Алексей Птица

Негритюд в багровых тонах

Глава 1. Глава первая… Печальная

Дикий визг пуль и шрапнели резал мне ухо, вокруг падали убитые и раненые воины, отважно бросившиеся в атаку на англичан. Боевые кличи перемежались криками «Мамба», «Унган», «Духи Вуду с нами» и прочей дребеденью. Про Бога никто не вспоминал, а ведь почти все были крещёными коптской церковью.

Гремели взрывы, высоко подлетала вырванная ими земля, зависая в воздухе и не спеша опускаться вниз. Клубы дымного пороха окутывали ряды идущих в атаку негров, над позициями англичан тоже вздымались клубы порохового дыма, но менее плотные. Зато, оттуда непрерывно раздавался грохот рявкающих от переизбытка газов и снарядов, лёгких пушек. Атака захлебнулась.

Волна чернокожих воинов откатилась назад, оставляя после себя только убитых, по моему приказу раненых подхватывали и уносили с поля боя. Полчаса прошло с начала первой атаки. Я больше не предпринимал попыток посылать в бой своих воинов. Англичане выжидали.

Поняв, что сегодня не дождутся повторной атаки, их ряды стали перестраиваться для своего наступления. Снова гулко заухали их пушки и впереди и позади рядов моего войска стали взрываться многочисленные снаряды. Мои, более малочисленные, батареи огрызались ответным огнём, но прицельность огня была катастрофически плохой.

Как ни старался мой личный пушкарь Семён Кнут, его артиллеристы были просто криворукими, и не понимали основ навесной стрельбы. Поддержанные своей артиллерией, пошли в атаку колонны англичан, на ходу рассыпаясь в наступающие шеренги. Заговорили их пулемёты, пытаясь дотянуться до нас.

Подпустив ближе, и непрерывно обстреливая англичан из винтовок, ударили уже мои два пулемёта, смешав наступающие шеренги своим огнём. Сражение перешло во вторую, самую горячую фазу.

Исход сражения переломила артиллерия англичан. Пристрелявшись по моему лагерю, они стали накрывать нас шрапнелью. Стоявшие вплотную друг к другу, мои воины стали валиться от шрапнели, как колосья пшеницы от острого серпа. Потери были ужасающими.

Замолчал один из пулемётов, накрытый удачным разрывом. Я стрелял из снайперской винтовки, выискивая офицеров. Но это не помогало. Почувствовав, что победа практически рядом, англичане ускорили свою атаку. С диким криком «За Африку, банду и Уганду», я бросился в атаку, ведя за собой чернокожее войско. Воины бесстрашно бежали навстречу пулям, пристёгивая на ходу штыки.

Две волны схлестнулись между собой, стреляя и коля друг друга штыками, ножами, и рубя саблями. Если бы не потери, понесённые моими воинами от снарядов, победа осталась бы за нами, но, увы. Тем не менее, накал битвы нарастал, и англичане, не ожидавшие такого напора и сопротивления, тоже несли большие потери.

«Леопольд» — внезапно послышалось за моей спиной. Остановившись и оглянувшись назад, я увидел идущих на нас в атаку бельгийских наёмников, радостно скалящихся белыми, и совсем не белыми, а гнилыми зубами, в предвкушении лёгкой добычи и безнаказанных убийств.

Больше всего они сейчас были похожи на стаю разномастных хищников, почувствовавших запах крови раненого и обессилевшего противника, на которого они давно «держали зуб» и не могли никак победить. Радостно улюлюкая, эта толпа разнокожих неслась на нас, намереваясь окружить с тыла.

Кнут пытался развернуть уцелевшие орудия им навстречу, загрохотал вовремя развёрнутый пулемёт, увеличивая количество убитых и раненных. Через пару минут его накрыло очередным взрывом и разметало в клочья.

Содрогнулись стволы двух орудий, повернутых Семёном на наёмников, разнеся на куски тела незадачливых солдат. Но это не остановило их, и через несколько минут разномастная толпа захлестнула оба орудия. Закипел неравный бой, быстро завершившийся.

