завлит!

На хорошей пьесе и при умелой читке артисты затихают через пять минут, на очень хорошей — умирают через три, и так, в состоянии бессознательном и улетном, пребывают всю читку — потом аплодируют, вытирают слезы и задают вопросы. Осинов читал и третьим ухом прислушивался. Ошибаться было нельзя.

На третьей минуте комик Шевченко зевнул, на него шикнули, но кто-то, поправляя стул, звучно шаркнул по полу ножкой.

На пятой минуте господа артисты завозились, полетел шепоток и извинения. На седьмой — публика окончательно развинтилась и занялась собой. Артист Эвентян с головой влез в смартфон, он осваивал пасьянс. Прекрасноволосая героиня, артистка Башникова, она же Башня, занялась пальчиками, маникюром и прелестной собой.

Тихой оставалась Вика; она слушала пьесу, но мыслями была далека и от Саустина, и от театра вообще, она думала о своей большой судьбе и совсем не вспоминала о том, что детектив с плохой пьесой в заманчивой упаковке придумала именно она. Вика мечтала о непонятном счастье, а также о неясной любви, которая бродила совсем рядом, и обещала стать сильной, роковой, рискованной как фугас.

Осинов читал и убеждался в том, что внимание артистов и пьеса «Фугас» разошлись в стороны будто прохожие на перекрестке и все дальше разбегаются друг от друга в неприятии, тоске и мраке. Внутренности его вибрировали, шевелились от радости как живые — значит, с пьесой он не ошибся. Артисты, как дети, снова вспомнилась театральная аксиома Осинову, а детей не обманешь, они либо любят либо не любят. Он заканчивал читку под откровенную и постороннюю возню реп. зала. Единственным, кто слушал его с убийственной улыбкой и положительной реакцией, был Саустин. Им обоим было понятно, что артисты пьесу не приняли, и это было и хорошо, и плохо.

Теперь главное, думал Осинов, убедить артистов в том, чтобы они включились в репетиции, концом которых — это знали только заговорщики — станет крах спектакля, худрука и приход к власти нового худрука. Хитро задумано, очень хитро задумано девчонкой Романюк, снова подумал про себя Осинов, вон она сидит себе в третьем ряду, тихая, немая, по ней и не скажешь, что этот коварный план предложила именно она. Ладно. Теперь надо убедить артистов, что Саустин сможет сделать из Козлова достойный спектакль. Смешно звучит: из Козлова — спектакль. Не шедевр, конечно, это был бы перебор, в который артисты, то есть, дети, не поверят, — но приличную работу, где у каждого лицедея будет хорошая роль…

— Конец, — озвучил Осинов; выдохнул и аккуратно возложил прочитанную последнюю страницу на стопку ранее прочтенных листов. Обвел глазами собравшихся, ближних опознал, остальным послал улыбки и приглашение к разговору. — Ваше мнение, впечатление, господа артисты, были бы нам очень интересны. Прошу вас. Смелее. Кто первый? Кто первым выйдет из-за кулис на авансцену?

Тишина напряглась и лопнула глубокомысленным «Да-а…».

— Так, — подражая худруку, оценил пьесу Шевченко. Подумал и еще раз протяжно добавил: Да-а…

— Что значит, ваше «да»? — спросил Осинов. — Да, в смысле хорошо, или да, в смысле плохо?

— Мое «да», — ответил Шевченко, — в смысле, никак…

Зал загудел улеем и вышел на высокие жалящие ноты, общий смысл которых свелся к одному: пьеса отстой, играть в ней нечего. Осинова даже обрадовало единодушное мнение артистов. «Привыкли поганцы к хорошей драматургии, приучил я вас к ней, из ложечки выкормил», — самодовольно подумал он, но… Он встретился глазами с Саустиным и понял, что все идет правильно. «Привыкли, поганцы, к хорошему, — подумал он далее, — теперь вот попробуйте горького, соленого, кислого, несъедобного, ядовитого — а ведь, как скажем, так, как миленькие, и будете играть. Обижайтесь, негодуйте, возмущайтесь, а как стану я худруком, многим из вас укажу на дверь; остряка Шевченко с его „никак“ порадую первым…»

— Господа артисты, — сказал Осинов, — претензии ваши понятны. Но у нас тут совершенно случайно присутствует молодой режиссер, которого вы совсем не знаете. Это Олег Саустин…

Зал приветственно взвыл, Олега любили. Саустин откланялся в разные стороны, приложил руку к сердцу.

— …Худрук доверил Олегу постановку, — продолжил завлит. — Вот и попросим его рассказать, как он собирается ставить этот непростой материал. Попросим?

Саустин поднялся под аплодисменты и простер над племенем длань вождя — таковы были предлагаемые обстоятельства происходящего, артисты приняли их и восстановили на совете племени тишину.

— Ясно одно — пьеса дерьмо! — провозгласил Саустин, и артисты одобряюще загудели: артисты любят, когда их мнение разделяет режиссер. Артисты любят, когда они оказываются умнее режиссера.

— Но! — добавил Саустин, сразу перехватил инициативу, и как реку вспять повернул собрание совсем в другую сторону. Артисты замерли. — Но тема, тема, ребятишки… тема более, чем актуальная! И мы будем актуальными! Мы будем смелыми, мы будем раскованными, мы будем на сцене хулиганить! Мы будем играть в театр, при этом мы будем высмеивать плохой театр в каждом слове, в каждой мизансцене. Я, Саустин, вам обещаю…

— А смысл? — в растяжку полупропел Шевченко.

— Отвечаю персонально для Шевченко, — сказал Саустин и зло блеснул зрачками. — Для того, господин Шевченко, чтобы создать новаторский спектакль, которого давно не было на российской сцене! Спектакль в духе Брехта! Плакат, воззвание, призыв! Спектакль-буффонаду, спектакль-карнавал! Нам всем, всей стране требуется веселье! Мы высмеем фугас как явление, мы уничтожим смехом террор и смерть — вот для чего!

— Чепуха все это, — просто объявил Шевченко. — Дерьмо оно и есть дерьмо. Я не подписываюсь. И потом: кто такой Козлов?

— Козлов — автор. Пока что он выступает анонимно, но мы его найдем и раскрутим, — отозвался Осинов.

— Короче, Козлов — это… Козлов! — пропел Шевченко, — Козлов — это вам не Брехт. Меня прошу не занимать.

Племя снова зашумело как мелкое море. Плеснули споры, булькнули и рассыпались выкрики.

— Меня тоже попрошу не занимать! — крикнула нежнейшая актриса, по мужу Кошечкина; прежде ее фамилия была проще: Свинелупова.

— Зачем нам Козлов, — продолжал мутить воду Шевченко, — когда у нас есть Чехов и Горький? Они что, хуже?

— Конечно хуже! — ехидно разъяснила актерской публике Башникова. — В них, ну, совершенно нет конкретного козлизма — просто беда! Меня тоже попрошу не занимать! Извините, Юрий Иосифович, а почему на читке не присутствует наш уважаемый, единственный, любимый и великий? Я задала бы ему пару забавных интеллигентных вопросов!

Читка расплескалась криками, вышла из берегов и подчинения. Осинов призывал к порядку, его не слышали и насмерть грызлись сторонники и противники козловского творения.

Армен Борисович действительно не присутствовал на читке. Предпочитал наблюдать за схваткой издалека, слушал и смотрел ее по внутренней видеотрансляции из прохладного своего кабинета. Отмечал фамилии выступавших, слушал Саустина, Шевченко, реплики с места и всех узнавал по голосу и манере. Лицо его ничего не выражало. Маска была мертва. Клокотало внутри. «Башникову — при случае тормознуть, — говорил он себе, — Шевченко нарывается давно, был бы у меня другой комик — выгнал бы его со слезами удовольствия, но Романюк, Гаяне-то моя, умница какая, молчит, мотает на ус и молчит! Надо будет ей, надо будет ее…» — продолжил худрук и оборвал сам себя. «Надо будет ее» — что? Озвучил, что «надо», а что такое «надо», сам еще толком не знал. Посыл, как часто бывает у смертных, опередил мысль.

Он разглядывал лежащий перед ним апельсин и пытался остыть. Воткнул узловатые сильные пальцы в желтую шкурку фрукта, обнажил дольки, бросил прохладную дольку в рот и предался размышлениям. Артисты «Фугас» не приняли, это было ясно, и сей факт требовал осмысления. Проще всего было пьесу снять — ставить спектакль с протестующими артистами стало бы подвигом с почти определенным результатом. Театр — искусство командное, а команда не готова, команда против, подумал худрук и сам же себя одернул. «Значит, уступить?» — спросил себя худрук, и вся его мощная индивидуальная армянская сила воспротивилась необходимости когда-нибудь, кому-нибудь, в чем-нибудь уступать. Уступать, сдаваться — никогда! Уступать, и кому? Кучке горлопанов, которым только в радость побузить и повизжать, ни черта они толком не знают, ни черта в театре не понимают, но глотки у них луженые. Он, данной ему властью, решил по-другому и, значит, «Фугас» в театре состоится! Потому что по опыту жизни он знал, что есть в нем лично нечто, что выше расчета, и это нечто говорит ему: рискуй. Пока что он художественный руководитель, и деньги министерство дает ему, всенародному и любимому, не им, артистикам и горлопанам, а персонально ему, и он берет на себя ответственность. Он больше верит себе и другу Осинову, и он рискует.

Уже рискнул, уже распорядился выделить на «Фугас» последние деньги театра. Риск — благородное дело, не сегодня завтра он встретится с художником, обсудит с ним простенькую декорацию и какие никакие костюмы. Дело пошло, господа артисты, через три месяца спектакль должен быть готов, и кто не с нами, тот пусть уходит! Худрук поедал апельсин и с каждой проглоченной сочной долькой чувствовал, как растет в нем уверенность в себе и в проекте.

А еще он вдруг снова вспомнил о Романюк. «Гаяне, — сказал он себе, — милая моя Гаяне!» Произнес дорогое имя, сердце его согрелось, мысли взлетели и понеслись к ней, в любимое прошлое. В конце концов, сказал он себе, все, что мы делаем в театре, мы делаем ради любви. Или ненависти, что по сути тоже есть любовь только с обратным знаком. Чем сильнее мы кого-то любим, тем сильнее кого-то ненавидим. Брехт ненавидел фашизм — на этой ненависти, как на чистом сливочном масле — написал свою гениальную антифашистскую пьесу «Карьера Артуро Уи». Любовь и ненависть главные движухи театра, но не равнодушие, господа артисты, не ваш холодный нос… Надо будет наказать Саустину закрепить за Романюк главную роль в Фугасе. Да, обязательно главную. И вообще, подумал худрук, неплохо бы ее увидеть. Гаяне ты, моя Гаяне…

22

Вечером, как обычно у Саустиных, заседала головка.

Разлили пива, чокнулись, глотнули. Мужская часть украшалась улыбками, женская, в лице Вики, держалась нейтрально.

— Поздравляю вас, идем по плану! — сразу заявил Олег. — Часть артистов не приняла пьесу, и это тоже очень хорошо; по опыту знаю: самый страшный враг театра — единодушие. Это как голосовать списком — бессмысленно и неэффективно. Зато те, кто хочет со мной работать, будут это делать на весь отмот… Я на коне, я свой сияющий план уже наметил, теперь очередь ваша…

— Я нашел пьесу, — сказал Осинов. — Что еще?

— Ты обнаружил пьесу готовенькой, под носом, на подоконнике, — вставила Вика. — Это не называется «нашел».

— Артисты, с вами трудно говорить, я вас не понимаю, — отбился Осинов и подумал о том, что сказал правду. Он действительно не любил артистов. Недолюбливал. Не доверял.

— Объясню, как режиссер, — сказал Саустин. Он прикончил бокал, зажевал чипсой, на секунду задумался. — Слушайте все… Дед запустил в театре «Фугас» и сам себя загнал в нашу облаву. Теперь надо создать ситуацию, при которой ему уже не выбраться за наши флажки. Это, Юра, дело твое.

— Поясни, — Осинов слегка заволновался.

— Не бзди, Юрок. Дело не мокрое. Влажноватое — это правда, но все же жизнь напрямую ты у него не отнимешь — может, и выживет еще. Шучу… Короче, надо гадить и метить, гадить и метить, Юрок, дело у нас такое, благородное. Размести повсюду — в СМИ, в социальных сетях и блогах — победоносную, шумную информацию о том, что в нашем театре готовится к постановке убойная пьеса «Фугас», что театр сделал на нее ставку, что потратил все гос. деньги, что рассчитывает на шумный успех и премии, что уже составлен список ВИП приглашенных, что чуть ли не самого Президента собираются пригласить на премьеру и т. д., и т. п. Ты понял меня, Юрок? Чем шумнее заделаешь ты компанию, тем меньше шансов у Армена в последний момент выскочить из говна и отказаться от проекта. Извини, как он говорит, за слово отказаться…

Осинов одобрительно хмыкнул. Подумал, чокнулся с Саустиным стеклом, хмыкнул еще раз и припал губешками к пиву.

— С ума мы все сошли, — вдруг сказала Вика. — Мне кажется, мы заигрались. Вы послушайте себя, артисты! «Гадить и метить, гадить и метить, дело влажноватое, может и выживет еще…» Мы артисты или мы кто, господа? Уничтожать старика — за что? За то, что он великий? За то, что им можно гордиться, за то, что радоваться мы должны, что живем с ним рядом? За это? За что?

— За то, что время свое пересидел, — тихо ответил ей Саустин. — Раскорячился на дороге корявым камнем — вместе со Слепиковым своим, никого вперед себя не пускает. Валить его надо, спихивать. И дело наше чистое — захват власти… И от кого я слышу критику? Не ты ли предложила сыграть с ним долгий детектив с плохой блестящей пьесой?

— Я думала, это всего лишь игра, шутка. Козлов — ведь это комедия, говорили вы…

— Комедии разные бывают, — сказал Осинов. — У гениального нашего Шекспира чуть ли не в каждой комедии гора трупов. Но мы до трупов не дойдем. Остановимся на потере сознания… — и Осинов рассмеялся: заливисто и мелко.

— Ты пивка-то глотни, не нервничай… — Саустин освежил викин стакан пивом. — Увидишь, как у нас все весело будет. Сама хохотать будешь.

— А худрук? — спросила Вика, — тоже будет хохотать?

— Кто-то хохочет, кто-то плачет — если сложить, равновесное получится самочувствие. Думаю, в конце концов он тоже будет хохотать. Придет к нам пенсионером в отставке, усадим его на самое почетное место, задарим, отпразднуем, зацелуем в маковку, все ему расскажем — думаю, он тоже ударится в хохот, потому что редко приходится смеяться над жизнью, чаще она смеется над нами. Ничего не меняется: двадцать первый век, голодные и молодые пожирают сытого и старого…

Вика отодвинула от себя стакан с пивом, пена на нем уже сдулась, но пузыри еще ершились. Вика сжала кулаки и почувствовала, как далека она от творцов, и как они от нее далеки.

— Пейте без меня, — сказала она. — Хочу спать.

— Не рано ли, Вика? — спросил Осинов.

— Двадцать первый век — ничего не меняется, — сказала она. — Голодные и молодые бездари пожирают и гонят большой талант.

Сказала и вспомнила, что она плодоносящая часть заговора, что совсем недавно она реально была инициатором и зажигалкой дела, а теперь — идея переворота казалась ей отвратительной. «Дура я, дура и тварь», — подумала она о себе. Что с ней случилось, почему такая в ней перемена она сразу понять не смогла, а только сидеть с ними рядом и пить пиво стало невмоготу. Встала, ушла в ванную и, как демонстрация отсоединения от них, жестко щелкнул на двери замок.

Мужчины переглянулись. Осинов поморщился и добавил в пиво соли. Выпил крепко соленого пива и снова поморщился.

— В нашей команде, кажется мне, завелся крот, — сказал Осинов. — Опасно. Всю затею может провалить.

— Не обращай, — сказал Саустин. — Вика железная, а это так, женские комплексы и капризы. Сердце у нее верное.

— А проследить все же не мешает, — сказал Осинов.

— Уже, — сказал Саустин. — Каждый день. — Подумал и добавил. — И каждую ночь.

Осинов вскинулся, пожал руку соратника, с неудовольствием покачал головой, на что Саустин снисходительно усмехнулся, и ушел.

Появилась Вика, молчаливая, сосредоточенная, колючая. Совсем другая.

— Ушел? — спросила она.

— Ушел, — кивнул Саустин. — Что с тобой?

— Мне все это не нравится, — сказала она.

— Мне тоже, — сказал он и умолк.

И оба почувствовали, что не нравились им совершенно разные вещи.

Он закурил, чтоб заполнить пустоту.

Курил, посматривал на нее, ждал, когда она перебьет тишину — она не перебивала.

Нарочито долго убирала со стола, потом, так же долго, перемывала пивные стаканы на кухне, возилась с вилками, ложками и тряпкой. Ждала, пока он, закончив обычные вечерние свои приготовления, уйдет спать. Когда ушел и, кажется, затих, бесшумно приблизилась к постели и втиснулась под одеяло.

Он не спал, не собирался спать.

В скандале и нервотрепке она была удивительно хороша и нравилась ему особенно, он захотел ее еще тогда, когда сидел за столом и смотрел на нее, а далее, как тихий лис в норе, терпеливо дожидался ее опрокинутого навзничь, беспомощного ночного положения. Почуяв рядом ее успокоившееся тепло, приподнялся на локтях и ринулся на нее в обычное свое нападение.

— Нет, — сказала она. — Я хочу спать.

— Не понял? — спросил он. — Это что, демонстрация?

— Я просто хочу спать, — повторила она. — Спокойной ночи.

Он злился, долго не мог заснуть, лежал и думал о скрытой женской подлости, заключенной в таком простом и таком жестоком отказе.

Было бы совсем тихо, если бы не моторный мальчуган, бегавший по полу комнаты этажом выше. Так-так-так — туда. Тук-тук-тук — обратно. Дробь в ночной тиши. Маленькими крепкими ножками. По полубарабану и мозгам. Безостановочный мальчик-мотор, не знающий взрослой усталости. Так-так-так, тук-тук-тук. Мальчик-мучитель, мальчик-палач, лишающий сна.

Но ей было все равно. Мысли ее хаотично бродили по театру, роли, пиву, заговору, она вспоминала то кривые улочки Белгорода, то маму, то теплый песок у любимого пруда с зелеными лягушками, то свой первый приезд в Москву. Но чаще других в засыпающем сознании возникала одна и та же картинка: милый, мягкий, мятый воротничок старенькой рубашки худрука. Во сне великий артист казался ей смешным и симпатичным. Почему она о нем думала, она не знала. Так получалось словно кто-то думал за нее. Кто?

23

Ух ты!

Распределение ролей на «Фугас» вывесили как обычно, в фойе на доске объявлений неподалеку от кабинета худрука и главного режиссера, возле маленького диванчика от Икеи и гипсового бюста Станиславского с отбитым по случайности рабочим-постановщиком правым ухом. Худрук сгоряча распорядился рабочего уволить, а Станиславского убрать в подвал, но завлит Осинов предложил другой вариант, который Армена Борисовича на время устроил. Рабочего оставили — где найдешь другого за такую зарплату? — а скульптуру Станиславского повернули правым ухом к стене, так, что зрители, гуляющие по фойе в антракте, дефекта не замечали, и все быстро успокоились, тем более, что художник театра Пырин обещал ухо долепить. Время шло, ухо долго не лепилось, потом Пырин снизошел, вылепил, но оно оказалось совсем не таким, каким было у бюста; ставить неправильное ухо новатору театра не решились, и вернули ухо Пырину на переделку. Сейчас же, на запуске «Фугаса» всем стало не до уха и даже несколько не до Станиславского, распределение волновало людей театра много больше.

Возле доски объявлений с самого утра толклись артисты, они спорили, удивлялись, не соглашались, смеялись и возмущались. Картина была живой.

Распределение ролей на новую пьесу — событие, оживляющее монотонную жизнь труппы, оно сродни камню, брошенному в застойную воду, из которой идут гнилые пузырьки. Составы театра приходят в движение, иногда болезненное.

Шевченко, расстегнув ворот и чуть ли не рыча от возмущения, ломанулся к худруку и зря, дверь была заперта. Тогда первый комик поспешил к завлиту. Он, конечно, знал, что не завлит отвечает за распределение, что распределением командует режиссер и худрук, но также знал, что завлит фигура в театре видная и повлиять на события может. Первый комик всегда считал Юрия Иосифовича своим дружком по рыбалке, горным лыжам и бане. Но, как выяснилось, ни первого, ни второго, ни даже третьего дружеского проявления оказалась недостаточно для того, чтобы не получить самую позорную роль в спектакле, а именно, бессловесную роль ожившего, одушевленного фугаса в пьесе какого-то гения Козлова. «Я — глухонемой фугас, — думал Шевченко — ну, не смешно ли, не стыдно? Худрука не было на месте, ладно, но Иосич-то, который наверняка в курсе, пусть ответит, какого черта дали мне, лучшему комику театра, такую звездную роль?»

Но не он один оказался у завлита с претензией. У входа в каморку Шевченко чуть не налетел на прекрасноволосую Башникову с агрессией на чудном лице.

— Я — первая! — заявила Башникова, и Шевченко отшатнулся к стене, уступая путь разогнавшемуся телу актрисы. Она ворвалась к завлиту — звуки, отлетевшие от нее, просквозив Шевченко, заполнили коридор, покатились по лестнице, достигли гардероба и востроухих гардеробщиц.

— Юрий Иосифович! Я не буду играть в очередь с Романюк! — закричала с порога Башникова. — Я Башникова! Я не крайний стул в галерке, я не последнее место! Я не буду ни с кем конкурировать! Не нравлюсь Армену — пожалуйста, пусть репетирует, пусть играет одна Романюк, но сравниваться с кем-то не хочу, не буду!

Шевченко не виноват, он не подслушивал, стоял под дверью, тянулся, против воли, слухом к тому, что происходило в кабинете, но не подслушивал. Двери были такие.

— Милая Алла, успокойтесь, — слышал Шевченко воркующий голос завлита, сразу сомлевшего от героического темперамента Башниковой, а также услышал он звон стекла и звук водной струйки, теребившей стакан. — До репетиций и спектакля еще далеко. Вы, конечно, наша звезда, наша первая надежда, вы — наше все, просто на случай экстраординарный или гастрольный мы сразу подбираем два состава…

Шевченко еще горел борьбой за справедливость, но понял, что придется немного дружка подождать. «О'кей, — сказал он себе, — ради такого дела, подожду…»

— Вы всегда так говорите, а потом оказывается… — слышал из кабинета Шевченко.

— Еще водички, Аллочка?

— Не нужна мне ваша водичка.

— Строго говоря, ваши претензии не ко мне. Режиссер, так решил Саустин.

— Так и знала. Сожительницу свою продвигает. Ну я вам, блин, устрою, я всем вам устрою!

— Конфеты. Угощайтесь, Аллочка. Ничто так не успокаивает женские нервы как конфеты…

— Спасибо… Хм, вкусные у вас конфеты…

«Чего он с ней так возится? — подумал Шевченко. — Сколько можно ждать?»

— Может, что-нибудь покрепче? — услышал он голос завлита.

— Вот вы всегда так говорите, — услышал Шевченко. — И потом… у вас дверь не закрывается…

— Ну, что вы, что вы, после прошлого раза… У меня недавно столяр был…

Замок щелкнул.

«Слава богу», — выдохнул Шевченко и отошел от двери. Зная дружка, он сообразил, что теперь вопрос решится значительно быстрее, чем решился бы в пустом разговоре. Шевченко знал, что Осинов был мастером ближнего боя.

И правда, короткое время спустя Башникова возникла из-за двери и, исполненная новым достойным смыслом, неторопливо пронесла себя мимо Шевченко.

— Он свободен, — бросила на ходу.

— Я понял, — кивнул комик.

Она хмыкнула, обошлась без комментариев. Шевченко заслужил доверие первой надежды и, воодушевившись, шагнул к завлиту.

Завлит был взлохмачен, но боевит, друга встретил в самом добром красноречии.

— Здр, Коля, здр! Рад видеть. Как сам?

— На букву «х»…

— Как всегда хорошо?

— Как всегда фуево.

— Садись. Выпей… — Говорил и энергично подталкивал товарища к дивану и уже наполнял рюмку бархатом коньяка. — Тут у меня товарищ был, работали над ролью…

— Знаю.

— Не допили.

— Не успели. Знаю.

— Ко-оля, — Осинов с таким выражением пропел старинное русское имя, что Шевченко в одной вокальной фразе словил небедный смысл. В ней было и подтверждение дружбы, и просьба простить собственную слабость, то есть силу, и уговор на вечное мужское молчание.

— Я и так молчу, — кивнул Шевченко. — Я глух и нем. Мне ничего не остается. Я бессловесный фугас. Лучшая роль. Выдающаяся роль, на «Маску» тянет. Кто так решил? А совесть, по ходу, есть?

Осинов опрокинул в себя коньяк и поморщился.

— Коля, это не я. Это… новая энергетика, ты же в ней специалист. Ты меня понял?

— Понятливый я.

— Плюс Саустин. И я тебе ничего не говорил.

— Нет, я все понимаю, — не мог успокоиться Шевченко. — Я и зайца могу, и козла, и Деда Мороза — если надо театру, но роль бессловесного фугаса — такого не приходилось. Я отказываюсь, Юра, я посылаю ваш выбор на фуй — ты должен меня поддержать.

— Это к Саустину, его пошлешь… А с другой-то стороны — ты не прав. Это ж так интересно любому серьезному актеру: сыграть роль бессловесного фугаса! А? Сколько фантазии, сколько находок можно найти! Кому такое выпадало? Редко, очень редко, и ты — сможешь! Играй, Коля, покажи себя, всем им покажи! Да ты в пантомиме без слов еще смешней, чем со словами. Вспомни Чаплина в немом кино — ты не хуже, Коля, тебя увидишь — жить захочется, хоть ты и взрывной, как фугас!

— Считаешь?

— Абсолютно.

Пятерня взлохматила рыжую голову. Шевченко задумался. Гениальность требовала подтверждения.

— А что? И покажу! Я им, блин, такое наиграю!..

— Классно, Коля… Слушай, Коля, одному тебе скажу, наш Саустин решил похулиганить. И ты хулигань. Это пьеса такая — как завлит тебе говорю. Ее — чем хуже, тем лучше. Хулигань, разваливай каноны и все, чему тебя учили. Карнаваль, Коля, кривляйся, Саустин только одобрит, лепи!

— Хм… Саустин-то одобрит, а худрук?

— Армена ошарашим по факту — он ведется на все неожиданное. А Саустин сам будет на сцене — в роли главного героя, который привез фугас в Москву. То есть привез тебя. Прикинь, какой у тебя с ним будет дуэт!

— Хм. А что…

Шевченко задумался, а Осинов тем временем уже наполнил и поднес. Друзья чокнулись, влили в себя.

Осинов был доволен. Не только коньяк и встреча с Башней согрели его, но ощущение собственного интеллектуального превосходства: в нескольких точных словах он смог разубедить и перенастроить комика на нужный лад, сделать его невольным союзником переворота. Не будет же он ему рассказывать, как вчера в долгой терке с худруком и Саустиным они окончательно решили ребус распределения, тем более, не будет рассказывать о том, что, когда артисты были уже утверждены, худрук вдруг сказал, что у него «какашка зашевелилась». Для непосвященных и недавно поступивших такое выражение означало нечто определенно — туалетное, для старожилов театра — а Шевченко служил в театре давно — сей оборот значил только то, что у Народного, Великого и Ужасного худрука возникли сомнения.

— Хочу фугас оживить, — объяснил свою «какашку» худрук. — Хватит ему немой железякой в спектакле существовать, неинтересно. Сошьем ему пятнисто-защитную форму десантника, пусть бегает по сцене, лезет везде, путается под ногами, всем мешает и все время имитирует взрывы!

— А это замысел не нарушит?

— Не нарушит. Укрепит.

— А насчет взрывов — это как? — Сразу не понял Осинов и шутканул, — пердит что ли?

— Грубо, завлит, совсем не по искусству. — отказался худрук. — Нет-нет. Дадим ему детскую хлопушку, пусть подкрадывается в серьезных любовных сценах и взрывает хлопушку у самого уха — ба-бах! По-моему, смешно.

— Гениально! — оценил находку худрука Саустин, он мгновенно сообразил сколько дополнительного идиотизма и дури внесет живой фугас в спектакль. «Спектакль будет точно провален, денежки сгорят, а худрук обречен!» — подумал он, — Великий и Ужасный сам идет нам на помощь, сам рвется к погибели…

Шевченко рванул еще рюмашку, выдохнул от души и признал, что завлит его убедил.

— Ладно, — сказал он. — Я им так нахулиганю — полицию вызовут.

— Полицию — это мы с удовольствием! — включился Осинов. — Вызовем и упрячем тебя, чтоб скандал погромче вышел — театру скандалы на пользу. Сам вызову, обещаю, — кивнул завлит.

Напоследок доломали шоколадку. Бутылка показала дно.

— Разбегаемся, Коля, — сказал Осинов. — Искусство штука хозяйственная, дел по и выше. Успехов тебе.

24

Спокойнее всех распределение приняла Виктория Романюк. Едва взглянула она на доску объявлений, потому что заранее знала, что ей предстоит играть. Худрук сдержал слово, а Олежек соответственно утвердил.

Роль развязной молодой идиотки, подружки владельца фугаса совсем не ложилась на ее мягкую, интеллигентную органику, но, с другой стороны, сыграть фельетонный образ сучки было заманчиво. «Юдифь в жизни плюс сучка в спектакле, — подумала Вика — да ведь круто же это, круто!» Идея нравилась. Она помнила, что спектакль должен оказаться отвратительным и провальным — сама ведь, дура, предложила — но все равно было интересно.

Поначалу сразу забежала к Армену сказать ему спасибо. Схватилась за ручку двери, и смысл по ней прошел: благодарить, а за что? За то, что участвует в перевороте? Кощунство. А все же зашла.

Он тотчас поднялся, заулыбался и произвел собою легкую неловкую суету, глаза его стреляли смущением и радостью одновременно. Пожал ей руку мягкой теплой своей рукой, немедленно усадил и угостил чаем урц с приторно-сладкими армянскими конфетами. Потом, ни на минуту не умолкая, наверное, для того, чтоб не утратить ее внимания, затеял долгий разговор о театре. Зачем? Почему? Произвести впечатление?

Да, собственно, и не разговор это был — его рассказ о том и о тех, кого он помнил и знал, кому пожимал руки.

До конца дней будет она помнить этот рассказ.

Он не застал Станиславского, хотя и считал себя последователем великой системы. Зато он учился у тех и жал руки тем, кто лично знал Станиславского и, значит, находился в одном рукопожатии от гениального патриарха театра. А это, сообразила и поразилась Вика, означало то, что подавая руку Армену, она всего лишь через одно рукопожатие касается руки самого Станиславского. «Господи, — подумала она, — как быстро бежит время и как долго оно стоит на одном месте! Время, — подумала она, — ты дождалось меня!» Как удивительно и как странно. И еще она глупо подумала о том, что руку сегодня мыть не будет.

Он хотел ее поразить, он ее поразил.

На какие-то минуты она забыла, зачем пришла. Помнила, пора уходить, но как уйти? Вот так, запросто? Повернуться, буркнуть спасибо и уйти? Невозможно это было, невероятно, неисполнимо! Надо было сделать для него что-то доброе, хорошее, душевное, вечное — отблагодарить. Как? Словами? Избитыми, затертыми, пустыми? Другие слова на ум не шли.

Заметила в кабинете пианино. Странно, никогда не обращала внимания, а сейчас заметила инструмент, и мгновенно вспомнилось ей свое недавнее, незабытое еще прошлое, и толчок решимости прошел по рукам и пальцам. Два легких шага, пока он не опомнился, перенесли к пианино. Вика присела на краешек стула. Откинута крышка, тонкие пальцы с ярким маникюром коснулись клавиш, войлочные молоточки в чреве инструмента ударили по струнам деки, и в неживом, заваленном бумагами, всякой театральной всячиной кабинете возникли звуки.

Музыка искрила, переливалась, перекатывалась звуками, шевелила старую пыль и несла жизнь. Худрук глотнул ее чистого кислорода, задохнулся, уронил голову и, кажется, потерял сознание.

Звучала вечность, привыкнуть к ней было невозможно.

Наконец, он снова поднял голову, чтобы теперь, не отрываясь, наблюдать за чудом, которое рождало музыку. Чудо было миниатюрным, тонким, изящным, и звали ее артистка Виктория Романюк. Господи, как чутко, как божественно она играет! Почему? Откуда? Зачем?

Она не просто играла, не просто повторяла ноты, найденные гением двести лет назад. Она, как и он, умирала в звуках, в эти мгновения ничто окружающее ее не интересовало — отсутствовал даже он, ради которого она вошла в музыку.

Вопросы множились, вопросы умирали без разрешения. Слова и смыслы исчезли. Шопен был выше всех вопросов. Шопен был единственной доступной им обоим формой жизни. Шопен сделал их родными.

А потом, взлетев аккордом, Шопен разом утратил дыхание. Жизнь высокая оборвалась и началась прежняя, обыденная, привычная, скучная. Переход был ужасен.

Старого мастера заставили вернуться в себя. Великие звуки отлетели, истаяли, исчезли, но еще звучали в его памяти.

Вика осторожно опустила крышку пианино.

— Спасибо вам за рассказ о театре, — сказала она. — И за роль. Я пойду?

— Иди, красивая, иди… — сказал худрук и запнулся. Не знал, что говорить дальше. Смотрел на нее другими глазами. Любил ее музыку. Любил ее, но старался не думать об этом. — Откуда ты знаешь Шопена?

— Я с детства занималась художественной гимнастикой. А потом бросила. А еще закончила Центральную музыкальную школу в Киеве.

— Браво, Романюк. Спасибо, что бросила и спасибо, что закончила. Спасибо, что зашла. — Задумавшись, сделал паузу и вдруг осенило. — Слушай, Вика, а что, если сделаю тебя завмузом театра? У меня его как раз нет. Зав. музыкальной частью! Звучит! И работы полно. Хочешь?

— Но я же некоторым образом…

— Знаю, артистка… Вот все вы, молодые и красивые такие. Не понимаете, что служить театру не значит выходить на сцену и кого-нибудь изображать. Бутафор, помреж и какой-нибудь осветитель не менее вашего, товарищи артисты, служат театру, не менее важны. Потом поймете, когда постареете…

— Я артистка, Армен Борисович… Извините.

Запикали, затрезвонили вдруг часы на его руке — он накрыл их свободной ладонью…

— Не обращай, — сказал он. — Таблетки проклятые пить пора.

Он открыл стол, потянулся за таблетками…

— Воды? — спросила она.

— Я сам, сам, — сказал он.

Но она уже наполнила стакан из графина, протянула ему.

— Спасибо, — сказал он, заглотав таблетки. — Ты не только здорово играешь, ты еще и… Приходи, когда время будет, подлечи старика музыкой. Скажу правду: ничего в жизни не люблю. Кроме музыки.

— А театр? — спросила она.

Он усмехнулся.

— Театр — другая любовь, — сказал он. — Честно скажу: театр — мучение, без которого нет смысла дышать.

Сказал пафосно, усмехнулся — теперь уже над собой, посмотрел на нее и понял, что не хочет, чтоб она уходила.

Он был в другой рубашке, тоже старенькой и мятой. Удивительно, но, как и в прошлый раз, она почувствовала его рубашку в своих руках и снова подумала о том, что с удовольствием выстирала бы и отгладила ее! «Что это значит?» — быстро спросила она себя? Прачечное извращение или что? «Прачечное извращение», — ответила она себе, да, конечно, только оно.

О роли в «Фугасе» поговорить не успели. Начались звонки, разговоры, вошел Осинов, кто-то взбудораженный и шумный еще.

— Иди, — благодарно кивнул он ей, — иди, девочка моя, иди, — негромко добавил он и, как ей показалось, чуть крепче обычного сжал ей пальцы.

Его «девочка моя» мгновенно вогнало ее в краску; ничего особенного не было в этих двух словах старого артиста, обращенных к молодой женщине, так принято в театре — ну, разве лишь проявление особого расположения, не больше — но именно этот последний возможный смысл и вызвал в ней смятение, и ответить она не смогла.

— Начнете репетировать, появятся вопросы — зайди, — уже на прощание, вместо до свидания, добавил он. — Заходи без вопросов. Музыке здесь рады…

Целый день не отпускали ее на волю его слова. «Девочка моя» — их тон и смысл снова и снова повторялись в ее памяти, обрастали фантазиями и домыслами. В них было тепло и была ласка — то, в чем она давно испытывала недостаток. Смешной старикан. Она повторяла их до тех пор, пока с их помощью, совершенно случайно, не набрела в себе на истинный смысл своего утреннего визита к худруку. Поколебалась в истинности своего открытия, но окончательно в нем утвердилась: да, так оно и было! Не пьеса волновала тебя и не распределение — это был лишь повод, призналась себе Вика, а было у тебя одно подспудное желание: увидеть его мятый воротничок, услышать его голос, окунуться в море его обаяния. «Что бы это значило? — спросила она себя. — Не знаю, ничего, — ответила себе Вика, — а просто так, захотелось и все». И не зря захотелось. Помимо «девочки моей» — слов само по себе приятных, она услышала вещи во сто крат интересней, чем пивные разглагольствования Осинова или прожекты повернутого на перевороте и захвате театра мужа, не к ночи помянутого Олежека Саустина, кстати, почему его до сих пор нет дома? И хорошо, что его нет. Она хоть успеет благополучно заснуть.

Вика перемыла посуду, зашла в ванную, занялась собой, прической, глазами, кожей, но мысли о худруке не покидали. И странно, не думала она о том, что он стар и болен, что, скорее всего, не сможет любить ее как мужчина и, значит, не сделает ей ребенка — она думала и мечтала совсем о другом, а именно о том, что только с ним она сможет стать по-настоящему счастливой. Что она вкладывала в свое представление о счастье — сказать сейчас было бы ей трудно. Женская влюбленность — состояние почти гипнотическое, в нем мало трезвости, но много порыва и ветра. Вику понесло на парусах.

«Если ты счастлив, значит, ты живешь, — сказала она себе, — и я хочу жить».

«А Олег, с которым ты говоришь, сидишь за столом, обсуждаешь проблемы, споришь, репетируешь, да еще и спишь — уже тебе неинтересен? Получается так. Олег по сравнению с Арменом… — она поискала слова — как старый кнопочный телефон по сравнению со смартфоном. Забавный складывается сериал, — сказала она себе, — началось с Козлова, с моей идеи детектива, а кончается черт знает каким сюжетом. Именно черт знает каким, потому что до конца и какого? — еще ничего не ясно».

Но в дополнение к этим мыслям возникла в ней еще одна, последняя и самая нерадостная. «Тебе с ним интересно, это факт, но интересно ли ему, великому худруку, с тобой? — спросила себя Вика и пожалела, что задала себе такой вопрос, потому что ответ на него был очевиден. — Чем я могу быть для него интересна? Умом, знаниями, опытом? Смешно. Разве что моим несовершенным Шопеном?» Вика безнадежно усмехнулась, но вдруг увидела себя в зеркале. «Разве что стройными ножками, фигуркой, милой мордашкой, то есть, беззащитной молодостью своей? А что, вполне возможно, есть, есть во мне кое-что, на что можно полюбоваться. Он ведь не только крепкий старикан, он еще все-таки и мужчина, которые по отношению к женской красоте все одинаковы. Впрочем, что я несу? Разве может такой интерес всерьез привлечь большого человека и великого художника? Он великий худрук, я щепка, артистка на большую роль в два слова: „Кушать подано“».

Плазму Вика включать не стала. Легла в постель, запустила тонким пальчиком айпэд. Побродила по ютьюбу, ничего занимательного не нашла, полистала книжку какого-то бесполого француза, отложила в сторону и быстро, и глубоко заснула. «День был замечательный, — успела подумать она, — мне, наверное, приснится добрый сон. О его мятом воротничке и о том, как рядом с ним ко мне придет успех, я стану женщиной и хранительницей теплого очага».

Ей приснился добрый сон. Она, легко ступая, шла по юной, чуть распустившейся березовой роще, нежные листочки бестелесным зеленым туманом едва касались, гладили, ласкали ее молодое тело, она плыла. Внезапный рев из чащи напугал и заставил остановиться; зверь, она почувствовала, обитал где-то там, в глубине рощи, ей хотелось его избежать, обойти, она попыталась это сделать — не получилось, зверь приближался, страшный, зубастый и наверняка мохнатый. Она замерла, затаилась, ей хотелось крикнуть: «мама!», но губы, сведенные ужасом, не шевелились и звук не рождался. Дрожь и судороги били ее, наконец, она проснулась в поту и тревоге — звериная физиономия Саустина ревела ей в лицо храпом и пивным духом. Хороший добрый сон, отдышавшись, подумала она. Сон в руку.

25

Фантастика!

Первые репетиции «Фугаса» прошли лихо — так задумал режиссер.

«С самого начала, до премьеры и переворота мы пройдем победным маршем, — заочно затвердил для себя Саустин. Как на веселом празднике: мы будем легки, объемны и ничем не связаны, никаких мучений, терзаний, никаких психологических копаний — мы будем валять дурака и хулиганить. И пусть актеры ни о чем не догадываются. Новая энергетика, скажем мы им, громче орите и больше кривляйтесь. Ура!»

Сначала, как положено, был период застольный. Вкруг большого стола в репкомнате замерли ведущие актеры и каждый с бумажного листа читал свою роль в пьесе.

— Фантазируйте! — кричал Саустин. — Отвяжитесь от текста! Сочиняйте! Фонтанируйте! Лепите хрен знает что!

Он был слегка поддат, и это заводило артистов.

Свобода хулиганить для них — лакомая вещь, конфета.

Первым врубился в режиссерский замысел бессловесный Шевченко. Немой Фугас вдруг заговорил, влез в любовную сцену, двинул локтем влюбленную Башникову и начал нести ее парню, артисту Почкину околесицу про погоду.

— Завтра — дождь! — говорил он, — послезавтра — снег! Через неделю — полный абзац!

— Здорово! — крикнул Саустин, а когда Шевченко, ни с того, ни с сего, подражая телекомментаторам, начал вести живой футбольный репортаж, называя и путая фамилии игроков, тренеров и закатываясь на воплях «Го-ол!», режиссер впал в восторг.

— Вот! — кричал он другим. — Берите пример! Взрывайте реальность! Вот вам настоящий фугас!

Поначалу было смешно, артисты хихикали.

Но все искусственно смешное быстро превращается в недоумение и тоску.

И любая ненастоящая химера быстро перестает человека пугать.

Вика страдала. Она тотчас угадала режиссерскую волю Олега и поняла к какой катастрофе указано направление.

Вика мучилась не потому, что репетиция была и не репетицией вовсе, а дуракаваляньем, а потому, что она в нем участвовала. Мечтала о новой встрече с мятым воротничком, но сама придумала, а теперь репетировала то, что могло воротничок навсегда отдалить.

Что было делать?

Выйти из игры, из спектакля? Подвести Осинова и Саустина она не могла: держала дурацкое свое слово, мучилась, но держала. Рассказать обо всем худруку Вика тоже не могла: она уже растеряла любовь к Саустину, но столь быстро растерять собственную порядочность было выше ее сил. Оставалось одно, ненужное и пустое: продолжать пребывать в проекте и ждать, когда он развалится сам собой. «А если не развалится?» — спрашивала себя Вика и не знала ответа на вопрос. Придумавшая детектив торопилась к развязке, хотела бы его завершить, но не знала конца. «Стоит однажды создать детектив и принять в нем участие, — поняла она, — как он начинает жить по собственным законам, творит сам себя, и сам, а не ты, тащит себя к развязке. Тащит себя к погибельной развязке вместе со мной, автором».

Армен Борисович по трансляции слушал и смотрел репетицию.

Отмечал импровизации, шутки, вместе со всеми смеялся; смех, когда он звучит в зрительном зале, редкая эмоция на театре, считал худрук, смех никогда его не пугал, напротив, радовал. Армен увлекся.

— Рабинович, — вдруг на радости прибегнул он вслух к любимой шутке — как обычно, когда бывал в настроении, — зачем вы сделали обрезание? И сам себе ответил: ну, во-первых, это красиво!..

«Молодец, — подумал он о Саустине, — правильно начинает, хватит ли его на весь спектакль?» Позвонил Осинову, сказал, что его креатура Саустин пока не подвел, хорошо взялся за дело: расслабляет артистов, настраивает их на хулиганство и игру; он просил режиссера похвалить и, кстати, спросил, не нашелся ли автор Козлов. «Нет, — ответил Осинов, — ищем, а, если честно, — добавил он, — не очень-то ищем, потому что, если Козлов закозлит и не объявится, театру будет только в кайф: театр сэкономит на авторском гонораре». Осинов хохотнул. Так и сказал: в кайф? И похвалил себя за современность. Армен отложил трубку и подумал о том, что Иосич жук, но жук для театра полезный, потом выпил на радостях рюмку височки и выкурил сладкую мальборину. «Чем будем публику удивлять?» — вспомнил он вдруг великий вопрос великого режиссера Андрея Гончарова, под чьим руководством он играл долгие и счастливые годы. «А вот этим и будем удивлять», — ответил себе худрук. Зубодробительным взрывом «Фугаса» удивим, удивим и потрясем. Худрук снова выпил виски. Жизнь повернула на приятность, подумал он, но чего-то в ней лично ему все же не хватало. Чего? Музыки?

26

Вечер удачи. Вечер исполненных надежд. Как редко он выпадает и как высоко ценится людьми.

Пиво и водка льются вдвойне, разговоры и поступки выходят за рамки. Саустин впервые в качестве режиссера-постановщика, он ведет за собой театральный народ, и победа над диктатором как никогда близка. Саустин, рассказывая о читке и репетиции, так горячился, что перебивал сам себя. Окончательная победа — вот она, в пределах собственной тени, протяни руку, ухвати, упейся торжеством! Тем более, что тебя хвалит жертва, сам худрук.

Но не забегай вперед, режиссер, не торопи!

Об этом у Саустиных говорили и спорили весь вечер.

Петушились, хлопали крыльями и взлетали Олег и Виктор, Вика больше следила за ними, до поры молчала, ждала своей очереди.

— Почему молчит изобретатель детектива? — наконец, прокричал Саустин. — Каковы впечатления от репетиции, артистка Романюк? Правильным путем шагают господа артисты?

Вика отодвинула пиво, отложила в сторону чипсы.

Прямой вопрос — прямой ответ. Она давно ждала удачного момента. Вот он.

— Хочу признаться, мальчики, — сказала она. — Козлов — это я.

— Чего? — Саустин засмеялся. — Отличная шутка. Заценил.

Однако дальше мысль не развивал, взглянув на Осинова, понял, что завлит поверил Романюк сразу и накрепко, глотнул пива и язык свой реактивный придержал.

— А зачем, Вика? — спросил Осинов.

— Вас выручала, театр, Олега, — ответила Вика и сей же момент почувствовала, что Олега выручала зря, но озвучила так, как озвучила. — У моей подруги там товарищ служил, рассказывал много. Вот я и решила, вот и написала в три дня пьесу. Перечитала, в ужас пришла, что плохо, и положила в стол. А потом… я о ней вспомнила — о плохой пьесе в увлекательной упаковке. Достала и оставила на Юрином подоконнике. Нам был нужен долгий детектив и потом… даже плохая пьеса может принести пользу…

Осинов удовлетворенно крякнул.

— Я чувствовал, я знал: что-то здесь не так!.. А мы в интернете искали. Тысячи Козловых с козлиными бородами и без — все не то.

— Блин, — сказал Саустин, — действительно детектив получился. Долгий. Название: «Плохая пьеса для Олега». Здорово, артистка Романюк.

Мужчины, отягощенные новой информацией, выпили и умолкли. Требовалось переварить. Они и варили, варили быстро.

«А хорошо, что наша Вика и есть Козлов, что автор у нас свой, не со стороны, а из актеров, — думал Осинов. — Она в составе труппы, она на окладе, а это означает, что написание пьесы вполне может быть рассмотрено, как часть работы в театре, за которую она получает зарплату, что в свою очередь означает, что гонорар ей выплачивать необязательно; можно его, конечно, по желанию начальства, выписать, можно и не выписывать, — но платить необязательно, а это означает, что гонорар может повиснуть в воздухе… и его можно… поделить с Арменом — не возьмет! C Саустиным — этот возьмет, или, в самом крайнем случае можно этот гонорар…»

Мысль его прервалась на сладком предположении забрать гонорар себе, но от него немедленно пришлось отказаться, потому что в его смелых ушах живо прозвонил предупредительный звоночек: «Опасно, коррупция!», ужасно завлита напугавший и напомнивший ему живую картину камеры, тараканьих нар и пахучей параши, что они видели в поездке по Среднему Уралу на экскурсии в один из исправительных лагерей…

Осинов похвалил себя за оперативные и своевременные рыночные размышления, но остался в пределах современной человеческой порядочности, позволяющей воровать только там и тогда, где его никто и никогда не поймает.

Саустина волновал совсем не гонорар или возможность его присвоить. Олег глядел на Вику с восторгом. С восторгом первобытного мореплавателя, узревшего на рассветном горизонте спасительный остров. «Она талантлива, — думал он, — удивительно, черт возьми, до чего она талантлива! Написать пьесу, пусть и слабенькую — это я вам скажу… это труд неподъемный и непонятный большинству людей! Черт возьми, как я мог такой талант проглядеть?!»

— Ребятишки, — вдруг высказал он то, что рвалось на язык. — Я вас поздравляю! Мы втроем — уже новый театр! Наш театр! Главный режиссер — есть, завлит, он же будущий худрук — присутствует, а теперь появился автор. Свой автор, талантливый автор, которого мы будем ставить и двигать! Ура! Переворот совершен, остались формальности! Наливай!

Налили и выпили, и Вика пригубила. Похвалы Саустина были приятны и неприятны. Спохватился, думала она. Весь оставшийся вечер он глядел на нее с обожанием, жал руку, торопливо тянулся к ее теплу, что за этим последует, догадаться было нетрудно.

— И никакая она не Козлов! — разошелся Саустин. — Наш Островский, наш Чехов, наш Вампилов!

— Наш почти Шекспир, — озвучил Осинов, а про себя снова подумал про детский сад.

Питье шло лихо, запас энтузиазма в бутылках был исчерпан довольно быстро, и все заметно поскучнели. Не бежать же за новой порцией в магазин? Осинову рановато было покидать друзей, но подмигнувший глаз Саустина извинился и одновременно подсказал: надо, старичок, извини, пора тебе валить.

Завлит посмеивался, покачивался, короткая его тушка рискованно ходила от стены к стене, но лысая голова оставалась ясной как у настоящего завлита, закаленного Шекспиром.

Приключение кончилось тем, что вызвали таксуху, расцеловались на прощание, и Осинов, театрально взмахнув рукой, как актер за кулисы, скрылся за бронированной входной дверью.

Паузы не последовало.

Едва щелкнули замки, как власть в квартире захватили два основных желания. Любовь. И нелюбовь.

Олег хотел ее целый вечер. Удаление Осинова было сигналом, трубой к атаке, и он двинул вперед свои полки. Здесь же, в прихожей, притиснув ее к стене, кипятком молодежного поцелуя ожег ее долгожданные губы, пустил в помощь руки и звуки, но получил в ответ лишь вялый, ничтожный нейтралитет.

— Я не понял, — сказал он. — Я люблю вас, драматург Козлов.

— Я тебя тоже люблю, — сказала она. — Я пойду в душ.

— О'кей, — сказал он, расценив ее «душ», как нежное согласие на последующее необыкновенное путешествие.

Он первым захватил семейный сексодром, взбил подушки, поправил одеяло. Услышал звук падающей в ванной воды и самозабвенно впал в фантазию. Она сказала «жди», и он будет ее ждать. Он будет ждать столько, сколько нужно, потому что все в нем ждало ее.

Он прикрыл глаза.

Они прикрылись сами, подчиняясь действию традиционного русского белого энерджайзера, который возбуждал так же здорово, как усыплял и который постепенно взял над ним власть.

Женщина всегда схитрит, когда хочет одного, но не хочет другого. Вика хотела спать.

Когда, почти час спустя, Вика на цыпочках оказалась в спальне, Олег Саустин крепко спал, его храп возвестил ей об этом еще с порога. «Слава богу», — подумала Вика. Слава богу, он спит, он снова похож на лесное животное, от которого хочется спрятаться. Бог, подумала она, ты все-таки есть, ты спрятал меня от него, но странно, бог: почему она раньше не обращала внимания на его страшенный храп? На храп, скажем так, мужчины, с которым она по недоразумению делит кров.

Она долго не могла заснуть. Под аккомпанемент его храпа не шел сон, зато мысли приходили правильные. Она думала о том, что происходит и куда клонится жизнь. После идиотской репетиции, после недавнего бравого застолья и его притязаний на любовь она железно поняла, что для ее дальнейшей жизни с Саустиным существуют одна единственная возможность. Всего одна — на всю громадное пространство жизни, вздохнула она и еще раз ее для себя подтвердила. Не любовь, конечно, любовь не вещь, с полки не возьмешь, из шкафа не достанешь, потому что ее там нет. И не о ней речь. Либо — лежащее рядом животное даст слово, что будет ставить «Фугас» капитально и всерьез, либо она уходит от него. Подумала так и поняла, что животное не станет ставить спектакль капитально, во-первых, потому, что не умеет, во-вторых, потому что не хочет, потому что помешан на захвате власти. «Значит, хоть ты и придумала глупый детектив, — подумала она, — ты становишься первой его жертвой. Ты от него уходишь и плывешь самостоятельно». Последнее соображение она повторила трижды и вдруг очень просто открыла для себя, что время так называемой единственной возможности уже упущено: фактически она уже ушла, отплыла от него, как вторая половинка некогда прочного общего плота, и не собирается возвращаться. Все кончено. Или почти кончено. Нет, никаких почти. Кончено. Странно, последняя мысль о безмужье, которой обычно страшатся женщины, совсем не напугала ее, наоборот, Вика испытала облегчение будто разом прихлопнула кучу проблем; она подоткнула под себя одеяло, отсоединилась от Олега и быстро заснула.

Проснулась ночью и о многом передумала в ту ночь, но не сумела честно себя спросить: повлиял ли мятый воротничок и «девочка моя» на такие ее размышления?

Олег проснулся утром теплый и нежный, как свойственно просыпаться нервным с вечера творцам, сразу вспомнил про любовь, зашевелил заинтересованными руками, но получил от нее озвученный отказ.

— Нет, — сказала она.

Он возмутился, но ласково, игриво как делал обычно для преодоления небольших запинок в семейной жизни.

— Господин Козлов, — сказал он, — я ждал тебя всю ночь, не слишком ли долго?

— В самый раз, — твердо сказала она.

— Хм, — сказал он и еще раз повторил, — хм…

Откинулся на спину, размышляя о том, что означала такая ее твердость. Наскок, столь привычный для него утром, на этот раз не прошел. Проходил победно десятки раз, на этот раз дал сбой. Почему?

Она ощущала его дыхание и обиду, читала его сверхсложные примитивные утренние мысли, пыталась соотнести их со своими, но, когда такое не получилось, в ней возникла одна глобальная мысль, перечеркнувшая все остальные.

Почему рядом с ней, в ее постели лежит человек, в сущности, ей чужой? Человек-отстой. Человек, от которого она не хочет детей. И почему она лежит рядом с этим человеком? По приколу?

Немедленно встала, укрылась в душе, не упустила накрепко, на засов замкнуть дверь.

Халаты, полотенца, салфетки, тампоны, его электробритва на полочке, ее косметическое молочко, его одеколон афтершэйв, ее туалетная вода — все общее, которое теперь ей не нужно. Бросить и забыть. Бросить и забыть, и все начать с нуля. Где-нибудь, когда-нибудь, с кем-нибудь. Вода успокоила и ожесточила, окончательно затвердила в сделанном выборе.

Вернулась в комнату в железном спокойствии. Даже с улыбкой.

Он все так же лежал на спине, потягивал сигарету, ее красный кончик показался ей красным светом светофора.

— Так и будем рядом спать и друг друга не радовать, господин Козлов? — спросил он, не найдя ничего более умного и подходящего моменту.

— Нет, — сказала она, — не будем. Я ухожу, Олег. Так будет лучше и тебе, и мне. Пожалуйста, не задавай вопросов, обойдемся без песен и клятв.

Он смотрел на нее оторопело, совсем не по-актерски, удивление было подлинным.

— Без песен обойдемся точно… И давно это у тебя?

— Что?.. — потянулась к сигаретам, вытащила сигарету, покрутила ее в пальцах, но курить не стала, передумала, сигарету сломала, пачку отодвинула…

— Э, сигареты ни при чем… — он вместо нее запалил другую сигарету. — Чем не устраиваю, Романюк? Общий театр, своя хата, свой режиссер под боком и вроде регулярно кончаешь. Другая бы радовалась, свечки ставила…

— Я просила: без песен.

— Пошла ты, петь — не собираюсь. Тем более, клясться. — Он заставил себя рассмеяться. Коротко, ехидно. — Диалог расставания главных героев, — сказал он. — Неплохо сыграно, как режиссер тебе говорю. Ты выросла, Романюк, ты, Романюк, стала неплохой артисткой…

Изловчившись, вцепился в халатик, рванул ее на себя и потерпел неудачу. Ткань треснула, халат развалился, она устояла на ногах. Она устояла в своем решении.

Фыркнула, прошипела что-то женское, змеиное, невозвратное и срочно начала собираться. В далекий путь возвращения к себе, из семейной жизни в свою единственную, собственную, одинокую, свободную и любимую.

Актерский распад произошел новаторски, в духе новой энергетики. Артисты и в жизни играют в любовь; игра и профессия оказалась сильнее чувств, которых, как показало совместное житье, в сущности, не было.

На полу — разверстая пасть дорожной сумки. Металась по квартире, собирая пожитки, шмотки, обувь и все-все-все, любые следы своего пребывания на этой, уже чужой территории.

Ехидство и ирония исчезли с его лица, проявилось другое. Оно возникло на плотно сжатых губах, в колючих глазах, в нежелании видеть ее, замечать, слышать. Еще одна сигарета, пульт плазмы в пятерне, один клик — и все его внимание на автогонках «Формулы-1», и пошло бы оно все… И вдруг — как запоздалый выпад:

— А что, собственно, произошло, Романюк?

— Ничего.

Ответила так и подумала, что ничего в общем и целом глобального действительно не произошло, можно было бы и дальше жить с Саустиным, а просто все совпало, сложилось по мелочам в один отвратительный огромный ком, раздавивший их совместное проживание: и его невнимание, и неумение любить, и его пьянство, и храп, и мятый воротничок, и гнусная репетиция, и детектив по захвату театра, который она же сама предложила, и теперь себя за это ненавидит; и какая из этих причин была главной она бы затруднилась ответить. Может, общая его для нее неинтересность? В глубине души она чувствовала ее, главную причину разрыва, но даже себе боялась в ней признаться.

— Я выхожу из переворота, — сказала она.

— Ваша последовательность вас украшает, Козлов, — усмехнулся Саустин. Подумал и доспросил, — но причем здесь я? Я и переворот не одно и то же.

— Так получилось.

— Донесете? — спросил он, и оба поняли, что он имел в виду, и она поняла, что его волновало.

— Вы слишком хорошо обо мне думаете, — сказала она. — К сожалению, нет.

— Отлично, Козлов. Спасибо. Не ставьте меня перед необходимостью убирать предателя. Уничтожить предателя — это дело святое, но вы ведь предатель не простой…

— Хватит, Олег, не на сцене.

— Вы хороший, верный, правильный, революционный товарищ. Полная идиотка. Куда же ты пойдешь?

— Все счета и квитанции оплачены, они в маленьком ящике стола, на кухне. Телевизионный мастер будет через три дня. Белье в ванной. Все? Будут вопросы — в театре встретимся, оговорим. Или звони, телефон у тебя есть, менять не буду. Теперь, точно все. Извини.

Говорила со спокойствием удава, сама удивлялась, что не испытывает ни грамма волнения. Умерло, мелькнуло у нее, отболело и отвалилось как ненужное — без всякого хирургического вмешательства.

— Я-то в чем-то виноват?! — он вдруг вскинулся, когда окончательно убедился, что всерьез… — Ну, скажи, виноват в чем, скажи?

— Ключи, — сказала она на прощание. Выложила связку на стол. И вздохнула. — Спасибо тебе за все, Олег. Живи счастливо. На репетиции увидимся.

Ушла шумно. Чертыхаясь, почти по полу протащила в прихожую пузатую сумку, хлопнула дверью.

Машинально он добавил звука в ящике. Машинки «Формулы-1» носились с ревом. «С ревом судьбы», — подумал он. Не отрываясь, он следил за гонками, пребывал в забытье, и ничто другое его как будто не интересовало.

Жизнь деликатно напомнила о себе, прорвалась на экран и отрезвила.

Машины на экране боднули друг друга, одна из них, словно в избытке чувств, перевернулась на спину, полыхнуло пламя, взвыла сирена, гонщика извлекли как еле живую куклу, плеснула пена, затараторил диктор.

Клин выбили клином. Очнувшись, он набрал номер.

— Иосич, привет, — сказал он. — Хорошие, блин, новости. Господин Козлов сбежал… Вот так… Целиком и полностью, насовсем, вернее, я эту суку выгнал… Слушай, мы все обсудим, конечно, но планов наших это не меняет, абсолютно. Нет, нет, никогда, я ее знаю, этого она не сделает, отвечаю…

— Не зарекайся, — сказал Осинов. — Примеры известны.

— Черт знает. С этой дурой все может быть. И что тогда?

— А вот это не по мобиле.

27

С трудом тащилась по улице, волокла за собой сумку. Тяжелую сумку прошлой жизни. Сумку, которая от обиды, казалась еще тяжелей. Единственная мысль изводила, мучила ее, потому что ответа на нее она никак найти не могла. Почему не ушла от него раньше, почему? Ведь знала все о нем давно, видела все, чувствовала, понимала, что не тот Олег человек, совсем не тот — так почему? Надеялась на что-то, ждала, что погода переменится, пыталась приспособиться, просто боялась — и первое, и второе, и третье, все было, и все было не так. Дождалась, дура. Дождалась до предела, когда уже не было сил ждать дальше. Вика сглотнула слезы. И все правильно, и все хорошо, и все верно, твердо сказала она себе, лучше поздно, чем никогда.

Остановилась. Многолюдный день шумел, город напрягал последние силы, внимания на артистку никто не обращал. «И это тоже правильно, — сказала она себе, — кто я такая?»

Курнула, немного успокоилась, постаралась вписаться в новую свою жизнь и заглянуть в будущее, хотя бы в ближайшее — и сразу возник в ней вопрос, который пугал ее еще ночью, а куда ей, собственно, идти, куда тащить распухшую любимую сумку? Можно было б, конечно, к Верке Пилипенко, подружке по театру, тоже артистке, с которой она раньше, еще до Олега, делила съемный кров и хлеб — Верка снимала комнатку в новой Москве, за Битцевским парком, но к ней, Ольга вспомнила, недавно приехала мать с Украины, и, значит, Верка, как вариант, отпадала. К кому еще? К Башниковой? Она живет одна, вроде бы раньше зазывала в гости, но с тех пор, как ее и Вику назначали на одну и ту же роль в «Фугасе», даже здороваться перестала. Так куда? Вопрос повис в воздухе и медленно, безответно спланировал к ногам. Вика перебрала еще несколько нереальных вариантов и поняла, что идти некуда.

«Девочка! Девочка моя!» услышала она вдруг голос и сразу поняла, куда нужно двигать. Конечно, к нему, отцу родному, тем более, в театре, она знала, была общага, куда определяли на время прибывших из провинции артистов, других нужных театру людей.

Нет худа без добра, подумала она, нет добра без худа. Она ушла от Олега, что было не супер, зато невнятные мечты о мятом воротничке превратились в насущную необходимость, что было, конечно, добром. «К нему, к нему! — повторила она про себя, — чего тут долго думать? Он распорядится насчет общежития, он поможет, потому, что он это он и потому, что я… его девочка». Носком кроссовка Вика отважно развернула сумку на сто восемьдесят градусов. «В театр», — приказала она себе.

28

Дружки сошлись в стекляшке «Мака», занимавшей первый этаж модернового дома.

Заняли столик вдвоем, растопырили локти — посторонние не допускались, и Саустин шепотком поведал утреннюю историю. Рассказывая о Козлове-Романюк, Саустин иронично улыбался, иногда срывался на смешок, но улыбка была ненастоящей, походила на кривую маску, которую сорви, а под ней обида, горечь, жажда мести.

Осинов не мог этого не заметить. Другу он сочувствовал, но был суров. Мировая драматургия подсказывала ему, что дело дрянь. Если Романюк заложит, а скорее всего так и будет, поскольку женщина по природе своей не способна долго хранить тайну, им — вилы. «Вилы» в этом смысле обозначали образное выражение процесса протыкания шеи острыми кончиками сельскохозяйственного инструмента, что было совсем не смешно.

Его ответ Саустину сорвался с губ как спринтер.

Как деятель, имеющий отношение к Шекспиру и почти художник слова, коротышка Осинов живописно расписал Олегу веселую картину последствий провала и разоблачения, в котором изгнание из театра и запрет на профессию были не на центральном месте. А на центральном, главном месте Осинов изобразил уголовку, точнее, уголовное преследование за склонение артистов к мятежу и перемене власти в государственном учреждении неподалеку от Кремля.

«Ой!» Саустину захотелось курить, но курение в «Маке» не поощрялось.

— Ой, — повторил он Осинову, — пойдем выйдем.

Вышли, отошли на положенных пятнадцать, закурили как звери, и Олег потно ощутил страх.

— Что делать, Иосич? — спросил Саустин.

Осинов брезгливо отбросил окурок в урну, помрачнел.

— Надо с ней помириться и снова вовлечь в общее дело, — сказал он.

— Исключено, — сказал Саустин. — Я ее знаю. Она не поворачивает.

— А припугнуть?

— Бесполезно.

— Тогда не знаю, — сказал Осинов. — Выход один.

— Говори!

— Нейтрализовать.

Саустин снова вздрогнул от страха. Вздрогнул всем режиссерским нутром своим, которое в данном случае совпало с еканьем в собственном животе, вздрогнул и ощутил погибельный смысл этого выражения, которое часто встречал в сми и смысл которого хорошо знал. «Кто будет нейтрализовывать?» — спросил он себя. Он, Олег Саустин, муж и режиссер, в чьих руках совсем недавно билась ее пылкая худоба? Исключено. Тогда кто? Завлит? Этот толстенький лысак-коротышка, повернутый на Шекспире? Стрелять ее будет, душить артистку короткими толстыми пальцами-сардельками, топить, вешать, морить голодом? У него хватит решимости, воли? Бред!

— Ты серьезно?

— Вполне.

— Нейтрализовать как? Ты идиот? Как ты себе это представляешь?

— Пока не знаю.

— Я против, Иосич! Категорически. Как каждый нормальный человек. А ты, похоже, поехал, ту-ту, Иосич, полный вперед…

«Поехал ты! — захотелось заорать Осинову. — Ты, блин, художник, придумал фуйню с переворотом и захватом власти, ты втянул меня, просветил и втянул в дело неплохую артистку Романюк, которая оказалась Козловым и подсунула мне фуфло. Все ты, художник! Теперь, когда она соскочила и наверняка заложит, ты, художник, вроде как ни при чем? чччеловек! Тебя выбросят из театра, хотелось ему заорать, это дело твое, но я быть выброшенным не хочу. Театр у деда не особо почетный, но у меня здесь теплое место, я к нему привык и ко мне привыкли, я здесь живу, хочу дальше жить здесь. Вопрос для меня — жизни и смерти, Олежек! Нейтрализовывать, значит нейтрализовывать, Олежек! Мне все равно! Шла бы речь о тебе, дорогая моя растущая личность, я бы, поверь, тоже не колебался — вот такой я открытый человек!..»

Так он орал. Про себя. На деле натянул поглубже шапку, раскурил подмерзшими пальцами еще одну сигарету и вместе с дымком выкашлял из себя простые слова:

— У нас нет другого выхода. Сам к этому придешь.

— Иосич, я этого не слышал. Никогда и ни от кого, от тебя тоже не слышал. Ты понял?..

— Понял. Что ты дурак. Но скоро ты поумнеешь.

29

В театре с утра могильно, тихо, тускло.

Машет шваброй по полу уборщица Сара. Она из Баку, но без театра жить не может.

Редкие звуки отзываются эхом.

Экономный дежурный свет лишь неярким пятном освещает безлюдную сцену и зловещий зал, они величественны, но лишены энергии, они романтичные мертвецы.

Искусство театра не живет без людей.

Без артистов театр пуст, холоден, не нужен.

Они, звуки и живая энергия приходят на репетицию к одиннадцати, иногда, когда готовый спектакль идет к премьере и на выпуск — еще раньше, к десяти.

Без них в одиночестве и покое благоденствует разлегшийся на батарее театральный кот Зуй.

Без них скучают, развлекаясь планшетом, охранники на вахте. Иногда проскочит меж ними анекдот, смешок, новость, можно им, втихаря от пожарника, вскипятить и выпить чайку, а можно и покемарить, поскольку в театре с утра посторонних глаз нет.

Но вот хлопнула входная дверь.

И, обтираясь с улицы, зашаркали по половому коврику аккуратные ботинки.

Первым по старой театральной привычке вошел в театр худрук. Пятьдесят лет подряд приходил он к этому времени в любимый и единственный другой свой театр, им. Маяковского, еще при Гончарове. Но вот уже и Гончарова давно нет, и театр у Армена свой, а привычка приходить раньше всех осталась и не вытравить ее временем и пространством из великого артиста.

Охранники вытягиваются, приветствуют старшего по званию, вручают ему корреспонденцию. Худрук кивает, здоровается с подчиненными и скрывается на лестнице, ведущей в кабинет наверху.

— Совсем каску сорвало, — шепчет охраннику Геннадию охранник Василий. — Скоро по ночам приходить будет.

Капитан на судне — жизнь начинается.

В кабинете, как глазные веки, медленно ползут вверх жалюзи. Уборщица Сара готовит худруку кофе: кипяток, две ложки кофейных гранул на турку. Армен извлекает из кармана сверток. Три холостяцких бутерброда. Не густо, думает он, ничего, с утра сойдет. Он пьет кофе и просматривает утреннюю почту и новости: сперва газеты, потом гуглит на клаве. Более он в интернете ничего не умеет.

Вторым человеком, ступившим через четверть часа в театр, стала она. Знала, что он уже в театре, уверена была, что застанет и не ошиблась.

Нервничала.

Чтобы втащить за собой сумку, пришлось распахнуть дверь шире — холод шуганул охранников по ногам, они бросили планшеты, обратили внимание, но помочь не успели.

— Здравствуйте, мальчики, — сказала Вика. — У себя?

— Здравствуйте, — кивнули охранники Геннадий и Василий. — У себя.

Театр. Дом. Не опостылевшая, пополам с Саустиным, квартира — ее настоящий дом. Пристанище, обитель, кров. Ковчег. Стало легче. Высветился день за окном, сразу отпустили нервы.

Вика скинула на стул шубку, оставила охранникам сумку — предупредив, что на время — и пошла наверх в прямом и переносном смысле — к нему.

Репетировала речь, готовила слова. Их должно было быть немного, но очень точными они должны были быть и честными. Вспомнила идею свою с Юдифь, сперва отвергла ее, потом решила, что торопиться не стоит, тем более, что посоветоваться было не с кем, Саустин уже сплыл. Юдифь, подумала она, должна, пожалуй, остаться, но акценты и последствия должны стать другими. Соблазнять худрука было бы занятием слишком циничным, несправедливым и ненужным. Операция Юдифь — тут она усмехнулась — вывернулась наизнанку, поскольку первой соблазнилась она сама; сейчас шла по лестнице, вспоминала мятый его воротничок, его мягкие руки, его голос, и сердце ее колотилось. «Господи, господи, — думала она, — да влюбиться в него после Саустина это… это все равно как на сотый этаж без лифта влететь! Теперь дело за ним», — думала она и тотчас пресекла свою мысль простыми вопросами: какое дело? Зачем? Что он должен делать, если она сама, все сама… «Юдифь, двадцать первый век, — подумала она, — и неясно кто кого должен убить…»

Так ничего и не решив, перечеркнула в себе любовные глупости и твердо приказала себе, что идет к нему за помощью, советом и более не за чем. Твердо и категорично. Вздохнула перед дверью, безотчетно поправила волосы и постучала: сперва чуть слышно, потом сильнее.

— Да! — услышала она из-за двери. — Заходите, любимые!

Любимые? Это он кому? Мне?

Но вспомнила, он отзывается так на любой стук в дверь своего кабинета. Потому что, кто бы ни вошел, он действительно любил весь театральный люд: и охранников, и уборщиц, и рабочих сцены, и радистов, и художников, и, конечно, артистов. Любит их всех, потому что любит Его величество, театр.

Толкнула дверь.

Он допивал кофе, дожевывал бутерброд — увидев ее, прервал и первое, и второе.

— Доброе утро, — на автомате произнесла Вика.

Он был великим артистом и заслуженным деятелем театра, но прежде всего он был настоящим армянином, человеком Востока, правильно воспитанным мамой. Гостеприимство сработало в нем раньше сознания.

— Пожалуйста, прошу, — сказал он и пододвинул в сторону Вики последний бутерброд и турку с оставшимся кофе. Вика вспыхнула от счастья. Позавтракать, по его приглашению, с самим Арменом она и мечтать о таком не могла, но… разделить трапезу с самим… было бы, по ее пониманию, слишком большой наглостью, она себе, конечно, это запретила, она тоже была неплохо воспитанной девочкой.

— Извините, — сказала она, — я потом, после, — развернулась и шагнула к двери.

— Стой, Романюк! — вдруг крикнул он в спину, и она остановилась. — А зачем приходила? Шопен? Милости прошу!

И тут она включилась. Щелчок в голове, и включилась молниеносно, как и подобает настоящей артистке.

— Бетховен, — сказала она, очаровательно улыбнулась, и где он, страх и зажим? Их больше не было.

А он уже откидывал крышку пианино и, дожевывая бутерброд, заранее аплодировал.

Одного не могла она потом понять: почему сказала «Бетховен»? Ведь не знала ничегошеньки о его музыкальных пристрастиях. Но, оказалось, попала в точку.

Стыл кофе, сох бутерброд, но разве, слушая Бетховена, кому-нибудь до еды?

Она играла «Лунную сонату». Не только ту ее привычную для уха, заезженную медленную часть, размененную в сотне фильмов и концертов, но и часть быструю, исполняемую редко, ту, где маэстро Бетховена перехлестывает темперамент, где его музыка, как живая вода, бьется в тесных нотных берегах, перехлестывает их и выплескивается на слушателя накатом, ревущим валом. Играла здорово и столько вкладывала в музыку чувства, что сам великий немец наверняка одобрил бы ее исполнение.

Усох бутерброд и остыл кофе. Не мог он после Бетховена снова приняться за завтрак. И никто бы не смог. Ни один нормальный не смог бы жевать в присутствии бога музыки.

Когда музыка стихла, и бог ушел, быстро подошел к Вике и поцеловал ей руку. Получилось естественно, просто, неподготовленно. И так же естественно она ему ответила: «Спасибо» и не знала, что делать дальше, потому что его поцелуй был как взрыв в мозгу, и она забыла, для чего пришла.

Он стоял рядом, теплый, близкий, она чувствовала его мягкие руки, видела его растянутый свитер, привычно мятый воротничок. Ей даже не потребовалось смотреть ему в лицо — господи, подумала она, я его обожаю. Нет, быстро поправила она себя, наверное, это не любовь, а просто хочется все время быть рядом с ним и что-нибудь хорошее для него делать, наверное, это то, чему еще не придумано точное название, но все равно, это не любовь. Клавиатура рябила белым и черным, она смотрела на пестрые клавиши и не могла сообразить, что делать дальше с собственными руками и вообще.

Он все еще стоял рядом, и он ей помог.

— Говори честно, Романюк, — сказал он, — зачем пришла?

Такой толчок был услышан организмом. Она механически закрыла крышку инструмента и вернулась в себя. Метод физических действий, подумала, вот он каков.

— Армен Борисович, мне общежитие нужно.

— И все? — Слегка разочарованно переспросил он.

— Все.

— Тебе?

— Мне.

Он выдохнул, лицо уехало набок, посмотрел на нее с недоумением. Вернулся к своему столу, сел, занял обычную позу театрального мудреца, вершителя актерских судеб и, пока шел, думал и услышанную новость перепроверял в себе. Отличие от обычного было одно: к ней он изначально относился с преимуществом.

— У тебя квартира есть.

— Я ушла от Саустина.

Новость, подумал он. Интересная новость. Очень даже интересная.

— Помиритесь, Вика, — сказал он. — Это театр.

— Нет. Квартиру мы разделим, но пока надо где-то жить.

Он хмыкнул. Посмотрел на нее доверительно, и она это отметила. Пальцы худрука заплясали по столу «Танец с саблями» Хачатуряна. «Значит, задумался», — отметила она.

— Понимаешь в чем дело, — он сделал паузу — в неудачное время разводишься, Вика… Общежитие идет на ремонт, расселять будем людей, что-нибудь для каждого подбирать… С тобой вопрос, конечно, решим — как и когда пока не знаю. Общежитие — это вам не пьеса Бетховена или Шопена, общежитие — пьеса гораздо сложней…

Он снова задумался.

«Господи, — подумала она, — кроме спектаклей, творчества и театра он еще вынужден думать об общежитии». Несчастная должность худрука, собачья должность…

— Извините, — сказала она и в этом ее «извините» было сочувствие.

Он думал. Смотрел в окно на город, машины, дома, суетящихся двуногих и думал.

— О чем он думает? — спросила она себя. — Обо мне?

Вопрос исчерпан, поняла она. Хочет помочь и не может, поняла она. Почувствовала, что пора уходить, и поднялась.

— Извините, Армен Борисович, — снова сказала она, — что вот так с утра вас озадачила, просто, как говорится, клюнуло в одно место…

— Клюнуло — это хорошо, — сказал он, — это очень, Романюк, хорошо, когда чувствуешь, что клюнуло… — Теперь он смотрел во все глаза на нее и говорил совсем не то, что было у него на уме… — Ты, Романюк, иди, репетируй, а я подумаю. Крепко подумаю… Кстати, как репетиции, как «Фугас»?

Дернулась, рванулась в ней попытка сказать ему правду. Не смогла.

— Нормально, — сказала она и сразу, против воли, покраснела. — Приходите на репетицию, Армен Борисович, сами все увидите.

Краснеет быстро, отметил худрук — значит, врет. Актерский натренированный аппарат не может подавить в ней проявление органики, естества — значит, аппарат недостаточно тренирован. Честная она, честная, блин, от рождения, отметил худрук и подумал о том, что не знает, что лучше для артиста: быть честным или уметь, когда надо, легко и непринужденно лгать? Перекинул вопрос на себя и понял, что умение мастерски — чтоб поверили! — лгать и перевоплощаться на сцене есть все-таки неоценимое его актерское богатство. Природа его таланта.

— Я приду, — сказал он. — Приду, когда Саустин позовет. Сам не полезу. Потому что, знаешь что, «дуракам полработы не показывают». Верная поговорка. Согласна?

Снова дернулось в ней желание рассказать ему все как есть. И снова не смогла.

— Наверное, — сказала она и сделала шаг назад.

Дверь за ней бесшумно притворилась, а он все еще продолжал размышлять о различиях между простым смертным и артистом. Однако, факт, она все же врет, сказал он себе в заключение. «И нечего ждать, пока Саустин на репетицию позовет. Обнулиться надо, долой бронзу, — усмехнулся он про себя, вспомнив предложение Осинова. — Надо будет нагрянуть. Налететь долбаным тайфуном, накрыть, разобраться в шедевре самому… А что делать с Романюк? Куда ее поселить?»

Спросил себя и вдруг сам себе легко ответил, схватился за телефон, чтоб сообщить, но сам себя тормознул. Ответ оказался столь неожиданным и рисковым, что торопиться с ним никак было нельзя, надо было еще раз все обдумать. И потом — согласится ли она? Согласится, он уговорит. Не уговорит — ей же хуже. Ему, кстати, тоже, подумалось напоследок.

30

Спустилась в гардероб, молча оделась, кивнула охранникам, погладила Зуя, вышла в город и свет.

Мысли вихрились, сшибались в голове, одна хуже другой.

Не помог, не выручил, не спас. Царь и бог. Отец родной, мятый воротничок, любовь всей жизни. Ноль!.. Не помог, значит, не может. Хочет помочь, вижу, но не может. Куда идти? В гостиницу? А потом? Снимать квартиру — денег нет, звонить за помощью маме она не станет. Артист театра — без съемок, телевидения и кино — почти люмпен и почти бомж, зарплата ничего не весит и плохо рассматривается даже в микроскоп… Если ее утвердят в сериал к режиссеру Крыжовникову, деньги появятся, но пока-то их нет. Послать бы их всех к черту и свалить домой, в Белгород, в тепло, к маме. Послать к черту театр? Ну уж нет. Саустина послать — пожалуйста, театр — никогда. Кстати, придется ковылять к Саустину — то-то он обрадуется, то-то ручки под одеялом потирать начнет, да еще и полезет ночью рыжей харей своей — тьфу. А делать нечего, госпожа Козлова, поворачивай к Саустину, формальное право на крышу над головой ты еще имеешь, жалко, что ключ ему отдала. Ничего, пустит, он хоть и зверь, и отстой, но все же не настоящий зверь и когтей у него пока нет.

С такими мыслями и тяжеленной сумкой все-таки сообразила, что возвращаться домой смысла никакого не имеет: сейчас около десяти, на одиннадцать назначена репетиция и, значит, времени у нее в обрез — пересидеть бы где-нибудь в кафе за чашкой кофе было бы самое оно. Взглянула пред собой по улице дальше и заметила «Мак», тот самый «Мак», где совсем недавно добрые ее друзья ставили вопрос о ее нейтрализации.

Друзей за стеклянной стеной она не застала, зато в кафе было тепло, нешумно и уютно — чтобы комфортно прикончить час жизни и обдумать ее продолжение, лучшего места было не найти.

Конечно, взяла американо и, конечно, фиш ролл. Едва достала деньги, чтоб расплатиться в кассе, как в руке у нее заелозил телефон. Как всегда, вовремя, подумала она, не хотела отвечать, но увидела на дисплее незнакомый телефон, и сердце екнуло: он? Знала, что позвонит, ждала, надеялась и вот…

— Алло! — сказала она, протягивая деньги за еду мак-девушке.

— Романюк, солнце мое, ты где? Если недалеко — плыви заново сюда, будем вопрос с жильем решать…

Кофе-кипяток глотнула, ожглась и, едва не пролив, отринула в сторону, куснула и отставила фиш ролл, если б не сумка, птицей бы вылетела из «Мака» — пришлось подчиниться сумке и, скривившись набок, вывернуться из кафе.

Он, он! — звучало в ней. Она знала, он объявится, она не ошиблась.

Обратный путь до театра проделала быстрее, не помешала даже сумка. Катнула ее охранникам, победоносно поднялась наверх. И Геннадий, и Василий оценили пантомиму, но сыграли в молчанку.

Постучала, одновременно со стуком, вошла.

Он курил сладкую, смотрел на нее. Предложил сесть, она села. Прямо напротив него, и — глаза в глаза.

Он о многом передумал, пока ее не было. О музыке, о театре, о старости, о добре. О «Фугасе», Саустине, вечности и снова о добре. А также о том, что в его годы есть любовь. В том, что она в нем поселилась, он уже не сомневался, глядел на Романюк и понимал, что прекрасное и подлое чувство, над которым он прилюдно смеялся, уже подставило ему ножку, уже присутствует в нем и, как всегда, будет мучить и дарить счастье. Когда-то об этом предупреждала его мама, он спорил с ней, не соглашался, только спустя много лет понял, что она, как всегда, была права. «Ты будешь мучиться и сопротивляться, — говорила ему мама, — но справиться с любовью ты не сможешь, потому что ты мой сын и ты мужчина. Не важно сколько лет тебе будет, сынок, мужчина остается мужчиной и до конца дней своих ищет чудо и любовь».

— Послушай, Романюк, — прервав паузу, сказал он, — знаешь, чем отличаются настоящие артисты от обычных людей?

— Не думала об этом никогда, — ответила Вика и подумала про себя: «К чему такой заход?»

— У настоящих артистов, комплексов совсем нет. Кого хочешь, где хочешь — настоящий артист сыграть может. Надо будет — разденется догола, надо — сыграет любовь к кровавому убийце, надо будет, сыграет королеву или, если надо, ее же и убьет. Главное, поверить в обстоятельства роли, в то, что называется, магическое «если бы», поверить и натянуть роль на себя, на свою психофизику. Понятно объясняю?

— Понятно, — сказала Вика. — Как на первом курсе.

Смотрел на нее, не отрываясь. Лицо каменное. Ничего, казалось, не выражали его глаза.

«Но… люблю дерзких, — кипело и радовалось у него внутри. — Сам таким был, всегда буду, так мама хотела. И, если нравится она тебе, чего замолчал? Говори дальше! Вдруг уговоришь».

— Я к чему это все — как ты сказала, как на первом курсе… — продолжил он после паузы, — есть выход насчет жилья. Есть дача в Новой Москве. Там будешь пока жить.

— Как это? — переспросила она, не поняв до конца, о чем речь.

— Слушай, Романюк, все просто, — сказал он. — Поживешь там, пока общежитие не отремонтируют. Согласна? Жены нет, дом на ходу, все удобства. Много не возьму: рубль в месяц, чтоб формальность соблюсти, могу вообще ничего не брать, плевать на формальности. Честно скажу, дача мне не нужна, я в Москве обитаю. Согласна?

«Ничего не понимаю, — замелькало у нее в голове. — Ничего не понимаю. Что это, как это, зачем? Значит, я у него снимаю жилье? Жены нет — это хорошо, а что в театре скажут? Что я у худрука подживаю? Что я с ним сплю? А Саустин что скажет? Да пофиг мне Саустин, но все равно страшно как-то, необычно… Но, главное, этого хочет он сам. Хочет, хочет, посмотри, как он на тебя смотрит. Он хочет со мною спать? Дикость какая-то старческая, мятый воротничок. А ты этого хочешь?»

— Нет, — сказала она и замотала головой, и снова вспомнила о методе физических действий. — Я не согласна. Не волнуйтесь, Армен Борисович, я что-нибудь найду.

— Там на даче… — он поднял вверх знаменитый кривоватый палец, — тоже пианино есть. И магазин рядом. Газ, и тепло… — о выдержал актерскую паузу и… — Договорились. Вот тебе ключи, живи, пока общагу не доделают либо пока к Саустину не вернешься.

— Нет, — испугалась она. — Что вы, не надо.

— Надо, — сказал он.

Движением безжалостным он набросал адрес на квадратном листке для справок, метнул на стол блестящие ключи и взялся за виски. Она могла сказать спасибо, встать и уйти, но она почему-то не ушла. Ей ничего не оставалось, кроме как проследить за листком, ключами и за фужером, она видела, как бархатные струйки взметнулись и замерли на дне стекла рядом с листком и ключами. Но страх все равно не исчез.

— Нет, — сказала она. — Я хозяйка плохая, что-нибудь обязательно сломаю, скручу, испорчу.

— Я такой же. — он засмеялся. — Но не буду я приезжать и специально ломать, дел много. Живи, Романюк. На втором этаже в спальне найдешь все, что надо для сна: одеяло, белье, подушки. Бери ключи.

— Нет… — отодвинула от себя ключи… — Я готовить не умею, я… да я… я пожар могу по ходу устроить!

— Не верю, — сказал он. — Честно скажу, не надо готовить. Рядом столовка есть, очень неплохая… Иногда, когда грустно станет, сядешь за инструмент, и Шопен придет тебе в помощь. Завидую, Романюк…

Завидую, завидую тебе, Романюк, хотелось ему продолжить, твоей красоте, твоей дерзости, но главное — молодости твоей бесшабашной, в которой, поверь старику, любая проблема — это нуль…

Говорил так, приближался шажками, протягивал ей листок и ключи, и бокал, на дне которого переливалось золото.

— Нет, — сказала она. — Все равно: нет.

Они могли бы спорить и препираться довольно долго, но уже было ясно: он уговорит и она поддастся.

— Нет так нет, — сказал он. — Ты ключи-то возьми, Романюк, и не горячись. Выпей с художественным руководителем.

Приняла бокал, и, странно, пальцы ее не дрожали. Он был совсем рядом. Он и его мятый воротничок. И листок с адресом и ключи. Ключи от другой жизни, которой она боялась. О которой мечтала, в которую, как оказалось, так просто было войти.

— Я выпью — сказала она. — Только мне кажется, что когда-нибудь вы пожалеете о том, что сейчас мне предлагаете. Не сейчас — когда-нибудь.

— Это вряд ли, — сказал он. — Я музыку очень люблю. Пей.

— Любая хорошая музыка, — не сдавалась она, — все равно надоедает. Не сейчас — когда-нибудь.

— Когда-нибудь нас не станет, — заключил он, — и что с того?.. Все, Романюк, не канючь, пей, бери ключи, адрес и исчезни.

После этих слов отказываться далее было нельзя, и она это почувствовала.

Горячие пальцы ощутили холод металла. Ключи оказались на ладони и какое-то время она рассматривала их.

Потом медленно выпила виски и взяла листок. «Яд, яд! Что ты наделала?!» — вскричали в ней слова из какой-то пошлой пьесы, но было поздно.

«Спасибо», — сказала она, быстро отвернулась, чтоб, после принятого решения, избежать лишних слов и вышла, ощущая на спине его неравнодушный, его хищный взгляд.

Дверь за ней закрылась, но он еще долго смотрел на немую деревянную плоскость, отделившую его от той, что творила музыку. «Как она хороша, — думал он — и какое счастье, что она, так же, как я, любит музыку. Любить музыку и животных — два признака, — думал он, — по которым я отделяю своих людей от всех прочих. Слава богу, она моя. Моя группа крови. И если я, старый козлик, сумею дать ей немного радости, я буду счастлив и теперь уж от себя не отпущу».

Он был доволен собою, днем и жизнью. Такое согласование добрых чувств возникало в нем редко.

«Могу поспорить, — думал он, — она поедет туда немедленно. Я дал ей ключи от дома, пусть в моем доме живет хороший человек. Что сказала бы мама? Я знаю. Мама бы сказала, что я молодец».

31

Смартфон помог уточнить адрес, и она поехала немедленно, сперва на метро, потом на долгом синем автобусе. Плохо читала мир вокруг, ехала отсоединенной от всего, не понимала толком, что с ней происходит, мысли рассыпались веером, все, кроме одной: она подчинилась его воле, Юдифь и заговор ее окончательно исчезли, возникла тихая покорная женщина, счастье которой в подчинении любимому мужчине. Любимому? С ума сошла? Это ты о ком? Об Армене? О талантливом старикане? О худруке? Хотела ответить утвердительно и вдруг ответила неожиданно для себя самой, что нет, что все, что сейчас происходит — это не о нем, это только о ней самой, о ее будущем — нет, уже наступившем счастье. «Обо мне? — переспросила она себя. — Да, о тебе… И пусть пока будет так, — несколько раз повторила она, — пусть пока будет так. Об Армене, значит, обо мне и моем счастье».

Повторила и почувствовала под собой новую прочную точку опоры. И успокоилась.

Услышала, наконец, въехала сознанием в объявления водителя, заметила рядом с собой молодого солдата, изучавшего румяным пальцем смартфон, увидела новые яркие дома за окном, курчавый снегопад и бодрые машины — день обернулся к ней другой, умиротворенной, почти праздничной стороной. Улыбку могли бы заметить на ней попутчики, но им, попутчикам, занятым дорогой и проблемами собственных судеб, было не до нее.

Через час пути оказалась на тихой улочке, застроенной невысокими интеллигентными коттеджами. Заборов-водоразделов не было. Небольшие участки разделялись газонами, которые ныне были припушены, одеты в неглубокий снег, но чувствовалось, что они стрижены, ухожены, любимы.

Его участок нашла по номеру дома. Не лучше и не хуже других, никогда не скажешь, что его хозяин Армен. «Так и должно быть», — с благодарностью к нему подумала она, именно так незаметно и скромно должен жить гений.

Ступила на участок как в другую жизнь, разволновалась, остановилась, осмотрелась.

Перед домом стояла свечкой старая ель и старая яблоня росла поодаль — более ничего. И были на снегу оплывшие следы, крупные, глубокие, наверняка мужские. Его следы, обязательно его — так ей хотелось думать. По ним она и направилась к дому, так ей было чуть спокойней.

Волнение снова напало на нее, когда она взошла на крыльцо. Простые ключи, простые замки, два простых поворота металла, чтобы из прошлой пошлой жизни попасть в неизведанный новый мир. Она это сделала.

Дверь отвалилась без звука и задержалась в ее руках как залог начавшегося будущего.

Шагнула в прихожую.

И сразу узнала запах его дома. Запах его парфюма, его мыла, еды, мебели, дерева, стен. Его запах. Запах дома, нажитый годами, запах привычный и милый ей.

И его тепло. Его не было в доме, ей казалось, он где-то рядом. Его тепло вызвало в ней тепло ответное, жарко стало в груди, она скинула шубку.

В комнатах из-за занавесок было сумеречно и таинственно. Рука скользнула вдоль стены и тотчас, будто сама жила в этом доме, нащупала выключатель.

Вспыхнул свет, трехрожковая люстра под потолком. Вика огляделась.

Все было устроено легко и просто. «Обычное жилище гения», — подумала Вика. Если и отличается гений от прочих людей, то только этим: простотой и незамысловатостью домашнего обихода.

Толстый ковер на полу. Посредине — традиционный стол, где шумят голосистые гости, льется вино и звучат тосты — ах, как это должно быть здорово, когда он сам во главе стола, говорит речи, угощает и иногда, когда ему очень классно, поет и поет здорово — это, как музыкант — она могла бы подтвердить! Однажды застала такой ослепительный праздник с актерами театра после удачной премьеры, когда публика уже разошлась по домам, и артисты собрались в его кабинете. «Налива-ай да угоща-ай, нам настали сро-оки!» — подливая гостям и артистам вино, пел он в полный голос, переиначивая слова знаменитой «Застольной» Дунаевского из «Кубанских казаков», — «Эх, урожай наш, урожа-ай, урожай высо-окий!» Голос, душевный посыл и обаяние его забыть было невозможно — может, тогда и прозвенел в ней бессознательно первый звоночек? Может, тогда?

На полках его книги, его диски, на отдельной полке его винил — старинные музыкальные пластинки, музыкальный центр, усилитель, пара аудиоколонок. Все было устроено для размеренной, умной, интеллигентной жизни на закате.

И главное, вот оно, конечно, он предупреждал — пианино. Добротный старинный немецкий инструмент Петрофф; Вика взяла аккорд и поморщилась: пианино было прилично расстроенным.

Но главное было не в этом. Звуки пианино, отлетев, зазвучали по дому тревожным эхо, и это немного напугало ее. Ей почудилось, вот-вот кто-то должен объявиться за дверью, а потом показалось, что кто-то постучал. Вика притихла, прислушалась, звуки не повторились. Показалось? Или действительно кто-то стучал в дверь. Кто должен прийти? Он?

Вика осторожно выглянула в окно. Белое на белом. Снег. Пустая кормушка для птиц. Синица безуспешно долбила замерзшую семечку. Надо будет семечек птицам купить, отметила себе Вика и вернулась к главному вопросу.

«Кто должен прийти?» — переспросила она себя и вдруг поняла, что вопрос уже закрыт. Кто должен был, тот и пришел, место занято. «Я пришла, — сказала она себе. — Я, и домик мне нравится. Я пришла и буду здесь жить. Он пустил меня в свою жизнь, я живу в его логове, и пока что я часть его жизни, разве не так? Этот дом — мой. Пусть я здесь временно, но дом мне нравится так же, как его хозяин. Дура Юдифь, зачем было отрезать голову Олоферну, разве не проще было переехать в его дворец и там поселиться? Я не хотела этого, но так получилось».

Так размышляла она, забыв, что два часа назад была на грани отчаяния. Женские перемены настроения. Как прекрасно, что они существуют и как, одновременно, это ужасно.

Усмехнулась своей нелепой шутке, однако сообразила, что оказалась чуточку умнее Юдифи, и она уже во дворце. Великого артиста, в которого влюблена с детства. Случай, удача, звезды, судьба. Еще позавчера она пила пиво с дураком сожителем и кретином завлитом, обсуждала идиотский переворот, а сегодня… Господи, спросила она себя, что творит с людьми жизнь, как волшебно она играет судьбами!

Вика быстро обошла дачу. Да, подтвердила своей первый вывод, все было устроено разумно и удобно, но запустение уже коснулось дворца. На столах серебрилась пыль, на мойке чернела чашка с засохшим кофе, бумажки, когда-то слетевшие на ковер, шевелил ветерок, поддувавший из-за неплотно закрытой подмерзшей форточки со следами льда в углах.

Жизнь на новом месте начинается с чистоты. Так она была приучена с детства, да, собственно, и не приучена вовсе, а родилась такой, с такой установкой в крови, что соответствовало ее естеству женщины и самки. В охотку и в удовольствие, напевая что-то вечное актерское и массово-трендовое одновременно, принялась за уборку, легко обнаружила пылесос, швабру, веник и через час дом сверкал никелем, сиял полировкой и свежим загородным кислородом, проникавшим через открытую ею фрамугу. Дом был тот и уже не тот, ее был это дом, облагороженный ее руками, лаской, чувством.

Вот тогда в дверь действительно постучали и позвонили.

Но не ограничились звонком, принялись орать и ломиться.

Через окошко в двери Вика разглядела двоих мужчин, один полицейский — помоложе и поформатней, другой штатский, усатый, худой, пожилой и видавший.

Вика бесстрашно открыла дверь. Непуганая была. Никогда не боялась мужчин, тем более, полиции.

Холодом пахнуло в прихожую, в дом.

— Мы вас не знаем! Вы не Татьяна Сергеевна! — возбудился старший. — Вы кто? Стоять! Как сюда попали?

«Олоферна убивать собиралась», — подумала Вика, юмора подумать так ей вполне хватило.

— А вы кто? — спросила Вика. — Дверь ломать не надо. Да, я не Татьяна Сергеевна. Отойдите!

— Документы! — Сразу наехал полицейский.

— Меня зовут Вика, я тут временно, на несколько дней — отвечала Вика, срочно налаживая пальцем свой смартфон и соображая по ходу, что Татьяна Сергеевна та самая жена Армена, что осталась в Штатах… — Алло, Армен Борисович, это Вика Романюк. Тут пришли интересные господа, гонят меня, говорят, выметайся из дома…

Не дослушав ответ, передала трубу пожилому…

— Да. — Пожилой, высверлив Вику глазами, отошел с телефоном в сторону.

Вика дурачилась, играла роль. Смотрела — с желанием по-женски проглотить — на полицейского, который актерскую игру не ведал, краснел, тушевался, но держался мужественно, и эта его мужественность под ее взглядом акулы выглядела трогательно, даже мило.

Подошел пожилой, вернул телефон.

— Вы уж нас извините. Видим следы, свет и в целях профилактики… Воруют, понимаете ли, шастают по домам да еще и гадят…

— Гадят? — переспросила Вика, — это очень интересно. И если в целях профилактики, тогда другое дело. Может, чаю? — предложила она, заранее зная ответ.

— Спасибо, как-нибудь потом. Живите, Вика, на здоровье. Если что, — вон мой дом, четвертый от вас. Я — Георгий Ильич, зам председателя нашего правления…

— Лейтенант Курдов, при исполнении, — неожиданно тонко пропел полноформатный полицейский и взял под козырек. — Если что, вот вам, по ходу, визитка.

Вика приняла картонку, убрала акулий взгляд и кивнула представителю закона чисто по-человечески.

Оба взяли под козырек, один при исполнении, другой по старинной офицерской армейской привычке и, похрустывая снежком под ногами, не торопясь, скрылись за забором и растворились — она видела их из окна — как туман на морозе. Туманом они по-видимому и были, она забыла о них в следующее мгновение.

«Захватила дворец и отбилась», — торжествуя, подумала далее Вика. Дворец Олоферна — мой. Замки замкнуты, подъемные мосты подтянуты к стенам. Попробуй-ка меня отсюда выкурить!

Она снова обратилась к дому. К стенам, мебели и коврам. Ее это стал дом, ее, а все-таки, чувствовала она, не совсем ее. Перемыла посуду и полы, перечистила ванную и туалет — лучше стал дом, ближе ей, родней, а все же что-то в нем ей сопротивлялось. Что?

Вика передвинула на другую стенку тяжеленный буфет с мелко задрожавшим фарфором, перестелила в другом направлении старомодные ковры, картину — неожиданно голубую космическую абстракцию — и старинное настенное зеркало поменяло местами, раздвинув в стороны плотные гардины на окнах, пустила в гостиную большой вселенский свет, и дом преобразился, будто в него плеснули радости, и благодарно протянул к ней свое гостеприимство. Света не хватало дому, сообразила она, света и тепла.

И снова вспомнила его тепло. Пригрел, пристроил сиротинку, дал роль и кров, а в ответ, что должен получить он?

Над ответом думала недолго, пришел сам.

Беречь его надо, ответила она себе. Лечить и заботиться. Ценить и любить.

Она постарается это сделать.

Маленькая хозяйка большого дома.

Маленькая хозяйка с правильными мыслями, сказала она себе.

Сказала так и сразу почувствовала, что этот дом стал ее домом, и теперь она будет в нем законно жить. Дворец Олоферна окончательно прописал ее у себя, и прощай, убогий Саустин с твоей рыжей шерстью на груди, бесконечным пивом и каморкой — прощай, прощай, прощай.

Однако пора было подумать о ночлеге.

На втором этаже обнаружила главную господскую спальню и белье, как он говорил, в шкафу и двуспальную кровать под общим бархатным покрывалом, наброшенном, кстати, весьма небрежно и морщинисто на спальную начинку.

Одна половина кровати была замята больше другой. Его это неприкосновенная половина, его, подумала она, и, значит ей, пока его нет, предстоит обосноваться на другой, на той ненавистной жениной, что бросила Армена в Америке. Подумала так и вдруг с удивлением и ужасом, смешанным с потаенным восторгом, сообразила, что может лечь и на его половину и что, проведя на его половине ночь, она почти что переспит с самим обожаемым худруком. Глупость, конечно, фантазия, а все же была в этой фантазии некая аллюзия, что давала ей право и возможность думать именно так и возбуждаться от этой мысли.

Эта мысль не отпускала, ширилась в ней и росла; в конце концов, вкупе с любопытством заставила ее опуститься на покрывало и прикоснуться лицом к его подушке.

Аромат свежестиранной наволочки — никто бы, никогда не уловил в подушке другого запаха, никто кроме нее, хищной Юдифи, захватившей дворец. Дворец хорош, сказала бы она себе днем раньше, и хватит, остановись. Но разыгравшийся женский инстинкт лишил ее теперь такой возможности. Дворец хорош, повторила она и продолжила, что теперь ей мало дворца. Его аромат словила она на подушке, его обожаемый аромат.

Вдохнула его еще раз, подумала о том, что всем женским своим существом, желает провести с великим худруком не теоретическую — самую настоящую ночь. Нет, тотчас остановила она себя, нет, это невозможно, остановись. Но мысль несбыточная, нереальная, неосуществимая уже вошла в нее — незаметно как вирус и, как вирус, поселилась в ней прочно. Да, сказала она себе. Да. А дальше — будь, что будет. Да. Она будет беречь его, лелеять, лечить, заботиться — сиделкой ему станет, медсестрой, врачом, другом, но при этом она хочет с ним спать. Да, повторила она еще раз себе, она хочет, чтоб стало так. Она хочет только хорошего, она хочет его любить…

32

Театр — мешок новостей.

Каждая новость — есть благо артиста. Артист всегда голоден на игру, потому преподнесение новости товарищам по цеху есть еще одна возможность сыграть как на сцене. Преподнести с восторгом, испугом, скрытой завистью, с любопытством, увидеть реакцию и оттенки — разве не есть это возможность размять постоянно нуждающийся в тренировке актерский механизм?

Ценится любая новость.

Особо ценятся новости эффектные, громкие, нерядовые и понятно почему. Ярче новость — ярче роль артиста.

Бывает, что новость воспроизводится и негромко, и даже шепотом — в гримуборной, коридоре, туалете, за стаканчиком пива в буфете, в таком случае важен не уровень звука, но смысл и содержание новости.

Театр — дырявый мешок новостей.

Новости в театре долго не хранятся, запрета на них нет; раз произнесенные, они уже не новость, и разлетаются бывшие новости в театре в миг и момент.

Откуда все узнали, что Вика живет у худрука на даче?

Непонятно. Неясно. Тайна театра.

Она, понятно, никому ни о чем не говорила, Армен Борисович, естественно, тоже молчал, но театр узнал. Облаком прилетела новость, морозным ветром ее надуло, снежной метелью, проросла сама по себе как прошлогоднее зерно? Все невозможное возможно, и все может в театре быть. На Вику теперь глядели с усмешкой или с завистью, и каждый разговор был беременен вопросом: как, что, когда? Что дальше?

Она, женщина, понятно, на другой же день забежала к худруку, чтобы еще раз сказать спасибо и заглянуть ему в глаза: ей ли принадлежат эти глаза или все ее предыдущие ночные фантазии только фантазии и есть, и нет в нем никакой к ней склонности и интереса, а есть только простое человеческое участие?

Он говорил с кем-то по телефону, но ради нее прервал разговор. Она выложила заготовленные слова, сказала, что выспалась здорово, что было чистой правдой — увидела его глаза и, запела в ней душа: он смотрел на нее с любовью. Надо подождать, подумала она, подождать его следующего шага, она терпеливая девушка, она обязательно подождет, она обязательно дождется…

Теперь, вдохновившись ожиданием, можно было идти репетировать. Хоть «Фугас», хоть черта лысого, хоть любую иную идиотскую вампуку — главная ее роль репетировалась не на сцене, это она тоже поняла.

33

Прошло несколько дней.

Каждый день мечтательная артистка Виктория Романюк ждала от него звонка, намека, слова. Ждала в театре, в дороге, на даче, которую освоила — на даче ожидала увидеть его воочию. Потому, как писали в хороших плохих романах, вздрагивала от каждого шороха в доме, от скрипа старых половиц, оханья двери шкафа, мелькания чьих-то прохожих теней за зимним окном. Объявляться, звонить, навязываться самой она бы не стала, Вика была гордой, она ждала, она знала, что это произойдет, и только один вопрос мучил ее: когда?

Между тем, «Фугас» продолжался.

По срокам спектакль должен был вот-вот идти на выпуск, по сути же дела до спектакля было еще далеко: Саустин и актеры продолжали валять дурака. И она поневоле в этом участвовала. Она-то пыталась репетировать всерьез, пыталась взаправду прожить любовную сцену с героем Саустина, тот самый кусок, что раньше зачитывала Армену «про обожженные плечи и руки…». Она пыталась сыграть как учил Армен, чтоб, образно говоря, «сначала почувствовать слезы, а потом приложить к глазам платок», и не могла. Почувствовать в себе сочувствие и любовь к Саустину Вике не удавалось, преодолеть в себе человеческое начало ее актерский механизм был не в состоянии, мощности не хватало. Начинала говорить свой текст и вместо контакта с партнером Саустиным, зажималась, отводила от него глаза, он был ей неприятен, и… театр кончался.

Долго так продолжаться не могло.

Осинов присутствовал на той, очередной и последней репетиции «Фугаса» на сцене, когда Саустин подошел к Вике перед началом и прилюдно, впервые после разрыва, голосом негромким и язвительным поинтересовался у артистки Романюк, как она поживает? Ранее, внимания на нее особого демонстративно не обращал, так, по долгу режиссера, ставящего спектакль, не более. А тут на людях обратил, потому что все про дачу и прочее уже вызнал и, как бывший и благородный, хотел принародно укусить.

— Поживаю прекрасно, — ответила Вика. — Но с роли меня прошу снять. Не буду. Не хочу.

— Пьеса не нравится? — сладко спросил Саустин. — Напрасно, автор проверенный, хороший, талантливый.

— Тем более, — сказала Вика и посмотрела ему в глаза. — Не хочу портить хорошего автора. И вообще… я теперь не артистка, я в театре завмуз! Прошу извинить.

— Хорошая шутка, — усмехнулся Саустин, мгновенно, впрочем, сообразив, что его реплика неуместна и, скорее всего, не шутка, подскочил к Вике уже с вопросом… — Это шутка?! Шутка, Романюк?

Тишина в зале образовалась особая, театральная, которая наступает у зрителей, замерших на вздохе.

Вика отвернулась от режиссера и с прямой спиной, означавшей вызов и плевок на все, направилась за кулисы.

Внимательный Осинов видел, соображал.

Видел, что артисты поражены, что Саустин растерян и беспомощен и что репетиция сорвана.

А еще, скорострельно соображал Осинов, что, если Саустин так беспомощен, а Вика живет у худрука на даче и — вряд ли она шутит — стала завмузом, а значит, еще ближе законтачит с худруком, то рано или поздно она двух дураков, то есть его и Саустина, теперь уж обязательно заложит, и прощай тогда нежный итальянский кожаный трон под благодарным задом и весь сияющий план его худручества, здравствуй безработица и презрение коллег. Что же делать, как предотвратить? Нейтрализовать ее чистоплюй и слабак Саустин не пожелал, не его, мол, это дело, но что теперь делать ему, несчастному завлиту Осинову?

«Думай, Осинов, думай, — приказал он себе, — зови на помощь великих и мировую драматургию, зови своего хваленого Шекспира!»

Отлетело несколько быстрых аховых минут.

— Продолжаем! — деланно бодро объявил Саустин. — Где у нас Алла Башникова? Башникова здесь? — он взглянул исподлобья в зрительный зал.

— Здесь, — раздался слегка обиженный голос той, которую, наконец, заслуженно вспомнили.

— На сцену, Аллочка, будьте любезны, — тепло распорядился Саустин. И когда роскошная Башникова оказалась на сцене, протянул ей руку и объявил. — Главная роль, Алла — ваша и только ваша. Счастливый случай, Алла. Театр. Жизнь. Так бывает. — Он приложился к руке звезды и объявил, — продолжаем репетицию!

Актеры вяло зашевелились, но не сцена и не «Фугас» волновали сейчас завлита.

Отозвался, наконец, Шекспир!

Прислал драгоценную мысль, и спасибо, современное спасибо ему, дорогому классику интриги.

И вот он план-спасение, подсказанный хитроумным Вильямом!

Ломаной молнией сверкнул он в осиновской голове, но поначалу показался таким гадким, что Юрий Иосифович не сразу решился внятно его сформулировать. А все же сформулировал, потому что Шекспира было не перешибить и другого плана у Осинова не нашлось. Сформулировал и решил. Да.

Встал, тихо вышел из репзала и быстро пошел по фойе.

Но Вику опередить не успел.

Ее, как покинула она зал несколько минут назад, тотчас догнала помреж Катя, крупное милое существо, слегка опухшее от собственного веса и от традиционной российской слабости. Катю любили; ее осуждали, с ней говорили и предупреждали — лично Армен Борисович, ее осуждали, она клялась, что больше никогда, слово свое нарушала, и ее снова прощали — вот такая она бесконечная театральная любовь.

— Беги быстрей к Армену, — сказала Катя. — Он ждет.

Договорить еще, пожалуй, не успела, как Вика кивнула, подхватилась и сошла с места. Поднималась по лестнице на второй этаж, думала только об одном.

Вот он, проявился, вспомнил, это его шаг, его ход, которого она давно ждала, и дождалась, значит, он решил вот так, прямо в театре, значит, зовет и скажет сейчас что-нибудь очень важное — да неважно что он скажет, важно, что позвал, значит, хочет видеть, и она хочет, и он хочет, и она так хочет, и он так хочет…

И далее почти бежала, повторяя, как скороговорку, одни и те же слова, которые имели для нее единственный сакральный смысл.

34

Увидев ее, просветлел, раскинул руки.

— Заходи, золото, заходи! Знаю, слышал, одобряю. Здравствуй, новый завмуз, музыка — великое дело… Сегодня приказом проведу и… садись к столу, коллега Виктория.

«Полным именем впервые назвал, — отметила она. — Викторией. А откуда знает, что я завмуз, откуда слышал? Ах, да, конечно, сам же!.. Я — полное ку-ку! Круто!»

— Здравствуйте, Армен Борисович, — ответила она, заметив, что рубашка на нем новая, и галстук новый, и весь прикид на нем какой-то парадный.

Он отодвинул в сторону бумаги. Достал сигареты, поиграл пачкой, но закуривать при ней не стал.

— Дел по горло, Романюк, — сказал он. — Надо старое все переслушать, освежить, к «Фугасу» музыку придумать, и тут тебе карты в руки… — говорил одно, думал, глядя на нее, молодую и прекрасную, совсем о другом… — Ты вот что… Давай так. А не приехать ли мне сегодня к тебе в гости? Примешь старого артиста?

Куда он приедет? Зачем? Могли бы и здесь обо всем поговорить — могла бы она сообразить, но сообразить не успела, только кивнула и сказала «да», а про себя подумала, что пусть он хоть приедет, приползет, прилетит или пусть его привезут — она все равно будет его ждать.

Это было объяснение в любви. Они так долго ходили вокруг да около, оба хотели и не решались. Теперь решились. Он решился.

— Завмузом — буду, — сказала она, словно принимая его предложение выйти замуж. — Но с условием, — добавила вдруг она, сама не понимая откуда взялась в ней такая наглость, — что со сцены тоже не уйду. Так можно?

— В России все можно, — сказал он и подумал о том, что уважает девушек, которые ставят мужчинам условия. Характеры такие уважает.

Додумать не успел — зачирикали часы, означавшие наступление священного времени икс, времени приема таблеток.

— Извини, — сказал он.

Придавил, заставил умолкнуть, тревожную кнопку на часах, склонился, отсчитывая таблетки над голубой пластмассовой коробочкой, снова разогнулся ей навстречу — она уже протягивала ему наполненный водой стакан.

Когда успела, как?

Он отметил не скорость ее и не шустрость — ее готовность помочь. Он был тронут, но вслух ничего не сказал, только кивнул и запил таблетки водой.

— Я пойду? — Спросила с надеждой, что не разрешит, не отпустит, задержит…

Угадала. Так и получилось.

— Завмуза без музыки — не отпущу.

Она улыбнулась.

— Шопена?

— Его негодяя…

Шопен звучал сегодня особенно проникновенно. Цеплял, тащил за живое.

Музыка пошла сразу.

Каждый знает, как меняется пианист во время концерта. Даже все дурное становится в нем красивым, красивое — прекрасным.

Высветилось, утончилось, отлетело к небу и ее красивое лицо, ему словно добавили надчеловеческой нездешней краски.

Виртуозно работали руки и пальцы, подгоняемые высоким душевным напряжением.

Расстроенный инструмент, вникнув в душевную суть момента, старался и звучал как отлаженный оркестр.

Заряженный на предательство Осинов приблизился к кабинету, но был в лоб остановлен великими звуками.

Он не был силен в музыке, но что такое Шопен знал даже он. Занят музыкой, приземленно подумал завлит, входить опасно; он сразу сообразил кто смог занять худрука. «Опять опередила, блин», — подумал Осинов. Этот автор Козлов, артистка, экс-жена и завмуз, оказался не только мастером на все руки. Сейчас, чувствовал завлит, она откроет рот, расскажет обо всем шефу и всю вину, естественно, свалит на него и Саустина — допустить такое невозможно, ждать смерти подобно. Но и вламываться к шефу, пока он предается музыке, тоже смерти подобно. Значит, сдался завлит, надо идти на смерть. Спасения нет.

На одном глубоком смертном вдохе он, словно идущий на подвиг, вошел с ходу, но тотчас был пригвожден к полу мановением руки Армена, гримасой на его лице. Еще шаг — убью, прочел завлит гримасу и прочел верно. Завлит скорбно сдался и кивнул, что, мол, понял, замру на месте, не помешаю, дождусь пока великие звуки истают.

Где вошел, там и остался.

Ни уличные шумы, ни шумы театра не долетали сюда в святилище худрука, сейчас и здесь властвовал Шопен. Звуки ласкающие, прыгающие, наскакивающие, нервирующие вас — такова была эта нечеловеческая музыка.

«Бесконечный Шопен», — думал завлит. Вашу мать.

Он ждал и, наконец, дождался. Звуки отлетели.

Армен, порывисто приблизившись к завмузу, поцеловал ей руку.

— Спасибо, — сказал он. И обернулся к завлиту. — Что у тебя, Иосич?

«Скажи! — толкал его лукавый под локоть. Момент удачный. Выложи правду. Заложи Саустина и сверхзадачу „Фугаса“ прямо сейчас, при Козлове, она, скорее всего, смолчит, или станет на твою сторону, она ушла от Саустина, она с ним на ножах, значит, объективно она ему враг, а тебе союзник. Скажи! Не медли! Вспомни Шекспира, вспомни, как роскошно предают у него герои!»

— Да я так, Армен Борисович, — смалодушничал Осинов, запнулся и отступился от Шекспира. — По текущим делам. Ничего срочного.

— Ты пока вот что, — сказал худрук. — Мы с завмузом закончим, ты пока пива попей. Потом, потом заглянешь. Давай.

Осинов кивнул. Кивнул не потому что не понял распоряжения, а потому что почувствовал другое: был он в театре вторым, после худрука, человеком, стал третьим. Похоже, правильно, кстати, почувствовал, обиделся и закипел кровью.

Человеком, повторим, он был нерядовым. Природа-мать по отношению к нему поскупилась, не обогатила умом и талантом, но зато упорства-упрямства отвесила ему сверх меры. Всего, чего Юрий Иосифович добился в жизни, он добился с помощью настойчивости и наглого напора; даже в безнадежных для него спорах, когда он сам понимал, что неправ, он твердил свое, поражений не признавал, не сдавался и чаще выигрывал, чем проигравшим покидал поле боя. Потому он упрямо направился не в буфет за пивом, как нормальный человек, а снова в зрительный зал, где Саустин мучил «Фугасом» Башникову и других людей театра.

Извиняясь, пролез по туфлям, ногам и коленям и занял свое обычное место в середине пятого ряда партера. И механически, еще оставаясь в мыслях с обидой, нанесенной ему худруком, стал следить за творившемся на сцене большим искусством Саустина.

— Подкрадись к ней, потихоньку, но нарочито, чтоб народ в зале прочувствовал намерение, — разводил мизансцену Шевченко и Башниковой Саустин. — Вот так, хорошо. Подкрадись, сыграй любовь, да, да, вот так, мычанием… кривлянием… касанием… — отлично, а теперь, внимание — дайте ему пустой пакет! Вот, хорошо… подползи к ней, лучше сзади, чтоб не видела, не знала, не чуяла — вот, вот, надуй пакет и — вот, у твоей любимой, над ухом, как знак большой любви… Ну-ка, взорви, фугасни… ну… Вот!!

Пакет грохнул, лопнул над ухом. Башникова завизжала.

— Совсем омудел? — заорала она на Шевченко, зажав ладонью ухо. — Я не буду это играть!

— Это было отлично, Башникова! Высокохудожественно! — крикнул Саустин. — Народ ляжет! Кассу снесут!

Чем долее наблюдал завлит за творившим безобразие Саустиным, тем все более понимал, что вернуть расположение худрука он сможет самым простым и естественным образом. Волшебница жизнь, понимал Осинов, повернулась таким смешным анфасом, что принесение дружка в жертву, сразу решит для него, завлита несколько проблем. Худрук оценит, простит, — даже если Романюк его вдруг опередила — снова приблизит, доверится, как прежде, а то еще и зарплату повысит, он добрый… Завлит рассуждал так, фигура предательства все более укоренялась в его голове и уже не казалась чем-то невероятным. Разумный выход из положения, не более того.

В любом случае время пошло, решил Осинов.

«Ты не хотел нейтрализовывать Викторию, друг, — думал Осинов, наблюдая за Саустиным, — придется нейтрализовать тебя. Извини, таков закон. Не забиваешь ты, забивают тебе. Таков закон и Шекспир. Любая жизнь — состязание. С возрастом, здоровьем, бедностью и глупостью. Любая жизнь — состязание, как минимум, двух жизней. Моей и твоей. Я обязан выиграть, ты — проиграть. Извини, друг».

И еще одна мысль периодически, но властно возникала в его шекспироподобной лысеющей голове и заставляла поглядывать на часы. Как они там в кабинете? Поладили? О чем договорились? Ушла ли она? А если ушла, значит пора зайти ему? Пора ли?

Он знал, что дневная репетиция обычно кончается в театре в два. Артисты бегут в буфет, выскакивают на улицу курнуть, разбредаются по этажам, кто-то невзначай может ткнуться к худруку и ему, завлиту помешать. Сам же Саустин, отобедав, начнет искать его, Осинова, чтобы обсудить новости и продолжить святое дело переворота. Новостей на самом деле было две: соскок Козлова со спектакля и ее завмузжество и вторая, о которой Саустин не ведал, но которую готов сегодня заложить под Саустина он, Осинов. «Готов? — еще раз спросил он себя. — Да, приходится, готов», — таков был ответ его и союзника его, Шекспира.

Завлит снова взглянул на часы. Без двадцати два.

Многое он дал бы за то, чтобы узнать о чем говорили худрук и Виктория, о чем договорились и как теперь переменится воздух в театре. Завлит понимал, что узнать об этом невозможно и, понимая это, задавал себе вопросы и отвечал на них себе самым успокоительным образом. Поживем — увидим, отвечал он себе фразой, ласкающей нервную систему. «Чем больше все меняется, тем больше все остается по-прежнему» — присовокуплял он к своим размышлениям парадоксальную английскую пословицу, в верность которой, если откровенно, сам верил не очень.

Снова взглянул на часы. Пора.

Саустин еще кипятился на сцене последние четверть часа перед обедом, когда Осинов — снова по туфлям и коленям всмятку — выбрался из ряда и поспешил к худруку.

Слава богу, он был один.

Курил сладкую, пребывал в духовной тишине и расслабленных мечтах; только что отзвучала великая музыка, только что невесомо и легко ушла неземная она. И теперь первое и второе, слившись воедино, делали его сегодняшнее пребывание на земле счастливым и обещали счастье бесконечно длить. Вот он, небывалый кайф, данный богом человеку, сделал глубокое открытие артист, музыка и любовь одновременно, в одном пакете — никому кроме человека такое не дано…

35

Явление завлита спугнуло кайф и расстроило Армена в самых лучших чувствах.

— Что тебе, Иосич? — огорчился Армен Борисович. — Опять жеребятину про театр принес?

— Я сяду? — спросил Осинов. Мысли замелькали в его голове. Заготовленные рецепты отпали, а выйти сразу на главную тему шекспироману было трудно. Промежуточный вопрос был необходим как переходная ступенька, как приспособление, пристройка к трудной роли, потому что к предательству и подлости, понял завлит, как и к смерти, порядочному человеку стоит готовиться постепенно. Он никогда раньше не предавал, много раз был на грани, чувствовал, что надо бы того утопить, надо бы этого подставить, но не решался. А тут заставила жизнь, успокоил себя Осинов, а перечить жизни, всем понятно, — бессмысленно, ей следует подчиняться. Он успокоился, но ноги держали плохо.

— Сядь, — кивнул худрук. — Не нервничай, Иосич. Что с тобой? Трясешься словно отравить меня пришел.

Осинов сел. Приземлился, приводнился, почувствовал опору под пятой точкой — простой стул не был троном, но стало чуть легче, на величину собственного веса.

— Ну? — услышал он скрипучий вопрос и понял, что, отвечая, на худрука лучше не смотреть.

— Я только что с репетиции, — сказал Осинов.

— Скажи, — приказал Армен.

— Премьеры не будет, Армен Борисович. Спектакль надо снимать. Спектакля нет. Все очень плохо.

Последовала пауза, понятно, мхатовская.

В одном пакете, крутилось в голове у худрука. Счастье и беда — в одном пакете. Чем слаще счастье, тем горше беда. Проклятый дуализм жизни. Когда жизнь горше проклятых прописанных врачами пожизненных таблеток.

— Премьера через неделю. Все уже приглашены. Все, Иосич! И деньги, и власть! Въехал, Иосич?! Все! — худрук передохнул, хмуро продолжил… — А что так? Ты же расхваливал пьесу!

— Да пьеса-то ничего…

— Саустин не потянул?

«Потянул!» — хотелось крикнуть Осинову. Потянул, но в другую сторону! Чтоб погубить вас и театр, хотелось крикнуть Осинову. Но благоразумие сдержало его. Сначала подумай, потом помолчи, вспомнил он старинную мудрость. Завлит невнятно пожал плечами и промолчал.

— Сам посмотрю, — сказал худрук. — А, что теперь смотреть — поздно, обосрались. Предатели, педерасты — как я от вас устал… — худрук налил себе виски, выпил. — Предатели, — снова повторил он и заговорил словно сам с собой. — А ведь я следил за процессом по трансляции — все было вроде ничего, лихо, даже радовало… — Он вперил взгляд в залита. — А ты куда смотрел? Почему только сейчас, за неделю до?.. Ты не мог не знать этого раньше! Ты профи, ты херовый, но все-таки профи, Иосич!

— Я Саутину верил. Он ведь был мне другом. Многое обещал. А его, извините, надо бы давно того…

Сказал так и почувствовал, как это часто бывает с предателями, что и не предает он вовсе, а делает благое, нужное, общественно-полезное дело. Может, так и было?

Сказал так и почувствовал, что стал бы справедливым и мудрым судьей, или, по меньшей мере, дорогущим и уважаемым адвокатом, если б не занялся этой глупостью — театром. Фаллические игры, вашу мать, некстати вспомнил он историю возникновения театра в Древней Греции, идиоты древние греки таскали мраморные фаллосы на праздниках и радовались жизни — тьфу, в истоке мерзость…

— Саустина? Лучшего артиста театра? А ты мне другого такого же найди! — худрук хмыкнул. — Силен ты казнить, Иосич! Сразу видно, сам под топором не был. А вот я не его — тебя уволю. Ты позор театра. Позор, балласт, большое говно.

— Я?

Армен Борисович с наслаждением палача неторопливо влил в себя еще одну порцию виски, зажевал спиртное орехом, вглянул на завлита. Жевал с шумом и ненавистью, глаз с завлита не сводил.

— Ты, ты! Сдавай дела, Иосич! Давно яйца не несешь! Чуть что, ковыряешься в русской классике — все! За год ни одной пьесы театру не нарыл. Кроме долбаного «Фугаса» какого-то долбаного Козлова. Открытие, блин! Открытие оно же закрытие! И я вместе с вами в одной компании… Что тебе Саустин обещал, Иосич? За что купил, за какие коврижки?

Кровь в голову и одышка разом накрыли Осинова. Люди, хотелось ему крикнуть, будьте свидетелями, я открываю ему глаза, а он мне… «балласт, позор, говно»? Любопытно однако, что «большое говно» и «позор» не так оскорбили Осинова как обиднейшее и назаслуженное «балласт».

Благоразумно промолчать не удалось. Осинов сорвался.

Он набрал в себя максимум воздуха — до того много, что разъехалась пуговица на воротнике и поджались в кучку толстые пальцы.

Он выдохнул и вместе с выдохом выложил худруку все, что до сих пор скрывал. Про идею переворота Саустина, про изгнание худрука и саустинский захват власти в театре, про хреновую пьесу «Фугас» в лаковой упаковке, на провальной премьере которой должен был принародно и приначальственно подорваться и исчезнуть с позором Армен Борисович, а также про все-все-все, что еще предлагал и двигал в жизнь Саустин, но и про то упомянул, как он, Осинов, после недолгих размышлений не смог предать благодетеля и учителя Армена Борисовича и как он, Осинов, бросил Саустина и пришел с повинной к нему, худруку Армену Борисовичу, чтобы спасти его честь и лицо театра. Саустин, Саустин — чаще всего звучало в его признании, он во всем виноват…

Выдохнул воздух, дыхание кончилось, он умолк.

Худрук молча налил ему и себе виски.

Пауза была не пустой, не наигранной, не актерской, пауза была настоящей жизнью. Требовалось осмысление.

Тяжелые мрачные мысли как большие камни ворочались в его голове и самой тяжелой и самой страшной среди них была одна, самая простая.

Вот она, последняя его обсера. Предательство. Грязное и подлое, другим не бывает. «Впрочем, все то, что случается с другими людьми, рано или поздно случится с тобой, — подумал худрук. — А может они правы? — догнал он второй главной мыслью первую. — Может стоит мне уйти?» Не доводить до переворота, разборок, увольнений со страстями и судами. Просто взять и тихо закрыть за собой дверь. «Акела промахнулся». «Акела промахнулся», — повторил он еще раз цитату из любимого Маугли и понял, что промахнулся не старый волк Акела, а он, старый-старый артист, он же бывший Нерон, Сократ или Стэнли Ковальский из великих спектаклей Гончарова. «Чему тебя научила сцена, старый артист? — спросил он себя. — Абсолютно ничему. Ты промахнулся с пьесой, Козловым, Саустиным, с этим несчастным Иосичем, промахнулся с театром, и второй попытки не будет». Мысли такие в последнее время все чаще посещали Армена Борисовича, но, наперекор им, всегда являлась мама и твердо ему объясняла, что ее сын не имеет права сдаваться и покидать театр, что из театра его вынесут не иначе как вперед ногами и под аплодисменты, и другого ему не дано. С мамой Армен Борисович спорить не мог, мама всегда оказывалась права, она видела дальше, вернее.

— Что будем делать, Иосич?

— С Саустиным решать вам, — лукаво подсказал Осинов, заранее зная, что кроме увольнения другого решения у худрука не бывает… — А премьеру надо бы отменить.

«Где мой Нерон? — тоскливо думал Армен. — Где мой великий император, владевший половиной мира? Я играл его пятнадцать лет, я знал, каков он, на каком боку предпочитает спать, какими болячками страдает, что любит на завтрак и на ночь, я был Нероном! Я знал, как властвовать половиной подлунного мира — теперь не могу навести порядок даже в собственном театре. Мама, куда все ушло, мама?»

Но мама неожиданно и совершенно непонятно почему на этот раз смолчала. Пришлось вернуться к завлиту.

— С ума ты сошел, Иосич! Запомни, пока я жив. Отменять премьеру за неделю до события — много хуже, чем сыграть плохую премьеру. Не поймут, не простят, заподозрят, затопчут в сетях. А это конец. Мне конец, театру конец, тебе конец окончательный.

Завлит съежился внутри, но виду не подал.

— Тогда я не знаю, — почти прошептал он.

Худрук, как положено, помолчал, пожевал губы, а потом задал завлиту вопрос, который давно его мучил и вертелся на языке, который по значимости не уступал сейчас для него возможному провалу премьеры.

— Скажи, завлит, — спросил он нарочито индифферентно, — а что, Романюк, ну эта бывшая жена Саустина, тоже принимала участие в перевороте?

И наивный до глупости Осинов, обрадовавшийся возможности, что возникает еще один субъект, с которым можно разделить и, тем самым, уменьшить собственную долю вины, с радостью заложил Викторию, не забыв присовокупить, что именно она и есть Козлов и что именно она предложила заговорщикам план долгого изящного детектива. Короче, заложил с охотой, талантливо и воодушевился на новую жизнь.

Худрук сдержал удар. В долгой паузе он пересилил сильную боль в сердце; уже потом вернулась способность анализировать.

«Ошибся с Саустиным, пьесой, театром, ошибся с прежней женой Татьяной, но больнее всего ошибся с последней надеждой Викторией», — подумал он. Потерял чутье и хватку. Нормально. Что есть жизнь старика? Нарастание собственных ошибок… У каждого старого человека есть два пути: смириться и уйти или постараться победить ошибки и жить дальше — но он знает, какой путь выбрала бы мама, и это — его путь.

— Ты не знаешь, что делать? — переспросил художественный руководитель театра. — Я знаю.

Он грубо, через край плеснул себе виски, не дрогнувшей рукой махнул порцию и заговорил новым голосом. Не худрук Армен Борисович сидел сейчас перед завлитом — жестокий и мстительный римский император с кулаками наготове.

— Заваривай премьеру, Иосич, ничего не отменяется! Саустину ни слова — возьмем тепленьким. Или он нас возьмет. Это будет, драчка, Иосич, в которой мы можем погибнуть. Но можем и победить! Это будет честная охота, Иосич! Ты, прощенный завлит, ты со мной?..

Слезы, чистые и крутые, навернулись на наивные глаза Осинова. Ничего он в общем и целом не понял, да и не надо было ему ничего понимать. Услышал главное, что прощен, что премьера будет, и понял, что пойдет за Арменом безотчетно и теперь уже до конца.

Худрук протянул ему салфетку и отвернулся от мокрого зрелища. Слабаков он не уважал. «Человек велик и жалок одновременно, — подумал худрук. — Чаще — жалок», — добавил он, снова посмотрев на Осинова.

36

Он обещал приехать, и она его ждала.

Слушала музыку и все время смотрела на часы, прикидывая, где он, что делает, с кем общается и когда, скорее всего, подъедет. Репетиции закончены, знала она, вечернего спектакля сегодня в театре нет, значит, раз не едет, принимает артистов или завтруппой, может, художника или звуковиков, инженера, хозяйственников, бухгалтерию — да мало ли кого, все в этом театре висит на худруке, хотя и числится он только художественным руководителем.

Чтоб разогнать мысли, занялась дачей, хотя, прежними ее стараниями, дача и без того пребывала в чистоте и порядке. Все равно сменила скатерть и, накинув на себя дутик, по хрупкому говорящему снегу сбегала в ближние лавки, которые уже вызнала, и накупила того, что смогла купить по ее деньгам. Пива, водки или вина покупать не стала, знала, дребедень он не пьет, в хороших напитках Вика не разбиралась, да и вообще, подумала она, предлагать такому человеку на такой встрече выпивку было бы верхом безвкусицы. Зато тортик с голубой розочкой на плешке, колбасу и сыр с рокфорной прозеленью выставила на стол сразу — в окружении чайника, расписных фарфоровых чашек и блюдец, присовокупив к ним цветочный букетик в старинной резной вазочке — получилось, отметила она, вроде бы неплохо, даже можно сказать, миленько.

Опять посмотрела на часы и подумала: вот-вот.

Закончила с дачей и столом, снова навалились мысли.

Спохватилась: а сама?

Побежала в ванную, поправила прикид, прическу, глаза, губы — покончила и с этим и снова подумала: вот-вот…

Женское в ней чувствовало, он приедет не просто так, не для того, чтоб поговорить о музыке, он приедет на главный их разговор, после которого ее судьба может перемениться. Его судьба, кстати, тоже.

И так она хочет, чтоб он приехал, так она его ждет, торопит, любит. Он приедет к ней на любовное свидание. Да, она так хочет. Она хочет только хорошего. Себе и ему. Ему, ему, ему.

Пробило семь, потом восемь, темнота за окном стала черным плотным занавесом.

Но вот кто-то легко постучал в дверь. Вздрогнула. Встрепенулась. Зам. председателя? А может?.. Слава богу!

— Иду!

Последний взгляд по ходу в зеркало и выскочила в прихожую.

Распахнула дверь.

Никого. Шутит?

Выглянула, выступила наружу. Направо. Налево. Холод прошел по ногам. Теплым паром пыхнуло из дома на улицу. Никого.

Бывает, сказала себе и матюгнулась по-театральному, тяжко. С ума только не сходи. Жди и не дергайся, сказала она себе. Вернулась в комнату и что-то поправила на столе.

После девяти действительно стала волноваться. Вот он, смартфон, возьми, позвони, все выясни подсказывала ситуация и здравый смысл. Но звонить не решалась. Что-то мешало. Субординация? Бесконечное уважение, нежелание прослыть наглой и навязчивой? Или старомодная воспитанность, привитая мамой в Белгороде: первым в паре всегда должен звонить мужчина. В какой паре? Разве они уже пара? Глупость, сказала себе Вика, чушь и колеса, сказала она себе, но звонить не решилась.

Зато не зря вспомнила маму, занятие у нее появилось, потому что ждать попусту, без дела было ей в лом. Мигом наладила в планшете скайп и чудо: мама оказалась в доступе.

Дочь и мать общнулись от души, но спешка и нервы все равно присутствовали: Вика то и дело поглядывала на часы. Информация полетела косяком из Москвы в Белгород, из Белгорода обратно в Москву. Обсудили, обговорили все темы и новости жизни, здоровье, погоду и родню, кроме, понятно, одной, для Вики самой важной темы, запретной даже для мамы. Вика себя знала. Потом, если что-то случится, она все ей расскажет и раскрасит рассказ красками, если не случится — не расскажет никому и никогда. Такое в ней было устройство.

Новостной обмен, наконец, выдохся, утомил и пора было бы прощаться, но Вика по простой причине все никак не могла закруглить, все задавала, иногда повторяясь, вопросы.

— Дочь, ты в порядке? — удивилась мама. — Мы об этом только что говорили.

— Да, разве? Извини — удивилась Вика, — отвлеклась…

Страшно не хотелось оставаться одной, но пришлось с мамой проститься.

А он все не шел.

В десять поразила простая мысль: вдруг ему плохо? Вдруг таблетки забыл принять? Вдруг вообще в больницу попал?

Мысль о больнице пересилила предрассудки, Вика схватила смартфон.

Ответил сразу. Сентиментов и приятных обертонов не было в этом ответе, и Вика сразу почувствовала: что-то не то. Что-то случилось. Что?

— Да, — обычным трескучим басом сказал он. Услышал ее голос и добавил, — Я очень занят, Романюк. Давай до завтра.

Романюк? Без имени? Без «талантище», без «золото мое»? Одно «до завтра»?

Труба дала отбой; она все держала смартфон у уха, пыталась хоть что-то понять, связать, восстановить. Холодный и чистый талант — на что ты обиделся?

Не придет. Главного разговора сегодня не будет. Не так, поправила она себя. Главный разговор уже состоялся… «Но почему? Почему?» — спрашивала она себя и не знала ответа. Впрочем, ответ уже не имел смысла. Главный разговор состоялся, и судьба не переменилась. Нормально, сказала она себе. Везет тому, кто везет, вспомнила почему-то расхожую рекламу такси. Почему везет? Куда везет? Кто кого везет?

Впадать в панику и безнадегу — это было ее.

В половине одиннадцатого от тоски съела кусок торта. В одиннадцать ровно весь торт был доеден, а голод все равно не унимался, сосал и крутил нутро. Доела почти все, что было на столе за исключением последнего куска колбасы — почему-то подумала о завтрашнем утре и спасла его в холодильнике.

Рухнула на кровать, заснула беспамятно, как мертвая, на восемь часов подряд.

От внезапно отпустивших нервов заснула.

Или от того ли, что в космосе и вкруг дома густо и безнадежно повалил снег, и спустя час-два поселок и дом будто превратились в крохотные, покрытые ватой игрушки для исполинской елки. Где бы такую взять — вот было бы чудо! Где бы?..

37

Худрук спал ужасно.

Долго сидел один в одиноком доме, в одиноком кресле-качалке, думал о Вике, этим и был занят, хотя, если бы не был занят ничем, ей бы все равно ответил, что занят. Ее звонок взвинтил его чрезвычайно, был рад, что вовремя положил, почти бросил трубку, иначе сорвался бы и наговорил черт-те что, что было бы его недостойно. Помнил, что обещал к ней приехать, и хотел, но, после сегодняшнего признания Осинова, визит сделался невозможным. Он перебирал варианты своих дальнейших действий по отношению к Козловым-Романюк, так отныне он ее называл. Вариант первый: сделать вид, что ничего не знает, и просто наблюдать. Вариант неплохой, подумал Армен Борисович, но глухонемым наблюдателем он долго быть не сможет, заговорит и заговорит громко. Вариант второй: выяснить отношения и расставить точки. Тоже бы неплохо, размышлял Армен, но с кем выяснять отношения? С неграмотной соплюшкой, которой он по глупости рассказывал о Станиславском и Гончарове? Зачем, зачем, мама, он это делал? Ей интересней кола и хайп, Киркоров, Басков и Михайлов и кто там еще? Вариант третий: не обращать. Музыки, конечно, жалко, но театр стоит музыки. Он должен заниматься театром, артистами, репертуаром, тысячью других вопросов, а на нее забить. Последнее, молодежное «забить» давно вошло в его оборот, понравилось сразу, как услышал.

Весь вечер он думал о Вике и предательстве, но только, как выяснилось, наяву.

Едва закрывал глаза, как в воображении являлся любимый кот Фил с растопыренной навстречу хозяину когтистой лапой, скромный, но уютный американский домик на зеленой лужайке под Далласом и бывшая жена Татьяна с полосами и звездами на кухонном переднике. Фил начинал мяукать, домик вращался и хлопал дверью, Татьяна, предавшая и променявшая его на Америку, хохотала в лицо, махала полною рукой и спрашивала одно и то же: «Гудбай, Армеша, гудбай?» Надеясь сменить картинку и звук, он кряхтя поворачивался на другой бок, изображение сбивалось, но ненадолго, а женский вопрос всегда был постоянен и колоратурно высок: «Гудбай, Армеша, гудбай?» Пришлось проснуться, выпить височки и четко ей ответить: «Гудбай, навсегда». Он хотел бы увидеть Вику, но, странно, артистка Романюк во сне не приходила. Это было странно, это было занятно и непонятно, тем более, что она сама, если бы к ней обратились, охотно являлась бы ему в каждом сне. Но ее никто спрашивал, кто-то и где-то решал за нее.

Хорошо спал Осинов, прощенный и оглаженный хозяином. Сон его был чист и по-детски глубок. Часам, правда, к пяти, случился в нем небольшой сбой. Осинов внезапно ощутил себя прижатым к стене жарким мужским поцелуем. Люблю, хохотали мужские губы, люблю! Осинов узнал губы и удивился на себя, что ему вовсе не хочется уворачиваться от этих поцелуев. Это был Саустин. «Олег, крикнул Осинов, я тебя тоже люблю, но не до такой же степени!» — «До такой, до такой!» — зашептал Саустин и дал рукам широкую щекочущую свободу. Осинов проснулся в мыле и сообразил, что жутко хочет в туалет. Сходил, с опаской снова закрыл глаза, с тревогой и любопытством ждал продолжения встречи с другом, но Саустин почему-то не пришел, зато пришла и ткнула его в лицо мокрым носом старая собака, которую собаковод жена даже дома держала в наморднике. Собака ушла и оставила Осинова в некотором недоумении. Осинов истово матерился будто обрабатывал себя дезинфекцией, долго расшифровывал сон и понял, что друга Саустина ненавидит и в этом ему, должно быть, помогает Шекспир.

Сам Саустин спал прекрасно.

То, что происходило в театре и, конкретно, на репетициях с «Фугасом», его устраивало. Чем хуже, тем лучше, часто, как мантру твердил он себе, и это свое «чем хуже» воплощал на сцене с блеском. За публику он был спокоен, с публикой он сладит, ее, современную публику-бурьян с планкой запросов ниже плинтуса либо шокировать надо либо смешить на пример Петросяна — и то, и другое в спектакле будет, а вот с критикой… дело обстояло тоньше. Саустин сознательно творил чепуху, однако боялся перебрать и был осторожен, знал, что идиотическая современная критика способна иногда полное дерьмо поднять на щит, восславить и объявить знамением времени — такой славы ему и, стало быть, нынешнему арменовскому театру Саустину сейчас совсем бы не хотелось. Чепуха должна быть вялой и вообще никакой, понял он, перебор чепухи может, чего доброго, вызвать восторги, похвалы и быть истолкована как прием большого таланта.

А в общем нравилось ему, что худрук никогда не смотрит полработы, и, стало быть, он свободен в своих экспериментах, нравилось, что артисты — пешки, бесконечно доверяют режиссеру-постановщику, нравилось, что его прикрывает друг Осинов, нравилось, что скоро премьера, что «Фугас» рванет, разнесет старый театр и принесет ему, Саустину театр новый. Он понимал, что затея непростая, что надо еще обаять министерство, но и ставки были высоки, стоило постараться, и пройти через все. Конечно, понимал он, не все артисты пешки, некоторые очень даже не пешки, но с ними он рассчитывал договориться. Как произошло сегодня с артисткой Башниковой, которая взбрыкнула и заартачилась, но, слава богу, он сумел ее утихомирить. Пришлось уединиться с ней на полчаса в темной крохотной репетиционной комнате за сценой и провести дополнительное разъяснение — Башникова прекрасно усваивала режиссерские задумки в такой форме.

38

Премьера «Фугаса» приближалась.

Для одних как катастрофа, для других как очистительный потоп, для третьих как надежда.

Виктория приходила в театр, что-то делала в текущем репертуаре, но в «Фугасе» не участвовала. Слушала шепот подружек в уборной о том, что за ужас этот Фугас и чувствовала некоторое облегчение от того, что не участвует более в подлости.

Было у нее желание сразу, на другой же день явиться к Армену Борисовичу, выяснить причину его непоявления на даче той ужасной ночью и покаяться в перевороте. Однако не явилась. Подавила первое желание и здраво сообразила, что дело не в ней, не в нежелании худрука, а, наверное, в том, что кто-то ее заглазно ославил и оболгал. Догадаться было нетрудно, кроссворд был незамысловат и действующих лиц немного, тем более, что встреченный ею в коридоре на другой день Осинов неумело стрельнул глазами в сторону и скрылся в боковом коридоре как подлый шекспировский Полоний за портьерой в Гамлете. Он, тотчас кольнуло Викторию, он, любитель пива, Шекспира и интриг. Снова захотелось рвануть к худруку и все ему рассказать, обнять, оправдаться, что давно вышла из заговора, что заговор у нее теперь другой, против тех, прежних и что она в бессрочном союзе с ним, худруком, и снова не пошла, вспомнила, что одни слова не перевешивают другие слова, что и те, и другие — только колебания воздуха, и что великий актер Армен Борисович поверит не словам, а как профессионал — поступкам. Поступкам — да, верно, согласилась она, правильно, но каким, где их взять? Каким поступком сможет она доказать свою преданность и любовь? Голову положи за него, сказала она себе, словно услышав мысль с небес, голову, дыхание, честь, жизнь — этому он поверит. Но где? Как? Когда?

Оставалось ждать случая.

Пока что конкретно мучило то, что он ее не замечал. Она поджидала его в коридоре, шла навстречу, здоровалась — он проходил мимо. Это было больно. Больно вдвойне потому что незаслуженно. Ничего, она подождет. Она упорная. Подождет и докажет, говорила она себе. Поступку он поверит. Лишь бы выдался, лишь бы шанс. Она хочет только хорошего. Она хочет хорошего для него.

39

Ее предательство не шло у него из головы.

С Саустиным он разберется, функция времени. Щелчок пальца, и Саустина не станет. Обидно, артист он хороший. Но как все-таки быть с ней? Побеседовать? Пустое, слова — шелуха. Увидеть глаза? Много лучше. Еще лучше положиться на жизнь, жизнь покажет, обязательно покажет и докажет. Наберемся терпения. А вот Саустин? Круто берет любимый артист, как бы не срезаться ему с резьбы!

Слов и обвинений Осинова для расправы над Саустиным было худруку мало. С предателями живешь — словам не верь, вспоминал он маму и понимал, что предатели везде, но зря головы рубить он не станет — нужны доказательства.

Пришлось изменить самому себе. Обычно ходил на просмотр пьесы, которую репетировали, только по приглашению режиссера, который репетировал. Так и спрашивал очередного: когда позовешь, когда покажешь? Слепиков дисциплину знал, всегда приглашал вовремя. Саустин кивал, что вот-вот, но на репетиции не звал и не показывал, что, за десять дней до премьеры, было по меньшей мере странно.

Худрук пытался пытать артистов, они лишь мямлили и отводили непростые глаза. Никто не хотел оказаться меж молотом худрука и наковальней очередного постановщика. И все же звуки-змеи до худрука доползли: костюмеры, буфетчицы, охрана — сами стены дышали слухами.

Наконец, третьего дня явилась к нему Башникова и сообщила, что, если это возможно, она хочет отказаться от роли в «Фугасе». Это был перебор. Это был знак беды. Обычно артисты, артистки тем более, до последнего держутся за полученные роли и, если отказываются, то в самых невероятных случаях. Башникова, Армен знал, не хватала звезд с неба, но была вполне добротной, профессиональной единицей, на ней держался репертуар.

— А в чем дело? — спросил худрук.

— Ни в чем, — ответила Башникова. — Не мое. Не хочу, Армен Борисович, — не получается.

Худрук обещал подумать, разобраться, а для себя решил: пора.

В тот день с утра вызвал Осинова. Вызвал и держал при себе, чтобы завлит не смог предупредить бывшего или нынешнего, черт их сейчас разберет, дружка.

Вызвал и повел его хитро, не напрямую, не сразу в зал, как обычно ходил сам, а в будку радиста, чей стеклянный закуток находился в стене за задним рядом партера, зато в самом центре, откуда весь зал, вся сцена были перед вами будто блюдо на обеденном столе. Вошли, радисту — палец к губам, и замерли, и все внимание — на сцену, на репетицию. На священнодействие, на тайну, на живое рождение искусства.

А не было никакого рождения и тайны. В том высоком смысле, в каком понимали репетицию худрук и завлит, Станиславский, Эфрос, Гончаров, все великие учителя и сподвижники.

Было нечто другое.

Несколько артистов кружком сидели на сцене, пили пиво, заедали чипсами. Среди них — глухонемой фугас Шевченко, травивший анекдоты, и оглушительно хохотавшая Башникова.

— Ой, — кричала она, — ой! — и падала в хохоте и трясучке на священные подмостки.

— Чего это она? — спросил незнакомый патлатый артист.

— Пива ей мало, — ответил Шевченко. — Гена, плесни!

— Счас, — сказал патлатый. — Скажи бе-бе…

Осинов дернулся, хмыкнул, Армен Борисович придержал его за локоть — молчи, смотрим дальше…

Появился Саустин.

— Работаем, люди! — объявил он. — Учите бессмертный текст Козлова, и хватит жрать. Через десять дней премьера, и шеф спросит. Сурово спросит шеф.

— А ты ответишь, — скривился Шевченко и глотнул пива. — Скажешь, все окей: форма соответствует содержанию.

— В том-то и дело, что формы пока нет. Мы обязаны ее создать. Ее, фугасную взрывную форму. Давай, Шевченко, повтори то, что ты делал вчера. — И вдруг, в наглое подражание шефу, которого, к удаче, не видел, чистым хриплым стопроцентным голосом Армена Борисовича он распорядился. — Сделай это, сын. Сделай это талантливо, сын!

Шевченко мгновенно принял игру.

— Так не могу я так, Армен Борисович! Вчера я был в ударе. Сегодня может не получится.

— Давай, талантище, давай! Ты все можешь.

Шевченко с неторопливостью большого актера вышел на авансцену, повернулся к предполагаемой публике задом, крякнул и махом рванул с себя штаны.

Обнажилось безобразное застиранное исподнее.

— Здорово! — крикнул Саустин. — А дальше, дальше? Где гвоздь, где финал сцены? Где звук?

— Пардон, — крикнул Шевченко, — здесь присутствуют дамы. И потом, не автомат же я. То, что вы просите, я сделаю на премьере. Козыри надо беречь, Олег.

Этого было достаточно, терпение кончилось; в следующее мгновение худрук и за ним завлит, едва не зацепив дорогостоящую импортную аппаратуру, выбросились в коридор.

Завлит молчал. Задавать вопросы было страшно. Молча катился он за коренастой, ставшей теперь еще коренастей, зловещей фигурой худрука и не мог сообразить за какую мысль в предстоящем разговоре следует ухватиться, чтоб не попасть под раздачу. Лучше молчать, решил он. Молчать, пока не спросят. И потом молчать.

С ними здоровались. Завлит кивал, Армен не реагировал, и Осинов знал: такое его состояние взрывоопасно. Фугас, влетела ему в голову нелепая мысль, господи, вот же он, чистый фугас, только тронь — разорвет на части…

Отшвырнул дверь, оказался в комнате. Худрук дышал шумно. С размаха выпил воды. Стакан, за ним следом второй. И вдруг:

— Забронзовели? Обнулились?

Тактика молчания — правильная тактика, подумал Осинов и невнятно пожал плечами. Это был его конек — молчание и невнятное пожимание плечами — за что его, в такой капитулянтской позитуре бить, было непонятно.

— Могилку мне выкопали, благодарные ученички? Сами в нее свалитесь!

— Я могу его позвать, — сказал Осинов, и оба поняли, кого он имел в виду.

— Поздно, — сказал Армен. — Приговор уже подписан.

Осинов невнятно повел шеей и промолчал.

— Что за козыри он имел в виду? — спросил худрук.

И Осинов снова благоразумно промолчал. Он догадался о каких гнусных козырях шла речь, но расшифруй он сейчас то, о чем догадался и для чего козыри сберегали на премьеру, взрыв мог бы быть атомной силы…

И худрук долго молчал. Тоже, понятно, быстро расшифровал понятие «козыри» и убедился, что насчет Саустина Иосич оказался прав. Быстрая восточная кровь потребовала от него мести короткой и жестокой. Но мудрое восточное сознание остановило его, оно было много тоньше примитивных желаний крови. Сознание вспомнило вдруг маму, древний Китай, великий роман «Речные заводи» и любимую мамину оттуда цитату. «Если хочешь вернее погубить врага, сперва обними его как брата и приблизь». Так учила мама и древняя китайская мудрость, которая нисколько не устарела до наших дней, рассудил худрук.

Первая часть была выполнена: обнимал и приближал, рассуждал худрук. Осталась вторая и самая легкая: лишить жизни.

«Однако, конкретно, что делать-то с ним будем? — спросил себя Армен. — Как принародно наказывать? Как принародно и красиво четвертовать, чтоб процедура осталось в народной памяти?»

Задал себе вопрос, не рассчитывая на подсказку и быстрый ответ, рассчитывая на мучение и долгий поиск. Но ответ, как это часто бывает с трудным вопросом, вдруг пришел к нему легко и просто, будто давно сидел в запасном кармане головы, ждал вызова и верной своей минуты. Не веря такому чуду, худрук еще раз перепроверил условие задачи и снова поставил себе тот же вопрос — ответ подтвердился.

— Да, — сказал Армен. — Да. Так и сделаем.

Выпил с налета Туламора и просчитал нюансы.

На твоем поле посоревнуемся, мальчик Саустин, сказал себе худрук. На твой сумбур ответим своим суперсумбуром, сказал себе худрук. Твой успех перечеркнем своим суперуспехом, твой подвох нарвется на наш суперподвох, сказал себе худрук. Наиграемся, а потом прихлопнем комара, по-доброму заключил худрук.

Сообразил и отпустило его. Даже слегка улыбнулся.

— Иди, — бросил он через плечо завлиту, — и это, где Слепиков?

— Геннадий в отпуске. В Африке. Он думает над Достоевским, над «Бесами», над следующим нашим проектом.

— Нашел место. Лучше б по моргам, да по тюрьмам погонял и с «Фугасом» бы помог. До следующего проекта можем не дожить… Художник по костюмам — Глебова где?

— Настя, всегда на месте. Под рукой. Она «Фугас» обшивает.

— Подтяни-ка ее ко мне. Срочно, Иосич, на раз-два. Есть у меня для нее подарунок, в смысле — дело.

Осинов кивнул. Да он хоть сейчас готов бежать за Глебовой. Расстарается, из-под земли достанет. А Саустина — наоборот, туда же и закопает, поглубже, поглубже. Только сперва в духе Шекспира следует предупредить — по дружбе.

Но велик, велик худрук: он точнее полиграфа прочитал его мысли и дополнил их распоряжением римского императора и жестом: указательный палец вниз.

— А Саустина после всего — того…

— Согласен, — обрадовался Осинов употреблению худруком его любимого осиновского «того».

— Уволим.

— Согласен.

— И объявишь ему об этом — ты.

— Я?! — гнилью страха обдало Осинова.

— Вот именно. По-товарищески. Замазать тебя надо. Замарать в этом самом. Так делали в древнем Китае. В Риме тоже так делали. Не будем изобретать велосипед, Иосич. Объявишь и докажешь, что ты мне друг.

«Велик, велик худрук», — снова подумал Осинов, качнул короткой шеей и снова промолчал.

Вышел из кабинета, тотчас подумал не о Глебовой, не о том, чтоб незамедлительно направить ее к Армену — первой его мыслью стал Саустин.

«Давно не виделись, — думал Осинов, переставляя ноги по коридору, — три дня пива не пили… Надо Олега подготовить… Ничего страшного, пойду и расскажу. Сыграю роль двойного агента, даром что ли я завлит… Бойся левых, избегай правых, держись мейнстрима, так учил меня любимый дед, заслуженный академик истории РАН… С Арменом у меня порядок, и с Саустиным тоже пока неплохо. Я в мейнстриме, так и надо держаться — дед, выживший в репрессиях советский академик, только так и завещал. „Когда подвох нарвется на подвох“ — это Шекспир, Гамлет, он тоже поможет. Не нарочно же я Саустина… дезавуировал, люди! Жизнь меня заставила, люди!.. А идти против жизни все равно, что… против ветра…»

Двинулся по направлению к сцене и снова, как заговоренный, наткнулся на перебегавшую коридор серую мышь. Брезгливая дрожь прошла по членам Осинова. «Безумие, — сказал он себе, — безумие и дурной знак, та же эта мышь или другая? И откуда она здесь, и где лентяй Зуй, и что означает ее назойливое появление у меня на глазах? К худу ли, к добру или вообще ни к чему? Хитры твои загадки, господи, ой, как хитры…»

Развернулся, к сцене пошел кружным путем, через фойе.

40

Не могла она, чтоб никак. Или — или, такой она была.

Но неделя тянулась бесконечная, недоумение не рассеивалось, недоразумение не разрешалось, незнание мучило, и все слова начинались на «не»… Она как будто жила на одном давнем вдохе, дыхания и выдоха не было.

Когда стало совсем невмоготу — решилась.

Тем более, что в театре уже знали, где она живет. Девушки завидовали и язвили, особенно Башникова. «Дорога у тебя до дома очень удобная, Вика, говорила она. На второй этаж и в кабинет. Круто!»

Спектакля у Вики в тот день не было и репетиции не было, вообще могла бы не приезжать — приехала. Приехала и прямиком к нему. Что говорить, как говорить — не знала. Он должен, должен почувствовать, думала она, такой человек не может не почувствовать и не поверить не может. Наверное, чистый инстинкт гнал ее к нему, к его полю, словам, обаянию, улыбке, к тому, что она уже любила. Летела к нему как бабочка на огонь, и как бабочка не боялась обжечься, а даже напротив, хотела бы обжечься на его огне.

Сомнамбулой поднималась по лестнице, держала одну цель, ничто другое не интересовало.

И вдруг лоб в лоб столкнулась в вышедшим из заветного кабинета Осиновым.

— Привет, Козлов! — не растерялся Осинов. — Не меня ли вы ищете? Нет ли у вас новой пьесы для театра? Есть? Как называется? «Атомный взрыв»? Прекрасно. Ставим сразу после «Фугаса». Готов ознакомиться. Куда же вы? Але, Романюк!

Его появление, как ни странно, добавило ей уверенности и сил. Могла обойти, но нет, принципиально отодвинула его как лишнюю мебель, шагнула к кабинету.

И вошла. И стала у двери.

Худрук сидел за столом. Ничто не дрогнуло у него в лице, чуть сузились веки.

— У вас вопросы, Романюк? — в лоб спросил он.

Не было у нее ответа, не было ни «да», ни «нет», была немота, и она длилась.

А еще ударила ее неизвестно откуда взявшаяся гордость. Как приступ, как горячка, вспыхнула в ней вдруг, охватила целиком. Не будет ему никаких оправданий, никаких объяснений и доказательств, решил за нее ее организм, который, как известно, всегда прав.

Приблизилась к столу, выложила ключи и сказала «спасибо». Зачем она так сделала? — сама не знала. Не собиралась и не хотела — пришлось. Но сделала так, сразу почувствовала облегчение — значит, правильно сделала.

И захотелось другого: уйти.

Повернулась, направилась к двери. Пять шагов всего. Но не успела. Проходила мимо фоно и, готова была поклясться, что ее остановил инструмент. Стреножил, схватил за руки, развернул, усадил на стул перед собой. И заставил играть.

Шопен зазвучал как бурная речь, как острый спор, как гневная речь адвоката, как обвинение обвинителю и абсолютное отрицание собственной вины.

Замерли руки. И музыка умолкла.

Но не заговорила тишина.

Армен по-прежнему был нем и мудр. Мысль светилась в карих глазах, пронизывала их насквозь, но звука не было.

Уйти, уйти. Какая дура, что пришла! Ключи можно было оставить на вахте!

Он мог бы прикончить меня словами, он даже слов пожалел. Разговор окончился, не начавшись.

Теперь еще решительнее захотелось уйти. Уйти, исчезнуть, где-нибудь за дверью прийти в себя и понять, что это было.

На этот раз успела дойти до двери и даже взялась за ручку, деревянную, теплую, облагороженную сотнями счастливых и несчастных ладоней. И — словно глухой выстрел в спину:

— Стоять! Вы на работе, Романюк! Она же — Козлов.

«Называй меня хоть козлом, хоть чертом, дьяволом, хоть лохушкой бездарной, хоть телкой вислоухой — я все равно счастлива, что ты заговорил!» — подумала она и обернулась.

И улыбнулась, и слегка даже засмеялась, потому что увидела, как беспомощен и бессилен любой мужчина перед той, в кого влюблен. Бога не проведешь. Женщину — тем более.

— Я готова работать, Армен Борисович, — усмехнувшись, сказала она и чуть тронула рукой густую каштановую челку. — Я для этого пришла.

Он был рад, что она осталась. Рад был снова слышать ее музыку, рад был любоваться ею, рад, что присела к его столу и, стало быть, стала чуть ближе. Одна заноза ныла. Она — Козлов. И бдительности он не терял. Тем более, что на одной стороне линии был он, на другой — мама.

— А ключи, Козлов, зачем?

— Я, Армен Борисович, очень давно не Козлов. Распоряжением художественного руководителя я завмуз Романюк. Но музыку к этому вашему любимому «Фугасу» я подбирать не буду. Извините. Это уж вы сами, если желание есть.

Он ахнул. Одной фразой завершила рассказ. Она не Козлов, значит, она с ним, она завмуз, значит, опять с ним, она ненавидит пьесу и Саустина, значит… Не поверить ее глазам было невозможно, тем более, что верить ей ему так хотелось.

Армен воодушевился.

— Про премьеру знаешь? В пятницу.

— И про премьеру тоже. Я ведь еще немножко Козлов.

Армен усмехнулся, ничего не сказал ей о Саустине и о быстро и счастливо решенной задаче. Бдительности он более не потеряет и никому более не поверит. Но все равно он был счастлив ее присутствию рядом, ее близкому теплу.

Расстался с ней только тогда, когда в дверь всунулась художница Глебова.

— Заходи, талантище! — крикнул худрук и, тотчас повернувшись к Романюк, без нажима и просто, будто вчерашнюю, уже неинтересную газету, вернул ей ключи. — Ключи не причем. Иди, Романюк, работай. Позвоню.

Вика машинально взяла ключи и также, без нажима и интереса, сказала «спасибо». Это было трудно, тем более в присутствии наблюдательной Глебовой, но она была артисткой, и она смогла.

Все вернулось на круги своя? Если бы, подумала Вика. И круг был другой и возврат совсем новый. И дорога вела совсем в другую сторону. Но она этого еще не знала. И никто не знал.

Шла по коридору с одной мыслью: обещал позвонить. Обещал. Значит, опять надо ждать хорошего. Значит, счастье для нее еще есть?

Спустилась в гардероб, поздоровалась по пути с Башниковой и Шевченко, вышла из театра, посветлела и, смешавшись с прохожими, направилась к метро.

А Глебова вышла от Армена спустя полчаса, озадаченная новой задачей. Задание было несложным, но выполнить его требовалось срочно. На шее у Глебовой как метроном болтался традиционный сантиметр закройщика. Метроном — время.

41

Осинов нашел Саустина в прохладном подвале театра, где в собственной столовой после репетиции обычно обедали и чаевничали актеры.

Он увидел склонившийся над солянкой светлый чуб Олега и направился к нему.

Саустин с отменным аппетитом уничтожал солянку, капли супа повисали на ложке и, не успев сорваться обратно в тарелку, исчезали в режиссерском зеве. Саустин чувствовал себя хорошо.

Осинов направился к приятелю с заранее заготовленными словами, но конкретный вид благополучно жирующего Саустина резко переменил его настрой. В миллионные доли секунды в его пластичной голове замелькали совсем другие мысли. «А с чего, собственно, и зачем я должен его предупреждать? Сам ведь он все устроил — с этим переворотом, сам втянул меня и Козлова, а Козлова позже нейтрализовать отказался — и гори, гори в одиночку, Олежек, тем более, что я тебя уже дезавуировал. Ты театральный труп, Саустин. И хватит тебе, Юрий Иосифович, играть в благородство, благородство не твоя тема. Не твоя и не Шекспира. Не моя и не Шекспира, я и не спорю», — сказал он себе в заключение…

Однако взял себе чаю и к Саустину подсел.

— Привет! Как солянка?

— Фугас. Вот-вот взорвется.

«Блин, он еще шутит», — подумал Осинов. Люблю шутников на собственном эшафоте. По-шекспировски круто.

Однако озвучил другое:

— Армен был на репетиции. Он все видел. Он все понял, он премьеру не отменит, но примет меры! Ты должен знать, Олег. Я как друг обязан тебе сообщить.

Хотел и сыграл роль двойного агента. И она великолепно у него получилась. Очень органично. Даже текст учить не пришлось, просто талантливо прожил кусок собственной жизни.

Саустин отодвинул от себя пустую тарелку. Принял на ладонь кусок черного хлеба, густо измазал его свежайшей горчицей и сунул в рот. Все-таки он был мужественным человеком.

— Знаю.

— Откуда?.. — Осинову рот свело от вида горчицы, которой он не ел.

— Театр… — Саустин дожевал хлеб, собрал и бросил в рот крошки и сказал, — Пусть принимает. Поздно. Артисты заведены на хулиганство. На премьере будет крутой позор при начальстве, и победа близка. Мы вместе, кореш?

Вместо ответа Осинов Юрий Иосифович крепко, красноречиво сжал руку ведущему артисту театра. И подумал о том, как заманчива, выигрышна и несложна роль двойного агента. Главное, быть корректным, держаться мейнстрима и обещать и одним, и другим. Умница дед-академик, умница, спасибо ему. Совет этот предок вынес из гущи советской жизни, подумал Осинов, благодаря двойной игре — выжил, стал большим ученым и прожил достойную жизнь. Была в нем, правда, еще одна деталь, о которой двойному агенту никак нельзя забывать. Нельзя путать стороны; каждой стороне следует отдавать свое, а, когда накрывается одна сторона, аккуратный двойной агент всегда вовремя должен оказаться на той стороне, которая выигрывает.

Он смотрел на талантливого, рыжего, с излишней страстью к горчице премьера театра и в душе своей испытывал к нему сочувствие, даже любовь. «Последние дни доживает друган, — думал Осинов, — скоро я ему не понадоблюсь, а он, раз уйдет из театра, вовек не понадобится мне. Ох, уйдет, сердцем чую, уйдет. Не сломает он Армена, не подымет на щит, а, если подымет на полметра — сам по колено в землю уйдет, там и завязнет, как конь без копыт. Слишком тяжел груз и непосильна задача». Подумал так и, как шекспироман, человек литературный, легко нашел точный образ возникшей ситуации: бодался теленок с дубом, где теленком выступает Саустин, а роль дуба блестяще исполняет понятно кто. Вспомнил он, правда, что так называлась книга великого Солженицына и что, по прочтении ее, симпатии читателя оставались на стороне теленка, но быстро себя успокоил тем, что теленок был все-таки не простой, сам Александр Исаич, а дуб, хоть и был зловредным, тупым и бездушным, все-таки был символом неконкретным, пальцем в него не ткнешь, фамилию не спросишь…

Заговорщики, один из которых был подлым двойным агентом, другой простым заговорщиком еще долго пили чай, говорили и шутили как смертники перед последним подвигом.

— Чай вместо пива, — сказал Осинов. — Докатились.

— Перед боем — нельзя, — сказал Саустин. — Победим — отопьемся, я лично целый месяц ставлю. Настоящего, алкогольного, немецкого.

— Круто, — сказал Осинов. — Кстати, о пиве. Видел сегодня Козлова.

— Как она?

— Нормально. Занырнула к Армену. Там и осталась, я ушел. Знаешь, что я думаю?

— Озвучь.

— Она быстрее нас переворот совершит и Армена под себя подомнет. Оружие у нее более совершенное.

Оба хмыкнули.

— Поверить трудно, — сказал Саустин. — Кстати, с «Фугаса» она ушла.

— Вот! Подтверждение.

— Тем хуже для нее. С предателями разговор у нас короткий.

— Смерть?! — первым подхватил благородный гнев Осинов. Забыв на секунду, кто он на самом деле есть.

— Она! — согласился Саустин и протянул другу руку. — Мучительная и долгая. А после — я главный режиссер, ты — худрук. Или наоборот.

Осинов на одну быструю секунду подумал о том, что Саустин, как это часто бывает у талантливых артистов, неумен, легковерен и беспечен и что сам он, Осинов, значительно умнее. Подумать подумал, но виду внешнего не подал, а только сообразил, что вести с Саустиным двойную игру совсем нетрудное, даже приятное дело, поскольку оно разнообразит занудность театра.

Короче, договорились крепить, информировать, взаимопомогать, единым фронтом двигаться к победе.

На этом обед победителей был закончен, потому что столовую в дневные часы поле четырех закрывали до вечернего спектакля, когда она превращалась в буфет для публики. Об этом резким криком оповещала припозднившихся с обедом артистов единственная официантка, пухлая Галя без маникюра, собиравшая со столов посуду.

— Шевелите губами, артистики любимые! Доедайте! — кричала она так свирепо, что убивала последние остатки аппетита у тонких творческих натур. — Столовая закрыта!

Друзья снова пожали друг другу руки.

— Будь, — сказал Саустин.

— До, — сказал Осинов. — Сегодня вторник. Премьеру дед назначает на пятницу. Если не передумает.

— Не передумает. Лоб себе проломит — не передумает. Ты его знаешь.

Разошлись в коридоре как на экваторе.

Осинов пошел к себе, Саустин направился было по лестнице вниз, но вздрюченное нервное состояние, вызванное разговором, не позволило ему попусту и безрезультатно покинуть театр. Надо было успокоиться, надо было наложить пластырь на душевную рану. Он остановился.

На счастье, на беду ли на лестнице показалась Башникова. Вот, подумал Саустин, вот же! Актерский механизм возбудился в нем быстрее разума и первым толкнул на поступок. В три легких прыжка он догнал Башникову и ухватил за руку.

— Что? — она испугалась.

— Не договорили. Не доиграли. Пойдем, — потянул он ее куда-то, еще плохо соображая куда и зачем он тянет артистку.

— Нет! — заартачилась она. — Я ухожу из твоего спектакля. Нет, Олег!

— Я люблю тебя, — сказал Саустин. — Я тебя люблю! — повторил он с такой искренней и сердечной силой, что она ослабила сопротивление.

Это был его театр, это был высокий театр, в который невозможно было не поверить. Артистка Башникова снова поверила, потому что она тоже была рождена артисткой, да еще к тому же женщиной, которая всегда ведется на любовь.

42

Он сказал: «позвоню», и она ждала.

Смартфон Самсунг цвета крови и судьбы лежал на столе в центре гостиной, она под музыку носилась по дому, прибирала и выметала и без того чистое жилище. Музыка в ее строгом понимании была никакой — Битлз, но в ней, в этой музыке были давние ее детские мечты, и они соответствовали моменту.

За окном снова пылил снег; он кружился в свете фонарей и освежал прежние сугробы. Все дышало свежестью и обновлением.

Особенный, волшебный вечер — так ей казалось. Что-то необыкновенное должно сегодня произойти — так думала она.

Замечательно, что он ее простил. Нет, не простил даже, прощать ее не за что — просто снова ей поверил, и вот она снова здесь и снова ждет его. Традиционную колючую небритость, любимый мятый воротничок. И хриплый голос, от которого мурашки. И смех паяца, который звучит в ней постоянно…

Он сказал: «позвоню», и она ждала.

Ждала до десяти, до половины одиннадцатого, последний установленный ему срок был четверть двенадцатого. И все, срок миновал.

Не позвонил.

Обещал позвонить. Не позвонил.

В задумчивой неподвижности глядела она на луну, на сверкающий холодный снег. Безо всякой надежды. Что было делать — непонятно. Спать не хотелось, музыки или бродить по айпэду — тоже не хотелось, чая не хотелось, двигаться не хотелось. Один в ней бился ноющий, дергающий вопрос: почему так сильно зависит она от его настроений, желаний, поступков — за что? И ведь сама готова ждать, терпеть и прощать, ты ли это, прежняя Юдифь? Готова?

Готова, отвечала она себе. Но нужно ли это ему?

Не позвонил.

Она не пойдет в спальню и не будет сегодня спать. Она будет дремать в этом кресле. Она примет эту боль до конца.

Не позвонил.

Подумала так о боли, и вдруг — сквозь снег разглядела — на участок въехала машина.

Кто это?

И подпрыгнуло сердце.

Безо всякого звонка? Он?

Нет, конечно. Фантазия.

Но бесшумным привидением причалила к дому его «Тойота». Хлопнула дверца, и он, бестелесный как тень, просквозил по снегу к даче. Он? Точно ли он?

Не поверила глазам и себе.

Замерла, затаилась в кресле. Пока не услышала звонка.

И полетела к двери.

А он уже входил в прихожую — теплый еще после машины, хриплый, улыбчатый, милый, колючий, коренастый и сильный — такой, каким она всегда его представляла, такой, которого любила.

Ее идеальный артист.

Ее идеальный мужчина.

Она не готовилась к тому, что произошло далее — за секунду до этого испугалась бы такой мысли. Но секунда переменила все. Она бросилась ему на шею, и была принята в его долгое долгожданное объятие.

Впервые так близко были ее глаза, кудряшки волос, незабываемый аромат молодости.

— Привет, Романюк, — сказал он, и это была не пьеса.

— Здравствуйте, Армен Борисович…

— Просто Армен, — сказал он.

— Армен Борисович, — повторила она, и это тоже не было пьесой, совсем другой, высокий смысл заключался в этих двух ее словах.

Впервые вдохнула она запах его дорогих сигарет, его любимых виски и парфюма, впервые ощутила силу его крепких рук.

— Я приехал не на дачу, — сказал он. — Приехал за тобой. Завтра премьера, завмуз. Помнишь?

— Помню, — ответила она и подумала о том, что премьера, да, тем более, «Фугаса», ее совершенно не колышет.

Что было дальше описывать неинтересно. Описано тысячу раз в великих образцах; внешне ничего нового в прихожей загородного дома народного артиста не произошло. Внешне они встретились, такая простая, почти полицейская констатация есть самое точное определение события.

Он отметил красоту и прибранность в доме. Она сказала «спасибо»; чтоб сдвинуть замешательство с места, как водится, пригласила к столу.

Усадила напротив, не далеко и не близко, а так, наискосок, чтоб можно было дотянуться рукой, добавить дорогому гостю угощение.

Конечно, она собиралась его угощать, да и он приехал не с пустыми руками.

Он потребовал высокие стаканы, для виски. Она хотела возразить, чтоб не пил, поскольку за рулем, но вовремя, обмерев сердцем, сообразила, что он останется на ночь и смолчала.

Подошла к серванту, выставила на стол старинные темно-синие стаканы.

Бутылку он открыл мастерски, в секунду; из бутылки в стаканы радостно брызнул освобожденный от стеклянного плена рыжий ирландец.

— За премьеру, — сказал он.

— За премьеру, — подтвердила она; поняла, что пить будет совсем не за премьеру, сообразила, что и для него премьера сейчас лишь повод.

Выпили. Без слов и тостов, а только красноречиво переглянувшись.

Вечер немного полегчал.

Застольные разговоры начались с погоды, но снова быстро перескочили на театр и премьеру. «Фугас» и гений Саустина.

— Да, — сказал он. — Гений.

— Чистый гений, — кивнула она.

— Он гений, и премьера завтра, а музыки нет, — сказал Армен. — Хороший у меня завмуз.

— Пусть бьют барабаны и взрываются снаряды, — отвечала она. — Другой музыки этому спектаклю не нужно. Да и сам спектакль не нужен. Отмените премьеру, Армен Борисович, сохраните себя!

— Пьеса уж больно хорошая. Автор Козлов, — сказал худрук. — Это будет триумф. Увидишь.

Они довольно долго сидели за столом; кроме театра, говорили обо всем, что придет в голову. Армен Борисович, к слову, не сказал ей ни грамма о секретном обращении к Насте Глебовой и о срочном задании, что он ей поручил. Возможно, забыл, скорее всего, не забыл, но, перед премьерой, до конца не доверял никому. Не Вике, не богу, ни даже самому себе. Бог артистов — суеверие.

Впрочем, тема в их беседе была не сильно важна.

Мужчину и женщину, сидевших за столом, занимали не темы и даже не беседа — совсем другое.

Каждый из них глядел на другого и подспудно проигрывал в голове совсем другой, самый важный на данную минуту вопрос. Продолжение. Что произойдет в этом доме через час, два — а если произойдет, то как? — и случится ли в их отношениях тектонический сдвиг? Да? Нет?

Юдифь была к сдвигу готова.

Сотни раз задавала она себе этот вопрос, и каждый раз отвечала себе желаемым «да».

Он себе подобные вопросы не задавал. С положительным ответом на этот вопрос Армен Борисович был задуман и произведен родителями на свет. Он с ним жил и другого не ведал. Любовь? Да.

Выпили всю бутылку и почти все съели. Волнение было сильным. Юношеским, сказал себе Армен и порадовался за себя, что в подобной ситуации остается юношей. Ее волнение было не менее сильным, но более скрытным, оценить его было труднее, специальных приборов под рукой не было.

Но в час ночи оба волнения были задавлены новой волной снегопада за окном и навалившимся сном. Сопротивляться ему было бессмысленно, но они сопротивлялись. Оба упорно сидели за столом и словно ждали сигнала, толчка, поворота — какого, к чему? К тому, что весь вечер подсознательно занимало обоих?

— Вы ляжете наверху, в свою постель, — наконец, сказала она.

— О'кей, — сказал он. И после паузы спросил: — А ты?

— Я постелю себе здесь.

— О'кей, — снова сказал он, хотя между первым и вторым о'кеем было море мыслей и сомнений и вместо окей ему так хотелось ей возразить.

Он тяжко поднялся, сказал «спасибо за все», сказал «спокойной ночи» и ступил на лестницу, привычно скрипнувшую под его хозяйской ногой.

С сожалением проводила она глазами его отдаление от себя и со вздохом принялась за собственную постель. Стелила себе на диване, чувствовала, что еще не кончено — но как продлить общение и перескочить условную черту не могла сообразить.

Вдруг услышала сверху:

— Вика, будь ласка, воды! Забыл воду!

Конечно, обрадовалась она, воды! Он забыл выпить свои таблетки! Нарочно ли он забыл воду или тоже думал о том, чтоб предолеть черту — ей было не важно. Повод явился! Супер!

— Да-да! — крикнула она. — Несу!

Рукой не дрогнувшей — даже странно, что не дрогнувшей — понесла по лестнице стакан воды. Мыслей не было, никаких кроме единственной: вода — ему, вода — ему… «Заметно я поумнела», — успела отметить она, заметно. Вода — ему, вода — ему…

Он сидел в любимом глубоком кресле.

— Ты настоящий друг артистов, — сказал он и протянул руку к стакану.

Он принял стакан, другой, свободной рукой ухватил ее свободную руку так, чтобы, как принято на Востоке, пожатием подтвердить свою благодарность — и все, цепь замкнулась.

Его электричество перебежало к ней, отразилось ее желанием и вернулось к первоисточнику. Разность потенциалов исчезла, электричество вырабатывалось теперь сообща. Два организма стали одной, единой электростанцией.

После чего, потеряв равновесие, она на него упала.

43

— Премьера! — после всего сказал он. — Артистка Романюк, мы неплохо сыграли нашу премьеру, — добавил он, пошире распахнул форточку, выставил лицо в свежий зимний холод и закурил любимую сладкую.

Она бессмысленно улыбнулась и промолчала. Мыслей и эмоций было в ней так много, так быстро они возникали, так быстро путались, исчезали и возникали вновь, что остановиться на чем-нибудь одном она не могла. Счастье, твердила она себе одно и то же слово, счастье.

С этим и заснула.

Маленькой девочке было холодно. Натягивала на себе одеяло, сворачивалась калачиком, как спасение искала тепла, но его все не было, струйки холода хватали за ноги, залезали под мышки, настигали повсюду. Наконец, нашла. Большую мягкую стену, излучавшую ровное надежное тепло. Привалилась к ней и снова крепко и счастливо заснула.

Он ощутил плотное ее прикосновение и не шевельнулся. Ему было приятно почувствовать себя прежним: громадным горячим жеребцом. Когда-то так называли его в театре Гончарова, где он, по молодости, женской половине театра спуска и свободы от себя не позволял. Жаром веяло от его чресел, невинные девушки и артистки с именем в драку бежали к нему в надежде обрести настоящий мужской согрев, бежали и находили в нем то, что искали. Кто на день, кто, если повезет, на месяц, но не более, слишком велик был круг желающих согреться. О, если б мог он их всех перечислить! Вот задрали бы рейтинг вечно жаждущие сенсации телевизионщики, вот оживились бы детекторы лжи и анализы ДНК! Одна беда: всех не перепомнишь! Обычно в таком случае он приводил в пример любимый анекдот про парикмахера, покончившего с собой от обиды, что «всех не переброешь»; так вот, его «всех не перепомнишь» было того же рода, но с одним небольшим отличием: кончать с собой он не собирался, напротив, собирался продолжить…

Теперь не так, думал он, ощущая под боком ее крохотное девичье существо. Никакого жара, похоти и рекордов, сказал он себе.

Обожание и нежность, думал он, продолжая лежать в неудобной позе и боясь спугнуть ее ровное доверчивое дыхание.

Она дышала ему в плечо, и плечо, казалось ему, розовело как цветок кавказской весной.

Обожание и нежность.

И доверие. Он вспомнил маму. «Обязательно, Арменчик, хоть однажды — найди себе человека, которому ты полностью доверяешь и, если найдешь, отдай ей все: богатства свои, положение, саму жизнь — тогда будешь счастлив». Вот, мама, подумал он, я, кажется, нашел. Никаких «кажется», поправил он себя. Нашел окончательно и бесповоротно. Что сказала бы ты, мама, познакомившись с Викой? Он знает, что бы она сказала. Она бы ему подмигнула и шепнула: вперед, Арменчик! Ты веришь ей, я верю тебе. Я знаю, ты мой сын, ты никогда не ошибаешься…

44

Утром мир показался ей новым.

Новый свет, вытеснивший ночную серость, новая мебель вокруг, новые обои, занавески, ковры, новый аромат дома, новые писки синиц за окном, и ее — совсем новое глубокое, уверенное дыхание.

И новый мужчина, лежавший с ней рядом. Не просто симпатичный, богатый и знаменитый, с которым не грех подночевать — рядом лежал муж, так она думала. Все перевернулось. Юдифь сдалась Олоферну и была счастлива: теперь он может делать с ней все, все, что ему угодно. Голову только пусть не берет, не надо, пусть он оставит ей голову, может, пригодится еще самому.

Пусть возьмет ее любовь. Любовь, уход и заботу, их у нее в избытке. Она будет стараться, она будет делать для него все. Она так чувствует, она так хочет.

Рано проснулась и встала первой — осторожно выползла из постели, желая подольше сохранить его драгоценный сон.

Сил, мыслей и выдумки было в ней сейчас море. Прикинула что к чему, поняла: первое дело для любимого мужа — завтрак. Она уже знала, что он любил.