«Сууууки» — заорал я и, забрав свою личную сотню, повёл её в самоубийственную атаку. Со всех сторон трещали выстрелы и летала шрапнель, вместе с осколками разорвавшихся снарядов. Выстрелив в упор в набежавшего на меня негра, и убив его при этом наповал, я поймал другого на штык винчестера и отшвырнул в сторону.

Впереди стоял белый бельгиец. «Бах, бах» — прогремели его выстрелы, сделанные из короткоствольного револьвера. Острая боль пронзила моё плечо. Вторая пуля попала в левую ключицу, не пробив полностью тело, застряв где-то на полпути.

Прежде чем упасть на землю, я успел выпустить в него из револьвера все шесть пуль, убив своего противника, и застрелив из него, попутно, несколько других наёмников, сбежавшихся ко мне со всех сторон, которых и не считал в горячке боя.

Волна солдат захлестнула меня, выбив из рук оружие, и погребла под собой. Я кричал, разрываемый на куски болью, яростью и страхом ожидания неминуемой смерти. Встал я уже не сам. Меня подняли, связав, мои враги, и, радостно крича, повели к английскому командующему, не обращая внимания на льющуюся с меня кровь.

Пока я брёл, связанный, к английскому лагерю, где меня с нетерпением ждали, это увидел де Брюлле, случайно оказавшийся поблизости. Заметив меня, он резко подскочил и, громко ругаясь по-французски, наотмашь хлестнул меня по губам рукояткой револьвера.

Кровь брызнула из разбитых больших губ. Нижняя губа, полностью порванная, добавила свой небольшой ручеёк к тем двум, что стекали по моей груди и по плечу, отмечая свой след на теле и земле, по которой я ступал босыми ногами.

Офицер на этом не успокоился и добавил ещё ножнами, вместе с вложенной туда саблей. Пошатнувшись от удара, я пристально уставился на него своими налитыми, как у быка, кровью глазами, пытаясь выдавить своим взглядом всё моральное говно, которое в нём ещё было.

Но мы уже были довольно близко от английского лагеря, и он оставил свои попытки моего прилюдного унижения. Подведя к английскому генералу, мне стали переводить его речь.

Я не слушал его, так как это были обычные требования склонить голову и умереть достойно, продав свою территорию и людей. Высоко подняв голову, я отказался от этого, да ещё и нарочито выругался отборным русским матом. Обложив его не трёхэтажным, а, наверное, на все десять этажей, если они существуют в природе.

Поняв, что я его оскорбляю, английский генерал подал знак стоящему недалеко от него здоровому капралу, и тот коротко размахнувшись, ударил меня в живот. Мышцы пресса смягчили удар, но не смогли предотвратить его разрушающее действие. Слегка согнувшись, я стал выплёвывать оскорбления, напополам с кровью, в лицо генерала.

Второй удар сокрушил мои мышцы, пробив солнечное сплетение, согнувшись от боли, я задохнулся словами, не в силах ни вздохнуть, ни…, ну вы меня поняли. Слёзы боли и горечи разбавили кровь и пыль на моём лице.

— Не хватало ещё поплакать перед смертью, — невольно подумал я. Третий удар выбил из моей головы все глупые мысли, да и вообще, любые здравые мысли, оставив взамен только чувство беспомощности и невозможности влиять на последующие события.

Ничего не добившись, меня перестали избивать и развязали руки. Принесли свежесрубленное дерево, наскоро обтесали его и, выкопав небольшую яму, погрузили туда нижний конец столба, установив его вертикально вверх.

Подхватив моё безвольное тело, истекающее кровью от ран и многочисленных побоев, английские солдаты, вместе с помогающими им бельгийскими наёмниками, привязали его к столбу.