А любил он почти все. Был прост и неприхотлив в еде. Дадут ему котлетку в столовой — счастлив, дадут столовскую армянскую долму и — хотя никто, как он говорил, не мог приготовить долму лучше мамы — он все равно был счастлив, потому что в меню написано, что это армянская долма. Придирчив в искусстве и прост в обращении. Любил джинсы, свитера и старые пиджаки. Обязательно старые, они такие удобные, в них так удобно жить и пребывать на сцене — то есть, в жизни…

Вика подошла к холодильнику.

Яичницу! Да, конечно, о, она знала, как готовить яичницу по-белгородски, на сале и со шкварками — народ терял дар речи!

Сала в холодильнике не было и в помине, зато была вареная колбаса, и это было кое-что.

Через четверть часа дача наполнилась ароматами жареной колбасы и булькающего в кофеварке кофе. Два утренних незабвенных домашних запаха, смешавшись в один, означали вечную победу жизни над смертью.

Армен вдохнул животворной смеси и проснулся как маленький мальчик.

Он почувствовал: он был дома, готовился завтрак, где-то рядом была мама, за стеной шумел горячий Ереван. Счастье, если его заслужить, иногда возвращается?

Он возник на лестнице в пижаме. Увидев ее внизу, взвыл и зарыдал от чувств как молодой волк. От желания есть, смотреть на нее и жить дальше.

Но сейчас и конкретно на первом месте было есть.

— Пожалуйста, — сказала она. — Прошу к столу.

Бесшумно спустился он по лестнице, на мягких ногах подкатил к столу, зорко как зверь оглядел трапезу и приступил.

Ржаной черный хлеб, два кольца прогнутой от жара, шкворчащей колбасы да сверху сыр, да чашка кофе, молоко и ложка сахара, плюс зверский аппетит.

За столом он, как обычно, был аккуратен, удовольствие было наблюдать за ним, уничтожающим то, что ему нравилось.

Этим удовольствием, в основном, она и занималась, подсев с другого края стола в полной изготовке подать, принести, добавить к завтраку то, что окажется в недостаче — счастье не должно было кончаться.

— Ешь, — говорил он. — Ешь. Нам понадобятся силы.

— Да-да, конечно, — говорила она, слегка пригубливая кофе и наблюдая за любимым редким зрелищем его завтрака.

Завтрак для нее прошел, как детский мультик: мимолетно пролетел, и надолго остался в памяти.

— Очень вкусно, товарищ помполит, — сказал он. — Ты лучший друг артистов.

И поцеловал ей руку. Это не было дежурной благодарностью воспитанного человека, ему действительно было хорошо и вкусно.

— А теперь — другая премьера, — сказал он. — Готовьтесь други, попутчики, недруги. Мы идем на войну. Мы? — вдруг переспросил он, и молодо, и цепко прихватив ее за талию, придвинул к себе.

— Без вопросов, — нашлась она.

И он снова ее поцеловал. Теперь уже, понятно, не руку.

А потом поехали в театр. Она приоделась во все самое-самое, он надел старый любимый американский пиджак китайского пошива. Она была красива, он внушителен.

Она впервые ехала в его «Тойоте», впервые с ним за рулем.

Он классно вел машину, не обгонял и не плелся в хвосте, он шел в потоке, «Тойота» плыла, и Вика плыла вместе с ним и машиной, она плыла не по зимней вьюжной улице, она плыла по реке счастья. Ни слова не было сказано о ночи о любви, и о том, что с ними будет дальше — и не нужно было ни о чем говорить, она чувствовала, что дальше они будут вместе, он чувствовал то же самое, и этого было достаточно. Говорили о другом.

— Ты готова? — спросил он, и оба поняли, о чем идет речь.

— Она все-таки будет?

— Так предначертано в книге судеб.

— А нельзя эту книгу… отредактировать?

— Можно. Смысла нет. Скажу честно: отредактировать можно — судьба от этого не изменится. Ни твоя, ни моя, ни театра. Готовься к успеху.

Руку свою положила на его руку, лежавшую на рычаге коробки передач. И сказала не сразу, задумалась, но получилось просто и искренне.

— С вами — хоть на фугас, хоть под фугас.

— Извини за слово «с вами», — употребил он обычную свою форму шутки.

Она стащила перчатку с его пятерни и припала к ладони, горячей и родной, губами.

Правильно это было или неправильно, или вообще это был неоправданный пошлый перебор она не знала — она так чувствовала, значит, на тот момент это было правильно. И он руку не отдернул. Вспомнил маму, мудро смолчал.

Дальше ехали молча. Мыслей было множество, они не исчезали, сохранялись до времени в немоте.

Машина достигла Садовой, движение стало прерывистей, затрудненней, хаотичней — она ничего не замечала. Последний эпизод с перчаткой ввел ее в ступор, в постыдное оцепенение, вывести из которого мог только он, его живой голос.

— Никого не бойся, никого не слушай, — сказал, наконец, он, и она услышала его и сфокусировала мысли. — На Осинова, на Саустина — управу найдем. Слушай меня. Я только произвожу впечатление дурака — кстати, может быть я дурак и есть, но я хитрый дурак. Я очень хитрый, я такой хитрый, что самому страшно — и у меня на моих и на твоих друзей кое — что имеется. — Он говорил так, вспоминал затею свою с художницей Глебовой, но озвучивать ее до конца не стал… — Все будет хорошо. Премьера пройдет с успехом. А ты… ты теперь не завмуз, хоть ты меня с музыкой к «Фугасу» и подвела — ты моя правая рука, мой заместитель. Приказом проведу.

— Я? — переспросила она и более благоразумно вопросов ему не задавала — знала, бесполезно, что решил, то и будет; она обсуждала вопрос молча, в себе, примерялась, сможет ли, потянет? И не знала, что себе ответить. Наверное, сможет.

45

Премьера!

День рождения спектакля.

День высокого напряжения, привычных недоделок, огрехов, день забывания текстов, день провалов и высоких взлетов.

День трудного завершения трудов.

Особый день.

Искусство — грубо, но, справедливо считал Армен, — есть полноценный половой акт и взаимное оплодотворение. Артиста — с ролью, режиссера — с пьесой, театра — с автором. Не можешь, не тянешь, не соответствуешь в полной мере любви и взаимному оплодотворению — отойди в сторону, не художник ты, не творец — в лучшем случае, ремесленник, скопец, искусства тебе никогда не зачать и не родить — художественной спермы для творчества у тебя нет.

Совокупится ли по любви театр с автором, режиссер с пьесой и артистами, артист с ролью и партнерами, закончится ли любовь финальным аккордом оплодотворения — будет результат, родится искусство, о котором будут помнить.

Все это она, как и все артисты театра, знала, слышала много раз от худрука и была убеждена, что он абсолютно прав. Сейчас она поглядывала на него отважно ведущего машину средь московской дорожной каши и думала о том, что с театром и искусством у нее тоже должно получиться, потому что на удивление легко получилось с любовью; вспомнила о Юдифи, прежней роли своей, снисходительно усмехнулась над тем, как благородно кончилась Юдифь, но тотчас озадачилась, что теперь ей надо найти другой прообраз для жизни. Какой? Стоило подумать.

46

Премьера!

Он мог бы подъехать к театральному паркингу с боку, с незаметной стороны, чтоб никто не заметил с кем он приехал — не такой он был человек. Подъехал нарочито в открытую, чтоб содержимое «Тойоты» стало очевидно всем любопытствующим.

Вышли из машины — он еще дверцу за ней любезно и принародно захлопнул — вместе направились к служебному входу, вместе вошли, вместе поздоровались с охраной, поздравили их с Премьерой, они в ответ поздравили худрука и, малозаметную при нем, ее, бок о бок поднялись по лестнице и пошли по коридору — рядом. Здоровались и поздравляли встречных артистов и театральный персонал — всем им он давал понять: я и артистка Романюк — мы вместе, мы не случайно встретились, не случайно оказались рядом, мы — единое целое, радуйтесь и бойтесь нас, мы добрые, мы очень талантливые, мы очень грозные.

Зашли в его кабинет. Он взглянул на часы и сразу включил трансляцию со сцены. Раздались голоса ее «Фугаса», шла репетиция. Смех, кривляние, выкрики, хаос. Вике поплохело.

— Слышишь? — спросил худрук. — Саустин репетирует. Старается перед смертью, не знает, что умрет… Сейчас двенадцать. Готовимся. Я пройду на сцену, посмотрю, как монтируют декорации, взгляну на артистов. Шевченко особенно меня интересует.

— Я подожду здесь.

— Со мной пойдешь. Ты, мой зам. Зам. директора.

Сказал просто, но она поняла: здесь не дача, здесь командный пункт. Не успела опомниться, он снял трубку.

— Валечка, золото, с премьерой, да-да, с днем Независимости! Ты давай-ка срочно приказ приготовь и принеси на подпись. Записывай. Заместителем директора театра назначаю Романюк Викторию, — в сторону Вики, — как тебя по батюшке?

— Богдановна.

В трубку, Вале:

— У нее очень редкое хохляцкое отчество: Богдановна. Виктория Богдановна. Да. Давай.

Положил трубку и — Виктории:

— Готова? Тогда вперед, зам. директора Романюк. Рабинович, зачем вы сделали обрезание? Ну, во-первых, это красиво…

Она уже слышала однажды про Рабиновича и не удивилась, теперь ей тоже показалось это смешным. Его присказка, подумала она. Надо запомнить.

Не успели выйти — столкнулись в дверях с Глебовой.

— Здрасьте-здрасьте, — замельтешила словами Глебова и — на Вику нуль внимания — двинулась к столу, на ходу развертывая какой-то сверток. — Вот, Армен Борисович, готово. Все, как вы хотели.

Зелено-буро-пятнистая материя вывалилась из свертка в руки худрука и была развернута. Руки, ноги, тулово. Комбинезон? Худрук был доволен.

— Скажу честно: молодец… А размер? — обеспокоился он.

— Все точно, — сказала Глебова и прижала руки к груди. — Не волнуйтесь, отвечаю.

— Смотри, золото, смотри — если что, голову откушу, — добавил он, любуясь комбинезоном. — Хороша одежка! За кулисами стоять будешь, Глебова. Если что, поправишь по ходу.

— Конечно, конечно, Армен Борисович. Желаю всем удачи. Побежала в гримуборные. Артисты нервы мотают.

— Беги, золото, беги. Не особо шибко беги, береги ножонки, нужны.

Художница выпорхнула.

— Талантливая она, — определил худрук. — Не столь талантлива, сколь исполнительна. Для меня это важнее.

«Меня вообще не заметила», — подумала Вика. Будто я тумбочка. Или шкаф. Что это, демонстрация? Демонстрация большой дружбы?

— Готова, Ви? — спросил Армен.

— Готова, — кивнула Вика; перечеркнув мысли о Глебовой, тотчас подумала о том, что он впервые назвал ее странным именем-кличкой Ви… Была Викой, стала Ви, хм… Кличка была непривычной, почти собачьей, но может ему так удобней, может это непонятное «Ви» есть признак дальнейшего с ним сближения? «Ви так Ви, — подумала она, — если ему так нравится, значит, и мне нравится…» — Армен Борисович, зачем вам этот комбинезон от Глебовой?

— Для Шевченко, — ответил он и, чтоб избежать дополнительных вопросов, повернулся к выходу, то есть, к ней спиной.

Вышли, двинулись по коридору. Она попыталась чуть отстать, чтобы для встречного глаза не быть ему навязчивой ровней.

— Рядом, Ви! — рыкнул он как собачонке, взял ее под руку, повел как даму, демонстративно и картинно, на всеобщее обозрение. И первым делом они направились в зал.

Он знал, что Саустин, как большинство режиссеров, даже в день премьеры с утра устраивает спектаклю полный прогон, чтобы последним касанием мастера что-то уточнить, поправить, довести. Но зачем это делает Саустин, для которого, спектакль чем хуже, тем лучше, худрук понять не мог. Он также по собственному опыту знал, что прогоны в день премьеры малоэффективны, и что, если за время длительных репетиций спектаклю не приделали руки-ноги-голову, если он не ожил и не подал голос, прогон в день премьеры мало что дает.

Но худрук направлялся в зал не для того, чтоб поглядеть на актеров и их работу, он хотел увидеть Саустина. Одного доноса Осинова было недостаточно — много злобной клеветы и неправедных доносов подбрасывала ему жизнь, он давно уже никому не доверял кроме себя. Сейчас он должен будет во всем убедиться сам. Подойти вплотную к любимому артисту, которого пригрел и выкормил, задать ему несколько вопросов и, как в бездну, заглянуть в глаза. Глаза предателя? Предателя по глазам он вычислял безошибочно. У них блеск другой, считал Армен, и фокуса на человеке такие глаза не дают. Это Армена волновало, это было ему, как человеку и художнику и больно, и интересно. «Репетируй, Олежек, репетируй, — повторял он себе в коридоре, держа под руку Вику, — репетируй и не подозревай…»

47

Премьера!

Осинов тоже был в театре с самого утра.

Сидел в своей каморке, кожей чувствовал напряжение за стенами кабинета, слышал коридорную беготню, окрики, нервы, психовал сам. «Фугас» приближался. Полный фугас, вашу мать, уговаривал он себя. В прямом и переносном.

Перебирал бумаги, дергался, не знал, чем себя занять. К артистам отношения он уже не имел, к художнику Глебовой, костюмерной, радиорубке, осветителям, пожарнику — тем более. А заняться чем-нибудь было необходимо.

Саустин, по справедливости, волновал его даже больше премьеры. Но бежать сейчас к Саустину было незачем и стремно, вчера допоздна пили у Олега пиво, все обдумали, обсудили, ждали премьеры как долгожданной победы — на словах Саустина все обстояло для них превосходно, но Осинов, как известно, знал больше и ждал спектакль с сосущей, непроходимой тоской. Смотрел на стол свой, на заготовленные и отвергнутые пьесы, на работягу — компьютер, на гаснущий свет за окном, на свои трудовые руки, и одна мысль не давала ему покоя: неужели он все это видит в последний раз? Ведь выгонит его худрук, как пить дать, выгонит после премьеры. Двух любимых и незаменимых: его, и Саустина. И двойная игра не поможет. А надо бы сделать так, чтоб помогла. Как?

«Думай, Юрий Иосифович», — тщательно выговаривая буквы и звуки, приказывал себе Осинов. И он напряженно думал.

Но ничего толкового не соображалось.

Пришлось довериться любимому классику и инстинкту. И они не подвели. Лицо Саустина разгладилось, лоб сбросил морщины, потуга сбежала, уступив расслаблению.

К Саустину! — вот, что подсказали ему Шекспир вкупе с инстинктом. В трудные предсмертные времена единомышленники всегда должны быть вместе, а уж там кто кого… Они правы, подумал Осинов. Тысячу раз правы.

И Осинов тоже направился на основную сцену. Встреча героев была предопределена.

48

Премьера!

А на сцене крики, война, нашествие. Раны, кровь, смерть. Чистый фугас. Так сейчас и будет.

Так размышлял худрук, объявившись в зрительном зале.

Он не повел Вику в радиорубку, нет, пошел сразу на таран, прямиком на саустинскую репетицию, и место занял не где-нибудь сбоку — но демонстративно, скрипнув креслами и шумно поелозив, уселся в десятом ряду партера, где, как известно, любил сидеть и командовать сам Станиславский.

Репетиция заметила его, притихла, остановилась.

— Всем — приветик! — объявил Армен и помахал рукой. — Сразу хочу представить нового нашего зам. директора. Им стала бывшая актриса нашего театра Романюк Виктория Богдановна! Вот она, случайно тут! Большинство театральных вопросов будет вести теперь она. Прошу любить и немного жаловать!

Актеры уставились на худрука и Вику. Кто-то жиденько зааплодировал. Вика сгорала, не знала, куда деваться.

Саустин, замерев, как рыба, тоже глядел на худрука и Викторию. Вопросы мелькали в нем со скоростью адронного коллайдера. Армен и Вика? Зам. директора? Почему вместе? Живут? Правду в театре говорят? Прав был Осинов? Значит, предала? Значит, смерть ей? Значит, и мне смерть? А что я, как я, куда я?

И образовавшийся, влипший в зал следом за худруком Осинов тоже прилип глазами к Армену Борисовичу и гнобил себя за глупость припереться на репетицию. Зачем он это сделал, зачем нарвался на Армена и Вику, ведь мог же он продумать, прикинуть, предположить, должен был, обязан! Вашу мать!

Репетиция притихла, но ненадолго.

— Продолжаем, — скомандовал худрук. — Извините за вторжение, спасибо за угощение! Вперед, театр! Вперед, до полного самоуничтожения! За гранью смысла, ей-богу, станет лучше! Вперед!

Незабываемым хриплым голосом своим он выкрикнул последние безумные лозунги, и всем стало ясно, что делу абзац.

— Продолжаем! — обреченно распорядился Саустин единственно возможным для него способом и захлопал в ладоши.

Актеры зашевелились, но кураж и завод, столь нужные актерскому представлению не пришли. Пришли страх и, как следствие, зажатость. Каждый давно понял, каким высоким искусством занимается он на сцене, но сразу попасть под горячий топор худрука никто по этому поводу конкретно не желал.

В результате малое безобразие на сцене превратилось в полное и неуправляемое.

Вика сидела рядом, Вика видела: худрук кипел. Внешне это выражалось мало, но она знала: взрыв неизбежен. Тронула его за рукав: пойдем? Он отдернул руку.

Минут десять наблюдал он за шедевром. Персонально следил разве что за одним извивавшимся среди декорации Шевченко, другие исполнители вообще его не занимали.

Наконец, не выдержал, поднял руку.

— Стоп! — скомандовал Саустин.

Вертеп остановился, и всеобщее внимание полетело к худруку. Ему было трудно сохранять хладнокровие, но он был большим артистом. То есть сначала, как положено, он, образно говоря, заплакал, потом поднес платок к глазам. В смысле, сначала прочувствовал, что сильно обрадовался, потом изобразил широкую улыбку.

— Всем — спасибо, — сказал он в тишине. — Особое спасибо Шевченко. И… — быстро приблизившись к Саустину, заглянул в глаза, помедлил и… — Хочу руку тебе пожать. За работу в театре, отдельно за «Фугас» и вообще по совокупности… Дай руку, Олег.

Саустину ничего не оставалось — протянул худруку руку.

С расстояния руки внимательно рассмотрел его худрук. Потом еще раз всех обвел взглядом.

— Спектакль замечательный, товарищи, извините, артисты, — сказал он. — Публика вас оценит… Вы обречены на успех, режиссер — на премию. После премьеры буду всех награждать! Готовьтесь! Кстати, представит премьеру со сцены уважаемый режиссер Саустин.

— А как же вы? — спохватился Саустин.

— Я буду в штабе. Извини, в кабинете. И через трансляцию…

Выждал, чтоб до всех дошло, резко развернулся, крикнул Вике: «Пошли!» и, уткнувшись взглядом в пол, выкатился из зала.

— Я вам нужен?! — крикнул ему вслед Осинов, но не получил ответа.

Тишина. Будто после взрыва фугаса.

Живых не осталось. Еле дышал и плевался на собственную глупость контуженный Осинов.

А все же первым зашевелился Саустин.

— Продолжаем! Добьем до конца! Живее, ребятки, живее! Слышали, что сказал худрук о нашей затее?

— Лучше б не слышали, — буркнул Шевченко.

— Худрук блефует! — заорал Саустин. — Завести нас хочет! Троллит! Гнобит, чтоб на подвиг пошли! Режиссеров не знаете? Я знаю! Соберемся и сделаем так, чтоб всем кисло стало! Фугас, ребятишки! Достанем их фугасом! До предела дойдем! А? Не слышу реакции, орлы! Пусть Юрий Иосифович скажет!

Вот она слабость двойной игры, мгновенно сообразил Осинов. Подыгрывать приходится в обе стороны, а хочется подыгрывать только в одну — в собственную. Когда подыгрываешь проигрышной стороне, превращаешься в проигравшего дурака. Блин! А что делать? Ничего. На время можно и превратиться, но только на время…

— Вообще-то, откровенно говоря, можно сыграть и так, — мягко сказал, самортизировал он, потому что сказать ему больше было нечего. — Но проект следует довести до конца. В спектакле много явных удач. Хорош Шевченко, интересен Саустин, Башникова тоже упрямится зря — на мой взгляд это лучшая ее роль. Соберитесь сегодня и встряхните премьерную публику. Думаю, получится.

— Слыхали? Все слыхали? — обрадовался Саустин и приветствовал Осинова сжатым кулаком. — Повторяем финал! Фонограмма!

Радист в будке запустил фонограмму: забили барабаны, забухали выстрелы, мужские глотки выдохнули «ура!»

Репетиция получила продолжение.

«Несчастный, — подумал о Саустине Осинов. — Пусть порезвится напоследок. Прости, Олежек. Это не я говорю — Шекспир».

Худрук ввалился в кабинет. Глаза — темные щелки, ярость не сошла. Она была так сильна, что Вика интуитивно держалась в стороне, боялась обжечься.

— Таблетки! — буркнул он и через пару секунд получил от нее таблетки и стакан с водой.

Выпил, охнул, повалился на любимый диван.

Пультом включил стоявший напротив телевизор, нашел любимый футбол. Смотрел на бегавших мужчин, на мелькающий мяч, слышал заводилу комментатора, думал далеко и о другом. Она не знала, куда себя девать.

— Я глаза его видел, — в пространство перед собой произнес он. — Глаза, понимаешь?

— Да, конечно, — кивнула она.

— Предатель, — припечатал он. — Настоящий. Глаза не обманут.

— Конечно.

Он долго молчал. И она молчала, боясь произнести что-нибудь не то, невпопад, оскорбительно для него глупое. Для отхода ярости требовалось время, это она понимала.

— На кого пипки подымают? — спросил он непонятно у кого. — На кого?

Она осмелилась погладить его по руке.

— Дураки, — сказала она.

Он усмехнулся.

— Вырожденцы, — сказал он. — Премьера все равно будет. Победа будет моя.

— Вперед, — сказала она. — Рабинович, зачем вы сделали обрезание?

Он оценил, поцеловал ей руку, хохотнул. Точно почувствовала она, что главное для него сейчас вернуть самообладание.

Не дожидаясь приглашения, просьбы, села за инструмент. Крохотная пауза, и крохотные пальчики мощно ударили по клавишам.

Марш победителей Верди из «Аиды» кого хочешь поставит на ноги, кого хочешь заставит грозно вскинуть голову и с горной вершины, оглядеть мир боевым орлом.

— Ах, как хорошо! — взмолился он. — Еще, еще!

Перешла на полет Валькирии Вагнера. Он застонал как раненый.

Закончила все тем же героическим Бетховеном.

Он поцеловал ей руку и сжал кулаки.

— Бои без правил, — сказал он. — Правил не будет. В жизни правила не правят. — Он взглянул на часы. — Пятый час, Ви, надо торопиться, вот-вот повалит жадная до зрелищ толпа, извини, просвещенная московская публика.

Быстро организовались и выпили чаю — она расстаралась, выпили виски: за нашу победу! — провозгласил он и отправил ее вниз встречать прибывающую на премьеру публику.

— Делай так. Богатых и знатных, которые будут настаивать, что они мои друзья, гони ко мне на предварительную рюмку, — сказал он, — хотя помни, что дружба дело дырявое и друзей у меня лично только двое: мама и, догадайся кто?

Хотела догадаться и озвучить, но без стука вошел Осинов. Взъерошенный, нервный.

— Что у тебя, Иосич? — спросил Армен.

Удачный был вопрос, чтобы продолжить двойную игру. Осинов ухватился за шанс.

— Волнуюсь за спектакль, Армен Борисович.

— Поверил? Иди, Иосич. Все остальное — потом. Иди, иди, без тебя голова кругом…

Осинов обиженно притворил дверь, но, оказавшись в коридоре, подумал, что правильно потревожил худрука в такой момент и абсолютно правильно, что капнул ему на мозг психологическую каплю собственного переживания за общее дело. Пусть старик помнит, кто в театре болеет за успех.

— О чем мы говорили? — опомнился в кабинете худрук. — Ах, да.

Она хотела напомнить, что говорили о друзьях и так хотелось ей услышать себя в коротком этом списке, но спохватилась, что встревать и напоминать о себе не очень-то в такой ситуации удобно, потом, как-нибудь, когда он сам набредет на эту тему. «Даже странно, — пришло ей в голову, — я прикатила из Белгорода, я хулиганье, я почти оторва с тонким культурным слоем, и такая я, блин, деликатная — с чего бы?» Любовь, шепнуло ей сознание, любовь делает человека лучше или хуже, меня, наверное, сделала хуже, раз я превратилась в ручную послушную собачку тяв-тяв…

— Иди, Ви, встречай гостей, — повторил ей свою просьбу Армен.

— Я хочу быть с вами.

— Иди. Так надо.

И так он отрезал ей это свое «надо», что она поняла: надо.

— Кстати, где ты будешь смотреть «Фугас»? — вдруг спросил он. — В зале?

— Хочу смотреть вместе с вами — сказала она. — Я так хочу.

Это ее нахальное «хочу» он пропустил мимо ушей, однако отметил, что оно было.

— Давай так, — сказал он, — как начнется это безобразие на сцене, поднимешься сюда, в кабинет. И давай так: ничему, что ты в кабинете увидишь, не удивляйся. Абсолютно ничему, Ви. Так надо.

Опять это его «так надо» — он что-то задумал?

Впрочем, она кивнула — ОК. Господь все равно все видит и во всем разберется, подумала она, а ее удивить чем-то новым было трудно. И вряд ли он сумеет удивить ее больше, чем удивил сегодняшней ночью. Родить, подумала она ночью, родить от него сына — он может, он запросто еще сможет!

Перед уходом захотелось его поцеловать.

И она это сделала. Легко и непринужденно. Простым прикосновением.

— Половина седьмого, пожалуйста, выпей таблетки, — шепнула она. — Пожалуйста, не забудь, Армен.

Шепнула и испугалась, что впервые обратилась к нему на «ты», но он внимания никакого на такую малозначимую тонкость не обратил. Или сделал вид. Он был большим артистом.

— Иди, — сказал он. — Выпью.

Дверь за ней вздрогнула, закрылась как живая.

И сразу одиночество заполнило в нем то чувствительное душевное место, где только что находилась она. Он пожалел себя. Он не хотел, чтоб она уходила. Он поймал себя на желании, чтобы она никогда его не оставляла, всегда была рядом. «Что это? Жена», — спросил себя Армен. Переспал и жена? Еще одна? Видали мы таких жен, усмехнулся он. Идиотическое предположение, подумал он. Но не более идиотическое, чем сама наша жизнь, в которой сбываются самые идиотические предположения. Жена из нее вполне могла бы получиться, заключил он. Но зачем?

49

Премьера!

Вспыхнули люстры.

Зайчики света заиграли в гранитных плитах пола.

Волнение, радость и надежда наполнили театр как горный кислород.

Публика, что вода в прилив, начала прибывать сразу после шести, и проходили эти первые набухавшие ручейки как раз через то место в сияющем вестибюле, где с улыбкой и благожелательством встречала гостей Вика.

Публика разная втекала: разноперая, разношерстная, разновозрастная, всякая, и поначалу ей хватало времени рассматривать ее всю.

Бабушки-театралки, сухонькие, энергичные, с многолетне отбитыми аплодисментами ладонями, что, несмотря на трудности с билетами, первыми прорываются на премьеры и задолго до времени первыми приходят на спектакль. Они являются по одиночке: их мужья давно уже смотрят представления небесные, детям же и внукам толкаться в очередях за билетами на нераскрученный еще спектакль западло; массовости от бабушек не жди, однако они контингент в зале особо ценный: как правило новый спектакль они хвалят и первыми выскакивают с аплодисментом, цветами и восторгом.

Их сменили ухоженные театральные дамы помоложе — со следами диет, подтяжек, подзабытого секса, нерегулярного фитнеса и некоторой кадушкообразности в фигурах, — с такими же ухоженными кавалерами — либо учеными, либо представителями среднего бизнеса, либо военными, но, как правило, в гражданском — с лицами интеллектуальными или полуинтеллектуальными, хотя, чтобы в такой разнице разобраться, надо самому быть как минимум не дурой — вот о чем подумала Вика.

Публика превратилась в неуправляемый поток. Почти потоп, со страхом подумала Вика. Куда они идут, на что?

В смешанной срединной толпе студентов, менеджеров и обыкновенных риэлтерш запестрели, как полудрагоценные камни, разодетые хипстеры средних лет, мелькнули два-три знаменитых представителя сексуальных меньшинств — Вика слышала о них многое, но впервые видела их челки и губы так близко и всматривалась в них неприлично долго. Скромно явились великие в прошлом спортсмены и любимый Арменом большой футбол, шумно ввалились штучные узнаваемые артисты, видеть которых еще недавно было ее мечтой. И неприметно-незаметно, охраняемые тихими телохранителями словно из ничего образовались несколько мужчин, от которых пахло настоящим, недостижимым богатством.

И много, много всякого иного, нерасшифрованного люда, движимого любопытством, любовью, поклонением или неприязнью к Армену явились на новую его премьеру в его театр. Куда они идут? Знали бы они — на что… — снова со страхом подумала Вика.

Людей особо известных, богатых и знаменитых более остальных знаменитых, а также близких друзей худрука вылущивал из толпы мосластый администратор Владимир Романенко, бывший солист Большого балета. Он, лосинник и балетный принц, когда-то объехавший полмира, но нашедший окончательное пенсионное счастье в театре Армена, изящным па отделял элиту от ерунды и передавал ее сияющей Вике Романюк, которая торжественно провожала особо дорогих гостей в кабинет худрука, где усилиями буфетчицы Гали без маникюра был заведомо накрыт стол с дорогим алкоголем и где гостеприимил сам Армен. Шутки сыпались из него как из мешка, следовали хохот, слова и рукопожатия, объятия, вскрики, пожелания и прикладывания к божественным напиткам — премьера для них уже превратилась в праздник.

Третий звонок резанул Вику по сердцу как приглашение на неминуемую казнь.

Вика бросила взгляд на большие часы на стене.

Армен краем глаза углядел на руке свои армянские золотые. Они меня не больно зарежут, подумал он об артистах, а если будет больно, не признаюсь…

Саустин за кулисами тоже посмотрел на часы и перекрестился, он не верил в бога, он прибегал к нему в минуты опасности и риска, сам не понимая почему.

И Осинов поднес часы к близоруким своим глазам и заметался в обе стороны как истинный двойной агент.

И все убедились: время идет точно. Звонок завтруппой Кати не оставлял шанса на жизнь. Страх наступал.

«Рабинович, зачем вы?..» — начала было Вика и запнулась, оборвала самое себя.

Элита в кабинете худрука понемногу зашевелилась; доев и допив — не допив, не доев с добрыми словами Армену «ни пуха!» двуногие знаменитости двинулась в зрительный зал на привилегированные места.

Вике мучительно не терпелось стоять на месте. Ноги дрожали-танцевали, ноги требовали осознанного движения.

Торчать одной в такие смертельные минуты в вестибюле было бессмысленно и тупо тем более, что прилив гостей почти иссяк. Забегали отдельные припоздавшие, которым не требовалось особое сопровождение и почетная встреча, да и Романенко все еще был в деле, мог при случае подхватить.

К Армену! — кричало все ее существо, к нему, она должна была быть с ним.

Однако нарушить его распоряжение она не могла. До начала спектакля, было ей сказано. До начала этого чертова провального спектакля, повторила она и поняла, что надо терпеть.

В семь с копейками свет в вестибюле был убавлен наполовину.

Публика иссякла.

Гардеробщицы потихоньку достали термоса, булки и бутерброды.

Администратор Романенко, кивнул ей: все о'кей и балетно исчез за массивной входной дверью на долгожданный перекур на свежем московском воздухе.

Осталась она одна в безлюдном гулком вестибюле, где звучал каждый термосный звяк, каждый негромкий перешепот гардеробщиц.

И вдруг по внутренней аудиотрансляции услышала бухание барабанов и резкие дикие крики актеров. Разом вспомнила режиссуру Саустина, вспомнила рыжее зверское лицо его на подушке и поняла: смерть пришла. Началось.

Теперь никто не мог удержать ее на месте.

Позволено.

Стараясь сохранять замдиректорскую походку, солидно пересекла вестибюль и кинулась к лестнице.

Должна была сказать, костерила она себя, должна была давным-давно все ему рассказать и признаться. Обязана была. Глупые игры в порядочность и преданность прошлым друзьям привели ее к большой лжи. И что теперь?

В горе и в радости — только вместе, твердила она про себя, поднимаясь по лестнице. Знала, как он мучается, как страдает на премьере — на себя хотела взять половину. В горе и в радости — вместе, еще раз повторила она и сразу задала себе вопрос: ты ли это, Юдифь? Ты?

Дверь в кабинет была приоткрыта.

Еще не ступила в пределы кабинета, почувствовала: запах изменился. Пахнет дорогой жизнью.

Ей редко приходилось вдыхать такой аромат, но человек устроен так, что все дорогое и хорошее он запоминает сразу и навечно.

Пахло дорогим коньяком, изящными духами, ароматными сигарами. В театре курение было запрещено, вспомнила она, понятно, что ради элиты он нарушил собственный запрет. Или слаб и податлив, предположила она или восточное его гостеприимство так безгранично, что гостю позволяется все, даже во вред самому себе. Второе, сказала она, конечно, второе. Мой Армен. Армеша.

Произнесла «Армеша», почувствовала тепло.

Однако где он?

Вышел, вот-вот вернется?

Телемонитор и звук не выключил, знал, что она придет. А сам, тоже появится с минуты на минуту?

Не вернется, сказала она себе. Короли назад не ходят. Она уже достаточно хорошо его знала, чтобы так утверждать.

Значит, не стерпел, не дождался ее, сам отправился в зал, в ложу, за кулисы, чтобы отсмотреть премьеру. Значит, невольно ее обманул. Но зачем? Вот он спектакль: на экране монитора, в динамиках! Видно все как на ладони, слышно будто наушники в ушах. Видно и слышно лучше, чем в директорской ложе — зачем он ушел в зал? Подбодрить артистов? Лично приблизиться к сцене, абсолютно и наивно веруя в то, что с его личным близким присутствием спектакль пройдет лучше? Наверное, так и есть. Другое объяснение ей на ум не пришло.

Вика смущенно огляделась.

Чего-то ей в кабинете не хватало или, наоборот, что-то было в нем лишнее. Угощение и напитки были почти нетронуты, богатые и знатные не злоупотребляли потому что были богатыми и знатными, и она это отметила. Она была наблюдательна как каждая млекопитающая самка, которой природа дает возможность остерегать и оберегать детенышей почти в круговом обзоре.

Наконец, поняла, что ее смущало, что мешало спокойно дышать и было очень странным.

Его пиджак, аккуратно висевший на спинке стула, его брюки, кое-как сваленные кучей в углу любимого небольшого дивана напротив телевизора. В чем же он ушел в зал, во что одет? Или не одет ни во что? Смешно.

Несколько секунда понадобились ей для прозрения.

Оно было столь невероятным, что поверить в него было трудно, но, сопоставив факты, Вика поняла, что догадка ее единственна и верна.

А не станет ли там ему плохо? Кстати, где его коробочка с таблетками? Где?

Обнаружила ее на углу его стола. Так и есть, забыл. Маленький старый мальчик. Армеша. Для сохранности — уж она-то не забудет! — накрыла ее ладонью. Она пойдет за ним и возьмет их с собой.

50

Пьеса «Фугас» на экране орала, била в железо и гадко кривлялась. Шевченко активно всем мешал, перебивал, охал, ахал, пищал и выл — как шедевр импровизации нахально подставил Башниковой ногу, отчего она упала и матюгнулась на весь просвещенный зал.

— Рванем страну фугасом! — орал Шевченко. — Талантливые и умные скромно по углам сидят, их мало, они уцелеют, а богатая наглая нечисть она вся на виду — ее и рванем вместе со всеми шоу, порнухой, тупостью, гнусью и бабками! Крови хочу, отравы, трупов и очищения!

Публика охнула, но стерпела. Гениальной кульминацией эпизода стал выход Шевченко на авансцену, его поворот к публике спиной и, одновременно, глубокий наклон вперед, отчего его пятая, наглая, мясная точка выставилась в зал и обнаружила на себе крупную разборчивую надпись: «Фугас — фу, газ!»

Врут те, кто считает, что современную публику ничем не достанешь. Достало! Публика ахнула, качнулась по оси, затрепетала — стерпела, с трудом. Кто-то от восторга свистнул, но был поначалу зашикован большинством.

С ужасом глядела на происходящее на сцене Вика, она ждала самого страшного. Она была уверена: наступит!

Оказалась, к несчастью, что она права. Чаще всего так бывает с теми, кто в таких ситуациях не прочь оказаться неправым — а не получается. И куда смотрят боги?

Шевченко-красавец в огне: как осадную мортиру наводил он свою мясную точку то на правую, то на левую часть зала, надсадно выкрикивал: «За-алп!» и тотчас победоносно: «Накрыл жирных га-адов!»

Гады это кто? Возлюбленная публика? Элита? От которой все зависит? Успех, деньги, жизнь!

Она была готова его убить. Был бы пистолет в руке — ради Армена — не дрогнула б рука.

Повторный свист был подхвачен вторым, третьим, десятым зрителем, понесся как вихрь по залу.

И какой-то умник, похоже из элиты, гаркнул: позор! А ведь пил и ел, и желал Армену удачи. Еще один предатель, подумала Вика.

И какая-то умница в третьем ряду с булкой волос на голове затопала толстыми ногами по барабану паркета и сорвала с шеи косынку, прикрывавшую мятую изношенную шею.

И кто-то из юных в голос зарыдал.

Шум, крики, возня и свист в зале сравнялись с безобразиями «Фугаса» на сцене. Это была незабываемая премьера. Память на всю жизнь. Альбом воспоминаний. Послание в вечность.

«Где Армен? — колотилась с вопросом Вика. — Где он, хороший мой? Я все это заварила, я одна во всем виновата, но что мне теперь делать? Как ему помочь?»

Не знала, не замечала на экране, что давно уже он страдал в кулисах.

Но не от возможного провала страдал великий артист, не от катастрофы быстро пустевшего зала, топота и лихого свиста — Армен страдал единственно от того, от чего всегда страдал по жизни.

Предательство.

Выдающееся, исключительное качество двуногих, неизвестное остальному одушевленному миру. Учиться которому, тратить на образование деньги и душевные силы вовсе не обязательно, оно приходит как откровение: полноценно, сразу и зрело — и на время, а то и навечно, приносит плоды. И за что человеку такое богатство, часто спрашивал себя артист, за какие такие заслуги? За то, что он подобие бога, за то, что создан по образу и подобию его?

Давно уже он отгрозил Саустину сухим кулаком, давно все понял, щурился нервно, стискивал старые вставные зубы, терпеливо чего-то ждал. Чего?

Великому было видней. У великих свой, особый измерительный аппарат успеха и позора. Тем более у великих, которые никогда не ошибаются.

Наконец, когда молодежь и самые преданные дамы побежали вон, Армен Борисович понял: пора.

Он никогда не боялся сцены, знал, когда можно, чувствовал, когда необходимо действовать. Талантом и бесстрашием, сказал он себе, талантом и бесстрашием я должен победить всех этих мерзавцев. «Всегда побеждал и сегодня не обосрусь. Сделаю это ради себя и театра, Театра с большой буквы, театра, к которому приписан с первого вздоха, я сделаю это ради пары любимых глаз, которые, уверен, наблюдают за мной».

Он не ошибся.

Вика смотрела в экран, сомневалась: он?

Но, мгновение, и сброшена с могучих старых плеч скрывавшая фигуру хламида.

И — мужской шаг из-за кулис на сцену под десятки глаз — прожекторов! Его руки, его ноги, его сутулая крепкая спина, его незабываемые движения. Он!

Вот он — у Вики и у всех на виду: еще один явился на сцене фугас в пятнистом защитном камуфляже, сработанном для него — а якобы для Шевченко — послушной Ольгой Глебовой, художником по костюмам!

Хитрый зверь, пришло на ум Вике. Хитрый любимый дикий зверь, опять удивил! Ах, такого бы мне мужа насовсем, с восторгом мелькнуло у нее, мужчину, способного постоянно удивлять! — кто из баб о таком не мечтает!

Стоять далее у экрана было невозможно, душа просила, требовала действия. «В горе и в радости!» — мелькнуло у нее. «В горе и в радости!» — повторилось в ней и сорвало с места. Вика бросилась за кулисы.

Каблучки молотили по ступеням, подворачивались пятки — летела вниз словно падала с высоты.

Но слегка опоздала.

Хриплый стон Фугаса-второго, как выкрик подраненного марала, брошенный в зал, потряс и бедный, и богатый народ в партере; кровь остановилась в жилах зрителей — беглецов, они замерли в проходах.

С диким хохотом шагнул на сцену Фугас-второй — публика вконец оторопела, не сразу признала в боеприпасе любимого артиста.

Бычком бодливым пошел он на публику, выставив вперед как рога старые негнущиеся пальцы, приставленные к голове.

Обушком непререкаемого стального топора двинулся он на публику.

Бэтээром, который остановить можно было только бронебойным.

Вика, уже из-за кулис видела, как вышел он на авансцену, раскинул руки, рявкнул: «Я фугас!», и публика тотчас узнала, потеплела, кое-кто подумал, что началась веселуха и зааплодировал в легкую.

Где-то там в кулисах мерцал бело-серой физиономией Саустин и темнел пятном почти невидимый Осинов, но Вике было не до таких ничтожных мелочей. Сгинь навсегда тень прошлого, сгинь навечно мутный позор!

Она видела: артисты приободрились. С таким партнером, как худрук, артисты на сцене всегда расслаблялись, каждый чувствовал волю, безнаказанность в игре и безопасность как в маминой утробе.

Шевченко не подкачал, Шевченко включился сразу, Фугас-первый пожал Фугасу-второму руку, гениальная импровизация удалась.

Фугасы обнялись, фугасы сплели пальцы рук, соприкоснулись лицами и щека к щетинистой щеке, как в танго, неторопливо двинулись по сцене от левой кулисы к правой и обратно. Это был акт высокого профессионального единства, романтической актерской преданности и любви. Шевченко просто и бессловесно балдел, Армен Борисович пребывал в огне, он закрыл глаза, он чувствовал: все правда, и правильно, и единственно, и Станиславский, и Эфрос, и Гончаров одобрили бы его такую мизансцену, и продолжал пребывать в обретенной сценической истине.

Радист в рубке, веснушчатый Глеб не подвел, молнией врубился в замысел сообразительный радист, и испанская «Кумпарсита» ожгла зал перцем эротики и страсти.

Вика выдохнула, спектакль задышал, и где-то в зале дохнул кислородом живой аплодисмент.

Беглая публика, опомнившись, побежала на обратные законные места и правильно сделала. Публика ведь что — мгновенно вспомнила Вика любимого деда и большого театрала деда Илью — публика пластична и умна, покажи ей хер, скажи, что палец, публика рассмеется, покажи ей снова палец, скажи, что хер, она опять расхохочется.

Настроение на премьере переменилось, контакт с залом был восстановлен, компас премьеры указал на успех.

Фугасы разбили любовную пару, охнули на два разновысоких голоса и безобразить на сцене принялись в два раза пуще.

Фугас первый Шевченко врезал благородному артисту Эвентяну промеж глаз, не извинился, а только спросил: «Еще хошь?»

Фугас-второй Армен Борисович снова сбил с ног первую красавицу Башникову, она снова всласть матюгнулась, а он сказал: «Спасибо». Публика рыдала от смеха.

Фугас-первый и Фугас-второй совместно перевернули стол и стоявшую на нем вазу с водой и цветами.

От напряжения в манипуляциях со столом Фугас-второй, он же Армен Борисович невзначай, но шумно пукнул, но тотчас оправдался перед залом душевной фразой о том, что, если честно, нервы у него ни к черту. Фраза была сюрреалистической, но публика прыснула вполне натурально. Публика включилась, публика — и богатые, и бедные — с удовольствием пожирала любую шутку.

Цветы из вазы Фугасы подарили Башниковой, а она вдруг, совсем не по пьесе, швырнула как судьбу желтую красоту под ноги и спросила: «Когда вы уже взорветесь, фугасы?»

— А зачем? — переспросил молниеносный Шевченко.

— Взорвитесь! — выкрикнула Башникова. — Взорвитесь совсем! Чтобы исчезнуть!

— Как? Вместе с художественным руководителем? — уточнил Фугас-второй.

— Ну, уж если, то вместе… Извините, Армен Борисович.

— Пожалуйста-пожалуйста, взрываться, так взрываться! — поспешно согласился Армен и выставил в знак одобрения большой палец. — Это мы можем. А где предпочитаете? В чистом поле или средь негодяев?

— Ой, да мне все равно!

— А может желаете, у Белого дома? — спросил Шевченко.

— Да хоть у Кремля! Лишь бы вы исчезли!

— У Кремля? — переспросил Фугас-первый. — Там страшно. Там охрана ходит. И казаки с нагайками.

— А можем и у Кремля, — сказал фугас-второй. — Куда народ заложит, там и взорвемся.

Это была неудачная шутка. Комедия споткнулась, пипл не схавал. Кто-то свистнул. Веселуха не терпит серьезного смысла, веселухе необходимо лишь одно: продолжение веселухи.

Спектакль тормознул.

Фугасы снова объединились в танце, но Вика видела, что старое средство уже не действует и не подпитывает веселуху. Смех притих и умер вовсе, сменившись невнятным ропотом и невеселой тишиной, и публика в зале опять заколебалась: уходить, оставаться?

Это был момент истины, вершина истины, высшая ее точка, перевал. Еще мгновение, и спектакль камнем сорвется с перевала в пропасть, и этот камнепад со страшным шумом увлечет за собой артистов, пьесу, театр, судьбы, жизни — и его, дорогого и единственного Армешу, и спасти премьеру станет невозможно. «Что делать?» — стремительно соображала Вика и не могла найти достойный ответ. Но не стоять же безучастно, не наблюдать безропотно как гибнет любимое дело, как гибнет любовь и большие ее мечты — но как ему помочь и что может сделать она, рядовая артистка Романюк?

Она может сделать все.

И нет такой силы в природе, что может остановить женщину, когда она бьется за любовь.

Голову свою за него положи! Жизнь отдай! Вспомнились в ней старые ее клятвы, и она вдруг поняла, что клятвы не всегда бывают словесными. Любая стоящая клятва предполагает под собой действие, которое подсказывает не разум, что-то выше и надежнее разума.

Все сделал за нее инстинкт, она лишь постфактум оправдывала каждое его распоряжение и в этом смысле была несвободна. Инстинкт — гений самого прочного самогипноза.

Чем может мгновенно поразить публику женщина, спросил у нее инстинкт, хотя бы мужскую ее половину? Красотой, подсказал ей ответ инстинкт, она у тебя есть, подсказал инстинкт, действуй!

Вика подняла руку как делала когда-то перед упражнением на гимнастическом помосте и отрешенно, как на судей, взглянула в зал.

Вика сделала первый шаг.

Вика обозначила странный художественный танец.

Вика начала раздеваться.

Стыд, страх и совесть были в ней отключены. Осталось действие. Клятвенное действие ради любимого. Священный гипноз подсознания. Истинный гипноз.

Продираясь к собственной красоте, Вика, танцуя, сдирала с себя одежды как старые ненужные капустные листья.

Радист снова оказался на высоте. Радист включил музыку. Движение слилось с мелодией, и красота вновь восторжествовала.

— Стой! — крикнул заволновавшийся Армен. — В пьесе этого нет! Что ты задумала? Остановись, девочка! Остановите ее!

Но и Шевченко, и Эвентян, и Башникова завороженно, пристукнуто молчали. Мировой смысл для них, как и для всего зала, свелся к сиюминутному зрелищу горячего момента.

Худрук попытался схватить ее за руки, предостеречь, предотвратить — отпрыгнула от него, отыграть еще прилюдно успела ранение и боль от воображаемого разрыва фугаса и — продолжила раздевание.

Худрук — большой артист, сыграл смущение. Отвернулся от позора, прикрыл глаза ладонью, а она… мраморные руки до самых плеч — наружу, налитые гранаты груди — на всеобщее обозрение, обнаженную талию на пятьдесят и нежный теплый пупок — нате, смотрите все! И все ниже и смелее двигались ее гимнастические художественные руки пианистки.

Зал завелся как детская игрушка. Зал охал, свистел, топал ногами, кричал то «Позор!», то «Браво!», кто-то, чертыхаясь, что не ушел сразу, снова поспешил в гардероб, но большинству было любопытно и в кайф — когда еще увидишь реальный стриптиз на сцене государственного театра под руководством любимого артиста, когда ты увидишь такой фугас?

Далеко зашла интрига.

Жалкий лоскуток ткани остался у нее на драгоценном женском месте, и публика, так ей казалось, предвосхищая кульминацию, предугадывала развязку и восторженный финал, но все же всем хотелось досмотреть до конца. Увидеть собственными глазами истину. Запомнить навсегда.

Но красота вновь восторжествовала и прикончила пошлость.

Всего на двух тесемках держались два лоскутка, спереди и сзади. Два лоскутка, отделяющие ее от триумфа или позора. Оба ощущения были ей в новинку и, похоже сейчас, в заводе она собиралась испытать оба.

Армен не позволил.

Театр превыше всего, театр во всем и всегда, театр выше рождений, свадеб и похорон внушал он своим артистам и сам жил так, но только не тогда, когда театр переезжал судьбу его любимой женщины — любимая женщина на Кавказе не может принадлежать зрелищу и театру, она принадлежит мужчине и никому больше.

Он не смог превзойти самого себя даже на премьере, к тому же проваленной.

Охотничья хватка помогла ему ее опередить.

Охотничье, почти собачье чутье заменило ему навигацию.

Едва она коснулась бантика на тесемке левого бедра, чтобы одним движением избавиться от последней преграды и оголенной отдаться залу, как мощной, привыкшей крепко брать и держать свое рукой он обнял ее за то место, где спина теряет очертания, и вжал в себя ее телесную славянскую невесомость.

Публика обмерла.

Ему завидовали мужчины. Ей завидовали женщины.

Два-три свистка с мест подчеркнули тишину.

Возникший общий организм о двух спинах требовал иной музыки, и радист снова не подвел. Тихий, нежный вальс как душевный бальзам сошел на зал и на публику, и она расслабленно выдохнула.

Неспешно и нежно повернул Армен свою Вику и умиротворенно повлек ее вкруг сцены.

Музыка продолжалась, и продолжился танец. Это не было дуракаваляньем как с Шевченко, Фугасом-первым, это был танец единения и счастья. По ограниченной сцене, по беспредельной вселенной чувств.

Божественным телом своим, натурой, природой, душой она нашла того, кого успела полюбить и, как предписано свыше, примкнула к нему, прижалась, слилась с ним в неразрывное целое — в горе и в радости…

Слияние красоты, молодости и мудрости.

Они оба хотели любить и у них это получилось. Получилось в жизни, получалось теперь на сцене.

И зал, — разношерстная, молодая и старая, бедная и богатая, у власти и без власти, крутая и никакая публика — одной единственной, общей для всех двуногих струной почувствовала разом, что перед ней настоящее, откровенное, глубокое и искреннее, то, о чем поют и снимают кино, пишут книги и рассказывают потомкам, и это настоящее не могло не тронуть человеческие души. Высоты и святости как всегда желали люди. Даже самые суровые, неприхотливые, черствые и нечуткие, как выяснилось, всегда желают ласки и нежности.

Они ее получили.

Победил не спектакль «Фугас», победила любовь.

Вспыхнул аплодисмент, быстро превратившийся в шквал и обвал большого успеха.

— Занавес! — ярко, празднично крикнул худрук.

Упал занавес.

За занавесом, за тяжелой парчой артисты в миг успели обняться, расцеловаться и пожелать, и — снова на авансцену, на поклоны, к людям, цветам, крикам «Браво!»

Худрук крепко держал ее за руку, чувствовал ее ток, подпитывался им, знал: спасла. Глазами восхищенными говорил ей спасибо, жаром пожатия, всей разгоревшейся в нем любовью — и быстро думал о том, чем отметить, как наградить, как сделать так, чтобы запомнился этот день на вечные времена.

— Ты не зам директора, — шепнул он ей, — освобождаю от должности. Ты — новый директор театра! Я театр родил, ты дала ему душу!

Глаза ее округлились от удивления, слов она не нашла, а только прижалась к нему и повлеклась за ним по жизни в сторону его кабинета.

51

— Браво! Браво! — неслись на артистов волны зала. Это же многоголосое браво поплыло гулом и песней по пространствам театра и вскоре достигло кабинета, где уже собиралась недопившая, недогулявшая элита, собиралась вторично на этот раз для того, чтобы отпраздновать и поздравить творцов спектакля. Жали руки, обнимали Армена и артистов, и говорили слова, и обещали, если театру надо, помочь деньгами и практически никто не лукавил потому что «Фугас» всех тронул, разбередил души простой и высокой любовью. Где-то на третьем плане серели лица Саустина и Осинова, благоразумно решивших, что это не их праздник, выжидавших конца банкета и до поры не высовывавшихся.

— Среди одноактных пьес — лучшая работа из тех, что я видел! — уверял народ быстрый замминистра культуры. — Дайте — ка я вас поцелую, достояние вы наше! Браво! — быстрый зам быстро приложился к Армену… — И… подавайте на премию, обязательно!

— Премия-шмемия, — сказал Армен. — Мы ваши премии знаем.

— Я свое слово скажу, — заверил гостей быстрый замминистра. — Уж будьте любезны!

— Премии не надо, — сказал Армен. — Лучше дайте театру деньги. Знаю, что на этот год уже дали, но мало дали, мало, господа-товарищи, у театра новые проекты, театр смотрит вперед!

«Дадим, добавим, соберем, не вопрос!» — загудели голоса вокруг, Армен благодарно кивал, но, к сожалению, знал, что хоровые обещания, данные на банкетном веселье, мало чего стоят и никогда не выполняются.

Зато по части пышных прощаний ограничений не было. Обнимались, жали руки и прощались с Арменом по-одному, каждый персонально жал руку и твердил благодарности, а то еще и селфи себе позволял — с Арменом и юной звездой Викой.

Первым откланялся зам. Министра. Обняв Армена, сказал ему несколько доверительных слов, которые в театральной среде дорогого стоили, и выплыл из кабинета в сопровождении положенного ему охраняющего шнурка.

За ним, как по команде, потянулись остальные важняки. Оставшаяся творческая мелкота суетливо допила, докурила, догургурила и тоже стала исчезать. Премьера удалась.

Тогда-то и проявились, и обозначились как негативы из тьмы Саустин и Осинов.

Проявились, ожили, задвигались, засияли улыбками как начищенные медные тазы. И с хода — слова поздравления Армену.

— Победа, Армен Борисович, победа! — бурлил Саустин. — А, что я говорил? Главное идея: «Фугас» — сила! Триумф!

— Победа! Новое слово в режиссуре и новый бюджет! — вторил другу Осинов.

Аплодировали, вскидывали руки, мастерски играли чистую радость.

— Воистину триумф, — кивнул Армен. — Премия и новый бюджет. Спасибо. — И он, как Вий, ткнул в Саустина железным мизинцем. — Ты, Саустин, больше в театре не работаешь. С тобой, Иосич, завтра разберемся. Отдыхайте, ребята.

— Как это, Армен Борисович? — растерянно хохотнул Саустин. — Шутка? Почему? Ведь победа это я, я режиссер, я все это придумал, я все сделал! Почему? За что?

В поиске поддержки посмотрел на Вику, на Осинова. Вика отвернулась. Смотреть на убитого Саустина было в тягость — разлагался на глазах, и она, что самое неприятное, была к этому причастна. Осинов, как обычно мудро, промолчал.

— Осинов тебе объяснит, — сказал Армен, оборвал неприятное для себя продолжение разговора и шагнул к двери кабинета. — Господа артисты, время позднее. Еще раз поздравляю с премьерой. Прощайте.

Категорично распахнув дверь, худрук непререкаемым жестом гаишника пригласил присутствующих на выход. Осинов сумрачно, но уверенно шагнул первым; глаз не поднимал — двойная игра агента требовала величайшей аккуратности и строгого нейтралитета. Ни Саустин, ни худрук не должны были почувствовать его склонения ни к одному из противоположных полюсов.

А Саустин не ушел.

Повалился вдруг молодой мужчина перед худруком на колени, свесил голову на грудь и замер: руби! Не произнес ни слова, но столько мольбы о прощении было в его корявом, искреннем жесте, что Армен немного растерялся, не знал, что делать.

Но быстро пришел у себя.

— Плохой театр, — сказал он. — Армянская провинция. До свидания, — добавил он и отвернулся к Вике.

Теперь уж разговор действительно был окончен. Осинов вернувшийся с порога, помог Саустину встать, вывел его под руку из кабинета. Браво, Иосич, удачная твоя двойная игра, мелькнуло у него, и худруку помог, и другу, а больше всех — себе. Последнее выскочило в нем автоматически, не хотел он так думать сознательно, а вот выскочило и все…

52

Едва все ушли, Вика прижалась к Армену и усадила его на кресло. Олоферн устал, чувствовала она, Олоферн потратил много сил, Олоферн немолод и любим, Олоферну нужна подзарядка, Олоферну нужна ее нежность.

Худрук оценил порыв и ответил на него молчаливым объятием.

Спустя минуту она стояла перед ним со стаканом воды.

— Таблетки, — прошептала она.

— И без таблеток хорош, — сказал он. — Зачем? От предательства помогают?

— Таблетки! — настояла она.

— Спасибо, — сказал он.

Проглотил таблетки, запил водой.

— За премьеру спасибо, — сказал он. — Не забыл. Честно скажу, если б не ты…

Еще мгновение теребил сухую щетину, размышлял — кончил размышлять, решился и набрал на телефоне чей-то номер.

— Валечка, золото мое, не поздно? И тебя с премьерой! Спасибо. Ты вот что, подготовь-ка на завтра мой новый приказ. Да, пиши. Директором театра назначаю… точно, умница ты какая, Валя, ты талантище, ты лучший друг артистов. Да, да, да. Спасибо, Валя. Целую тебя сама знаешь куда. Спок ночи.

— Зачем? — только и спросила она. — Вам не позволят в министерстве. Зачем, Армен Борисович?

— Затем, — ответил он. — Театр твой. Он нуждается в обновлении. Молчи. Поехали домой. Устал.

Вспыхнув, она умолкла. Из всех последних услышанных слов потрясло «домой». Черт с ним с театром, черт с ним с директорством, в котором она ни черта не смыслит, главное не это, главное, что она с ним и что он с ней. Домой, сказал он, значит у него и у нее есть общий дом? Юдифь, спросила она себя, может, ты уже не Юдифь, может ты возлюбленная жена? Хочешь?

Спросила и вместо ответа сладко пошевелилось в ней сердце.

И директорства ей мало, думал Армен, и всего театра мало — это все для нее не дары — я доверяю ей не театр с двуногими, но свою единственную судьбу. Мама, я нашел ту, какую ты завещала мне найти, мама, я ее обнаружил — вот она напротив, я даже могу ее коснуться…

И Армен тронул Вику за руку.

— Едем, — сказал он. — В квартиру, на Арбат. В Конюшенный переулок.

53

Последний раз им выдали куртки, последний раз — так Саустину показалось — на них посмотрели с сочувствием гардеробщицы, последний раз промчался у них под ногами трехцветный театральный кот Зуй, якобы приносивший счастье, последний раз распахнули перед ними дверь в черное никуда ночи охранники на вахте.

«В черное никуда ночи» — повторил Саустин пришедшую на ум метафору, и она показалось ему вполне художественной и убийственно точной. Ночь действительно была черной и действительно вела в никуда. Дорожные фонари и фары машин лишь подчеркивали черные пропасти улиц.

Хорошенький, блин, сыграли длинный детектив, сумрачно думал Саустин, очень, блин, почетный, на премию тянет. Театр в порядке, худрук на коне, Романюк, которая все затеяла, вообще джекпот на лимон сорвала. Вика — сука, это ясно. А мы-то с Осиновым — почему, где? А я-то, конкретно за что? Неужели Вика рот открыла?

Отошли от театра на положенные пятнадцать, жадно пустили дым и прорвало:

— Нет, но почему я, мы? За что? — возмутился Саустин. — Мало ли что я затевал, но ведь вот он успех, овации, новаторство — сеть визжать от восторга будет! А кто придумал стилистику спектакля, режиссуру, кто все это поставил?! За что? Где справедливость, Юрок?

Осинов не включался в эмоции, ему положено было оставаться нейтральным и мудрым.

— Строго говоря, ты ставил «Фугас» с другой целью, — хладнокровно ответил он. — На успех ты не рассчитывал, на провал — да, прицел был. Разве не так?

— Не важно! Получилось так, как получилось! Искусство непредсказуемо, театр — тем более. Где справедливость, Осинов?

— Отвечу тебе. Высшая справедливость жизни в ее вечной несправедливости. Так считал Шекспир.

— Пошел ты с Шекспиром своим! Я абсолютно серьезен. Кстати, если серьезно, то все прошедшее абсолютно справедливо. Дед талантливей меня, он меня переиграл, но лапки я не поднял… Вика — баба, предатель и сука, с ней все ясно, но мы-то мужики, мы поборемся. Я лично поборюсь. Кстати, ты со мной?

Вопрос целил прямо в лоб, исхитриться и слукавить было невозможно. Пришлось соврать, Шекспир допускал и такую возможность в отношениях между двуногими.

— Конечно с тобой, — сказал Осинов и, закаленный Шекспиром, совсем не испытал неудобства. — Кстати, ты не горячись. Дед подумает и к утру смягчится. Ты у него в любимчиках, он тебя лайкает.

Саустин отбросил окурок, тотчас запалил новую сигарету. Нервничал.

— Пусть подумает, — сказал он и затянулся. — С ним — проще. А вот Вику… с ней надо подумать и наказать. Когда-то ты предлагал радикальные меры, жаль, струсил я тогда. Но теперь… Стоп! — Его осенило. — Знаю я, что с ней делать! Ей-богу, знаю! Красиво с ней поступим. Смертельно с ней разберемся. Кстати, вполне по-шекспировски!

— Как?

Саустин запнулся. Хотел ответить — схватил себя язык. Он плохо знал Шекспира, но, взглянув на друга молниеносно сообразил, что если предатели возникают среди троих заговорщиков, то почему бы им не возникнуть среди двоих?

— Позже скажу. Обдумаю детально и скажу.

«Можешь и вовсе не говорить, — подумал Осинов. — Мне будет легче ничего не знать».

Расстались они уже в метро. Разошлись по разным веткам, Осинов ехал в Сокольники, Саустин на Арбат. Крепкое, с налету рукопожатие казалось скрепило их дружбу и продлило ее в будущее.

«Хорошо, что у меня есть Юрок, — подумал, вскакивая в вагон, Саустин, — надежный он, хороший парень, хоть и страдает Шекспиром. Он вступится за меня перед дедом, не сомневаюсь, но, если меня все-таки уволят, наши отношения не пострадают, я уверен…»

«Дружба — прекрасная вещь, — размышлял Осинов, отдаляясь от Саустина на забитом людьми эскалаторе, — но как она порой отягощает и усложняет жизнь человеку! И как иногда права бывает поговорка, что „упаси меня, боже, от друзей, а с врагами я справлюсь сам!“ Не принадлежит Шекспиру, но по духу совершенно шекспировская, думаю, знай он ее, с удовольствием включил бы ее в любую свою драму!»

54

Неспешно Армен и Вика оделись в кабинете и, выключив свет, неспешно двинулись по опустевшим коридорам театра.

Худрук всегда был основателен и нетороплив в театральных передвижениях, теперь также неторопливо и в ногу с ним должна была перемещаться Вика, и ей это удалось. Обручальная пара, вдруг пришла ей в голову совершеннейшая, нелепая глупость, она поняла, что это фантазия и глупость, но глупости иногда кажутся девушкам такими привлекательными, такими милыми и так порою хочется, чтобы они состоялись наяву! Молодости свойственно мило мечтать о счастье, и, если серьезно, разве не молодые мечты есть мощнейший движитель жизни?

Таинствены и волшебны были коридоры театра при свете звезд в потолке, то есть маломощных дежурных лампочек.

Скрипели половицы, дрожали тени, шевелились занавески, вздыхали персонажи за стенами закрытых гримуборных. Кот Зуй чувствовал их всех: носился по коридорам, рычал и сражался с призраками.

— Театр чует кот, с нашим театральным колдовством воюет, — объяснил Армен и, как рыцарь поддержал Вику под локоть.

Так рыцарь и его дама миновали охранников на вахте, так вышли в волшебную ночь, на широкую лестницу театра, так прошли мимо круглосуточно светившейся театральной витрины со сценами из спектаклей, где всюду и в разных ролях был запечатлен и проживал он, ее Армеша, так приблизились к автостоянке, к его «Тойоте», где он, великий актер, первым делом усадив в машину Вику, смахнул веником с лобового стекла снежок, завел машину и, пукнув выхлопом, уехал вместе с избранницей в черно-белую городскую ночь.

Дорогой хотелось молчать, и они молчали.

— Слава богу, прошло. И вроде бы не сильно обосрались, — только и сказал он. — Но больше «Фугаса» на сцене не будет. Шедевры не повторяются.

И засмеялся сухим своим трескучим смехом.

Нежность затопила ее и лишила вдоха. Руку свою, как и в прошлый раз, опустила на его пятерню, сжимавшую набалдашник рычага переключателя передач.

Обними же меня, кричало в ней все ее существо, придвинь, приблизь меня к себе, мне так необходимо твое тепло! Он вел машину, он был занят дорогой, но внутреннего немого ее зова он не смог не услышать и в знак того, что услышал, сдавил ее пальцы своими и сделал ей больно, приятно и нестерпимо сладко…

— И директорство мое отмени, — прошептала она. — Зачем оно тебе?

— Так надо, — сказал он. Вспомнил маму и уверенно повторил. — Так надо. Так мама завещала. Молчи.

Она промолчала. Мама? Директор? За ночь он забудет. Или передумает, решила она и успокоилась.

Поелозив по центру, «Тойота» подкатила к шлагбауму, отделявшему улицу от арки, ведущей во внутренний мир элитного дома.

Шлагбаум поднялся как театральный занавес, приглашая ее принять участие в дальнейшей пьесе счастливого преображения. Вика бессильно и безмолвно согласилась. Они въехали во двор старинного дома, заняли положенное «Тойоте» место, и рыцарь повел даму к подъезду дворца.

Пять всего этажей было в этом доме эпохи модерна, но каждый — метров по пять высотой, и высился дом, и круглая ротонда его, устроенная на углу, повыше иных восьмиэтажек.

Квартиру в престижном арбатском переулке выбил когда-то любимцу своему Андрей Гончаров и театр Маяковского, но Вике это было неинтересно и не нужно знать. Как вошла, включилась в ней врожденная женская наблюдательность — сразу поняла, что квартира, к сожалению, не только его. Сильнее, чем на даче, чувствовалось в квартире присутствие женщины, той чужой и незнакомой, что предала Армена, оставшись в Америке. Сперва Вика возненавидела ее, чуть не фыркнула, как волчица, словившая в логове чужой запах, потом поняла, что спасибо должна бы ей сказать, что если бы она не предала, не видать бы ей этой квартиры, розовых мечтаний и прекрасного рыцаря, предложившего ей директорство, руку и дом. «А с ее запахом, мы покончим, — подумала Вика, — быстро покончим. Это вопрос пылесоса, веника и тряпки».

— Раздевайся, — сказал он. — Здесь пока поживем. Понимаю, тебе противно жить в доме, где я общался с другой женщиной — это явление временное. Квартиру новую купим, исключительно для тебя, твою. А сейчас раздевайся. Чай будем пить.

Квартиру? Мне? За что? Зачем? Но как он меня понимает, как чувствует! — успела она подумать, но спросить его ни о чем не успела.

Опередив ее на вешалке, он прошел на кухню и распахнул холодильник. Вкусности и деликатесы, извлеченные его мускулистой рукой, полетели на стол.

Когда она вышла из огромной зеркальной ванной, стол был уже накрыт.

— Мне таджичка продукты покупает. Она же и за порядком следит, — объяснял Армен, намазывая для нее пухлый бутерброд с икрой.

— Мне? — снова изумилась Вика бутерброду.

— Тебе, артистка и директор Романюк. Премия за премьеру.

Вика кивала. Спасибо ему, дорогому и любимому, спасибо, спасибо! И ей спасибо. Хорошая таджичка, думала она, наслаждаясь бутербродом. Пусть и дальше будет. Понадобится.

Пила чай и, слушая рассказы Армена о таджичке, исподволь разглядывала квартиру, где ей предстояло жить. Уходящий вдаль коридор, неохватные комнаты, недосягаемые для ее непривычного глаза потолки. Аэродром.

Для двоих — аэродром, прикидывала она. И для троих — все равно аэродром и даже для четверых.

Немного неуютно, и она бы, будь ее воля, многое бы поменяла, — паркет — под лак, и обои бы поклеила в первую очередь, ненавидела крашеные стены — но и в таком виде квартира была хороша.

В мечтах своих попыталась остановиться и больше подумать о том, кто рядом, а также о театре, ролях и музыке — все равно мысли ее несло к дальним и женским берегам. Она была из тех женщин, которым более всего нужна была уверенность в жизни и, стоило ей нащупать твердое дно под ногами, как она становилась энергичной и способной на многие свершения. Сейчас, показалось ей, она уже коснулась опоры.

А он смотрел на то, как бережно прикладывается она к драгоценной для нее икре, и сочувствие, и жалость закипали в нем громадные к этой юной, недокормленной провинциалке, приехавшей покорять Москву. С ним всегда бывало так. Когда он встречался с семейными непорядками или бедностью на экране, в театре или воочию, на просторах большой страны, одна и та же пьеса возникала в воображении старого артиста. «Бедная мать и обосранные дети» так называл он для себя картины бытовых российских несчастий и переживал за них всей душой. Сейчас он видел перед собой девушку, которая никогда не станет в Москве большой артисткой — зато в ней была музыка, красота, молодая попка и, главное — в ней была личная ему преданность. Он, если честно, не верил сперва в ее особую о себе заботу, привык, что в каждой женской заботе присутствует расчет и дальний загад, и цену этой заботе знал, но только что на сцене убедился: она — сама абсолютная преданность и правда, и второго дна у нее нет. Убедился, наконец, поверил и понял, что ее след, ее запах, и ее тропа принадлежат ему, и, пока у него будут силы, никому он их не отдаст. Но сколько у него сил и надолго ли хватит его семидесятисемилетнего запала — этого никто не знал, да и не стоило об этом думать. Смерть придет к каждому, но до нее еще есть какое-то время. И раз он ее не отдаст, значит надо быть вместе. Вместе несмотря ни на что…

— Ешь, — говорил он и добавлял ей икры на бутерброд. — Ешь, директору нужны силы. Директору, тем более, жене.

Упомянул про директора, слегка подкислил ей настроение, но ненадолго, потому что назвал женой. Это последнее было странно, удивляло, смущало, — хоть и понятно было, что в шутку, а все равно было приятно и в собственных глазах возвышало круто.

После чая сразу сказал, что устал как смерть, что хочет спать, и предложил пойти в спальню.

Спать ли он хотел или чего другого Вика выяснять не стала — она давно ждала и — сбылось. Руку протянула ему без проволочек, встала из-за стола, оперлась на его руку и свадебная пара — она усмехнулась — снова воссоединившись, проследовала по коридору.

Спальня тоже оказалась огромной, и огромной, и старинной оказалась двухместная кровать-ладья, которая — вдруг пришло ей в голову — унесет ее сегодняшней ночью в будущее, к новым берегам.

И, на удивление ей, действительно унесла.

Он ее снова удивил. Нет, не удивил даже, поправила она себя спустя мгновение после последнего его отлетного поцелуя, когда он, полуживой, отвалился на свою половину ладьи — просто вдруг поняла, что все это у него в норме и, значит, с ним возможно твердое дно под ногами, дом, семья, даже дети. Дети! Дальше думать она не стала, этой мечты было достаточно. Она отыскала его руку и вложила в нее, как завет, свою, молодую и горячую. Жизнь начинается, твердила она себе, засыпая. Новая жизнь начинается в тридцать!

«Она думает о новой жизни. О новой жизни со мной, — сообразил Армен. — Правильно делает, я бы на ее месте думал так же. Но смогу ли я? Сможет ли семидесятисемилетняя полусухая прыть соответствовать молодой по сути женщине? Никогда не соревнуйся с молодостью, Арменчик, говорила мне мама, молодость обязательно выиграет. Прыти, понятно, очень хочется, но что она, слепая прыть, понимает? А мне лично очень хочется об этом не думать. Просто жить с ней и быть счастливым».

55

Не вызывал его Армен, сам пришел к нему на следующее утро Осинов. Поскребся и вошел с полуулыбкой ожидания, внешне бодр и, как любой ловкий завлит, подготовлен к любому направлению беседы. Потому и не заметил, как помрачнел, увидев его, худрук.

Просьба Саустина конечно сидела в памяти завлита, но где-то на пятом ярусе, на далеком и не актуальном месте, и не за этим пришел к худруку Осинов, совсем не за этим.

— Еще раз поздравляю, Армен Борисович! — пузырясь от удовольствия, широким заходом начал он. — Интернет кипит! Вас такого как вчера давно никто не видел, вы еще раз подтвердили, доказали, дали им всем мешалкой промеж глаз! Короче, победа!

— У кого победа, у кого обсер. Садись, Иосич. Хорошо, что пришел, самое время… — не дожидаясь пока опустится на стул Осинов, налил завлиту коньяка. — Не пришел бы — сам вызвал. Пей, Иосич. Пей!

Осинов взял рюмку, думал недолго.

— Ну… позвольте, я за вас!.. — начал было Осинов, но был оборван…

— За меня — не надо. За себя выпей. Выпей. Чтоб в театре остаться. На волоске висишь. В списке на увольнение ты — второй. Или первый. Парой с Саустиным пойдете. Мы с Тамарой ходим парой…

Осинов вздрогнул, усмехнулся, не поверил, а все же притих и рюмку приложил к губам молча.

— А я как раз хотел за него попросить.

— Честно скажу — не пугаю, — продолжил Армен. — Пугать поздно, потому что все уже знаю. Про подлость Саустина и лично твою, дорогой друже Юрий Иосифович. Помнишь, как в Гамлете? Ты должен помнить. «Когда подвох нарвется на подвох» — так, кажется, в Гамлете. Так вот, Иосич, твой подвох нарвался на мой и обосрался. Извини за слово «нарвался».

Осинов понял: или — или, момент истины — для него, последняя соломина. И возбудился необыкновенно.

— Да сплетни все это, Армен Борисович, слухи, театр! Я, как пес в будке, — вам служу! Пятнадцать лет! С первого кирпича!

Худрук молча достал сигарету, Осинов чиркнул спичкой, поспешил с огнем. Армен затянулся, от удовольствия закрыл глаза.

— Предательство, Иосич, — нервно выдохнул он, — весит больше любого стажа. Слушай дальше. В трудовую книжку предательство не запишешь — не поместится. Ты пей, пей, чего теперь сомневаться.

Осинов выпил. Проглотил как яд, от которого нельзя отказаться, к которому приговорен и отметил, что яд был прекрасен.

Больше ему не предлагали. Армен курил сладкую, равнодушно смотрел в сторону. Тикали часы. По коридору, двигая воздух, шумно протопал крупный артист. Эвентян? Шевченко? Нет, не Шевченко. Анпилогов?

— Я могу идти? — тихо спросил Осинов.

— Сижу и думаю, — сказал Армен. — Когда тебя уволить? Сейчас или после очередной премьеры.

— Я вам такую пьесу подберу! — ухватился за шанс Осинов. — Убойную, Армен Борисович!

— «Фугас»? Благодарствуем. Отдай в Ленком, они взрывчатку уважают.

— Отличная пьеса есть! Стопроцентный успех!

— Иди. Иди, Иосич, утомил, — сказал Армен и отвернулся.

Осинов потерял слова и ушел в полном недоумении. Он переведен в камеру смертников и ждет последней ночи, когда за ним придут? Или помилован?

Саустину он ничего не сказал. «Привет, привет» — и только по телефону, без всякого пива. Завлит бегал как бешеный по интернету, искал пьесу. Ее еще не было, ее надо было найти. «Ищи как хлеб ищут», вспомнил Осинов слова отца — хлебороба-целинника и сообразил, что это как раз тот самый случай, когда пьеса для него равна последнему хлебу. А еще он подумал о том, что все, что с ним сейчас происходит, есть чистый Шекспир, и что худрук абсолютно прав: выше и дальше Шекспира человечество не продвинулось: ложь, предательство и подлость на каждом шагу. Да еще и тупость. Его, кстати, собственно осиновская — если иметь в виду Саустина и весь идиотский заговор.

56

Новая жизнь началась у нее, новая жизнь началась у театра.

В первые дни казалось, что с новым директором в театре открыли все окна и пустили живой кислород.

Живой кислород. Вода мертвая и вода жизни. На третий день замужества она попыталась оживить в театре Саустина. И ладья, и икра, и то, что назвали женой, было приятно, а все же ей было не по себе. Совестно ей стало, что Саустин, хоть и бывший муж, хоть и противный, и нелюбимый, и храпит, а все же пострадал невинно и пострадал, собственно, из-за ее заговорческих идей. В минуты очередного завтрака, когда Армен был расслаблен и душевно тепл после ночи и даже пел и, размахивая ложкой, вспоминал Рабиновича, она и воткнула ему в мозг тоненькую серебряную иголку анестезии — поцеловала остро и нежно и пролепетала:

— А давай Саустина пожалеем. Актер он все-таки хороший, много пользы принесет.

— За му-ужа бьешься ты? За большую любо-овь? — пропел вдруг Армен, которого даже такой поворот не смог сбить с доброго настроя.

— За театр, — мурлыкнула она и спряталась у него на груди. — За нас.

Анестезия не отпустила.

— Отказать, — сказал он. — Предатели к нам отношения не имеют.

— Но театр, как и жизнь, без предателей не бывает, — вдруг мудро возразила она. — Зато он талантливый.

— У меня такой театр будет. Чистый театр, без предателей. Знаешь, как русские сказали бы Саустину? От ворот поворот. Русские иногда правильно говорят. Как и армяне.

— Но я ведь тоже была среди предателей.

— Ты — женщина. К тебе — другой сантиметр.

«Ты — женщина» — хорошо это или плохо? — спросила она себя, поняла, что, наверное, плохо и продолжения спора не нашла. Почувствовала — стена. Прощай, Саустин, еще раз, сказала она себе. Извини, театр без предателей не бывает.

— Кофе или чай? — задала она вслух вопрос, чтобы свернуть разговор, но облачко неудовлетворения неприятно пошевелилось у нее в груди — не победила, не спасла. Когда-нибудь она предпримет новую попытку, но не сейчас, нет…

Живой кислород — сравнение не пустое, с ее страстью к уборке, пылесосу и мокрой тряпке именно так и началась новая жизнь. В первые дни директорства в ближайшем торговом центре Вика наняла отделение таджичек, выстроила их в фойе, объяснила задачу, заплатила совсем немного денег, и в течение трех суток старательные девушки без командира, но с ведрами и тряпками прибирали и очищали театр от старых, полувековых отложений, пыли на окнах и грязи в углах. Исчезли до лучших времен мыши, театр задышал и посветлел, театру напомнили, что он есть храм. Вика была довольна, как, собственно, и Армен, и все работники храма. Удачное начинание придало директору новые силы.

В один прекрасный день на сцене оказался взятый в аренду из цирка, что неподалеку, рояль, — Армену понравилась такая идея — и Вика Романюк вместо постылой репетиции устроила артистам и работникам театра нечаянный фортепьянный концерт.

Живая музыка из под нежных пальцев вспорхнула птицей с клавиш, понеслась по залу, достигла пределов, закружила в пространстве и, обогащенная жизнью, вернулась в людские уши. Живые Шопен и Бетховен впервые зазвучали под сводами драматического театра и расшевелили актерские уши. Никто никого силком не загонял, но Армен знал силу большой музыки. Он сперва в одиночестве пребывал в зале, он и не сильнопрощенный Осинов — за два ряда от него, но стоило ожить фортепьяно, как зал понемногу наполнился артистами, помрежами, реквизиторами, охранниками, даже работниками буфета, и установилась церковная тишина.

Вике устроили нехилую овацию. «Мы даже и не думали, — говорили люди театра, — даже не предполагали, что у нас такой директор, концерт для нас такой подарок, такая радость», — говорили они, и Армена поздравляли, говорили «спасибо», понимали, что без него бы не родилось — и тогда худрук объявил, что для душевного очищения и возвышения артистов и театра такие концерты станут регулярными. Люди приветственно загудели и кто-то из артистов по-доброму схулиганил — свистнул в знак одобрения.

Акции Вики-директора круто взлетели. Пианистка, стали звать ее заглазно в гримуборных и непонятно было, комплимент ли это или ирония по поводу близкого худруку человека.

Она и Армен, кстати, ничего не скрывали. Все знали, что она живет у него и вскоре воспринимать их стали как нормальную театральную семью. Жила с Саустиным, стала жить с худруком — круто, талантливая скоростная девушка! И потом — какая разница: кто с кем и как живет! Кто сверху тот и главный, подвел итог разговорам Шевченко, главное, чтобы в театре жило искусство, так сказал Шевченко и так сказал бы любой нормальный артист. Сплетни вокруг худрука и Вики выдохлись и усохли, потому что сильнее лжи всегда бывает правда, даже если она кому-то не нравится.

Теперь, позавтракав дома, отвесив Армену таблетки и введя ему инсулин — она особенно строго следила за уровнем сахара в его крови и научилась делать уколы, — они выезжали в театр к одиннадцати утра на его «Тойоте».

Армен был ночами обласкан, днями накормлен, обстиран и ухожен. Она сама с удовольствием стирала его рубашки и гладила воротнички, теперь, в театре под любимым его большим пиджаком болтался не растянутый на брюхе свитер — звенела плотно натянутая сорочка с модными, купленными ею галстуками. Мир изменился: исчез неопрятный Армен Борисович в растянутых джинсах, появился помолодевший и стройный Армен-крахмал. Ему все это нравилось — кому не нравится быть молодым и стройным?

А еще через месяц за рулем его машины можно было увидеть самое Романюк. Девушка оказалась удивительно способной ко всему новому и всем новым быстро училась управлять. Будь то машина или машина более сложная — театр или машина еще более сложная — Армен. Так постепенно возникла пара: не «Армен-Вика», но «Вика-Армен». Да, именно так.

Планов у пары было много, однако кавалерийского наскока и «все подряд через колено ломать» по здравому и общему семейному размышлению было решено избежать. Традиционному и верному Слепикову даже разрешили традиционно реалистично и традиционно долго ставить знаменитую «Безымянную звезду», в конце концов предложенную Осиновым. Главную роль отдали Башниковой; пьеса была раскрученной и обещала успех. Вика мечтала бы сама сыграть роль суматошно влюбленной на одну ночь героини, но директору театра выходить на сцену, да еще в такой роли было бы совсем «ни в какие ворота», и Вика скрепя сердце согласилась с Арменом, и в творческие проблемы театра поначалу не вмешивалась. Актеры и актрисы, особенно актрисы, и без того смотрели на бывшую артистку, а ныне директора и пианистку, без пламенной любви, а тут она еще распоряжаться процессом на сцене начнет! Не надо, господа! Перебор!

Чуткая к театральным шумам Вика не желала их возбуждать. К реальному управлению театром она подходила постепенно, с безопасной, подветренной стороны — со стороны хозяйственной.

Водопровод, отопление, электричество, ремонт кресел и паркета в зрительном зале, и буфет, и охрана, и отношения с мастерами, и оплата государственных услуг — все проблемы хозяйства взвалила на себя Романюк, и потянула, и справилась, и оказалась успешной. И счета на оплату — от мастеров, шоферов, охраны, буфетчиков и служб театра, счета несли не Армену — побаивались его, несли ей, новому директору. Бумажки посыпались на Вику как листопад с октябре, грозили засыпать, запутать, сбить с толка, напугать. Сперва дрогнула, хотела бежать к Армену. Но справилась и с этой напастью, разобралась. Настоящая проблема возникла лишь тогда, когда счета надо было оплачивать. До сих пор бухгалтерия оплачивала счета, подписанные Арменом, другие подписи в театре не уважались, не стоили ничего.

Он все понял в тот же момент, когда она ему позвонила — такой у него был ум: проблему хватал за кончик нитки и быстро вытягивал весь клубок.

— Ты директор! — сказал он. — Подписывай и требуй. Нет проблем! Повторяю: директор! Передаю по буквам: ди-рек-тор!

Но сам перезвонил в бухгалтерию и наехал на главбуха как каток.

— Не могу, Армен Борисович, — пропищал словно из-под катка главбух Жора Егиазарян. — Только с вашего письменного разрешения. Или со второй вашей подписью на каждом документе.

— Слова моего мало?

— Маловато, — извинился Егиазарян.

— Жора, ты не друг артистов!

Пришлось Армену делать то, что он не любил: писать бухгалтеру приказ. Проблема была временно решена.

Но утвердить в министерстве кандидатуру нового директора было совсем непросто, практически невозможно. Он ходил и просил — к замминистра, кстати, ходил, что заливался соловьем и обещаниями на банкете — но поначалу ему отказывали. Лишь неземное обаяние, величие большого артиста плюс доверие к нему самой высокой власти, плюс то, что он никогда не ошибался в людях, помогли решить проблему, неразрешимую для простых смертных худруков. Утвердили.

Деньгами театра распоряжалась отныне Вика. Где деньги, там и власть, а где власть, там и деньги — так устроено в России. Вика стала полноценным и властным директором, сам он ей все отдал: и деньги, и власть.

— Будешь плохо себя вести, не будешь вовремя пить таблетки — лишу зарплаты, — сказала она ему словно в шутку в тот же вечер за чаем.

Бойтесь шуток, господа, особенно российских. Шутки в России страшнее пистолета. И не шутки они вовсе — почти всегда сбываются.

Кабинет прежнего директора был в минуты вычищен и заполнен новой и свежей удобной мебелью. «Романюк В.Б.» появилась на нем табличка, размером и шрифтом повторявшая табличку кабинета худрука, что был напротив, но справдивости ради надо отметить, что большую часть времени Вика проводила в кабинете Армена и добросовестно входила в многообразные дела театра.

«Фугас» прошел еще три раза — уже без большого артиста — был не понят, освистан и снят навсегда. Снят худсоветом, состоявшим формально из шести ведущих артистов плюс Осинов, а по сути, из худрука и директора.

Они возглавляли театр и определяли его политику. Поначалу — всегда вдвоем. Однако надо заметить, что их решение по «Фугасу» было поддержано труппой. Особенно радовалась Башникова. И не напрасно. Теперь она могла полностью отдаться Слепикову и Безымянной звезде.

И Саустину бы радоваться, он обожал эту пьесу, мечтал о главной роли, которую отдали Шевченко, а теперь… любимец худрука Саустин подглядывал за репетициями с дальних рядов балкона. Гримуборную он еще не освободил, и никто его в открытую не гнал, ему сочувственно кивали в коридорах, вздыхали, жали руки, говорили, обойдется, но все знали, что Армен назад не ходит и что дело Саустина — абзац. И Саустин это знал, видел много раз на других смертельных примерах, а все же надеялся на друга Осинова, немного на непредсказуемого Армена и на доброе расположение к себе театральных звезд.

57

Последнее время она часто вспоминала свою прежнюю жизнь, Саустина, Осинова, и пивные застолья, и кажущийся теперь смешным заговор и детский детектив — она смотрела на Армена, боготворила его и приходила к заключению, что, в конце концов, лично для нее все приплыло к счастливой семейной гавани.

Семейной?

Первые три месяца жили друг для друга и, казалось, так будет всегда. Главной темой их разговоров был театр, главной темой отношений — любовь. Все, что они делали, делали ради любви и, значит, ради друг друга.

Она не вылезала из кабинета, а если покидала его, бесконечно ходила по цехам и структурам, вникая во все внутренние дела театрального организма. Она делала это не ради театра — ради него, любимого Армена.

Он, не желая повторять ошибок с «Фугасом», постоянно наблюдал за репетициями «Безымянной звезды» и вечерами со сдержанным восторгом рассказывал ей об известном театральном горлопане Шевченко в главной роли романтичного негромкого учителя астрономии и о добротной режиссуре верного Слепикова. «Смешно, — узнав об этом, подумала Вика, — самый прожженный и отмороженный циник театра сыграет на сцене духовного, тонкого, влюбившегося учителя — и ведь неплохо сыграет, уверена, — думала она, — и публика будет ему сочувствовать. Подлое дело театр, основанный на выдумке и лжи, подумала она, подлое и святое одновременно…»

Он видел: при ее директорстве театр стал функционировать лучше, строже, духовнее, в нем стало больше искусства — потому он и мечтал о большом успехе премьеры, ему был нужен успех — подарок для нее за усилия и любовь.

Все было здорово в его душе и в его театральном королевстве, все было так здорово, как в жизни никогда не бывает надолго.

58

Бог или дьявол подсунули ему во время горячей премьеры, когда ни о чем кроме спектакля не думается, эту давно и насмерть вычитанную мысль, что любовь, которая не заканчивается браком, не есть на самом деле любовь, а есть лишь пустая игра гормонов.

Вспомнилась мысль и тотчас зримо возникла в мозгу любимая и единственная, общая с его американской женой дочь, и вспомнились горе, кошмар и пепел, когда красавица, продолжение и опора отца трагически погибла в Москве; он тогда поставил на своей личной жизни крест и поклялся на гробе, что больше детей у него не будет — и вот теперь в руках у него возникло юное, чудное, трепетное, сказочное, музыкальное существо, и не дочь ли прислала ему ее, и не стоит ли ему отмести клятву, и не есть ли это шанс — пока он еще в силах — родить себе еще одну дочь, на худой конец, сына?

Театр был полон, публика отзывчиво принимала спектакль, худрук стоял в кулисах, наблюдал за живой игрой Шевченко и Башниковой и вдруг странная эта мысль нежданно-негаданно влетела в его мозги и отвлекла от спектакля. И мама, тотчас вдогонку вспомнил он, ведь она считала точно так же! Вздохи, розы, слова и совокупления — это не любовь, а бараньи муки, считала мама, любовь — это брак и дети! Он задал себе по этому поводу вопрос и себе же ответил: да, я к такой любви готов. А еще он мгновенно вспомнил мамины слова о том, что старый мужчина плохо стоит на своих двоих, ему для усиления равновесия необходима третья нога, а самая лучшая третья нога для мужчины — верная надежная женщина. Так считала мама, и она была права. Да, снова ответил он себе, я к такой любви готов, но захочет ли она, моя третья нога?

С сухим своим рвущимся смешком он рассказал ей об этом в тот же вечер, дома, за вторым стаканом чая, сразу после обсуждения премьеры. Рассказал и спросил: ты как?

Она похолодела вся внутри, с исподу, до кончиков пальцев похолодела от ужаса, потому что мечтала об этом в дальних своих загадах, но даже мечтать боялась и всегда говорила себе: нет — теперь, чтобы сразу избавиться от наваждения, страха и неуклюжей его шутки, ответила ему предельно определенно: «Идите к черту, дорогой Армен Борисович!»

Ответ его восхитил. Из сотен возможных ответов этот был самым неожиданным, значит, самым талантливым. Лучшего придумать было трудно.

— Хочешь быть содержанкой? — спросил он.

— Хочу, — сказала она.

— Ладно, — согласился он и снова восхитился ее ответом. — Я пошел к черту. Имей в виду, предложение сделано.

Чай допивали молча. Она с медом, он с заменителем сахара. Допили, он ушел смотреть футбол, она осталась мыть посуду — оба занятия были творческими, отвлекали, но не очень.

«Я правильно все сделал, — думал он, отключенно глядя на то, как защитник прорывается с мячом к чужой штрафной площадке. — Я докажу».

«Я правильно послала его подальше, — думала она. — Я очень его люблю, но ведь это все театр. Он — клоун, я — клоун, и кончится все это общим клоунским позором и обидой, а я этого не хочу… Брак со старым гением — не верю я ему, не верю, не верю и боюсь, лучше уж так, на свободе, содержанкой, хотя что я говорю — а если дети, значит, без отца?..»

Он не озвучивал более мамин проект, но подкожно тема осталась, и они были не в силах ее изничтожить тем более, что ни ей, ни ему делать это хотелось несильно.

Тема осталась, окрасила собою совместную жизнь.

Она права, думал он, она думает глубже, видит дальше. Она думает о времени. Время — единственный, всеобщий Бог всего сущего. Время направит, подскажет, удержит и поправит. Мой Бог, мое Время уже ушло, на нее его не хватит — так она думает. Я докажу, что это не так. Я все сделаю сам.

Но по-прежнему жили вместе, ели, пили, работали, стонали и хрипели, соединяясь ночами. Мамин проект незримо присутствовал, но очно они его не касались. Он открывал рот, она говорила «да-да» и уходила от ответа.

Не верила словам, не верила обещаниям — наелась ими с Саустиным, и до Саустина с мужскими обещаниями тоже было сытно.

Она директорствовала в театре, но мечтала вернуться на сцену — директорскую лямку тащила только ради Армена.

Одно мешало: прошлое. Натыкалась в театре на Саустина — не знала куда деваться. Говорить было не о чем, старалась спрятаться, избежать — когда не получалось, отделывалось дежурным кивком головы и боком, боком, сквозила мимо него как мышь. Сама просила Армена Борисовича оставить Олега в театре, сама же теперь жалела об этом, понимала, что Армен насчет предателей был прав, но покоя не давало то, что в каком-то смысле предателем по отношению к заговорщикам была она сама. Особенно тяжко было встречаться с Осиновым, объясняться с ним было бессмысленно и тупо. Но замечала при встречах: глаз у завлита был лукавый, видно было, он все помнит, козырь держит в рукаве и при случае побьет любой ее ход.

Армен Борисович тащил свой собственный воз. Самостоятельно правил и обновлял репертуар, занимался актерами и их судьбами — выбил квартирку Башниковой, снова положил Шевченко в стационар для продолжения победной борьбы с зеленой радостью, но главного, не удавшегося пока семейного проекта тоже не забывал.

Решимость доказать, добиться ее официально переселилась в нем в тот участок подкорки, где живет упорство, оно же упрямство сына гор. Я не сутенер, внушал он ей, а ты не содержанка, ты будешь моей женой.

Не пустыми словами действовал великий лицедей, и тем был велик — поступками и делами оперировал он, они были убедительней.

Для начала отписал ей «Тойоту» — пусть ездит на рынок, по магазинам, пусть возит по надобности его, ему удобнее, ей сподручней, легче, веселей, гаишники не цепляются, когда видят за рулем божественную красоту, верней, цепляются, но другим багром. Пусть ездит, с него шоферить хватит! Она была счастлива, в радость крутила баранку, не подозревала, что это только начало его широкого кавказского наступления на нее с целью конечной ее капитуляции.

Великие артисты как и великие врачи — великие циники. Великие роли рождаются тогда, когда артист влезает в мозги, селезенку и психику персонажа и цинично выволакивает любое их содержимое на всеобщее обозрение. Армен Борисович не был исключением. Он знал беспощадные законы жизни и человеческого бытия, он не хотел ее покупать или принуждать, но хотел, чтобы подруга навсегда осталась с ним, и он цинично знал, что следует делать с ней далее. Он также был уверен в том, что никогда не ошибается.

Уговорить, соблазнить и взять можно любую женщину, считал, как и тысячи людей в брюках, худрук, все дело в цене.

«Глупышка провинциальная, — рассуждал он, — не потому я тащу тебя в ЗАГС и требую бумагу, что уж больно мне печать нужна, а потому что хочу, чтоб после меня все осталось тебе. И театр, и машина, и квартира, и деньги, и мое имя, и вообще все-все-все. Когда смотришь вперед, больше видишь, глупышка. Я тащу тебя в ЗАГС потому, что впереди у меня беспомощная старость, и, чтоб бороться с ней до самой смерти, очень мне нужна твоя молодая попка, твои заботливые нежные руки и твоя музыка — вот и все!»

Именно так объяснил он свои действия старинному армянскому товарищу и, кстати, инвестору в свой театр Артуру, который, узнав о последних его распоряжениях по театру и Вике был немало удивлен и даже решил, что головка у деда дала возрастную течь.

«Не торопишься ли, друг? Не слишком ли много даров и авансов женщине? Не ошибешься ли ты?» — только и спросил он.

Однако проведя с Арменом час и освежившись хорошим коньяком, Артур удивился еще больше, когда убедился в том, что планы у любимого артиста ясные и действует он определенно и энергично как армянский мужчина во цвете сексуальных лет, и, значит, он обязательно женится, и самое время ему, Артуру, думать о свадебном подарке.

Итак, Армен отдал ей машину, снова заикнулся о женитьбе и снова получил отказ на том основании, что он еще не развелся со своей прежней, окопавшейся в Америке женой. Кстати, это препятствие было, пожалуй, с ее стороны первым разумным и справедливым доводом, он даже хмыкнул от удивления, что оно так разумно, и так справедливо. Но, слава богу, развод в наше продвинутое несказочное интернетное время стал делом плевым и произвести столь оздоровляющую процедуру оказалось возможным с другой стороны земли, в одностороннем порядке и без личного присутствия второй, некогда любимой половины.

Армен Борисович в ускоренном режиме проделал всю операцию. Американская жена принялась запоздало и бешено звонить, уговаривать, убеждать, рыдать в трубку и истерить — все было напрасно, развод свершился цинично и бесповоротно.

Сокрушив последнюю преграду, он предъявил Виктории чистые бумаги как достаточное основание для праздничного похода в ЗАГС, мурлыкнул и спросил: «Когда? Назови день и час!»

Она была поражена его оперативностью, сказала, что он молодец и даже поцеловала, но с немедленным желанием бежать в ЗАГС предложила повременить.

— А все-таки когда? — вспыхнув, спросил он.

— Скоро, — сказала она. — Буквально на днях.

Это было странно, очень странно.

Он подарил ей кредитку с крупным вкладом в зеленке, а когда не помогла всесильная инвалюта с фоткой империалистического президента, перевел на нее половину своей престижной арбатской квартиры — вторая половина осталась за прежней, американской женой… Перевел и подумал: может хватит, может, наконец, поверит и согласится? А может она вообще ко мне равнодушна?

Не равнодушна она была — любила своего Армешу, жила с ним в заботе и радости, но стать по бумагам его официальной женой, фамилию его принять, а то еще и детей от него народить — хотела до жути и до жути боялась, не верила в возможность такого счастья и изнемогала от внутренней борьбы. Страх боролся в ней с желанием, и пока что был сильнее. Женская суть остерегала: не спеши, мозги по дороге не рассыпь, дай времени сделать свою работу.

А он ждать устал.

У каждого «ждать» есть два конца, рассудил он однажды с армянской мудростью за чашечкой утреннего кофе, когда снова получил от нее отказ на немедленное предложение «сегодня или никогда». Или, в конце концов, получится, подумал Армен, или не получится никогда, и тогда зачем ты так долго ждал? Ожидание убивает всякую идею, мудро сказал себе Армен, перевернул чашечку на блюдце и принял решение. Когда смотришь вперед — больше видишь, смотришь под ноги — ничего не видишь, глупышка.

На очередном ее концерте для труппы, когда снова летал по театру Шопен, и зал дышал вместе с музыкой, и она, преображенная высокими звуками, была неземна и прекрасна, он, едва дождавшись пока стихнут щедрые актерские аплодисменты, — они всегда бывают щедрыми, потому что актерские — поднялся довольно молодо и с улыбкой на сцену и воздел над пространством командную руку, призвавшую к тишине.

— Спасибо, спасибо, господа артисты и все им сочувствующие! Позвольте мне от лица и, как говорится… раньше лучше, чем позже… на фоне этой божественной музыки объявляю вам, как худрук, что мы с директором Романюк решили оформить наши отношения на государственном уровне, то есть, на гербовой с печатью. Она не желает, она прекрасно играет каприз, но вы меня знаете…

— Нет! — замахала она руками, задвигалась, заколебалась в разные стороны. — Этого пока не будет! Новогодняя шутка, правда, господа, правда, шутка!

И вскочила с места и направо, и налево хлестала возражениями и выглядела очень даже натурально.

— О'кей, — загудел громадный Анпилогов, — мы поняли, прикол. Классный прикол. На таких приколах держится весь мировой театр. Спасибо, Армен Борисович!

Захлопал в ладоши, и все захлопали в ладоши. Все, кроме Армена, который профессионально кланялся аудитории во все стороны.

— Предлагаю сыграть этот прикол в стенах нашего театра! — крикнула Башникова. — А что?

— Пьесу принимаю без поправок, — согласился Армен. — И премьера — без репетиций! В главной роли понятно кто, вы такую артистку еще помните.

Много еще было смеха, предложений, общего бестолкового шума, в котором она не принимала участия; зажав ладонями уши и щеки она склонилась над клавиатурой, щеки ее горели. Потом и вовсе покинула сцену. Ушла за кулисы, не опустив крышку рояля. Немая пустая клавиатура невольно выглядела в наступившей тишине как вопрос без ответа.

Он нашел ее в кабинете и ничего ни сказал. Верней сказал: «Едем домой». Для себя, пока шел к кабинету, решил: как будет, так и будет, не мальчик, чтоб бегать с уговорами. Она ни о чем не спросила, он более ничего не сказал. Артисты, что называется, объяснились.

Вечерний чай пили молча. «С сахаром?» — «Без» — весь содержательный диалог. Когда встречались глазами, делали вид, что думают о высоком, далеком, совсем другом.

Ночью, свернувшись калачиком, легла спиной к нему. Лежала и думала, напрягала головку и каждый раз приходила к тому, что она козлиха и дура. «Любишь? — спрашивала себя и отвечала: люблю. — А если любишь, зачем морочишь голову заслуженному человеку? В чем причина? Чего боишься, за кого? За себя? Смешно. Сколько раз уходила и — ничего, уйдешь, если понадобится, еще раз, артистка, тоже мне, проблема. За детей боишься? Каких детей? Гипотетических? Их все равно, скорее всего, не будет. Тогда за что? Нет, дура я, дура, дура и козлиха. Крутая козлиха».

А боялась она не за детей, которых, скорее всего не будет, и боялась не разумом, а женским своим провидческим подсознанием, что много сильнее сознания, и боялась того, что он стар. Вслух никогда об этом не говорила и не думала даже внятно об этом, но подкорка и чутье были в ней, как в каждой женщине, сильнее мысли, и они командовали ей остерегаться — вот и вся причина. Она видела, он бодр и крепок, но надолго ли его хватит, спрашивало ее подсознание, и оно же отвечало, что ненадолго, что чудес не бывает и что сорок с лишним лет разницы между ними слишком много. Значит, внушало ей подсознание, тебе придется пережить его болезнь и уход, что дальше? Ты готова принести себя в жертву не только Армену, спрашивало далее подсознание, но постылому холодному одиночеству? Ты готова положить крест на собственную судьбу?

Он лежал тихо, ни храпа, ни звука, она знала, как он обычно спит, и поняла: не спит.

— Я согласна, Армен Борисович, — сказала вдруг она.

59

Сказала так, потому что в мгновение почувствовала согласие сознания и подсознания в себе; они действовали заодно, и все вопросы для нее разом отпали, и остался для Армена один общий ответ: да.

Сказала «да» в темноту, знала, что слышит.

Дыхание его на секунду прервалось, но ответа не последовало, она убедилась: не спит. Но почему молчит? Почему не реагирует никак? Пронзил страх: неужели передумал?

Тишина была ей ответом, который совершенно ее не успокоил.

Передумал, передумал, передумал! — поскакали в ней зловредные мысли, которые всегда живут в организме и только и ждут своей минуты, чтоб выскочить и нагадить. Передумал, конечно, передумал, согласилась она с мыслями и правильно сделал, и поделом мне, поделом, так мне и надо!

У нее тоже была плодотворная творческая ночь без сна и покоя, мучение, длившееся бесконечно до самого серого рассвета. Он, в конце концов, заснул — услышала, она заснуть так и не смогла, но решение, казалось, было принято ею окончательно. Теперь она подгоняла время, ждала утра, чтобы расставить в квесте все точки, немедленно подтвердить свое согласие, а если понадобится, взять его за руку и самой потащить в ЗАГС. Она сделает это твердо и каяться не будет, а просто скажет: пора. Все прекрасно и хорошо бы, если б получилось так, твердила она себе, но вдруг он скажет, что сейчас не время, вдруг скажет, что надо бы еще подождать, потерпеть, примеряться, привыкнуть — скажет так, как все это время канючила она?

— Господи, — заключала она перед очередным прокручиванием в голове своих завтрашних действий, — какая же я козлиха!

Увы, утром все произошло не совсем так, как она предполагала. Вернее, совсем не так. Мастер снова переиграл ее по всем статьям и, чего уж там, оставил в дураках. Переиграл и поставил на место, знай отныне и до века, кто есть ты и кто я.

На рассвете, когда в комнате проявились очертания знакомых, почти одушевленных предметов, он зашевелился, поднялся полутенью и тихо покинул ладью, как, мелькнуло у нее, разуверившийся в их общем семейном корабле матрос. «Я права, — в отчаянии подумала она, — передумал, передумал и больше он никогда…»

Его не было довольно долго — она терпела, ничего другого не оставалось. Хотела пойти за ним, волновалась, но, услышав в соседней комнате шумы, поняла, он чем-то занят, поняла, что он в порядке и что не в порядке только она одна.

Потом он вернулся.

Вошел решительно, быстро перебирая ногами, приблизился к ладье и к ней, загипнотизировал ее, как овцу, волчьим режиссерским взглядом — так, что она ни о чем не решилась спросить, ухватил ее безвольную руку и надел на положенный безымянный палец кольцо.

Простое золотое кольцо. Наделось на палец так естественно и просто будто всегда там было и вернулось на законное место.

Опять не понадобились слова. Слова и объяснения понадобятся потом, и они будут очевидно неинтересны, сейчас понадобился поцелуй.

— Едем, — сказал он, когда закончился этот поцелуй преданности и готовности по любому его слову сделать так, как хочет любимый мужчина. — Едем, — повторил он. — Знаю один тихий ЗАГС. Подать заявление успеем до театра. Паспорт не забудь. И желание.

Обыденно и просто. Когда есть любовь, все остальное превращается в мелочи, которые даже не раздражают.

Он облачился в любимый большой пиджак, она натянула обыкновенную джинсу и кофту. Свадебное платье? Какое тебе платье после трех замужеств, дорогая? Макияж? Плевать, потом-потом, она не будет терять времени, тем более, что он уже готов и хмурится в прихожей, потому что, она знала, он ненавидит ждать. Только бы быстрей, пока он не передумал, только бы быстрей — кстати, она и без макияжа выглядела отлично — успела взглянуть на себя в зеркало, сама себе понравилась. «Я красавица, — подумала она, — красавица, красава, красавище — повезло деду, любимому и единственному, ой, как повезло. А мне-то как повезло!..»

Ехали, понятно, на «Тойоте».

Он сам был за рулем, смотрел на дорогу и был так сосредоточен, будто сдавал министерской комиссии главную премьеру.

Она с приклеенной улыбкой тоже была на редкость невозмутима. Ужасно хотелось смеяться, петь, счастье было в горле, на выходе, но театральная леди, сдерживая себя, играла отстраненность, даже неприступность. Лишь ладонь, как обычно, положила на его пятерню, сжимавшую рычаг переключения передач. Положила и сжала, нежно и сильно.

О том, куда едут и зачем, не было сказано ни слова, посторонний пассажир никогда бы не догадался, что в данную минуту видоизменяются судьбы.

Великие человечьи дела свершаются тихо.

Они ехали на дело. Оба были уверены, что поступают правильно, потому молчали.

60

ЗАГС действительно оказался тихим и скромным, в обычном доме, без помпы и людского коловращения.

Вошли, уткнулись в длинноногую девушку на ресепшене, он старомодно поинтересовался:

— Здравствуйте. Нам бы туда, где записывают. Будь ласка, дорогая, направь.

Почему употребил в речи украинский оборот он и сам бы ответить не мог, а может и не знал, что он украинский.

Длинноногая по молодости не узнала его.

— По поводу завещания?

Кровь мгновенно окрасила Викины щеки, ему — хоть бы хны.

— Талантливо мыслишь, но это будет потом. Сначала пожениться хотим.

— Пожениться?

Пара вызвала у длинноногой интерес. Сутулый, подкашливающий, шаркающий дед в растянутом пиджаке и красивая яркая молодая женщина. Усыхающий червивый дуб и цветущая нежная сирень. Пожениться? Брак по расчету. За бабульки молодуху оторвал, старый хрен. Везет же бабам, дед скоро затрупится, все останется этой, с понтом, скромной, даже морду не намазала. А тут — год на одном месте сижу, все мимо…

Но талон с номером 12 девушка все же выдала молодым.

Но тут… счастье валило им сегодня, счастье шло к счастью: товарка длинноногой по ресепшену, та, что сидела чуть правее, узнала Армена. Улыбки, рукопожатия, «я провожу» — и действительно проводила до самого нужного им кабинета и просила только об одном — автограф. Длинноногая, как врубилась и расчухала, окончательно плюнула на себя и даже обошлась без вопроса: почему так? Потому…

Повторили просьбу и подали паспорта и бумаги серьезной и милой даме, которая просто не могла не улыбнуться великому артисту — как легко ему живется, как легко! — успела подумать Вика, мне бы так…

— Поздравляю вас, — сказала серьезная и милая. — С документами у вас все в порядке.

— Не только с документами, — сказал Армен. — С любовью — тоже. А? Что? Я что-нибудь не то сказал?

Улыбки, смех, почти аплодисменты всенародному любимцу.

— Когда бы вы хотели провести церемонию? — спросила дама.

— Ей надо быстрей, — сказал Армен и кивнул на Вику. — Она старая, боится не успеть.

Снова улыбки и смех. Роль складывалась: обожание.

— Предлагаю вам следующий четверг, — сказала серьезная дама. — Знаете, по статистике в четверг заключаются самые счастливые браки.

Сполохом пронеслось в его голове воспоминание о том, что четверг считался любимым маминым днем, что именно в четверг мама устраивала общий домашний чай, на который приглашались соседи и даже дядя Аркадий, беспробудно пьющий сапожник — но честь ему и хвала: раз за разом, цокая языком, он латал старые арменовские ботинки; уверял, что сноса им не будет — врал, конечно, ботинки рвались, но он латал их снова.

— Четверг — устраивает, — согласился Армен.

— Что скажет невеста? — спросила серьезная дама.

Вика кивнула. Туман окутывал ее, звуки доходили до нее ослабленными, далекими, словно сквозь подушку. Все, что происходило, происходило будто помимо нее, она доверилась Армену, она словно плыла за ним по воде, теплой, приятной, успокаивающей, надежной.

Подписали какие-то бумаги, поговорили о кольцах, гостях, музыке — все она делала во сне.

В себя пришла на улице. Мокрый асфальт, шум машин, мелькание людей и рекламы привели ее в обычное городское чувство. Вспомнила и длинноногую, и серьезную и милую, что назначила на четверг, удивилась тому, как запросто, совсем без нервов меняется гражданское состояние людей в отечестве, и вдруг ее как ударило:

— Таблетки!

Он шел рядом, вздрогнул от крика.

— Тихо, товарищ невеста! Не здесь же, не сейчас!

— Здесь и немедленно!

Заставила его остановиться, вложила две таблетки в шершавую ладонь, заставила отправить их в рот.

Горечь парализовала, скривила его.

— Довольна? — спросил он.

— Замужеством — да.

— Никакого замужества, — поморщившись, сказал он. — Если ты в невестах так хулиганишь, что же будет с тобой со свидетельством о браке в кармане?

— Будет только хуже. Я тебя предупреждала, — сказала она и сильно его удивила.

Впервые на «ты», отметил он и потеплел.

— Я согласен. Иду на дыбу добровольно, заметь…

Подхватил ее под руку, потащил к машине, силы в себе чувствовал молодые, летел.

Сны ушли и разом, и быстро вернулась к ней реальность, как это обычно бывает у девушек. Девушки — существа практические и, слава богу, живучие.

Машина вырулила на красивую улицу, но ей было не до красоты и пейзажа. Как все быстро, подумала она. Как быстро приходит счастье! Мое счастье — тонкий розовый шелк с полоской страха — господи, лишь бы шелк никогда не закончился! Я больная, я такая ненасытная на счастье. Или это нормальное женское состояние?..

— Надо будет продумать список приглашенных и гостей — вслух сказала она.

— Минимум-миниморум! — кивнул он. — Все равно гости врут, когда желают счастья.

— Все равно — пусть желают, даже если врут. А родственники тоже врут?

— Эти врут еще больше! Особенно на поминках… — Актер Актерыч Армен мгновенно сыграл слезы и неизбывное горе в лице и в голосе… — Дорогая Лиана, — всхлипнул он, — тебе сегодня тяжелее всех… ты похоронила мужа, нашего замечательного дядю и друга, которого мы так любили… Если тебе, дорогая Лиана, будет трудно — только скажи, мы всегда придем на помощь… — Актерские слезы кончились, Армен вырулил на бульвар, приближался Сивцев Вражек. — Через три часа поминки закончатся, никогда дорогая Лиана их толком больше не увидит. Старушки придут, мужиков — один, два. Это быль!

— У нас пока не поминки. — сказала Вика и обняла своей ладонью его правый кулак на руле. — Расслабься, Армеша. Папа врать не будет.

— У нас есть папа?

— Мама тоже есть. Но на свадьбу приедет папа, он уже знает — успокойся, он хороший. Он тебе годится в сыновья.

— Значит, ты внучка. Я женюсь на внучке. До чего любовь довела. Я нормальный педофил.

— Неправда, ты не педофил, это я — геронтофилка.

— Хороша парочка! Для Басманного нарсуда. Нас обязательно осудят и засудят. На зоне пальцами будут показывать.

— Мы вместе пойдем по этапу, — сказала она. — Мы же счастливая пара… Надеюсь, ты побреешься к свадьбе?

— Минимум-миниморум!

Она фыркнула.

— Пожалуйста, сделай это ради папы. Иначе вы ничем не будете отличаться.

— Он такой же красивый, как я?

Она ответила не сразу. Сжала руку его, и сдвиг произошел в ее температуре, сдвиг в сторону душевного и телесного тепла.

— Я тебя люблю.

Он прислушался к ее словам, к себе, притормозил и вильнул к тротуару; не глядя на нее, сказал:

— Если это так, почему бы нам не заскочить на полчасика домой. До театра еще есть время.

Дом был знакомый, и квартира, и аэродромы комнат, и кровать — ладья — но бурная любовь получилась для нее в этот раз совсем другой: она была окольцованной, названной невестой, и разума в ней было сейчас больше, чем чувств. Она поймала себя на этом, удивилась сама себе, но ему благоразумно ничего не сказала — он мужчина, он может понять не так, тем более, что он — счастливый мужчина.

По-женски она была права: счастливый мужчина соображает плохо, несчастливый, знала она, — еще хуже.

61

Неделя оставалась до торжественного события, и они договорились, что в театре пока что никто ни о чем знать не должен. Театр неприкосновен и свят, у него свой свет и судьба, своя неприкосновенная жизнь.

Армен Борисович, он же жених, продолжал решать в театре проблемы творческие, и, как ни в чем не бывало, читал в кабинете предложенную к очередной постановке любовную пьесу Ицхака Зингера.

Предложил пьесу двумя днями раньше Осинов.

Он зашел в кабинет хладнокровно, вручил худруку листы и сказал: «Вот».

Не было ни обоюдных шуток, ни подначек, ни предложения присесть и отведать коньяка или виски, был деловой визит подчиненного к командиру.

О прощении или об увольнении командир, он же Армен Борисович, и завлит не говорили. Обоих устраивало возникшее между ними непрочное равновесие. Осинов продолжал работать, этого было пока что достаточно, Армен же считал, что пусть он, милый, пашет и живет в страхе, угроза увольнения никуда не девалась, она, дорогая, пугает и подстегивает рвение Осинова на пользу театру. Видишь, новую пьесу принес, убедился в своей правоте худрук и на прощание произнес подчиненному одно командирское слово: свободен. Осинов стерпел и молча кивнул. Терпи, сказал он себе, терпи до лучших времен.

Он сразу перезвонил другу Саустину, все поведал, сказал, что есть надежда, что его не уволят, а значит, есть надежда, что ему удастся вернуть в театр Олега. Договорились устроить в ближайшее время пивной запой, и все обсудить. Осинову несладко было жить под топором, но куда хреновей — завлит об этом знал — было Саустину. Бывший любимец слонялся мертвенной тенью по театру, торчал подолгу в конуре завлита, покуривал в закутках, подглядывал исподтишка репетиции, но ролей более не имел, с зарплаты был снят, подрабатывал иногда дубляжом на телевидении, но по сути голодал и копил ненависть.

62

Виктория Богдановна, она же невеста, должна была заниматься вопросами хозяйственными, но ничто не шло ей в голову кроме свадьбы. Общаясь с артистами, рабочими сцены, радистами, прочим вспомогательным театральным людом, занимаясь отпусками, ремонтами, текучкой, она ловила себя на том, что думает о наряде, количестве приглашенных, ресторане и сомнениях, которые продолжали мучить ее.

Забегая к Армену в кабинет, ей хотелось поговорить о самом важном и главном — он поднимал палец вверх, давал понять, точнее, играл наличие микрофонов в кабинете, и она замолкала.

О свадьбе говорили только вечерами, дома.

У них будто бы поменялись полюса: теперь она была стороной заинтересованной в свадьбе, ее волновали сотни вопросов, он же относился к самой церемонии формально, ему был важен конечный официальный штамп, телодвижения и хлопоты по поводу так называемого великого праздника судьбы вызывали у него иронию.

— В чем ты пойдешь на торжественную церемонию? — спросила она его.

— В любимом пиджаке, — без грамма сомнения ответил он. — В любимом свитере.

— Ужасно! — взмолилась она. — Надень хоть галстук! Это же брак, обряд, событие! Там будут гости и зрители, тебя узнают!

— А, — отмахнулся он. — Зачем мне нарядные шмотки? Эйнштейн всегда ходил в одном и том же пиджаке. Он объяснял: когда был нищим лаборантом, богатые шмотки были мне не по карману и не нужны: все равно никто не замечал Альберта Эйнштейна, когда же я стал знаменитым ученым, богатые костюмы тем более стали мне не нужны — все и без шмоток узнают во мне Эйнштейна. Вот так. Пусть твои гости узнают меня, меня, а не шмотки.

— Очень хорошо, — сказала она. — В таком случае я вообще в ЗАГС не пойду.

Черт возьми, подумал он, она впервые показывает зубы, и я вынужден смириться. У бессмертной музыки оказывается есть зубы. Новость. Но это ничего — жизнь зубы обломает.

В итоге он согласился на новый пиджак и галстук, зубастая зарубка в его памяти осталась, но тут очень кстати позвонили в дверь, и оказалось, что приехал с Белгорода папа Богдан.

Приехал, очаровал, с ходу стал Армену другом. Моложавый, свежий, с ни разу не леченными зубами он постоянно улыбался, демонстрируя свежие клыки, и на жизнь имел сугубо положительный — что Армену было немного подозрительно — настрой.

Через пять минут обычных вопросов стол был уже накрыт — Вика постаралась.

Присели за стол, сладко выпили за то, за се, за третье, и вкусно закусили, Вика бегала и подносила.

Стол и попойка — лучший способ решения любых семейных проблем в этой части Европы. Папа Богдан привез будущему зятю украинской горилки, украинского сала и украинских помидоров — Белгородчина, как известно, на границе с Незалежной — мужчины поговорили о свадьбе — папа тотчас вытащил кучу денег, но Армен с кавказским негодованием их отверг. Тогда поговорили о ближайшем совместном семейном будущем, ударили по рукам и обнялись — Вика млела от радости, на ее глазах создавалась семья.

— Спать будешь пока здесь, — сказал Армен; он повел папу в супружескую спальню и указал на супружескую ладью, то есть, на свое законное место.

— Не, не можно, — замотал головой Богдан, — мне бы б гарно раскладушку чи диванчик в гостиной.

— Нет, — сказал Армен, — ты мой гость, спать будешь здесь, раскладушка и диван уже заняты — нами. Ты понял?

Папа понял, что с кавказским гостеприимством лучше не связываться и согласился.

Армен сто лет не пил горилки и не ел сала, он подналег, но головка осталась как стекло. Прояснилось на пятой рюмке, что папа Богдан опытный инженер-строитель — дефицитнейшая для нашего искусства вещь, оценил Армен и после заключительного армянского коньяка, впрямую и окончательно рубанув рукой пространство, предложил Богдану оформиться на должность главного инженера театра, которая пустовала. И директор, по случаю здесь, кивнул худрук на невесту, в миг оформит, не сопротивляйся, Богдан!

Богдан и не думал сопротивляться, встал и с ходу так запел велюровым басом про «распрягайте хлопцы коней и лягайте отдыхать!», что у Армена зашевелились обшлага джинс — папе хотелось, чтобы все знали, что он в искусстве не чужой.

Мужчины заплакали от счастья и снова обнялись.

— И скажи ей… — Армен с трудом обернулся в сторону Вики, — чтобы она всегда меня слушала!

— Вика! — крикнул Богдан.

— Я поняла, батьку!

— Вика! — снова крикнул Богдан, — и щоб ты никогда!..

— Батьку, я поняла!

Богдан тронул друга Армена за плечо.

— А, если шо не так… лупы ее, Армен! Я тебе вожжи с хаты дошлю!

— Богдан, на Кавказе так не принято…

— Лупы! Здесь же ж не Кавказ!

— Папа! Здесь не деревня! — крикнула Вика.

— Лупы! — снова крикнул Богдан, выдохнув перегретый воздух изо рта в самое лицо Армену, — Думаешь, она так просто пианисткой стала? Думаешь, не лупыл? А ну, доча, скажи!

— Папа, здесь театр!

— Чую, — сказал папа. — Звиняй, доча, помолчу.

Короче, вопросы свадьбы и семейной жизни с помощью качественного алкоголя и превосходного сала были решены за столом в кратчайшее возможное время.

Усиление театра в лице папы Богдана Армен Борисович приветствовал шумным рукопожатием. Еще круче обрадовался он, когда узнал, что мама его прекрасной Вики неплохая художница.

— Тащи немедленно сюда, — сказал он Богдану. — Художница по костюмам по самое горло нужна.

— Не, Армен, не можно, — ответствовал Богдан. — На ней хозяйство, гусыки, огород. На ней — свынка.

— Свинку — под нож, колбасу — мне, и тащи маму сюда — вместе с колбасой!

Мужчины обнялись и заплакали.

— Армен Борисович, — вам надо отдохнуть, — воспользовалась паузой Вика, но папа Богдан как за канат ухватился за высказанную по пьянке московскую возможность жизни и паузу пресек.

— А где мы с жинкой жить будем, зять?

Армен задумался, но только на мгновение.

— Эх, не хотел я раньше времени, — сказал он, — но… Собираемся, едем.

— Куда? — спросила Вика.

— К счастью, — ответил Армен.

— Куда-куда? — переспросила Вика, удивленная тем, что от реального счастливого застолья нужно ехать к какому-то непонятному и неизвестному счастью.

63

Загрузились в «Тойоту», Вике дали руль и поехали к счастью.

Армен Борисович выступал в качестве пьяного навигатора, но функционировал не хуже трезвой, совершенно бездушной электроники: светофоры и повороты указывал заранее, ни разу не сбился, чем вызвал восторг нового главного инженера театра Богдана Романюка.

— Вау! — только и охал он. — Вау!

— Что такое «Вау»? — спрашивал себя Армен и себе же отвечал: «Американское говно, наше „ой“ или „ого!“ в сто раз лучше», но тестя вслух не тронул, стерпел.

— Как ты все повороты помнишь, зять?

— Голова хорошая от мамы досталась. — сказал Армен.

— А от батьки?

— Характер противный.

Богдан кивнул. Он ничего не понял, он зауважал зятя авансом.

Снег метелил по лобовому, мелькали машины, и двуногие шустрили по тротуарам, и видимость была нулевая, а все равно, двадцатиэтажный новый дом красавец из чего-то красного, у которого Армен распорядился запарковаться, понравился сразу и навек.

— Что это? — с придыханием, уже смутно догадываясь что к чему, спросила Вика.

— Это… — не договорив, Армен откинул дверцу машины и распорядился. — На выход, господа артисты. — И только выбравшись из машины и кивнув на дом, закончил ответ. — Глупые американцы называют это проперти — плохое слово, физиологичное, как всем известный звук. На самом деле — это просто недвижимость. Твой дом, артистка, Романюк! Живи! Плодись и размножайся!

Два всего раза хлопнула она глазами, быстро все сообразила.

— Наш дом, — сказала она и страстным кипятком прижалась к Армену в присутствии папы Богдана.

— Твой, — сказал Армен. — На тебя куплен и оформлен. Квартира — мой, извините, подарок к свадьбе. Тебе и музыке.

— Батьку! — в избытке чувств крикнула Вика. — Батьку, я его кохаю!

— Понимаю, — сказал папа Богдан. — Одного не пойму: причем здесь музыка? Ей что, тоже квартира нужна?

Но уже подхватили его под руки, потащили к подъезду, заболтали и отвлекли шутками и смехом.

И взвились лифтом под небеса, на семнадцатый этаж.

Новенькие замки на новой двери новыми ключами открыл Армен и просто сказал: «Прошу».

И мебель уже была, и ковры, и занавески, и кровати, и ванная была на ходу и даже с водой — не аэродром квартира, как на Арбате, но точно, что не меньше вокзала; пока мужчины толклись в прихожей, Вика оббежала пахнущее новизной жилище, выскочила на просторную лоджию и задохнулась от воздуха, солнца, простора и острого приступа счастья, которое нечасто поражает человека, потому ощущается сразу.

Лес стелился перед нею, дальние дороги и пространство, уходящее в бесконечность — жизнь отсюда казалась вечной.

Вот оно, подумала она. Если оно бывает, то только таким. Неохватный, нерасколотый айсберг счастья.

— Вот, — услышала она голос Армена, — две комнаты всего и кухня, но все большое.

— Большое-то оно большое, — отозвался папа Богдан, а скильки ж воно денег съило?

— Э, — сказал Армен. — Я деньги очень люблю, но ради, сами понимаете чего — не жалко. Деньги — грязь.

— Ага, — сказал папа Богдан. — Грязь, дуже целебная для организма.

Словила: о ней был разговор, и выступила вперед важно, выступила как главная.

— Две комнаты, — повторила она. — Кабинет Армена Борисовича и спальня Армена Борисовича.

— А ты где, доча? — спросил папа Богдан.

— Я и на лоджии могу, — сказала Вика.

— Золото мое, — сказал Армен, привлек ее к себе и обернулся к Богдану. — Вот так, батяня. Ты с маманей пока в нашей старой на Арбате покантуешься, а мы с молодой начнем жизнь здесь. На новых матрасах.

— Добре, добре, — сказал Богдан и полез за смартфоном, чтоб по вотсапу позвонить в Белгород и порадовать жинку. Отошел в сторонку и тотчас позвонил дрожащую рукой. — Мамо, мамо! — успела вставить Вика, но Богдан так стал орать в трубку, что телефон отключился.

«А мы с молодой начнем жизнь здесь», повторяла про себя Вика арменовские слова. Мы откусим кусок счастья и попробуем его на вкус, гордо подумала она далее, но вслух высказать мысль остереглась — вдруг пошло? Сама-то она не очень отличала пошлость от непошлости, но Арменовского вкуса боялась, чтоб ненароком не вляпаться.

Армен не шутил, и Богдан не шутил, будущее выстраивалось на прочном семейном цементе. Через три дня, срочно заколов «свынку», в Москву прилетела мама, худенькая, шустрая, верткая и певучая Марина, которая своими привезенными рисунками, ковбасой, горилкой, шутками и песнями быстро сумела Армена развернуть в белгородскую сторону. Еще через день мама Марина — за подписью Вики и с благоволения Армена — была принята в театр художником по костюмам. Клан Романюков значительно укрепился физически и морально, их, как говорил папа Богдан, стало в театре везде. Идешь по коридору — навстречу папа Богдан Романюк, повернешь к буфету, встретишь певучую Марину Романюк с рисунками и ароматом свежевыпитого кофе на блузке, пойдешь прямо — упрешься в кабинет с вывеской «В. Романюк, директор». Армена стало в театре относительно меньше, и театру от этого лучше не становилось, однако посягнуть на недосягаемую седую вершину ни у кого из простых смертных в мыслях еще не было.

64

В театре ждали главной премьеры — свадьбы.

Церемония состоялась в назначенное время в том же скромном ЗАГСе — нешумная, немногочисленная, дружеская, свойская — вполне интеллигентная.

С его стороны свидетелем солидно и негромко выступил Артур, с ее стороны — Башникова, в глазах которой, при внимательном рассмотрении, можно было углядеть нормальную девичью завистливую искру. «Нормальная везуха, — можно было бы прочитать в ее глазах. — И чем она лучше меня?»

Вику трясло. Шла к венцу, опираясь на папину руку, и папа Богдан обалдевал от неожиданной тяжести единственной дочуры.

Молодые обменялись кольцами, расписались в очередь со свидетелями, прослушали Мендельсона и девственно, непорочно прикоснулись друг к другу губами.

Полиграфа на ложь не подвезли, зато подвезли поздравления, улыбки и поцелуи, и Башниковой в ответ на ее не самый искренний поцелуй достались в утешение самые чистые и благодарные губы самого худрука. Вах!

А потом было сдержанное веселье в армянском ресторане Ешак. Ни нервов, ни экзальтации, ни психозов, что так обожает желтая журналистская сволочь, обыватели и блогеры, на гулянии не было, а было мило, просто, мудро. (При желании, повод для скандала мог бы быть найден, потому что среди гостей в ресторане в неприметной массовке обнаружился Осинов. Армен сделал вид, что Осинова не заметил — заметил прекрасно, но дал возможность Иосичу выпить и закусить.)

Тон мудрости задал сам молодожен. Вспенилось в бокалах шампанское, люди напряглись и захотели, но в нарушение этикета, отодвинув тамаду — старого, ереванского еще друга носатого Нерсика, Армен сам взял слово, и как истинный художественный руководитель дождался полной художественной тишины. Вах!

— Товарищи артисты, прочие знаменитости, имеющие отношение к нашему безнадежному театральному делу! Мы сегодня отмечаем формальный факт не первой свежести, и вы все это знаете… Скажу честно, оригинальное свадебное событие состоялось энное количество дней назад, и вы тоже это знаете. Но — в жизни раз бывает семьдесят семь лет… так, что история и время не испортят нам торжества… Потому, что это настоящее торжество. Оно произошло не потому, что меня сильно полюбили и уговорили на брак — шутка… не потому, что я, старый и безумный — что правда, влюбился в молодую артистку и пианистку — а потому, что браки заключаются не в ЗАГСе, а где-то далеко-далеко, не здесь — поверьте, это так и есть… Теперь прошу выпить за здоровье моей супруги и лично мое, за наш прочный, вечный союз — до нового развода — шутка! Да здравствует театр, да здравствует наша свадьба! Горько!

«Горько!» — покатилось ему навстречу ответное малоизвестное приветствие.

Вика целомудренно прикоснулась к Армену и кинулась к роялю, заготовленному в заведении на всякий счастливый случай.

Музыка выскакивала из под ее рук, мощная музыка, которую Армен сразу узнал. Бетховен, сказал он себе. Опять Бетховен? Узковат, однако, у нее репертуар. А где Прокофьев, где, в конце концов, Шостакович?

Гости массово приложились к напитку, и тотчас под Пятую «Героическую» началось вручение подарков.

Смартфон и коллективно купленный планшет, постельное белье, палки для скандинавской ходьбы, велосипед, и — персонально для Вики — новенький южнокорейский «Хундай», понятно, что от Артурчика. И деньги, деньги, деньги — кто сколько мог, в любой валюте.

— Меньше мильона не берем, — предупреждал Армен каждого подходившего гостя. — Слышу голос мамы: если гость дает меньше, сразу увольняй из театра.

Тотчас от имени слегка подогретых артистов выступил с заготовленной речью Шевченко, который сказал, что ему сегодня повезло: сегодня он не сильно любимый бессловесный фугас, но почетный гость, то есть персонаж говорящий — потому предлагает тост за родителей: за светлую память тех, кого уже с нами нет, а также за здоровье и счастье папы Богдана и мамы Марины.

Сказал и крупно плеснул в фужер водки.

Выпили кто что, закусили, перецеловались, затискали счастливую Вику, оттянули до полной несимметрии правую руку Богдану, замучали поздравлениями художницу Марину, зашумели как пьяные гости и так заголосили, что по команде метрдотеля свадьба была ловко отделена от остального зала раздвижной перегородкой.

Вот уж тут актерское гуляние впало в половодье!

— Мы артисты! — Кричал Шевченко, цитируя великого русского драматурга, — наше место в буфете!

Фраза была услышана и творчески верно принята большинством артистов: работники театра окончательно перешли на водку и соответствующие последствия.

Анпилогов и Башникова устроили скетч с переодеванием на объявленную свадебную тему «Люби меня, как я тебя», причем Анпилогов изображал Башникову, Башникова — Анпилогова.

С Анпилогова-Башниковой в самом конце скетча по гениальной режиссерской задумке свалилась юбка, обнажив кривые ноги. Экспромт был воспринят с восторгом.

Пришлось снова выпить за театр.

Как следствие свадебная компания неуправляемо поделилась и переделилась на группки, превратилась в кочевье по столам и друзьям, и гур-гур пошел большой.

Снова поднялся Армен.

— Товарищи артисты! Вот тут наш завлит, любитель Шекспира и по совместительству предатель Осинов Юрий Иосич предлагает нам поставить Гамлета!

— Я? — несмело удивлялся Осинов. — Никакого Гамлета не было! Армен Борисович шутит…

— Видали? — вскричал Армен. — Против Шекспира он возражает, против того, что предатель — нет! Я люблю тебя, Иосич!

— Нет-нет! Я ведь только в том смысле, — замямлил Осинов, — что работа — это одно, а все остальное — совсем другое…

— Да здравствует театр, — продолжал Армен, — театр нашей жизни! С героями и антигероями! Мы поставим Гамлета и неважно, Иосич, с тобой или без тебя. Но с тобой лучше.

— Да здравствует наш завлит и молодожены! — примирительно пробасил Анпилогов и поднял налитую рюмку. — Всем счастья и удачи! Будем!

Свадьба охотно выпила.

— Вопрос в другом, — продолжил Армен, и гости слегка притихли, — Кто сыграет Гамлета? Предложения есть? Хочу услышать! Считайте, сегодня худсовет!

— Я! — крикнул Шевченко, но был простовато отмахнут мохнатой, начальственной, арменовской рукой как кандидатура нереальная.

— Эвентян! — предложила Башникова.

— Это ближе, но не в десятку, — сказал Армен Борисович. — Ну, ну, веселей, товарищи артисты!

— Никитин!

— Анпилогов!

— Ступин!

— Аненков!

— Вы, Армен Борисович!

— Гениально, — сказал Армен. — Я ждал такого предложения. Я бы с удовольствием, но теперь не могу, директор не утвердит…

— Не утвержу, — пискнула Вика. — Ни за что!

Армен сделал паузу, потом вдруг голос его поднялся на октаву выше и зазвучал как труба.

— Все вы, господа артисты, а также предатели и трусы, типа Иосича — говорю как молодожен!..

— Я не предатель, не предатель, — захныкал Осинов, и его утешили водкой.

— Никто из вас не осмелился назвать единственного Гамлета в нашем театре… — он оглядел гостей, выдержал паузу и закончил, — А ведь он есть.

— Да, но он уволен, — негромко напомнил Слепиков. — Я подумал о нем сразу, но…

— Был уволен, — сказал Армен. — Был! До сегодняшнего дня. А сегодня, в день так сказать, я объявляю всеобщую амнистию.

— Хай живе мужик та жинка! — крикнул папа Богдан, попытался встать и вовремя был поддержан Мариной. — Горько!

Пришлось молодым для удовлетворения публики опять прибегнуть к легкой эротике.

— Юрий Иосич, — отдышавшись, распорядился Армен, — прошу Саустину сообщить. И пригласить в театр.

Иосич кивнул. Общий смысл он вроде бы понял. Детали ему подскажут завтра.

Подали горячее. Мясо, рыбу — по выбору. Ели не все. Многие продолжали пить, это было веселей. Наконец, запели.

— Из-за острова на стрежень! — загудел природным басом Анпилогов и артисты голосисто подтянули.

Да так, что скатерти, как живые, вздулись на столах. Метрдотель хотел вмешаться, но махнул рукой.

Армену было хорошо. Одно было плохо: чувствовал, устал. Он протянул руку Вике, и она поняла.

Вика склонилась к нему на плечо — задышали духи и тонкий нежный голос горячо зашептал в ухо:

— Таблетки!..

Счастье, подумал он. «Слышишь, мама, я защищен. Счастье, что она рядом…»

Без пререканий и покорно проглотил он ненавистные таблетки и снова подумал о счастье и маме, потому что знал, мама счастлива тогда, когда счастлив он, ее любимый сын.

Свадьба гуляла еще долго и растворялась в пространстве понемногу и в тихую, артисты демонстрировали высокий английский класс незаметного сматывания с любого важного сборища. Иосич владел им в полной мере, других бы мог обучить…

Многие страдающие суеверием артистки прихватывали со стола пирожки и куски свадебного торта, у них, суеверных считалось, что пироги, стянутые со свадьбы, приносят счастье. Это было, конечно, не так, а может быть, именно, так — и первое, и второе было недоказуемо, — но сладость и доблесть была как раз в том, чтоб уворовать со стола…

Молодые сперва отвезли родителей на Арбат, где зять Армен смачно расцеловался с тестем Богданом, потом прикоснулся слегка к прилипшей к нему теще Марине и долго, с помощью Вики, ее от себя отлеплял, — после чего молодожены отправились в свой рай в Новую Москву.

Рай получился не полным, Армен по дороге храпанул и напугал таксиста.

И первой брачной ночи тоже не случилось, спать хотелось смертельно обоим создателям брачного игрища.

И никому она сейчас эта ночь не нужна, думала Вика, укрывая великого артиста одеялом. Главное, что сладкий мой спит. Главное, что все сбылось. Главное, не обманул и вот она я, жена.

И никто никому простыни поутру не показывает, думала она, срывая с себя свадебные наряды.

И жить стало проще, думала она, садясь на ночной горшок и запихивая в рот зубную щетку.

Проще, проще, куда уж проще, господа. Скоро мычать начнем. И слава богу!.. А будет ли проще — неизвестно!

65

Злой ушел Юрий Иосифович с большого веселья. Злой, непьяный, неудовлетворенный. Да и с чего бы быть ему другим? Дома жена фыркала по мелочам и брыкалась по большому запросу, брюхо и одышка его росли, на работе, где только и ловил он обычно кайф, худрук, на которого он свято пахал, теперь не наливал, прилюдно оскорблял и топтал как старый тапир мышь — землеройку в джунглях. Опять не было справедливости! «Все говорят, нет правды на земле, но знаю я, что нет ее и выше!» процитировал образованный завлит Пушкина. А ведь появилась было, обаяла, обещала справедливость, но вот уж снова ее нет, а взамен уже и предателем объявили — а за что? Ну была, была в его жизни маленькая слабинка, что повелся на саустинские пряники, но ведь осознал, извинился, что больше никогда, и, кажется, искупил работой и пьесами. Выходит, не искупил. Мало шефу крови, мало, всю готов выпить, даже на собственной свадьбе, когда положено дарить счастье не только себе, он готов унизить и растоптать. А ведь я не землеройка, думал Осинов, нет, не мышь я, далеко не мышь.

Саустину Иосич по ходу позвонил и сообщил насчет Гамлета, но на другой день пришел к нему на пиво совсем не с пивом, а с тем, что ему самому хотелось, а хотелось ему чистого, свежего, духоподъемного общения, а для этого нужно было прочищающее мозги лекарство.

Пожали друг другу руки, сели.

И, не сговариваясь, вдарили по водке — из белоснежной бутылки, что выскочила из кармана завлита. Саустин, хоть и ворчал, все равно выпил на радостях, что прощен, приближен и что будет Гамлет, Иосич — по раздражению и злобе на весь мир.

Опрокинули по второй, и завлит поведал другу свадебную эпопею в деталях и по минутам. И заключил:

— Гуляет твоя бывшая по борщу. Бывшая никакая артистка, ныне директор и супруга. Она как сыр в масле, а мы — подлые предатели. А ведь вместе начинали, мечтали совсем о другом… Где справедливость?

Саустин промолчал. Про себя подумал, что долбаная осиновская справедливость достала, и что здесь она совсем не пришей. Детектив задумывали, чтоб свалить одинокого худрука, а теперь он, блин, не один, теперь у него союз с женой-директором — вот как все обернулось, и еще два родимых Романюка по театру шастают — вот как оно все… Худрук только стал сильнее, у дракона-худрука выросли новые головы, а где пребывает ныне его, саустинский театр и его «Незабвенная»? В мечтах, в идеях, пустых фантазиях? «Я ничтожество, — думал Саустин, — ничего не смог, я полное ничтожество», — думал он, но не озвучивал.

Выпили по третьей. Водка лечила, просветляла мозги.

— А ведь я еще когда предлагал ее нейтрализовать, — сказал Осинов.

— Я этого не помню, — сказал Саустин.

— Правильно делаешь, не помни, — сказал Осинов. — Всем так и говори, не помню… Все-таки любимая жена… Раньше ты ее по койке возил, теперь она тебя, по всему театру… Что хочет, то и делает. Вчера ты уволен, сегодня ты Гамлет, завтра снова размажут…

Выпили по четвертой. Смягчились.

Люди глобально делятся на бездумно болтающих и осмысленно слушающих. Так они на время и поделились.

— Она, она всему виной, она главная поганка — сказал Осинов, зажевав горбушку бородинского.

— Она, — согласился Саустин.

— Деда на себя затащила, подставилась вовремя, сыграла любовь, как учили.

— Лучше, чем учили.

— Папу привела. Маму. Осеменила театр Романюками, — сказал Осинов. — Погибнет русский театр. И дед погибнет. А выпить еще есть?

— Для тебя?

Саустин пошарил за занавеской и извлек драгоценный НЗ. Булькнули еще по рюмке и сладко им стало, и отлетно. И мысль работала, так им казалось, как у гроссмейстеров.

— Ты там что-то о Шекспире говорил, — завел новую тему Осинов, у которого любимый драматург всегда сидел в голове, готовым к прыжку в главные советники жизни.

— Говорил, — согласился Саустин. — Проанализировал я, продумал. Не все Уильям твой охватил, нет, не все. У него герои гибнут за самые простые пироги. За любовь. Ревность. Жадность. Жажду власти. А тщеславия, например, он не учел. А ведь оно покруче всего будет, оно губит, Иосич, страшно губит людей, высушивает и губит. Ему только условия создать надо, как вирусу, тогда он набросится и сожрет. А теперь в театре условия есть.

— Я понял. Имеешь в виду подругу?

— Ну! Не туда мы били, не в ту цель. Деда хотели с доски убрать, идиоты. А деда жалеть надо, как самую дорогую фигуру, любить его надо и лелеять. И все нужно было сделать совсем по другому. Убирать надо было совсем другую фигуру. Правильно, именно, ее, подлую королеву.

— Продолжение детектива? Вторую серию?

— Попробовать можно, Юрок. Шанс есть, и идея есть, чисто шекспировская. Ты как?

— На хер! На хер! — кричали пьяные гости. — На хер!

— Ты хоть попробуй, завлит! Попробуй!

— Одна попробовала… Нет! Хватит. Я еще работать в театре хочу. Тебе тоже не советую. Репетируй Гамлета, радуйся, что прощен — так тебе скажу, и… наливай.

— Ясно, — сказал Саустин; ему действительно стало ясно, что предатели произрастают в жизни чаще, чем можно было предполагать, и водятся даже среди друзей.

— И мне ясно, — сказал Осинов и похвалил себя за то, что сохранил нейтралитет: и перед Арменом чист и друга попусту не обнадежил. «Уважаю тебя, Олежек, за красоту, молодость и талант, но шею свою уважаю больше. Ни вашим, ни нашим», — сказал себе Осинов и подумал о том, что такая позиция гораздо удобнее, чем «и вашим, и нашим». Подумал, порадовался, уронил по пьяной неловкости недопитую бутылку с полированного стола, успел услышать, что булькает звонко, струю поймать не успел, но сполз со стула старинного румынского производства и на полу окончательно отъехал в черный город.

— Твори один, художник, ты царь, герой и бог, — сказал себе Саустин, устраиваясь на коврике неподалеку от ног двойного агента, обутых в неновые китайские говнодавы, пахнущие чем-то знакомо детским и душистым, и вслед за этой ценной мыслью тотчас вспомнил великую народную мудрость: «Упаси меня, боже, от друзей, а с врагами я справлюсь сам».

В процессе поспешного отъезда в заветный черный город друзья для согрева опасно сблизились телами и даже обнялись, но до голубых побед дело не дошло. Оба остались стопроцентными мужчинами, могли без вранья заполнить любую анкету и ответить любому полиграфу, что нет, не было, не замечен…

66

Веселые полетели у молодых денечки.

Они так любили друг друга.

Равновесие жертвенной любви, вселенского добра, великих общих планов и поиска.

Такие дни бывают почти у каждого. Почти у каждого быстро кончаются, у счастливых со временем — превращаются в приятные воспоминания с оттенком сожаления и грусти. У несчастливых — сами понимаете во что.

Месяц пребывали они на вершине, любовь достигла апогея.

Когда она спала, он, плохо спавший ночами, оберегал ее сон и покой.

На следующее после свадьбы утро он поднялся на этаж выше, чтобы переговорить с соседями о шустром мальчугане, ночами носившемся по потолку; что он сказал, неизвестно, но мальчик затих навсегда, и ничто более не нарушало художественный покой звездной пары.

Она кормила его диковинами, почерпнутыми из книг, наконец, научилась готовить долму и быстро достигла такого совершенства, что он снова вспомнил маму. Это была радость. Его и ее, Викина радость.

Она летала по жизни, он, на старых верных крыльях, не уступал ей в полете.

Каждый вздох и слово, нежность рук и музыка посвящались друг другу. Оба познали неведомые большинству смыслы, общая вершина была крепка и нерушима.

Дохнуло живительным высокогорьем, и весь театр, заведенный энергией их любви, закрутился как бешеный волчок.

Бегал по коридорам стремительный инженер-реконструктор Богдан, носилась с новыми эскизами костюмов к Гамлету верткая Марина, артисты, рабочие постановщики и охрана тоже, казалось, добавили скоростей — общая энергетика театра, замерь ее сейчас худрук, подпрыгнула вдвое.

Любовь двоих творила общее чудо.

Слепиков, после застольного чтения великой пьесы приступил к репетициям Гамлета, как говорят на театре, ногами, то есть, с артистами и на сцене, и работал с непохожим на обычную свою медлительность энтузиазмом. Не понимал, что с ним происходит, но работал как черт. Не каждому дано понимать любовь, тем более не каждому дано ее чувствовать.

Зарулил на репетицию и худрук, усвоивший печальный опыт бесконтрольного «Фугаса». Увидел, похвалил, потому что понравилась работа, велел продолжать в том же духе и не забывать главного: новой энергетики.

— Вам все понятно, товарищи артисты? — спросил на прощание худрук. Артисты кивнули.

А главное, Саустин включился. Репетировал наполненно, от души, старался вовсю, даже меланхоличный Слепиков балдел.

Нравился ему возникавший на сцене дуэт Офелии и Гамлета — Башниковой и Саустина. Нравилось возникшая между актерами творческая близость, особенно нравилось, что в перерывах репетиций Саустин — Гамлет не отпускал артистку в буфет, но умыкал свою Офелию — Башникову в комнатку за сценой и там продолжал работать над ролью.

А за пределами театра все еще клокотали, варили последнюю новость социальные сети. Восторги и проклятия сыпались на молодых как из мешка, а в целом это был живой неподдельный народный интерес, и, что самое интересное, совершенно без рекламного принуждения.

Публика, что совсем не странно, потянулась в театр, хотя до премьеры Гамлета было еще как до неба. Даже средние заезженные спектакли принимались теперь на ура — публике был интересен не театр, а любимый актер-худрук, обитавший здесь, и его новая замечательная история: великий и неподражаемый женился на собственной директрисе, да еще и актрисе, да еще и пианистке, да еще и молоденькой: от себя минус сорок пять! — сенсация, подогретая на любовном масле, любимая пища широких народных масс. Ой, посмотреть бы на нее, хоть одним глазком! — так мечтал народ. Не о колбасе мечтал, не об юморине, водке или футболе — народ мечтал о высоком и духовном.

Он был счастлив и молод, она была молода и весела, их новый общий дом молодел, мужал и веселился вместе с ними, и никаких в нем не заводилось пошлых ковриков, картиночек на стенах, занавесочек на панорамных окнах, оборочек и рюшей в ванной — все в нем было строго, распахнуто, оголено, аскетично, хайтеково, все было приспособлено для внутренней работы и культурного роста.

Конечно, в доме поселилась музыка. Белое иностранное пианино солировало в гостиной; он, в зависимости от настроения просил то Бетховена, то Моцарта, то Шопена, то Чайковского, и получал музыку гениев в ее великолепном охотном исполнении.

Короче, счастье было в них, и жили они втроем: он, она и общее счастье.

И было им так хорошо, как никогда не бывает в жизни надолго.

У каждого счастья всегда найдется подлый кончик.

И не все может любовь.

И не от всего может она уберечь.

67

Театр шумно полетел в Симферополь и Ялту на гастроли.

Маячил Крым. Июль. Летели как на праздник.

Лето плыло за иллюминатором, голубел небосвод, самолет вычерчивал маршрут легко и бесшумно.

Еще одно чудо!

Вика Романюк впервые в жизни летела на самолете, и полет совершенно околдовал ее. Армен проглядывал Советский спорт, она не отрывалась от иллюминатора и космических картин.

Настроение праздника входило в худрука, директора и артистов исподволь, незаметно, но держалось прочно — потому в салоне звучали актерские приколы, актеры хулиганили беззлобно. Шевченко, снова вообразивший себя фугасом, кричал, что всех бездарных артистов взорвет, артисты смеялись, но стюардам было не до смеха, они делали фугасу предупреждения, что вызывало новые извержения веселья.

Саустин и Осинов сидели рядом, почти не общались, посматривали на Вику и Армена, и мысли обоих были близки: они думали о том, о чем думали все последнее время.

Прилетели, сели, как пчелки, незаметно, тихо.

Артисты спускались по трапу, вкушали целебный воздух Крыма и очарованные встречей с югом умиротворенно улыбались. Слепиков, Анпилогов, Эвентян, Шевченко, Саустин, Башникова, Голубева и даже Осинов и прочие, прочие, прочие мастера воссоздания на сцене разнообразной правды жизни с помощью новой энергетики.

Армен как флагман шел первым; вел Вику под руку и так они, как монаршая пара, торжественно вплыли в новенькое здание аэропорта, похожего на закипающую голубую волну.

Он поднял голову, оглядел смелое дизайнерское пространство с любопытством, и тут его ударило.

Боли не было, был нежный укол где-то в середине головы, его качнуло, будто споткнулся, но успел опереться на нее, и она впервые в жизни почувствовала страшную тяжесть бесчувственного тела.

— Что? — спросила она. — Что с тобой?

— Нормально, — промычал он и по тому, как он это промычал, она поняла: дело обстоит совсем наоборот.

Тьма на несколько мгновений заволокла глаза, отказали ориентиры и сознание — не отказало одно и последнее: держаться за нее оледеневшими пальцами, вырваться из которых не было у нее никакой возможности.

Мгновенно собрала она мозги, как в минуты смертельной опасности могут делать только женщины, обняла его, властно усадила на лавку, попробовала напоить из маленькой голубой бутылочки — не получилась, и выхватила телефон. Куда звонить? В скорую? Какой здесь телефон? Явно не такой как в Москве! Господа! Мужчина! Женщина! Кто знает телефон местной скорой?

— Не надо скорой, — негромко, но твердо сказал он. — Я в порядке.

Он любил эту женщину, и смерть как не хотел оказаться перед ней слабым.

Снова вспомнил маму, ее слова, записанные навечно на диски его памяти. Мужчина не ноет, не плачет, не жалуется, так говорила мама. Мужчина не сдается, стоит на ногах до последней возможности и падает только тогда, когда мертв. Если сдаешься раньше, говорила мама, ты не кавказец и не мужчина.

Вспомнил маму, стало чуть легче.

И Вика, взглянув на него, увидела, ему лучше. Порозовел, взгляд осмысленный и пальцы-крючья разжались, отпустили. Все равно достала таблетки, заставила выпить воды, сказала:

— Тебе надо в больницу.

— Не надо. Отставить панику. Я в порядке. Если сдохну — дома!

И, держась за нее, попытался встать.

И встал. И улыбнулся. И глаз вспыхнул обычным арменовским блеском.

— Испугалась? Вот так надо играть! Чтоб даже такие как ты поверили. Ладно. Все. Пойдем.

Она хотела поверить великому его актерскому мастерству, очень хотела, но обмануть себя все-таки не смогла, видела, что-то с ним стряслось.

Ничего не успела ему ответить. Подошли артисты, привыкшие к тому, что Армен скала, обняли, забалагурили, поддержали улыбками, вместе направились к выходу, в зал, где их уже встречали представители местного театра, прилепившихся к ним чинуш.

Худрука усадили в машину, остальных творцов в автобус.

— Видел? — спросил Саустин Осинова.

— Жизнь опережает безумные планы, так сказал бы Шекспир, — бросил Осинов. — Даже такие, как твои.

— Таких планов не было, — отрезал Саустин. — Не людоед, на здоровье не покушался…

Осинов глубокомысленно смолчал.

Она держала Армена под руку, принимала цветы, улыбки, речи, но волновало ее другое. В машине ей было ни до Симферополя, ни до его летнего расцвета, цветов и южной пестроты, она чувствовала каждый вздох мужа.

В гостинице, в несильно крутом симферопольском люксе, когда он упал на кровать и попросил не беспокоить часика два, она все-таки добилась своего и через администрацию гостиницы вызвала врача.

Врач оказалась девушкой тихой, скромной, однако сообразительной. Осмотрев Армена, измерив давление, задав ему несколько вопросов и мило с ним пощебетав, вывела Вику в коридор и зачитала приговор.

— Надо срочно в больницу, — сказала она. — Это инсульт. Небольшой, но… сейчас главное, чтоб он не повторился. Я вызываю скорую?

Вику ударило током. Вот оно, вот, молниеносно развернулось в ее голове то, о чем шептались все вокруг, о чем предупреждали мама и папа: подумай, Вика, он все-таки в возрасте, подумай, не спеши… Она не будет ни о чем плохом думать, все эти предупреждения — сизая, гнусная пошлость людей, не знавших любви, она его любит, и она его спасет. Вика уняла дрожь, взяла себя в руки.

— Извините, доктор, — сказала Вика, — он не поедет в больницу. Нет.

— Что значит не поедет?

— Ни за что. Я его знаю.

— Инсульт — это полсмерти — так нас в институте учили. Да еще и диабет, как вы говорите. Вы понимаете, чем рискуете? Вы, в конце концов, жена или вы кто? Жена? Так надо настоять!

— Я его знаю. Нет.

Скромная и сообразительная сразу сообразила, что имеет дело с отказом от госпитализации, что она считала большой глупостью, однако наставлять взрослую даму, да еще из люкса, да еще и жену великого артиста не считала для себя возможным. Вздохнув глубоко и тяжко, достала бумагу, предложила Вике:

— Распишитесь.

Вика расписалась; тотчас выяснилось, что по скорости соображения она превосходит представительницу медицинской науки. С места в карьер жена и директор Романюк провела с докторицей стремительную беседу о том, что за чудо-больной лежит за стеной, и предложила медику, чтобы, не волнуя пациента, все устроить в номере так, будто он и вправду находится в больнице — ну там, капельницы, уколы, таблетки, консультации, уход — последнее она, жена, лично берет на себя.

— А что ему еще нужно? — вслух переспросила врача Вика, вспомнив историю бабушки своей Веры, пораженной инсультом двадцать лет назад, — только тишина, покой, уход. Разве не так? Конечно, так. Ну, пожалуйста, очень вас прошу, — добавила Вика и в добавок к мольбе ненароком обнажила серьезную красную купюру.

Врач терпеть не могла доморощенных способов лечения, но серьезность подходов супруги убедили докторицу в том, что любовь и самопожертвование есть действительно главные средства в современном лечении инсульта.

— Хорошо, — задумчиво сказала она. — Пожалуй, вы правы. Садитесь и пишите то, что вы должны делать.

Через полчаса в номере возникла упитанная и добрая медсестра Арина. Сделав Армену укол, поставила ему капельницу с хорошим лекарством и заверила, что будет заезжать каждые два часа, а еще сказала, что Армен молодец и что скоро он о болячке забудет.

Это была победа.

Победа Армена, Вики, сообразительной девушки-врача и упитанной медсестры над опасной болезнью типа инсульт.

А серьезная купюра осталась не у дел. Покрывшись позором, она краснела на столе как свидетельство непроданной медицинской чести и позже была израсходована Викой на покупку недешевого красного винограда, который есть больному диабетом Армену было запрещено, Вика вспомнила об этом и съела виноград самостоятельно.

А его накормила нежирным творогом, яблоками и чаем — помнила чем кормили бабушку, и к вечеру худрук настолько отошел от болезненного приступа, что вместе с труппой отправился на репетицию в местный театр, и все, казалось, побежало-поехало, как прежде — замечательно.

И не его, не его вина и не вина смертельной болячки типа инсульт, которую он победил, как не вина акклиматизации, давления, городского шума или любой другой причины того, что произошло на следующий день на первом спектакле в городе, почти герое, Симферополе.

А произошло милое и веселое происшествие, милое и веселое до самых слез. Народ с великого Гамлета в выдающейся режиссуре Слепикова, в исполнении самых знаменитых артистов арменовского театра — побежал. Смущенными единицами с глазами в пол, тихими группками и нахальными массами, глухими к окрикам остающихся в зале подлинных ценителей искусства.

Армен наблюдал за веселым происшествием из директорской ложи, до боли сжимал руку верной Виктории и приходил к выводу, что позор куда хуже инсульта. От инсульта можно излечиться лекарствами и больничкой, думал Армен, от позора излечиться нельзя. От позора можно скрыться, но он все равно останется в тебе.

Каменным стариковским кулаком пригрозил он Осинову, сидевшему в партере неподалеку, будто Осинов был виноват в неуспехе Шекспира и спектакля. Промучился еще с пол-акта, потом, по ходу самой интересной сцены, когда Гамлет Саустин зарезывает визжащего Полония Анненкова, поднялся на ноги, отвез себя и Вику в отель и заказал билеты на завтрашний самолет.

— Как ты себя чувствуешь? — спросила Вика, для которой премьера была делом десятым. — Чувствую, — ответил он, она поняла о каком самочувствии идет речь и более вопросов не задавала.

Проклятый театр, сказал он себе, любит ли кто-нибудь тебя, как я? Проклятый, повторил он слово, сменив ударение на первый слог. Почему ты опять шлешь мне поражение, почему ты меня разлюбил? Почему раньше все было по-другому?

Он был трудолюбивым, проницательным и умным. Трудом превосходил многих, человека видел насквозь и был таким умным, что умнеть далее было невозможно.

Он был таким умным, что порой допускал простые глупости. Знал, например, что театру как воздух необходим новый главный режиссер — свежий, скандальный, современный, острый, раскрученный в соцсетях — прекрасно знал, но верного Слепикова менять не спешил. Понимал, пока работал Слепиков, он, Армен оставался художественным руководителем и главным путеводителем по сути, и театр был его театром, но приди Слепикову на смену новый талантливый и яркий, да еще и опальный, пострадавший от власть придержащих, да еще завоюй он у публики успех, театр невольно будет назван публикой его именем, именем талантливого пришельца. А кем станет в театре Армен? Человеком номер два. Такого поворота кавказская кровь допустить не могла. Только первый, твердила ему кавказская кровь и спорить с кровью он не мог. Понимал, что неправ, но Кавказ и характер свой перебороть был не в силах и в рассуждениях своих приходил к тому, что талантливым, скандальным, раскрученным и ярким при его, худрука, предводительстве должен стать один только Слепиков. И надо ему помочь.

68

Вечером пригласил его к себе.

Слепиков явился к нему робко; робко постучал, робко вошел и застрял на пороге номера, не зная куда ступить.

Армен нашел в себе силы встать, подойти к гостю и обнять. Обнял, сказал Васильичу слова, проводил к столу и сказал: «Садись, Васильич». Геннадий Васильевич сел.

Плох ли, хорош ли был главный режиссер Слепиков, но Армен его любил.

За тонкость его, за хороший вкус, негромкость, за ту почти утраченную ныне на театре интеллигентность, что проще почувствовать в близком общении, чем описать словами. А также за театральные его успехи, что еще недавно регулярно навещали театр при слепиковской режиссуре.

Теперь же Слепикову — Армен знал это по собственному длинному пути на сцене — после провала Гамлета на премьере — было мерзко, одиноко и больно.

Любимого режиссера следовало ободрить.

— Васильич, — сказал Армен, — не обращай. Театр — это чудо. А чудо бывает в разные стороны. Чудо-распашонка: и туда, и сюда, то к счастью, то к несчастью. Честно скажу, этим сказано все.

— Мы доработаем, Армен Борисович, — поспешил с ответом Слепиков. — Я знаю где, как, в чем. Вы уж поверьте. И с артистами я уже поговорил. Завтра, прямо с утра…

— Вот, это мне нравится, — сказал худрук, водружая на стол бутылку армянского.

— Армен Борисович, извините, вам нельзя, — с улыбкой, под которой блеснула сталь, подошла Вика и ухватилась за горлышко.

— Не себе — режиссеру, — сказал Армен, подмигнув Слепикову.

Вика отошла, но прожекторы внимания не выключила.

Слепикову он наполнил волшебной влагой рюмку, себе капнул волшебства для символики.

— За тебя, Васильич — сказал Армен. — Люблю режиссеров, которые настраивают товарищей артистов на победу. За победу, Васильич!

Выпили как клятву, и Армен сказал:

— Выспись сегодня, ни о чем не думай. Завтра я улечу в Москву. Останешься за главного. Ты и в помощь тебе Иосич. Работай спокойно, я в тебя верю.

Слепиков уронил голову на грудь, едва не заплакал.

— Все сделаем, Армен Борисович, — тихо сказал он.

— Ну, ну… Смотри веселей, Васильич! Гамлет ты или не Гамлет?

— Гамлет, — сказал Слепиков. — Быть! Я все знаю.

— Выпей стремянную и иди, а то вон… — сказал худрук и, отыграв глазами на Викторию, наполнил рюмку главного режиссера; потом вдруг, схватив всю бутылку, протянул ее Слепикову. — Твоя! Будешь пить мое здоровье!

— А как же?.. А вы сами?..

— Сами за себя армяне не пьют. И не хочется мне. Все. Иди. Иди, Васильич, честно скажу, не спорь, взорвусь, как фугас.

Слепиков кивнул, исчез как пух, но Армен не успокоился. «Мелочь заполонила горизонт, — думал он. — Бесцветная, трусливая, вялая мелочь. Где гиганты? С кем поднимать театр? Как?»

Прикрыв глаза, перенесся в счастливое прошлое. Вспомнил Эфроса, Ефремова, громоподобного Гончарова. Где они? Где такие же? Сошли снега с вершин, подумал он. Обнажились вершины мудрости и исчезли, а за ними — никого. Ногти…

— Пора спать, дорогой, — сказала Виктория. — Поздно.

— Да, — сказал он. — Пора.

И вызвал в люкс Осинова.

«Тьфу, блин», — подумал Осинов. Отложил в сторону трубу и привычным ознобом почувствовал очередное приближение смерти.

Оделся — со сна невнимательно, натянул рубашку, напялил пиджак и посеменил по ночным коридорам к худруку. «Выпить хоть даст перед смертью?» — задавал себе по ходу идиотский вопрос, понимал, что выпивка, как всегда, ему не поможет, но все же, все же, все же. «Сперва коньяк, потом ты як» пришла ему в голову непонятная детская глупость. У Шекспира перед казнью, вспомнил он, палач предлагает осужденному виски. Любимый Шекспир, как он все гуманно предусмотрел, но в жизни, к сожалению, все совсем не гуманно. Казнят и смотрят по ТВ, казнят и смотрят в ютьюбе, смотрят и ловят кайф…

Постучал, неслышно вошел.

Худрук лежал на диване в трусах типа плавки с заметным бугром посредине и смотрел поздний зарубежный футбол. Пальцем указал на стоявший рядом стул, сказал:

— Сядь, смертник.

Осинов послушно сел.

«Опять, — мелькнуло у него. — Опять мучение мне, еще живому. Для чего я это терплю? Преодолеваю мучение с одной только целью — снова нарваться на мучение. Может, мне это нравится? Может, я мазохист? Нет, уйду, уйду, и пошел бы к черту этот гений, отлепиться от которого нет никакой возможности!»

— Выпить не дам, не заслужил, — негромко сказал худрук. — Честно скажу, Иосич: прикончу тебя всухую.

Всунулась в дверь Вика. Осинов шевельнулся, сделал вид, что встает.

— Сидите, сидите, — поспешила Вика, — только недолго, негромко, не утомляйте его.

Хотела добавить что-то еще, но была отмахнута властной рукой Армена и, притворив дверь, исчезла.

Пауза в общении с судьбоносцем, к счастью для Осинова, оказалась не мхатовской, длилась недолго и закончилась важным заявлением.

— Обосрался твой Шекспир, — сказал худрук. — И ты вместе с ним. Уточнение: обосрался ты один. Как всегда.

Юрий Иосифович неопределенно пожал плечами. «Пусть говорит, — сказал он себе, — сам я в петлю не полезу, заявления не напишу — пусть говорит, слова пустим мимо ушей и вдогонку, если успеем, хихикнем перед смертью».

— Не заявления от тебя жду, что с него толку? Другого жду… — опередил Осинова в размышлениях Армен и капитально завлита удивил. — Не ест народ Шекспира, сам видишь. Ему другое надо. Современность. Горяченькое. Свежатина. Понимаешь что такое свежатина, Иосич?

— Понимаю, — сказал Осинов и кивнул.

«Раньше, — подумал он, — ты на новую энергетику подсел, теперь на так называемую свежатину. И то, и другое совершенно никому непонятно. А Чехов, Булгаков, Вампилов — что, разве уже не свежатина?»

— У нас уже был «Фугас», — сказал Осинов.

— Не тошни, умник, — сказал Армен. — «Фугас» был, как эксперимент, это было неплохо. Теперь другую пьесу для Слепикова найти надо. Народную, чтоб из самых глубин. И пусть зритель на спектакле рыдает. Рыдает до самого обсеру. До самого полного облегчения…

«Вот, — подумал про себя Осинов. — Вот оно ваше отношение к любимому народу, Армен Борисович…»

— Найдешь, Иосич?

— Найду, — сказал Осинов.

— Тон твой не нравится.

— Так точно, товарищ худрук! Найду! — Заставил себя вскинуться завлит.

— Верю, сказал бы Станиславский, и я за ним повторяю: верю тебе — хоть ты, как обычно, врешь. Ладно, иди пока, завлит, досыпай перед смертью. И помни: твой приговор в твоих собственных руках…

Опять смерть, тоскливо подумал Осинов, опять она, милая. Так часто пугают смертью, что когда она придет, ей-богу, будет не страшно.

— …завтра улечу в Москву, ты здесь останешься вместе со Слепиковым. Помогай ему и командуй, — вдруг закончил худрук. — Надеюсь на тебя, помполит.

«Как это улетит? Зачем улетит?» — испуганно переспросил себя завлит, в мгновение представивший себя ответственным за неудачные гастроли, за постыдные встречи с провинциальной элитой, за попытки оправдаться, за бодрые речи и интервью в местной прессе, за фальшивый оптимизм проводов, за незаслуженные подарки и поцелуи и — всюду первым будет он, и выступать, и говорить, и врать тоже будет, естественно, он, и это же ужас, кошмар и настоящий страх, потому что когда-нибудь он все прочувствует и обязательно спросит…

— …Встаю на ремонт, — сказал Армен.

— Зачем, Армен Борисович?

— Надо. Дырку в голове залатать.

— Где? — на автомате переспросил Осинов, но ответ ему последовал с неожиданной стороны. Влетела Вика.

— Вам же сказано: надо! — бросила она, как гранату, последнее слово. — Все! Кончайте разговор. Армену Борисовичу нужен покой. До свиданья в Москве, Юрий Иосифович!

Граната взорвалась, лишила речи.

Ожидая последней, решающей воли, Осинов взглянул на худрука, но тот лишь развел руками, извинясь за резкость директора.

— Иди, Иосич, — примирительно повторил он. — Я все сказал. Принимай командование недобитой армией. Береги знамя и честь.

Насчет знамени и чести Осинов понял не совсем. Хотел спросить, но уже скрипнула тронутая Викторией дверь и поехала в сторону, обнажая коридор с панорамными окнами на красные симферопольские крыши.

Осинов коротко кивнул, переступил порог, шагнул на толстый ковер коридора.

«Не за здоровьем ты в Москву летишь, — думал он, окуная ноги в мягкий ворс ковра. — Ты просто бежишь, матерый охотник, от неудачной охоты. Был бы успех — ни за что бы ты не уехал, я, Армен Борисыч, тебя знаю хорошо. Бросив армию, Слепикова, артистов и меня ты бежишь от позора, Наполеончик. Правильно делаешь. Беги. От позора все равно не убежишь. Достанет он тебя, накроет паутиной в сети, измочалит в разговорах и сплетнях, и эхо позора станет во сто крат громадней самого позора. А пьесу мы вам найдем. Найдем не сомневайтесь, такую, чтоб вы сами… до полного облегчения…»

Ему вдруг стало легко и весело, и сон совсем улетучился. Дошел по пути до какого-то номера и решительно, несмотря на позднее время, постучал в дверь спартаковским паролем: два коротких, три длинных. Позвонить бы мог, невежа, заранее — не стал звонить, постучал наверняка, знал, здесь его ждут всегда.

Завлит не ошибся. Дверь вздрогнула как живая, слегка отворилась и послышался знакомый голос:

— Заходи, спартачок!

Некрупный завлит, мужчина Осинов крупно шагнул короткими ногами в образовавшуюся щель, произнес воспитанное «здрасте» и оказался в компании двух выдающихся актеров современного театра. Саустин коротал ночь с бутылкой крымского и Башниковой, Башникова пила тоже самое, и коротала, соответственно, с Саустиным.

Чуткий художник, артист и режиссер Олег Саустин заметив, что друг при смерти, поспешил его усадить, для чего молниеносно пересадил на кровать Башникову.

Едва не промахнувшись, Осинов сел на стул, выпил поднесенный ему бокал красного, звучно выдохнул пары и, презрев закуску, индифферентно озвучил новость, умолчав об угрозе собственной смерти.

«Хм, — хмыкнул Саустин. — Хм, — повторил он хмык, — все логично, что и требовалось доказать».

Чуткий художник ведущая артистка Башникова ничего не поняла, но на всякий случай кивнула в поддержку любого мнения любимого партнера.

— Картина мира снова изменилась, — сказал Осинов, а про себя быстро подумал о том, что надежный принцип «ни вашим, ни нашим» более ему не подходит. Следует определиться и вступить в драку — Твоя бывшая гуляет по борщу и командует как бульдог. Похоже, после происшествия в аэропорту она окончательно захватит власть в театре. Нам с тобой не жить.

— Хм, — хмыкнул Саустин. — Хм. Не торопись с диагнозом. Надо подумать.

Он и вправду хотел подумать и не горячиться, но для чуткой Башниковой любой намек на «подумать» означал беспрекословную команду на выход и обиду за то, что в ней, как и у многих дам, это «подумать» нестыдно отсутствовало с самого рождения.

— Думайте, мальчики, — сказала она и поднялась. — Пойду спать.

Думала, остановит, думала, не будет думать — не сделал ни первого, ни второго. Испустив собственный хмык разочарования: «зачем звал?», — Башникова исчезла, и внешне мужчины не отреагировали.

«Ушла и слава богу, не до нее», — подумал Осинов.

«Далеко не уйдет», — подумал Саустин.

Осинов добил красное, плавно, как и друг его, перешел на белое крепкое и спросил друга в лоб:

— Ну, и где твой Шекспир?

— Подлинный Шекспир всегда у тебя, — отозвался Саустин.

— Ты обещал, говорил, что придумал такое, что классик отдыхает. Ты пойми: он именно сейчас нужен, твой Шекспир. Сейчас, Олег. Срочно. Стратегия нам с тобой ясна, нужна правильная тактика иначе будет как в тот раз.

— Как в тот раз не будет.

«Достало его, — подумал Саустин. — Достало и озверел, самоконтроль на пределе. Значит, готов к восстанию, победе или смерти. Но мы в разные стороны стреляем, он метит в мучителя Армена, я — в любимую женушку. И своего Шекспира, пацаны, я ему не дам, стремно — поведется и запросто предаст. А, если знать не будет, значит, не предаст — вот, я о нем же забочусь… Пусть своим обходится, английским классиком. А своего Шекспира я сам придумал, сам пенку сниму, вот такой я нехороший хороший человек, опять бьюсь за справедливость: театр — территория войны… Мне бы успокоиться, смириться, плыть дальше как кораблю по жизни и сцене, но я не корабль, движки у меня не железные, и просто так я не плаваю — она меня унизила, наплевала и растерла, и я ей отомщу лично. А Юрка, он не узнает никогда что такое мой Шекспир — если я сам рот не открою. Кстати, неизвестно, состоится ли мой Шекспир вообще или весь мой хитроумный план только заумная виртуальная реальность, далекая от жизни? Надо бы проверить, надо, самое время подъехало — и почему бы, кстати, не сегодня, не сейчас?..»

— Давай спать, Юрок, — сказал он вслух. — Вино кончилось.

— А Шекспир?

— Он тоже хочет спать. Расскажу сегодня — не заснешь. Завтра. Обрати внимание, все самое лучшее случается с нами, как говорит дед, двуногими, завтра.

— Я доживу, не надейся, — многозначительно молвил Осинов и протянул другу руку.

Обнял и ушел.

А следом за ним, с трехминутным разрывом, негромко покинул номер Саустин.

Быстро шел по мягкой дорожке, и мысль, подожженная вином и воображением, возбуждала его все сильнее.

Его Шекспир. Быть или не быть?

Она не должна спать. Должна быть или в ванной или в постели, но еще не спит. Увидит и обрадуется. Сделает вид, что страшна обижена, страшно зла и ничего не хочет, на самом деле будет рада. Так? Или я не режиссер?

Так. Он все предвидел точно и похвалил себя за точно угаданную мизансцену ближайшего будущего.

И как справиться с будущим тоже знал заранее.

Через двадцать минут когда она затихла у него на плече, беспомощная, слабая, ищущая защиты у него, могучего самца и воина победителя, ему стало хорошо: позитура наполнила его сердце древней, непреходящей мужской гордостью, включилась биология и слова стали не нужны. Он, конечно, допускал, что она актриса и всего навсего здорово вошла в роль, но, все равно, верить предпочитал в первородные причины женского поведения.

— Ты прекрасная женщина, — тихо сказал он. — Хорошая актриса и прекрасная женщина.

Не открывая глаз, она потянулась к нему губами. Он принял.

— Жаль. Уйду из театра, останешься одна, — сказал после паузы.

Глаза открылись.

— Вроде бы не собирался. С чего, Олежек? Тебя любят. Я тебя люблю.

Прижав к себе, поцеловал благодарно и нежно и подумал при этом о том, что вот он момент истины. Или или.

— Не могу с ней быть в одном театре, — сказал он. — Не могу. Понимаешь меня?

— Тогда уйдем вместе. Я туда, куда ты.

— А она останется? Жировать и править? Я терпел, пока дед был в силах, потому, что дед… что тебе говорить, сама знаешь, а теперь, как тряхнуло его… она всю власть заберет. И тебе хода не будет, она тебя любит, сильно.

— И я ее люблю. Еще сильнее.

— Об этом и речь. Ты слушай, слушай, родная: она не отстой, не выскреб, она личность и она сила, но мы ее победим.

— Я готова. А как? Ну, скажи, Олег!

— Завтра, — сказал он и улыбнулся: зацепило ее, ей любопытно, и это здорово: от любопытства до дела всего-то полшага, и теперь нужна ночь, чтоб любопытство необратимо вызрело в решимость! Ах, Башникова, Башникова, не зря мы с тобой репетировали за сценой. Завтра на свежую голову он может быть расскажет ей все, что придумал, всего своего Шекспира, расскажет и выслушает ее мнение и ее советы — знает из истории, что самые хитроумные ходы выдумывают именно женщины. Мой Шекспир к тому времени дозреет — пока что он еще незрел и чреват неудачей, а повторять прошлые ошибки Олег не собирается. Он подумает долго и крепко, а сейчас спать. Спать и видеть прекрасные сны про детство и лето. Так он ей и сказал.

Но она вдруг заупрямилась.

— Ну вот, теперь я не засну, — сказала она. — Я себя знаю. Всю ночь буду мучиться… Расскажи, Олег. Расскажи и пожелай спокойной ночи. Ну! Пожалуйста…

И расхныкалась, и сыграла девочку, и прижалась к нему раскаленным телом, и хотела обжечь, но он был начеку.

— Спокойной ночи, — спокойно сказал он. — Дело в том, что я еще не все до конца продумал. Но как только — так сразу, обещаю.

Она вздохнула, выдохнула и быстро заснула; любой заговор вообще интересовал ее куда меньше того, кто конкретно лежал с ней рядом.

А он заснуть не мог.

Чепухрень лезла в голову. Ничего стоящего и стройного. Все про одно и то же.

Месть.

69

Следующим днем, как и было объявлено, никому ничего не сказав, негромко уехали в аэропорт.

Анненкова, свободного от репетиции, встретили в холле с пакетом груш, раскланялись, угостились грушей, вышли на улицу, взяли такси и прощай любимый Симферополь, город почти герой.

Армен рвался в Москву, чтобы найти пьесу и спокойно обдумать общее положение театра, Вика — чтобы показать его хорошим врачам, и, если надо, капитально подлечить. Надо, думала она, необходимо. Думала так и не понимала, что заботясь о нем, женский ее организм заботился о себе, своем будущем.

Сели в самолет, взлетели, выпили предложенного сока, предались мыслям и памяти.

Поезд — прекрасное место для размышлений, самолет — еще лучше. Так подумал Армен и закрыл глаза. И вдруг, сквозь ровный рокот двигателей, словно услышал слова великого Гончарова, сказанные ему в ухо.

— «Театр времен Нерона и Сенеки» Эдварда Радзинского — вот пьеса, которая тебе нужна, Армен! — сказал ему Гончаров. — Вспомни, каким ты был Нероном, вспомни, какой это был спектакль!

Он вспомнил и в приступе гордого восторга закрыл глаза.

В прологе он выходил на авансцену в легкой короткой тунике и ярких красных плавках на обнаженных мускулистых ногах.

— Мы покажем вам сегодня несколько эпизодов из жизни римского императора Нерона, — как зверь, громко хрипел он в зал и, одновременно, по указанию режиссера Гончарова, нарочито касался причинного места на красных плавках. Плавки сразу же, на первой репетиции не понравились Армену, он хотел заменить их на что-нибудь не такое ярко-эротичное, за что получил оглушительный, как хлыст, окрик Гончарова. «Ты Нерон! — кричал он. — Красные плавки и бугор под ними — непременная часть образа! Ты не армянский крестьянин, отныне ты входишь в историю как император Рима, великий извращенец и великий насильник! На тебе кровь! Ты изнасиловал и убил сотни людей, для тебя „великий римский народ — быдло!“, ты кончил тем, что сжег Рим! Ты подослал убийц к собственной матери, которая почуяв неминуемую смерть, раздвинула ноги и крикнула: „Поразите меня в чрево, породившее это чудовище!“, — что убийцы и сделали! Спрашивается, какой у тебя любимый цвет? Красный! Цвет крови, преступления, безудержных страстей! И кончим на этом разговор!»

Гончаров, как всегда, оказался прав. Уже на третьем представлении Армен понял, что без красных плавок Нерона играть нельзя, не получится Нерон.

Ах, какой это был спектакль, какой успех! Публика годами висела на люстрах! Он устал от цветов и премий — и то, и другое одинаково не терпел, особенно пахнущие гробом цветы… Но лишние билеты спрашивали еще в подземном вестибюле ближайшего метро, едва ты ступал из поезда на перрон…

Вика разглядывала в иллюминаторе облака, не знала, несчастная, какие воспоминания обуревают любимого супруга, дремавшего рядом.

«Время мое, время, куда ты ушло? — спрашивал себя Армен, — куда подевалось? „Театр времен Нерона и Сенеки“ — прекрасная пьеса, Андрей Александрович, спасибо вам, но Нерон мне уже под силу. Я давно уже не жеребец, я просто старый конь и старый артист, а старый артист в роли Нерона — пародия и неправда. Нерон, как вы учили, хорош только тогда, когда у него топорщатся красные плавки. Да. Герои и гении старыми не бывают. А вот разве что сыграть Сенеку? Я всегда, когда играл Нерона, завидовал артисту Волкову, игравшему в паре со мной Сенеку. А? Как вы думаете, Андрей Александрович, получится у меня Сенека? Да, тот самый мудрый и наивный воспитатель, увещеватель Нерона, что мечтал привить ему нравственное начало, терпимость к народу и человеколюбие. Получится ли? Сомневаюсь. Сам я народ, признаюсь вам, не особо люблю, насмотрелся всякого за жизнь, но мудрость, как учил Сенека, выше любви или нелюбви. Попробовать Сенеку можно. Можно, почему бы нет? И если придет хоть половина, хоть четверть того прошлого успеха, наш театр воспрянет. Имеется в виду не та великая Маяковка, в которой я служил двадцать шесть лет под вашим началом, где сыграл несколько лучших своих ролей — я говорю о театре, которым ныне руковожу. В той Маяковке безоговорочным худруком были вы, я был всего навсего вашим любимым артистом, вашим замом по художественной части, человеком, как вы заявляли многократно, близким вам в искусстве по духу и букве, единственным, кому вы собирались завещать ту знаменитую труппу. Теперь я руковожу своим театром, следуя вашим знаниям и вашему опыту почти досконально, повторяя, копируя вас всегда и во всем, но… никогда и никого я не предам так подло, как когда-то вы предали меня… В тот раз я в первый и в последний раз в жизни набрал себе мастерскую на актерском факультете ВГИКа — двадцать человек отличных ребят, которых отбирал на экзаменах лично; спустя полгода, на первой же сессии, разругавшись с деканом Баталовым, „дорогим, блин, моим человеком“, которому не понравился мой метод воспитания артистов, я со своими студентами ушел из ВГИКа; ребят я бросить, понятно, не мог и пришел к вам, соратнику, единоверцу и другу с единственной просьбой: открыть для них в филиале нашего театра на Сретенке молодежную студию, которую я возглавил бы лично, доучил бы ребят, и лучших — по обоюдному нашему с вами мнению — мы бы позже зачислили в театр. Вы ничем не рисковали, вы поступили бы как в свое время Станиславский, у которого была и вторая студия МХАТа, и даже третья, где постоянно росла достойная смена главному МХАТу и, вместе с ней, росла большая слава Станиславского… Но вы… вы выслушали меня со вниманием, Андрей Александрович, вы отказать мне в глаза не смогли, вы сказали „да“… но едва я, пожав вам руки, радостно покинул кабинет, вы позвонили администратору филиала и отдали ему приказ… Не знаю, что на вас нашло, конкуренции вы испугались что ли, что моя студия станет лучше вашего театра, лучше самой Маяковки? Или, напротив, испугались, что со своей студией недоучек я уроню планку Маяковки, подставлю ваш безоговорочный авторитет и ваш несгораемый рейтинг? Одно из двух, третьего не дано… В результате, когда на другой день я, воодушевленный вашим согласием, как победитель, приехал в филиал, сцена уже была разорена, и в филиале шел капитальный ремонт, который, как я позже узнал, был срочно начат ночью, сразу после того вашего звонка. Мы с ребятами победоносно остались на улице… Вы поступили лихо, Андрей Александрович, мизансцена была выстроена мастерски, но, знаете, хочу сказать вам спасибо. Если бы не вы, и не ваше это „мастерство“, я бы никогда не ушел из Маяковки и никогда бы не заимел собственного театра. А так… звонить вам и объясняться я не стал, сразу все понял. Пришлось, понятно, матюгнуться, плюнуть, бросить вас и любимую Маяковку, уйти, помытариться, но, в конце концов, заиметь свою сцену… Спасибо вам за подлость, Андрей Александрович! Спасибо, спасибо, спасибо. И за подсказку пьесы о Нероне и Сенеке тоже вам спасибо. Скажу честно: я мстительный, я очень злой — беда моя в том, что я слабый, я всегда прощаю…»

Самолет подлетал к Москве.