— Господа офицеры, — обратился к рядом стоящим англичанам и бельгийцам английский генерал, — не желаете ли поразвлечься в меткой стрельбе по чернокожему вождю. Редко кому выпадает такая честь! Да ещё пострелять не просто по местному князьку, а по местной легенде, живому унгану и вождю огромной территории. А???

— Предлагаю пари! Кто первый сможет застрелить вождя, с расстояния сто метров из револьвера, тот получает в награду его копьё. Проигравший получает бутылку великолепного французского шампанского «Мадам Клико». Ну что? Есть желающие?

В ответ, все присутствующие пожелали принять в этом посильное участие, и даже стали делать ставки на то, кто сможет выиграть. Всего в этом собиралось принять участие пятнадцать человек, включая находившихся вместе с войском корреспондентов «Таймс».

— Да, уважаемые господа, — остановил бросившихся чистить свои револьверы участников кровавого состязания, — в голову, прошу, не целиться! Она нам ещё пригодится, в качестве достойного экспоната в Британском музее, да это и не спортивно… господа!

Первый выстрел произвёл де Брюлле, по праву почётного гостя, и как командир подразделения, захватившего туземного царька. Грохнул выстрел, пуля, взвизгнув, пронеслась мимо правого уха Мамбы, едва не задев курчавой головы, безвольно свесившейся на залитую кровью чёрную грудь.

Досадливо чертыхнувшись, и в ярости отбросив свой револьвер, Леонардо отошёл в сторону, уступив место очередному стрелку. В эту минуту он остро жалел о подарённом ему любимой мамой револьвере, утопленном им благополучно в реке Убанге, в результате поспешного бегства.

Следующим был английский офицер, адъютант генерала. Прогремел выстрел, и пуля, уткнувшись в левое плечо, вырвала из него клок мяса, пробив плечо насквозь. От боли Мамба очнулся. Обведя мутным взглядом всё благородное собрание, он не сразу понял, по какому случаю они все здесь собрались.

Наконец, до него дошло, что все собрались для одного, чтобы поглумиться, даже уже не над ним, а над его телом, и он сейчас привязан к столбу, и находится в роли мишени, что, естественно, не обрадовало его. Так… немного огорчило.

Но сил и возможности ругаться уже не было, особенно, когда во рту торчит здоровый кляп, из куска вонючей ткани чужих загаженных портков. Затем, стрелки стали сменяться один за другим, стреляя в него из своего личного оружия.

Пули выбивали из его тела струйки крови, стекающие вниз, и пробивали новые, абсолютно не нужные, отверстия, приносящие ему только боль. Сознание плавало где-то между былью и потусторонним миром.

«Интересно, какой он, ад или рай. Ну, в рай я точно не попаду, грехи не дадут» — думалось ему.

«Не спеши, прошелестел шепелявый, слабо знакомый голос. Поляк что ли», — снова пришли в голову вялые мысли.

— Как же они говорят? Пшечко, пшезно, пшшшеее… Сознание стало меркнуть.

«Не торопись, посмотри, оглянись, если можешь, то взбесись», — опять прошелестел смутно знакомый голос. Но сознание не собиралось давать ему такой шанс, и неотвратимо рухнуло в спокойную темноту, которая радостно приняла его, порадовавшись, как за него, так и за себя. Смачно чвакнув, она поглотила его душу, растворив в себе, так и не дав ей понять, куда она попала — в рай или ад!

В мысленных образах, круживших в подсознании, фигурировал пресловутый котёл, старый и побитый, он был ужасно закопчённым, и это был именно тот котёл, благодаря которому он и обязан своим появлением здесь.

— Готов, господин генерал! — радостно вскричал адъютант генерала, — вы отлично стреляете! — польстил он старому чудаку, выстрелившему в грудь Мамбе из револьвера, с вдвое меньшего расстояния, и попавшему прямо в сердце.

Эта пуля пробила сердце чернокожего короля Уганды, народа банда, правителя Дарфура и Экватории, повелителя всех заблудших душ негров на своей территории, отправив его туда, откуда он и пришёл.