— Уважаемые пассажиры, пожалуйста, выпрямите спинки кресел и пристегните ремни! — объявила стюардесса, и Армен почувствовал на груди невесомые руки Виктории — она искала его ремень. Он сделал это сам. Открыл глаза, улыбнулся: «Уже? Прилетели к финалу? Быстро. Быстро, как жизнь», и пристегнул себя сам. «Пристегнул себя к Гончарову и Нерону», подумал он, вслух ничего не сказал, и она еще долго не знала о принятом им решении.

70

И никто об этом долго не знал.

Ни папа Богдан, встретивший их дома горилкой и салом, ни мама Марина, расстаравшаяся «варэниками з вишней» и редкой по уровню уборкой в квартире — «щоб сияло, та пахло сирэнью!», ни, тем более, Слепиков, Осинов, Саустин и Башникова, оставшиеся в Симферополе, не узнали об этом и врачи московской скорой.

Он еще успел поделиться планами со Слепиковым, вернувшимся в Москву на день раньше остальных, обрадовался восторженному «да!» главного режиссера и сразу начал строить планы на своего Сенеку. Но на четвертый день по возврату в столицу и родной театр Армен по дороге в буфет опрокинулся навзничь.

К счастью, она была рядом.

В глазах у него было удивление, понимания того, что произошло, в них не было нисколько.

Но вовремя примчалась к театру скорая, вовремя погрузили железного Армена в машину и ей, Романюк, разрешили сопровождать его до Первой Градской.

Вовремя, уже в приемном покое ему провели магнитно-резонансное обследование, вовремя установили, что это инсульт, вовремя поместили в реанимацию, а перед ней вовремя закрыли дверь и попросили уйти.

И вовремя, то есть в момент, об инсульте узнали все и сразу в театре. Так беспощадно-весело устроены люди.

71

Переход количества в качество.

Пианистка и завмуз Виктория Романюк слышала что-то об этом законе диалектики, толком не понимала, что он означает — теперь поняла.

Она звонила в больницу каждые два часа, рвалась к Армену и каждый раз получала отказ.

Первые две ночи спать не могла. Непривычно, непонятно было видеть рядом с собой пустую подушку, она касалась рукой наволочки, небольшого углубления, где обычно лежала его голова, и ей казалось, она чувствовала его тепло и даже его запах. Это было странно, это было так.

На третий день разрешили.

Сердце ее от этой новости застучало тяжко, гулко, тревожно. Но первым делом она посмотрела на себя в зеркало и привела себя в женский порядок.

И поехала тотчас с единственным разрешенным продуктом — минеральной водой. К счастью нашла его любимую армянскую Арзни в Магнолии, через дорогу от дома.

Сначала встретилась с лечащим врачом, молодой красивой женщиной-дагестанкой Джавгарат Джафаровной. В телефонном общении уже знакома с ней была, теперь увидела воочию.

Переговорили подробно, но спешно — она рвалась к Армену, потому была невнимательна — но главное она услышала.

Вошла в реанимацию в сопровождении медсестры. И остановилась от непривычности картины.

Первое, что увидела: лежит на спине в позе покойника, и глаза закрыты. И ужасная серая сухая щетина, облепившая три четверти лица, и трубочка в носу, и на стойке у кровати повернутая проткнутой пробкой вниз нежного, небесного цвета нейлоновая канистра, из которой вьется шланг, кончавшийся иглой, вонзенной в вену в мягком изгибе его локтя. И кап-кап-кап — в надежде оздоровления капает в его организм бесцветная жидкость.

Медсестра проверила приборы, капельницу, кивнула: можете подойти, сейчас ему лучше. Сказала и вышла…

Она сделала всего лишь шаг, и почувствовал.

Глаза открыл и долго смотрел на нее.

Его обычные, темные, полные смысла кавказские глаза. Но обычной иронии и блеска в них не было, было что-то другое, что — она понять сразу не смогла.

— Видишь, — негромко сказал он, — я как Гамлет, тоже обосрался.

Она подошла совсем близко, взяла его свободную от капельницы руку, развернула ладонью к себе и приложилась к ней губами. Он поморщился.

— Мелодрама, — прошептал он. — Не терплю.

— Молчи, — сказала она.

Но руку, его белую руку опустила на белый пододеяльник.

Он смотрел на нее молодую и сильную и представлял ее на своих похоронах. «Молодая жена оплакивает героя», придумалась ему картина из жизни античной Греции. «Смешно, — подумал он. — Смешно и поучительно, — подумал он, — сам так захотел. Театр. Снова театр. Всюду и всегда театр. Шекспир был прав. Как там старый лис Иосич? Плохо, что я на ней женился. Хорошо, что женился. Даже в халате видно, как она хороша. Попка достанется, конечно, другим, но и мне кое-что сладкое отломилось. Сладкое — на самый конец, как у мамы после окончания всего обеда. Причем здесь мама?.. После моей обкатки она прекрасная будет жена. Плюс музыка. Кому-нибудь достанется. Кому? Идите, налетайте все, я добрый, я благородный. „Идите все, идите за Урал, я открываю место бою стальной орды, где дышит интеграл с монгольской дикою ордою“. Мать моя, причем здесь Блок? Распад, финал, точно финал, финальная стадия…»

— Финал, — повторил он вслух. — Прилетели точно к финалу. Я всегда чувствую, когда спектаклю необходим финал.

— Прекрати, Армен, — сказала она. — Мне не нравится, когда ты слабый. Дай-ка еще раз руку…

Их ладони осторожно сошлись над койкой.

— …Жми, — сказала она. — Хочу видеть, сколько в тебе осталось сил.

Он сжал ее пальцы, и она вскрикнула.

— Рановато для финала, — сказала она, потряхивая освобожденной рукой. — Начало второго акта, не более. Твое рукопожатие заменяет монолог главного героя перед подвигом.

— Талантливо сыграла правду, — сказал он. — Об одном прошу: забери меня домой. Честно скажу, хочу сдохнуть дома.

Теперь поняла, что новое появилось в его глазах. Смирение. Что было для нее совершенно недопустимо.

— Прекрати! — крикнула она. — Я говорила с твоим врачом. Инсульт снова слабенький, в рубашке ты родился, вот что она сказала. Руки, ноги, речь не пострадали. Сказала, через неделю снова будешь торчать в своем любимом театре, целоваться с Иосичем и со всеми подряд. Так что успокойся, пей таблетки, следи за давлением и меня не изводи.

Он смотрел на нее и видел: не врет.

А еще видел: недоговаривает. Провести его было невозможно, фальшь чувствовал как охотник дичь — за версту.

— Что еще она сказала?

— Все. Больше ничего.

Не скажет. Умница, подумал он. Она не скажет, я сделаю вид, что во все поверил.

— Верю, — сказал он. — Привет от Станиславского.

— И тебе привет.

Хотел, что-то добавить, она собралась ответить — появилась сестра с сожалением на лице.

— Все, — сказал он. — Спасибо. Иди.

Поцеловала его быстро, сказала, что в театре его ждут и дома тоже ждут, улыбнулась сестре и вышла.

Он был ей благодарен, что обошлось без слюней и ненавистной мелодрамы. Просто, сурово, достойно, подумал он. На похоронах бы так.

Она была довольна, что удалось его встряхнуть. Она его знала: с него достаточно. Теперь встанет, подумала она, обязательно встанет. А губы у него по-прежнему теплые и мягкие.

Не сказала ему главное, что волновало ее больше инсульта. Инсульт — слабый, сказала врач Джавгарат, и он не опасен. Гораздо опасней его высокий сахар.

Впрочем, говорить ему об этом было излишне. Час назад сестра вкатила ему положенную дозу инсулина. Все он про себя знал.

72

Врач от бога Джавгарат Джафаровна оказалась права.

Ровно через неделю Армен под руку с директором Романюк прямо из больницы, не заезжая домой, переступил порог театра, вскинутым кулаком и выдохом «ура!» ответил на приветствие дежурных на входе, а после, едва не сорвавшись в мелодраму, задавил в себе слезы и постарался по возможности бодро проследовать в кабинет.

«Возраст, — думал он на ходу, — определяется наличием в тебе мелодрамы. Чем чаще она накатывает, чем чаще ты поддаешься дешевым слезам, тем ты старше».

Театральные переговоры начались еще в палате Первой Градской, когда отлипнув от прописанного велотренажера, еще потный Армен припадал к смартфону и выдергивал на разговоры то Слепикова, то Иосича, то родного директора. Слезы были близко, но он справлялся. Но одно дело бездушная труба, другое дело личное присутствие и живительный кислород театральных вершин. Глаза его, казалось, забыли о слезах, глаза снова горели. Но так только казалось.

— Вот, — сказала Виктория. — Всегда слушай меня. Все будет хорошо. И, кстати, выпей свои новые таблетки.

Его стол, заваленный устаревшими бумагами, его кресло, его диванчик, его телевизор, ход его напольных часов, которые она регулярно заводила — он отсутствовал, часы шли, и время его не прерывалась.

Мелодрама снова подкатила вместе со слезами, но, черт ее возьми, он снова сумел ее задавить. Театр вечен, подумал он, мелодрама вечна, и он, соответственно, вечен. Ни единой слезы он ей не отдаст! Долой проклятую мелодраму! Да, мама, он сделает так, как ты его воспитала.

Он выдохнул еще раз и, как пистолет, выхватил трубку.

73

Время его не прерывалось, и часы шли.

Через четверть часа перед ним сидел Иосич. Худрук и завлит обсуждали «Нерона и Сенеку», и оба фонтанировали по поводу будущего успеха.

— Пьеса уж больно хороша, — говорил Армен и, словно вызывая Иосича на спор, продолжил, что для ее повторной постановки нынешнее время очень подходит.

— Не Шекспир, конечно, — мягко соглашался Иосич, — но… для хорошей пьесы любое время подходит…

Осинов не нашел в облике Армена никаких изменений. Армен как Армен. Ироничный, резкий, коварный охотник. Разве что еще категоричней стал тон его высказываний и требований к театральным подразделениям и артистам. Впрочем, Осинову было к этому не привыкать, Армен, он знал это по собственным смертным приговорам, периодами то натягивал, то ослаблял бразды правления. Раньше, быстро подумал Осинов, такое было связано с перепадами его настроения, сейчас — будет ужасно, если перепады станут совпадать с периодами болезни.

Но, понятно, он с восторгом одобрил кандидатуру Армена на роль Сенеки. Сказал, что это будет здорово и это будет лом не только потому что Армена давно не было на сцене и публика скучает по величию, но и потому, — тут он интеллигентно попросил извинения, но все же озвучил — что мудрость худрука вполне соответствует мудрости древнего римского мыслителя. «Ловок, — отметил про себя Армен, — очень ловок Иосич, однако смертного ему приговора такая лесть не отменяет, пусть старается, чтоб оттянуть конец, а, поскольку приговорен, проблема конца будет вечно гнать его вперед на благо театра и общего дела…»

Проблема возникла с Нероном. Кто? — сурово спросил Армен, и приговоренный к смерти профессионал Иосич замешкал с ответом.

Перебрали мужскую половину труппы — ни добродушный толстяк Анненков, ни флегматичный добряк Эвентян, ни герой-любовник Анпилогов, ни комик Шевченко для Нерона не подходили — оставался один единственный артист. Худрук и завлит понимающе переглянулись.

— Да, — сказал Иосич, — по глазам вижу: мы думаем об одном и том же. Саустин, только он. Любимый артист.

«Ловок, черт, — снова подумал о завлите Армен, — ловок и нужен мне и театру, и хорошо, что я пока не привел приговор в исполнение».

— Согласен с тобой, помполит. Редкий случай, — сказал Армен и протянул худруку руку.

Редкий случай, пожав начальственную руку, с привычной обидой хмыкнул про себя Осинов. Можно подумать, что когда-нибудь в нашем театре было по-другому…

Саустин сможет, размышлял далее Армен, только он и сможет. Получится роль и спектакль — представлю его на звание заслуженного. Вполне.

Пробили часы, и Армен вспомнил о таблетках и инъекции инсулина. Не вспомнил бы — напомнила бы жена, возникшая в кабинете ровно в полдень с определенным намерением на лице.

Осинов почувствовал, надо срочно оставить кабинет: он не просто с детства боялся кабинетов и уколов — еще больше он боялся на них смотреть. Осинов встал.

— На завтра вызывай Саустина, — сказал худрук, неторопливо и привычно расстегивая рубашку, поскольку инсулин кололся в живот…

— Да, — отозвался Иосич и мгновенно переместился из кабинета в коридор.

Везет же Олежеку, думал он, шагая по коридору. Такие роли, сначала Гамлет, теперь Нерон. Любит дед Саустина, любит и, наверное, не случайно. Жену у него отбил и, наверное, доволен. Любит и не знает, откуда слетит на него Шекспир.

74

Следующие несколько дней все в жизни театра и великих его деятелей вошло в норму.

Армен был счастлив.

Он полноценно работал, он руководил, вся жизнь театра шла через него; даже докучные житейские хлопоты по поводу актерских пьяных выходок, устройства кого-нибудь в больницу, ввода на роль, премий, выговоров, увольнений и всякой театральной всячины, что обычно раздражали и утомляли его, исполнялись им с удовольствием.

А вечерами он имел домашний уют в красивой квартире, музыку, мамо Марину и батьку Богдана в гостях, вкусный борщ, вкусную долму и по ТВ — футбол, который ему, бывшему футбольному капитану Маяковки, никогда не надоедал.

Ночью наслаждался любовью и лаской очаровательной жены, любовью, что гнала прочь болячки и делала его молодым и сильным.

Утром незаметно от жены он, как мальчишка, ощупывал бицепсы и радовался: поздоровел, ночь снова помогла — и он ласкал за это и баловал словами и подарками свою дорогую подругу. Ее любимым подарком были изумруды.

А в театре под руководством Слепикова он с удовольствием репетировал Сенеку. Впрочем, репетиции и поиски роли заново были ему не нужны. Он вспоминал великий спектакль Гончарова, его мизансцены и общий рисунок ролей Нерона и Сенеки, предлагал их Слепикову, Слепиков с благодарностью их принимал, и дело двигалось.

«Армен, не пытайся быть Сенекой, это фальшиво и плохо! Будь старым армянским мудрецом — в этом будет больше правды и веры тебе! И не ори на сцене! — словно заново слышал Армен за спиной обычный крик Гончарова. — Ты пытаешься перевоспитать Нерона, привить ему человечность, но тебе вовсе не нужно орать! Мудрости не нужна громкость! Мудрости нужна глубина; чем тише ты будешь изъясняться, тем с большим вниманием будут ловить твои речи и публика, и сам Нерон!»

Так все и получалось. Армен следовал заветам Гончарова, а Гончаров был всегда прав.

Старые, плохо гнущиеся ноги небыстро таскали Армена по сцене; когда останавливался, начинал говорить после долгих пауз, и публика затихала, боясь пропустить глубокие, вечные мысли.

Театру после провала в Симферополе нужен был успех. Все к этому шло.

Саустин и Армен составили неплохую пару.

Саустин идеально репетировал Нерона. Роль и образ Нерона точно ложились на его индивидуальность, так бывает редко, но, когда случается, актеру и режиссеру ничего не надо придумывать — артист существует на сцене как в жизни и, фигурально выражаясь, превращается в ту саму кошку, что всегда увлекает публику правдой.

И Саустин, едва надел красные плавки и поднял руку над «этим быдлом, прости, великим народом Рима!», как все участвующие в репетиции ахнули — они увидели перед собой императора.

В минуты таких репетиций Армен хвалил себя за то, что удержал Саустина в театре.

Он сказал об этом Осинову, Осинов сообщил Саустину, круг добра замкнулся.

Шекспир теперь нашел другую цель, и она была неподалеку. Собственно так было решено уже давно, но нужен был стопроцентно верный удар, ошибаться еще раз было запрещено. Нужно было терпеливо ждать.

Самое же неприятное заключалось в том, что по законам дьявольской подлости, с новой-старой целью периодически приходилось сталкиваться в театральных закоулках — то в буфете, то в костюмерной, то, элементарно, в коридоре и на лестнице, когда нет возможности встречи избежать. Чем реже Саустин хотел ее видеть, тем чаще приходилось, втянув голову в плечи, демонстративно следовать мимо нее. Радовало одно: при таком положении головы и плеч, да еще при знакомом, ставшим мерзким, аромате минуемого объекта, неприязнь не только не расплескивалась, напротив, концентрация ее возрастала, стремилась к критической.

75

Наладилось у Армена, значит, наладилось у Вики.

Директорство свое она отрегулировала с такой четкостью, что, отсутствуй она в театре неделю, все составы театра будут работать самостоятельно, надежно и без нее — такова, по ее мнению, была высшая ее директорству и ей похвала.

Но не театр был главной ее заботой.

Как было заранее решено, она потащила Армена по врачам. Невролог, эндокринолог, кардиолог, анализы — она заставила его пройти всех специалистов, сдать все анализы и получить добро на дальнейшую жизнь. Он его получил. Но чего стоят медицинские прогнозы?

Энергии и настойчивости ей хватало, все, что она делала, она делала ради Армена. Чистая питьевая вода для него — с гор Кавказа, свежие овощи — прямо с подмосковной грядки, фрукты — только утром сорваны с деревьев, и всегда парное мясо или свежая рыба и свежий душистый хлеб. Все было для него. Она его любила.

Сознание ее и всемогущее подсознание были единодушны в том, что Армен есть ее большое счастье, ее любовь, ее будущее и вся ее жизнь. Потому он должен быть здоров. Потому, любя Армена и таская его по врачам, она заботилась не только о нем — она старалась за двоих, а вдруг и за третьего…

Когда он сопротивлялся врачеванию, она повышала голос. Едва заметно, чуть-чуть, этого оказывалось достаточно, великий артист подчинялся.

Не столько потому, что был болен, а потому, что забота ее о нем и волнения ее за него были ему приятны — давно уже был он этой роскоши лишен американской бросившей его женой. «До встречи с Викторией, — говорил он себе, — я каждую минуту мозгом и кожей чувствовал одиночество. Которого, слава богу и слава ей, теперь не стало, мозг и кожа отдыхают».

76

Премьера Нерона и Сенеки прошла шикарно.

Прежние и новые друзья театра поздравляли Армена с успехом, он и сам чувствовал, что все прошло неплохо, но мнение публики даже для самого независимого, самого великого артиста все равно приятно.

Мало кто помнил Сенеку в далеком Гончаровском спектакле — отныне и до века главным российским Сенекой останется Армен, тем более, что так точно — снова спасибо Гончарову — легла роль римского мудреца на его личную армянскую мудрость.

Об этом говорили на банкете. А также о несомненной удаче Саустина в роли Нерона.

На исходе третьей горячей рюмки вдруг сошло на Армена простое как мычание открытие: он снова вспомнил Гончарова и его наказ и снова поразился тому, что Андрей Александрович всегда прав.

Оставь ученика, услышал он голос Гончарова. Назначь его пока своим заместителем, так, когда-то сделал я, назначив своим замом тебя. Назначь самого достойного, самого талантливого и, главное, самого верного. Сделай так, Армен, и твой театр обретет будущее.

Банкет был в разгаре. Элита художественно веселилась. Двигались рты, слышались речи и смех, звенело стекло, постукивали ножи и вилки.

Но взглядом холодным и трезвым окинул Армен банкетное сообщество и актеров своих и сам себя спросил: кого?

Слепиков — первая кандидатура, подумал Армен. Талантлив, верен, но пусть меня, Васильич, простит, будущего у него нет. Эвентян, Анпилогов, Анненков — любимые ребята, но не худруки, сказал себе Армен. И взгляд его, холодный и трезвый, остановился, замер на подвижном лице Саустина, о чем-то спорившем с Башниковой. Он, мгновенно понял Армен, он, попадание не в бровь. Талантлив, молод, живуч. И, по большому счету, верен, заключил Армен. Может взбрыкнуть, но в его преданности театру, стало быть, мне — не сомневаюсь. Он, только он, постановил для себя Армен. В конечном итоге всегда и во всем побеждает талант. Всегда и во всем.

Худрук поднял рюмку.

— За Нерона! — провозгласил он тост. — Я радуюсь редко. Скажу честно, Олег меня порадовал, жму руку.

Саустин был тронут, не более, похвалу худрука воспринял как факт, самому Саустину давно известный — однако высокое и общенародное признание было приятно. «Вот теперь — уж я…», — быстро подумал Саустин, но далее мысль не побежала и осталась понятной только ему. Он приподнялся над стулом, бытом и действительностью, кивнул с пониманием публике вправо-влево и в ответ с благодарностью зааплодировал Армену. Скользнул взглядом по бывшей жене и слегка усмехнулся. Она никак не среагировала. Отстой, подумал Саустин. Вчерашний день. Теперь уж точно сделаю так, чтоб она действительно стала вчерашним днем.

Через час, когда разошлась банкетная публика и в пространстве остались только свои, Армен сообщил о своем решении завлиту. Ревность мгновенно шевельнулась в Осинове, мгновенно, но не надолго. «Пусть так, — подумал Осинов, — пусть не я, пусть Олежек попашет, в конце концов, Олежек не чужой, если что, меня не уволит». Верное решение, кивнул он Армену, одобряю. Тотчас вспомнил, что падение амбиций в человеке есть признак надвигающейся старости, но быстро согласился и с этим. Шекспир и об этом писал, подумал он ему стало легче.

Армен, как обычно, действовал решительно. Поднес к уху телефон, чтоб сразу позвонить готовой к распоряжениям худрука Валечке, но его намерение неожиданным образом было перебито словами сидевшей рядом Виктории.

— Не надо, Армен, — сказала она.

— Что не надо? — удивился он.

— Я все слышала, — сказала она. — Не надо.

— Он будет хорошим мне заместителем, — сказал Армен.

— Я у тебя хороший заместитель, — сказала она. — Не надо.

— Дома поговорим, — сказал Армен.

— Дома будет тот же самый разговор. — Не надо… Ты обещал меня слушать.

Чтобы создать крепкую семью, женщина, жена кавказского мужчины, обязана соблюдать два правила. Когда-то Армену сообщила об этом мама, и с этим правилом он прожил жизнь. Во-первых, жене не рекомендуется с мужем спорить, во-вторых, ей совершенно запрещено с ним спорить в присутствии других людей. Виктория Романюк об этом не знала и нарушила сразу два правила.

На что, без дальнейших выяснений, последовала категорическая реакция большого артиста и кавказского мужчины. Армен действовал по закону мамы и гор. Сложенные вместе они никогда его не подводили.

— Валечка, солнце мое, — сказал он в трубку, — приготовь-ка мне на завтра приказ. Запиши. Саустина Олега назначаю заместителем художественного руководителя. Дата, подпись, все как положено. Спасибо, ты настоящий друг артистов. Целую тебя, сама знаешь куда.

Смартфон демонстративно и долго засовывал в дальний карман пиджака, потом поднял глаза и оглядел присутствующих. На всех посмотрел кроме любимой жены.

Тишина над столом держалась недолгая, она сменилась восклицаниями и аплодисментами артистов, которые снова подняли Саустина с места.

Олег был явно обрадован, но вовсе не смущен, назначение свое воспринял как наконец-то свершившийся, давно заслуженный факт биографии.

Но все же сказал Армену слова.

— Спасибо. Спасибо. Принимаю с благодарностью, но с одной оговоркой. Ставить будете давать?

— А это что предложишь, мальчик мой, — ответил Армен. — Что предложишь, то и пожнешь, Олег, в смысле, поставишь. Или вот, если Иосич нароет — зерно в навозной куче. Честно скажу, принесешь «Фугас» — с ним и уйдешь. Принесешь «Незабвенную» — не приму. Короче, неси, доказывай, пробуй, в нашем театре все разрешается. А сейчас мы за тебя выпьем. Ура, товарищ помполит! Завтра — в бой!

Налили, шумно выпили. И загургурили.

Вика одна сидела с замерзшим лицом. На Армена не смотрела. И Саустина старалась не замечать. И он ее в упор не видел. Враги обозначились. На одной стороне была жена, на другой — бывший муж в союзе с Шекспиром. Силы были неравны, жена всегда оказывается сильнее.

77

Так и сказала ему в дороге, пока он гнал машину домой по блестевшему в темноте асфальту, мимо мелькавших перекрестков и светофоров.

Долго молчала, не стерпела.

Но он был к этому готов.

— Зачем ты это сделал, Армен? — негромко спросила она, так негромко, что звук ее голоса более походил на шипение.

— Все сделал верно, золото. Если б не твое настойчивое неприятие, сразу бы не назначил — ты сама нажала на газ, ты все ускорила. Никогда со мной не спорь. Особенно на людях.

— Ну, конечно, у нас демократия, свобода волеизъявления, свобода слова…

— Последнее слово — мне больше нравится.

— Издевайся, издевайся…

Она упорно смотрела в боковое окно — не на него, и это было серьезно. Она была обижена, а он не любил выяснять отношения с женщинами. В каждой он видел маму и потому сразу тушил разговор.

— Понимаешь, он хороший парень, пользу принесет нашему театру, — мягко сказал он.

— Твоему театру! Он мой враг, он твой враг!

— Просто он твой бывший муж. Вот причина.

— Он козел!

— Талантливых врагов уважаю, хотя допускаю, что он козел. Но талантливый козел! Чувствуешь разницу?

— Если ты его уважаешь больше меня, то тогда кто я для тебя?

— Ты? — он задумался, он чуть дольше обычного выдержал паузу, чтобы сделать важное актерское заявление. — Ты прекрасный директор, ты великолепный музыкант, ты — любимая жена.

Его последний ответ пришелся совершенно к месту. Вика тоже не любила скандалить с мужьями. Мужей она любила любить, и сама на любовь охотно велась. Любовь была самое для нее главное.

Ладонь свою, в знак мира, как обычно, положила на кулак, обнимающий головку рычага переключения передач, и умиротворенно притихла.

Он был доволен, что непогода, не разыгравшись, миновала, он даже ей улыбнулся и снова сказал спасибо всем великим режиссерам, что учили его самообладанию.

Не знал он, что про себя она все же думала, что назначение Саустина есть мина, что рано или поздно она рванет и принесет беду.

Но в ту ночь он любил ее так порывисто, так пылко, так по-юношески безустанно, что это ее совершенно покорило. Черт с ним, с Саустиным, подумала она на рассвете, пусть пока дышит и растопыривает пальцы. Пока.

78

После удачной премьеры Нерона театр встал с колен.

Народ пошел.

Сарафанное радио, усиленное интернетом и смартфонами, сделало свое дело, добрые сплетни и очное общение на работе, в гостях, на транспорте и рыбалке, когда ну вот совсем не клюет, тоже никто не отменял. Новость полетела, поехала, понеслась по проводам и без, передавалась людьми здоровыми и не очень.

Армен снова в блеске, утверждали сплетни, он еще далеко не отстой, он гигант и мудрец, видеть и слышать которого на сцене — круто.

К сплетням быстро присосалась похвальная критика, и образовались очереди желающих театралов, и, соответственно, вспухли театральные счета в одном приличном банке. И тогда Армен распорядился: сразу раздали артистам премии, затеяли небольшой ремонт в санузлах и с радостью поглядели в будущее.

Златые дни.

В развитие успеха Армен немедленно поручил Слепикову начать репетиции своей любимой пьесы. Булгаков! «Кабала святош»! Когда-то у Эфроса в этом спектакле Армен играл Мольера и имел успех, теперь мечтал сыграть его оппонента, короля Людовика ХIV, короля-солнце. О, это будет достойная роль, достойный финал артистической карьеры, думал он. Король мудр и я, пожалуй, тоже мудр, оба мы понимаем, что любой успех ни черта не стоит по сравнению с самой жизнью — вот это я буду играть. А также то, что прошедшая жизнь старика всегда значительней, интересней и слаще жизни будущей, не состоявшейся, которая может не состояться вообще — это я тоже буду играть, думал Армен.

Пьеса предполагала глубокие размышления, терзания, предательство и тоталитарные обиды Мольеру, которые, несмотря ни на что, заканчивались победой достоинства и чести художника над интригами и мышиной возней власть придержащих, победой на все времена.

Марина придумала артистам тонкие костюмы из полупрозрачной марли — больше прозрачные, чем непрозрачные — которые тотчас вызывали аплодисменты. Мольера Слепиков поручил Саустину, с чем сразу согласился Армен, Башникова получила главную женскую роль, Эвентян и Анненков соответственно играли подлых королевских стукачей. Все были при любимом деле, все шло хорошо и даже Армен завелся: решил сыграть короля-солнце так, чтоб ненавязчиво устроить мастер-класс для молодых неопытных артистов. Знал, они обожают с ним играть — балдеют от его партнерства, его импровизации, его свободы, его умению слушать партнера, его любви к деталям, его неспешности на сцене — все, что он делал на сцене было для них, молодых, важно. Знал также, что когда-нибудь они с гордостью будут рассказывать следующему театральному поколению, что когда-то играли с самим Арменом… так, как теперь он с придыханием и святостью вспоминает Эфроса, Гончарова, других великих. Знал главное: если заботишься о смене и молодежи — живешь вечно…

79

Но… сахар, сахар — сахарок, сахарище! — чудовище тоже не дремало и делало свою работу. После второго инсульта чудовище сахара стало главной проблемой Армена и театра. Оно скакало и прыгало, совершало козлиные кульбиты, смеялось над его обладателем, портило ему кровь, пугало распадом и гибелью, и тогда лучшие медики, вооружившись наукой и уважением, пришли на помощь любимому народному артисту. Сражение было долгим, но окончательная победа не наступала. Чудовище утихомиривали диетой, стреноживали лекарствами, усмиряли инъекциями инсулина — оно замирало, умолкало, но не более чем на полдня. Через полдня сахар снова тряс козлиной своей бородищей, смеялся, блеял и требовал глюкозы, а, попутно требованиям, в охотку живился мозгом, сердцем, сосудами, печенью — готов был обглодать и слопать любой орган того, кто гостеприимно предоставил ему в организме приют. И лопал… Много гадости обитает в человеческой плоти — сахарище едва ли не самая гадкая гадость.

Да и не в том только гадость, что козлище сахар губило органон — оно губило характер, память и нервы, оно деформировало личность.

Непонятные вещи происходили с Арменом, впрочем, непонятные только поначалу и только непосвященному.

Работали однажды репетицию Мольера. Назначено было на одиннадцать утра, Слепиков и основные артисты были на сцене, остальные, включая наблюдающего худрука, сидели в партере.

Десять минут двенадцатого в зал, задыхаясь, с улыбкой влетел Никитин.

— Здравствуйте, господа! — крикнул он всем. — Здравствуйте, здравствуйте! Извините, как говорится, за небольшое опоздание!

— До свиданья! — с ходу ответил ему Армен. — Вы здесь больше не работаете! Не в спектакле! Я имею в виду театр!

— Нет, ну как? За что? Извините меня, пожалуйста! Знаете, такие пробки!

— Главная пробка у вас в голове! — крикнул Армен. — Покиньте сцену, не мешайте процессу!

Впавший в шок Никитин попятился и исчез навсегда.

Публика заинтересованно смолчала. Саустин переглянулся с Осиновым.

Русский театр — крепостной театр, вспомнил Осинов слова Армена. Барин и палка, вспомнил Осинов, барин и палка, именно в таком сочетании русский театр достигал наивысших результатов. Барин и палка плюс сахар, подумал про себя Осинов, но вслух ничего не сказал…

Репетиция продолжилась. Больше никто и никогда не опаздывал. Виктории было жаль Никитина, но вступиться за него она не решилась, подумала только, что Никитину не повезло и что лучше бы он уволил Саустина.

Она понимала, что происходит с Арменом, старалась быть с ним мягче, терпимее, прощала ему срывы и грубость потому что знала, каков он на самом деле. Ночью, вместо секса, придумала нежную игру, которая ему пришлась. Маленьким своим кулачком обнимала, обвивала его указательный палец, слегка постанывала, охала, пританцовывала и заканчивала такое соитие так, как обычно его заканчивала. Оба засыпали счастливыми и оставались такими до утра, когда парадом его настроения снова принимался командовать козлище сахар.

И по утрам ему разонравилась ее еда. Она в легком веселеньком халате как обычно прыгала под записи его любимого Моцарта по кухне, готовя для него особый, утвержденный врачами завтрак. Когда он выходил из душа, на столе на синих фарфоровых блюдах уже лежали особые зеленые яблоки, болгарские перцы, кровавая морковь и японские водоросли. Плюс его любимая овсяная каша, красная рыба с салатом и зеленый чай.

О, она помнит тот день. День, который, увы, стал повторяться.

Яблоки и перцы совсем не пошли, водоросли, поморщившись, попробовал — отодвинул, кашу вообще есть не стал, хлебнул пустого чая и объявил, что пора в театр. Она заволновалась. Что не так? Она заставила себя съесть овсянку, которую не любила, готовила специально для него. Каша, как каша. Да, обычная, да, не очень вкусная, но такая полезная.

— Армен, — сказала она, — ты совсем ничего не съел.

— Потом, — сказал он, — после, сейчас не хочется. Сделай мне укол и поедем в театр…

Сказал и замкнулся, не желая продолжать разговор — она знала его и такого, знала, что сейчас лучше промолчать. К месту вспомнила его слова: «сначала подумай, потом помолчи…»

И способные артисты быстро заучили его алгоритмы.

В те дни, когда сахарное козлище брало в нем верх, к худруку никто ни за чем не обращался. Ни по поводу новой роли или ввода в спектакль, ни с идеей новой пьесы, ни за содействием по детскому саду для ребенка, ходатайством для театрального института или, не дай бог, по поводу звания, премии, зарплаты. В театре научились ждать, когда кончится приступ, когда хозяин и отец родной Армен при встрече снова скажет тебе «талантище» или «золото мое» или «целую, сама знаешь куда», облагодетельствует и поможет. Барин и палка, барин и палка… Драматический Театр под его руководством приобрел специфику, шутили остряки артисты в уборных: театр драматический превратился в театр драматических ожиданий… Кстати, заму Саустину такая шутка не нравилась, о чем он спокойно сказал Осинову и, напугав его, спросил, не он ли автор шутки?

Но однажды те, кто ждал просвета, испугались, что не дождутся просвета никогда.

80

Сахар подскочил в гору так, что пришлось Армену распластаться на больничной койке.

Его лечили лучшие врачи, и он не жаловался.

Встречал Вику жал руку, суровел, вспоминал маму, думал о несыгранной «Кабале святош», мечтал все-таки сыграть, понимал, что вряд ли сыграет, но не жаловался, молчал. Мужества, как и самоиронии, кавказскому мужчине хватало всегда.

И она не пала духом. Женская выживаемость, женская, данная ей природой приспособляемость к жизни пробили в ее механизме сигнал тревоги и силы ее умножились кратно.

Все успевала. С утра, приготовив для него завтрак, неслась в больницу. Сестрам — приветы, врачам — поклон и беседу, нянечкам — здрасьте, и вперед, вперед, к нему. Знала, ждет.

Он всегда ее ждал. Лежал на койке с закрытыми глазами и, как охотник, предвосхищал удачную охоту. Сейчас она войдет, приблизится и попадет в его капкан. Он коснется ее кипятка, ощутит трепет, прилив, силу, восстанет, и прощай больничка, прощайте врачи, помощники смерти.

Борода была седая и колючая, но любимая, родная.

Процедура, как он и предполагал, была целебной. Он коснулся ее кипятка и мужество его окрепло.

И первое, что он сделал после лечебного поцелуя, отодвинул в сторону цветы.

— Никогда не носи мне цветы, — сказал он.

— Почему? — наивно спросила она. — Они такие красивые.

— Рано, — ответил он и посмотрел на нее.

Урок был усвоен мгновенно, она смутилась.

А дальше говорили о театре.

Говорила, в основном, она.

Он слушал, вставлял замечания, советы, считал, что больничка принесла ему пользу в том смысле, что лежа на койке, многое сумел передумать, переосмыслить и что теперь в театре все будет по-другому. Тем более, что, по словам врачей, прогноз на выздоровление благоприятен.

Она слушала его во все уши, смотрела на мудрое живое лицо и замечала как алчно трутся его глаза о ее полные коленки, обтянутые черными чулочками. Трутся и все? А где слова, которые она так любила? Она ждала от него совсем других слов, но они не произносились, и это все больше ее обижало. Ни разу не спросил о том, каково ей в одиночестве, как она вообще пребывает в пустом доме и холодной постели, не скучает ли, не зовет ли его ночами? С грустью поняла: его больше интересует не она, не ее любовь, но театр — он был главным ее соперником, его величество театр, проклятое богом лицедейство.

Последний удар заточенным острием ненароком нанес ей тогда, когда спросил о своем заместителе, о Саустине. Нашел время и место, спасибо. Нормально, ответила она. Работает, репетирует Мольера, ждет тебя.

— Скажи мальчику: пусть придет, — сказал он.

— Скажу, — кивнула она, заранее решив, что ничего Саустину не скажет.

Он понял, ей противно. Передал привет папе Богдану и маме Марине и умолк.

Она поцеловала его на прощание и поняла: Саустина все-таки следует изгнать. Первым шагом к этому стало то, что, по ее просьбе, никого кроме нее к Армену не допускали.

Она поняла то, что некоторое время назад решили насчет ее театральной судьбы Саустин и Осинов.

Интрига крепла. Шекспир был бессмертен. Шекспир ждал своей очереди.

81

В театре, пока его не было, она работала за двоих. Так она для себя решила.

Обязанности директора никто с нее не снимал, и она вовсю их исполняла. А еще, поскольку была ближе всех к худруку, пришлось влезть в дела сугубо творческие. Да, был Саустин, зам, и все это знали. Но знали также то, что она жена, что каждый день бывает в больнице и к кому же, как ни к ней, обратиться с непосредственным художественным вопросом для того, чтобы уже завтра получить от нее ответ напрямую от Армена.

Саустин командовал на сцене и бог бы с ним, в жизни артистов главной стала бывшая пианистка, завмуз, а ныне директор Романюк.

Отсюда полшага до ролей и распределения, который она проделала в несколько дней.

Абсолютная власть — инфекция липучая, быстрая как вездесущий вирус, пожирает молниеносно как тяжелая синтетическая наркота — привыкнув к ней, любая другая, ограниченная здравым смыслом власть, делается для носителя власти пресной, неинтересной, даже ненужной.

Теперь она в радость и всласть командовала труппой, вела репертуар, назначала спектакли, снимала артистов и даже увольняла. Мало кто из артистов решался с ней спорить, большинство кивало и покорно соглашалось — она сумела им внушить, что всего лишь выполняет распоряжения худрука. Саустин поймал ее в коридоре и попытался возразить.

— Не зарывайся, — сказал он. Перебираешь, Романюк.

— Так надо, — сказала она. — Так хочет Армен. Позвони, если не веришь.

Сказала так, потому что знала, что симка и смартфон у Армена новые и проверить не сможет никто. Рискованная игра в легкое вранье — так она считала — понравилась ей, она входила во вкус.

Главное для нее было одно: чтобы в театре Армену было хорошо и спокойно работать. Значит, должен был порядок, который она должна обеспечить, и совсем не должно быть споров, склок и халтуры. Никитина она уволила окончательно, вздохнула, пожала руку, сказала слова, но уволила, Эвентяна за споры со Слепиковым с роли в Кабале святош сняла и назначила вместо него уравновешенного Анпилогова.

Тишина и покой, все для Армена. Потому что узнала от врачей, что сахар прыгает от нервов. Пусть вернется и пусть узнает, что все, что она делает — для него.

Любовь двигала ею. Музыка и нежность. Дивные гармонии, посвященные Армену, все еще звучали в ее душе.

Чтоб окончательно обеспечить его покой, распорядилась поставить в его кабинете камеру видеонаблюдения — теперь из своего кабинета она всегда сможет его увидеть и, если надо, быстро прийти на помощь. Все — для него.

А еще в его дверь врезала новый замок, чтобы кабинет закрывался и чтобы не каждый всякий, от нечего делать, мог повернуть туда ноги.

О том, что в кабинете худрука камера и новый замок, долго никто не знал, ни Саустин, ни Осинов, ни сам Армен.

Виктория Романюк радовалась: поставила задачу и выполнила.

Не понимала, что покой художника и живая муза театра две вещи несовместные, вместе они не живут.

Не понимала, что, изолируя Армена от театра и жизни камерами, замками, ограничением простого доступа к нему театрального люда, она готовит собственную гибель.

Не понимала, что если вы все делаете по умному и с самыми добрыми намерениями, это еще не значит, что вас не накроет катастрофа.

И однажды на сиротском рассвете после бессонной серой ночи, вспомнив Армена, она спросила себя: чем еще, кроме покоя, она может ему помочь? Что еще ему требуется для счастья?

Вопрос был нетруден. Она сама себе сразу ответила: ему нужен новый успех. А за ним — еще один и еще… Знала, что любой, самый громкий театральный успех — преходящ, через месяц выдыхается, через полгода театр без успеха уже смердит, и в высоких кабинетах начинают морщить лбы и задумываться.

Успех его театра как и победу на его любимом футболе нужно было каждый раз завоевывать заново.

Она поняла: нужна забойная пьеса и крутой режиссер.

Пьеса, пьеса, пьеса, с нее начнем, продолжала размышлять Вика. Где ее взять, откуда?

Неоткуда. Не от Осинова же.

Откуда? Откуда?

И вдруг бессонная ночь молнией озарила мозги, и сверкнувшая идея показалась свежей как первая капля долгожданного, после засухи дождя.

Разом схватила телефон и одежду. Так и одевалась — хотя это было неудобно — с телефоном в руке.

Через час сидела, пила кофе у батьки Богдана и мамо Марины. Спрашивала:

— Ты мэне слухаешь, тату?

— Слухаю, — отвечал Богдан.

Он прихлебывал кофе и закусывал салом.

— Помнишь, как мы гоготали, тату, в театре Леси Украинки? Как тую пьесу кличут, помнишь?

— Я помню, — вступила мама Марина. — «Сирэнь» та пьеса. А шо?

— Нужна мне та «Сирэнь», — сказала Вика. — Аж во как, пид самое горло.

— О! — удивился Богдан. — А на черта?

— Так поставим ее. У Армена. Я чую, она здесь прозвуче. «Сирэнь». Под столом воня, на столе пахня. Самое воно.

— А хто режьиссер? Твий бивший?

— Так найдем. Я найду.

Папа молчал, думал, откусывал хлеб с салом, прихлебывал кофе. Он был строителем, но в театре понимал сильно. Когда-то в киевском театре он лично делал капитальный ремонт, и завлиту пану Опрышко очень понравились в кабинете новые обои в крупный красный цветок.

— Какого биса москалям украинску пьесу? — размышлял Богдан. — Шо они в ней разумиют?

Однако желание дочери было для него законом.

— Ты слухаешь мэне, тату? — настаивала Вика.

Богдан, как учили его в пионерском детстве, перевернул пустую кружку из-под кофе верх дном, опустил на блюдце и сказал:

— Пьеса буде.

Через четверть часа папа Богдан, выкурив люльку, позвонил пану Опрышко. Обои в красный цветок до сих пор нравилась завлиту, он сразу вспомнил Богдана, пьесу и спектакль.

К исходу дня распечатанная пьеса «Сирэнь» автора Козаченко была у Вики в руках. Обыкновенное цифровое чудо закончилось в традиционном бумажном виде: Армен к компьютеру не приближался, а одобрить пьесу «Сирэнь» должен был только он.

82

Он вышел из больницы как из тюрьмы. Впервые был там за долгую свою жизнь и больше быть не собирался. Лучше сдохнуть дома, говорил он себе, и это не было только фразой.

Кавказский человек всегда мечтает о свободе даже когда толком не понимает что это такое.

Нервничая, путаясь в пуговицах и ремне, оделся, галстук отбросил, напялил любимый свитер, оперся на молодую опору жену и покинул одиночную камеру, то есть персональную палату.

Даже больничный коридор был для него свободой. И стесанная тысячами ног лестница вниз к входному вестибюлю тоже была свободой, и горячее, на прощание рукопожатие главного и лечащего врачей тоже было предвестником воли, а свежий воздух больничного парка, который он втянул до рези в легких, конкретно врезал по шарам, то есть, пардон за банальность, опьянил как кавказское вино.

Но не на свободу в конечном итоге он был доставлен, а туда, где даже сильнее свободы жаждало оказаться его сердце. Она, ревнивая, почувствовала это, она это приняла.

Не задавая более вопросов, он был привезен в театр.

Он поцеловал ей руку.

Он вдохнул родного воздуха кулис, ожил и огляделся. Внешне мало что изменилось. Изменилось лишь одно, самое главное, и он, чуткий старый охотник, сразу это почувствовал.

Его обнимали, ему радовались, его благодарили за возвращение артисты, но, если раньше в его присутствии ее почти не замечали, то теперь, как это не было для него странным, больше внимания уделялось ей. Что она скажет, как скажет, на кого посмотрит — его ревнивое кавказское чутье отметило, что абсолютная власть в театре принадлежала уже не ему. Формально, конечно, ему, он оставался худруком, хозяином и авторитетом, но по сути игра шла по правилам новым. Другая сцена, объяснил он себе, спектакль ушел вперед.

Власть, однажды захваченную, подумал он, никто и никогда не отдавал добровольно. Однако он, если честно, и не попытался сразу власть вернуть.

Был, к удивлению многих, тих и задумчив. Внешне Армен и уже не Армен.

Сидел на репетиции Кабалы на законном своем месте в десятом ряду и молча наблюдал. Со стороны казалось, что спит, однако не спал. Крепко поработал над ним козлище-сахар, многое в нем уничтожил, и требовалось время. Но не смог сахарок уничтожить в нем главного: таланта и строгого вкуса. Все, что он видел на сцене, нравилось ему не очень.

83

Свет и аромат горящих свечей, и ласкающие звуки Шуберта из-под ее пальчиков, и полбокала брюта в фужере — разрешили по праздникам — и японская желтая трава на синей тарелке вместо икры или любимой с детства любительской колбаски, и никакого хлеба или, не дай бог, картошки, а только овощи, овощи, овощи как будто за столом сидел не мастер застолья, не любитель мяса и височки кавказский человек Армен, а жалкий усохший вегетарианец без претензий на высокие горы.

А все-таки праздник есть праздник, он снова был дома, снова слушал ее музыку, он снова был с ней.

Нежность и нега царили за столом. Слова любви и любовь без слов. Он ждал ночи, он ее по-мужски подгонял.

Наверное, совсем не к месту она заговорила о пьесе «Сирэнь». Не на то нацелены сейчас были нервы его, слух, обоняние, осязание — весь его мужской организм. Но она была женщиной и понять этого не смогла. И заговорила о «Сирэни», потому что хотела как лучше. Так получилось. И с этого разговора, как она потом поняла, все началось — будь она трижды неладна эта душистая «Сирэнь».

— Я посмотрю, — нетерпеливо сказал он.

Речь шла, понятно, об утре, потому что сейчас наступало для него время драгоценное, тратить которое ни на «Сирэнь», ни даже на Шекспира — ни на что, кроме любви, было бы недопустимой, невозможной глупостью.

Оба забыли о «Сирэни» и возлегли на ковер самолет с одним единственным желанием.

Он деликатно отверг ее любовную игру с кулачком и пальчиком. Он все хотел сделать по-настоящему, как мечталось ему в бесконечных больничных мечтах.

Но все получилось не так, как мечталось.

Ночь получилась мучительной, ночь длилась бесконечно. Гнусный дождь изводил его шумом, плеском и стуком веток за стеклом. Попытки не увенчались успехом.

Козлище сахар, как стало ему ясно, испортило не только его характер. Ему стало больно.

Зато осталась в нем и даже, по отношению к ней, возросла его нежность, его шепот, его слова. Осталась его любовь. Ей, честное слово, было этого достаточно, ему — нет.

В нем оставалась память о том, как это может, как это должно быть, как это было раньше. В какой-то горький момент он показался себе артистом, который вышел на сцену и начисто забыл роль — для него это было недопустимо, он страдал.

Она, как могла, пыталась ему помочь. В ее легких, касательных, как бы случайных попытках, ей богу, было больше смысла и больше толка.

И одна из ее попыток — под самое светлое утро, когда, наконец, кончился дождь — увенчалась успехом. Он тотчас взлетел, он увидел под собой горы, он вспомнил прошлое и подумал о том, что жизнь не совсем покинула его. А еще он подумал о том, что жена его благородная и великая королева.

С таким затвержденным для себя убеждением он принял утром из ее рук пьесу «Сирэнь». Он ожидал, был уверен, что пьеса будет хороша и не потребует от него много времени на раздумья, потому что она шла от нее, благородной великой королевы. Даже, сказал он себе, если пьеса будет не очень, но, если в ней будет хоть что-то, за что можно зацепиться — он одобрит ее и примет, потому что она идет из ее рук.

Выпил кофе и, весь внимание, обратился к тексту.

Произошло нечаянное чудо.

Пьеса действительно не потребовала от него особых усилий и времени, и читалась она легко.

Она была ужасна.

Для страховки, чтоб ненароком, небрежной рукой или словом не обидеть, не ранить, он еще раз пробежал ее от начала до конца и снова убедился в том, что прав. Это было неприятно, это было так. Старый охотник Армен сразу почувствовал, что охота будет неудачной. Бессмысленное варево из прикольных словечек и бесконечных шуток ниже пояса сводилось в финале к тому, что в доме главного героя собираются гости за круглым столом.

— Охотник! — кричат они главному герою.

— Эй! — отзывается главный герой.

— Утка! — кричат ему гости.

— Бей! — реагирует главный герой и нажимает на курок, то бишь, что есть силы, с надрывом и треском, выталкивает из себя дурную нижнюю вонь…

Оглушительный финал, подумал Армен. Сплошной романтичный позитив. Поэзия. Надежда. Высокая светлая мечта…

Армен снял очки и протер усталые глаза. Он чувствовал тоску.

Он посмотрел на нее, на рыжую ее челку, так похожую на королевскую корону, и одного не смог понять. Как может она, чей смысл жизни вечная божественная музыка, предлагать ему такое?

Она почувствовала, что-то идет не так, и постаралась его доубедить.

— Конечно, пьеса Козаченко не идеальна, — встрепенулась она, — но что больше всего любит публика? Правильно, комедию. А в комедии — что? Приколы! Смех! Хохот! Расслабу! Тут есть, и то, и другое, ты согласен?

«Станиславский, Эфрос, Гончаров, Захаров, где вы?» — с грустью думал он. Литература и театр изучают человека тысячи лет и ни черта в нем не понимает. И он, великий артист, понимает в них ровно столько же. Да, именно так. Тем более — в женщине. Тем более в собственной королеве, с которой делит кров, постель и пищу. Или, может, понималка у него ослабела, не тянет, мощности ей не хватает, чтоб понять нынешних, непонятных и оголтелых идущих ему на смену?

— А «Сирэнь» оптимистична, молодежна, — продолжала она его дожимать, — у пьесы положительный тренд, а финал, финал — чистый хохот и, как говорит молодняк, полные штаны счастья — ты согласен? Короче, в ней есть все, что так любит зритель, а уж за женскую половину я ручаюсь… Армен, я убеждена в успехе на сто процентов! Я специально нашла ее для тебя!

— Да, — сказал он. — Спасибо. А кто будет ставить?

Он не сказал сразу «нет». Он не хотел ее мучить. Он помнил ночь, он, благодарный, хотел смягчить удар.

— Поговорю со Слепиковым, — сказала она. — Думаю, он согласится. Тут режиссеру и делать-то особо нечего. Пьеса самоигральна.

Едва успела закончить слова, как идея отчаянной смелости вспыхнула в ее воображении; озвучивать ее она не решилась, поскольку сама была ею поражена, но и забыть в дальнейшем ее не смогла и с этого момента начала жить этой идеей.

— Да, — улыбнулся он, стараясь оставаться мягким. — Спасибо за находку. Этой пьесе никогда не быть на сцене нашего театра. Извините. Извините за грубость. Извините за грубость на фоне чистой нежности.

— Что так? — спросила она.

Внешний вид обманчив, думал он глядя на нее. Глаза, исполненные смысла. Мягкие манеры. Воспитанность. Такт. Моцарт, Бетховен, Шопен. И при этом — «Сирэнь». Со вкусом у нее плохо — вот что. Беда.

— Не будем продолжать о грустном, — сказал он. — Не будем Слепикова от дела отвлекать. Пусть ставит Мольера. Тем более, я хочу в нем играть.

Она видела: все идет не так.

Не слышит, не понимает, не идет навстречу. Снова грызет печенье, прихлебывает остывший кофе и молчит. Почему? Почему он упрямится стопроцентному зрительскому успеху, который она для него нашла? Знает ведь она публику, знает, так почему? — спрашивала она себя и ответа не находила. Пыталась заглянуть ему в глаза, перебирала возможные варианты продолжения разговора, но сдаваться, уступать — в его же интересах — не собиралась. Наконец, нашла.

— А как же «в нашем театре никто никому ничего не запрещает. Репетируйте, пробуйте, показывайте!» Как быть с этим? Помнится, произнесен такой девиз одним уважаемым худруком — ты его фамилию не знаешь, повторен как клятва артистами, вошел в плоть и кровь театра. Или это только слова?

— Извини, только слова, — сказал он. — По отношению к «Сирэни» только слова, сказанные неизвестным нам худруком. Извини, сама знаешь за что…

— Не извиняю, — сказала она и даже улыбнулась, — Извини, твой ответ несерьезен…

Сказала так, а сама с бешеной скоростью менялы, перебирающего пальцами банкноты, искала в себе последний козырь, чтобы сломать, перевернуть и все-таки выиграть… И, кажется, нашла.

— «Репетируйте, пробуйте, показывайте» — произнесла она с иронией, но закончила твердо: — Знаешь, Армеша, я все-таки покажу пьесу Слепикову, пусть он посмотрит и скажет… И запретить ты мне этого не сможешь, вот так. Я директор театра. Еще раз извини.

Она снова повторила свою ошибку: жена снова пошла против кавказского мужчины.

Но столько отчаянной незащищенности, веры и света было сейчас в ее глазах, что он не выдержал.

Пусть, в конце концов, покажет, подумал он, он ничего не теряет, он знает Слепикова, он даже предупреждать его не будет, он уверен в результате такого показа. Пусть покажет и пусть из этого выйдет полная ерунда и позор — но отказать ей жестко прямо сейчас он не смог, да и зачем? Она единственная, любимая и верная, она — моя музыка, сказал он себе, и просит она о полной ерунде: показать режиссеру. Пусть.

— И ты меня извини: я согласен, — сказал он и тотчас по шутейному, по актерски выставил перед собой руки, словно защищаясь от ответных эмоций «незащищенности, веры и света»… — Согла-асен я! Не бейте артиста! Пробуй, показывай, золото мое. Но спрашивать буду строго. Строже, чем с чужих и нелюбимых. Рабинович, зачем вы сделали обрезание?..

— Ты клоун, — сказала она. — Извини.

— Любимый клоун, — добавил он. — И ты меня извини.

— Великий клоун, — уточнила она.

Все-таки ухитрилась: подлезла, прилипла, угрелась и затихла на его груди.

— Едем в театр, — шепнула она, вспомнив о том, что Слепиков уже в театре.

— Едем, — сказал он. — Уже едем, — добавил он, поцеловал ее в губы и подумал о том, что не понимает, зачем люди, имеющие в себе музыку, мечтают о театре, где редко бывает хорошо, а чаще бывает плохо. Или очень плохо…

84

Это было верное решение, думал он, сидя в машине «Хундай», которую на этот раз, рискованно обгоняя всех прочих тихоходов, гнала она. «БМВ» — в зад! «Мерседес» — туда же! «КИА» — вообще не тачка! Каждая минута ее радости — это и мое счастье, думал он, поглядывая на Вику. Смотри, какая она сегодня! Летит, плывет, светится, звучит как оркестр! Я счастливый человек, я еще способен дарить радость! Это с одной стороны. А с другой… про эту жизнь точно известно только одно: она рано или поздно кончится. Все остальное: мука, фантазия и тьма. Сегодня ты крепок на своих двоих, завтра — под тобою лед, послезавтра — полынья и пропасть. Так что пусть любая ее фантазия будет счастливой! Делай что хочешь, музыка!

«Как здорово, что мы договорились, — думала она, слегка касаясь руля и женским боковым зрением ощущая на себе его восхищенные взгляды. — Смотрит, и пусть смотрит, и пусть радуется, что смотрит! По другому и быть не могло, он разумен, он настолько же велик, насколько разумен. Он уже хорошо меня знает — но не знает, на что я еще способна! А я способна на многое — черт знает на что я еще способна, сама не знаю, но я докажу!» Идея отчаянной смелости снова вспыхнула в ее воображении и снова она не решилась ее озвучить.

Подъехали к театру, разошлись по рабочим местам в искусстве. Она проводила его до кабинета, показала новый блестящий замок на двери, на что он одобрительно закивал, и договорились вместе отобедать. Камеру не показала, наверное, забыла. Без меня — никуда, сказала она. Я приду, все устрою. Береги себя.

«Без нее никуда», врезалось ему в память самое главное. Он вздохнул и согласился. Это, пожалуй, лучшее, что принес мне любимый диабет, подумал он. Интересно, подумал он вдогонку, а что, любимый диабет у меня унес? Энергию, вкус, талант? Неприятный вопрос, не имеющий права на жизнь, подумал он и, чтоб изничтожить его в памяти, включил видеотрансляцию — Слепиков репетировал Мольера. Армен послушал, посмотрел, отметил, что Слепиков, конечно, не Эфрос, не Гончаров, но репетирует дотошно, разбирает с Башниковой и Саустиным — они участвовали в сцене — каждую фразу. Дотошно, вашу мать, да, но неярко, не талантливо, не цепляет, сделал далее вывод Армен. Ах, не так бы надо, все не так! Расстроился Армен и вызвал Осинова.

Осипов неслышно вошел на полумягких.

— Заходи, Иосич, давно не виделись, — сказал Армен. — Как сам?

Осинов пожал плечами — я-то ничего, как вы? — означал сей его жест и вопрос в глазах.

— А где слова, завлит? — усмехнулся Армен. — Чего молчишь? Как дела с Мольером?

Спросил, но еще раньше вопроса подметил, что Осинов изменился. Вроде бы он, конечно, он, родной и незабываемый Иосич, и живот его, и плешь, и маленькие буравчики глаз, выражения которых не поймаешь, и даже костюм все тот же, потертый, но какой-то все же завлит другой. Запах от него новый, что ли? Афтершейв поменял? Что лучше, вдруг спросил себя Армен: оставаться на протяжении всей жизни неизменным или изменяться под влиянием жизненных обстоятельств? Шекспировский вопрос, мелькнуло у него, Иосич, наверное, знает ответ, а впрочем, вопрос пустой и очевидный, спасибо любимому диабету — соображалку, вот, что он у меня унес…

Завлит, живой человек, тоже разглядывал Армена и не нашел в нем никаких изменений, разве что отметил отдохнувший вид. Но мысль вдруг пришла ему в голову и поразила его, и чем дальше он рассматривал Армена, тем все более убеждался в правоте и неслучайности этой мысли.

Завлит окончательно понял, что с глупостью нейтралитета покончено, он вдруг понял, что привязан по жизни и влюблен в этого невысокого сутулого человека, великого артиста и ужасного человека-мучителя, без которого ему, Осинову, жить станет неинтересно и пресно.

Завлит вдруг почувствовал себя псом, что однажды предал хозяина, но быстро раскаялся и теперь готов ползать у колен, лизать руку и молить о прощении. Опять Шекспир, подумал он, окончательный Шекспир, у него такого персонажа нет, но по духу он, то есть, я абсолютно шекспировский герой…

Осинов начал рассказывать о репетициях Мольера, рассказывал долго, подробно, от самой печки, и Армен его прервал.

— Идем! — сказал Армен. — Идем к Слепикову, посмотрим.

Вышли из кабинета, двинулись в зал.

Когда они пришли на репетицию, Виктория была уже там. Она сидела в партере, в восьмом режиссерском ряду, неподалеку от Слепикова. Глаза ее удовлетворенно сияли, но ни Армен, ни Осипов не обратили на это внимание.

Заметив худрука, Слепиков хотел объявить перерыв, но Армен отмахнулся: «Нет-нет, Васильич, продолжайте!..»

Увидев Армена, Виктория бесшумно перенесла себя под бок худруку и даже взяла его за руку. Внешне глаза ее ходили за артистами и сценой, про себя же думала о другом: пусть видят все: худрук и директор мы снова рядом, пусть знают все: вместе мы сила, и театр — наш. Она не знала, что в эти минуты ни она, ни любовь, ни музыка, ни даже все его болячки и мировые проблемы Армена не волновали, в минуты репетиций он служил одному только чуду. Это была его жизнь, другой не было.

Саустин же — Мольер, заметив ее перемещение, хмыкнул, добавил в свою реплику на сцене перца иронии и кислоту яду, и они, что удивительно, пришлись весьма кстати характеру мизансцены. «Отлично, Олег, — отметил яд Слепиков, — затверди такую интонацию, запомни». Так шла репетиция.

— Можно, извините, мне, товарищи артисты? — раздался из партера знакомый хриплый голос.

Репетиция, как по команде, повернулась в сторону худрука.

Не дождавшись приглашения от оторопевшего Слепикова, Армен приблизился к сцене и поднялся на нее по короткой боковой лестнице.

Вика напряглась. Артисты замерли.

Худрук подсел к Эвентяну, репетировавшему роль Людовика и обратился к Саустину — Мольеру вместо артиста.

— Я, извините, Людовик. Реплику! Давай свою реплику, Олег!

— Здравствуйте, ваше величество, — сказал Саустин-Мольер.

— Пусто, сынок, не так, не талантливо. — сказал Армен. — Давай поищем, попробуем по другому. Скажи то же самое, но с заметной паузой. «Здравствуйте». Пауза. «Ваше Величество».

Саустин повторил. Армен включился.

— «Здравствуйте»… «Господин»… «Придворный сочинитель»… Чувствуете? В паузе всегда больше смысла, чем в тексте, в паузах — это вы запомните, пожалуйста! В паузах сразу читается история непростых отношений Мольера и Людовика?

— Классно, — сказал Слепиков. — Затверждаем. Спасибо.

— Изучайте великий текст, господа, — сказал Армен. — выжимайте из него смысл, содержание, отношения. Не играйте механически, не играйте ротом, господа артисты…

Так шла репетиция.

— Неплохо, Васильич, совсем неплохо — сказал в заключение Армен и подумал про себя, что лучше уж так, чем вообще никак… — Зайдешь потом ко мне, поговорим с глазу на глаз.

Встал — следом за ним Осинов и Романюк — и пошел к себе. Наступило время инсулиновой инъекции — знать об этом остальным было необязательно.

Ни Армен, ни Осинов не заметили, что на режиссерском столике Слепикова, рядом с ручками, бумажными заметками по пьесе и жвачками, что пользовал Слепиков вместо курения, посверкивает новенький компьютерный диск. Это была вечнозеленая «Сирэнь». За мгновение до появления худрука и завлита стремительная Романюк успела переговорить и вручить произведение Слепикову. Геннадий Васильич смиренно кивнул — директор! — и обещал прочесть.

85

В обед, он был назначен ею на два — через камеру видеонаблюдения наблюдала его в его кабинете и видела, что ее зайчик проголодался — она выскочила на улицу без четверти и поспешила в близлежащий японский ресторан «Тануки». Так ей сказали в больнице: лучшая диета для Армена — японская кухня, где совсем мало сахара.

Она принесла ему суп мисо, салат из клейкой фунчозы, плошку риса, и немного отварной рыбы — принесла ему все то, что он, человек мяса, долмы и височки терпеть не мог, но…

Сделали инъекцию и сели за стол.

Она красиво и быстро все устроила, включая салфетки, приборы и даже красный цветок в вазочке, про еду же сказала, что все это очень вкусно и полезно и, в качестве примера, сев с ним рядом, охая от удовольствия, принялась поедать Японию. Он смирился, попросил себе немного виски — для аппетита только — она посмотрела на него так странно, что более такой просьбы он не повторил.

Пообедали и, действительно, Япония оказалась недурственной, он с удовольствием ее съел — впрочем, чего не съест голодный человек с хорошим диабетом. Но она была довольна, почти счастлива, она опять оказалась права.

Тут — никаких от него тайн — и открылась она ему о Слепикове и о «Сирэни». Шустра, подумал Армен, ох, шустра и, кажется, не в меру. Впрочем, он был уверен в Слепикове, а также любил шустрых девушек. Шустрых, быстрых, шальных и непредсказуемых — они дарили ему счастье. Он прикрыл глаза.

Она сыграла ему мягкого Шуберта, и он на пяток немеряных минут соснул. Она укрыла его пледом, отключила телефоны, и вышла за дверь, и полчаса никого к нему не допускала, дежурила у ворот и была горда. Заворачивала всех — даже Слепикова, который был приглашен, вынуждена была не пустить, и он тотчас вошел в положение. Сам замахал руками — потом, после! — и мягко отступил. Она напомнил ему о диске. Да, конечно, сказал он, все помню…

А потом… А потом театр жил своей жизнью, а в кабинете худрука сервировался чай.

Выпьешь зеленого, распорядилась она, зеленый гораздо полезней для мозга. Да, согласился он, и благодарно подумал о том, что она, лучше врачей, знает о его здоровье. Откуда? Шустрая, шустрая, заключил он, слава богу, что шустрая!

Выпили зеленого и не торопясь стали собираться домой. Он не нарушал своих привычек и редко, за исключением премьер, оставался на вечерние спектакли.

Она везла его домой и радовалась: Армен слегка улыбался, и она знала эту улыбку: он пребывал в умиротворенном и добром расположении духа. Он был счастлив, и она была счастлива.

Она не ошибалась. Армен действительно был рад сегодняшнему дню. Он снова вдохнул театрального воздуха и совершил много важных дел. Повидался с Иосичем, толково поучаствовал в репетиции, пообщался со Слепиковым. День был хорош. Он начался с бальзама утренней нечаянной любви с молодой женой и кончался приятным путешествием по вечернему огневому городу. Он снова прожил день напряженно, наполненно, интересно, так, как привык жить тогда, когда бывал счастлив. Значит, возраст, инсульт и сахарище ничего для него не значат, значит, все еще для него возможно? А что именно «все», спрашивал себя иногда Армен и отвечал себе просто: хорошо для него то, что хорошо для него сейчас. Так учила его мама. Не гонись за будущим, будущее нам не принадлежит, говорила мама, цени то, что имеешь…

Его жизнь с Викой продолжилась и в течение нескольких дней оставалась счастливой. Театр, музыка, японские обеды, чай вдвоем и беспрепятственная любовь — когда она получалась, он бывал особенно воодушевлен. Трещинка «Сирэни», о которой оба они более не упоминали, казалось, затянулась любовью и забылась.

86

Но яд честолюбия, поражающий человека, не побеждается, как известно, ни музыкой, ни временем, ни даже любовью. Яд действовал на нее молча, забирал все сильнее, она с трудом сдерживала себя, но Слепиков молчал.

Каждый день ждала она слепиковского звонка, приезжая в театр, ждала его личного визита, но Слепиков не проявлялся.

Сколько времени нужно режиссеру, чтобы прочитать пьесу? Час, два, ну три, рассуждала Романюк. Прошло три дня. Слепиков молчал. У Слепикова было двое детей и дел по горло кроме театра, уговаривала себя Вика, а спрашивать его о пьесе было бы для нее унизительным — потому упорно ждала.

Зато энергия, копившаяся в ней на «Сирэнь», благоприятно расходовалась на командование театром. Директор Романюк сумела, наконец-то, дать толчок вялотекущей замене сантехники в туалетах.

И любимый Армен питался теперь правильно, по часам и, не зная того, постоянно находился в поле ее видеонаблюдения. Артистке Мухиной, имевшей троих детей, без излишнего шума, директор прибавила зарплату, пусть ненамного, но все-таки, Шевченко успела дать двухнедельный оплаченный отпуск для продолжения борьбы с русской пагубой — но не к этому, не к японским овощам и постели, и не к семейному командованию стремилась ее высокая творческая душа, душа ее стремилась к полету и самовыражению. Сталкиваясь со Слепиковым в коридоре, смотрела на него нарочито безразлично, а он, несчастный, чувствуя это, начинал оправдываться: «помню, помню, да, конечно, сегодня же».

Не мог же он рассказать ей все то, что уже случилось с «Сирэнью».

87

А случилось следующее.

Он прочитал пьесу еще третьего дня. Пришел, в результате, в легкое недоумение, но, по интеллигентности своей, решил, что одно только его мнение еще не окончательный диагноз, что обязательно надо показать пьесу кому-нибудь еще. Кому? Вопрос не оказался трудным. Конечно, не худруку, это ясно, но человеку, который и поставлен худруком специально на то, чтобы отбирать для театра или браковать пьесы. Осинов, завлит и профессионал, ему и карты в руки!

Так Слепиков и сделал.

Геннадий Васильич человек тонкий и деликатный, как ныне редко сыщешь. Он сразу заявил Осинову, что ставить такую вещь он бы не хотел, но тотчас поправился, что вещь любопытная и судить ее должен не только он, но настоящий профессионал завлит, чем не только потрафил Осинову, но и «Сирэнь» с ходу благоразумно не убил, потому что пришла она известно от кого.

Зато Осинов, как узнал от кого пьеса, тотчас ее прочел и на ближайшем пивном запое во всем открылся Саустину. И завертелось.

Первым делом Осинов озвучил свое мнение, что «Сирэнь» полный отстой. Думал, порадует друга, вышло наоборот — ввел его в состояние прострации, для выхода из которой ему пришлось без отрыва влить в себя ноль пять «Клинского».

— Это нам ничего не дает, — сказал, переведя дыхание, Саустин. — Задробит Армен «Сирэнь», и кончики. Хотя, если б «Сирэнь» была супер, было б еще хуже. Так с Романюк не покончишь.

— А как прикончишь? — спросил завлит.

— Думать надо, — сказал Саустин.

В комнате, с чипсами Lays на подносе, появилась Башникова, давно подживавшая у Саустина вместо Романюк. Замена была по-театральному естественна — мало ли, артисту стало в антракте плохо… — и стали думать втроем, Башникову быстро ввели в тему. Но все, что ни предлагалось, быстро отметалось пивным коллективным разумом.

Вариантов было много — единственный не находился. Кстати, нейтрализация, на которой настаивал прежде Осинов, из-за открывшегося в нем недавно почитания Армена, более не предлагалась, не озвучивалась даже. Окончательно задача была сформулирована Саустиным.

«Раньше, по глупости, мы спасали театр от деда, — сказал он, — теперь надо спасать деда от Романюк, которая захватила власть и давит и деда, и театр, и всех нас. Нам надо придумать такое и так, чтобы Романюк по собственному желанию уничтожила сама себя. Это трудная, но почетная задача, бросающая вызов всем нам, и вам, мастера слова завлиты и нам, волшебникам перевоплощения!»

Вызов был принят, пива было еще предостаточно.

Но думание затянулось да вечера, а результата все не было. Добили «Клинское» и «Жигули», принялись за драгоценный НЗ, за темную бархатную «Балтику», которая крепко вдарила по шарам.

С заговорщиками в России часто так: падают от перевозбуждения и перепоя прической в салат, так и засыпают, но во сне или проснувшись, рожают идеи, переворачивающие мир.

Так и произошло, можно сказать, по революционной классике.

Первым заново вернулся к внятности и действительности Осинов, в кармане которого, в качестве будильника, назойливо вызванивал смартфон дорогой супруги Нины, разыскивавшей мастера буквы и смысла и, по совместительству, мужа.

— А? — ответил он не жене, но переспросил окружающую действительность, — а кто эту «Сирэнь» в театре ставить будет?

Действительность внятно не ответила, шевельнулся прической в тарелке Саустин, не шевельнулась вовсе приткнувшаяся на диванчике босоногая Башникова.

— А? — переспросил Осинов. — Так я и думал. Нема дурних, как говорят наши украинские братаны.

Продлилась тихая пауза, и вдруг в комнате посветлело от того, что Саустин открыл глаза и испустил свет. Озарение охватило полнеба, блеснуло в стеклах.

— Опупеть, — прохрипел он и вытащил изо рта зеленую укропную кисточку. — Юрок, золото мое, как говорит худрук, ты хоть знаешь, блин, что ты сейчас родил?

— Знаю, — произнес Осинов. — Но сказать при даме не решаюсь…

— И не надо! Ты пьесу родил, спектакль, премьеру, шедевр! Ты, Юрок, круче Шекспира, твой Шекспир по сравнению с тобой — он просто отдыхает!

— Так по барину и говядина, — проговорил Осинов. — Я ж завлит! Зав. литературной частью. А Шекспира не трожь, он святой. Какую пьесу?

Горло перехватило у Саустина от волнения. Дрожащей рукою похватал по очереди бутылки, слил опивки в стакан, опрокинул смесь в себя, фыркнул и взбодрился.

— Теперь ты должен ее хвалить! Говорить, поднимать и целовать во все места и Армену напеть, что она хороша, чтоб он ее тоже полюбил и захотел. А дальше, а потом…

— Кого во все места? Пьесу или Романюк?

— «Сирэнь», Юрок, «Сирэнь», которая, я чувствую, пахнет нашей победой! Потому что потом… главное будет потом! Черт, что за дом?! Выпить нечего!

Шевельнулась — но не смогла сформулировать возмущение оценкой дома его новая хозяйка Башникова.

Зато Осинов неожиданно проявил благородство: извлек из-за пазухи, протянул другу заповедную фляжку самого последнего, предсмертного коньяка.

Саустин припал, запрокинул, перевел дыхание и сумел закончить мысль…

— …А потом ты должен, как старший товарищ, дать ей совет: ставь сама, Виктория! «Сирэнь» так великолепна, что у тебя обязательно получится! Вперед, Виктория, ставь, сделай Армену и всем нам приятность!

— Ну и… И поставит, и что?

— Не сможет поставить! В этом вся фишка! Режиссура — не директорство, режиссура — это вам не бачки в туалетах менять!

— А если поставит?

— А если поставит, получится крутое дерьмо, которое у Армена, сто процентов, не проканает. Романюк упрется — я ее знаю, Армен упрется — мы оба его знаем, и что будет? Мы столкнем их лбами! Будет редкий скандал типа «или-или», и вышибет он ее из театра или засунет ей в глотку кляп так, что более она не пикнет… увидишь, Юрок, я уверен. И Шекспир твой уверен!

Говорил так, и голос его дрожал от нетерпения, как у охотника с заряженной двустволкой, ожидающего под выстрел верного зайца, которого гонят на него другие охотники.

Осинов кинул в рот охапку Lays и еще, и еще, и еще, зажевал чипсы мертвенно-долго и сплюнул глобально-длинно, как ненавистную отраву. Так шумно сплюнул, что Башникова снова зашевелилась.

— Опять интриги, не можешь без интриг!

— Театр без интриги не бывает, Юрок. Театр и есть сплошная интрига! Лучше меня знаешь.

— Уже имели… И… обсера.

— Та интрига была несправедливой, потому не удалась, а эта… священная, святая, эта!..

— Тихо, здесь дама…

— …Дезинфекция, Юрок! Избавляем мир от паразита, Армена от кровососа!

— Ты с ним жил! Жена твоя!

— Право на ошибку никто не отменял. Пусть она ставит «Сирэнь», Юрок — вот верное средство! Пусть самоутверждается! Сама выкопает себе могилу — сама туда свалится!

— Мысль хорошая. Но дело в том, что от меня такой совет она не примет — сам понимаешь почему.

Саустин посерьезнел. Заговор повис на волоске, требовалось напряжение, чтоб сдвинуть его с мертвой точки, придать ему новый смысл. Слабак Шекспир грозил не состояться. И Саустин включил мозги, как умеет делать русский человек в минуты последней опасности.

— А Слепикову надо подсказать. Чтобы он подкинул ей идею. Подсказать, что она не только директор, но и ба… извини, женщина, и ей как человеку театра и нормальной ба… то есть, женщине, тоже хочется счастья, немного денег и много славы. Ты, Юрок, и подскажешь ему в свойственной тебе профессиональной манере…

Завечерело, и звезды зажглись на московском небе, знаки вдохновения и вечной российской надежды на лучшее будущее.

Разговор завершился, потому после пива, предсмертного коньяка, Lays и гнилой отрыжки решено было выпить хорошего чаю; растолкали Башникову, и она принесла чашки и синий заварной чайник в форме петуха, наполненный дымящимся рыжим напитком. Все бы хорошо, подумал Осинов, я, конечно, Слепикову подскажу, но вот петух, как символ, не тянет на успех. Подумал так, но не озвучил, не сбил волну воодушевления.

И план был утвержден. Пожали руки и расцеловались. Все как у Че Гевары.

Переворот! Свержение диктатуры!

Власть — истине и таланту! Тому, кому единственно должна принадлежать власть в театре!

88

Худрук прекрасно ориентирован во времени и пространстве.

Всегда ощущает свое время, свой природой данный могучий разворот и пределы собственной компетенции, а после больницы и сахарных атак все чаще задумывается об этих важнейших категориях собственной жизни. И приходит к выводу, что предел для него, как для всех людей, один и единственный, но пока не уверен, предел ли это именно для него, Армена, а может, жизнь его продлится за этот предел и вечно будет помнится его имя?

Человек неверующий подлинно бесстрашен и смерти не боится.

Худрук Армен таков, он знает, чем все кончится, а жизнь воспринимает как плод бесконечных удовольствий, которым стоит предаваться до самого конца.

Потому так часто повторяет себе слова Пастернака о том, что возраста в жизни человека не существует, а существует только жизнь и смерть.

Потому так часто повторяет себе: живи, не думай о годах! Единственное твое удовольствие — оно у тебя есть. Не подумайте плохого — театр, только он!

Потому с таким азартом берется за каждую новую работу, никогда не опаздывает на репетиции даже к слабенькому режиссеру и каждый раз работает с азартом первой ночи, извините, роли. Плохое настроение и болячку, внушает он актерам, оставь за пределами театра, вошел в пределы, ты здоров, бодр, мотивирован, зол и дерзок. Каждый день бейся с жизнью и за жизнь на сцене — ты победишь!

Потому, наперекор сахарку, снова попав на сцену, с таким удовольствием репетировал Людовика в Мольере у режиссера Слепикова!

Потому говорил спасибо партнерам по сцене и Слепикову, потому так благодарен был ей, неуемной и шустрой супруге Романюк за уход и заботу, за японские водоросли и теплые ночи — за здоровье и возможность быть на сцене.

В те дни он был так поглощен своей работой и собою Людовиком, что не заметил произошедших в ней изменений, не заметил как завмуз и директор волшебно сделался режиссером.

89

С живучей «Сирэнью» все прошло как по маслу. Как будто бездарность только и ждала капли одобрения, чтобы, как сорняк, бурно прорасти и вырваться на сцену.

Осинов деликатно, умело переговорил со Слепиковым о «Сирэни», что означало, что до разбора недостатков пьесы дело не дошло. Завлит владел инициативой и в решающий момент сверхтонко объявил главному режиссеру, что Сирэнь хочет поставить лично жена самого и что она была бы признательна Слепикову за поддержку ее кандидатуры. Слепиков тонкий намек понял, но сказал, что подумает. Думай, подумал Осинов, думай, деваться тебе некуда.

Завлит оказался прав.

Через полчаса в перерыве репетиции Мольера, когда отдыхавший Армен прямо в зале пил чай, Слепиков удалился в коридор и позвонил директору Романюк.

И сказал, что пьеса любопытна, что из нее можно бы сделать народный шлягер, эдакий народный карнавал в духе «Любовь и голуби», что он поддерживает проект и ее, Викину, смелую идею самостоятельной постановки. Спасибо, сказала Романюк, большой спасибо и, надеюсь, если что, на вашу помощь. Конечно, заверил Слепиков, держа в уме Армена, если что, я — обязательно.

Едва не запев, Вика поняла, что теперь она не только директор.

Слепиков вернулся в зал и продолжил репетицию. Армену он не сказал ни слова, справедливо подумав о том, что Армен наверняка в курсе и, значит, запрос на «Сирэнь» идет от него самого, чье мнение не уважить он не мог. Еще раз отметим, Слепиков был человеком тонким, и такие вопросы решал тонко.

90

В те дни она была для него сплошным праздником. В театре, на людях с трудом держала с ним деловой паритет, нарушая его только в его кабинете в минуты обеда и чая, дома же — для него одного летали нежные руки и звучали слова, для него одного предназначалась ее любовь, забота и ласка. Плюс Моцарт и Шопен, доставлявшие ему наслаждение нечеловеческое.

Она была сплошное совершенство, он, большой и добрый, не мог ей не верить.

Хорошо, сказал он, когда, сославшись на Слепикова, она снова заговорила о «Сирэни». Хорошо, сказал он, ставь свою, извините за выражение, «Сирэнь», но под моим руководством. Оба были счастливы.

Он ей верил и тогда, когда она, с его, кстати, одобрения распределила роли на Сирэнь. Актеров взяла лучших, в том числе Башникову, Эвентяна, конечно, своего Шевченко, не взяла Саустина, ну это уж, как говорится, было совершенно справедливо, тягаться с жизнью даже самый гениальный режиссер не в силах.

Он предложил ей помощь в постановке — отказалась. Это было принципиально, и он оценил. Она все хотела сделать сама: новый подарок ему и новую славу его театру. Хотела, чтоб он любил ее еще больше. Она забыла о том, что любовь не бывает большой или маленькой, забыла, что бывает либо любовь, либо все другое и совсем не то.

Мама Марина обещала дочери не только суперкостюмы для хлопцев и панночек, она вызвалась оформить весь спектакль в целом в духе ночи над Днепром с ароматом сирени. Все складывалось удачно. В квартире Армена шептались тихие слова.

Довольны были не только худрук и директор — еще двое. Саустин, как увидел на доске объявлений план на «Сирэнь», тотчас позвонил Осинову и пригласил дружка на пиво. Где с порога заявил, что Шекспир в деле и что он бессмертен; не потому, что Шекспир бессмертен сам по себе, но бессмертны люди и преступления, которые он запечатлил. На себя посмотри, старичок, подумал Осинов, но глубокую эту мысль озвучивать не стал, поскольку сообразил, что сам такой же. Выпили за Шекспира, обоим было приятно оказаться в его новой пьесе.

91

Репетиции Сирэни начались сразу после премьеры Мольера. Армен в роли Людовика отхватил в прессе и в сети привычную дозу восторгов. Симпатии публики в итоге спектакля оказывались не так, как задумано было у драматурга, на стороне Мольера, но и на стороне мудрого Людовика в исполнении Армена. Король сцены сыграл на сцене короля жизни, и, кажется, превзошел его властью над людьми, то бишь, публикой.

Армен отнесся к удаче спокойно и привычно, то есть, никак, потому, что не Мольер интересовал теперь большого артиста, совсем не Мольер.

Первые дни репетиций Сирэни он приходил на работу в приподнятом настроении. Дома накануне видел, как углубленно, настойчиво метит бумагу заметками и рисунками мизансцен Вика, не мешал ей советами, давал возможность все делать самостоятельно и верил в театральное чудо.

Она делала, она старалась, но велик был Шекспир и хитростью своей не уступал ему Саустин.

На пятой репетиции приподнятость настроения Армена превратилась во впадину. Он включал видео трансляцию сцены и через несколько минут с ожесточением выключал. Выпивал коньяк любимых гор, курил сладкую, старался прогнать от себя горькую тоску. То, что он видел, то, что она творила на сцене с артистами и «Сирэнью», было не просто плохо. Это было ужасно.

«Сирэнь» была кошмарна, Викина режиссура, если можно было так назвать то, что она требовала от актеров, определению не поддавалась вовсе. Отстой, чистый непрофессиональный отстой.

Он ломал немолодые пальцы, он терпел до вечера, не желая портить в обед японский аппетит и распугивать любимый театр криками на директора. И за рулем по дороге домой был молчалив, аккумулятор недовольства заряжался в нем медленно, но верно. Она чувствовала, что-то в нем не так, пыталась расспрашивать, теребила его вопросами, пыталась рассмешить, щекотно и нежно задувая ветерок дыхания в кавказское ухо — все было напрасно, он вертел головой, коротко отнекивался и молчал.

Но дома устроил ей суровую семейную чистку на профессиональную тему. «Я все видел, — сказал он, — оставь это дело, брось, золото мое, не твой это формат, театр не музыка, театр — грязь и грубая жизнь людей, оставь, и тебе, и мне, всем будет легче, пожалей себя, меня — пожалей нас с тобой», — так сказал он ей, стараясь, что было для него особенно трудно, оставаться в разборке дружелюбным и мягким.

Она усмехнулась, коротко и ярко.

92

И он понял — знал ее уже как любимую книгу — что с места она не сойдет, даже если он навсегда переедет ее судьбой.

А еще она сказала, что подглядывать за чужим интимом низко, и что, как говорится, дуракам полработы не показывают и что она будет продолжать репетиции до премьеры и победы. А про себя подумала, какой он смешной ее любимый котик, ведь все, что она делает, она делает для него, и как он этого не понимает?

Он не успел среагировать на ее доводы, как она прибегла к главному, универсальному женскому средству: раскинула руки и сказала: иди ко мне.

Он забыл обо всем, он нырнул в эти руки, надеясь найти в них спасение, мир и покой.

Но не нашел в них ничего.

В течение следующих, трех тяжких сердечных минут он думал о себе плохо, как думает в подобных случаях о себе каждый мужчина, он ставил на себе крест, дубовый и бесповоротный — но она снова сумела его утешить, и он понял одну простую вещь: пока он с ней, он живет. «Попробуй не спорить со мной, котенок, — сказала она ему, — доверься мне, увидишь, все будет классно и с тобой, и с „Сирэнью“, и с театром». Упоминание «Сирэни» заставило его скривиться и испортило настроение, но он вспомнил мамин совет терпеть, и стерпел.

Репетиции продолжились и завтра, и послезавтра — вообще. Он поглядывал за ними из кабинета, мучился, словно давился прокисшей долмой, и ждал, чем все кончится. Каждый вечер дома Армен едва сдерживался, но заставлял себя утешаться компромиссной русской пословицей. «Куда кривая вывезет», повторял он себе и дивился народной мудрости. Ведь куда-нибудь она действительно вывезет?

Но однажды ночью, прислушавшись к ее уютному посапыванию рядом, он вдруг задал себе холодный вопрос, потребовавший от него такого же холодного ответа. А талантлива ли она? — вдруг спросил себя Армен. Но, если «да», то как может человек талантливый восхищаться глупостью «Сирэни», как может требовать ее постановки и сам ставить? Значит, «нет»?.. Э-э, а как же музыка? А может… и в музыке она не талантлива? Может все ее пассажи и беглые пальчики идут не от души и чувства, а только лишь результат муштры и механических повторений? Но, если это так, если так… то какого черта ты — всенародный и признанный — с ней, а она с тобой? Вспомни маму, вспомни, что она говорила: ищи талантливых, лепись к ним, от не талантливых беги, с ними жизнь скучна, обыкновенна, никому не нужна такая разсъеденная жизнь…

Он прогнал от себя подобные размышления, но они вернулись к нему следующей ночью и стали посещать как навязчивые гости.

Как-то днем, в перерыве постучали и вошли к нему артисты. Эвентян и Шевченко, корифеи, с которыми он начинал, которым доверял как себе.

— Безобразие все это, — сказал Шевченко. — Мы не можем…

— «Сирэнь — позор!», так пьесу назвать надо, — добавил Эвентян. — Надо что-то делать! Надо прекратить!

— Я подумаю, — мрачно ответил Армен. — Идите, работайте пока.

Он думал и сомневался. Но репетиции, между тем, продолжались, терпения ему пока хватало. Как хватало и душеспасительных вечерних бесед за домашним чаем, когда Армен, пытаясь ей что-то по-доброму растолковать, объяснял, показывал, даже играл кусками «Сирэнь» и пугал, что придет на репетицию лично — чего она испугалась и категорически ему запретила. Во всем остальном она охотно с ним соглашалась, была обворожительна и певуче звучал ее голос, она кивала, улыбалась и обещала, и он успокаивался, но только до утра. Утром целовал ее на счастье, желал удачи на репетиции, и они расходились, он шел в кабинет, чтоб подглядывать на видео ее работу, она шла на сцену к артистам.

День начинался с надежды.

Но уже через час он видел на экране все ту же убийственную картину репетиции и снова вспоминал маму.

Осинов и Саустин недоумевали.

— Ни черта не стоит твой Шекспир в двадцать первом веке, нынешние люди закалены хамством, враньем и отсутствием совести, — настаивал за пивом Саустин. — Шекспир наших людей не достанет.

— Не спеши, — хрустнув пивным сухарем, остановил его Осинов, — Шекспир не скорая помощь, Шекспир, по сути, гробокопатель, кого-нибудь он закопает, кого — мы оба его знаем и хотим.

— Надеюсь, не до смерти? — спросил Саустин.

— Не знаю, — ответил Осинов, — Шекспир слишком велик и непредсказуем, поручиться за него не могу. А деду помочь бы надо…

93

Терпение — воздушный шарик, рано или поздно — лопается.

Тем утром Армен увидел такое на мониторе видеокамеры, что терпение в нем кончилось, вышло все, сдулось, переплавилось в нечто другое и, словно жидкость, перелилось в емкость совсем другого названия. Емкость черной кавказской ярости было написано на ней. «Немедленно вмешаться, положить конец позору!» толкнула его сорвавшаяся с пружин мысль, он вскочил и бросился к двери кабинета.

Дверь охнула, как живая, но не уступила худруку ни пяди.

Толкнул ее, чтоб выйти, сильнее, — обычно послушную, плавную, вовсе не тяжелую дверь, — она снова не поддалась. Он двинул ее еще раз, уперся в нее двумя руками, навалился плечом — дверь скрипнула, изогнулась, но с места не сошла.

Закрыт, мгновенно сообразил он.

— «Рабинович, зачем вы сделали обрезание?» — как обычно, в шоке спросил себя Армен дурацким любимым анекдотом и тотчас себе ответил. — «Ну, во-первых, это красиво», — и надолго задумался…

Закрыт снаружи, и ключ выброшен со скалы в глубокую черную реку, вдруг шевельнулся в голове эпизод какой-то богатырской сказки, но он и его тотчас из воображения изгнал. Закрыт? Но как, кем? Уборщицей Сарой? Вряд ли. Сара переспросит несколько раз, заглянет, убедится, что нет никого и только тогда. А он закрыт, именно закрыт — не захлопнута дверь, но закрыта поворотом ключа извне. Закрыт, но кем?

Еще раз задал себе этот вопрос и понял кем. И понял для чего. Взглянул на экран монитора и увидел, что безобразие репетиции продолжается. Артисты скачут по сцене в мешках и громче всех такой режиссерской находке смеется она, автор.

Шустра, подумал он. Ловка и сообразительна. До японского обеда еще три часа, раньше она не появится. Все сделала для того, чтобы я не мешал. Умно, усмехнулся он, очень умно. Чтобы я не мешал чему? Отстою и паскудству, от которого бледнеет сцена.

Позвонить кому-нибудь надо срочно, подумал он.

И позвонил первой, понятно, кому. Не ответила. Перенабрал еще раз — те же грабли. Знал, телефон всегда при ней и близко к уху — ведь видит, слышит и молчит — значит, его догадка получила подтверждение. Что делать? — зудело в голове — что делать? Набрал телефон Кати, завтруппой, у нее есть ключи, набрал и огорчился — у Кати сегодня выходной. Кому бы еще? Иосичу! Можно, завлит быстро прискачет. Но и сообразит быстро, кто и зачем запер худрука в кабинете. Не надо Иосича. Позвони на пост охраны, у них точно есть ключ! А, впрочем, стоит ли? Стоит ли раздувать происшествие из такой ерунды? А может, забыла, может, сделала это по ошибке, автоматически?

Поступил разумно. Заставил себя смотреть кошмарную репетицию «Сирэни», но хватило его не больше, чем на десять минут. Выключив монитор, матюгнулся и снова попробовал дверь. Заперта.

Полтора часа оставалось до обеда.

Любимый Чехов, разрешенная доза височки, сладкая сигарета и футбол по ТВ — спасибо им, отняли еще час. Скоро она придет, скоро, скоро, скоро настанет час ответа!

Ни Чехов, ни футбол не смогли заглушить в нем продолжения недавних о ней рассуждений.

Если она не талантлива, думал Армен, если все делает не так, как надо, спорит, бьется за Сирэнь, перечит во всем, а вдобавок, закрывая меня на ключ, рискует мною и позорит перед театром, то кто она для меня, мама?

Ответ мамы не заставил себя ждать, но был так по маминому резок и категоричен, что Армен сперва отодвинул его, не взял в соображение.

Когда два часа спустя, наконец-то, ожил замок, и она явилась изваянием в двери, он гениально перевоплотился и сыграл возможно лучшую, самую трудную роль в карьере.

Он не сказал ей ни слова упрека. Он заставил себя улыбнуться. Сыграл хладнокровную мудрость. Сыграл кавказца и старейшину. Загнал обиду внутрь. Но, как принято на Кавказе, до конца обиды в себе не уничтожил, отложил в память.

— Котенок, — спросила она, — ты скучал? Ты ждал меня?

Когда она впервые назвала его котенком, он, словно, споткнулся и сказал ей, что терпеть не может сладкой пошлости. Она замешкала с ответом всего на минуту и выстрелила в ответ, что его «золотце», обращенное к ней, словечко не меньшей сладости. Он хмыкнул, но смолчал. Она была права. «Котенок» получил право на жизнь.

— Я смотрел репетицию, — сказал он ей сейчас, потому что нужно было как-то продлить разговор. — Я смеялся.

— Очень хорошо. Я пришла, и сейчас мы с котенком будем обедать.

— Зачем ты меня закрыла?

— Котенок, ты еще не кот. Иначе бы понял, что закрыла я тебя ради твоего же спокойствия. Чтоб разные дураки не нервировали твой сахар, не мешали тебе думать, чтоб ты смог, как актер, заняться собой. Ты занялся?

— Занялся. Спасибо, — ответил он, но интуицией охотника почувствовал: врет.

Закрыла, чтоб обезопасить себя и репетицию, чтоб не ворвался, не наломал дров, не уволил всех подряд — не исключая ее самое! И уволю, если понадобится театру. Уволю!..

Она, спеша, накрывала на стол спасительно-полезное японское. Тему «Сирэни», чувствуя ее уязвимость, нарочно не открывала. И он молчал. Ел невкусную японскую траву и молчал. Все ему было ясно. Почти все.

Домой ехали молча. Все слова были фальшивы. Разноцветная Москва за окном теребила глаза, но не привлекала внимания, оба насупленно ушли в себя, думали об одном и том же. «Все кончается?», спрашивал он себя, «Все кончается?», спрашивала себя она.

В тот вечер ситуацию удалось удержать на краешке взрыва. Спасла ее суетливая нежность, забота и уход, как за инвалидом, ее музыка и ее неслабая грудь, на которую она сама возложила его руку — возложила и шумно-притворно задышала.

— Смотри, — сказала она, — как сердце бьется. Чуешь? Это ты меня так напугал. Выражение твоего лица, когда я с репетиции вернулась. Не надо так, котик, не надо, не пугай свою киску…

Он промямлил что-то неразборчивое и пошел в ванную. Терпеть не мог пошло-сладких сю-сю. Воротило.

94

Какое-то время все продолжалось так, как было. Большая любовь — животное живучее, сразу не умирает.

В коридорах театра появились малознакомые и совсем незнакомые люди. Однажды она познакомила его с молодой женщиной с большими и непростыми глазами. Это Элла, сказала она, любимая подружка юности, добавила она и чмокнула Эллу в щечку. Женские поцелуи и любовь всегда вызывали в нем недоверие, по жизни он знал, что за ними, как правило, скрывается зависть, ревность, неприятие и взаимная борьба на уничтожение — все, что угодно, кроме искренней дружбы. Взглянув на Эллу, он сразу понял, чем закончится дружба и мнение свое высказал тем же днем за последним вечерним чаем. Она подняла его на смех.

Армен все еще любил ее и поднял руки — ладно, сдаюсь! Он любил ее, как беспрекословно любил музыку, верил ей и изменить себе, то есть, не поверить никогда бы не смог.

И потому Элла все чаще мелькала в театре, на репетициях сидела на видном месте и что-то даже советовала Вике в перерывах.

Как-то днем Вика застала подругу в главном фойе в компании молодого красивого мужчины, ровесника Эллы и, возможно, ее бойфренда. Кто? — спросила она глазами и тотчас узнала, что это Прохор Шаляпин, старый Эллин дружок, но без всяких этих дел, дружок и только. Поняла, кивнула Вика, а про себя подумала, что красавчиков не любит и никогда бы с ним не стала — подумала так и посочувствовала Элле.

А через некоторое время приказом директора Романюк Элла была назначена заведующим труппой — должность в театре нужная, но чиновничья, диспетчерская, не творческая — Армен было вспылил, что не посоветовалась с ним, но должность была такой в театре нелюбимой и так непросто было найти приличного завтруппой, что Армен согласился. Короче, и Элла, и «Сирэнь» благополучно в театре существовали, актеры плевались, но спектакль уже шел к премьере.

Несмотря на то, что худрук по поводу «Сирэни» получал кривые сигналы с разных сторон театра, он терпел, что давалось ему с трудом.

Терпел слова, терпел оценки, даже кислую физиономию Осинова, который уговаривал, что до премьеры ничего понять нельзя, и все еще может быть хорошо, и себя уговаривал, что будет отличный спектакль. Уговаривал себя как зеленого первокурсника, хотя всем уже было очевидно, что «Сирэнь» — позор.

А он терпел. Ему тоже было все ясно, но он надеялся в последний момент на везение и на театральное чудо.

Тратил на терпение нервы, здоровье и, как боксер, проигрывал сахарищу по очкам.

Однажды так ему проиграл, что снова оказался в той же самой клинике.

Нянечки, санитары, врачи встретили его как родного. Положили на ту же койку у окна, где лежал раньше и где нравилось смотреть в окно на тополь и умных ворон, которым вроде бы на все наплевать, но чуть кто зазевался — цап! — и была такова…

— Вот, — сказала медсестра Галина. — Добро пожаловать в новые старые гости.

Холодная серенькая палата быстро согрелась теплом обожания и шуток.

— Век бы с вами не расставалась, — сказала ему Галина, мастерски протыкая ему вену иглой капельницы. — Жаль, вы поправляетесь и уходите от нас.

— Нет проблем. Обещаю больше не поправляться, — сказал Армен.

— Ой, нет, нет, — сообразила собственную промашку Галина, — я не это имела в виду, а просто без вас — скучно!

— Я еще устрою вам концерт, — пообещал Армен.

Вика была рядом. Гладила по руке, смотрела в глаза. И он, не мигая, смотрел на нее. Это был мост, диалог шел без слов, диалог о самом важном, о том, как жить дальше театру и им самим.

Последнее время они спали в разных комнатах. Не потому что меньше стало любви, а потому что спать раздельно здоровей и спокойней, и сон у каждого — полноценней. Ни его кавказского храпа, ни ее нервных вздрагиваний во сне — лучше, лучше, согласись, Армен, так лучше! Оба согласились — лучше. Оба, на самом деле, понимали, что дело не в качестве сна — в чем-то другом, но это что-то обсуждать не хотелось так же, как признаваться в чем-то не особо приятном. Она уговаривала себя, что причиной всему был сахар, он в размышлениях своих допускал, что все дело в его возрасте, но обсуждать вслух ночные перемены ни он, ни она не решались.

Вошел врач, прежний, приветливый светлый славянин, поздоровался с Арменом по-армянски: Бареф.

— Бареф, — ответил Армен.

— Видите, — сказал врач, я армянский не забыл.

— Спасибо, — сказал Армен. — Арарат добро помнит. Как и зло.

Врач проглядел экспресс-анализ крови, пожал Армену руку, что все о'кей и что-то невразумительно медицинское бросил Галине. Галина кивнула, улыбнулась Армену и предложила ему огромные синие таблетки, которые должны были напугать его сахар.

Конвейер поддержания жизни заработал. Вика взглянула на серебряные часики, подарок того, кто лежал под капельницей и поняла: пора уходить. Армен пристроен, подумала она, а театр ждет. И Армен это понял.

— Об одном прошу, — сказал он, почти прошептал Вике, приблизившей к нему для поцелуя лицо. — Больше меня не закрывать. И второе, самое важное: без меня премьеру не назначать, ни под каким видом. Я должен это принять или не принять никогда. Это серьезно, это не я тебе говорю, это говорит театр. Ты меня хорошо поняла?

— Котик, я клянусь, — сказала Вика, приложилась к его губам, сжала чувственно руку и добавила, — звони, я всегда на связи.

И ушла от него словно от коронованной особы — пятясь задом и приветственно помахивая рукой.

Сахар и он. Он и сахар. Третьего не хватало, самого главного. Не хватало театра.

Он набрал Иосича, все ему рассказал, Иосич, как принято, поохал, сказал, что, бог даст, худрук выбыл ненадолго, на что Армен попросил его постоянно держать в курсе и докладывать что и как происходит с «Сирэнью». Конечно, конечно, не волнуйтесь, сказал Осинов, лечитесь.

Осинов был готов тотчас опрокинуть Романюк вместе с «Сирэнью», но хитроумно желание свое сдержал и дал сперва вволю поработать интриге Саустина — Шекспира. Пусть Романюк совсем увязнет, пусть разругается с артистами, пусть потратит все бюджетные деньги, пусть завалит постановку полностью и только уж потом… Армен должен лично кайфануть от ее безобразия, да так кайфануть, чтобы лично ее прихлопнуть. «Я — Яго, — обрадовался Иосич, — я чистый злой гений, Шекспир был бы рад. А на самом деле я народный мститель, мщу за предательство. Предательство чего?» На этот вопрос Осинов предпочел не отвечать, вопрос был путаный…

Переговорив с Осиновым, Армен включил ящик, висевший над головой на противоположной стене палаты. Любимого футбола не было, любимый бокс тоже отсутствовал, зато на «Культуре» нашлась музыка, которая объединяла в себе все его любови сразу.

Он слушал могучего Бетховена, наполнялся мужеством, жаждой борьбы, предвкушением победы и понимал, что еще не вечер.

Какой-то сраный сахар, уговаривал он себя, мешает мне жить, какой-то сраный сахар, сраный сраный, сраный — который я обязан победить! «Рабинович, зачем вы сделали обрезание? Ну, во-первых, это красиво…»

Армен дремал, улыбался во сне.

Все было понятно и обговорено. Театр функционировал в автономном режиме полета под ее, значит, и под его руководством. Если что, можно будет позвонить Слепикову и спросить что и как — Геннадий Васильевич человек честный, мне врать не будет. Можно, кстати, и Иосича шевельнуть, он тоже скажет правду, — но не нужно все это, не нужно, не нужно — она дала слово, и он ей верит…

День прошел удачно, заключил Армен, жизнь продолжалась и не важно, что он на больничной койке, это временно. Временно, значит, не стыдно, так мама говорила…

95

Обещание, даже клятва настоящему честолюбию не помеха.

Как только Вика покинула больницу, села в машину и вырулила на Ленинский, она подумала о собственной клятве совсем по-другому.

Он заботится о театре, она заботится о нем. Потому до сих пор уверена, что «Сирэнь» в ее постановке это круто, и это, как ни посмотри, ему на пользу.

Не понимала простого, что ее «круто» и его «круто» — разные величины. Слово одно, смысл разный — так у любимых возникают разные языки, так пишется история разводов.

Честолюбие жгло и жало на газ.

Мало ли что обещала. Обещала одно, а жизнь потребовала другого — жизнь решает, Армеша, жизнь. Деньги вбуханы, костюмы пошиты, декорации готовы, поезд, что называется, набрал ход, и не может такого быть, чтобы мнение одного человека, даже такое драгоценное мнение, как твое, Армеша, всю эту махину остановило! Или его мнение все может?

Дали зеленый, она первой среди машин сорвалась с линии «стоп».

До сих пор чувствовала и знала, что любит его всем сердцем, что всем пожертвует ради него, все за него отдаст, за здоровье его и счастье!

Но собственное стремление к славе, как выяснилось, она любила больше, хотя и не отдавала себе в этом отчета.

После больницы она вдруг четко поняла, что он не даст ей самостоятельно сыграть премьеру «Сирэни». Обязательно к чему-нибудь придерется, обвинит в дурновкусии, пошлости, плохой режиссуре — повод отыщет и премьеру замотает, а потом спектакль и вовсе похерят, и найдутся люди, которые будут этому рады. В первую очередь отобьют ладоши драгоценный супруг пьяница Саустин и его дружок, пьяница Осинов.

Потому сейчас у нее последний благородный шанс победы.

Устроить премьеру, пока он в больнице, пока главная в театре — она.

Надо спешить, решила она.

И не надо торопить врачей. Пусть лечат столько, сколько нужно. Даже больше, чем нужно.

Она устроит ему сюрприз. Он услышит обо всем на ТВ, ему прочтут в интернете, он поймет об этом по очередям в кассе театра — о, как бы она мечтала, чтобы так произошло! И пусть скажет тогда, что режиссура не ее формат, пусть попробует только заикнуться! Котик.

Последнее решение разогнало настроение на взлет. Примчалась домой — принялась за уборку. Проветрить, пропылесосить, протереть, перемыть и полить цветы — все она делала энергично, весело, напевая что-то не из гнилого рэпа или допотопного рока, но из самого Моцарта, и этим была высока.

И мысли приходили к ней высокие, почти идеалистичные.

Если он даже не одобрит, думала она, отжимая тряпку, если осудит за премьеру, если даже накажет, раскричится или, не дай бог, умрет — все равно я останусь директором, театр все равно останется моим — я его супруга и наследница, с его подачи Министерство утвердило меня директором. Но он, котик мой, никогда не умрет, он увидит «Сирэнь», возрадуется и будет счастлив!

Готовясь к премьере «Сирэни», она забыла, что снова действует против воли кавказского мужчины.

Она действительно тратила деньги театра, нервничала и ругалась с артистами — по другому в театре не бывает. Чуть что на сцене шло не так, как она хотела, психовала, объявляла перерыв и убегала в его кабинет. Где знакомые предметы, его незримое присутствие, даже легкий запашок его «сладких» возвращали ей самообладание. Следовала чашка кофе, пятиминутная медитация в тишине, и через четверть часа репетиция возобновлялась. Звонить ему в такие перерывы она не решалась: он знал, что с утра они репетирует, ее звонок в такое время означал бы, что с репетицией не все гладко — такие ходы она просчитывала четко…

Артисты быстро привыкли к такому способу существования. Нервничали первые два-три раза, потом успокоились. Тяжелый курильщик Шевченко радовался, когда она уходила — у него появлялась возможность курнуть. Эвентян копался пальчиком в планшете, ему все было до лампочки, Башникова звонила Саустину и все ему полушепотом докладывала. Ага, отвечал ей Олег, а она? Вот так-то и так. Супер, говорил он, супер, да здравствует Шекспир, а про себя добавлял: чем хуже, тем лучше…

96

Сахарное чудище сопротивлялось, с трудом отступало в положенные ему пределы, цеплялось за гипертонию, та, в свою очередь, за холестерин — болячки как сорняки держались одна другой, воевали против него кустом, армией как воевали бы до победного конца против немощного и старого. Но Армен не был ни немощным, ни старым. Похож был на дуб на горе, облепленный наростами, муравьями, болячками, фантазийными грибами, лианами, частично засохший — на тот могучий дуб, что каждой весной, превозмогая болячки, выбрасывает зеленые листья и живет, живет всем назло и видом своим всем говорит: я вечен!

По сути, так и было, если принять во внимание то, как азартно он лечился с расчетом на следующую новую жизнь.

Лекарства принимал с готовностью, процедуры проходил регулярно, не манкировал, не филонил, врачей слушал внимательно — короче, лечился на совесть и надолго, очень хотел скорее вернуться в театр, к ней, Вике и ее «Сирэни», которая ныла в нем и волновала не меньше сахара.

С ней общался регулярно, но разве можно выпытать что-нибудь дельное у неглупой женщины, которая намерена это дельное скрыть? Все прекрасно, говорила она, работаем, стараемся, артисты передают тебе привет и ждут, ждут, как родного отца! Да-да, говорил он, все понятно, всем привет, повторял он, но ничего понятного в ее разговорах не отыскивал, и это его раздражало.

Он звонил Иосичу. Но и Осинов мямлил, ничего толкового сказать пока не мог. Говорил, что да, репетируют много, но что из этого получится, одному богу известно.

И знал бы что-нибудь Осинов, ничего путного он Армену бы не сказал. Осинов жил по Шекспиру, он, как и Саустин, ждал, когда ситуация нарвет смертельным флюсом, когда устранение из жизни директора и режиссера Романюк станет неизбежным. Как хирургия последней надежды.

Старый охотник чувствовал, в театре что-то не так. Не тот след, не та тропа, не того зверя травят, и запах от сцены, где она репетирует, идет не тот. Армен рвался в театр.

Они оба спешили.

Она с премьерой. Он с возвращением к родному делу и отвращением ее от «Сирэни».

97

Большой политик, он принял превентивные меры: в очередном разговоре еще раз настрого запретил проводить премьеру без него. Да-да, сказала она, я все помню, конечно, ты не торопись, не спеши, капитально дави свой сахар, до самого конца! Он выслушал ее, согласился и снова почувствовал: врет. Не нужен он сейчас, не хочет она его в театре, только будет мешать. И еще одно ужасное предчувствие посетило Армена: театр неудержимо катится к стыду и катастрофе.

С этим последним ощущением он, сожалению, не ошибся. Через три дня позвонил Иосич.

— Премьера, шеф! — сказал он. — Поздравляю. На послезавтра назначена премьера «Сирэни»! Примите и прочая!..

Буря собиралась и темнила долго и грянула очень по-русски: совершенно неожиданно.

Армен не нашел слов, захлебнулся от приступа волнения. Дополнительные вопросы были не нужны, все перекрыло одно единственное соображение: от нее снова ложь! Ложь и вранье! Ложь и вранье! «Что это значит, мама?» — спросил Армен и мама слово в слово повторила ему тот напугавший его однажды радикальный совет.

Сахар, воспользовавшись моментом, улетел свечкой в зенит. Приветливый и светлый врач славянин был недоволен экспресс-анализом и добавил ему любимую капельницу.

Он звонил ей целый день — не отвечала, он места себе не находил. Не помогал ни футбол, ни сладкая сигарета, ни любимая рубрика No comments в Евроньюс, которая всегда отвлекала от сиюминутных проблем мечтами и мыслями. «Что я здесь делаю, зачем я здесь, зачем в больнице, от чего лечусь, от чего хочу излечиться — от жизни?» — снова приходили к нему мысли, ставшие привычными в последнее время. Ответы были мрачными, он гнал их от себя, они, как осенние мухи не прогонялись, садились на одно и то же место, изводили.

Она ответила ближе к вечеру, уставшим, тихим, сердечным голосом любящей жены, голосом, которому нельзя было не поверить.

— Я еще в театре, сказала она, сейчас двину домой, а ноги уже не идут… Все глупость и фейк, сказала она, а твой дорогой Иосич — старый провокатор!.. Никакой премьеры нет… Завтра у меня прогон, первая сборка для пап и мам — ты лучше меня знаешь, что это такое. И от Эллы тебе привет…

Он выдохнул словно вынырнул из-под воды и снова схватил воздух. Ему стало легче.

«Для пап и мам» — слава богу, он знал, что это такое. Ближайшие родственники и друзья артистов, публика свойская, заинтересованная в успехе, приглашаются на черновой вариант будущего спектакля, после чего вносятся коррективы и поправки. Значит, это не премьера…

Нормально, сказал он себе, окончив разговор, на «Пап и мам» она имеет право, Иосич, конечно, лучший друг артистов, но тут он явно перебдел…

Так говорил он себе, не говорил — уговаривал и почти уговорил себя, но после невкусной гречки и жидкого больничного чая на ужин нетерпение и любопытство взяли в нем верх, и дело было, понятно, не в гречке и не в чае.

Светлолицый и приветливый, любимый врач Александр, пожелав ему хорошего вечера, пожал руку и ушел, а с медсестрой Галиной, которая перед ним была слаба, он договорился быстро, всего за пару улыбок.

98

В темной своей нейлоновой пуховке, шерстяной шапочке-чулке, без прикрас натянутой на голову, он ничем не отличался от тысяч московских пенсов.

«Яндекс» причалил к больнице мгновенно, и на счастье водила оказался армянином. Армен сразу его прознал.

— Аес? — спросил Армен и водила кивнул. Хороший знак, подумал Армен, перекинувшись с шофером парой сокровенных армянских поговорок. «Цават танем» сказал Армен, что означало, что все горести и беды юноши-водителя он берет на себя. «Спасибо, отец», сказал водила, но великого артиста в пассажире не узнал. Хороший знак или, наоборот, плохой? — снова спросил себя Армен. — Э-э, кто знает…

Дорога от новой Москвы до театра была душевной. Два армянина в Москве. Отец и сын, скорее, дед и внук, у них было о чем поговорить на одном языке. Не о такой ерунде как театр или Москва — они вспоминали горячую Армению. Сын-внук Ашот вспоминал с улыбкой и сожалением, что сейчас не там, не в Араратской долине, что не пьет коньяк, не закусывает бархатом персика и не играет с любимым ишаком Ур. Армен вспоминал почти то же самое: маму, ереванские улицы, любимую Гаяне, сухой жар армянского солнца. Оба вспоминали родину.

Воспоминания оборвались, едва машина свернула к театру.

С фасада объекта культуры нахально глазела на улицы и чуть дышала на ветру многометровая, бело-красно-зеленая надпись СИРЭНЬ в игривых цветочках и подлых кудряшках орнамента.

Предчувствие приказало ему остановиться.

— Стой, — сказал Армен.

— Нет проблем.

У входа он заметил разодетую людскую колготню, обилие лимузинов, в том числе с флажками, и машин телевизионных — старому охотнику Армену все стало ясно.

Готовилось нечто не для пап и мам — обычно скромное, рядовое, почти рабочее представление для своих.

Готовилось нечто рекламное, пафосное, большое и шумное. Из машины он уже видел гостей и некоторых из них, именитых, узнавал. Он знал атмосферу и запах премьеры. Он ее почувствовал и обмануть его было невозможно.

Его трясло от возмущения.

Соображал несистемно, сполохами, мазками.

Значит, она это сделала. Шуструшка. Сделала, пока он в больнице бьется с сахаром то есть со смертью. Сделала, рассчитывая на собственный триумф без него.

Сделала без его разрешения, одобрения, присутствия, без того, о чем он ее просил и что она ему обещала. А кто ей разрешил? Или есть в театре человек главнее его? Значит, есть, она так считает, что есть. А что, собственно, он ей не разрешал? Врать? Нет проблем. Об этом разговора не было. Пусть врет. Она получит свой триумф. Получит до полного конца.

Теперь у него задача конкретная.

Надо увидеть. Не ее — «Сирэнь».

99

Проникнуть в театр и увидеть как она обделается. Обязательно стать свидетелем триумфа, чтоб не со слов товарищей артистов, а присутствовать лично!

Но как проникнуть, чтоб не заметила публика и легавые псы журналистики, вынюхивающие повсюду мерзость сенсации? Как?

Он сыграл роли в десятках детективов, но такой роли у него еще не было. Кино — искусство факта и достоверности, не давало ответа на вопрос, театр — искусство фантасмагории, аллюзий и перевоплощений, основанное на вере и магическом «если бы», только он мог помочь. Эфрос, Гончаров, Захаров, вы все об этом знаете, — подскажите, как?

Они подсказали.

Попрощавшись с Ашотом, Армен волшебно и негромко закашлял «кхе-кхе — кхе» и согбенным стариком ступил на тротуар в скромной сторонке от входа.

Шапку-натягушку перевернул на макушке ярко-желтой подкладкой наружу.

И пальцами в секунду вывернул наизнанку веки — красно-синие жилки изувеченных глаз отпугивали встречную публику кровью, язвой и ужасом — этим он пугал до крика друзей еще в детстве. Потом, выпятив губы, Армен отважно извлек изо рта свою подлинную вставную челюсть — от чего тотчас провалился рот и возраста добавилось лет на тридцать. Вдобавок вдруг засюсюкал как старый китаец.

— Халасе? — спросил себя китаец и сам себе ответил: Халасе.

И сделал шаг, и другой, выбрасывая вперед кривые, старые, китайские ноги.

— Халасе? Халасе. Эфрос бы одобрил, Эфрос не боялся уродства. Это лучшая твоя роль, сказал бы Эфрос и поднял бы вверх большой палец.

На контроле билетов «китайца» приняли за китайца, старого, эксцентричного и очень богатого, и никто не осмелился спросить у него билет.

— Халасе, — сказал себе Армен и как китайский болванчик быстро и на ходу всем закивал головой.

Куда идти? В кабинет — нельзя, она может быть там, он не сорвет ей спектакль, он сорвет представление себе, лишит себя удовольствия увидеть ее грандиозный триумф.

К Иосичу? Рискованно, непредсказуемо, там наверняка известные люди, Иосич любит подманивать знаменитостей и подвиливать им хвостом.

В ложу? Нет. В радиорубку? Радиста не проведешь. Куда?

Свет! Свет!

Талант подсказал. Талант, как известно, всегда неожиданен — даже для самого носителя таланта.

Он поднялся вместе с публикой по лестнице как старый немощный китаец — из образа не выходил — но в верхнем фойе изловчился и скрылся за маленькой боковой дверцей. Исчез неприметно, незаметно как элементарная физическая частица и оказался на лестнице.

Пыльная винтовая лестница — здесь он, наконец-то, чихнул от души, до сотрясения организма — привела его на самую верхотуру в каморку осветителей. Их было двое в театре — Коля и, кажется, Виктор, он смутно помнил их лица, но это уже не имело значения — любой из них, он это знал, примет его с восторгом и без вопросов. Веки, глаза и драгоценную челюсть он предварительно поставил на место, изгнал из себя «халасе», все атрибуты великого жителя Поднебесной и снова вернулся к себе на Кавказ.

— Коля? — спросил он осветителя.

— Виктор, — ответил прибалдевший осветитель. — Здравствуйте. У меня все в порядке, я готов.

— Вижу — кивнул Армен и взглянул вниз, в зал в надежде увидеть Вику, но не увидел. — Нет проблем, — сказал он Виктору. — Я от тебя посмотрю, разрешишь?

— Пожалуйста, конечно, — сказал Виктор. — Но у меня только один стул.

— Работай, — сказал Армен. — Я так пока постою.

100

По большому счету ему было все равно каков будет спектакль — не это его терзало, не это мучило, а то, что любимая жена его обманула и гадко соврала, что это не премьера, а оказалось — премьера. Мгновенно и снова вспомнился радикальный мамин по этому случаю совет, но он постарался сейчас о нем не думать, хотя, в любом случае, желал ей провала и, чтоб потом, она бы к нему с повинной, с повинной, а все равно, будет поздно!..

Виктор открыл было рот, но звук произвести не успел.

— Сирэнь! — завопил чей-то высокий знакомый голос из-за кулис — Армен вздрогнул от неожиданности: она кричит, Вика, самолично. Не удержав высокой ноты, ее музыкальный голос сорвался и киксанул петухом.

— Сирэнь! — ответил ему кто-то сонным басом из боковой ложи и вслух зевнул.

И пошло, и поехало.

«Бабкина сирэнь!», «Сирэнь махровая!», «Сирэнь в кредит!», «Сирэнь за налик!», «Сирэнь с доставкой!», «Сирэнь на Авито!»

На всякие голоса и манеры драли горло артисты из разных точек театра. Мяукали, басили, кукарекали, хохотали — крики «Сирэнь» вспыхивали по залу как иллюминация, рассыпались как звуковые фейерверки.

Публика напряглась и притихла — ловила направление спектакля.

Ее великая крутая режиссура, подумал Армен. Захаров отдыхает.

Кто-то в публике свистнул, кто-то затопал и крикнул «бис». Не знают значения слова «бис», подумал Армен, но дальше мысль его не поспела и сбилась, потому что музыка жизнерадостно заиграла — запела известную на всю вселенную песню «Распрягайте, хлопцы, коней, да лягайте почивать!»

Зритель, наконец-то, расслабился.

Благодарная однако же у нас публика, подумал Армен. Ей только намекни, что будет комедия, веселуха — так она на это в миг поведется и хохотать будет от начала до конца на всякую чепухрень, а любой серьез в пьесе тоже будет воспринимать как хохму и прикол, и тоже будет хихикать! Оскорбляют — «ха-ха», издеваются — «ха-ха», убивают на глазах — тоже «ха-ха». Особо хохотливая подросла молодежь: смартфон и три «ха-ха» — вот ее объемный образ, вот такая выросла у нас сильно глубокая молодежь! Спроси их: чему вы смеетесь, что вам так сильно было смешно? — не ответят, не объяснят, друг на друга кивать будут и смущаться, а по другому театр воспринимать не могут, потому что смех у них не в головах, а уже в кишках и в генах. А кто в этом виноват? — вдруг спросил он себя и себе же ответил — ты, другие художники от слова худо, опустившие общественный вкус, закормившие публику дешевкой, примитивом и приколами. Это как сахар! — пришло ему в голову. Дешево производится, дорого продается, легче потребляется и переходит в привычку. Сахар, сахар, сахарок! Побольше сахарища народу! Хочешь бросить, а поздно, уже подсел на сладкое. И вот вам подарок люди от мастеров общенародного диабета!

На сцену, меж тем, строем выступили три хлопчика в шароварах и бурках, с выбритыми до мрамора кожи головами, все изничтожила бритва кроме одного — священного чуба, так называемого оселедца, витиеватой прядью свисавшего с темени до плеч. Эвентян, Шевченко, Саустин, сразу узнал их Армен и удивился мужеству своих артистов, не уступавших мужеству его собственного китайского перевоплощения.

Больше всех старался вызвать свист и неодобрение в зале Саустин — для чего, распахнув бурку, обнаружил на себе позорные, оранжевые, фланелевые, бабьи трусы, но народ и их воспринял со смехом, и трусы пришлось до времени прикрыть.

Кстати, наперекор призыву песни хлопчики и не думали распрягать коней.

Проделав круг, запорожцы прискакали на авансцену поближе к почтенной публике и, оборотившись к ней, словно по чьей-то команде синхронно выдавили из трех своих ртов галушки — выдавили наполовину и механизм выдавливания, наверное, заел — так, выпучив от изумления глаза, они и застыли заткнутые галушками как затычками.

Триумф, подумал Армен. Полный. Сейчас народ побежит.

Но народ не побежал, так, три-четыре человека, остальным было в кайф. Публика смеялась и показывала на артистов пальцами; радостная пауза галушек длилась долго, но, в конце концов, исчерпала себя — галушки были прожеваны и проглочены, и публика снова беспокойно завозилась, требуя продолжения веселухи.

— Сирэнь! — возопил тогда тот же самый истеричный тенорок. Сама спектакль ведет, подумал Армен. Ее личный триумф.

И представление сдвинулось, поехало к следующей веселой остановке.

Под звуки забойного гопака на сцену выскочили три дивчины с огненными лентами в волосах. Башникова, Голубева и молодая артистка, имени которой Армен еще не запомнил, но знал, что она способная.

Дивчины — огни покружили по сцене в хороводе-переплясе и каждая из трех подтанцевала веревочкой к своему парубку, так и не распрягшему пока коней.

Возникло три пары. Парубки, раскрыв объятия, потянулись каждый к своей дивчине, расчитывая, судя по изящному замыслу режиссера, на ответные эротические объятия и поцелуй. Но до поцелуя дело сразу не дошло.

Едва парубки, раскатав губешки и страсть, потянулись к дивчинам, как у дивчин, словно по команде, во рту тоже возникли толстые галушки.

Публика ахнула. Армен взмок и достал платок.

— Сирэнь! — завопил истошный голос понятно чей.

Галушки, как выяснилось, еще более распалили страсти казаков и публики. Паузы больше не было. Парубки приступили к делу.

Губы их слились сперва с галушками, которые пришлось прожевать и проглотить, и только потом, на сладкое, с вкусными девичьими губами. Поцелуи случились нерядовыми, можно сказать, комбинированными: смесь страсти и сытного питания, смесь полезного и приятного. Публика прочувствовала момент и радостно загугукала — тоже так хотим!

А потом на сцену вышла девочка в неописуемых и необъятных бантах на голове. Лариска, внучка пожарного инспектора Гнутова, узнал ее Армен, участвовала в спектакле Слепикова «Женитьба Фигаро», и зачем они ее притащили?

— Ты кто? — спросили девочку бравые парубки. — Как тебя зовут?

— Сирэнь, — ответила девочка.

Шум в зале.

— А зачем ты пришла?

— К бабушке пришла.

— Кто она? Как ее зовут?

— Черемуха.

— И зачем она тебе?

— Выкопать хочу.

Снова одобрительный гул в зале. Зритель, судя по всему, включился, с недоумением подумал Армен.

— Ну, выкопаешь ты ее, а дальше? — спросила ее самая огневая дивчина Голубева, еще более раскрасневшаяся после поцелуев с галушками.

— На ее место сяду. Сяду и вырасту. Сирэнь лучше черемухи, так мне мама говорила. Сирэнь на рынке всегда дороже стоит! Мне дяди больше денег дадут!

— А черемуху куда?

— На помойку, — сказала Лариска.

Народ загоготал и бурно захлопал.

101

Армену стало невмоготу. Он желал провала всей затее, но видел обратное: радость и восторг толпы. Премьера удалась, вынести это в своем собственном театре было невозможно.

Армен кивнул Виктору и вышел. В полутьме просквозил по лестнице вниз и, очутившись в вестибюле, подгоняемый аплодисментами и хохотом зала, бросился к выходу, растолкал дверь и жадно припал к свежему воздуху.

«Ну и театрик я вырастил, — думал он, быстро удаляясь от театра по вечернему скверу. — Театр, где ставился Чехов, Мольер, Шекспир, докатился до „Сирэни“. Ну и публику я воспитал, впрочем, один ли я? Тонкий Эфрос, громоподобный Гончаров, изощренный Захаров, где вы? Нет вас более. Но как она могла? Как могла так меня надуть?»

Он шел по бульвару, обдуваемый ветром, после гнуси Сирэни ему хотелось продышаться и идти так долго, как только смогут ноги.

Он шел и шел. И думал не о том, что только что увидел на сцене: плохие пьесы всегда были и будут — он думал о том, как незаслуженно и больно его обманули. Ради чего? Чтоб не смог присутствовать на этой глупой и позорной веселухе? Серьезная причина. И кто обманул? Не дядя на ереванском базаре, не ясновидящая мошенница, не бессовестный дилер или банкир московский, но жена, которая, как он считал, привязана к нему канатами и насмерть — она солгала ему, прикрывшись сердечными словами и святостью Моцарта, Бетховена и Шопена, которых, теперь это ясно, она не заслуживает и права их исполнять не имеет. Нет проблем. Ему артисту, ему армянину плюнули в лицо. Ей, великой артистке, замечательной пианистке и выдающемуся режиссеру, прощения не будет от него никакого и никогда. Сразу вспомнился радикальный мамин совет и рядом возникли мамины глаза.

«Завравшуюся жену — гони», подсказывала ему мама, а мама, он это знал, никогда не ошибается.

Он шел по деревьями, шел под дождем и ветром, но ноги не вели его к дому — он шел туда, где не было ни ее, ни одуряющего аромата «Сирэни», он шел в больницу.

Одному только человеку хотел бы он позвонить и не решался, боясь услышать то, чего боялся и от чего убежал. Но на ступенях, перед входом в больничный вестибюль все-таки достал трубу.

— Ты видел? — спросил он в ответ на знакомое «алле!».

— Видел, — ответил завлит и, срочно налив себе рюмку, приготовился к разговору.

— И как тебе, Иосич? Надышался «Сирэнью»? Скажи.

Что ответить, вашу мать? Как? — вихрем завертелись в голове завлита неудобные мысли. Хвалить — невозможно, ругать — может взорваться.

Но завлит был опытным лисом и на этот случай у него давно была припасена универсальная отмычка.

— Ну что же, — аккуратно ответил он, — в конце концов, можно и так.

Но Армен был не менее опытным охотником. Ответ был легко расшифрован и опрокинут как негодный.

— Честно говори, Иосич! Не виляй концами как пидор. Как тебе «Сирэнь»?

— Скажу, — выдохнул завлит.

Опрокинув в себя рюмку, он впервые за долгое время заговорил как совсем свободный человек, без кривотолков, иронии, басен. Потому что момент был удачный: возможности впервые совпали с желанием и потому, что вовремя вспомнил драгоценную чужую мысль, что «есть оружие более страшное, чем ложь — это правда…»

— Я, конечно могу ошибаться, но…

— Не тяни, помполит!

— Виктория Богдановна — вы извините — на мой взгляд не режиссер.

— А кто же? Что же?

— Ничего нового сказать не могу. Вы лучше ее знаете, сами для себя решите.

— Директор? И только?

— Может и директор…

Не то, не то хотел сказать Осинов, а хотел он сказать, что Вика Романюк человек гнилой и властолюбивый, и что божеству Армена она совсем не пара, и что Шекспир на его месте давно бы ее от театра и от себя отогнал как бесполезную назойливую муху, а лучше бы прибил вообще — но не сказал этого Осинов, потому что, при всей своей любви к Шекспиру, до уровня его завлит не дотягивал и для своей жизни Шекспира боялся.

Но даже эта бесполая отговорка выбесила Армена. Именно потому, что была бесполой, никчемной, никакой. Армен, человек Кавказа, когда ему было плохо, подсознательно искал подсказки от знакомых и близких людей — когда не получал, раздражался — зачем они тогда эти люди вокруг, зачем целая страна из таких людей? Плохая страна.

Он дал отбой, сплюнул и вошел в больницу.

Никто его не окликнул — знали: наш это, наш знаменитый больной.

Армен поднялся на свой этаж, кивнул Галине, что вот, мол, я вернулся, а когда она вошла в палату с остатками ужина и лекарствами на ночь, попросил ее об одном: уколоть снотворным.

Хорошую мне премьеру устроила, думал он, подставляя руку под иглу. Обогатила неимоверно, духовно развлекла и насирэнила. Нет проблем, подумал он засыпая, и снова увидел рядом с собой взыскующие, требующие глаза мамы. Да, ответил он маме, да. Завтра.

102

Завтра началось после долгого ночного дождя.

Началось с пронзительного солнечного луча в окне, заставившего бессмысленно, но лихо кружить в своем свете больничные пылинки.

Он открыл глаза, увидел отмытый прекрасный мир за стеклом, луч в комнате, пылинки в нем и сразу подумал о том, что все мы люди есть такие же пылинки в одном, единственном на всех луче. «Небогатая мысль», — сказал он себе, а все же кавказское его широкое сердце поневоле настроилось на дружелюбие.

И, сам себя не понимая, впервые со вчерашнего дня подумал о жене тепло. Ну, соврала, ну, скрыла, но ведь хотела как лучше, не хотела его волновать, не хотела показывать самый первый спектакль, который, все театралы знают, как правило, бывает плох. «Есть театр, — подумал он, — а есть огромная, богатая и сложная жизнь, и она все равно богаче и труднее театра. И еще есть ложь во спасение — не он это изобрел, но ведь она же есть? Кстати, если уж быть честным — а надо им быть — то следует тебе признать, что твой „Фугас“ ненамного от „Сирэни“ ушел. Да, признал Армен, ненамного, но там хоть тема была — террор, а здесь что? Ну, ничего, бывает, в театре все бывает. Сейчас Викуля придет и сама все расскажет, уверен: придет и расскажет всю правду, все, как было и как будет, придет и обязательно принесет что-нибудь вкусное — хорошо бы бастурму или суджук или сыр с зеленью».

Вплыла Галина с градусником, с приборами, замеряющими сахар и давление. Он не любил эти процедуры, но сегодня, сам не зная почему, протянул сестре руку и улыбнулся.

— Все хорошо у вас? — спросила Галина.

— Нет проблем, — ответил Армен.

А потом пришла она. С глазами чистыми, трепетными, наивными — он всегда определял людей по глазам, сразу видел, что за человек, никогда не ошибался. И сегодня, как посмотрел на нее свежим глазом, снова, как когда-то, с первого взгляда влюбился.

— Привет, мой хороший! — сказала она.

Была хороша, воодушевлена, вдохновена и украшена улыбкой как флагом. Сразу поцеловала его, обдав Францией, подсела на кровать и тоном, не терпящим возражений приказала:

— Поздравь меня, котик. Я победила. Победила!

Говорила, говорила, автоматом выкладывала соки, фрукты, футбольные газеты — и говорила.

— Поздравляю, — сказал он. — С чем?

Не спросила: как он? Что с ним? — это он отметил.

— Ну как же? Вчера был такой успех на «папах-мамах»! Событие! Потрясение! Буря!

Он поежился, вздрогнул — ложь продолжалась. А, может, и вправду в финале это быдло, прости, великий московский народ рукоплескал?

— А по ящику не сообщили, — индифферентно отозвался он.

— Сообщат! Обязательно сообщат! Папы-мамы еще и детей привели. Гогот был, хохот, театр чуть не разнесли! Я уже представляю афишу: «Сирэнь! Постановка Виктории Романюк!» Вот тебе, вот — говорил, я не смогу. Смогла, Армеша! Я уверена: тебе тоже понравится.

— Думаешь?

В приступе самоупоения несла что-то еще, восхваляющее «Сирэнь» — потоком, с восклицаниями, жестами, игрой, он смотрел на нее и думал, что напрасно всегда верил глазам — глаза прекрасно врут. Глаза врут следом за мыслями, мысли врут следом за натурой, какова натура таковы и мысли. Мысли, слова и поступки. А еще он впервые заметил, что у нее косые глаза.

— Ну, хватит, — вдруг твердо сказал он.

Не поняла почему, но сразу тормознула. Знала, что такое это его «ну, хватит». Притихла, сделала вид, что испугалась, но про себя знала, гнев его недолог. Потому погладила его по руке, приластилась. Спросила: «Как твой сахар?»

Вспомнила, подумал он.

— Нет проблем, — ответил он. — Сахар входит в норму.

— Ой, как я рада — сказала она. — И выглядишь ты неплохо. Просто молодец.

Все ложь, подумал он. Толком даже не посмотрела на меня, думает совсем о другом. Дежурная бабья ложь как у большинства женщин. Ложь на все времена, на все случаи жизни. Ложь под завесой музыки. Музыка под завесом лжи. Рабинович, зачем вы сделали обрезание?

Ему было трудно собраться и объявить свое решение, не потому, что он был трусом — потому, что на Кавказе не любят разборок с женщинами.

— «Сирэни» в нашем театре больше не будет никогда. Я когда ее закрываю, не тебе хуже хочу сделать — я спасаю публику.

— Почему, Армеша? Такой успех! — она шутливо надула губки. — И потом, извини, кроме худрука в театре есть еще и директор, и директор против. А директор это я.

— Что?! — коротко переспросил он.

Одно слово, больше ничего не сказал, но в этом слове было столько сжатой, готовой ко взрыву энергии, что она умолкла.

Замерла в припадке недоумения, потом отшатнулась, наставила на него глаза, желающие понять. Что она слышит, от кого? От человека еще недавно заброшенного, одинокого, которого она подобрала, отогрела, отмыла, отстирала, откормила, наладила ему театр, человека, под присмотром которого росла сама и выросла до режиссера — а, собственно, за что ей так?

— А почему?

— Я так решил. Так будет лучше.

— Что я такое слышу? Пошлую фразочку из идиотских фильмов? А если серьезно, что произошло, Армеша? Или это не ты говоришь — твой сахар?

— Сахар, — сказал он. — Я был вчера в театре. На премьере «Сирэни».

И снова — он поразился — не шелохнуло ее. Глазом не моргнула, среагировала мертвенно спокойно, словно так оно и должно было быть — он отметил это и заценил ее железную реакцию в том смысле, что, наконец-то, до него стало доходить, с кем он имеет дело.

Сталь. Закаленная, огнеупорная, нержавеющая. Которую он совсем недавно принимал за мягкое, теплое, податливое, нежное, преданное ему — за такое, даже за материнское, которое мужчина подсознательно ищет в женщине. Но это была только холодная сталь. И враз толкнула его в затылок простая убийственная мысль: ошибся! Не тот она человек, не его человек. Он повелся на великую музыку, вечные слова и женские ласки и так смертоносно глупо ошибся! Не послушал маму и влетел. Старый безмозглый он лицедей…

Жилка запрыгала у него в голове, так бывало всегда, когда ситуация подходила к краю. Но он прижал свои нервы.

— Скажу честно, — с трудом продолжил он, — я решил… Какое-то время нам надо пожить врозь. Ты пока с родителями на Арбате покантуйся, я — пока в квартире. Успокоимся.

— Это шутка?

— Хорошо знаешь, с юмором у меня плохо.

А тогда что? За что? Почему? Хотелось ей спросить, но не стала.

Почувствовала: возражать опасно.

— Ну и прекрасно, — сказала она. — Отдельно, так отдельно.

Сказала так, рассчитывая на то, что он все-таки не серьезен, что прикалывается так, чисто по-актерски, что сейчас хохотнет и спросит: а, как я сыграл? Поверила? Но он не хохотал и даже не смотрел на нее, смотрел мимо, как мимо мебели. И до нее стало доходить, что это не прикол. Не прикол и не игра — игры кончились.

— Ладно, — сказала она, — все сделаю так, как ты хочешь. Ты, главное, лечись, возвращайся в театр. Все тебя ждут.

Для передыха взглянула на часики, что он ей подарил, сделала вид, что страшно опаздывает, затараторила, что ждут ее везде, и потому она убегает; целовать не решилась, приложив пальцы к губам, послала ему по воздуху заменитель прикосновения и в мгновение исчезла за дверью.

«Нет проблем, — подумал он. — Поняла».

Вышла из больницы униженной, раздавленной, обиженной, с единственным вопросом в голове: за что? Ведь она его любит, любит, и не может быть так, чтобы ее любовь разрушила другую! Сахар, наверное все же сахар, решила она. И быстро пошла прочь.

И довольно скоро привела в порядок мысли.

Она нарушала законы Кавказа. Это было плохо, но это исправлялось.

Он нарушил законы существования Женщины. Это было совсем плохо. Это не исправлялось и не прощалось — вот что она поняла и задумалась над этим.

Она ушла и сразу задышалось ему легче. Не потому что победил — победа была мелкой, победой назвать ее бегство было бы нельзя, — но потому, что в их отношениях он сознательно словно бы сдвинул камень с дороги. Но куда вела теперь дорога? Вот как стоял для него вопрос. К полной свободе? Где дышалось легче? Но зачем? От кого? Он подумал о маме и вдруг явственно услышал ее одобрение. Правильно, Арменчик, все правильно…

103

Следующие несколько дней он усиленно лечился, так словно чувствовал, что в дальнейшей жизни ему понадобится здоровье.

Оно возвращалось.

Светловолосый врач был доволен: могучий организм пациента брал верх и понемногу загонял сахарного зверя в железные клетки нормы.

Она более не навещала его.

Звонила и голосом ровным, без привычных «котик» и прочих теплостей интересовалась как идет лечение и, чтоб не допускать опасных пауз в речи, быстро переходила к отчету о состоянии дел в театре.

Ее нейтральный — голос диктора, не более — раздражал, он чувствовал в нем неправду, подавляемое желание говорить совсем по-другому и о другом. Но он ей не помогал.

Что касается театральных отчетов, то, после истории с Сирэнью, он им слабо верил. Слава богу, под рукой всегда был Иосич, а через него Саустин и Слепиков. Положение в театре он знал досконально.

Он отдавал распоряжения, он командовал, но вынужденное, без живого дела безделие его угнетало. Артист животное стайное, артист рвался к родной стае.

А еще — против воли — постоянно лезли в голову мысли о ней. Он запрещал себе, придумывал занятия, чтоб отвлечься, подолгу беседовал с врачом, Галиной, другими сестричками — она все равно пролезала в любые возможные дыры сознания и даже во сне, представая перед ним обнаженной и зовущей, ласкающей губы и тело.

Ничто не могло ему помочь избавиться от нее. Только театр и мысли о нем. Слепикову нужна хорошая пьеса, думал он, и Саустину — пусть Иосич, дружок его, пьесу подберет, но тоже обязательно хорошую, хотя бы и Шекспира — нам всем нужна хорошая пьеса, только так двинем театр, пусть ищут, думал он и включал телевизор.

Но ТВ и футбол быстро надоедали, тем более, что Спартак постоянно проигрывал. Читать — давно было трудно, быстро уставали глаза. Занудно — хоть доктор и требовал — ходить по короткому коридору туда-сюда утомляло еще больше. Просто сидеть в кресле, разглядывая скучный больничный двор с полуподвалом морга на дальнем плане, куда то и дело подъезжали труповозки, радовало еще меньше.

И снова он возвращался мыслями к ней и однажды честно признался себе, что хотел бы ее увидеть. Отсюда был всего шаг до следующего желания, и он его сделал. Надо будет помириться, признал он, ну, повздорили, ну, не поняли друг друга — мало ли что бывает на каверзной дороге жизни? Нет проблем. Она чудо. Из тех чудес, которые мужчинам встречаются по жизни редко, но забыть которые невозможно. Лайковая кожа, постоянное ровное тепло, аромат ромашки, движения, идеально отвечающие его движениям — в объятиях они словно танцевали общий танец, вся беда которого состояла в том, что он быстро кончался.

И зачем он придумал глупость о временном раздельном проживании? Кому это нужно, зачем, что он хочет доказать себе или, может быть, ей? Что?

Позвони, сказал он себе, возьми и позвони, смартфон рядом. Да, сказал он, да, надо созреть, позвоню, рано или поздно. Нет проблем.

Театр и она, понял он, наконец, она и театр — вот, что держало его на поверхности. Театр и обязательно она — только так, вместе, подумал он и снова услышал ее музыку и понял, как она ему дорога.

И не понял, что мечтает не о ней — об ее идеальном воплощении, которого в жизни не существует вовсе. Он мечтал о фантоме и не понимал того, что фантом очаровывает человека именно тогда, когда не присутствует рядом.

Успокоенный принятыми решениями, он возлег на койку.

Таинственное занятие человека, прелесть которого он быстро прочувствовал на себе. Нет, не лежать колодой, тупо глядя в невыразительный потолок с малярными кудряшками посредине, но уноситься на больничной койке как на лайнере, расслабляясь и удаляясь от мира в прекрасное прошлое, в путешествие, почти наркотическое, и к нему возвращалось счастье и память.

Победы, любовь и добро. Да-да, победы, любовь и добро жизни.

Мама.

Их улица. Их многонаселенный дом.

Простыни на балконах. Зеленые тополя вокруг дома. Утренние крики ишаков.

Вдумчивый интеллигентный Эфрос, его незабываемые показы на репетиции, он берет Армена за руку, проходит с ним всю сцену и кивает: «Хорошо».

Верный друг Артур, его горячая рука. «Все сделаем, не волнуйтесь», говорит он, и Армену делается спокойно.

Горячая корочка и хруст свежеиспеченного в тандыре лаваша.

Самолет в Москву, когда он впервые увидел сверху родные коричневые горы.

Мама, ее строгие глаза и ее улыбка, когда маленький Армен с удовольствием поедал ее долму.

Она. Ее музыка. Ее слова. Что она здесь делает? По какому праву? Откуда взялась здесь эта ложь? Вон! Вон!

Он открывает глаза и закрывает их снова. Он перезапускает программу.

Экзамен при попытке поступить в театральное училище в Москве. Слова профессора: «Мы не возьмем вас, юноша, у вас очень сильный армянский акцент».

Неистовый Гончаров, его крик на репетиции, потрясающий театр: «Кто там вякает за кулисами?» Он кричал на всех в театре, но никогда — на Армена…

Первая дуэль на шпагах на сцене ереванского театра. Тишина и хохот в зале, и снова тишина, и снова хохот…

Стрекот киноаппарата. Чей-то крик «Мотор! Начали», его первый шаг в кадре. И первый рабочий просмотр в кинозале проявленного материала, когда он впервые увидел себя на экране и ужаснулся своему уродству.

Аплодисменты ему в золотом зале, вручение статуэтки на фестивале, цветы и кучи почитателей, от которых приходилось убегать черным ходом.

Любимая гримерная в театре Маяковского.

Любимая сладкая сигарета перед выходом на сцену, которую Гончаров, ненавидевший курение, разрешал персонально только ему.

Кончик сигареты краснеет, обугливается до черного у него на глазах.

Его Нерон, его Стэнли Ковальский в «Трамвае „Желание“», его Большой Па в «Кошке на раскаленной крыше».

Даллас, Америка, хайвэй, по которому он несется на черном Форде.

Его американский домик, любимая жена Татьяна и любимый сиамский кот Фил. Топтание его вкрадчивых лапок утром он до сих пор чувствует на груди.

Зеленые тополя детства.

Захаров. Спектакль по Фадееву «Разгром». Он — комиссар Левинсон в кожаной тужурке.

Ишаки.

Горы.

Музыка.

Она.

Опять она? Проклятие. Он открывает глаза. Рабинович, зачем вы сделали обрезание?

Он понимает, что приговорен. Нет проблем. Он понимает, что лучший способ избавиться от соблазна — поддаться ему. И хватается за телефон.

К счастью-несчастью входит сестра Галина с пузырем капельницы в руке, и он послушно протягивает руку. «Сначала подумай, потом помолчи», вспоминает он мамин завет и откладывает телефон в сторону.

104

Еще через три дня его выписали.

Объявлено было с вечера, но он никому ни о чем не сообщил. Ни ей, ни даже Осинову, и ночью спал на удивление спокойно, даже без богатырского храпа.

Утром, сделав привычную инъекцию, позавтракал и покидал в сумку вещи.

Светлолицый врач вручил ему памятку здорового питания и сказал, что сахар в органоне более всего свете любит расти на нервотрепках и стрессах и что об этом каждый диабетик должен помнить. А еще, как говорится, в этой связи, добавил, что хотел бы подольше не видеть дорогого пациента в клинике. «Аналогично, — кивнул Армен, — я бы вас — вообще бы никогда и в упор, ну, разве что в нашем театре». И оба улыбнулись друг другу. И в знак взимного понимания пожали друг другу руки.

— Ого! — удивился врач, подув на свою пятерню, — ну, и ручонка у нашего больного!

— Бывшего больного! — уточнил Армен. — Спасибо.

Галина, другие сестры тотчас отметились аплодисментами.

Приложив руку к груди, он поклонился им низко и сердечно, как на премьере и прямиком вышел на улицу, где шумели машины и сновали бодрые люди. Где не было сонных деревьев больничного сквера, не было больных, напрасно мечтающих стать здоровыми, и не было морга, маяка каждой жизни. Вышел и сказал себе тихо: воля. Живи, дыши, играй дальше, артист, радуй двуногих.

И шагом моложавым направился к метро.

У дома раскланялся со знакомой мамочкой с коляской, в которой, режущим по сердцу криком, требовал мирового внимания младенец, кивнул дворнику — таджику Ахмаду, привычно вошел в подъезд, привычно свернул к лифту. И, пока сверху курлыкал вызванный лифт, заглянул в свой почтовый ящик — он был пуст. Она следит, подумал Армен, в аккуратности ей не откажешь. В хитрости — тоже, выскочила в нем обертоном дополнительная мысль, и он ее отметил. Не хотел, а выскочила, подумал он, словно кто-то подсказал. Мама? К маме стоит прислушаться.

А все же хорошо было вернуться домой, к родному запаху, к родной пыли и родному теплу. Хорошо, люди!

Она, он это знал, сейчас в театре, он, не торопясь, примет душ, побреется, сменит рубашку и нагрянет в заведение к обеду, чтобы всех этих блядей, извините, любимых артистов разом накрыть, то есть, обрадовать. Нет проблем.

Достав ключ, подошел к стальной и обыкновенной двери своей квартиры под таинственным номером семьдесят восемь и движением привычным, многолетним, автоматическим сунул блестящий открывающий инструмент в положенную ему прорезь.

А инструмент в прорезь не вошел и не поглотился замком — напротив, был замком категорически отторгнут, можно сказать, выплюнут.

Старый я конь, подумал Армен, с ходу в дырку уже не попадаю. А ведь когда-то… Позор.

Он повел руку с ключом еще раз, аккуратнее, с расстановкой и смыслом — результат был тем же, замок в себя не впускал.

Армен сплюнул и полез за очками. Его прородное, охотничье, актерское, сродни инстинкту чутье пробудилось в нем мгновенно и мгновенно просчитало ситуацию. Идея жуткая и неправдоподобная пронзила его, и такая она была жуткая, что озвучивать ее он сразу не стал, оставил в багаже подсознания, даже поначалу сознательно затоптал.

Однако известно, что жуткие идеи имеют обыкновение оказываться среди людей самыми реальными. Не смешные и невинные, но именно жуткие и нереальные.

Замок на двери был нереально заменен на новый, сверкающий, праздничный. Да, так и было, подумал он, замок сверкал как праздник.

Но замок не был просто замком, вдруг пришло ему в голову. Это было ее послание, ее нота лично ему, и он расшифровал ее нехитрый смысл. Это было объявление войны?

Вдох и выдох пришли ему на помощь. Глубокий вдох, глубокий выдох.

«Рабинович, — спросил себя Армен, чтоб привести себя в чувство, — зачем вы сделали обрезание?»

Ответить себе не успел, захлестнул скорый кавказский гнев. Она. Великая музыка, нежные слова, мягкие губы. Она. Ее сладенькая упаковка.

Как жить, Армен? Как тебе дальше жить?

Он ненавидел войну, но если его принуждали воевать, делал это до самого конца, до смерти или победы.

Ненужные старые ключи зашвырнул в дальний угол.

Рука потянулась к телефону, цифры замелькали перед глазами. Но… Только не звонить, приказал он себе. Нет, ни в коем случае. «Сначала подумай, потом помолчи» вспомнил он мамин наказ. Придумай что-нибудь другое, более интересное. Звонить и ругаться — бессмысленно, глупо, он не доставит ей такого удовольствия.

Она, извините, любимая, всего лишь послушно воплотила в жизнь его идею: пожить отдельно друг от друга. Она сделала это по-своему. Здесь будет жить она, сказал ему замок, а где будет жить он, лауреат, дважды народный и трижды орденоносный горбатый любимец публики? Ответа на такой вопрос замок не ведал. «На помойке, — услышал он голос мамы. — Если жена сначала врет, — добавила мама, — потом она ворует, потом совсем выживает из дома, подумай об этом, Арменчик!»

«Подумаю, мама», — сказал себе Армен.

С трудом, пальцами непослушными спрятал телефон. С трудом вышел из подъезда, взял такси и поехал в театр. Думал дорогой о погоде, прохожих, машинах, перекидывался шутками с водилой-киргизом, который плохо их понимал. Думал о чем угодно, думать о ней не получалось. Мозги тотчас перегревались, слетали с разумных орбит, впадали в белое бешенство. Жизнь покажет, наконец, внушил он себе и немного успокоился, жизнь покажет и подскажет, вашу мать — извините за слово мать…

105

У театра как обычно поднялся на крыльцо, поприветствовал охранников на КПП, отчего, не сговариваясь, они заулыбались и вытянулись по известной стойке. Через три минуты о его прибытии знал весь театр.

Он проследовал по светлому радостному мрамору главного вестибюля. Театр был прибран, тепл и чист, отметил он на ходу, это она может, ее сладенькая упаковка. Он взошел на свой второй, тронул с опаской дверь кабинета — уж не закрыт ли он по высочайшему повелению директора, который силится командовать не только хозяйством, но репертуаром, творчеством, самой его жизнью?

Но все было в порядке. Дверь легко отворилась, кабинет был не тронут новой властью, бумаги на столе, казалось, еще несли его тепло, значит, не уволил еще директор худрука и народного артиста, вовремя остановился, и на том спасибо.

Можно жить, подумал он. Можно жить и воевать. Война — новый стимул его жизни. Раньше был театр. Потом театр и любовь. Теперь — только война. Скажу честно, заключил он для себя, праведная война — мой самый главный стимул жить. Все для победы. А не хватит сил, включу зубы, когти, волю — все то, чему учили великие мастера театра.

Он расположился в любимом итальянском кресле, но доразмышлять не успел — в дверь деликатно постучали и первым, как положено, объявился на пороге его первый зам. по художественной части и по сути вообще — Осинов.

Приятно, душевно, мило, подумал Армен, увидев родную, чуть мятую физиономию завлита, кому же, как ни ему, первому сплетнику и бытописателю театра, ввести худрука в курс дела.

— Заходи, Иосич, заходи. Рад тебя видеть, садись… — Армен протянул завлиту руку. — Как сам?

А уж как Осинов был рад увидеть на привычном месте человека, творца и артиста и любимого шефа, к которому за долгие годы привык как к строгому отцу.

— Я-то хорошо — как вы? — переспросил Осинов Армена, торопливо пожимая в ответ руку худрука и заглядывая в глаза.

— Нормально, — ответил Армен любимым своим определением, которое обычно избавляло его от расспросов и давало простор мозгам. — О болячках — потом, — добавил Армен, выставив и наполнив для завлита рюмку коньяка. — Докладывай, Иосич.

Иосич повздыхал, принял с удовольствием, отметив для себя, что давно таким качественным образом не угощался, снова повздыхал и пустился в дело о театре. Рассказ получился сумбурным, с кочками и провалами, начался с того, что «в театре все хорошо», закончился тем, что «театру — полный абзац».

— Мотивируй, — помрачнев, сказал Армен, заранее зная о чем будет далее петь старинный друг его завлит.

— Ваш «барин и палка» хорош тогда, когда он при вас, — взял высокую ноту Осинов — он был просвященным и мудрым, и все были довольны — а при ней жизнь превратилась в полный срач! Романенко нашего, отличного администратора, она уволила, зато Элла, подружка ее, теперь стала зам. директора, и артистку Голубеву она уволила за то, что та пыталась возражать, а Шевченко оштрафовала — видите ли, за чесночную вонь изо рта, хотя он всего-навсего ел накануне шашлык в столовой, и законы драконовские ввела: номерки на входе, а за опоздание на три минуты — штраф триста рублей, а любимого нашего кота Зуя сдала в приют, и снова мыши бегают за кулисами, а артистки визжат!

— Кота?! — ахнул Армен. — Зуя? Сибирского?

— Зуя, сибирского! — подтвердил Осинов. — А главное: опять ставит как режиссер! «Сирэнь» вы, слава богу, задробили — так она новую пьесу нарыла: «Пан Грицюк танцует». Уже артистов подобрала и назначила, кто не хотел добровольно — заставила, сейчас у нее застольный период, читает им пьесу, разминает. Я, кстати, читал пьесу, принесла мне, снизошла, и я скажу: «Сирэнь» по сравнению с «Грицюком!» — уровень этого Грицюка?! И не слушает никого, всех посылает в Донбасс, улыбается лисой, обещает, тут же предает и делает все по — своему… Я, ей-богу, ради вас в театр хожу, только ради вас, с большой надеждой… Я, конечно, не могу вам советовать, она вам родной человек, но в интересах театра я бы и подружку ее Эллу, и ее саму…

— А может, ее убить? — спросил Армен.

Осинов не удивился. Он до сих пор не знал границы арменовского юмора. А вдруг это правда?

— Необходимо что-то с ней делать, — сказал он, — хотя бы ставить ей запретите!.. Если нет — я, извините, уйду. В никуда! Да хоть на пенсию и книжки буду писать, да хоть в детский театр — они меня хотят… — В нарушение порядка Осинов сам себе налил и выпил. — Вот так. Извините… А коньяк как всегда у вас хороший…

Армен не торопился с ответом. Тяжко смотрел на верного завлита, тяжко соображал. Ложь, сталь, замок, кот, вертелись у него в голове в разнообразных сочетаниях, к которым иногда прибавлялся Романенко. И мыслей по этим поводам бурлило в нем множество, выбрать что-нибудь одно, главное, было непросто. Наконец, выбрал.

— Все могу простить, понять, даже оправдать, — сказал он. — Романенко и Голубеву восстановим, Шевченко за чеснок реабилитируем. Но ты ведь знаешь, то, что она сделала с котом — не прощу никогда.

Осинов иногда не понимал, где кончается его юмор и начинается серьез, чреватый взрывом. На всякий случай, по заведенной и полезной привычке, решил промолчать.

— Где она пьесы берет? — спросил вдруг Армен.

— Сама клепает, — хмыкнул Осинов. — Надо бы у нее спросить. Прижать и спросить.

Неудобные угловатые камни заворочались в голове худрука и затмили свет.

Значит, и здесь отметилась, наваляла, не только кота и замок — театр под нож подвела — значит, и лично его.

Он уже предвосхищал удовольствие предстоящего разговора-оправдания с Голубевой и Романенко, а также прелесть объяснения и, возможно, разрыва с нею, любимой, и чувствовал, что жизнь наступает полноценная и радостная. В светлой комнате ему сделалось пасмурно, все вокруг мешало и раздражало его, даже собачьи глаза завлита.

— Еще выпьешь? — вдруг без выражения спросил он.

Спросил так, как обычно спрашивал гостя тогда, когда хотел закруглить угощение, и Осинов это знал.

— Пойду, — сказал он и сразу поднялся. — Читать надо много, пьесу новую для Слепикова искать. Если что, я всегда под рукой. Спасибо, что вы хоть вернулись, что на месте. Может, мы вместе, сообща… ну и так далее…

— Иди, работник, — Армен, не вставая с места, пожал ему руку. — Иди и жди команду, Иосич.

— Это правда?

— Иди.

Осинов повернулся к двери, и только тут, по опавшим плечам, по ставшими вдруг слишком длинными для него брюкам, Армен впервые заметил, как заметно сдал за последнее время завлит. Сдал, как сдают все, подумал Армен, мы все понемногу уходим, все дело в скорости продвижения к сияющему финишу.

На этой оригинальной мысли все — таки ей позвонил.

Постарался и, как ни в чем не бывало, сообщил, что после больницы сразу приехал на работу, в театр, что уже в кабинете, и что все у него с сахаром неплохо.

Она обрадовалась, вроде бы неподдельно, вроде бы искренне — хотя собственным оценкам в отношении нее он доверял уже не очень — сказала, что поздравляет, что зайдет, но обеда устроить не обещает, потому что очень занята театральными делами. И в дополнение, как бы между прочим, попросила на квартиру пока не ездить.

— Почему? — бесцветно спросил он.

— Потому что там новый замок.

— Старый сломался?

— Старый в порядке. Но нас с тобой он не устраивает. Тебя не устраивает.

— Как это понимать? — спросил он.

Она коротко усмехнулась, зажала рот и трубку пятерней, но он успел услышать, что в кабинете у нее люди.

— Ты просил — я согласилась, — сказала она. — Я девушка послушная. Помнишь свое заявление о временном раздельном житье? Я так и сделала.

— Да, — на автомате ответил он и поморщился от мерзости выяснения, — помню. А куда же мне? На Арбат?

— Там папа и мама. Извини.

— Прекрасно. Куда же мне?

— Я думала, ты все продумал. Не знаю… В конце концов, есть Артурчик.

— Замечательно, — сказал Армен. — Ты действительно очень умная девушка… Он греется в Эмиратах! — не выдержал Армен. — Он вернется через месяц!

— Извини, — сказала она, — я думала ты все продумал…

— Да, продумал, — повторил он, вложив в ответ совсем другой смысл. — Я все продумал. Нет проблем.

— Послушай, Армен-джан, — сказала она, — может, ты передумаешь? Давай забьем на твою идею — чтоб ты никогда так не думал, никогда так не говорил — я приготовлю ужин, я тебе что-нибудь сыграю и… сразу дам тебе ключи.

Она снова пыталась нагнуть Кавказ, она снова ничего не поняла. Ну, что же, сказал он себе, она решила так.

Его ответ был скор.

— Послушай, — сказал он, — я хочу восстановить Романенко. И Голубеву заодно тоже.

— Это невозможно, Арменчик, — сказала она. — Они уволены законно, приказом директора театра.

— Я понял, — сказал он. — Законно.

Преодолевая дрожь в пальцах, нарочито аккуратно отложил в сторону телефон и, не торопясь, закурил сладкую. Которая при затяжке совсем не показалась сладкой, даже наоборот, но именно этой горечи хотелось сейчас его организму. «Рабинович, зачем вы сделали обрезание?» Горечь изгонялась горечью.

И все же легче стало ему после разговора, легче, проще, свободней, как после завершенного большого дела или удачной роли в отличной гончаровской премьере, которая однако была уже завершена и освобождала голову для новых поисков. Вперед, сказал он сам себе, только вперед. И тотчас услышал маму. Мама кивала, мама одобряла. Все правильно, Арменчик, говорила она. Отпусти ее от себя, не вяжись более с ничтожными, слышал он маму, не пятнай свое древнее благородство.

Кажется, он определился, так сам себе и сказал. И схватил себя за язык: опять кажется? Как каждый интеллигент он еще слышал в себе гнилые сомнения, но их пересиливала в нем прямота и честь земли, на которой он родился, прямота и честь Кавказа.

Зубы, когти, воля, честь, как учила в детстве мама. Улыбки, обаяние, заразительность и перевоплощение, как учили великие мастера театра.

106

Странно было ему, кавказцу и мужу, что в тот длинный день она так и не зашла к нему, не повидала, не обняла, не пожала хотя бы руку. Знаки были красноречивы и напрашивались на выводы. Она так и не поняла, подумал он, что, если в семье раздрай, первой должна уступать женщина. Жалко ее, пришел он к выводу, очень жалко.

Ночь он провел на своем диване в кабинете и, как ни странно, отлично выспался. Можно жить, подумал он, проснувшись, здесь вполне можно не только работать, но и… и пусть она пока отдохнет со своей квартирой и новым замком в голове. Именно так и подумал. Не с музыкой — замком в голове.

Энергия противодействия питала его. План был составлен еще с вечера, но после последнего разговора был переналажен и ускорен. Можно было бы просто позвонить, но личное мое присутствие, рассудил Армен, всегда производит более сильное впечатление. Его личное знаменитое присутствие, уточнил он. Рабинович, зачем вы сделали обрезание? — спросил он себя для проверки. Ответил верно насчет возникающей красоты и окончательно понял: все делает верно.

Чашка кофе — из ее, кстати, еще запасов — и к десяти он был готов к действию.

Театр за дверью понемногу оживал, слышались чьи-то шаги и шум пылесоса, но он не спешил себя обнаруживать.

Так торопился, что забыл проверить сахар. Просто вколол себе инсулин и взялся за смартфон.

Басок секретарши сообщил, что у министра сегодня нет времени, но, узнав с кем говорит, басок смягчился, испросил минуту, спустя которую бархатно донес, что министр примет худрука — если худрук сочтет для себя возможным — с утра, ровно в одиннадцать часов. «Йес, — сказал Армен, — худрук сочтет для себя возможным, извините, что говорю на хорошем английском…»

Он взглянул на часы.

Натянул любимый пиджак, сбрызнулся «Боссом», потому что всегда любил, когда от него и других хорошо пахло и, не скрываясь, кивая направо-налево встречавшемуся театральному населению, спустился по лестнице и зашагал к выходу.

Утренний воздух освежил голову и напитал мозги мудростью. Синица вылетела из-под ноги, и последние сомнения покинули его, принятое решение окончательно в нем затвердилось. Как странно, успел подумать он: синица и сомнения — какая связь? Неясно, непонятно, ответил он себе, и хорошо, что непонятно, не все должно быть понятно живому существу человеку.

Он вдохнул живого кислорода и огляделся. Его серебристая Тойота стояла неподалеку, на театральной стоянке, но садиться за руль, мучиться с пробками и проблемами парковки ему не захотелось. Пусть везут, подумал он, не на кебаб еду — к власти. Вызвал «Яндекс», через пару минут, сложив старенькие кости, залез в такси.

На этот раз таксист оказался не армянином — киргизом, плохо знавшим русский язык. Навигатор наладил путь, и машина вызмеилась на проспект.

Общение с киргизом не получилось и слава богу, подумал Армен, мне как раз в тишине следует сосредоточиться на вопросе и предвосхитить путь, по которому пойдет разговор.

Он ехал по важному театральному делу и удивлялся собственному настрою. Он был непробиваемо и непредсказуемо спокоен. Как выйдет, так и выйдет, решил поначалу он, но тотчас себя поправил: выйдет только однозначно, второго ответа просто не существует, и нечего себе морочить голову. А если действительно не выйдет? — переспросил он себя и себе же ответил, что тогда придется спокойно театр сдать и спокойно уйти навстречу солнцу. То есть, к единому и всеобщему концу. Проговорил себе такое спокойное продолжение, но даже оно не вывело его из равновесия и покоя. «Я буддийский монах, я на слишком высокой вершине, — сказал он себе, — я достиг всего, чего хотел, я могу позволить себе отсутствие мечты».

107

И открылся глазу знакомый переулок, знакомый старый дом, где он многажды ранее бывал.

Чуть подплевали краски на фасад, чуть ярче подкрасили по новой моде, но тот же остался в нем на службе вечный орган, что питает искусство идеями и, что вернее, сам материально питается от искусства.

И часовые на вечном КПП все те же, разве что переодетые в новую рыночную форму, и вечная российская система пропусков.

Он предъявил часовому паспорт и по привычке представил для опознания лицо. Часовой, усатый и бравый, придирчиво осмотрел пришельца.

— Сынок, — спросил Армен, — скажи честно, ты меня узнаешь?

— Узнаю, — буркнул часовой.

— Доброе утро, — сказал Армен. — Улыбнись, служба!

— Не имею права, — козырнув, часовой вернул Армену паспорт. — Проходите. Вам на четвертый этаж.

«Знаю!» — хотелось крикнуть Армену, знаю, помню, ходил сюда тогда, когда тебя, бдительный ты наш, на свете не было, и ничего, чтоб ты знал, здесь не изменилось — как были попки-дураки на местах, так и остались и останутся, наверное, навсегда — такая у нас страна!

Хотел крикнуть, не крикнул. Принял паспорт, понимающе кивнул охране и прошел в нутро, в самое культурное нутро страны.

А на четвертом — наверное, успели сообщить — его уже ждали. Секретарша, неудавшаяся, похоже, модель с длинными ногами очаровательно расплывшись, ждала у внешних дверей высокого кабинета, за которыми, в предбаннике, сидел не Сам, но только лишь она одна.

— Здравствуйте! Добро пожаловать! Как приятно, какое счастье вас видеть! — последовали восклицания, и так их было много и так они были душевны, что их обилие с лихвой восполнило недостаток оных на суровом КПП внизу.

И под руку его, дорогого, подхватила и самолично затащила в секретарскую, и усадила на мягкое и, кивнув на дверь, мол занят минут на десять, предложила чай-кофе и принялась деликатно расспрашивать любимого артиста о житье-бытье-здоровье, на что Армен отвечал односложно, а по сути, никак, потому что секретарша приторностью комплиментов и мочалкой волос на голове ему не понравилась и беседовать с ней ему не очень хотелось и не время.

Зато сам, точнее, Сам, с которым Армен уже был ранее знаком, освободился быстро и сам, встречая гостя, обозначился на пороге своего кабинета с быстрым умом на лице и готовой к мужскому привету теплой ладошкой руки. И цвет стен у него был теплый, и мебель обита в светлый теплый беж, и глаза у него были теплыми, южными.

И был он деликатен и учтив; в пустых любезностях не рассыпался, но демонстрировал деловой подход и экономил время, свое и редкого посетителя. Классический современный чиновник. Образец, с которого и т. д.

Руку пожал Армену с привычными короткими приветствиями, два-три слова о самочувствии, («чувствую», ответил Армен) усадил гостя напротив, но близко, и сразу к делу — с улыбкой и добрым расположением. К словам не цеплялся, но к мысли приклеивался мгновенно, и беседу — торопил.

— Насчет вашего театра — все-все знаю.

— Да здравствует интернет! — сказал Армен.

— У меня свой интернет. Не обижают, информируют, сообщают.

— Молодцы, — сказал Армен. — Я им премию выдам.

— Именно! Знаю, что у вас положение не такое уж плохое, не то, что в некоторых театрах.

— Спасибо, — сказал Армен. — А будет еще лучше.

— Прекрасно! А я, извините, постараюсь угадать, зачем вы пожаловали, — сказал он. — Разрешите?

— Нет проблем, — сказал Армен.

— Сразу всем говорю, денег на этот год, больше нет.

— Промах, — сказал Армен. — Ноль один, не за этим я пришел. До какого счета мы играем?

Министр симпатично удивился.

— Ну, тогда может насчет капремонта?!

— Это уже ноль два, — сказал Армен. — С таким счетом в лигу чемпионов не пробьешься.

— Может быть, насчет званий вашим актерам?

— Звания в искусстве я не уважаю — мы об этом раньше говорили. Высшее звание актера по-моему — это артист! Или ты артист или не артист! Правда одно звание у артистов все-таки есть. Любимый. Или ты любимый артист или нет. И дает такое звание не власть. Народ.

— Да-да, припоминаю тему. Знаете, я с вами в общем-то согласен, но традиции… Надо бы поставить вопрос… — и министр по русской традиции указал пальцем в потолок.

Длинноногая, тоже по традиции, внесла кофе. Ловко, заметно больше улыбаясь Армену, чем хозяину, сервировала стол. В меру покачивая бедрами, давая возможность мужчинам, оценив ее прелести, поднять градус жизни и беседы, удалилась. Надо бы мне такую завести, мелькнуло у Армена, но только что мелькнуло — мелькнуло и тотчас улетучилось, как забытое и уже не очень ненужное.

— Сдаюсь, — сказал министр и незаметно взглянул на часы — незаметно, но так, чтоб заметил Армен, — я проиграл, в финал не вышел, бит по всем статьям. Я вас слушаю.

Слава богу, добрались, подумал Армен.

— Я по поводу своего директора, — сказал он.

— Ах, все-таки отметить его, извините, ее хотите? Заслужила? Все-таки, я попал!

— Почти, — сказал Армен. — Хочу ее снять и прошу содействия министерства. Прошу вашего приказа. Скажу честно: так надо театру.

— Вот те раз… — Министр глотнул кофе, глазами переварил удивление. — А мне помнится с каким напором, как убедительно вы доказывали обратное… что кроме нее — никто, что такая она выдающаяся, умная, музыкальная и так далее, и так далее, И ведь доказали, я согласился и — по вашей просьбе! — ее утвердил.

Хоть ты и министр, подумал Армен, хоть ты милый, теплый, умный и молодой, но дела театра знаешь только по тому, что видишь на сцене, закулисную жизнь театра ты, дорогой, не знаешь.

— Так было, — согласился Армен. — И все качества при ней остались, но, честно скажу, в главном я ошибся и теперь прошу ошибку исправить. Вы ведь знаете, в театре главное принцип единоначалия как в армии… — он чуть не высказал свой главный и любимый крепостной принцип театра: «барин и палка, барин и палка», но сдержался… — Так вот у нас теперь единоначалия нет — она формально хоть и директор, но люди по традиции идут ко мне, и получается раздвоение, дублирование, необоснованные увольнения, что очень театру вредит… Скажу честно: ее бы в цирк, на эстраду, в гастрольную поездку — цены бы ей не было! Но… не директор она театра! Тем более, не режиссер-постановщик!

— Ну конечно! Я согласен! — возбудился министр. — В первую очередь — она жена!

— Ах, ну да, — с некоторой обидой повторил Армен и кивнул в знак вынужденного согласия.

— Так это у вас семейные разборки! — догадался министр. — Пройдет, мой дорогой, пройдет! У артистов, тем более народных и любимых, это бывает — поверьте мне, знаю. Еще ходатайствовать будете, чтоб я ее наградил — уверен!

«Все идет не туда, — почувствовал Армен, — меня уговаривают и, наверное, уговорят. Меня считают упорным и упрямым, и правильно считают — я кавказец, и я таков, но моя единственная слабость — интеллигентные уговоры. Надо не дать министру возможность себя уговорить, не дать — такова задача!..»

Он собрался понизил голос и выступил с речью. Это было трудно, это было очень трудно, но не трудней, чем любая роль в гончаровском спектакле, и он себя заставил. Включил в себе заложенную в каждом артисте потайную кнопку мгновенного перевоплощения и человеческого соответствия предложенным обстоятельствам. Он смог.

Он был убедителен, глубок и драматичен. Он поведал министру историю ее появления в театре и в жизни, упирая в своем рассказе-игре не на их отношения, но на ее личные качества человека, артистки и директора. Местами, как учили великие, приукрасил, местами сгустил, местами даже подпустил страху и тьмы и получилось на выходе для министра мнение, что Виктория Романюк личность яркая, страстная, нервная, конфликтная, экзальтированная, годящаяся для любых ролей в театре, но только не для директорства или, не дай бог, режиссерства.

Он был так убедителен, что министр впал в легкий шок. Забыл, что перед ним сидит не просто мудрый, искренне волнующийся старик, которому нормальный человек должен верить и волновать которого не стоит и чревато сердечной бедой — но великий артист, способный любую сочиненную фантазию и небылицу оправдать и превратить в стопроцентную быль. Тем более, что небылиц и не было, и весь рассказ изначально был правдой. Так и сказал Армен в заключение и, вздернув палец, будто гвоздь вогнал в темя высокого собеседника:

— Учтите: все, что я сказал — правда.

— Верю, — только и выдохнул продвинутый министр нового образца — Будем думать.

— Думать не стоит, дорогой товарищ министр, все уже продумано, — сказал Армен. — Здесь и сейчас, как говорят про наше театральное искусство, я жду вашего распоряжения. Здесь и сейчас! — добавил он пафоса, и получилась эффектная точка в мизансцене.

Быстр старик, восхищался редким собеседником министр. Быстр, напорист, реактивен, обаятелен — и хотелось бы ему сразу уступить, но я так не могу, я чиновник, я, как говорили в древнем Китае, верный пес на службе императора — я все-таки должен подумать…

— Давайте сделаем так, — сообразил с лазейкой министр, — я не буду вас задерживать, продолжайте свою работу — я сообщу вам о своем решении в течение нескольких часов.

Это было «да», но с некоторой, положенной власти оттяжкой сразу понял Армен. Таковы правила. Требовать иного, мгновенной капитуляции от высокого начальника было бы неэтично и неверно, понял Армен. Власти следует иногда помогать проигрывать, мудро понял Армен.

Он все понял правильно, но решил дожать.

— Я надеюсь, товарищ министр, что одно очко в нашем споре вы отыграли. Надеюсь, ваше решение будет справедливым. Я надеюсь. Потому что иначе, я просто уйду из театра.

Министр ничего не озвучил в ответ, а про себя подумал: перебор. Старик утратил чувство меры, а ведь это главное в искусстве — или не правы античные авторы? Но сказал другое:

— Вы правы: оно будет справедливым.

Расстались высокие стороны весьма дружелюбно, и все же градус дружелюбия был занижен горчиной возникшей проблемы, которую каждый оставил при себе. Зря приезжал, подумал Армен, моментального решения не получилось. «Целую тебя, целую тебя взасос тормозная бюрократия, целую и плююсь», — бормотал Армен, садясь в такси «Яндекс».

«А знаешь, почему ты хочешь от нее избавиться? — вдруг пришла ему в голову совершенно нежданная мысль. — Потому что ты стал слабее ее, ты это чувствуешь и не хочешь иметь под боком человека, который сильнее тебя. Ты не кавказец, на Кавказе с женщинами не воюют. Значит, я не кавказец, — согласился Армен, — я москвич, и я воюю за справедливость».

Всю обратную дорогу он ехал молча и с закрытыми глазами, ему нужен был отдых. От проблем и от нее, подумал он. От проблем и от нее. И от театра, шепнул ему вдруг чей-то тихий лукавый голос. Ложь! Возмутился в полусне Армен, неправда, не верю, рано! Не верь, шепнул голосок, сам убедишься. Шепнул и умолк, и слава богу, сказал себе Армен.

108

В театре, на проходной ему, как обычно, отдали честь и посмотрели на него как-то странно. Или ему показалось?

Он направился к кабинету, толкнул дверь, взглянул внутрь и застыл.

Новый наворот, подумал он. Бабы за меня взялись.

На краешке дивана неподвижной напряженной точкой сидела она, его бывшая любимая американская жена Татьяна. Рядом стоял здоровенный баул — значит, сообразил Армен, насовсем.

— Бареф! — только и смог по-армянски озвучить привет Армен, больше слов не нашлось.

— Здравствуй, Армеша, — сказала она и встала и подалась к нему.

Но поцелуй не произошел.

С ней, похоже, происходило то же самое, что и с ним: слова в голове сбились в бессмысленную кучу, какое слово вытянуть, с какого начать было непонятно.

— Я сначала поехала на Арбат, в старую квартиру, — сказала она. — У меня ведь ключи есть.

— Да-да, — сказал Армен, — могла бы позвонить.

Первые слова не помогли ни ей, ни ему. Выглядела она шикарно, отметил он, но спать с ней ему уже не хотелось, нет, никак, никогда. Скажи такое любой женщине, подумал он — она не поймет. Мужчина поймет, она — нет: если выглядит шикарно, почему бы мужику с ней не спать?

«Зачем приехала?» — вертелось у него в голове. Знает, что я с ней разведен и заново женат, сотню раз об этом говорили и обиду вроде бы проехали. Так почему, зачем? Почуяла? Почувствовала, что место опять может освободиться? Никогда он их не понимал. Другой лес, другие запахи, другие звери.

— Садись, — наконец, предложил он и сел сам.

Опустилась на стул напротив, и глаз дрожавших с него не спускала, а в них обожание, надежда на прощение, и мольба, и обещание, что все можно вернуть. Одного в них не было, самого простого: признания того, что прошлого больше нет. Она этого не понимала, он понимал. Понимал и не двигался, ни словом, ни движением, не мыслью. Прошлым он переболел, оно отброшено, забыто и не мучает, болит настоящее, но она этого не знает.

— А на Арбате — люди, — произнесла она. — Какие-то армяне. Сказали, все законно, сказали, ты все знаешь.

— Все верно. Надо было мне сперва сообщить.

Смотреть на нее ему не хотелось. Хотелось, чтобы она поскорее ушла. Куда-нибудь. За чужие проблемы он не отвечает, хватает своих. А она — уже чужая.

— А артисты меня узнают, — вдруг сказала она. — Меня помнят.

Все равно — чужая, подумал он, но вслух ничего не сказал.

Она вдруг вытащила из сумочки, положила перед ним небольшой сверток.

— Я тебе землю с могилки Фила привезла, — тихо сказала она.

Он смотрел на сверток. Он коснулся его, огладил будто это был Фил, и глаза его дрогнули. Она не чужая, сказал он себе, не может она быть мне чужой.

— Зачем ты приехала?

— Я вернулась, Армеша, — сказала она и отважно посмотрела ему в глаза.

— Поздновато, — сказал он. — Поздно.

— Я знаю, — сказала она. — Куда же мне идти?

Он знал ее варианты. Тетка в Москве и двоюродная сестра тоже в Москве — лично у него других вариантов для нее не было. Он пожал плечами, она все поняла.

— Но у меня на Арбате есть право на некоторые метры, разве не так? Я ведь была твоей женой. Не хочешь же ты выбросить старуху на улицу?

Он не знал, что отвечать. Ему было муторно, душно. Он понял, что она приехала, и он, кавказец и мужчина, обязан как-то ей помочь, но как, было ему непонятно, и, значит, подумал он, надо снова напрягать свои старые мозги, свой долбаный сахар, старые силы и снова страдать. Россия — чемпион мира по страданию, а ты в России обитаешь, ты ее гордость. Армеша, услышал он голос мамы, пошли их всех к черту, береги себя, сын, тебя самого для себя мало осталось, очень мало.

— Иди, — сказал он Татьяне. — Иди. Я подумаю.

Она не двинулась с места. Он знал, это означало, что она вот-вот заплачет.

— Иди, — твердо повторил он. — После позвонишь. Иди. Я на работе.

— Куда мне идти?

— Не знаю, — сказал он. — Видишь, я худрук, а живу я именно здесь.

— В каком смысле? В переносном?

Он ничего ей не ответил. Посмотрел и отвел глаза.

И она ни о чем его больше не спросила. Знала: уже не ответит, сама должна была обо всем догадаться.

И удивиться она не успела — стремительно вошел Слепиков.

— Извините — обронил он. — Я не вовремя? О, здравствуйте, Татьяна Сергевна!

— Заходи! Заходи, сын! — распорядился Армен, появление Слепикова несколько его отвлекло. — Заходи, садись.

Слепиков не сразу устроил седалище на стуле, в конце концов присел так, чтобы одновременно видеть сразу двух взрослых героев, он, джентльмен, не мог не замечать присутствия дамы.

— Говори, Васильич, говори, золото, — распорядился Армен. — Что у тебя?

— Рад вас видеть в добром здравии, — сказал Слепиков и чуть заметно покосился на Татьяну.

— От нее секретов нет, — сказал Армен. — Говори!

Струна сорвалась, слетела с колков — Слепиков поднялся и заговорил так бурно будто в чем-то сознавался, облегчал душу.

— Она репетирует своего «Грицюка» несмотря на ваши запреты. «Грицюк», «Грицюк» превыше всего! Она артистов запугивает, заставляет, они жаловаться бегут ко мне — а я ничего не могу сделать, вообще не знаю, как мне быть, я ищу достойную пьесу, но всех артистов она уже заняла, я пробовал с ней говорить — улыбается, обещает, но делает все по-своему… Я в таком положении… Мне уходить? Писать заявление? Потому я сейчас пришел. Слава богу, вы снова в театре. Я прошу, пожалуйста, сделайте что-нибудь, наведите порядок, слов, как говорится, больше нет! Театр задыхается, гибнет! Режиссуры больше нет! Театр превращается в примитивный кубик — четыре плоскости — все!

Армен снова почувствовал недодачу воздуха. Форточки маленькие, ублюдочные, все рассчитано на кондишен, но не любит он, сын гор, кондишен, дайте воздуха, чистоты, света, перспективы! Чем меньше у человека остается сил, подумал он, тем больше ему нужно воздуха!

Он отдышался, поднял руку как римский консул перед выстроенной перед ним когортой и сказал:

— Я приму меры. Всем обещаю, что…

Договорить не успел — вошла самолично Виктория Романюк с замдиректора бледной Эллой.

Пауза и ветер налетели мгновенно, и Армену показалось, что в мире слегка потемнело. Но как только взглянул на нее, лампа вспыхнула в глазах: ощутил, что хороша как никогда, что по-прежнему любит ее и хочет.

И с ней что-то не то происходило: смотрела на всех рассеянным взглядом, и слова обращались вроде бы ко всем, а по факту только к нему, одному:

— Творческое совещание? Мы хотим принять участие. Мы, дирекция, мы имеем право.

Неуместно выступила она, никакое совещание ее не волновало, просто хотела увидеть и услышать.

Говорила и смотрела на него, ожидая одобрения, неодобрения, какой-нибудь живой реакции, освещающей их отношения, его отношение к ней. А он, великий артист, смотрел мимо и молчал.

Молчал и, как ни странно, на глазах у всех чудотворно превращался в хозяина площадки, этой компании, всего театра, всей сиюминутной жизни — чем дольше молчал, тем уверенней превращался в центр притяжения, собирал на себе всеобщие взгляды.

«Пауза, пауза, мхатовская пауза, она придает напряжение мизансцене», — неслышно шептал он себе — даже в такие минуты не переставал быть большим артистом, ведущим главную роль.

Просматривал какие-то бумаги на столе и мощно молчал, и это было самое для нее непонятное и страшное.