— Что ж, господа! Надеюсь, ни у кого нет возражений против моей безоговорочной победы в этом столь изощрённом, и право… очень интересном состязании. Думаю, что копьё вождя по праву сильного, и по закону спорта — моё! И никто из вас не будет оспаривать мою победу в этом мероприятии! Или будет?

И генерал обвёл своим, одновременно, насмешливым и абсолютным циничным взглядом лица всех присутствовавших. Никто не осмелился ему возразить. Один де Брюлле недовольно поморщился, не желая в открытую ссориться с союзниками, но внутренне негодуя от этого фарса, изначально являвшегося трагикомедией, быстро переквалифицировавшейся в триллер садисткой направленности. (Добро пожаловать в жизнь без прикрас!)

— В конце концов, господа, есть ещё немало призов, а также желающих поучаствовать в качестве мишени уважаемых чернокожих пленных, которые с удовольствием окажут свои услуги вам…, премногоуважаемые господа, самим своим существованием, как на ваше благо, так и на благо стрелкового спорта.

— А то все эти птички да тарелочки уже всем приелись. Причем, как на евразийском континенте, так и на островах туманного Альбиона.

Воздев палец к небу англичанин продолжил.

— Африка! Вот настоящее раздолье для охотников и истинных поклонников стрелкового спорта. Ну что же, уважаемые господа! Не все трофеи ещё разыграны! Не все пленные расстреляны! Не упустите свой шанс!

Бросив взгляд на подчиненного, генерал отдал приказ.

— Да, капрал, отрубите этому чернокожему царьку голову, а тело сожгите. Точнее не так, сначала…сожгите тело, а голову оставьте не тронутой огнём, чтобы она пропахла угрюмым дымом собственного пепла, и так любимых этим вождём лекарственных трав и растений. Жаль, все рецепты он унёс с собой. В своё темнокожее чёрное царство!

— Ну, это ничего. Мой родовой замок должен пополниться действительно мрачным экземпляром. Может быть, дух этого вождя соизволит посетить мрачные подземелья моего родового гнезда, где будет призрачно ходить, что добавит им дополнительный колорит.

— А также составит компанию ещё двух неприкаянным приведениям, издревле живущим в замке. Кажется, одно из них поселилось не менее пятисот лет назад, а другое относительно недавно, около трёхсот. Им будет о чём поговорить вместе на досуге. Ведь досуг у них будет вечный… Ха, ха, ха. Да, интересно, а его дух будет белым или чёрным?! Этот вопрос остался без ответа.

Закончив свою пафосную речь, генерал удалился осматривать поле битвы, да и подсчитать возможные трофеи не мешало бы! А какой воздух, какой воздух! Как же замечательно просто вдыхать чистый африканский воздух, которым так хорошо дышится после угольного смога Лондона, а особенно, когда ты кого-нибудь убил, а сам продолжаешь здравствовать и наслаждаться жизнью.

Под телом вождя развели огонь, и как только языки костра разгорелись жадным пламенем, я очнулся.

Что за хрень мне приснилась!

От этих событий, максимально достоверно показанных моим вывернутым наизнанку сознанием, я проснулся в холодной, липкой испарине. Во рту было горько, на душе погано, а на сердце рана.

Разбудила меня маленькая струйка дыма, коснувшаяся носа, от почти затухшего костра, доставленная к моему обонятельному центру слабым порывом ветра, в котором ещё слышался чей-то приглушённый смешок, неприятно покоробивший меня.

Как я успел заснуть и когда, я и сам не понял, просто раз… И сразу наступила фаза быстрого сна, добавившая мне «бодрости» перед грядущей битвой, и пищи для размышлений, о ней же.

Вокруг уже почти рассвело. Сон мой длился не больше часа, но вот по части информативности, мрачности, и предупреждения он стоил многого, если вариант событий, показанный моим подсознанием, был действительно реализуемый.