И Татьяна молчала, коротко пикнула: «здрасте» и умолкла, просекла, что главная линия напряжения в сцене сместилась на другого персонажа. Несмотря на то, что лично жены не были знакомы, обе были сейчас друг другу ненавистны.

109

Не молчала и не каменела одна только Элла. Она искала глазами стул, но Слепиков ее опередил — встал, предложил ей свой стул и тотчас отыскал другой стул, для любимой — до горечи — директрисы.

Это был настоящий театр.

Театр всюду и всегда, театр в головах, театр в семье, театр в отношениях, театр в театре — все как положено быть в жизни артистов. Зависть к таланту, ревность к красоте или возрасту, интриги, шепоток, немного лжи, приправленной злобой, немного секса во имя искусства, немного дружбы против кого-то, немного славы и врожденной конкуренции на сцене — все это есть здоровая, плодородная, черноземная — иногда с запахом — почва театра для достижения успехов.

— Извините, — сказала Вика, — что прервали вашу работу. Мы внимательно вас слушаем.

— Нет, это вы нас извините! — оборвал ее худрук. — Мне тут про одну книжку рассказали. Я узнал, что у каждого человека есть свой уровень компетенции. Один, например, может стать врачом, все у него для этого есть, а другой человек способен быть только медсестрой, один человек может стать мастером, а другой — только подмастерьем, это предел его компетенции, на мастера он не тянет. Так же и у нас в театре. Один человек может стать режиссером, другой — только помрежем. Так вот, Виктория Богдановна, мы вас внимательно, слушаем и хотим услышать, когда вы перестанете лезть в режиссуру!

Она как будто ждала этого запала, вскочила так резко, что даже стул не сразу от нее отделился, и полыхнула как порох:

— Мне ваше слово «лезть» не нравится — извините! Я работник театра, я, извините… мне кажется, я право имею на эксперимент, тем более опыт есть, я, извините, ставила «Сирэнь» — вполне успешно, многие так считают… — говорила она, а в глазах светилась обида: за что он ее так и принародно: за заботу ее, за нежность, за любовь — за что? — А вы, извините, «Сирэнь» не приняли, революцию оттолкнули от себя — это ваши проблемы… это проблемы вашего, извините, возрастного несоответствия современности и… лучше бы, лучше бы вам, извините, вовремя уйти, покинуть театр, и… люди театра тогда запомнят вас широким, добрым, понимающим, не боящимся рисковать, ставить на молодежь, а главное, запомнят вас как человека, который вовремя ушел! Вот так, извините.

Выпалила, выстрелила, раскраснелась, села в тишине.

Вот так, подумал Армен. Это вам не «любит-не любит», это о возможности дальше с ней жить, физически сосуществовать. Или о невозможности?

Зазвонил его мобильный, он его не тронул. Злоба кипела в нем, впервые кипела в нем против жены.

— Замечательно, — сказал он вслух. — Очень содержательная речь директора. Кто еще?

— У меня — коротко, — сказала вдруг Татьяна Сергеевна. — Я не успела поздравить художественного руководителя театра с удачной женитьбой!

— А я, — реактивно среагировала Вика, — не успела его поздравить со счастливым разводом!

— Спасибо. Спасибо обеим артисткам, — на чистом сливочном масле благодарности отыграл ответ Армен и воздел в сторону женщин большой палец. — Благодарю. От всего сердца… — Он сделал паузу для выдоха и закончил. — Предлагаю резолюцию. Дорогой нынешней супруге, стороннику театральных революций и изгнания старцев из театра запрещается заниматься режиссурой в этом самом театре. Репетиции «Грицюка» прекращаются, пусть он на здоровье танцует в другом месте. Кто «за»?

Руку поднял Слепиков и следом — сам худрук.

Снова звонил мобильный, Армен не реагировал.

— Принято единогласно, — сказал он. — Второе: восстановить Романенко и Голубеву с принесением им извинений! Кто «за»?

Снова «за» были Слепиков, и Армен.

— Принимается, — сказал Армен. — Поздравляю вас: наш театр жив. У нас хороший театр!

— Я снова прошусь в труппу! — сказала Татьяна. — Возьмите. Возьмите хоть на «кушать подано»!

Виктория более не вскакивала, не выражала сверкающих эмоций — осталась на месте, словно была слегка подморожена, и с места, не глядя на Армена, стреляла взглядом по площадям, куда попадет, туда и ладно. Потом, не торопясь, встала.

— Можете мне запретить работать, — сказала она, — я к этому готова. Я молода, я все равно всех вас пересижу. Всех… А вы заседайте, голосуйте, принимайте решения — я буду громко вам хлопать. Браво! Браво! Бис!

Плохой театр, подумал Армен. Хорошая музыкантка, плохая актриса. Моя ошибка.

Хлопая всем и себе в ладоши, Виктория театрально направилась к выходу.

Армен страдал. Даже самый бескровный переворот в России, подумал он, дается кровью.

Она почти победила, она подошла к двери, оставив изгнавших ее праведников в подавленной тишине.

Ее полному триумфу помешал Осинов, ворвавшийся в кабинет шекспировским вихрем и по-шекспировски мгновенно оценивший мизансцену.

— Господа! Товарищи! Звоню, звоню, а вы… — у меня срочная информация. Только что сообщили… приказом министра Романюк Виктория Богдановна освобождена от должности директора театра!

Удивление, непонимание, морщины на лбу. Полное российское недоумение. У всех, включая самого прежнего директора, замершего на ходу.

Не подвел, товарищ министр, подумал Армен. Выиграл все-таки у меня по очкам. Хороший игрок.

— Я проверю, Иосич, — сказал он. — Но, если это так… Директор умер, да здравствует директор! Новый директор. Им будет…

— Только не я, — вставила слово и подмигнула Виктории Элла, но никто на нее не среагировал.

— Им, как прежде, буду я, — закончил Армен. — Да здравствует стабильность. Да здравствуют традиции.

Слепиков, сложив ладони, бесшумно зааплодировал и закивал, Слепиков знал, при Армене он будет жить вечно.

А Татьяна продолжала пребывать в недоумении, видать, Америка отшибла у нее память на русские обычаи смены власти.

Зато Вика отмерла и легко приблизилась к Армену.

— Догадываюсь, кто это сделал с министром, — тихо сказала она. — Вам — особое спасибо. За науку, за театр, за искусство, за любовь. Короче, за жизнь с вами, она была интересной.

И шумно вышла из кабинета и с невоспитанным треском шваркнула за собой дверь. И следом за ней выпорхнула Элла, поспешила, было, по коридору за начальницей-подругой, но приближаться к раскаленному жерлу не решилась и юркнула с ходу в свою замдиректорскую каморку.

Спасибо, спасибо, спасибо, колотилось у Вики в голове и хотелось ей сперва только одного: исчезнуть. Чуть позже на пороге своего директорского кабинета захотелось ей другого: чтоб исчезли все они, он — в первую очередь.

110

Слава богу, ушла, подумал Армен и с удовольствием впустил в себя тишину и воздух.

— Собрание закончено, други, сказал Армен. — Жизнь продолжается.

Сказал и схватил себя за язык: философ, блин, умно выступил — жизнь продолжится в любом случае, с ней, без нее и даже без тебя, сын гор и пастухов.

— И прекрасно, — сказал Осинов. — Теперь вместо танцующего «Грицюка» мы поставим скромную, рядовую, великую пьесу. У меня есть предложение. Я могу озвучить, боюсь, вы все в обморок упадете.

«О какой пьесе толкует Иосич?» — завертелось у Армена в голове. Уж не о той ли заветной, единственной и недостижимой, на которую уговаривал его Гончаров, не о той ли пьесе-мечте, к которой Армен всегда стремился — стремился, но боялся не осилить — не о той ли пьесе-мечте и великом итоге жизни, который он для себя наметил — сыграть в конце концов и уйти, сыграть и уйти навсегда из театра?

— Нет, — вслух сказал Армен. — Не хочу падать. Все великое потом. Устал.

Признаваться в собственной усталости было не в правилах Кавказа, но правда оказалась сильнее правил.

Слепиков и Осинов, серьезные театральные товарищи, для которых усталость шефа была превыше любых намерений, разом поднялись, коротко пожали руки и ушли. Татьяна осталась.

Он смотрел на нее со смешанным чувством сочувствия и собственной беспомощности. Америка, запоздалая Америка, куда тебе идти? И как тебе объяснить то, что с ним здесь происходит, произошло? Много потребуется слов, слишком много. И что он может ей предложить, если сам живет в кабинете?

— Ты тоже… — начал он, запнулся и все же продолжил, — иди.

— Куда? На Арбат? — она усмехнулась. — В родную квартиру?

— Поезжай к тетке, к сестре. Иди. Мне нужно сделать инъекцию.

— Я могу помочь, — поспешила она, ухватившись за возможность быть нужной; знала, он помнит, что когда-то в Ереване она начинала медсестрой.

— Я сам, — сказал он, и убил ее надежду. Знала, он ничего не говорит просто так, в каждом его слове — смысл.

— Иди, Татьяна. Потом. Я позвоню, — закончил он и слегка примирил ее с ситуацией, даже обрадовал — «Татьяна» было из той прежней, счастливой жизни, которая для нее кончилась, но может не навсегда?

— Фила мне оставь, — сказал он и кивнул на сверток с землей.

«Забери себе землю! — хотелось ей крикнуть, — забери, съешь — не поперхнись! Живой человек перед тобой, но тебе важней пустая земля, которую я впопыхах нарыла в аэропорту Нью-Йорка…»

Хотелось крикнуть, задохнулась, не крикнула. Вместо этого спросила:

— Я могу рассчитывать на работу в театре?

— Иди — сказал он. — Все. Потом.

Напоследок взглянула на него роскошными своими глазами — будто печать поставила на их договор, потянулась к свертку с «Филом», который он мгновенно накрыл ладонью, — и тихо переместилась к выходу.

Наконец-то!

Свободен от правых и неправых двуногих стал кабинет, подумал Армен, и покой охватил его, разлился в нем с головы до пят. И плохое — плохо, и хорошее, и даже очень хорошее — плохо, подумал Армен, а лучше всего тебе тогда, когда никого нет рядом. Ни баб, прости их господи, ни мужчин, твоя лучшая компания — одиночество. Одиночество и театр, да, только так, театр и одиночество, ничего другого тебе уже не нужно. Подумал так и, осознанно, наслаждаясь одиночеством и театром, который всегда был в нем, выкурил вдогонку событиям одну заветную сладкую.

И другое еще осталось у него дело, важное, но рутинное, так, сущая привычная ерунда.

Он уколол себя в палец глюкометром и взглянул на шкалу. Подлый сраный сахар снова карабкался в гору. Вот тебе и покой!

Он колол себя каждое утро в надежде, что когда-нибудь сахар все-таки войдет в норму, но все происходило ровно наоборот. Вот и сейчас. Пришлось вымыть руки, приготовить шприц с инсулином и найти на животе еще не замученную уколами и болью точку. Это было непросто, но он нашел — как ни странно совсем близко от пупка.

Подумал о пупке, сразу вспомнил маму. Видишь, сказал он ей, все вот так со мной происходит. Честно скажу тебе, мама, мне совсем не больно. Уже не больно.

Сказал и всадил в себя шприц с инсулином.

«Что сахар?» — сказал он себе. Дозой его инсулина по морде, и подлый сахар, пустив по ногам от ужаса, прячется в недрах органона — и можно с ним жить годами и очень даже ничего, неплохо. И с нервами можно совладать. Хороший височки или коньяк, и нервам на время абзац. И с разными другими замысловатыми болячками и хворями двуногого человечка запросто можно управиться — со всеми, кроме с одной и единственной. Мысли. Куда девать думы, терзания, проблемы, идеи? Которые лишают сна и не дают покоя бодрствующим? Как от них избавишься?

От них зудящих, непонятных, иногда слишком понятных и потому непригодных, от них — жестоких, мучительных, иногда никчемных и пустых, отнимающих время, иногда невероятных, иногда даже преступных, иногда таких интересных, что жить без них никак нельзя — куда их девать? А некуда, и… не стоит от них избавляться. Слава богу, что они есть!

Да вот она, вот она одна из них — непонятная и зудящая — чтоб ее ощутить в полной мере, следует просто набрать номер.

Так он и сделал.

— Послушай, — сказал он ей, — ты врезала замок, ты можешь жить как тебе угодно…

— Так я и живу, спасибо.

— И я пока что как угодно поживу, — сказал он, — но мне нужны личные вещи, извините меня, трусы, носки, майки, бритвы и так далее — я хочу все это получить…

Его звонок застал ее в компании с Эллой — подруги пили чай и обсуждали понятно что. Вика приложила палец к губам, включила в смартфоне громкую связь, чтоб Элла слышала и оценила прелесть.

— Ты уверен, что тебе это надо, Армеша? — переспросила Вика. — Я предлагаю красивый мир и любовь… и забудем все, как недоразумение…

— Да-да, — сказал Армен. — Мне нужны личные вещи.

— Хорошо, — сумела ответить без выражения Вика. — Завтра все привезу в театр.

— Еще хочу сказать, чтоб твои родители квартиру на Арбате освободили.

— Но они работники театра!

— Ты видела, да? Хозяйка вернулась.

— Родители там занимают мою площадь! Я твоя жена, имею право на ту половину, в которой они сейчас живут!..

— Не надо о правах…

— Это правда!

— Не надо о правах и о правде. Квартиру надо освободить.

— Это месть? Это подлая месть. А за что?

Все-таки она совсем его не знала.

Он никогда не мстил, обиды не копил и не помнил — он всегда убивал честно, сразу, на глазах, еще лучше — принародно. Сейчас ни на глазах, ни принародно не получилось, и он убил ее в себе, убил заочно, наверняка и бесповоротно.

Осталось дождаться окончательного повода, но она об этом уже не узнает.

Объясняться далее не стал, нажал отбой, аккуратно положил перед собой трубу, погладил ее, выплясал на ней пальцами танец с саблями друга своего Арама и снова, в ознаменование принятого решения, выкурил еще одну сладкую, которая снова показалась ему горькой.

— Ты слышала? — спросила она Эллу, и та кивнула.

— Лучше б не слышала, — сказала Элла.

— Как тебе?

— У деда крыша поехала, — сказала Элла. — Очевидно.

— Мне-то что делать?

— Лучше всего, чтоб врачи признали его недееспособным.

— Так оно так и есть! Я уверена!

— Но вряд ли у тебя получится это доказать, это очень трудно.

— А что у меня получится, Элла?

Элла не спешила с ответом. Грустно смотрела она в скучное окно, и женская девичья грусть, как принято у мыслящих женщин, переделалась в ней в женскую мудрость.

— Я бы на твоем месте все сделала так, как он хочет… Не забывай, кто он и кто ты…

— И просто вот так? Сдаться?

— Ты можешь потерять все.

— Нет, — твердо отказалась Вика. — Я права на сто процентов. Он сам все это сделал. Сам пристал со своим обожанием, сам женился, сам назначил директором. Я не сдамся ни за что. Главное, он сам не понимает, что я для него значу. Все!..

Сказала так и заплакала потому, что поняла: шансов у нее нет.

Элла протянула ей платок — не понадобился.

Отодвинув руку с платком, еще с мокрыми глазами она схватилась за телефон.

— Куда? Кому? — удивилась Элла.

— Алло, — сказала Вика в трубку. — Папа, это я.

И все, до последней копейки выложила родителю, и, чем дольше она говорила, тем все отчетливей решимость сопротивления несправедливой судьбе проступала на ее лице. Сталь, сказал бы Армен и был бы прав.

111

Это был длинный день.

Не успел он отойти от женских визитов, а главное, от мыслей, возникших по этим приятным поводам, как вновь влетел Осинов, по-прежнему воодушевленный идеей, которую не успел озвучить. Руки его летали.

— Извините ради бога, но я уже со всеми переговорил. Восторг полный! И Слепиков, и Саустин — оба готовы, что называется, ринуться в бой! Кого вы сами выберете режиссером — это уж ваше дело…

— Ты сядь сперва, Иосич, сядь, — попытался охладить его пыл Армен. — Рюмку хочешь?

Видел, что Осинов серьезно беременен идеей, знал, что отяжеленный идеей завлит опаснее любой женщины на сносях, но разрешать его бремя не торопился. Беременный Осинов был одухотворен, прекрасен и физическое свое уродство успешно преодолевал.

Осинов присел, выпил, но температура в нем не убавилась, и руки по-прежнему летали. Он ждал вопроса от Армена, главного вопроса, на который ему не терпелось ответить, но мудрый Армен ни о чем его не спрашивал. И Осинов не стерпел.

— Не спрашиваете — не надо, сам скажу, — торжественно начал Осинов, огляделся по сторонам и добавил звука — ему хотелось, чтоб слышали его сейчас все, весь театр, — Речь идет, конечно, о Шекспире!.. Король Лир — ваша пьеса! Органика у вас такая, вы изначально… вы папой и мамой рождены Лиром, Лир — ваша великая роль! Она будет, и она потрясет!

«Угадал!» — стукнуло в голове у Армена. Лир! Угадал, черт, самое большое мое желание, самую большую последнюю мечту! Лир! Мальчик мой завлит! Не зря я ему зарплату повысил, не зря приблизил. Чудо ты Иосич — думаешь, как я, мечтаешь, как я, дышишь, как я…

— Удивил, — сдержанно ответил Армен и эта сдержанность стоила ему сил и всей актерской выучки. — Думаешь, смогу?

— Уверен, — снова загорелся Осинов. — Нет второго такого Лира в стране России. Были — сейчас нет. Вы единственный и лучший на все времена.

— Да… Когда-то Гончаров тоже так считал. Звал меня, предлагал — не получилось, — смял подробное объяснение Армен, не стал рассказывать причину своего отказа — после известных событий — на то, давнее предложение Гончарова…

— Вот я и говорю! Тогда не получилось — сейчас получится в лучшем виде.

— А не слишком ли я стар? — спросил его Армен, рассчитавая — с некоторым актерским кокетством — на определенный отрицательный ответ, на то, что нет, мол, наоборот, сейчас вы в самом подходящем возрасте для Лира, в самой подходящей форме мудрости и понимания, вернее, непонимания — по роли — жизни, сейчас вы настоящий чистый, умный и наивный король Лир, не защищенный перед ударами судьбы и предательством детей — и играть-то ничего не придется, вам надо лишь прожить на сцене три часа великой пьесы, и это станет сенсацией в театральном мире.

Так и получилось, ответ Иосича полностью совпал с его предположениями. Что-то я все-таки понимаю в людях, подумал Армен. Подумал и снова уверовал в себя, уверовал в Шекспира, Лира и Иосича и снова вспомнил заветы Гончарова насчет принудительного фантазирования. Пьесу он хорошо помнил. «Я — Лир, — сказал он себе, — я король Лир, я погибаю, я не готов к предательству детей, к предательству и обману вообще». Подумал так и снова вспомнил историю с «Сирэнью».

112

Это был очень длинный день. Потому что потом, без приглашения, как легкий ветерок, в кабинет вошла она — нежная, мягкая, воздушная Вика, с улыбкой, которую он раньше обожал, которой теперь испугался.

Испугался потому, что не знал, хватит ли у него сил, увидев ее улыбку, не отступить от принятого решения и выполнить то, что он обещал Кавказу и маме.

Она долго не произносила ни звука. Села напротив, глаза цвета фисташек — в его близкие глаза и руку свою вдруг, без спроса и предупреждений, положила на его руку. Теплую свою, мягкую и нежную музыкальную руку. И он вздрогнул, но руку свою не выдернул из-под гнета и женского плена.

— Армен… — произнесла она и затихла в мечтах и мыслях. «Боже мой, боже мой, — думала она, — однажды я, глупая дура, чуть не погубила его „Фугасом“, так неужели сейчас придется губить таким образом? Я не хочу, не хочу, не желаю — но ведь он сам хочет, сам желает, сам лезет в западню! И как ему объяснить, чтобы он меня понял, как? Словам все равно не поверит…»

Армен был спокоен. Руку свою держал в ее плену, но его уже не цепляло. Видел ее глаза-фисташки, слышал легкое дыхание, вспоминал ее всю до самых заветных кудрей, но ощущал, что любить ее не хочет. И не может.

А вместо возмечтаний о ней и прошедшем счастье крутилась в нем новая, вечная и великая цель. Лир. Потому не очень важно было ему, что она скажет и что святое предложит — святость ее он уже вызнал. Я Лир, Лир, Лир, пришло ему в голову, мое нынешнее общение с ней и есть, по сути, кусок его будущей роли.

— Прости, — сказала она. Это было короткое слово, в котором была одна большая надежда вернуть любовь и музыку — он это почувствовал, но мнения своего не переменил.

— Прости, — повторила она.

— Да, — сказал он. Подумал, помедлил, потом все-таки произнес: — Завтра, пожалуйста, принеси мне сюда все, что я просил.

— Это окончательное решение? — зачем-то задала она лишний вопрос, еще не поняв до конца, что видит его в этом качестве в самый последний раз.

— Мне очень плохо без белья, — сказал он и зачем-то посмотрел на часы.

Она поняла и легко поднялась.

— Всего тебе хорошего, — сказала она.

— И тебе того же, — сказал он.

Расставание без скандала — особый бесценный дар, дается избранным и немногим. Мир, любовь, ненависть, война — все банально и очень близко у людей: по полтора тихих щелчка в любую сторону. Он знал об этих щелчках, он сам их для себя придумал, но делать их умел только в одну сторону: от любви к войне, щелкать обратно у него не получалось.

Она ушла, но долго еще он слышал в ушах звон захлопнувшегося замка. Замок, закрывший дверь в прошлое — красивый пошлый образ, — сказал он себе и тотчас спросил: мама, я все сделал, как теперь жить? Родное лицо появилось мгновенно на экране памяти и произнесло простые слова, которые его успокоили. У тебя есть театр, где тебя любят, сказала мама, и есть публика, которая тебя обожает, в твоей жизни еще очень много любви — живи, сын, ты в порядке…

На радостях он выкурил еще одну сладкую. Раскурился, с улыбкой сказал он себе, надо бросать.

113

Ее действительно не стало на следующий день.

Исчезла.

Ни звонки, ни фейсбук, ни мэйлы не отвечали на запросы.

Кабинет директора был закрыт. Ключ после паники обнаружили на проходной, где он был незаметно оставлен ее немой рукой. С ней же одномоментно не стало в театре главного инженера казака Богдана и жинки его, художника по костюмам липучей Марины.

Элла еще работала, но где находилась ее подруга, она не знала или делала вид, что у нее плохо с памятью.

Осинов предложил ее по-шекспировски пытать, но такой Шекспир Армену был не нужен.

Встречалась она втихаря с Романюк, пила с ней кофеек, и, как более умная, давала ей смертельно бьющие, радикальные советы на победы. Но выступать против Армена открыто, в театре она не решалась. Не решалась рисковать, не знала чем история кончится, не уверена была в Вике и более всех боялась за себя и ребеночка своего Энвера, прижитого от турка.

Театр притих, с хозяйственными и денежными вопросами временно тыкались то к Элле, то даже к Осинову, путались и плевались в разные стороны театра.

Потеря привычной соски. Сплошные тайны и непонимание. Так прошел месяц.

Но все это было ему до лампочки.

Потому что наступили благословенные дни первых репетиций Короля Лира, а он, вслед за Эфросом, не уставал повторять, что репетиция есть истинная и самая большая его любовь в театральном процессе.

Произошедшее с ней, с ними не могло его не затронуть, она ему иногда снилась и даже мучила во сне наивными вопросами первого девичьего секса. А еще его мучили нервы, думы, переживания, он был эмоционально растерзан, что, как ни странно, помогало ему лепить Лира. Он искал в себе точные реакции на трагедию Лира и, спасибо ей, благополучно их находил. Помогает, помогает, подлая, благодарил он ее про себя, немного скучал по ее обманам, женским хитростям и круглой попке. Однако только немного, вглубь себя он, кавказец, ее уже не пускал.

Саустин и Слепиков работали вдохновенно, как только и можно работать над Шекспиром, с холодным носом и умозрительно Шекспира не возьмешь.

Они были совершенно разными режиссерами, но ревность меж ними, по договоренности и клятве, была изничтожена в буфете за рюмкой, оптимальное решение они находили сообща, часто прямо на сцене: пара режиссеров и он, знаменитый артист, иногда с интересным советом по Шекспиру встревал Осинов. Все спелось.

А он прижился в кабинете, у него для этого тоже было все.

Белье и пожитки она, исполняя последний супружеский долг, принесла на следующий же день, незадолго до исчезновения. Положила баул на диван, сказала: «как ты просил», на секунду тормознула, ожидая его реакции, реакции не последовало, и она со своей выпуклой попкой и музыкальными пальчиками ушла насовсем. Удалилась в вечность, испарилась как мечта, пошло подумал о ней он.

А ему осталось немало: диван и крепкий сон, и душ, и туалет, а еду буфетчица таскала из ближайшего японского ресторана — ненавистные ему зеленые листья, в которых начисто отсутствовал сахар, — и был под рукой инсулин, и инъекции, а главное, он находился там, где всегда мечтал находиться: в театре. Так, что нет худа без добра, говорил он себе и чтил русский народ за мудрые пословицы.

И роль радовала, с каждым днем открывая в себе все новые и новые интереснейшие для актера глубины, и режиссеры радовали дотошностью и вниманием, сахар радовал нерядовой дисциплиной, и жизнь вообще, — если вынести Романюк за скобки, — тоже радовала, но все же, все же, все же… Где она, что с ней? — беспокоясь, спрашивал себя Армен и не находил ответа. И в театре шушукались: что с худруком? Куда девалась жена его, директор, и почему он живет в кабинете? Что у него дома происходит, дезинфекция что ли? Можно выразиться и так, среагировал Армен на слухи, пересказанные ему Иосичем, дезинфекция, большая дезинфекция жизни, так им всем и отвечай, наказал он завлиту, и завлит его понял, но от себя литературно добавил, что Романюк со всем семейством временно укатила в Киев. Или не укатила, еще раз добавил он и пожал плечами.

Когда поздним вечером затихала жизнь в театре, Армен возвращался в кабинет, холостяцки перекусывал ненавистными овощами, смотрел по телевизору бокс или футбол, но никогда — политику, ложился на диван, оценивал прошедший репетиционный день, общался с мамой, получал от нее «спокойной ночи, сын», гладил священный сверток с Филом и проваливался в сон как наработавшийся до смертельной усталости работник. Благополучная одинокая жизнь. Одинокая жизнь театрального кота Зуя, которого она сдала в приют, определил он однажды такую жизнь, унизительно, но не смертельно, сказал он себе, кот тоже человек.

Однако сил что-то изменить кардинально у него уже не было, он ждал Артура.

Знал, что Артур не потерпит такое его существование.

И угадал.

114

Артур после отдыха явился в театр свежим и бодрым; театр завибрировал от голоса его и крепкой походки и в очередной раз очнулся от замора.

Когда Артур вызнал всю историю кончины великой любви, чуть не закричал, но все же не закричал, свистнул и попросил три дня на разбор завалов и хронического состояния душевной болезни Армена. Так и назвал: душевная болезнь и немного порадовался, что она, слава богу, кажется, с него сошла.

Ему хватило двух дней. Влез в интернет, прозвонил, прокачал и к исходу второго вечера явился в кабинет с веселеньким и окончательным цифровым диагнозом.

— Половина арбатской квартиры, что когда-то театр Маяковского предоставил лучшему артисту и его прежней супруге, и которая, по большой любви, была подарена Арменом госпоже Романюк, была ею, госпожей Романюк, заложена бизнесмену Зинину. Заложена, не выкуплена и перешла в законную собственность бизнесмена по истечению срока выкупа. Законную! — подчеркнул Артур. — Вторая половина квартиры осталась в собственности прежней американской супруги, у вас, извините, круглый ноль.

А новостройка в Новой Москве, в которой еще недавно звучала музыка Шопена и аккорды кроватных пружин, и где женской рукой был недавно врезан новый замок — так она изначально была куплена на имя Виктории Романюк и любимый артист, то есть, вы, вообще отношения к ней не имеет.

— Поздравляю! — возвысил голос Артур, — вы абсолютно законно живете в кабинете. Другого жилья у вас нет! Но это еще полбеды!

— Говори, — сказал Армен, откупоривая заветную армянскую бутылку. — Я — Лир! Говори! Ты знаешь, да — мужества, вот чего нам всем не хватает — извини, это из пьесы! Говори!

Мужчины чокнулись, и Артур, поморщившись, продолжил.

— Деньги, на которые вы могли бы купить новую квартиру, которые вы заботливо сберегали в Сбербанке, но, по большой любви, отписали доверенность Романюк Виктории Богдановне, — с ваших счетов благополучно исчезли. Вот так. Все исчезли, кроме семисот рублей — подозреваю, что на бутылку армянского — вам, за всю вашу большую неземную любовь…

Армен махнул коньяк как водку — залпом и не закусил.

— Замечательно! — сказал он. — Значит, я не только бездомный, я еще и нищий. Я — Лир! Я — подлинный Лир! Замечательно! Обстоятельства моей жизни гениально совпали с пьесой, испортить такую роль права не имею. Ай, да Шекспир, не зря его Иосич всю дорогу целует!.. Но и она хороша. Воровка, талантливая воровка на доверии! Талантище! Не зря я выбрал ее среди тысяч двуногих, не обмануло чутье, не подвело! Вот тебе и выпуклая попка, вот тебе и Шопенчик с Моцартиком!.. Ничего, поживу пока здесь, так, как положено Лиру. Ничего, точнее будет роль… Иди, Артур, иди, я многое сегодня узнал, иди, я отдохну…

Артур не был русским человеком, но он был московским, потому сплюнул от души, как русский, как подлинный москвич — про себя, конечно, про себя, сплюнул от расстройства и непонимания привычек великих людей и потому, что знал, если не он, Армен действительно проведет оставшуюся жизнь в кабинете.

Он пожал другу руку, сказал несколько правильных слов о предстоящей борьбе и исчез на три дня в интернете и цифре.

115

За это время Армен до самой последней улыбки добивал в себе любовь.

Блуждающая она, объяснял он себе, и я блуждающий, мы оба блуждали, но в разных космических мирах, наши миры не пересеклись, не стали одним общим миром. Бывает.

«Где были твои рентгеновские глаза?» — спрашивал он себя и себе же отвечал, что большая и глупая старческая любовь застит даже рентген.

От любви до ненависти один шаг. Легко сказать, трудно сделать. Он, кажется, его сделал. Он погладил Фила на ночь и принял решение. «Бареф, мама, — сказал он засыпая, — я сделаю так, как ты мне советовала, ты опять оказалась права. Бареф, мама, увидишь…»

Нельзя сказать, что ему стало легче, ему стало определенней.

И теперь ему был нужен только один свободный день.

А в остальном время неслось без особых новостей, в обычных репетициях Шекспира.

Армен своеобразно выстраивал Лира.

Столько горького отчаяния и боли демонстрировал он в сценах короля с предавшими его дочерьми, что зрителю становилось очевидно: он переживает не за себя, но именно за дальнейшую судьбу любимых дочерей, он болеет за их будущее много больше, чем за собственное, не очень для него важное. Пересилив свои беды, он горевал и заботился о предавших его детях и этим был велик.

Реактивный Саустин, переглянувшись со Слепиковым, хотел, было репетицию прервать и поправить, но глубокий Слепиков с ним не согласился, шепнул: пусть будет так, интересно…

Армен не всегда верил в бога, чаще не верил, но когда репетировал Лира, был с богом. В жизни своей он еще не репетировал с таким наслаждением. Все сошлось: опыт, мудрость, роль, ну и, конечно, Шекспир, который заменял ему бога.

Театр затихал, все, кто мог, разные его обитатели, за спиной, втихую от режиссеров, столпились в дверях и проходах, и слушали, и смотрели то, что увидеть и услышать дано не каждому и редко: живое искусство, что рождалось на глазах. Оно вызывало чистые слезы и очень просто напоминало каждому о том, что рядом с человеком всегда должны быть душевно близкие люди, но что так бывает не всегда, даже если рядом с тобой единственные любимые чада. Родство не по крови, объяснял зрителям Лир, родство людское должно быть по духу.

А все-таки что-то в его репетициях шло не так, за кулисами и в буфете потихоньку шептались, что, дед, якобы, уже не тот, и для Армена, куда стекались слухи, это не стало новостью.

Мощно задумали режиссеры Лира, понимал Армен чуть ли не вся труппа должна была участвовать в спектакле, большая декорация и большая музыка. И большой, в случае провала, удар по театральному, и так небольшому, бюджету, понимал Армен.

А еще он знал по опыту, что большая роль и большая удача в театре без труда и мук не даются, а сейчас, на Лире все шло уж больно гладко и подозрительно легко. Армен с ужасом чувствовал, что, несмотря на шумные декламации и технику, он внутренне пуст. Это его пугало, он надеялся на режиссеров и понимал, что надеется напрасно. И Слепиков, и Саустин замечательные ребята — надо, кстати, дать Саустину возможность поставить «Незабвенную» Ивлина Во! — все понимал о режиссерах Армен, но разве сравнишь их с громоподобным Гончаровым, тонким Эфросом или интереснейшим фантазером Захаровым? Разве могут они поставить ему задачу, которая его бы затруднила, озадачила и вдохновила одновременно, разве могут объяснить, что он будет играть, кого и как? Разве могут выдернуть актера на новый, более высокий уровень, сделать его жизнь мукой, но счастливой?

Даже великому актеру всегда требуется могучая режиссерская рука, понимал Армен, ему она требовалась более других, про себя он знал, что без большого режиссера он особой высоты вряд ли достигнет, с этим надо было что-то делать — но что? Искать других режиссеров? Где? Кого?

Он продолжал расчитывать на себя.

116

О репетициях уже трепались в сетях, Иосич об этом знал, Армен к интернету отношения не имел, да и не интересны были ему чужие мнения, такие новости он новостью не считал.

Настоящая новость пришла к нему совсем с другой стороны.

Вечером нежданно-негаданно поскреблась в дверь и явилась к Армену хорошенькая женщина. С его разрешения вошла и улыбнулась виновато, с заиском. Это была замдиректора Элла.

— По личным вопросам — до семи, — сказал Армен.

Помнил, чья она подружка, настроен был соответственно и, хотя видел перед собой еще одну молодую попку, которая, теребя глаза, вертелась перед ним, среагировал на нее холодно, не хотел ее, да и не мог.

— У меня всего два слова, — поспешила Элла. — Я больше не общаюсь с Викторией… Я, когда все узнала… мне противно стало и гадко — это правда. Тем более, она уже встречается с тем длинным козлом, что болтался в наших коридорах…

— Наплевать, — сказал Армен.

Сказал так, потому что, как кавказцу и армянину, ему было совсем не наплевать.

— Вот, я просто хотела, чтоб вы знали, — заторопилась она. — А работать в театре я продолжаю, все делаю…

Сказала и замолчала. И он молчал. Не верил он более в женскую искренность и правду, а верил в сговор, заговор и закулисье ради выгоды.

— Все? — переспросил он.

— Все, — сказала она. — И пожалуйста…

— Не надо, — прервал он, — мы не на сцене. Спокойной ночи.

Повернулась и ушла. Ей, наверное, стало легче, подумал он, выполнила ее директорскую установку, заслала мне казачка, но я казачку не поверил. Еще одна круглая попка разоблачилась — но вовремя, как раз накануне, она об этом знать не могла, но она же подтвердила: я все делаю правильно.

Он завел старомодный соответствующий возрасту будильник, который звонко тренькал по утрам и никогда его не подводил. Он должен встать рано и быть в форме. Завтра, мама, подумал он, потерпи до завтра, и больше не будет никаких ля-ля, уступок, никаких армянских затягиваний времени! Бареф, мама! Увидишь!

Ночью толком не было сна, утром поднялся еще до будильника, который звенящей очередью настиг его уже с чашкой кофе.

Дрожь нетерпения играла в организме марш.

117

Он никому не сказал о своем плане, ни единому человеку, даже верному Артуру. Это было его, его личное дело, его последний бой, он должен быть один. Пусть Артур узнает позже всех, подумал Армен, он все равно идею одобрит!

Поехал сам, на «Тойоте».

Толкался в пробках, не торопился, ехал солидно, основательно, цель не плясала перед ним в прорези мушки, но держалась незыблемо — в голове.

Все оказалось просто. Так же просто как начать жизнь, так же просто как ее окончить.

Удивительно, как легко нашел он тот ординарный блочный дом и скромный ЗАГС со скромной вывеской, обещавшей легкое счастье через женитьбу.

Пообещали — не обманули, подумал он, он получил свое счастье, норму свою, порцию, остальное оставь остальным, заключил он, всем хочется счастья, даже тем, кто не понимает, что это такое.

Но самое удивительное обнаружилось тогда, когда он вошел в заведение.

Все та же длинноногая восседала на ресепшене, все так же бестолково хлопала она роскошными глазами-открытками.

— Здрасте, — сказал Армен. — Как поживаете? Я тоже хорошо. Пришел разводиться.

Она его в миг признала, возбудилась, заохала, сразу повела к серьезной и милой даме, которая предложила Армену стул и поспешила с приготовлением кофе.

Глупых вопросов о причинах серьезная дама не задавала, что уже было хорошо. Объяснила порядок процедуры, спросила: согласен ли он? Получив согласие, предложила дорогому гостю написать заявление и, пока он писал, смотрела на него во все глаза, как смотрят на чудо за бесплатно.

— Сделайте это как можно скорее, — сказал Армен, покончив с бумажкой, и снова избежал дурацких разъяснений.

— Мы все вам сообщим, — сказала дама. — Вторую сторону поставим в известность. Она еще не знает?

— Догадывается, — сказал Армен.

— Тем более. Мы постараемся. Знаете, раньше я желала вам счастья, теперь даже не знаю, что пожелать…

— Удачи, — сказал Армен, — достаточно. Приходите к нам в театр. У нас хороший театр. Честный.

С легким сердцем он вернулся в театр и даже успел поставить Тойоту на прежнее ночное место. След в след. Первая удача, спасибо серьезной и милой даме.

118

И никаких сожалений по поводу сделанного. Если браки заключаются на небесах, сказал он себе, то там же они и расторгаются. Все. Отболело и отвалилось, подумал он. Отболело, отвалилось, в душе больше места освободилось, ненароком срифмовал он. Даже удивительно. Будто в ЖЭК сходил, оставил заявку на ремонт крана. Артур и то больше переживать будет. Кстати, где он? После репетиции позвоню. А сейчас — где мой Лир? Где мой страдалец? Хочу в него влезть, стать им, хочу, хоть на час, испытать подлинное горе, в жизни мне его сильно не хватает!

На репетицию шел как на праздник. После пошлого утреннего занятия ему хотелось Шекспира. Его чистоты, высоты, мудрости. Чистоты и высоты, в которой только и должно жить. Мудрости, которой всегда не хватает человеку. Даже самому мудрому.

Все шло как обычно. Он сразу ступил в великую реку драмы будто и не покидал ее со вчерашнего дня. И сцену с дочерьми начал откровенно, умно и предельно пронзительно, растрачивая себя до последнего нервного грамма — дошел до монолога и вдруг запнулся.

Выпал из памяти текст. Бывает.

Встряхнув головой, Армен сосредоточился, текст вот-вот вернется и репетиционное действо продолжится.

Но текст не возвращался.

Слепиков подсказал реплику, работа помчалась дальше, никто не обратил бы внимания на мелочь, если б через пять минут Армен снова не забыл великий текст. Это было тем более для него обидно — Шекспира он боготворил.

Репетиция более менее благополучно добралась до конца, но, из-за того минутного прободения памяти, острого, нечеловеческого кайфа от Лира он, как бывало обычно, не словил.

Сбой, впервые за пятьдесят лет, объяснил режиссерам Армен, это правда, но это только начало, то ли еще будет! Хорошая шутка, отметили с улыбкой режиссеры и предложили нанять для Армена суфлера. Отличная шутка, согласился Армен, последнего суфлера Гончаров перевел в охранники сорок пять лет назад.

Посмеялись, попили чаю, пожелали друг другу, а потом он пошел в свои покои, в кабинет-каморку. Шел и думал: знали бы они, как я крепко спал и как всю ночь думал только о Лире — не стали бы смеяться. Или, заглазно, смеялись бы еще больше — это, блин, художники, им свойственно искать смешное даже там, где его нет, зато есть над чем позубоскалить.

Но, вот им, вот! Показал миру согнутой рукой Армен, больше оговорок или промахов от меня не дождутся.

Выспаться надо и обо все забыть. Я прав, мама? Прав, услышал он маму, ты всегда прав, ты мой сын…

Перед сном померял сахар и удивился. Подлое чудовище ожило, подняло головку и ползало где-то в пределах самой высокой допустимой нормы. Обрадовался змей, зашевелился, сказал себе Армен, ничего, сейчас мы его инсулинчиком — до смерти побалуем!

С наслаждением вколол себе инъекцию, блаженно растянулся на диване и поймал себя на том, что еще недавно перед сном думал о Лире, а теперь вдруг снова вспомнил о ней — но не о ее выпуклой попке, а о том, как скоро он с ней расстанется навсегда и во все горло споет песню свободных гор.

Вспомнил и позвонил Артуру.

Артур был бодр.

Все идет неплохо, сообщил он. Адвоката хорошего нашел, Тигран Базукян, наш из Еревана, он взялся. Дело будет решаться в суде, добавил Артур, шансов у нее нет, встретимся, я расскажу подробней.

Спасибо, Артур, сказал Армен, ты настоящий друг артистов, ты мне хорошего снотворного дал, теперь буду спать как у мамы.

Сказал, что будет спать, но снова полночи необъяснимо мучился бессонницей. Из-за нее, из-за Лира? Ответа не нашел.

На следующий день опять была встреча не со сценой, не с режиссерами, артистами, персоналом — с любимым Лиром.

Не выспался — не беда, он полумертвый приполз бы к нему, Шекспир мощью своей всегда ставил его на ноги!

Режиссеры начали с другого места, не с того, что вчера — решили так.

Армен с хода взял правильный темпоритм, действо зажило, задвигалось, зазвучало современно — каждая реплика Шекспира хоть сейчас просилась в жизнь! — и снова затолпились в проходах театральные люди, круглосуточно жаждущие искусства.

Армен выкладывался на пределе сил, его энергетика не давала партнерам покоя — Лир грохотал как бог, извергающий правду. Все шло гладко и прекрасно — не слишком ли гладко, остерегался Армен — репетиция, казалось, сверкала манящими огнями и не требовала подсказок со стороны режиссеров. Млея от высокого удовольствия, они уже предвкушали ослепительную премьеру, гонорар и карьеру в лучших театрах страны — как вдруг Армен опять забыл текст. Блин!

Слепиков и Саустин молча переглянулись, они не знали как реагировать. Знал Армен.

— Старый мудак, — сказал он. — Извините за слово «старый».

Режиссеры заулыбались, натянуто, но все же. Им было ясно: Армен лучший российский Лир двадцатилетия, равных ему нет, а потому, решили они, не стоит замечать, обращать и заострять. Обращать внимание на актерские комплексы и заострять на них свое недовольство, а просто старикану следует помочь. Что они и сделали: подсказали текст и репетиция благополучно поехала вперед.

Заострять и обращать они не стали — он стал. Целый день потом думал: из-за чего? Из-за нее, из за сахара, из-за жизни? Тут же пришла на ум реплика Большого Па, главного героя великого гончаровского спектакля Трамвай Желание, которого он играл: «Запомни, говорил он сыну, главное в этой жизни — сама жизнь! Жизнь!.. Все остальное — ничего не стоящие ошметки». И тотчас к месту вспомнил банальную русскую присказку: «жить вредно, от этого умирают». И подумал: не такая уж она и банальная — когда присказка к месту и времени, она не банальна.

Человек рождается мокрым розовым комочком со множеством желаний и возможностей, а уходит из жизни полузасохшей веткой, которую иногда трудно запихнуть в гроб, и неправда, что старость опытна, мудра и сильно нужна людям — старость рассеяна, глупа и мало что может, возможностей у нее мало, а желаний всего три: поесть, поспать и удачно покакать — извините за слово удачно…

А все-таки в ситуации с сахаром, пришел он к выводу, вина не ее, сильно любимой музыкантши с выпуклой попкой — жил же он с ней и все было в порядке. Самое обидное, сообразил он, что его сахарок подстегивается репетициями Лира. Любимое дело, его же и убивает. Чем сильнее он любит роль, тем больше выкладывается, нервничает и подыгрывает сахарному половодью.

Он убедился в этом вечером, когда, уже в кабинете, произвел контрольный замер. Подлый сахар вырвался из загона и, словно альпинист, забрался на гору Арарат. Вот тебе и слишком гладкие, слишком удачные репетиции, подумал он, вот откуда высунулось мурло беды! Сахар и Лир — две вещи несовместные, сахар или Лир — так стал перед ним вопрос и выбора ему не оставил, его выбор был уже сделан и теперь грозил Лиру сахарной кончиной.

Высоко стоял на армянской горе Арарат сахар, очень высоко, неколебимо — нет, ребята, самому не справиться, подумал Армен и объявил себе тревогу.

Курнул, закончил с размышлениями и позвонил единственному, лучшему в мире бледнолицему врачу и сообщил о своей большой радости.

— Жду с нетерпением, — коротко ответил врач, — да хоть завтра с утра…

Армен тотчас сообщил Слепикову, что просит у него десятидневный перерыв в репетиции. Геннадий Васильич спокойно согласился и отпустил худрука на лечение — должно быть неспокойно, должно быть кипел внутри из-за сроков, но вида не подал, потому что был правильно воспитан. Слепиков вообще принародно не кипел, всегда был выдержан, кипел Саустин и прямо на людях, и иногда выплескивал на них кипяток слов и обжигающих проклятий.

Но в этот раз режиссеры были единодушны: без вопросов, нужен вам перерыв — пожалуйста, мы займемся другими мизансценами, лечитесь и возвращайтесь.

Но когда Армен уехал, режиссеры переговорили между собой другими словами. «Не дотянет дед до премьеры, — интеллигентно предположил Слепиков, — что делать будем? Надо бы дублера поискать, второй состав — хотя какой дублер может быть у Армена? Может Шевченко? Или Эвентян? И, не дай бог, чтоб Армен об этом узнал!» «Дотянет он, — грубовато возразил Саустин, — дотянет и перетянет, еще нас переживет!» «Хорошо бы», — заключил Слепиков и, задумчиво поигрывая автоключами, отправился на паркинг, но мнения своего не поменял.

119

Армен действительно приехал в лечебницу с утра, перездоровался, как с родными и близкими, с медсестрами, с врачом обнялся, как с братом, по-армянски коснулся его небритой щекой и вновь занял койку у окна, к которой привык — для чего, правда, пришлось срочно переводить прежнего больного, парикмахера фирменного частного салона, на новое место, парикмахер заартачился, защелкал, как ножницами, зубами — имплантами, и была небольшая нервотрепка, но это все мелочи, о которых Армен не ведал.

Бледнолицый приладил ему капельницу, Армен успел погладить Фила и впервые за долгое время провалился в сон — без нервов и Лира и, засыпая, подумал о том, что больницы необходимы людям, желающим капитально и на вырост отоспаться.

Пока он лечился, время не ждало.

И жена-музыкантша не ждала.

Сперва она исчезла — и слава богу! Он приходил в себя, он дышал воздухом избавления и на радостях спросил себя: «Рабинович, зачем вы сделали обрезание? Во-первых это красиво», ответил он и впервые за долгое время разулыбался.

Сам он ей не звонил.

Сказать было нечего и не хотелось. Счастливая семейная жизнь с молодой попкой бесповоротно скрылась за поворотом в прошлое. Так он обещал маме, такое слово дал себе.

Она пропала совсем и надолго, но, если честно, думал Армен, странно было другое: каждый день ее отсутствия он ощущал ее присутствие рядом, вспоминал ее словечки, привычку спать на животе, с головой, повернутой в его сторону, ее теплое, ровное, ночное дыхание, острые коленки и завитки волос на затылке. Не сказать, чтоб он сильно волновался, но некоторое неудобство и некоторый напряг от полного ее отсутствия он испытывал.

Привычка самца к своей самке, грубовато, но верно объяснял он себе свое состояние и успокаивал себя тем, что этот напряг временный.

Зато приезжала и навещала Татьяна, и запретить ей это он не мог.

Прежняя американская жена своей усиленной заботой словно брала реванш за долгое и равнодушное отсутствие в Америке. Реваншистами обычно называл таких людей Армен, тех, кто любой ценой пытается наверстать, ухватить за хвост утраченное благополучие, убегающую удачу, догнать и даже перегнать других, более успешных.

И не любил их Армен.

Знал, что главной движущей силой реваншистов было вот это: любой ценой. Зависть, неправда, оговор, подсиживание, подкуп, даже предательство — все шло у них в дело.

Татьяна не была реваншисткой в чистом виде, он это понимал, но обиду свою на нее превозмочь в себе не мог.

Она все равно приезжала в больницу, кормила тем, что готовила, а готовила она хорошо, и долго, поддерживая беседу, сидела с ним рядом. Почти как жена. Почти.

Рассказывала, что устроилась пока у тетки, что надеется на работу в театре и еще приносила много чего интересного из жизни простых людей и простые российские шутки про власть и пенсии.

А он смотрел на нее, вспоминал уютный дом, Фила, Даллас, Америку и однажды спросил себя: зачем ты вернулся из той беззаботности в непростую эту жизнь? Спросил и тотчас, без труда себе ответил, что вернулся не куда-нибудь, а на родину. А родина его и сердце его было не в горах, как у великого армянина Уильяма Сарояна, а там, где живет его театр, театр Д, то есть в Москве.

Она знала наизусть его болячки, вкусы, желания, все его существо, ему было с ней, в общем, ненатужно, но он чувствовал, что под каждым ее словом стоит надежда возможного примирения и возврата — реванша в то, чего уже давно нет, чувствовал, но ответить своей надеждой на ее надежду никак не мог.

Крепкая дружба с бывшей любовью приходит не после усохшего чувства, но после общего счастливого или тяжкого пережитого, вспомнил он чьи-то неглупые слова и согласился с ними. Была дочь, был Фил и был американский дом, было общее счастье, было общее горе и был разлет по разные стороны земли, и после всего осталось у них на двоих всего несколько щербатых камней, и теперь на них возникает новая близость — она больше, чем у незнакомых людей, но меньше, чем у людей близких, семейных. Так хотел бы он ей объяснить, но не объяснял. Сама поймет, надеялся он. Но она не понимала. Или делала вид.

120

Экс-жена — музыкантша не объявлялась, зато часто, с подробными сводками из театра, названивал верный предатель Осинов, звонил и докладывал худруку и командиру нюансы театральной службы.

Армен узнал, что труппа и режиссеры остаются в боевой форме, актеры мечтают о Шекспире и даже Шевченко, исполнявший в спектакле роль преданного шута, в ожидании репетиций задушил в себе тягу к змию, что и костюмы, и декорации, и реквизит полностью готовы, и театр ждет только одного: возвращения на сцену главного героя.

И режиссеры звонили, и уравновешенный Слепиков, и взрывной Саустин, разговоры с ним были подробными, глубокими и походили на продолжение репетиций, Армен чувствовал, что его Лир жив, и что театру нужен конкретно он сам, живой и боевой артист-король.

Он нашел в больничной библиотеке томик Шекспира — мог бы Осинова попросить, кого-нибудь еще из театра — не стал просить, нашел сам. Днями читал Короля Лира и прикидывал на себя воображаемые королевские наряды, в больничных коридорах на потертом линолеуме искал в себе походку старого монарха, вполголоса заучивал и репетировал бессмертный текст.

Ночами он слышал крики герольдов, рыканье труб и стуканье мечей, надевал на себя блестящую кирасу, ел дымную кашу у костра и забирался на коня. Он репетировал и жил во дворце, он ходил в походы, и сахар под его королевским напором отступал за дальние берега.

Ну и, конечно, звонил Артур.

«Цават танем!» — этой армянской присказкой начинал он разговор, что означало, что все болячки и горести Армена друг его Артур берет на себя.

Он поздравлял Армена с добрыми новостями и говорил одно: вас ждут приятные сюрпризы. Какие — не уточнял, и Армен не спрашивал, но знал: без повода и причин Артур спокойствие атмосферы нарушать не станет.

Артур рвался навестить его в больнице — Армен был категорически против. Мужчина не должен видеть другого мужчину больным — так заучил он с гордого кавказского детства. Мужчина с мужчиной может вместе воевать, праздновать, пить вино и делить горе, мужчина может одаривать другого мужчину почестями и даже сурово хоронить, но видеть другого мужчину больным мужчина не должен — ухаживать за больным должны женщины, в его конкретном случае это медсестры, которых он любил, которые его обожали.

— До встречи, — отвечал он Артуру. — Теперь уже скоро.

И она, его бывшая молодая и счастливая, тоже вдруг позвонила. Звонки прыгали огоньками на дисплее, но он не отвечал.

121

Он не сразу от нее излечился; иногда накатывало и хотелось ему услышать знакомый голос, но он себе запретил.

Ей наверное уже сообщили о разводе, думал он, и она, наверное, страдает. Или радуется, а может вообще укатила на Батькивщину. Хорошо, что все кончилось, твердил как мантру Армен. Всему свое время. Слушай маму и иди за судьбой, она не обманет, думал Армен и на этой мысли ставил в рассуждениях точку.

И ошибался.

Никуда она не уехала. И за поруганный брак жалила его больно и принародно.

Он догадался об этом, когда в больницу чередой стали залетать журналисты, алчущие сенсаций и хайпа. «Трупоеды и воронье» называл таких писак Армен, он пытался от них скрываться в больничных коридорах — не получалось.

— За что вы бросили жену? — спрашивали они, слетевшись к нему, например, в столовой, где посторонним быть запрещалось.

— Это правда, что она воровка? — спрашивали его трупоеды, окружив на больничной скамейке в парке. — Или вы ее оболгали?

— Это правда, что у нее был любовник, о котором вы не знали? Или знали, но закрывали на это глаза? — спрашивали его по телефону, которого он никому не давал, но они его запросто доставали в честном интернете или в еще более честном ЖЭКе.

Он пытался отвечать им правду — воронье правда не волновала, хавать ее было невкусно.

Тогда он начал сочинять — эта пища пришлась им по вкусу.

Потом, когда его совсем достали, стал их жестко посылать в русской профессиональной манере. И это им тоже понравилось, чавкая и обсасывая кости сплетен, вороны с аппетитом писали в сми, интернете и ТВ о том, какой крутой мужик Армен. Хорошая была у них для народа хавка, на много дней и вечеров. Главное, народ хавал, балдел и просил добавки и ему давали — через день и подолгу.

И она сидела и балдела на первом плане известной российской тележрачки для широких народных масс.

Рассказывала нежно, жалостливо и сразу заимела сторонников — бедная, красивая и духовная лучшие юные годы немощному старикану отдала!

И грязь она лила как бы неохотно и, как бы вроде стесняясь, врала — так сначала думал он, потом понял, что нет, она не врала, тут дело сложнее и проще одновременно. Просто их жизнь и события вокруг их жизни она воспринимала и производила не так, как он, аппаратура принимающая и воспроизводящая у них оказалась совершенно разная.

И совсем она, по сути, чужой ему человек и влетел он в нее по мужской слепоте и непослушания маме и причиной тому стала ее победная молодость, смешок-юморок, красота ее выпуклой попки и божественная музыка, которую она так здорово исполняла для отравы его организма.

Понял он вот это все про нее и тотчас сообразил, что ситуация с ним очень близка к тому, что произошло с Лиром. Король тоже сгорел на любви и доверии, только вместо любимой женщины Лир пострадал на любимых дочерях. Близко, ребята, как все это близко! Горе-то у него и у короля общее — но не от ума, а от глупости, доверия и любви! Понял и убедился, что Лира по любому должен играть он, потому что он все про короля знает!

122

Через две недели он обнял напоследок бледнолицего брата врача, поклонился сестрам и пригласил всех в театр.

— Честно скажу, — объявил он на прощание, — приезжаю к вам, как к братьям и сестрам…

— Берегите себя, — сказал бледнолицый врач. — На вашей койке табличку привесим: был такой-то в таком-то году, обещал, что зарежет нас не больно… Как в музее.

— Не надо музея, — сказал Армен и крепко сжал врачу руку. — Я еще живой.

Внизу его встретил Артур.

— Цават танем!

— Цават танем, дружище!

Артур погрузил артиста в свой мышиного цвета Мерседес и повез его тайными путями — так казалось королю — в незнакомое таинственное королевство — Москву.

Новостей было немного.

Удивительная состояла в том, что в любимый театр, в кабинет-каморку они сейчас не ехали. А ехали — Артур по армянски прищурился и сказал, что едут они поначалу в квартиру, где временно будет жить Армен. Там его встретит приходящая женщина — помощница и повар, там будут все удобства и… давай без вопросов, Армен-джан.

— Но временно все это, договорились? — уточнил Армен.

— Временно договорились, — сказал Артур. — Шучу. Временно, конечно.

— Нет проблем, — сказал Армен и протянул другу руку.

Вторая и удивительная новость, сообщил Артур, заключалась в том, что «квартиру твою в Староконюшенном переулке, кажется, удастся вернуть, закладывать ее или продавать твоя большая музлюбовь права не имела, поскольку квартира была тебе подарена театром Маяковского, то есть, государством».

Но самая главная новость, озвученная Артуром, заключалась в том, что в квартире-замке, куда они ехали, вместе с королем Лиром будет жить тот, кто находится сейчас на заднем сиденье. «Посмотри!» — добавил Артур.

Обернувшись, Армен увидел нечто, покрытое толстым покрывалом.

Он откинул покрывало и ахнул.

И звучно со всей армянской открытостью повторил еще раз: Вах!

Из клетки смотрел на него и, кажется, улыбался Фил. Его любимый сиамский Фил, которого он лишился в Америке, Фил, который сам отыскал его в Москве.

Прошлое возвращается. А счастье?

— Артур-джан… — только и сказал Армен. — Слов нет. Душат слезы.

— Фил Второй. Жить при вас будет.

— Это я при нем жить буду, — сказал Армен; перегнувшись назад, он открыл клетку и вытащил кота. За что Фил тут же его оцарапал и укусил.

— Чистый сиамец, — обрадовался Армен. — Знакомится.

Остаток пути Фил Второй провел на счастливых коленях Армена в непослушании, кусании, шипении и попытках отвалить.

Машина остановилась.

Оторвавшись от кота, Армен выглянул в окно и обомлел.

Дом, к которому они притулились, как две капли воды походил на тот, в котором Армен сперва счастливо, потом не очень, жил с пианисткой и слушал музыку жизни.

Артур, кажется, понял причину его удивления.

— Не нарочно, — сказал он. — Однотипно строят. А вот этаж тот же самый — это мы нарочно выбрали, и квартира такая же — тоже нарочно.

— Может там и пианистка нарочно проживает? — спросил Армен.

— Не уговорили ее, — сказал Артур. — Не успели поставить в качестве мебели.

— Слава Богу, что не успели. Бог есть. Еще раз хочу подчеркнуть, Артур-джан — все это временно! Ты меня понял. Временно.

— Я понял, — кивнул Артур. — Вы будете здесь жить столько, сколько нужно.

— Вечно, — усмехнулся Армен. — Я вечнозеленый.

Сам с клеткой, насилу пойманным в машине котом и Артур поднялись в привычном лифте на такой же привычный этаж и вошли в квартиру от Артурова ключа, где и встретила их помощница, повар и медсестра в одном лице, в лице Алевтины, простой невыразительной женщины средних лет.

Как медсестра в больнице, подумал Армен, никаких округлых попок, пережевательных нервов и сопутствующих этому мыслей. Полный покой.

Отпустил кота на пол, кот принялся тщательно обнюхивать чужую территорию, Армен же без опаски, знакомыми тропами быстро обошел квартиру и взглянул на привычный вид из окна. Все в квартире было скромно и правильно, ничто не будет отвлекать его от Лира — об этом он тоже подумал сразу.

Сели за общий чай в гостиной за большой сверкающий стол, и Артур запустил последней модели телевизор с вогнутым экраном.

— Бокс посмотрим, — сказал Артур.

— Лучше футбол, — согласился Армен.

Ни бокса, ни футбола они не увидели, а с ходу, как по волшебству, дурному договору или всемирному закону подлости попали на передачу, где пианистка — бывшая жена рассказывала прилизанному журналисту и аудитории обстоятельства расставания с Арменом.

— Не нарочно, — поклялся Артур. — Она сейчас везде и всегда, просто обалдеть.

— Повезло, — сказал Армен. — Ей повезло.

Артур хотел переключить канал — Армен руку его придержал и вгляделся в экран.

Конкретно — в нее. В каждую, только ему заметную черточку, морщинку, усмешку, складку у губ. Смотрел, тосковал, ненавидел себя за то, что тоскует, и все же думал о том, как хорошо, что это было. И хорошо, что прошло.

Она рассказывала слезно, упирала на чувство, клялась в правде на детекторе и даже срывала аплодисменты. Журналист и публика не могли успокоиться, журналист и публика задавали вопросы, журналист и публика балдели, журналист и публика, просили еще. Угарно получалось, рейтинги передачи стояли столбом!

— Называется любовь, — сказал Армен и указал на экран. — Все это. Чистая, всеобщая, большая любовь. И все это быдло, прости, великий московский народ получает удовольствие, близкое к половому. Я рад.

Через час Артур ушел.

Пожал руку, пожелал, сказал: «если что» и кивнул на смартфон.

Еще через час, обговорив с Арменом расписание и меню на завтра, ушла помощница Алевтина.

Армен накормил кота, нормально вымылся, лег на нормальную, не медицинскую, кровать и нормально заснул. Перед сном сделал самое главное: позвонил Саустину и попросил на завтра назначить репетицию. Саустин в момент возбудился, поздравил и сказал, что немедленно сообщит новость Слепикову.

«Представляю, как мой Саустин возбудится, когда узнает, что будет ставить „Незабвенную“, — подумал Армен. — На здоровье, ребята. Приятно сделать приятное человеку, когда это приятное есть под рукой».

С Лиром в мыслях он заснул, спал хорошо и проснулся снова с Лиром. С блестевшим на солнце мечом, в стременах, на коне, под звуки труб и выкрики воинов.

«Готовьтесь, ваше величество, — сказал он Лиру, — сегодня я снова стану вами».

123

И через два с небольшим часа в начале 21 века он ступил в театр королем. Королем Англии.

В театре встречали, улыбались, говорили слова и желали. Он смотрел на знакомые лица, грел сердце и думал при этом, что половины добрых пожеланий, если они искренни, хватило бы на всю оставшуюся жизнь.

Сомневался в одном: искренни ли эти пожелания? Или все это только театр? Театр притворства маленьких людей в большом театре жизни? Не хотелось так думать — жизнь заставляла и сомнения точили, а все равно думать так не хотелось.

Репетиция прошла замечательно.

Режиссеры, соскучившиеся по Шекспиру и делу, были в ударе, и взрывной, сыпавший идеями Саустин, и основательный, глубокий Слепиков. И артисты-партнеры и особенно артистки, игравшие дочерей, сразу вошли с ним в контакт, слушали и играли «не ротом», но по смыслу. И Башникова, и Голубева, и Кузина — все были убедительно отвратительны в образах дочерей и, значит, были хороши! «Какой театр я создал, — с гордостью думал Армен, — каких артистов — жизнь не прошла зря! Не дерево я посадил, но взрастил целый сад: театр с кучей талантов! И живу я только потому, что нужен этому театру, а театр нужен мне. А самое главное, театр нужен людям, значит, и я им нужен. Вот он и есть простой смысл жизни, сказал себе Армен, не большой и не маленький, но такой, какой меня устраивает — я прав, мама?»

Осинов, сидевший в партере, словно слышал его мысли и млел от репетиции, Шекспира и игры патрона. Любить его и поклоняться, думал про худрука завлит. Заслуживает только этого: любви, поклонения и еще — сбережения, как национальный дар…

124

После театра и долгих разговоров с режиссерами он вернулся во временное жилище. К тишине, покою, вкусному запаху еды, приготовленной Алевтиной, которую он уже не застал. Ступив в прихожую, захлопнул за собой новенькую дверь, услышал приветственное мяу Фила Второго и только тут почувствовал, как устал. До того смертельно, что сразу захотелось сесть. Что он и сделал, усевшись прямо в прихожей на подсобный стульчик у зеркала. Передохнул и обратился к маме.

Лир, сказала она, какой из тебя Лир, Армеша, если сил в тебе осталось как в сушеной тыкве? На водевиль хватило бы, на короля — не уверена. Но пробуй, борись, добивайся, доказывай… одного ты, сын, права делать не имеешь — сдаваться.

Она сказала ему об этом так тихо, что никто кроме него не услышал. А он услышал для себя самое главное, то, что она завещала в самом конце. Заставил себя встать и прошел на кухню.

После еды, крепкого чая стало легче.

Посмотрел бокс, дождался нокаута, когда рухнувшего черного гиганта облепили мелкие белые врачи, пообщался с кусачим Филом, которого никак не мог приучить к добру и мудрой ласке, позвонил Артуру с отчетом о сегодняшней репетиции и вдруг почувствовал, жизнь встает на место, он нащупал новую точку опоры. «Дайте мне точку опоры, и я переверну мир!» — вспомнил он из школьной физики, и мысль понравилась ему. Все идет как надо, сказал он и, не слушая возникавших в себе разнообразных рассуждений за и против, закрыл глаза.

125

Назавтра сказка повторилась: прекрасная репетиция, удовлетворение и, до дрожи в пальцах, усталость.

И послезавтра было то же. Спектакль шел на выпуск — значит, репетиции каждый день, в театре знали и терпели любимую муку.

Да, уставал, пересиливал себя, заставлял, и вечерами височки любимые шли в помощь, но все равно был счастлив, работал с наслаждением, и все всем нравилось.

Но чуткий Осинов, не вылезавший из близкого партера, внимательно за шефом наблюдал и делал выводы. Иосич первым заметил: энергетика подсела, Армену нужен допинг. Слова и дела запретные, но бывают в жизни моменты, когда без допинга не обойтись.

Вместе с режиссерами в кафе была образована чрезвычайная тройка — артистов-паникеров решили не приглашать, но признали, что завлит прав, и встал вопрос: какой допинг? Отдых и даже больничка отпадали, уже были использованы, и времени на них до премьеры никак не оставалось.

— Виски супер класса! Полуторалитровую бутыль! За большие деньги? А что, скинемся! — предложил скоропалительный Саустин, но тотчас свой же вариант забраковал. — Глупо, спаивать шефа накануне премьеры — опасно, вдруг еще, в таком состоянии, да с такими виски — запьет? Есть гарантия? Нет гарантии!

— А может отыскать Романюк? — осторожно высказался Слепиков, — Я лично не исключаю, что упадок сил худрука связан с тоской по сами понимаете чему? По собственному опыту знаю.

Но и этот вариант двумя членами тройки был единогласно забанен как нерабочий. Как найти, где найти, согласится ли она? Тем более, что у нее, судя по слухам, новый хрен?

Наконец, Иосича осветила идея.

— Поймите, сказал он, ему не физический допинг нужен, я его лучше знаю — он человек особый, ему морально-психологическое подспорье требуется, мобилизующая, так сказать, точка — шеф за правильную идею и мертвым на сцену приползет.

Режиссеры переглянулись, согласились, что с последним тезисом завлит формально перебрал, но по образному решению Иосич оказался на высоте. Угарно определил, заключил Саустин. В кость, в суть.

Короче, Иосичу и поручили потрудиться и срочно придумать моральную подпитку художественному руководителю театра.

Осинов голову сломал, но через три решающих дня расстарался.

126

В конце очередной репетиции, в театре и в партере оказались замеченными пять посторонних пассажиров. Двое средних лет мужчин и трое таких же срединных дам. Мужчины были безживотно подтянуты, дамы нарядны, позвякивали кольцами, цепями, сережками, источали душистость.

Группа держалась кучно, в рядок заполнила ряд и, между зрелищем, внимательно постреливала глазами на сидевшего неподалеку Осинова.

— Проклинаю тебя дочь! Как король! Как отец! Как сын Англии! — выкрикнул на сцене Армен, заканчивая диалог с дочерью Риганой в исполнении артистки Башниковой.

— Хорошо! Очень хорошо! — из партера оценил отрывок Слепиков.

— Согласен! Я б еще пальцем на нее указал — пригвоздил бы к столбу позора, утяжелил бы текст! — высказался Саустин.

— Ладно, — согласился Армен. — Завтра пригвоздю, пригвожду, она у меня попрыгает на гвоздике, подлая любимая дочь!

— На сегодня — все! — объявил Саустин. — Спасибо всем.

Осинов дал отмашку — группа посторонних шумно зааплодировала и вместе с завлитом приблизилась к сцене, конкретно к королю Лиру. Мужчины улыбались, дамы тянули к королю ухоженные руки в надежде прикоснуться.

— Это к вам, товарищ худрук! — объявил Осинов. — Господа — наши постоянные зрители, поклонники нашего, вашего театра, наш актив! Да вы их знаете!

— Замечательно! Привет! — воодушевился Армен. — Иду. Иду к просвещенному нашему активу. К народу иду!

Сошел со сцены и стал как все, простой и доступный, знаменитый старый знакомый, народный артист.

Вспомнились, обнялись и, понятно, сообразили небольшой банкетто в помещении буфета под руководством буфетчицы Гали.

Армен оказался меж двух главных срединных дам и целый вечер, к большому их удовольствию, играл, что млеет от близкого их присутствия и, балуясь, вытягивал жаждущей трубочкой губы то в сторону одной, то другой дамы.

Быстренько, чем бог послал, накрыли стол, разлили, Осинов сказал слова о том, как все это приятно и вообще, и первая, сверкнув искрой на задранном донце, полетела за театр и искусство, а вторая — за живую встречу.

И стало, спасибо всем напиткам мира, шумней, непринужденней, разговорчивей, и прибавилось — откуда что берется? — мыслей.

А с третьей в мозолистой руке захотел подняться главный в активе Иван Степаныч, но Армен его остановил.

— Вставать не надо, Степаныч, сиди. Артисты, народ простой, мы против парадов.

— Во, — сказал Степаныч, — и я о том же.

Издалека, коряво, от души начал речь главактив Иван Степаныч, а именно с того, что давно любит этот театр, не только потому, что тут знакомый артист душу рвет, а потому, что спектакли тут толковые, для подъема настроения всегда есть что посмотреть, и хорошо, что вы этого Лира репетируете, а только если по чесноку сказать, то народу, извините меня, сейчас эта Англия и этот английский Лир-Мир на фиг не нужен — раньше мы к коммунизму шли, а теперь идем к просто хорошей жизни, и нам нужны оптимизм и бодрость, и в этом смысле он не понимает, почему хорошая комедия «Сирэнь» в репертуаре отсутствует, он ее лично всего раз на премьере посмотрел и смеялся так, что щеки на место долго не вставали, он уверен, человеку больше всего для счастья нужно, что? Правильно, смех и красота жизни, а «Сирэнь» — чистая красота, и почему не идет «Сирэнь» он лично недоумевает и интересуется.

— Правильно, Иван Степаныч, — подтвердила срединная дама, — я тоже так смеялась — тушь на глазах поехала, и давай спросим нашего народного: почему «Сирэнь» не идет? Она главная должна быть в репертуаре, народ театр разнесет — разве не так?

— Так, — сказал Иван Степаныч, — лично я на всю семью билетов накуплю! Или я не прав, товарищ народный, что комедия сейчас важней всего?

— Прав как всегда, — сказал Армен. — Прав на сто поцентов, — добавил Армен и посмотрел на режиссеров и на Осинова.

Осинов понял его первым.

Застолье и встречу по возможности быстро свернули.

Дам, других членов актива Саустин и Слепиков после нежного прощания с Арменом — до встречи! Люблю! Други мои, большое вам наше актерское спасибо, приходите еще! — торжественно сопроводили до гардероба.

Хлопотнее пришлось с Иваном Степанычем, который прощаться с Арменом не собирался, зачастил с рюмкой и спорил с худруком чем дальше, тем ярче, художественней, смелее в смысле русских языковых богатств.

— Мать вашу! — кричал он Армену в ухо, — где, бля, Сирэнь? Где красота жизни? Когда вернешь ее, мать?

Ни Слепикову, ни Саустину никак не удавалось вытащить рюмку из его цепких рук, и тогда Саустин придумал изящное режиссерское решение.

Рюмка Степаныча, едва она опорожнялась и показывала дно, тотчас наполнялась Саустиным заново. После десятой рюмки главактив перестал кричать, после одиннадцатой перешел на мычание, после двенадцатой умолк навсегда и дольше.

— Веди, — сказал Саустину Армен. — Уважительно. Пусть «Сирэнь» в дороге досмотрит.

Молодые режиссеры под руки сопроводили Ивана Степаныча — вместе со страстью его к комедии — к выходу и погрузили.

127

Допивали уже сами. Было мрачно.

— Вот тебе и Лир, — сказал Армен. — Видали, что народу нужно?

— С Иван Степанычем всегда так, — сказал Осинов. — Любит обострить.

— Степаныч — народ, — сказал Армен. А народ всегда прав. Народ не меняется. Народу смех нужен. Веселье. Хохот. Он тогда живым себя чувствует — до самой смерти, а это важно!

— Правильно делает народ, — сказал вдруг Слепиков. — А Лир — что Лир? Сплошной мрак, провалы, подвалы, предательство и потемки.

— Бедная мать и обосранные дети, — заключил Армен. — Народ наш спектакль не примет. А мы, товарищи бойцы — коммерческие артисты, клоуны, хошь не хошь, должны под евойную дудку плясать, иначе не выживем…

Никто ему толком не ответил.

Посидели еще. Приняли по рюмке и выкурили по сладкой — Армен разрешил — постарались углубиться в проблему, но процесс не шел, запала не было — углубление не задавалось.

Театр — борьба, конкуренция, мука. Театр — наслаждение, театр — жизнь, думал Армен. Театр — смерть.

— Есть мысль, — негромко озвучил вдруг Саустин. — Только сразу не убивайте.

— Говори, сын, — сказал Армен. — Убьем не сразу.

— Все очень просто, господа… — сказал Саустин. — Необходимо смелое хирургическое вмешательство в спектакль. Оно есть и…

— Молчи, сын, я сам! — прервал его Армен, по своему обыкновению предвосхитив природным чутьем то, что скажет в следующие минуты собеседник. — Нет, даже говорить не буду. То, что ты предлагаешь, слишком страшно — завлит проклянет.

— Вы правы, — согласился Саустин, — проклянет.

— Скажите уже, — не терпелось Осинову, — может наоборот: восславлю, в веках!

— Может я тоже не прокляну, — спокойно предположил Слепиков.

Саустин по-режиссерски и под общее внимание растянул паузу: вне очереди махнул коньяка, переглянулся с Арменом и, получив от худрука художественный кивок одобрения, хотел озвучить, но не успел:

— Лира надо ставить как комедию, — опередил его Армен. — Ты это хотел сказать, сын?

— Именно! — выдохнул Саустин. — В «десятку», шеф!

— Что?! — переспросил Осинов. — Великую трагедию Шекспира? Трагедию! Да никто и никогда, ни один режиссер в мире!..

— Будем первыми! — поддержал шефа Саустин. — В искусстве нет авторитетов — так учат великие мастера.

— Слышать об этом не хочу! — резко отмахнулся Осинов. — С ума вы все сошли! — в духе этих… дешевых фокусников от современной режиссуры, которые — ради собственного хайпа — переделывают и корежат и уродуют все, что угодно. Закайтесь, люди! Даже думать так о Шекспире — позор. Все равно, что отца продать, а мать в чайхане заложить!

— Не согласен с тобой, помполит, сказал Армен. — Что такое хайп, я не знаю, но честно скажу: есть примеры. Чехов писал «Вишневый сад» как комедию, так у него обозначено в тексте. Но кто, когда так ставил великую пьесу? Ставили как драму, только так. А тут, с Лиром тоже шанс есть: сделать все наоборот! Вывернуть жизнь потрохами наружу, чтобы все рельефней стало, смешнее и еще страшнее! Мысль!.. Я старый клоун, хватит зря по жизни кривляться, на сцене хочу рожи строить — с толком, Иосич, с толком, смыслом, смехом! Развлекая — поучай! Чувствую, хорошо будет. Мир перевернем. Ты лучше меня знаешь, у Шекспира все комедии со смыслом: что «Двенадцатая ночь», что «Много шума из ничего». Смысл — вот что в нем главное! А смысл мы не потеряем…

Осинов медленно отодвинул узорчатую рюмку с коньяком, залпом опрокинул в себя стакан воды.

— Из великой трагедии отца, лишившегося детей, королевства, веры в людей, в жизнь вообще, комедию лепить?! — продолжал угрожающее шипение завлит. — Позор! Никогда не соглашусь. Вредить буду, артистов настрою, выложу вас в инстаграме и смеха на вас на всех наведу — я не соглашусь с вами никогда!

— А мы тебя, Иосич, уволим без всякого твоего инстаграма, — сказал Армен. — Коллектив уволит. Люди.

— Вот! Вот он, Лир в жизни, вот он великий Шекспир — на каждом шагу! И за это коллективу — отдельное спасибо, и вам, шеф — персонально, — закипел Осинов. — Дайте мне уйти!

— Сиди пока сидишь, — сказал Армен. — Пей коньяк!

Окрик подействовал — завлит обмяк.

— Комедию — это смотря как сделать, — спокойно предположил Слепиков. — А если зонги добавить как у Брехта, если битвы рэперов в сцены ввести, провокации, квесты, я не знаю — Шнура пригласить, например, это как? Ромео и Джульетту ставили как мюзикл и ничего, лом! Лир, как материал, не хуже!

Армен обернулся к Осинову.

— Молодых слушай, Иосич, — сказал он и традиционно поднял свой указующий перст, — И, главное, народ в театр пойдет. Иван Степаныч, такие как он — побегут! Он хотел комедию и красоту жизни — он ее получит. А таких как он — море! А работаем мы для народа, извините за слово «работаем».

Посидели, поговорили, поспорили, в радость повздорили.

Армена порадовал малый худсовет: напряжение, обиды и творчество присутствовали в споре, живой театр присутствовал в театре — и это было супер. Саустин, Слепиков и Осинов, сами еще не осознав, достигли цели. Только вечером, приватно переговорив, они придут к мнению, что их допинг вроде бы сработал.

Они были правы. Настроение у худрука устремилось к зениту, жизнь на мгновение показалась ему легкой и приятной как праздник на воде на озере Севан, куда однажды в детстве возила его мама. Театр — кайф, как тот праздник, подумал он. Вечный кайф. Просто кайф.

Кайф — любимое его слово, любимое его дело. «Рабинович, зачем вы сделали обрезание?»

Одна была помарка, одна ложка дегтя: в самый разгар споров смартфон его завибрировал, и он заметил на дисплее хорошо знакомый номер. Нет, сказал он номеру и ей, ни за что не отвечу — и не ответил и сдержал, но удивился, как настойчива и упряма она была. «На здоровье, — сказал он номеру и ей, — трезвонь, трезвонь, меня нет, я умер».

Под конец худсовет расплевался, переругался и посамоувольнялся — однако домой все отправились в прекрасном настроении.

Саустин прихватил коротышку Иосича и громко предложил пива. Иес, ответил Осинов и так захлопал губами, что Саустин ощутил близкий вкус воблы, пива и водки в пиве — для духовного укрепления. Театр — молитва, добавил для себя Армен.

Слепиков спешил на теннис, он взмахнул режиссерской рукой как ракеткой и, счастливый, исчез в спортивной дали.

До завтра, до завтра!

— Подумаем, Иосич, насчет комедии, — садясь в такси, крикнул Армен провожавшему Осинову. — Я еще ничего не решил.

— Я так и думал, — ответил Осинов. — Да здравствует Шекспир!

128

Захлопнул дверцу, повторил адрес, сразу убедился: водитель не армянин, отвернулся к окну и смазанно — машина двинулась — заметил нечто, вжавшееся в стену соседнего дома. Куртка — ее, рост, пластика осторожного жеста — тоже ее. Ее ли?

Машина отъезжала, удалялась. Попросить, чтоб остановился? Зачем?

Не она это, не она, твердо сказал он себе. Нечего ей здесь делать. Не будет она попусту стены подпирать, не музыкальное это дело. Теперь каждая тетка будет казаться тебе ею, подумал он.

Она?

«Думай о чем-нибудь другом», — приказал он себе.

«Думай о Лире, комедии, театре, Осинове! Только не о ней».

«Думай о чем-нибудь конкретном, домашнем, близком. Да, это можно», — сказал он себе.

Только не о ней.

«Сейчас ты приедешь домой. Алевтина, наверное, еще дома, ждет с ужином. Усадит тебя за стол и поставит перед тобой тарелку удивительно невкусной еды. Другая хозяйка из топора сготовит вкуснее. Что поделаешь? Она старается, готовит по книгам, душу вкладывает, а получается черт знает что, и почему так происходит, никто в мире не сможет объяснить. Ты, конечно, сделаешь вид, ты проглотишь ее еду, ты сыграешь свое „спасибо“, и она уйдет домой, счастливая. Ты приносишь человеку счастье, вспомнил он слова Гончарова, гордись, артист, это уже хорошо.

А потом ты поиграешь с Филом — постараешься поиграть, потому что он, мерзавец, все равно тебя поцарапает и укусит — наверное от большой любви.

Она. Это была она. Я не узнал ее воочию, далеко было и смутно, но чувствую селезенкой — она. Выслеживать меня будет, охотиться, а зачем? Возьми, и зайди, и скажи, и результат заранее известен — прощать не умею… А может, я сам ее выслеживаю, воображаю и приманиваю, как охотник — возможен ли такой абсурд нормальному человеку? Может, я не совсем нормален?»

— С вас триста пятьдесят, — сказал таксист. — Приехали.

— Быстро, — подумал Армен. — Слишком быстро падает занавес. Надо бы придержать.

Пришел домой, поздоровался с Алевтиной и сразу позвонил Артуру. Поблагодарил, сказал, что все у него хорошо.

И провел вечер ровно так, как предугадал еще в машине. Чудный вечер. Без нее.

А ночью как доп. подарок к вечеру приснился ему Иван Степаныч.

— Комедию хочу, — кричал активист, — где она, где красота жизни?

— Вот, вот она, — отвечал Армен, и совал в мозолистую руку билет на премьеру Лира.

— На фиг мне это английское дерьмо, кричал Иван Степаныч, где «Сирэнь», где «Сирэнь», мать?

— Извините, Иван Степаныч, — вежливо ответил активисту Армен, — все билеты на «Сирэнь» раскуплены правительством России во главе сами понимаете с кем.

Ответил и проснулся в поту и дрожи.

129

С пылу с жару, с ходу с налету все они дружно навалились на Лира!

Армен, Слепиков, Саустин и в помощь им зорко оберегающий Шекспира Осинов.

Дарования, темпераменты, умы и желания умножились вчетверо и заразили труппу.

Под засохшими струпьями традиций, под корками привычек и скуки дерзкие режиссеры с благословения, под руководством и при участии Армена искали новые ходы, мотивировки, мизансцены.

Трагедия не перестала быть трагедией, но теперь ее главным героем стал не Лир, но хулиганство и сарказм, которые вызывали у публики оторопь. Смех и ирония, которые напрочь добивали дураков.

Спектакль смеялся надо всеми, всем и всегда.

Шекспир универсален, утверждал Осинов и был прав, Лир крупно шагнул в сегодняшний день.

В преломлении к современности, Лир расчесывал на сцене любимые отечественные болячки: недальновидные законы, ненужное богатство, крашеных блондинок, их надутых спесью мужей, а также ограниченных блогеров, мздоимцев, тупых чиновников, казнокрадов и жуликов.

Спектакль смеялся даже над самим пожизненным королем, над его доверчивостью, которую можно было бы назвать недостойной государственного мужа наивностью, но смысла в таком переназывании не было никакого.

Искусство смеялось над всеми и во все времена, искусство призывало: не будьте козлами, двуногие!

Это было круто, всех заводило. Люди театра всегда чувствуют, когда в его чреве рождается нечто достойное.

Армен распорядился транслировать репетиции с их шутками, экспромтами и веселым матом, — который всегда помогает российскому артисту строить образ — по внутренней радиосвязи на весь театр, на все цеха вплоть до охраны.

Театр работал с повышенной температурой. Усталости не было. Ни у кого, начиная с самого Армена. Усталости не было, было одно сплошное удовольствие.

Несмотря на невкусную еду, неудобную постель, кусачего Фила Второго и бандита сахара, который единственный всерьез угрожал художественному руководителю — удовольствие до поры брало верх.

День хороший, солнце, не холодно и не жарко, воздух свеж и бодрит, и все, все, все вокруг говорило об удаче на сцене и в жизни.

Приметы оказались ложью.

130

Удача, неверная дама, не пришла, задержалась в пути, передумала, перекинулась, продалась другому избраннику, а вместо нее пришло другое.

Он снова забыл текст.

Понятно, был сбой, холодок в сердце, потеря темпа и полная тишина партнеров по сцене.

— Вау! — сказал Армен, машинально употребив ненавистное ему в обычной жизни новомодное английское восклицание. — Опять обосрался. Извините за слово «опять».

К чести режиссеров Саустина и Слепикова, возмущаться никто не стал, посмеялись, поюморили, что весна на носу, и мысли короля, наверное, уже повернуты в сторону любимой Мальорки и голубого моря и на фиг ему сейчас любимые подлые дочери, и что вот сыграем премьеру и айда: проводим короля до самолета, а может, и до самого моря!

И он посмеялся вместе со всеми, репетиция продолжилась и инцидент вроде бы сошел с рук.

И только вечером, когда остыли нервы и прояснились после репетиции мозги, режиссерская пара плюс Осинов за чашкой кофе в полупустом галином кафе призналась себе, что ситуация с Лиром — комедией или драмой неважно — херовенькая.

Армен уже не тянет, господа, и это для спектакля опасно — вот был смысл общей тревоги, высказанной почти шепотом по ходу кофепития. Премьеру необходимо обезопасить от сюрпризов — таким был вывод. «Риск, большой риск, ребятишки, что во время премьерного спектакля… — все, молчу, молчу!» — остановил себя Саустин, но всем было понятно, что он имеет в виду. И сразу дружно было решено, что надо срочно найти и ввести на роль Лира кого-то на второй состав. Правильно, опять единодушно согласилась художественная головка театра, но скажите конкретно, спрашивали они друг у друга — кто, кого? И хором, перебивая друг друга, крутили — вертели кандидатуры, ответа не нашли и отложили вопрос. Понадеялись на плодотворную в этом смысле ночь и на свежее завтрашнее утро. Всех напугало, что подходящего артиста найти в разговоре не удалось — ни сразу, ни после пяти чашек кофе, отягощенных двумястами граммами коньяка на каждого. Анпилогов, Эвентян, Анненков, Гордиенко — назывались достойные фамилии, каждая была хороша и достойна, но, в сравнении с Арменом, каждая выглядела, как блеклый выцветший ситец.

Герои кофепития разошлись в конкретном испуге, не признались в этом друг другу, но каждый знал, что за ночь достойный артист в театре не народится, и это означало, что театру грозит абзац.

131

Самое во всем этом новом театральном прикиде — смешном и трагическом одновременно — заключалось в том, что больше всех других и прочих собственного срыва на премьере боялся сам Армен.

Он жил на сцене долго и помнил, как валились великие мхатовские артисты, как срывались премьеры у Эфроса, как падал в начальственную бездну увольнения замечательный Гончаров, как поначалу страдал от нелюбви власти Захаров. Общее ощущение такого театрального страха давно уже вселилось и жило в его актерском организме.

Он не хотел этой премьеры. Боялся. Чувствовал, что энергетически не потянет. Спрашивал маму, но и она в ответ сомнительно качала головой. Не сдавайся, вот и все, что она говорила, но этого совета было ему мало.

Он частил себя за то, что согласился выйти на сцену дураком Лиром. Боялся радикальной режиссуры Саустина-Слепикова. Боялся буквоеда — шекспироведа Осинова. Боялся партнеров, сумасшедших, неталантливых, не очень образованных артистов. Боялся современной публики и — ура, ура, ура! — современных поклонников театра типа народного умника Ивана Степаныча с его неограниченной жаждой красоты жизни.

Но больше всего он боялся, что режиссеры начнут искать в труппе второго исполнителя на Лира — он не был на кофепитии после репетиции, но он хорошо знал законы театра.

Второй состав стал бы для Армена унижением, во всех великих спектаклях Гончарова он всегда был единственным исполнителем главных ролей. Дублирующий исполнитель подтвердил бы его неполную состоятельность. Постаревшего, ненадежного артиста следует подстраховать — казалось бы для театра нормально, но он воспринял бы их заглазные поиски второго исполнителя на свои роли как оскорбление и плевок.

Могучий сын гор и этого боялся, но, как принято в России, до последнего давил в себе все страхи и молчал. «Старость — не для слабаков», повторял он любимое изречение Черчилля и продолжал хранить вокруг себя тишину.

А еще он боялся ее. Что однажды она вернется, и он не устоит. Готовил к встрече решительные категоричные слова и знал, что слова обязательно понадобятся не те, другие, которые не приготовишь заранее.

А еще боялся больниц и поганой глюкозы. Вечером после последней, победной репетиции померял дома сахар и молча отложил глюкометр в сторону: его бандитский сахар снова взялся за нож. Снова звонить бледнолицему брату? — так встал для него вопрос, но был пока отложен.

Он спрашивал себя в лоб: не слишком ли много накопилось в твоей жизни страхов? И честно себе отвечал, что, да, пожалуй, да, и, пожалуй, это перебор. Отвечал так только себе и маме, другие ничего об этом не знали. Отвечал так и тотчас снова задавал себе вопрос: что значит перебор страхов в человеке? Не значит ли это, что такому человеку уже пора?.. Пора что — вот какой возникал в нем следующий вопрос. Сдаться костлявой, что уже наточила для него косу, пуганула двумя инсультами сверху и остро прихватила за мякоть аденомы снизу — так сдаться ей, роковой, или пока что уйти со сцены и просто жить? Из двух зол он выбрал бы меньшее, но театр подводить было нельзя, невозможно, запретно.

Однако случилось, придавило и переменило мысли. Когда узнал, что вторым исполнителем на роль Лира все-таки назначен Ваня Гордиенко, первой реакцией была самая простая — уйти. Надоело, устал. Сказать всем спасибо, уронить голову на грудь, попрощаться с труппой, выдохнуть из себя обиду, переступить порог сцены и уйти в другую жизнь. Или не в жизнь.

Однако он и это стерпел, и продолжал репетировать Лира.

132

Однажды ему снова повезло.

Он все-таки встретил.

Точнее, она его встретила.

Охотник подкараулил охотника.

Выследила с утра возле театра и подошла прямо к машине, к его водительской двери.

Не выходить — он в беспомощной, но защищенной западне, выйти — значит, оказаться незащищенным, один на один с нею. Что делать? Что делать, мама?

Надо выйти, не убегать же тебе от женщины, решили совместно мама и он.

Он вышел. Оказался напротив. Один на один. Расстояние — метр. Старое сердце бьется неровно. Еще один его страх воплотился в жизнь. Главное, не смотреть в глаза.

А со стороны казалось — долгожданная встреча. Так, по сути, и было. Для нее. И для него, потому что знал: без этого не обойдется.

Вид у него был мрачен. Сосредоточен и жуток. И смотрел он как бы внутрь себя, там был театр, Лир, товарищи, там было безопасно. Для общения с остальным миром оставался только слух.

— Ты открыл мне глаза на мир, Армеша, — тихо сказала она. — Ты научил меня жизни.

Он молчал. Берег силы. Хотел одного: скрыться. Она не пускала. Расстреливала словами. И обалденным своим видом. Он не видел, чувствовал и знал: взглянет — конец.

— Я ничего у тебя не прошу, — сказала она. — Я хочу быть рядом. Хочу начать с начала. В любом качестве, Армеша… Моя музыка молчит, я погибаю без твоего тепла.

Сыграно неплохо, отметил он, даже талантливо, и даже слегка зацепило.

Мысли и эмоции носились в нем вихрем, сшибались, путались, рвались к действию, и лишь одна высшая команда сдерживала их поток: не смотреть! Посмотришь, лишишься сил, поневоле простишь, и все, все, все повторится, это он знал наверное.

И она прибегла к последнему запрещенному средству.

— Вчера приготовила твой любимый украинский борщ. На второй день, ты знаешь, он еще вкуснее. В доме чисто, тепло, светло, а на кровати свежее белье и любимая твоя подушка. Я жду тебя, Армеша. Жду каждый день. И каждую ночь.

Белье и подушка. И она на простынях.

Живот его разом свело от сладкой мужской боли, остальные мысли тотчас померкли.

Она позвала. Она протянула ему руку. Его рука ожила автоматом и потянулась к ней навстречу.

Но замерла на полдороге.

Как спасение, вдруг вспомнил ее телевизионное шоу. Слезливое, фальшивое, лживое, рассчитанное на сочувствие Иван Степанычей и их жен. Мышцы расслабились, рука упала, все было кончено.

Он шагнул мимо нее — она успела ухватить за рукав и припала губами к его руке. Он попытался выдернуть руку — не получилось.

— Я могла бы, могла бы тебя погубить… дура, вместо этого полюбила… — сквозь слезы твердила она, и срывалась в слезы.

— У меня репетиция, — сказал он.

— Я не уйду, — сказала она, держась за его рукав.

Это было трудно, но он смог и высвободил руку. Взглянул на нее и все-таки сказал:

— Иди. Иди, молодая. Иди, чужая…

Последнее пришлось ей в сердце. Она отступила.

Путь к театру, Шекспиру и жизни был свободен. Больше никогда он не увидит ее воочию, думал он. И ошибался.

Но сейчас она ушла. Он глядел ей вслед, он даже сказал ей спасибо за то, что при расставании обошелся малой кровью, и ничего вроде не потерял.

Но так ему только казалось.

Косяк репортеров, охотников за новостной дурнопахнущей падалью накрывал его теперь днем и, кажется, ночью, и прохода от них не было. Приходилось возмущаться и фантазировать, то есть, врать в ответах — и чем больше врал, тем больше им нравилось и нравилось, вероятно, тем, кто все это хавал. Весь мир замешан на вранье, тогда окончательно понял он, вранье движущая его сила. Он давно уже ничему не удивлялся, но, последнее открытие его, наивного кавказского сына гор, все-таки удивило. Большинство людей, понял старый охотник, больше любят падаль, чем свежатину. И он понял почему: вонь у падали ярче и впрямую действует на мозги.

133

И все же те несколько легких, первых, свободных дней жизнь, театр и весна еще радовали его.

Дружище Артур сообщил, что квартира на Конюшенном отсужена у Романюк и возвращена законному владельцу, то есть, ему и бывшей супруге Татьяне. Он обрадовался, сразу перезвонил Татьяне и услышал в ее голосе реакцию, которая сперва показалась ему странной. Да, сказала она, здорово, конечно, теперь у меня будет где жить, но разве это главное в нашей жизни, Армен? Черт поймет этих женщин, подумал он, еще вчера и мечтать об этом не могла, а сегодня… — ей мало. Он прекрасно знал, что Татьяна считала для себя главным и что такое ее «наша жизнь», но даже думать об этом сейчас не хотел. «Рабинович, — спросил он себя, — зачем вы сделали обрезание? Ну, во-первых это красиво», — невесело ответил себе Армен и погрузился в тихую задумчивость. Жизнь кончалась, словно король Лир, мудро понимал он, а сложностей в его королевстве меньше не становилось. Закономерность? Наверное, да. Жизнь кончается от того, что сложности человека перевешивают изначальную его простоту.

Зато Фил Второй — о чудо! — перестал его грызть, наоборот совсем мирно, как истинный Фил Первый, грелся ночами у него под боком, топтался утрами у него на груди — это был знак, не иначе, расценил Армен, но знак чего? Мама, кстати, к которой он обратился, на этот раз тоже не смогла подсказать.

Еще одно маленькое чудо: Алевтина вдруг стала гораздо вкуснее готовить. «С чего бы? — удивлялся Армен, — весна что ли, влюбилась? В кого?» То, что в него, ему в голову не приходило и напрасно: весна, мечта и женщина — сообщающиеся сосуды.

А театр? Лир шел на выпуск, уже ставили декорации и репетировали в костюмах. Доспехи, мечи, кожа, свет. Жара, пот, нервы, усталость.

Армен очень старался, работал не в полноги, как делают многие на репетициях — выкладывался полностью. Режиссеры были довольны, он — нет.

Недоволен был собой. Общий рисунок роли был вроде бы правильный, но то текст забудет бедолага Армен, то споткнется о декорацию, то жарко ему, то холодно, то голос западет до хрипоты и требуется влажный глоток. И не хватало ему чего-то главного в Лире и получался он у него не живой, но ходульный, механический, неинтересный, по его любимому выражению, его Лир его же «не цеплял».

Режиссеры были молоды и талантливы, но большому актеру Армену не хватало с их стороны больших подсказок, большого взгляда со стороны: назидательного крика Гончарова, тонкости Эфроса, изобретательности Захарова. Твои режиссеры ушли, понял, наконец, он, ты должен был уйти вместе с ними — по недоразумению задержался, оказался не в той компании. Ушли твои режиссеры и ушло твое время, а ты старый, ты всем мешаешь. Да, заключил он, так и есть, теперь пробуй с молодняком…

В зале по ходу репетиции сидел второй состав: Гордиенко. Однажды Армен настоял, чтобы Ваня тоже вышел на сцену в очередь с ним и попробовал себя в Лире — Ваня вышел и попробовал и получилось не то, чтобы блестяще, но вполне, для первого раза, даже неплохо, это Армен для себя отметил. Режиссеры потом сказали ему, что Ваня, конечно, гораздо слабее репетировал, чем Армен, но охотника Армена обмануть было нельзя: глаза и у Саустина и у Слепикова были довольными: второй состав в лице Ивана они уже заполучили. «А вдруг и первый?» — спросил себя Армен и расстроился до разлития желчи.

Он почувствовал в Ване настоящего конкурента, и это было для него неудобоваримо. Он искренне хотел, чтоб играл Ваня, но счастлив от театра, жизни и Вани стал бы только тогда, когда твердо бы знал, что сам он всегда лучше Вани и всех других, что он вне конкуренции и что он в любом театре номер один. Он один гениально играл у Гончарова и мудрого Сократа, и злодея Нерона, и Стэнли Ковальского в «Трамвае „Желание“», и Большого Па в «Кошке на раскаленной крыше». Никому не отдавали его роли и в мыслях такого у Гончарова не было. К чужому успеху на собственном поле Армен ревновал, как говорится, печенью, страдал, по другому жить не мог. Тебя выживают не режиссеры и не Ваня, объяснял он себе, тебя выживает чужое тебе время. А вдруг Ваня и вправду окажется лучше, вдруг его предпочтет публика? Эта мысль была для Армена невыносима, и вновь торкнулась в нем недавняя мысль: уйти?

134

Вечерами, накормив Фила, измотанный Армен ставил перед собой бутылку любимого височки, закуску от Алевтины и предавался честным размышлениям и переосмыслению бытия.

Сахар и старость — вот, что тебе мешает справиться с ролью Лира, и ты это знаешь. Они разбавляют, ослабляют твой талант. Да еще пианистка свою долю таланта уволокла, да, да, именно так, уволокла, имела, значит, право, говорил он себе, пригубливал виски и размышлял дальше.

С подлым сахаром справиться можно — не сможешь сам — поможет бледнолицый брат твой в больнице. А со старостью, ребята, справиться нельзя. Хотя нет, способ есть, сделал он для себя открытие, он единственный, зато победный и простой. Стоит тебе сдохнуть, как старость будет побеждена и опозорена окончательно, и думать так ты имеешь полное право, потому, что ты стар и скоро тебе сходить со сцены и дальше прямиком сам знаешь куда, говорил он себе и, прихлебывая виски, смаковал любимый вкус.

«Да, да, — говорил он себе, — сцена, конечно, священна и неприкосновенна, но ты, как охотник, знаешь, да, что рано или поздно смерть настигает каждого, как пуля на охоте. С первого раза она может промахнуться и даже со второго, но с третьего — настигнет неминуемо. Потому стоит тебе подумать и уйти со сцены раньше, чем она тебя достанет и ты красиво упадешь, ногами в сторону публики».

Рассуждая так хладнокровно насчет сцены и смерти, он всегда помнил рассказ близкого друга своего, знаменитого футболиста Спартака Никиты Симоняна.

«Я тогда сразу ушел из футбола, — рассказал ему Симонян, — когда во время матча однажды услышал с трибун: „Симонян — старое говно! Вон с поля!“ Вот тогда я понял, пора, и повесил бутсы на гвоздь. Друзья и тренеры уговаривали не уходить, положить на этого дурака с трибун, но я-то знал: такие крики будут повторяться».

Вспоминая Симоняна, думал о себе. А хорошо тебе будет, Армеша, спросил он себя, если по ходу спектакля какой-нибудь продвинутый молодой му крикнет тебе, что ты старое, извините за слово старое, говно? Хорошо, ответил себе Армен, очень даже хорошо — пусть крикнет, пусть просигналит для меня отбой, я не Симонян, сам со сцены не уйду, духу не хватит.

Однако думы о театре, о том, чтоб уйти, становились в нем все более навязчивыми, стучали в темя.

Во-первых, сахар и старость, во-вторых, конкурент Ваня, в-третьих, она, пианистка, поливающая тебя на всех каналах, в-четвертых, никогда моим молодым сверхгениям Саустину и Слепикову не достигнуть уровня Гончарова. «Кстати, Гончар, — вспомнил по ходу Армен, — никогда не позволял снимать свои спектакли киношникам. Театр — это „здесь и сейчас“, только непосредственно „здесь“ и только непосредственно „сейчас“. Театр стареет, не так быстро, как кино, но все же, все же, все же, и не надо театр снимать для кино — пусть спектакли останутся только в головах, учебниках и памяти как недостижимая легенда, как идеал — так считал Гончар и был прав. Я тоже, когда уйду, хочу остаться легендой — мда, а неплохо бы…»

Неплохо бы что? Уйти? Остаться? Уйти?

Маму пытал непрерывно, можно сказать, надоедал. Она, натура железная, долго молчала, отнекивалась, наконец, достал и ответила, что если он уйдет со сцены непобежденным, с высоко поднятой головой, она будет им гордиться.

Маму надо слушать, сказал он.

Виски был добит, кот спал, пробило полночь, и Армен, в чем был, повалился на кровать.

Сон был крепок и сладостен.

Он познакомился в кафе-мороженое с чудной загорелой девушкой. Вместе вышли на пляж.

Ему было приятно идти с ней рядом, смотреть на стихающее море и багряный закат, слушать ее негромкий скромный голос.

Крым, понял он, точно Крым. Что я там делаю? Гастроли?

Вопрос остался без ответа, не требовал его. Волны накатывались шуршащим гребешком на гальку, луна висела над заливом, сладостно пела южная птаха в кустах.

Он положил ей руку на плечо, без усилий, словно поворот в танце, развернул к себе. И, продолжая совместный танец, они в полном и душевном согласии опустились на гальку.

Ветерок трепал ее волосы, доносил до него сладостный аромат молодости.

Совсем рядом возникла и вошла в слух невероятная музыка, которую можно было слушать вечно. Шопен, конечно, он узнал его.

Повернув голову, увидел пианино и за пианино увидел ее. Свою любимую, хорошенькую, вдохновенную, изгнанную Вику. Он вздрогнул от восторга.

Но позвольте, товарищи артисты, а кто же тогда под ним? Сбитый с толку Армен посмотрел на девушку, что ерзала под его чугунной тяжестью. И там тоже была Вика.

Тяжко, разрывая сон, его крик вырвался наружу, он проснулся.

Спугнув гнездившегося на груди Фила, припал к бутылке, к последним необходимым каплям и произнес вслух: «Абзац. Она добила тебя снаружи, теперь выедает мозг изнутри».

Стукнуло в голову: замерь сахар. Так и сделал, схватив недрогнувшей рукой глюкометр с тумбочки. Схватил и подумал: не стоит, и так все ясно.

И все-таки замерил.

И по-актерски крепко отматерил и себя и сраный сахар. Бандит, блин, забрался не иначе как на Арарат — так высоко он еще никогда себе не позволял.

Попытался заснуть — получилось плохо. Промучился да утра и в девять позвонил светлолицему доктору.

135

Через час был на любимой больничной койке и спросил себя в шутку: «Рабинович, зачем тебе квартира в Конюшенном? Ты теперь живешь не там, у тебя теперь временно другой адрес — а скоро будет вообще другой, постоянный — догадался? Тогда готовься».

Любимые медсестры поставили капельницу, веселая живая вода закапала в измученный старый органон, в попытке по весеннему его перезапустить.

Капельница — привычная, удобная форма лечения. Армен уважал капельницу: пока лежишь почти час — думаешь, при этом губы, уши и руки у тебя свободны. Если болеть, то только с капельницей, так он считал.

Руки свободны — набрал Осинова.

Осинов коротко охнул и через час был в палате, подле шефа. Увидел его, дремлющего в кресле, снова почувствовал, что привязан к нему канатами жизни, и негромко окликнул.

Губы Армена с левой стороны — перекос после инсульта — дрогнули, задрались, и Осинов увидел могучие желтоватые клыки, верхний и нижний, что при опасности могут захлопнуться в замок на горле врага, захлопнуться и уже никогда не открыться. Холодок пробежал по шее завлита.

Сделав шажок к худруку, Осинов пожал его сухую крепкую руку и отметил про себя, что сил в этом армянском человеке еще много.

— Вот, Иосич, — сказал Армен, — сам видишь.

— Вижу, — сказал Иосич. — Временно. Пройдет.

— И выпить нечего, — сказал Армен.

— Так я схожу. В момент.

— За Лира надо бы выпить, Иосич. За Ваню.

— В каком смысле? — насторожился Осинов.

Армен посмотрел на него с сомнением, что прожженный человек театра его не понял. Похоже и вправду не понял, подумал Армен и перевел удивленный взгляд на потолок.

— Честно тебе скажу, — нехотя сказал Армен, — премьеру сыграете без меня. Есть Ваня, он неплохой. Я так решил.

Иосич уже давно понял, к чему клонил Армен — виду не подал, но понял — потому сейчас сразу же замотал головой.

— Невозможно. Вы — народный, значит, для народа! Никто не согласится. Шекспир не согласится. Передвинем премьеру, пока у вас сахар, — вот и вся проблема. Как помполит вам говорю. Премьера только с вами.

— А если я совсем уйду? — спросил Армен. — Я устал, я сдох, Иосич. Нет меня, я умер.

— И это невозможно — театр не отпустит. Не труппа — театр, люди, артисты. Артисты, вы лучше меня знаете, страшная сила и, если они захотят, смерти не будет вообще. А будет жизнь на сцене, в которой вы будете горевать и радоваться как артист, в которой вы сыграете лучшую свою роль. Вы — плоть от плоти артистов, будьте как они, будьте как все…

— Не хочу как все. Я король.

— Да, Ваше величество. Вот именно! Да!

— Болтаешь много, завлит. Как ваша фамилия? Осинов? А заговорил как, звиняйте, драматург Шекспир! Ты откуда, Иосич? От Единой России? От Жирика? А может от самого?

— Я не от партии, я завлит вашего драматического театра. И ваш оруженосец. — Осинов понизил голос, приблизился к уху. — Помогу вам одеться и дернем отсюда к тетиной матери прямо в театр. А что? Декорация стоит. Все службы на местах. Ждем вас.

Возникла пауза — двухминутная передышка на обдумывание.

Армен вспомнил свой театр, от такого воспоминания сладко и желанно потянулся на койке. Но тотчас вспомнил Вику, вековую течь в туалете, актерскую нужду, алкогольные мотивы, театральные проблемы, недоработки, недоделки, недофинансирование, нервы, режиссерские истерики, собственные обсеры с памятью и собственную усталость, и настроение его окаменело на одной простой мысли: театр — все равно чудо, но он от таких чудес подустал…

— Ладно, Иосич, иди, — сказал Армен. — Привет друзьям моим режиссерам и всем-всем, большим и малым. Мы друг друга поняли. Я подлечусь.

— А я в этом не сомневался. Лечитесь. Мы все вас ждем.

Осинов почувствовал: пора уходить. Хотел сказать напоследок, как ждет шефа, как любит его, но говорить мужчине о любви к армянскому мужчине счел стратегически неправильным.

Еще раз пожал нестарую руку и сурово, и мужественно покинул палату.

Шел и дорогой спрашивал себя: чего стоит наш театр без Армена? И себе же отвечал: ничего, театр без главного алмаза в короне, есть театр середняков, неинтересный, скучный, обреченный на нелюбовь и публичное вымирание.

136

Как только он ушел, Армену стало легче: усталость сошла, взамен пришли мысли.

«Честный разговор не получился, — понял он. — Они не хотят, чтоб я ушел. Народный, думают они, должен принародно сдохнуть на сцене — а я так не хочу. Хочу уйти из долбаного любимого театра, хочу уйти, как Симонян, который когда-то сказал мне, что лучше уйти на полчаса раньше, чем на одну минуту опоздать. Хочу уйти так, а они не хотят… Значит, придется действовать как всегда. Хитрость охотника, маскировка замысла, ложные ходы, иногда прямой обман. Главное, чтоб ты сам больше не колебался в собственном решении. Не колеблешься, тверд? Да, мама, — ответил он себе, — я уйду так, как ты хотела, я уйду, чтобы не было мучительно стыдно и тому прочей лабуды — я просто уйду».

Ответил и почувствовал, что голоден. А еще почувствовал, что хочет долму. Хочет страшно и невероятно, до того хочет, что ощущает во рту ее тонкий пронзающий вкус. Ммм, вот он, вот он вкус долмы, незабываемый, нежный, острый, всегда присутствует на языке и хранится в генной памяти… Лучшую долму в жизни готовила мама. Кто еще? Ну да, конечно, вспомнил он, у пианистки тоже получалось неплохо, но она уже умерла. Татьяна, кстати, тоже могла, даже в Америке простая русская женщина из Еревана ухитрялась вкусно готовить эту армянскую еду — потому что дело совсем не в географии, а в том, о чем поют песни.

И… позвонить? — спросил себя Армен, но сразу отказался от этой идеи. Не так поймет, решил он.

137

А потом примчался в палату Артур, позитивный, положительный — не хочешь, а заставит принять окружающий мир с улыбкой и плюсом, заставит любить то, что происходит вокруг — даже тогда, когда понять и принять бывает непросто. Слова такие знает, убеждения, аргументы, у него получается расцвечивать этот мир радостью даже тогда, когда это почти невозможно.

«Цават танем, друг!»

Он привез Армену палки типа лыжных для скандинавской ходьбы и объявил старику: подъем!

И Бледнолицый, как почувствовал, увидел, разглядел палки и сразу дал добро.

— Я спорт не люблю, — сказал Армен.

— На воздух, на воздух! — закричал Артур и выволок старика в больничный парк, к голосящим птицам, на радужное солнце, на хрустящие песчаные дорожки.

Ноги Армена шли плохо, но Артур заставил его выхаживать рядом с собой метры, метры и метры, и складывать их в лечебные километры.

Гулявшие больные узнавали артиста и в смущении отворачивались от его старческого сумасшествия. Ему было на них наплевать, он верил только Артуру.

Он находился с палками до полного изнеможения, и ноги гудели как работающий дизель.

Вечером больничные замерили ему сахар и впали в недоумение.

Бандит бросил нож и миролюбиво притих на нарах, а бледнолицый врач от удовлетворения таким лечением исключительно порозовел и позволил себе, завязавшему, полста спирта.

— И так — каждый день! До изнеможения! — выписал рецепт Артур и исчез по делам стремительного армянского бизнеса.

Через несколько дней Армен оттоптал все дорожки в парке, стал завзятым ходуном.

Сахар отступил и притаился в тени дорожек.

— Он никуда не денется, — объяснил ему бледнолицый, — единственное, чего он боится — кнута! В вашем случае это физкультура и нагрузки. Благословляю!

С каждым днем Армен чувствовал себя здоровее. Восьмидесятилетние руки налились молодой силой, ноги вспомнили юношеские походы к подножью Арарата, а мозги, мозги — вот, что главное! — окончательно очистились от шелухи сомнений.

Потому, когда театр выбросил на больницу очередной десант, Армен встретил его с хладнокровной уверенностью, любопытством и одним нетерпеливым желанием: уйти на скандинавскую прогулку. Театр — о, новость! — стал ему менее интересен?

Десант выстроился в боевой порядок: впереди ударная сила — рослый Ваня Гордиенко, сзади два любимых авангардиста режиссера, представляющие послезавтрашний день театра, а в арьергарде, чтоб, в случае чего, можно было увернуться и дернуть уже сегодня — фанат Шекспира и по совместительству завлит Осинов.

Ваня первым вступил в дело.

— Лиру Первому от Лира Второго, — объявил он и, размахивая рукой, словно воображаемой шляпой, поклонился худруку как испанскому гранду.

— Принимается, — ответил Армен и так же театрально откланялся в ответ дружественному десанту.

После чего сели, заговорили, обсудили, договорились и перешли к закускам. Армен слегка подгонял потому что желание, с которым он встретил десант, еще более в нем окрепло.

Премьеру Лира назначили через десять дней, день в день. Озвучил дату Саустин, и договорились сразу без споров и сомнений. Десант волновали пожелания Армена, но он согласился на удивление легко.

— Все помню, — заверил он режиссеров, — все будет хорошо.

Армен смотрел на Ваню, режиссеров, Осинова, гордился ими и был уверен в том, что в действительности все обойдется хорошо несмотря на принятое им решение.

— Скажи им, скажи, — требовала мама, — ты благородный человек, скажи, так будет честнее!

— Нет, мама, — кажется, впервые в жизни не согласился с ней Армен, — не скажу. Такая у нас страна. Такие в ней люди, такой в ней я. Я не скажу, я сыграю роль, которой у меня никогда не было. Я буду много обещать, находить причины, ничего не делать и врать!

— Ты коварен, сынок, ты никогда таким не был!

— Я прожил интересную жизнь, я многому научился!

— Ты погубишь их! Ты погубишь весь театр!

— Мама, они смогут. Прекрасно обойдутся без меня. В этом театре все прекрасно обходятся друг без друга.

Это был удивительный день. День взаимных легких договоренностей, взаимного удовлетворения и новых плодотворных планов.

Разошлись поздно, в полном счастливом отпаде, заряженные как батарейки «Дюрасел».

Армен вернется, премьера громыхнет на всю Москву, думали режиссеры.

Он сыграет Лира. Я добился, не зря прожил жизнь, думал Осинов, вместе с ним войду в вечность.

Я сыграю хорошую роль, думал Армен. Сыграю Шекспира в его лучшей пьесе. «Вся жизнь — театр, и люди в ней актеры» — это его слова и его пьеса, и я в ней сыграю. В другой пьесе играть уже не хочу, неинтересно.

138

Однако наступили следующие дни и вместе с ними поползли к Армену черные тараканы новых сомнений.

Твой театр кончился, внятно сказал ему в ухо утренний внутренний голос, когда он проснулся и ощутил, но сознание еще бродило во сне. Театр есть производное от жизни, но не сама жизнь. Хватит лицедействовать, сказал ему голос, живи, просто живи, тебе немного осталось.

Он услышал, проникся и поверил, немного удивился тому, что голос заново внушает ему то, к чему он и сам уже пришел, зато сразу понял смысл много раз слышанного прежде выражения «доживать». Вот оно значит что…

И сразу почувствовал, как ему станет легко, если все его богатое театральное прошлое останется за бортом очередного этапа жизни. Повторял про себя такую новую для себя установку и пытался соответствовать.

Но сперва добился выписки.

Бледнолицый проводил его с легким сердцем и хорошей перспективой не возвращаться. «Ваш лучший врач, — сказал он на полном серьезе, — не я, а вот эти вот палки». Открытие пришло к врачу мгновенным радостным экспромтом, но еще раз нарушать по этому поводу свой сухой закон врач не стал, сила воли за годы многолетних поединков с алкоголем была у него страшная.

Армен отзвонил Артуру, оказавшемуся в Испании, и отправился домой, то есть, на квартиру Артура, к коту Филу Второму и домработнице Алевтине.

Кот чихнул и плотоядно Армену мяукнул. Алевтина слегка смутилась, но поздравила, забросала второстепенными домашними новостями, угостила чаем и, помня о завтрашнем дне, унеслась в парикмахерскую.

Армен взглянул на висевший над столом календарь. До премьеры оставалась неделя, и это было плохо.

Он не будет звонить ни Осинову, ни в театр, обманывать их специально он не станет. Все произойдет своим привычным, ненавязчивым отечественным путем, подумал Армен. И пусть все узнают, меня нет, я умер.

Сказал так и снова подумал о долме. Смерть и долма. Странная связь, пришло ему в голову, очень странная связь, товарищи артисты…

Но его палец уже скользил по смартфону, «Круто, — сказал себе Армен, — так обычно говорит молодняк. Круто, угорело, полный игнор!»

Татьяна, услышав единственный в мире трескучий голос, вздрогнула, но собралась — словно включила в себе неведомую кнопку, так делают актеры перед выходом на сцену.

— Ты дома? — спросил он.

— Да.

— Долма есть?

— Да.

— Я могу приехать?

— Да.

Разговор, включивший в себя полжизни и судьбу, был завершен в трех предложениях. Он посадил Фила в сумку, собрал шмотки, заглазно сказал Артуру спасибо за все и захлопнул за собой гостеприимную дверь. Доживать, сказал он себе. Доживать будем неплохо.

139

Старый новый дом. Новый старый дом. Староконюшенный переулок. Квартира, выбитая для него Гончаром.

Он стоял перед знакомым подъездом, перед ручкой двери и понимал, что древнегреческие философы были неправы: он дважды ступал в одну и ту же реку.

Открыл входную дверь, вдохнул воздух, который стразу признал своим, и подумал, что запах родного жилья так же неистребимо и вечно присутствует в человеке, как отпечатки его пальцев.

Палец приложился все к тому же звонку, звук звонка отозвался перебоем в сердце и ее привычными, чуть шаркающими шагами по коридору.

Он с напряжением ждал ее первых слов, готовил ответы — шутливые, серьезные, просительные, непонятно какие, но она была умна, умнее, чем он мог предположить. Увидев его за дверью, глазом не повела, а только определила:

— Сегодня ты рано. Обед еще не готов, долму придется подождать.

Он кивнул, взглянул на нее и выпустил кота — это и были все его, полные смысла, слова и жесты, которые она поняла правильно.

Он ступил на порог их прежнего общего дома и быстро сообразил, что и Америка-Европа, и расставания-непонимания-невзгоды, и раздельная их жизнь, и приключение с Викой, и музыка, и последний, не очень удачный театр вместе с Лиром — и все-все-все разом рухнуло, исчезло, провалилось в тартарары и нет теперь ничего — а на месте этого ничего есть только он, она и между ними грубый бурый шрам, и теперь они должны научиться жить заново с этим шрамом, и постараться сделать так, чтобы шрам не замечать.

— Я как Крым, — сказал он, — я воссоединяюсь.

— Ты не Крым, — сказала она, — ты просто… произведение искусства, — отвернулась и быстро — слишком быстро ушла по коридору на кухню. Правильная реакция, профессионально отметил Армен, естественная, никакого наигрыша.

У него когда-то был любимый старый стул в коридоре подле вешалки, на котором он обычно надевал ботинки. Он огляделся. Удивительно, стул остался на месте спустя столько путанных лет. Армен опустился на него, как на старого друга — стул, как показалось художнику сцены, приветливо скрипнул и спросил: «Где ты раньше был, Рабинович?» Худрук был крепким сыном гор, но стул таким своим вопросом окончательно его достал и завлажнил глаза.

Звонок смартфона оборвал в нем нежную ноту и заставил взглянуть на дисплей. Осинов. Иосич, бедолага. Хочет узнать, переживает, волнуется — через неделю премьера.

Ничего он о нем не узнает. Он умер. Зато есть Ваня.

Армен вырубил смартфон и направился на кухню.

— Давай куда-нибудь уедем, — сказал он Татьяне.

— А как же театр? — спросила Татьяна. — Премьера?

— А что, театр? — повторил он без всякого выражения. — Театр вечен.

— Ешь долму, — услышал он и поблагодарил ее за сообразительность и отсутствие лишних вопросов.

Он снова ел ее вкуснейшую долму и пил водку.

Сидел на своем законном месте, в своем доме, в своей кухне, со своей женой и только один вопрос не давал ему покоя: почему, зачем год назад сбился и сломался весь налаженный ход жизни? Почему, зачем, за какое наказание пришла к нему неземная — тьфу, тьфу, тьфу — любовь, где были глаза его и разум, и почему мама ему не помогла? Ответа он найти не мог. Чертово счастье, подумал он. Другого ответа он найти не смог.

— Я тебя люблю, — вдруг выскочило из него.

— Давно ли? — тотчас спросила она.

— Всегда, — сказал он. — Перерыв не в счет.

Быстро и часто закивала она головой, но смолчала. Перерыв. Для него это всего навсего перерыв. Чертовы народные артисты. Чертовы мужики. Они такие все. Даже самые, самые.

— Я хочу остаться, — сказал он.

— Уверен? — спросила она. Боялась ошибиться с его ответом, но все-таки спросила.

Спать она положила его на прежнюю кровать, сохранившуюся чудом, на его привычное мужнино место. «Я лягу рядом», — сказала она, и он кивнул. Она легла рядом — как когда-то, но теперь без всяких дел. Легла рядом, и он сразу почувствовал себя умиротворенным стариком, добившемся равновесия и освободившем голову.

Театр, вдруг перед самым сном пришло ему на ум, как там Осинов, как Лир, как премьера?

Тотчас запретил себя думать о театре, но знал за собою общую человеческую слабость: чем строже люди себе запрещают, тем чаще это запретное вспоминают и хотят. И, засыпая, боялся: вдруг он, любимый мучитель театр, снова ему приснится? Или, не дай бог, вместе с ним посетит его во сне большая любовь и великая музыка?

К счастью, не было ни первого, ни второго, пронесло, пролетело и, проснувшись, он порадовался тишине и спокойному берегу, к которому заново прибился. Жизнь все-таки чему-то его научила и теперь он мечтал только об одном: чтобы еще раз все это не потерять.

140

На следующий день на зеленом «Солярисе» Татьяна увезла его и Фила подальше от Москвы, на старую дачу за сто двадцать километров. Ту, что раньше вызывала его восхищение бревенчатой крутобокой крепостью. Ту, что нынче вызвала в нем сочувствие своей подгнившей облезлой ветхостью, исчезающей понемногу в удушающих объятиях молодой зелени, обложившей дом.

«Изба похожа на меня, — подумал он. — Старье на свалку».

Дверь завизжала, дом пахнул сыростью, которая тотчас вспомнилась ему и тоже показалась родной.

— Да, дача требует сноса, — признала Татьяна. — Но я все равно ее не снесу. Зато грибов — как прежде, под каждой елкой. Тебе надо отдохнуть. От всего.

Ее последнее «от всего» он истолковал расширительно и кивнул в знак согласия.

Она развела огонь в печи, выставила на стол бутылку, согрела чайник, распахнула окно на волю, и зазвучала новая в сердце старая новая струна.

Хочу, чтоб всегда было так, сказал он себе, глядя на растопленную печь, на стреляющие огоньки — мгновения жизни, на Фила, свернувшегося у него на коленях. Это жизнь, к которой ты стремился, которую теперь получил. «Ты счастлив? — спросила вдруг мама. — Ты счастлив, Армен, — подтвердила она. Дом, лес, грибы, Фил, Татьяна — вот, оказывается, все, что нужно тебе для счастья. И никакого театра. Никаких Осиновых, Саустиных, Лиров. Ты сможешь так? Ушел твой театр, исчез за поворотом и не было его никогда, забудь. Мне не очень нравится, как ты ушел, но все же ты решил и ушел. Ты сможешь так? Тогда доживай счастливо. Я с тобой».

141

Три последовавших дня он действительно прожил просто и счастливо. Оторваться не мог от извилистой речки, финтившей внизу под горой и напоминавшей ему детство и Армению, заново открывал для себя лес, еловый сумрак, комариные писк над ухом и лесное чудо — грибы. Их, белых и красных крепышей, он набрал корзину и потом с большим удовольствием, под жар печки и ледяную водку, на пару с Татьяной употребил в жареном виде и фантазией вернувшейся сказки.

Его счастливая жизнь кончилась внезапно, как, впрочем, всегда кончается в человеке счастливая жизнь.

За четыре дня до премьеры далекий, почти изгнанный фантом театра неожиданно превратился в нем в ощутимую реальность, в ноющую, растущую, в ни на минуту не покидающую душевную боль. Он уже не думал о природе, о счастье покоя и одиночества. Спал плохо, а, если все же засыпал, просыпался с одной и той же мыслью.

О спектакле.

Но и этого было мало — он вдруг реально ощутил в себе кошмарное желание сыграть короля. К нему вернулись слова и монологи, и целые куски роли, руки и ноги стали ходить как у Лира — он начал в себе это подмечать. Чертовщина и наваждение, магия Шекспира, думал он, но поделать с собой ничего не мог. Спектакль, только и думал он, я — Лир, а все остальное: природа, грибы, так называемое счастье и даже Татьяна — бессмыслица. Никто и ничто не сможет помешать моему театру, думал он, даже любимый сраный сахар.

Татьяна замечала его терзания, задавала вопросы, он молчал.

— Что с тобой? — спрашивала она. — Опять?

— Ничего, — отвечал он и просил чаю.

Долго гонял звякающую ложечку по стеклянным краям стакана и впадал в угрюмость. «Ты сможешь так?» — повторял он себе мамин вопрос и в который раз удивлялся тому, что мама знает его лучше, чем он себя сам.

За три дня до премьеры он ответил маме, что не сможет, сломался и позвонил Осинову.

Звонил и дергался словно впервые звонил в театр своему завлиту.

И Иосич, как услышал голос шефа, задергался тоже.

Смартфоны раскалились от заряда эмоций, но оба были сдержанны и малословны. Да здравствует наш театр, автоматом подумал тогда Армен. Все переживания — внутри. Хороший театр.

Спрошено и отвечено было немало. Но ничто из разговора не имело бы смысла, если бы не самая главная озвученная мысль. Армен будет играть премьеру!

— А как же репетиции? — впервые открыто заволновался Осинов.

— Репетирую каждый день, — ответил Армен. — Режиссеры пусть не волнуются, кашлять не будут!

Вашу мать! Осинов взыграл, воодушевился и с новостью тотчас помчался пить пиво с Саустиным и Слепиковым.

Армена же захватили новые здоровые нервы, и, значит, новый смысл. Настроение его переменилось.

— Рабинович, — спросил он Татьяну, — зачем вы сделали обрезание?

— Я — Рабинович? — удивилась она.

— Чистый Рабинович, — подтвердил Армен, — Послезавтра везешь меня в театр. У меня — премьера!

— Ты же решил, сам сказал!.. — Татьяна была поражена.

— Никогда не верь артисту, — сказал он. — Артист — лицедей, клоун и врун — посмотри на меня! Вот что такое настоящий артист.

Он не шутил, и это ей понравилось.

Премьера, так премьера! Ей ужасно хотелось увидеть его в новой работе. Да еще Шекспир!

142

Весь этот и следующий день он освежал роль. Уходил в лес и там, на нехоженой опушке давал волю голосу, темпераменту, игре и импровизации.

Импровизацию в работе он всегда любил, называл ее «хулиганить», значит, уклоняться от текста и привычных мизансцен и, словно асс в воздухе, летать по роли свободно и играть на таких опасных поворотах и параметрах, что открывая новую выразительность персонажа, поражают и самого актера, и зрителя. Он пробовал — браковал, пробовал — утверждал, чаще браковал, но иногда получалось и неплохо, иногда как у самого Гончарова. Лир должен был получится, говорил себе Армен. Должен.

Если забывал текст — не стеснялся, звонил верному Осинову, и тот был даже очень рад, что участвует в процессе.

В день премьеры, как обычно, встал рано, привел себя в порядок и надел на счастье все тот же любимый старый пиджак. С Татьяной более не шутил, но с каждым часом становился все более замкнутым, грубоватым, отчужденным, все более недосягаемым королем, монархом Британии. Татьяна понимала: большой артист, входит в роль, не обижалась, напротив — рада была.

143

В Москву выехали вовремя, даже с запасом, он терпеть не мог опаздывающих артистов, сам никогда себе не позволял — Гончар однажды и навсегда отучил молодого армянского артиста, когда в присутствии труппы за опоздание лишил его заветной роли.

Поначалу Армен хотел вести сам, но передумал, отдал ей руль, сам сел рядом, возложил на колени Фила и, прикрыв глаза, повторял текст, чтобы, ни дай бог, не повторилось на премьере то, что было на последней памятной репетиции.

Погода выдалась легкая, облачка на небе — наперечет, забавными кляксами, и дышалось свободно, распахнуто, можно сказать, театрально — все было готово для большой премьеры.

И дорога второстепенная, по которой они тянулись к большому шоссе, была, хоть и узка, зато не загружена.

Ехали быстро, без приключений, приедем раньше, меланхолично думал Армен, пообщаюсь с режиссерами, успокою их, успокоюсь сам, кофейка успею выпить, выкурить сладкую.

Так и эдак рассуждал о премьере Армен, и везде получалось у него хорошо.

Но вот «Солярис» завихлял передком, и Татьяне пришлось тормознуть.

— Запаска есть? — спросил Армен, сразу понявшей в чем дело.

— Есть, — кивнула Татьяна. — Ты сиди, я посмотрю.

Вышли оба. И оба убедились, что правое переднее колесо изрядно сдулось. Армен взглянул на часы.

— Актерское счастье, — сказал Армен. — Все указывает на хорошую премьеру. В багажнике?

— Да, — кивнула Татьяна и почему-то заранее испугалась.

Когда-то в Армении он менял колеса на спор и скорость, быстрее Армена в большой деревне никто не мог переобуть машину «Москвич». С тех пор прошло совсем немного времени — всего-то шестьдесят с небольшим. Но об этом он сейчас не думал, зато всегда подсознательно помнил мамины слова: «Сила к мужчине приходит тогда, когда она нужна».

Открыв багажник, лихо вытащил запаску, бросив ее на асфальт, по отпрыгу удостоверился, что запаска в порядке и задал Татьяне простой вопрос:

— Где у тебя домкрат?

И стало понятно, почему она испугалась. Глаза увернулись, и она призналась, что домкрата у нее нет.

Женщина есть женщина, подумал он и, как кавказский рыцарь, ничего ей не сказал.

«Сила приходит к мужчине…» и тому подобные словеса — он мигом сообразил, что силен, но не на столько, чтоб сменить колесо без домкрата.

Он опять посмотрел на часы и сплюнул смачно, как работяга. Время поджимало, но еще было.

— Быстрее, — сказал он.

Выкатил колесо на дорогу и, подняв руку, стал голосовать.

А машины катились как слезы: белые, красные, синие, черные. Проносились с шиком, ароматом и пылью, современные, скоростные, элитные — дед с колесом на дороге мало волновал самый душевный народ в мире.

Публику надо чем-то зацепить, подумал Армен и — слава Гончарову — Армен автоматом вспомнил яростные крики режиссера, обращенные к артистам на самой первой репетиции. «Чем будем удивлять? — кричал Гончар собравшимся артистам, — чем поразим тетю Маню в десятом ряду партера?»

Армен, кажется, нашел ответ.

Оравшего Фила Второго сунул в руки недоумевавшей женщине, себе вместо шапки возложил на голову колесо и — вместе с Татьяной — нагло шагнул на проезжую часть. Лиса Алиса и кот Базилио, мелькнуло у него, хотя хитрости в таком решении не было никакой, а было одно лишь отчаяние.

Первая машина — по тормозам, завизжала юзом, вывернула боком, в испуге унеслась прочь.

Вторая машина объезжала парочку с тихим любопытством, но без остановки.

Остановилась третья.

Родной «Жигуль». Повидавшая жизнь «четверка». Раритет, можно сказать, музей, вонявший выхлопом как большой цементный завод.

И домкрат нашелся у пожилого русского мужика и время, и самое, главное, Армена он узнал.

Они вдвоем справились не хуже Армена в молодости, через двадцать минут «Солярис» был готов к дороге.

Автографом и рукопожатием расплатился Армен с хозяином домкрата, сам сел за руль и придавил гашетку газа.

Машина помчалась быстро.

Но время бежало еще быстрее.

144

Они все равно успели бы на премьеру, но за пять километров до основной трассы «Солярис» уперся в пробку. Блин! Рабинович, за что мне такое счастье? Я же не еврей!

— Ой, — ахнула Татьяна.

— Выпей гной, — сгрубил Армен. — Извини за слово выпей.

Он заглушил движок и вышел.

Десяток разнокалиберных тачек, сбившихся в непроходимую кучу, канарейка ДПС с проблесковым маячком на крыше, впереди, куда пробрался Армен, на асфальте, рядом с трехосной фурой и битыми машинами лежало нечто, прикрытое пледом.

Царствие небесное, подумал Армен. И куча машин, объехать невозможно.

Что делать, как быть? Что делать, мама? Рвануть по обочине — ДПС за задницу закрючит. Оставить здесь Татьяну с машиной и Филом, пробираться одному? Можно. Не факт, что успею, но можно попробовать. А зачем?

Чертово счастье, подумал Армен. — Судьба играет на кларнете. Я играю Лира. Театр абсурда. Жаль, до этого наш театр еще не дорос, а возможности большие…

Он все время смотрел на часы и психовал.

Сквозь публику, стоны раненых и крови — пробрался к молодому офицеру ДПС, занятому составлением электронного протокола и постоянно отвечавшего на звонки.

— Офицер, — спросил Армен, — когда поедем?

— Минут сорок, когда разгребут, — бросил офицер и снова приклеился к смартфону. — Скорая? Где вы, орлы?

— Сынок, — предложил Армен, — а если я по обочине, самым тихим…

Офицер показал ему спину.

— Сынок, у меня спектакль, премьера! — крикнул Армен. — Я играю короля!

Офицер отмахнулся.

Не узнал, подумал Армен. Нормально. Коротко живет слава. Тем более, чужая.

Посмотрел на часы, вернулся к машине, выпил воды из припасенной Татьяной бутылки и почувствовал, что это абзац.

— Абзац, — сказал он Татьяне.

— Абзац, — подтвердила она и добила воду из бутылки. — Что делать будем, Армен-джан?

— Оставлю тебя и кота в машине, сам дойду до трассы, поймаю попутку до Москвы.

Она смолчала, и он понял, что никогда так не поступит.

Слава богу, есть Ваня, подумал он, слава богу, театр он не подведет, а Лира, если не срастется сегодня, сыграет на втором спектакле.

Достав смартфон, взвесил его на ладони, как судьбу, и набрал заветный номер.

145

Он обрисовал ситуацию и постарался унять ответный стон Иосича. Сказал, что постарается успеть, но гарантии дать не может, распорядился, чтоб они там, в театре решали проблему по ситуации, но чтобы премьеру ни в коем случае не отменяли, потому что есть Иван.

Конечно Иосич завибрировал, а через десять минут завибрировала вся труппа и режиссерская головка театра.

Огромная настенная афиша, с которой, приглашая публику, на большую улицу смотрел страдающий народный артист в роли короля Лира, превращалась в фейк. Одно дело Армен, совсем другое — Иван Гордиенко, и люди, в лучшем случае, спросят, в худшем, начнут сдавать билеты, и будет скандал наяву, а в соцсетях, как принято, по товарищески и разнообразно обгадят. Все это в секунду прокинул в своей шекспировидной голове Иосич и снова негромко застонал как раненый в заповедную мякоть.

Однако был приказ. Отменять премьеру за два часа до начала равносильно было самоубийству театра, никто об этом не заикался. Ни Слепиков, ни Саустин, ни, понятно, сам Осинов.

За час до начала, когда в гардеробе появились первые зрители — среди них был сразу узнанный Иван Степаныч и его всегдашний актив — и ситуация начала закипать, сообщили Гордиенко, который по уставу театра так и эдак обязан был страховать главного исполнителя и находиться в театре. Он и находился и нашелся в буфете у Галочки, и приказали ему срочно идти на грим и одеваться Лиром.

— Серьезно, что ли? — спросил Иван. — А почему? С какого? Жив же он, надеюсь, здоров?

— Армен задерживается в пробке, — объяснил артисту Саустин.

— Так может успеет еще к началу? — с надеждой переспросил Гордиенко, которому страсть как не хотелось становиться Лиром и подставлять свое несовершенство на первом же спектакле. Он прекрасно понимал, что публика хочет Армена и его, Иваново, появление будет встречено народом, мягко говоря, без горячих аплодисментов.

— Вряд ли, — отрезал Саустин.

Иван был серьезным артистом, но человеком возбудимым и нервным, и нервное напряжение обычно гасил привычным способом: молитвой и заговором.

Пришептывая молитву, он извлек потайную бутылку и запустил в себя первый длинный глоток на два булька.

— Может, еще успеет? — переспросил у Осинова Ваня, но получил ответ, что это исключено.

Тогда для усиления целебной силы молитвы Ваня заговорил ее вторым длинным глотком на три булька и несколько обрел уверенность.

— Ага, — сказал он. — Я переоденусь Лиром, и тут появится худрук — и что, что я скажу?

И вдруг услышал голос.

«Попробуй, Ваня, это твой звездный час. Одолеешь — станешь первым, не одолеешь — так и останешься на подстраховке».

Ваня вертанул головой, но голос не исчез, звучал нарочито, назойливо повторялся, и бывшему офицеру Ивану пришлось подчиниться. «Есть!» — ответил он голосу…

Через полчаса в коридоре посреди артистических уборных, на мягкую ковровую дорожку Виндзорского дворца, украшенную белыми лилиями, ступил сапожок Лира, монарха, короля Англии.

Зал заполнялся. До начала спектакля оставалось двадцать минут.

146

Время — несовершенно придуманная категория. Для кого-то оно бежит, для кого-то стоит на месте и убивает.

Воды — нет, сладкие кончились.

Сидеть в машине невозможно.

Скорая подъехала, но инспектор ДПС, так ему казалось, по-прежнему был нетороплив.

Общаться с Татьяной невыносимо. Что бы она ни сказала, все упиралось в премьеру и Лира. Нарочно?

Артур! Цават танем! Как он, старый дурак, мог его забыть, как мог не позвонить!

Артур, армянский его дружище, творец спасительных чудес. Если не он, никто не поможет.

Артур — чудо сразу ответил и с ходу сообщил, что уже подъезжает к театру.

Пришлось ему все рассказать.

— Я понял, — со сжатой энергией ответил Артур. — Будьте на месте. Я скоро.

147

Жизнь сжалилась и сохранила Армену нервы.

Он постоянно был на телефоне с Саустиным и Осиновым, отслеживал время и, когда все стало очевидно, отдал распоряжение: начинайте без меня.

Но он никогда не узнает, как битком заполнился зал.

Как нетерпеливая публика, спустя десять минут после семи, начала раздраженно аплодировать и даже посвистывать.

Как четверть восьмого к людям вышел Осинов и все, как есть, ей поведал об Армене и происшествии.

Как народ, под крики «верните деньги!» взвыл, затопал ногами, а кое-кто решительно направился вон.

И, наконец, как в половине восьмого, Саустин и Слепиков, переговорив между собой и еще раз созвонившись с Арменом, дали команду машинисту сцены, отвечавшему за занавес.

Запели трубы, застучали барабаны, закричали глашатаи, и занавес пошел вверх.

Неверующий Осинов перекрестился и прошептал: «С богом…»

Лир-Гордиенко вышел на авансцену недрогнувшими — спасибо булькам — ногами и прокричал во все горло измученной ожиданием публике:

— Не спит в ночи король английский! Проблемы жалят сердце, истязают ум!..

Первые же слова Шекспира волшебно утихомирили публику.

148

Сперва был нарастающий стрекот и птичка вертолета, замеченная в небе. А потом птичка стала снижаться.

На осознание такого явления не было времени ни у Армена, ни у ДПС, ни у других участников дорожно — транспортного происшествия.

Интуиция художника и вера в Артура подсказали Армену — это чудо и это за ним! Цават танем!

Ключи и несколько слов брошены Татьяне, и вот он уже бежит к вертолету и даже опережает пилота, не успевшего вылезти из кабины.

— Это я, я! — крикнул Армен. — Вы от Артура?

Больше слов не понадобилось.

Птица была маленькой, на двоих.

Через несколько минут перепоясанный ремнями безопасности Армен стал ее частью и поднялся в воздух. «Народный, блин, артист, — сказал он себе, — в том смысле, что лечу над народом — все правильно».

Это был его первый, жуткий и прекрасный полет над бытом и мыслями. Полет, после которого человек всегда становится лучше, потому что смотрит на все земное и необязательное с высоты неба.

149

Премьера уже шла.

И даже набирала ход.

Спустя четверть часа раздались первые нестройные аплодисменты.

Спустя полчаса Осинов и Слепиков осторожно пожали друг другу руки. И Саустин им подмигнул.

И артисты спектакля, словив, как это умеют делать только артисты, общую атмосферу, забыли себя, горожан двадцать первого века, перенеслись в ставшую своей Англию и добавили представлению общего вдохновения.

Армен опоздал на полчаса, и понял, что это и есть актерский его финал.

Бескровный, тихий, мирный, как смерть во сне, которая дается редким и избранным. Собственно об этом ты и просил.

Вчера живой, сегодня нет, пробираясь по боковой лесенке думал Армен, значит, заслужил ты такую награду, артист, спасибо.

Однако перед входом в театр успел позвонить Артуру и Осинову, сообщил, что уже в театре и в перерыве будет у себя.

В каморке осветителей, кивнул мастеру света и — все внимание на сцену, где громыхал Лир. И только потом, оглянувшись на легкий шорох, заметил за собой фигурку. Ее, прежде любимой музыки, вжавшуюся в стену.

И тут достала, пора убивать, подумал он, но вслух не озвучил. Хранил тишину, смотрел спектакль.

— Я знала, ты обязательно придешь, — шепнула она.

— Мешаешь, — вполголоса ответил он.

— Я хотела побыть рядом.

— Уйди, — сказал он. — Мы закончили эту музыку. Я теперь джаз уважаю.

— А мне все равно, — сказала она.

— Я другую люблю.

— Что хочешь делай — не уйду. А если уйду, все равно в тебе останусь — ты вот это запомни!

Он ничего не сказал ей в утешение и в ее же интересах решил ее добить. Для чего повернулся к ней непроницаемой спиной. Что хуже всяких слов и аргументов.

Какое-то время ощущал ее сзади.

А потом она ушла.

Ему понадобилось время и волевые усилия, чтоб окончательно изгнать ее из головы. Интрижка в театре, успокаивал он себя, это нормально, это классика, это даже похвально. Легко пришла, легко ушла — дыши дальше. «Интрижка? — переспросила его мама. — Когда-то, сын, ты называл это последней любовью — нестоек ты, Армеша, нестоек, ненадежен, непрочен, несовершенен, жесток — и играть так, как раньше, ты уже не сможешь — она у тебя полсилы забрала. И во всем виноват ты сам».

Снова сосредоточиться на спектакле после таких маминых слов ему было непросто, но он себя заставил. Он был большим артистом и безоговорочно верил в сиюминутные, предлагаемые на сцене обстоятельства Шекспира. Автора, которому всегда верил.

Спектакль, в особенности Иван, тронул его как и всю почтенную публику. Он видел все недочеты Лира, видел, где Ваня подвирает, понимал, как сделать интереснее рисунок, где добавить, где убавить, но в общем и целом Иван не подвел. Ваня — неплох, заключил он. И спектакль, похоже, бомба. «Фугас», вдруг выхватил он из памяти недавний пример, да, да, тот самый, но только настоящий фугас! Хороший у тебя театр, Армен. Честный.

Подумал о театре, об Иване — тотчас вспомнил себя. Ты бы смог лучше? — задал себе вопрос и замешкал с ответом. Не знаю, ответил он, артисты не имеют права соревноваться и оценивать друг друга, их оценивают зрители. Ваня — мягче, я — жестче, мы оба подходим для Лира, все дело в режиссерском подходе.

Думал честно именно так и отмахивался от внутреннего голоса, который шептал, что да, ты сможешь — столько только тебе захотеть, ты сможешь лучше.

150

Еще до антракта спустился к себе.

Кабинет был вычищен, вымыт и выглажен. Меня, похоже, всегда ждут, подумал он и потеплел. Опустился в любимое итальянское и зажег сладкую.

Иосич зашел не как обычно, не вкрадчиво и скромно — он влетел как ураган с вытянутой для приветствия рукой.

— А! — закричал он, вы видели спектакль? И как вам, шеф? Гениально! А сейчас срочно для вас — еще одна гениальная идея!

— Привет, товарищ помполит. Знаем идеи твои. Ты сядь, Иосич, сядь, покалякаем.

Но сесть Иосич не мог. В нем бурлило.

— Если во втором акте выйдете вы сами — интернет… отрубится от восторга, перегорит к матери, как лампочка в туалете!

— Тихо, Иосич, тихо, — говорил Армен, осмысливая последнее предложение завлита. — Я тебя не понял. Кем выйти, куда?

— Лиром!

— Куда? В готовый спектакль? А как же Иван? Как его Лир?

— Так именно! В качестве творческого соревнования! И пусть публика оценит! Мэтр и ученик! Вот это будет шоу!

Армен безжалостно растоптал в пепельнице сладкую.

— У кого-то из нас двоих — каску сорвало — сказал он. — Я даже знаю у кого.

— Нет, вы напрасно, напрасно, шеф — подумайте, как это будет круто!

— А режиссеры?

— Так это их идея! Саустин предложил — Слепиков не возражает.

— Ладно, иди. Иди, я подумаю.

— Извините, времени на обдумывание мало. Двадцать минут антракта осталось. Плюс грим, хотя что я — грим вам не нужен, корона изначально у вас на голове.

— Уйди, подхалим — сказал Армен. — Уйди с глаз, помполит.

— Жду, — сказал Иосич. — Театр ждет. Публика. Поверьте, она придет в восторг! По ногам пустит.

— Лично у тебя каждый раз так происходит. Иди!

Дверь мягко притворилась с внешней стороны.

«Модная, блин, режиссура, на шоу и на сиськах-письках очки набирают. Зря я тогда Саустина не уволил», — думал Армен, глядя в закрывшуюся дверь.

«Лиром я точно не выйду, — думал далее Армен. — Я прав, мама?»

«Ты прав, — сразу ответила мама. — Во-первых, непорядочно, во-вторых, нечестно, даже гадко. А в-третьих… ты теперь полсилы от прежнего Джиги, ты никогда больше не сможешь подняться до уровня собственного Сократа, Стэнли Ковальского, адмирала Нельсона или Нерона — ты уже опоздал, ты не послушал Симоняна и не ушел на полчаса раньше и теперь, если бы ты вышел и переиграл Ивана — что еще большой вопрос — в интернете и медиа обязательно найдутся люди, которые скажут, что ты старое никчемное говно, вся слава которого в неинтересном прошлом».

«Да, — согласился Армен, — ты тоже права, мама, я никогда больше не выйду на сцену. Но как мне быть с молодой режиссурой, как их борзых сдержать, особенно теперь после успеха? Ведь они опять что-нибудь придумают!»

«Не надо их сдерживать, сил у тебя уже нет. Они новые, они другие… Вспомни, как ты спорил с Гончаровым и Эфросом, ты всегда был уверен в своей правоте — так дай теперь этим новым полную молодую свободу».

— Дальше что? — чуть не закричал Армен. — Они и так все вокруг захватили — что будет дальше, мама?

— Ты создал театр — довольствуйся этим, это немалое достижение для одного человека.

— И что мне делать?

Но мамин голос исчез и, как бы он ни пытался ее услышать, связи не стало. Она исчезла, подумал Армен, она исчезла, но, кажется, я ее понял. Мама сошла с ума.

По театру прокатился звонок и дрожь ко второму акту.

И тотчас запикал его телефон. Осинов. Отвечать? Не отвечать?

Не ответил.

И услышал в трансляции начало второго акта. Трубы и тревога, трубы и тревога. Лир.

Театр, подумал он. Мой театр. Я создал его с нуля, собирал по кирпичику, по человечку и теперь он поднялся до Шекспира. Дальше что? Что дальше, старое никчемное говно? Бабу трахнуть ты уже не можешь, сахар победить не можешь, и ноги — да и то с палками — еле таскаешь. Что ты можешь, говно?

Спектакль, он слышал, шел с успехом. Публика включилась, ахала, замирала до полной тишины, кто-то всхлипнул. Публика сопереживала его большим артистам, и это было самое высокое его достижение. Он воодушевился, и мысли его окрепли.

Подойдя к окну, распахнул рамы, вдохнул нагретого городского воздуха и загляделся на сутолоку уличной жизни. Действие, вдруг повторил он себе. Метод физических действий — любимая теория Станиславского. Так действуй, Армеша! На полчаса раньше ты уже не ушел, но еще можешь достойно уйти на пять минут позже. Совершать поступки — вот, что ты еще можешь, и мама, кажется, с ума не сошла. Прости меня, мама.

Большая мысль захватила, вернула к столу.

Достал и полюбовался любимым золотым Паркером, памятью об Америке. И достал лист бумаги.

Подумал и написал несколько коротких строк. Подумал и расписался. Подумал и не стал рвать бумагу. Придавил пепельницей, оставил на видном месте.

— Рабинович, — спросил он себя, зачем вы так поступаете? — Потому что это красиво и потому что я старое никчемное говно. Полный отстой, как говорит мой театральный молодняк…

151

Успех, успех, успех!

Успех Лира был полным.

Артистов вызывали на поклоны.

Ване кричали браво. Дамы и дамочки разных возрастов дарили ему цветы и, на всякий случай, визитки. Не приученный к успеху Ваня был растерян и трогательно кланялся в разные женские стороны. Воистину аплодисменты есть смысл жизни артиста: убери их, артист сдуется.

Кто-то из публики крикнул: «Худрука!» — «Худрука, худрука!» — подхватил зал, и Осинов стремглав кинулся в кабинет Армена.

Окно по-прежнему было открыто, и ветер звучно трепал его любимые шторы, придуманные, заказанные и повешенные гением Виктории Романюк. «Музыкантши давно нет, вспомнил Иосич слова Армена, а у штор теперь собственная жизнь среди людей — к тому же, Иосич, она была талантлива, а талант в любом случае надо уважать…»

— Армен Борисович! — крикнул Осинов. — Вы где?

Ответа не было.

Иосич огляделся — Армена негде не заметил, прикинув, где он может быть, помчался в буфет, к Галочке. Но и там Армена не было, там угощались другие.

— Шампанское? Коньяк? Виски? По случаю премьеры! — крикнула Осинову Галочка, но ему было не до того.

Публика благодарная, распаренная, расслабленная, вдохновенная и счастливая, понемногу покидала театр.

Осинова узнавали, говорили спасибо, жали руки, а многие благодарные после такой премьеры сразу направлялись в кассу за билетами на другой спектакль такого хорошего театра.

И Иван Степаныч отблагодарил, стиснул влажную осиновскую ладошку своей боевой слесарной лапой — а после, прижав круглого Осинова к себе, жарко продышал ему в ухо, что Лир — неплохо, но «Сирэнь» много крепче к душе прикипела, потому что родная, и народ требует, чтоб большое искусство восстановили.

152

Понятно, Осинов не нашел его в театре, потому что его уже не было. За несколько минут до финала, приближение которого чувствует любой театральный человек, тем более, худрук, Армен тихо и незаметно покинул любимое детище. Тихо, незаметно и в тайне, как покидают свои войска великие полководцы.

Неподалеку, за углом его уже ждал на своем «Мерседесе» верный Артур.

Едва Армен сел рядом с другом, едва пожал ему руку, Мерседес мягко тронул с места. Куда ехать Артур знал. И Татьяна, вовремя отзвонив, сообщила, что ждет их обоих к ужину на свежую долму.

Меж друзьями пошел разговор. Началось с благодарности за вертолет, кончилось премьерой, Лиром, театром и вообще. В разделе «вообще» Армен о записке, оставленной на столе в кабинете смолчал. Слишком это было личное, слишком запретное даже для Артура — Армен поступил так, как поступил, но до сих пор не был уверен, что поступил правильно. В любом случае — правильно-неправильно — плясать назад он не собирался. Будь мужчиной! — так он был воспитан мамой.

153

Осинов не нашел его в театре и на звонки Армен не отвечал, но банкет и гуляние по поводу премьеры никто был не в силах отменить.

И состоялось, у Галочки в кафе.

Пили за Ивана, за режиссеров, за премьеру, за любимый театр, за Армена выпили заочно, но с чувством и благодарностью. Позвонили ему — он опять не ответил.

Тогда Осинов организовал для него подарок на память. Как положено в театре, он первым, а за ним режиссеры расписались на большой афише спектакля «Король Лир», где обозначено было, что худруком театра является Армен.

И все присутствующие, после следующей рюмки водки, с удовольствием приложили руку к афише, начиная с Ивана-Лира, заканчивая буфетчицей Галочкой.

Получилась внушительная, вроде бы абстрактная, но полная смысла картина преданности, памяти и любви.

— Рабинович! — словами Армена воскликнул Осинов, — Зачем вы сделали обрезание?

И хором, дружным хором ответил театральный люд любимому худруку:

— Ну, во-первых, это красиво!

— Именно! — согласился Осинов.

Свернув афишу, Осинов потащил ее в кабинет.

Куда ее повесить, куда положить? Стены заняты, места нет. Ну конечно, на его большой стол. Развернем и положим во весь рост — пепельница, правда, мешает, но ее можно убрать.

Убрал пепельницу — заметил записку. И почерк шефа сразу узнал. Очень хорошо.

Но не ценил Армен должным образом своего завлита. Иосич местами был очень непростым человеком, и чужие записки, как и чужие письма никогда бы не стал читать — во-первых, он был близорук, а во-вторых, так, извините, уродливо был воспитан, что чтение чужих писем считал для себя делом постыдным.

Потому, задвинув в сторону записку, он, как знак театральной победы, возложил на стол цветастую, исписанную, словно расшитую, благодарным коллективом театра афишу и, довольный возникшей картинкой, отправился в буфет добивать оставшееся спиртное и вместе с ним — праздник.

154

Жизнь на Конюшенном в тот вечер вновь наполнилась как чаша.

Татьяна и Армен опять были дома, с ними опять был Фил, они опять принимали дорогого друга, угощались фантастической долмой — они опять были счастливы, шутили и смеялись как детсадовские дети под новогодней елкой.

Каждый был счастлив по-своему.

Безоговорочно был счастлив за друзей Артур.

С тревогой за будущее, но все-таки счастлива была Татьяна, она вновь обрела супруга и жизненное равновесие и теперь постоянно боялась все потерять.

И лишь внешне счастлив был Армен — сомнения в правильности последнего своего решения по театру не давали покоя, саднили душу. «Ты — тоже Лир, ты Лир наоборот, — говорил он себе, — у того все отняли другие, ты отдал свое королевство сам. Кстати, и с Викой — музыкой ты тоже был Лиром, ты сам, сам отдал ей все. В любом случае Лира ты уже неплохо сыграл, очень похоже на жизнь. Пусть для себя».

Потому к исходу второго часа счастливого семейного застолья, когда вновь позвонил Осинов, Армен ответил.

— Поздравляю вас, шеф! Все поздравляют, говорят спасибо! — закричал Осинов. — У нас успех! Крутяк! Практически, лом!

— Знаю. Спасибо. Всем — спасибо, — ответил Армен, которого больше волновало другое: прочел или не прочел Иосич его записку на столе. — Что еще?

— Я вас искал!

— Вот он я… — похоже, не читал, подумал Армен.

— Я-то хотел, чтоб вы вместе с нами, чтоб вы сказали слова и вместе с нами — по рюмке за успех!

— Уже выпил. За всех за вас, за театр! — точно не читал, подумал Армен и успокоился. — Ваню — поздравь, режиссеров, всех целую сам знаешь куда.

— Знаю, шеф, уже чувствую, жжет сами знаете где. Когда мы вас увидим?

— Работайте, други. Я отдохну и обозначусь. Работайте.

Так ответил Армен и вдруг на простой этой фразе, как на волшебном оселке, отчетливо осознал, что насчет театра и записки поступил правильно. И сказал сейчас правильно: работайте. Пусть работают, ребята на все сто процентов своей молодой свободы. Пусть пашут на театр, а он посмотрит на них с самой далекой, невозвратной стороны.

Слово «невозвратной» пришло к нему само, легко и естественно и очень порадовало своей точностью.

Да, именно так: с невозвратной стороны. С той стороны, откуда не возвращаются. Его нет, он умер. Пусть ребята пашут и делаются самостоятельными. Мама не сошла с ума, она была права, когда сказала, что он теперь полсилы и с него театра хватит. И Симонян был прав: старая раскоряка не должна никому мешать ни на поле, ни в театре.

Заполночь проводили домой дорогого Артура.

И возлегли на законное ложе.

И впервые обнялись. Но не так, как раньше, не как половинки, жадно стремившиеся друг в друга, а как воистину воссоединившееся тело — с одним теплом, одним сердечным ритмом, одним здоровьем и одной, данной на двоих, жизнью. Ошибки прошлого уплыли и разбились на камнях и порогах, они снова были вмете. Оба прочувствовали это, утолили свои печали и счастливо заснули. Обоим стало ясно, что теперь так будет до конца.

155

А потом она повезла его в санаторий в Крым, на синее море, в местечко под названием Фиолент.

Он как услышал такое название, вздрогнул, воодушевился, и весь полет до Симферополя, закрыв глаза, протяжно повторял «фиолент», уверен был в тамошней сказке и чудесных превращениях наяву.

Так и произошло.

Как увидел он беспредельность моря, как вдохнул его присоленный воздух, как оглоушило его буханье волн, как обдали остро летящие брызги, как услышал он визги чаек, забыл обо всем на свете.

Сел на лавочку у моря и сказал, что идти никуда не хочет.

— Здесь хочу сдохнуть, — сказал он, честно высказал то, о чем подумал. — Сижу здесь — ни о чем другом больше не думаю. Здесь.

— Даже о театре не думаешь? — спросила она первое, что пришло ей в голову.

— Забудь! Всегда все испортишь, — сказал он. — Как можно думать о мелочах, если сидишь у моря — запомни, все мелочь по сравнению с ним!

— Театр — мелочь?

Он смерил ее взглядом, который в хорошей литературе назвали бы испепеляющим. И сказал:

— В карман положи свой театр. И вынеси на помойку. Слава богу, Соломон был прав: и это у меня прошло!

— Не верю.

— Не верь. О двух вещах жалею: не стал поэтом и не жил у моря. До сих пор, когда вижу яхту и паруса, представляю на ней себя. Большое, наверное, счастье ходить под парусом, резать зеленую волну, дышать морем! А я даже плавать не умею!

Санаторий был так себе, из советских еще, но понравился ему тем, что располагался на берегу и ночью, намертво засыпая под шорох волн, он уплывал в счастливую жизнь, слышал аплодисменты и живые звуки.

Он слышал голоса — свои и партнеров и заново воплощался в победных своих ролях. Он был Большим Па из «Кошки на раскаленной крыше», Стенли Ковальским из «Трамвая „Желание“», Нероном, Сократом или адмиралом Нельсоном с черной повязкой на одном глазу.

Во сне под шепот воды он никогда не спал, постоянно был на сцене, он играл, он жил.

А разумными прозаическими днями театр был от него далеко, так невообразимо далеко, будто вообще был неправдой. А правдой было здоровье, прогулки, процедуры, диета, беседы с врачами и скучная борьба с непобедимым сахаром.

Здоровье поправлялось, но санаторная жизнь все равно была муторна и занудна.

Зато рядом была вода, волна, море, ветер и, значит, всегда было рядом ни с чем не сравнимое счастье, которое осталось с ним навсегда.

156

Записку нашли на пятый день.

Остроглазая уборщица Оксана, прибиравшая кабинет, свернула в рулон афишу на арменовском столе и заметила исписанный клочок. Оксана была молода, правильно воспитана фейсбуком и о запрете на чтение чужих записок даже не слышала никогда. Прочла, толком ничего не поняла, но почувствовала: важно и передала записку Осинову.

Сама не знала, что натворила. Короче: включила СОС и режущий сигнал тревоги.

Недолго маялся и потел в одиночестве Иосич, читая, перечитывая записку шефа, строя бурлящие гипотезы.

Ровно через четверть часа новая головка театра собралась в буфете у Галочки; взяли пива и уселись в непроходимом для других углу.

Молодые мозги быстро во всем разобрались, глотнули пива и почуяли главное. Свобода! Она пришла!

— Джига гений! Вот что значит его «работайте сами», — повторил худрука быстрый Саустин. — Значит, заслужили!.. И будем работать! Прямо с завтрашнего дня вернусь к «Незабвенной» Ивлина Во.

— Отличный выбор, — оценил Осинов. — Привет твоей Башниковой, отлично сыграет Незабвенную.

— Я возьмусь за Шиллера. «Коварство и любовь», — поднял палец Слепиков.

— Тоже неплохо. Тоже в нашем портфеле годами лежит. Армен все откладывал, искал возможности.

Дальше разговор растекся на второстепенные главные предметы.

Пока что они назначены распоряжением худрука, сообразила молодежь, но будет ли все это закреплено официальным приказом министерства? Если нет, то и работать начинать не стоит, а стоит ждать нового дядю-командира, то есть, нового главного режиссера назначенного сверху.

— Армен еще сам вернется, — сказал Саустин.

— Не уверен я, — сказал Слепиков.

— А я уверен, — сказал Иосич. — Что шеф никогда не вернется. Вы его анкету давно видели? А болячки его помните?

Запнулись все. Каждый вспомнил сколько лет Армену. Для окончательного решения вопроса пришлось снова взять пива. Но и оно не помогло. Вернется — не вернется — так обозначился для нового руководства театра главный вопрос. Сошлись на принципиальном: можно и надо работать. Остальное не суть как важно.

— А ждать мы его будем всегда, — заключил Иосич, который больше всех был предан шефу.

Про себя, однако, он твердо знал, что великие никогда не возвращаются. Про себя он знал, что Армен навсегда ушел к своим — Эфросу, Гончарову, Захарову, это была его компания, там его лучше понимали. Про себя он твердо знал, что эра Армена заканчивается так же, как закончилась эра Смоктуновского, Ефремова, Табакова. Про себя он был уверен, что, еще будучи живым, Джигарханян стал навсегда незабываем, зацепился за вечность.

Знал об этом только он, никому ни о чем подобном не говорил, хотя подозревал, что и Саустин, и Слепиков тоже об этом догадываются.

157

Он, однако, не знал, что еще будучи живым, Армен практически отрекся от театра. Так, во всяком случае казалось самому Армену, он себя в этом убедил. Когда Татьяна ненароком цепляла в разговоре театр, он разговор пресекал.

— Не надо, — говорил он. — О кошках давай поговорим, о море, о долме, о музыке — нет, о музыке тоже не надо. Давай помолчим.

Отворачивался и подолгу молчал, о том, что происходило в его мудрой печальной голове можно было только догадываться.

Она всегда считала, что театр единственно серьезная вещь, что держит Армена на земле, и то, что происходило с ним сейчас, стало для нее открытием. Значит, она ошибалась, театр реально ему опротивел, решила она и тему театра исключила вовсе.

После Крыма снова была дача, и покой, и лес, и грибы, и ледяная водка. Но после величия моря эти повторенные среднерусские удовольствия уже не восторгали Армена, довольно быстро ему наскучили, стали раздражать.

Он подолгу лежал на лежанке, смотрел в низкий деревянный потолок, о чем-то думал.

— О чем ты думаешь? — спросила она.

— О далеком и близком, — ответил он таким тоном, что следующий вопрос с ее стороны не имел смысла, и она умолкла, и прошло несколько минут.

— Комната похожа на гроб, — сказал он.

— Любая комната похожа на гроб, — засмеялась она. — Как посмотреть. Этот дом строил папа.

— Который давно на том свете. Извини, в раю.

Она не хотела вести такой разговор, знала, он кончит собственным примером.

— Давай обедать, — предлагала она.

Он молча соглашался.

Выручали книги. Он читал наивное советское старье, оно, как и простодушное советское кино и даже с его участием, вызывало у него улыбки и утихомиривало нервы.

Нервы и сахар, быстро поняла Татьяна, взаимозависимые величины. Чем хуже нервам, тем лучше, вольготней сахару. Нервы — идеальное топливо для сахара, поняла она.

Нервов было тем больше, чем чаще звонил Осинов.

Она слышала одну часть разговора, но общий смысл был ей понятен: Армена звали в театр.

Он не говорил ни да, ни нет, он каждый раз обещал: «подумаю, привет всем» и уплывал в собственные мысли.

Она знала, его «подумаю» означало отказ, но зона была горячей, лезть в нее со своими советами было боязно, и она молчала. Тем более, что и советовать было нечего.

Помнила его слова о театре, сомневалась, что он что-нибудь изменит в себе, и «пусть Армеша сам, сам…» — она примет его любого, так она для себя рассудила.

158

Она привезла его в Москву.

Вместе — теперь они всегда были вместе, он так хотел, ни на минуту от себя не отпускал — посетили бледнолицего брата, проверили сахарные дела.

— Знаете, неплохо, — сказал врач. — Могло бы быть хуже, слава богу, держимся на завоеванных рубежах. И давайте, чтоб и дальше так…

— Москву не отдадим, — сказал Армен. — Ереван — тем более.

— Вот и замечательно, — сказал бледнолицый. — Режим, регулярные инъекции и нагрузки — все просто, да?

— Очень просто, — сказал Армен — Очень просто, — повторил он уже на улице. — Повеситься хочется на шприце.

Жизнь продолжалась, но без блеска.

Осинову он отвечал с трудом.

Иосич бойко рассказывал о театре и новых работах, о том, как все его ждут, Армена такие рассказы, как ни странно, вгоняли в угрюмость, он еще глубже погружался в безделие и тоску. Не помогали ни книги, ни кино.

Она гнала его на улицу, к людям и разговорам — ему никуда не хотелось идти, часами сидел с котом на коленях у телевизора, безучастно смотрел футбол.

— Я недвижим, — говорил он в ответ на ее вопросы, — я недвижимость, вкладывайте в меня деньги, моя стоимость будет расти, — говорил и скрипуче смеялся.

Татьяна придумывала праздники, развлечения, квесты, таскала его с собой в Торговые центры, однажды повела на выставку любимых тюльпанов — все ему было не в радость, все по воде.

— Есть люди — нытики и зануды, а есть нормальные и позитивные, — сказала она. — До сих пор ты относился ко вторым, наверное, ты поменял ориентацию.

— Извините за ориентацию, — сказал он. — Слава КПСС! — так лучше?

Даже появление Артура не принесло ему прежней радости.

Артур привез с родины настоящий армянский суджук, пахнущую родной землей зелень. Армен пожевал ароматную колбасу, похвалил зелень, сказал спасибо, но стоило другу уйти, впал в еще большую тоску.

— Что с тобой? — спрашивала Татьяна. — Что происходит, Армен?

— Ничего, — отвечал он, — я в паспорт с утра заглянул. Мне там цифры не понравились.

Татьяна знала, цифры действительно были большими. Другая на ее месте, услышав бы такой ответ, опустила бы руки и пустила все по течению — Татьяна не зря занималась искусством в Далласе, она была терпелива и неглупа. И еще уверена была, что мужество и юмор никогда ему не изменят.

— А давай переправим цифры, — предложила она. — Помнишь, как в детстве в школе — ты мне рассказывал — ты удачно переправил цифры в ведомости и единственный раз в жизни получил от мамы хорошего ремня. Помнишь?

— До сих пор жопа горит, — сказал он. — Можно и переправить — только смысла не вижу. Мамы нет, где ремень, кто меня отлупит?

— Я, — вдруг сказала она. — Отлуплю, заставлю прекратить нытье! Где ты, Нерон? Где Стэнли Ковальски? Где адмирал Нельсон? Они не ныли, Армен — они жили до самого конца! Умирать надо не просто так, умирать надо от чего-то! А у тебя этого «от чего-то» нет! Даже сахар не причина.

Мысли разбежались. Как отвечать — не знал. Зато услышал голос мамы.

— Она права, — сказала мама. — Слушай ее. Я даже знаю, чем она накормит тебя завтра.

— Чем? — переспросил Армен, но мама, как всегда, исчезла. Люди из прошлого, наконец, понял он, не отвечают на вопросы, люди из прошлого констатируют факты.

Спать легли спокойно и порознь, но Татьяна долго не засыпала, искала ответы; будучи девушкой настойчивой, кое-что нашла.

На следующее утро на столе он увидел перед собой тарелку с чем-то жидковатым и белым.

— Что это? — спросил он.

— Для тебя. Для здоровья очень полезно.

Он поднес тарелку к лицу. Манная каша, понял он, ненавистная манная каша.

— Убери, — сказал он и поморщился. — Терпеть не могу.

— Ешь, — сказала она. — Мяса и кофе не будет, тебе противопоказано, Армен. Ты впал в детство, детям полезна каша. Ешь, Нерон.

Он посмотрел на нее с новым интересом. Старая жена в новом измерении. Забавно.

— С ума сошла? Армянская шутка? Не валяй дурака, Татьяна. Цават танем!

— Поверь, тебе полезно. У тебя сахар, два микроинсульта, слабая память, и ты всего боишься. Ешь манку, адмирал Нельсон.

— Чего я боюсь?

— Публики, театра. Я поняла, почему ты отказываешь Осинову. Ешь кашу.

— Почему?

— Ты боишься. Народный артист, гордость театра — боится театра. Народный артист снова в коротких брючках, сандаликах на босу ногу и, чуть что, бежит к маме, потому что напрунил в штаны. Ешь кашу, Армен.

Стэнли Ковальский мог бы шарахнуть тарелку с кашей об стену, но адмирал Нельсон, тем более, Сократ так бы делать не стали.

Армен двумя пальцами отодвинул от себя кашу и встал из-за стола с очень прямой спиной.

Баба — подлое отродье, она все, всегда понимает про мужчину и бьет в точку. И ведь попадает! Умная очень! Навешала люлей, думает счас побегу исправляться, в жопу целовать, а вот этого не хочешь? Умная очень. Одна глупая оказалась, другая слишком умная, значит, тоже дура. Да в воде я видал твое «боишься», я сам знаю, чего боюсь. Ничего, никого, и поздно бояться. Годов в паспорте боюсь, это да, но за это манной кашей нормальные жены не кормят!.. Очень умная. Все ты правильно поняла, старая жена. Страшно. Страшно выйти на сцену, когда знаешь, что уже не можешь. Не только бабу трахнуть, но и в глаза зрителям посмотреть. Да, я актер, и я боюсь! Боюсь, одно только название от меня осталось, одна только старая шкурка, но тебе этого не понять, а я не признаюсь никогда…

Отошел от стола к телевизору, снова уткнулся в футбол.

И она молчала. Видела: ожгло и дала ему время. Выпила своего чая, не спеша убралась, ушла по магазинам.

Футбол еще не кончился, когда он достал телефон. Сука баба, сказал он вслух, сука, сука, сука, добавил он и нашел нужный номер.

159

— Алло! — сказал он в трубку. — Это твой друг говорит.

Иосич возбудился с полоборота, заквохтал, заохал, заложил пару длинных очередей — так, что Армен отодвинул трубку от уха на безопасное расстояние.

— Что у нас сегодня? — перебил его, наконец, вопросом Армен.

— Лир! — заорал Иосич. — Он самый! Как вы… чувствуете, как барометр театральный! Хотите сыграть?

— Днем приеду.

— Слава богу! — сказал Иосич. — Мне кого-нибудь позвать?

— К тебе приеду, завлит. Жди.

Зачем ему завлит, зачем ему вообще нужна поездка в театр этого Армен определенно пока не знал, но чувство внутреннее, повелевающее приказывало ему ехать несмотря ни на что.

Он не стал дожидаться Татьяны, не хотел ее видеть и боялся, он поспешил выйти из дома раньше, чем она вернется.

И «Тойота» ему не понадобилась. Этот путь — он это понял сразу — он должен был пройти сам, своими ногами.

Вышел на улицу под мелкий дождь и глубоко вдохнул. Лишь бы сил хватило, тех самых, моральных, подумал он и сделал первый шаг.

Твой путь, сказал он себе, твой крестный путь, повторил он и усмехнулся, вспомнив, чем кончился тот самый, настоящий крестный путь, и спросил себя: ты готов повторить? Одного большого креста и монополии на страдание у тебя нет, зато на тебе много мелких, фальшивых крестиков: награды всякие, звания, роли, гонорары, признание, а также десятки соблазненных тобой дам и титул армянского жеребца — всего вместе тоже наберется немало по весу и значению, и все это надо теперь на себе тащить.

Шел знакомыми московскими улицами: Солянками-Полянками, Ордынками-Стромынками, останавливался, пил воду, как крестьянин в горах и, переборов дождь, снова шел — малозаметный среди других людей, и в такт шагам вспоминал, складывал и вычитал эпизоды некороткой жизни.

Подбивал итоги и приходил к выводу, что общий результат неплохой, пожалуй, выше среднего, но на выдающийся не тянет, потому что мелочи не хватает: трагического финала.

«Да, сын, — услышал он мамины слова, — смирись, так надо, трагический финал достается гениям, ты же у меня такой как все, обыкновенный армянский парень с московскою душой, но запомни на все свое короткое будущее: замечательно в жизни только самое-самое обыкновенное, и уровень человеческий определяют не гении, а самые обычные талантливые люди, такие как ты, поэтому тебе повезло, я радуюсь вместе с тобой».

Мамины слова, как всегда, примирили его с действительностью и ободрили; он ускорил шаг.

160

Он здорово все рассчитал, он подошел к родному дому в начале седьмого, когда каждый уважающий себя театр начинает оживать и слетаются к его подъезду зрители как пчелы.

Он сказал завлиту, что идет к нему, но это был лишь предлог для него самого, его крестному пути завлит был не нужен, так же, как режиссеры и артисты. Ему было нужно другое.

Известными тропами он пробрался, прокрался, протиснулся к сцене и ближе к семи, когда зал уже заполнялся театральным людом, прихватив стул, оказался на ней, галимой, среди декораций старинной Англии. Он должен был все проверить.

И сел на авансцене королем, отважно разглядывая публику — казалось, что отважно, на самом деле его потряхивало — как всегда перед премьерой. Он всю дисциплину свою актерскую включил, чтобы казаться отважным, и таким он и был. В гражданской одежде и без грима он был королем.

В кулисах спохватились: спектакль вот-вот начинать надо, а на сцене человек. Дернулись было к нему, но спохватились: человек непростой, сам худрук, и раз сидит королем, значит так и нужно, пусть сидит. Поглядывали за ним с любопытством, начальству доложили, и завлиту, и режиссерам и наблюдали дальше, что будет.

И зрители многие его узнавали, удивлялись, полагали, что спектакль уже начался и что он участник его и удивлялись свежей трактовке Шекспира.

Осинов, режиссеры в минуты оказались за кулисами и тоже ничего не предпринимали: пусть сидит, ему можно, и очень даже по театральному все выходит, когда творчество происходит здесь и сейчас.

А он выбрал момент, когда в зале уже набралось, и понял: пора. И сказал громко:

— Меня наверное не все знают. Здравствуйте. Моя фамилия…

— Знаем, знаем! — заорал парень из партера. — Дурилка картонная! Мы тебя не больно зарежем!

— Повезло с публикой, — сказал Армен. — Сразу видно, человек очень культурный, телевизор смотрит!

Зрители усмехнулись, разогреваясь, похлопали. Армена немного отпустило, но он еще сбоил, путался, торопился сказать самое главное.

— Шестьдесят лет на сцену выхожу и сегодня вышел. Я не Лир, я обыкновенный артист, я сейчас уйду, с вами захотел немного побыть… Приходите в театр — правильно сделали, что пришли. Здесь вам жизнь покажут и объяснят. Ее и за стенами театра полно, но там она мелькает, несется, прыгает, ее мозгами не ухватишь, а театр — это ведь что?

— Сплошной прикол! — снова крикнул парень из партера. — Хахашки — целовашки — обнимашки!

— Не угадал, сын. Театр — он большая лупа. Он вам жизнь укрупнит, приблизит к глазам и объяснит, что она, жизнь, очень сложная и очень простая. Немного мелодрамы, немного комедии, остальное — трагедия.

— У вас-то какая трагедия?

— Умру скоро, а вместо меня ты придешь — вот она трагедия!

Аплодисменты и смех сочувствующего зала ободрили его.

— Так устроено, у всех человеков — это ты к старости понимаешь. И понимаешь, что кроме театра ничего у человека нет. Даже интернет, если разобраться, тоже есть один большой театр для всех. Тоже ведь укрупняющая лупа.

— Для лупы рифма хорошая в народе есть! — снова крикнул звонкий голос.

— Знаю! — крикнул в ответ Армен. — Отлуп называется, коллективный. Сейчас, сынок, мы его тебе устроем! Эй, кто там поближе!

Шум, возня и веселье сделались в зале. На парня кинулись, Осинов — первый, парень ловко побежал по рядам, но его заловили, скрутили и под аплодисменты вывели из зала.

— Трагедию вывели из зала! Вот он чистый театр, случился на наших глазах! — сказал Армен. — Спасибо! Идите в театр, люди, живите и умрите в нем. Потому что вы придете к артистам с любовью, а они отдадут вам взамен свой талант, весь отдадут, до самого душевного дна, без всякого остатка и припаса. Потому что, как сказал мудрый грузин Шота Руставели: «Запомни: то, что ты отдал людям, то твое навсегда» — верные слова, я подписываюсь, моя фамилия Джигарханян…

Ему захлопали.

Было бы ему до того, присмотрелся бы и увидел в зале верную Татьяну, и бывшее свое музыкальное чудо Вику, и Эллу, и Эвентяна, и Кузину, и Башникову, и Анпилогова, и Анненкова, и Шевченко, и всех своих любимых и нелюбимых артистов и, конечно, друга Артура — но ему было не до того.

А они все до единого смотрели на то, что происходит, понимали и не понимали.

— …Меня молодого в театре Гончарова Джигой звали. Танец такой испанский есть, очень темпераментный, и я был очень темпераментным… А потом стали звать Джигаром… А Джигар, в переводе на русский значит, печень, — продолжил Армен. — Самая обыкновенная печенка, которая есть в человеке. Она всегда страдает, когда человека обижают. Вот и все… Что еще, кроме благодарности, вам сказать — не знаю… А сейчас будет Шекспир, подлинная трагедия Лира… До свидания. Хотел проститься — не получилось. Полумертвым в театр приду и буду работать…

Артист умолк. И как будто стал меньше.

А спустя минуты нарвался на овацию. Дружную, долгую, истинный гром.

Потом говорили, что в эти минуты многие заметили как сверкнули слезы в его глазах, но, на самом деле, это вряд ли, не по-арменовски это.

Крестный путь, подумал он. Но тебя не распяли, ты еще жив. Или не жив? Ты жив, и все еще артист! И все еще выходишь к людям, и они тебе аплодируют и дай им бог!..

Он успел дать несколько автографов дамам, после чего поклонился и скрылся за кулисами.

«Просто и достойно все сделал, — сказала мама. — Браво, сын, браво!»

Осинов поспешил за ним, Саустин и Слепиков. Они чувствовали, что стали зрителями и участниками чего-то важного, но боялись произносить это вслух и бежали за шефом молча.

На историческом этом пути Осинов снова разглядел под лестницей серую мышь, тотчас юркнувшую в нору в надежде найти спасение от трех пар огромных человеческих копыт — башмаков. Аллюзия и память тотчас подсказали Осинову, что подобную картину он уже видел однажды, но к чему она сейчас повторилась, какой в ней символический смысл и как эта картина связана с тем, что они только что видели в зале? Театр, ответил себе завлит, все это тоже часть нашего арменовского театра, а также прямая необходимость заново завести кота взамен злодейски загубленного Романюк красавца Зуя. Ответ показался ему удачным и вполне его устроил, поскольку в нем гармонично увязалось все: Армен, премьера, Шекспир, Лир, Романюк и сам он, маленький и ничтожный серый мышонок Осинов.

161

Кабинет был открыт, и снова распахнуто было окно и людская канитель ползала внизу, и ветер перемен трепал гениальные музыкальные шторы. И снова никто не дышал в кабинете.

— Армен Борисович! — громко позвал Саустин.

— Армен Борисович, извините, это мы… — мягче повторил Слепиков, но результат был таким же.

— Кабинет, где исчезают худруки, — блеснул Осинов, аллюзивно повторив название известной пьесы Шоу.

Трубы и тревога. Трубы и тревога. В зале начинался суровый Лир.

— Татьяна увезла, — предположил Саустин. — Самолет, и в Америку.

— Или друг его, Артур — в Ереван, — поддержал идею Слепиков. — В общем, кто-то помог ему быстро уехать.

— Он обязательно объявится, — сказал Осинов. — Когда имеешь дело с легендой, обычные мерки не годятся, — добавил он, и никто ему не возразил.

Режиссеры и Осинов, не добившись правды, покинули начальственный кабинет и разошлись по рабочим местам на время спектакля — согласно штатному расписанию театра, утвержденному исчезнувшим худруком.

Иван Гордиенко волновался сегодня больше обычного, он тоже видел прощание Армена — в честь события Лир второй, теперь первый, позволил себе четыре булька из заветной королевской фляжки и подумал, что, если нужно, он по такому случаю может и добавить.

162

Завлит снова увидел Армена очень не быстро, лет через пятнадцать, когда в нижнем фойе театра заново открыли фотогалерею и в центре, среди фотографий актеров, прежних и нынешних, повесили портрет основателя театра Армена Джигарханяна.

Обычные седые усы, обычные густые брови, щелки обычных лукавых глаз, готовых к улыбке.

Ничего в нем не было.

В нем было все.

Как живой, сказал себе Осинов. Сейчас что-нибудь скажет про лучшего друга артистов, предложит коньяк или височки, и выкурить сладкую. Височки и сладкая — любимые слова. Не считая Рабиновича.

Руководил развеской лично главный режиссер Олег Саустин, сухонький, по-прежнему стремительный, легкий.

Задышливый Осинов с помощью указки — палки для ходьбы, указывал ему на недостатки на стене и говорил «хорошо», когда это было хорошо.

— А помнишь, — вдруг спросил он у Олега, — любимую арменовскую байку про то, что в конце все всегда бывает хорошо?

— Обидно, мимо прошло, — сказал Олег. — Огласи, Иосич!

— На похоронах могильщики, опуская гроб в могилу, держат его на веревках. — Левее, Саркис! Чуть отпусти веревку — командует главный второму, молодому, неопытному. — Так, теперь правее, подтяни чуть-чуть, Саркис. Вот, поехали-поехали, — хорошо идет. Видишь, и встал хорошо. Учись, Саркис и запомни: в конце концов, все всегда бывает хорошо.

— Гениально, — сказал Саустин. — Готовая мизансцена!

— Часто Армен повторял. Называл главной притчей жизни.

Не сговариваясь, оба долго смотрели на портрет Армена.

— Ну что, по пиву? — предложил Саустин. — Как всегда?

— Не могу. Знаешь ведь.

— Извини, никак не привыкну. Ну, тогда безалкогольного! Нулевку!

Осинов засмеялся, указал на Армена.

— Безалкогольное пиво, презерватив и кожзаменитель — первые показатели конца света. Кто сказал? Джигар сказал.

Оба умолкли. Театр кончился, на обоих наехало время.

— Большое было время, — сказал Осинов.

— Незабвенное, — добавил Саустин.

— Он был незабвенным, — завершил Осинов.

КОНЕЦ

Content

Святослав Тараховский
То, что отдал — то твое
Роман

«К нему вернулись слова и монологи» Несколько слов вместо предисловия

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

69

70

71

72

73

74

75

76

77

78

79

80

81

82

83

84

85

86

87

88

89

90

91

92

93

94

95

96

97

98

99

100

101

102

103

104

105

106

107

108

109

110

111

112

113

114

115

116

117

118

119

120

121

122

123

124

125

126

127

128

129

130

131

132

133

134

135

136

137

138

139

140

141

142

143

144

145

146

147

148

149

150

151

152

153

154

155

156

157

158

159

160

161

162