Но, кто боится, тот не полезет на рожон, а тот, кто трус, и воевать не будет. А я не трус, я просто боюсь, несколько даже я бы признался… трусоват. Не так страшен мир, как его малюют. Но воевать всё же придётся.

Пушкарь Кнут оказался недалеко, около своих пушек и многочисленной, но совершенно бестолковой, прислуги. В защиту своих дикарей могу сказать, что и нынешний призывник не сильно разбирается в оружии, а тем более, в артиллерийских орудиях.

«Подай, принеси, не мешай, и о, Боже, чем же вы там занимались на гражданке?!!» Поколение интернета… И только через полгода они становятся более-менее грамотными хоть в чём-то, а тут дикари… со всеми вытекающими последствиями. Прицельная и навесная стрельба, углы склонения — это уже математика, а где-то и высшая, а интуитивно быстро не обретёшь необходимые навыки стрельбы.

Мы находились в открытой всем ветрам саванне, слегка холмистой, и покрытой редкими деревьями, в основном, африканской акацией.

Английский лагерь в это время уже тоже проснулся. Он находился на восточном направлении, перекрывая мне путь назад. Оставалось двигаться только на северо-восток, или на запад, в сторону разрушенного моим набегом Франшвилля и Атлантического побережья.

О бельгийских наёмниках я знал, но не знал, где они сейчас находятся, и в этом мой сон был явно в руку. Вызванный моим телохранителем, Жало быстро прибыл, ловко перебирая своими маленькими ножками. Глядя на него, я понял, что быстро найти наших противников он сам лично не сможет.

Объяснив ему на словах свои опасения, я машинально добавил, что волнуюсь не просто так, а в результате плохого сна. Жало, который и до этого слушал меня внимательно, после моих слов о гадком сне весь подобрался, сосредоточился, и на его невыразительном лице промелькнула мимолётная гримаса страха и безысходности.

Кивнув мне в знак того, что всё понял и осознал, он исчез, отдавая указания своим подчинённым. Через пять минут, в разные стороны убежали пятёрки самых быстроногих и опытных его воинов.

На душе сразу стало как-то легче. Приставив к глазам бинокль, я начал обшаривать взглядом все окрестности, а также находившийся далеко впереди лагерь английской пехоты. Шанс на победу, или хотя бы паритет, всё равно оставался.

Англичане в отдельности, и англосаксы в общем, не были никогда выдающимися воинами, почти всегда они опирались на преимущество в техническом плане. В средневековье это было очевидно. Ну, а разгром французского рыцарства в битве при Пуатье излишне ангажирован. Но лошадей английские лучники перебили, это факт.

Сейчас мои войска выступали в роли лошадей французского рыцарства, как бы это ни было обидно. Зато был шанс в будущем услышать очередную легенду об очень сильных африканских воинах, под управлением Иоанна Тёмного (зулусы отдыхают!).

На западе растянулась цепь невысоких холмов, частично закрывавших мне обзор. На северо-востоке возвышались два относительно высоких холма, за которыми просматривалась полоса лесостепи, с многочисленными небольшими речушками, а за ними возвышалась большая стена джунглей.

Четыре трофейные батареи, по моему указанию, выкатывались на прямую наводку, а пять, прошедших со мною весь Габон, пушек оставались в центре лагеря до начала боя. В случаи нашей атаки, они транспортировались вручную в боевые порядки и участвовали в общем наступлении.

Не все орудия были исправны, и те, что погибли от грязи и неумелого обращения, были собраны на отдельную площадку, с затерявшимся среди них одним исправным орудием, с одной единственной целью, изображать из себя отдельную батарею, готовую открыть огонь в сторону англичан.

Вся чернокожая орудийная прислуга трофейных орудий еле-еле смогла обучиться минимально необходимым действиям при ведении огня из орудий. Общий смысл был таков. Встав перед орудием, я орал — «Смотрим и повторяем». Затем, медленно открывал орудийный замок, шёл за снарядом, оттирал его от смазки сорванным тут же пучком травы, и показывал, как вставлять в ствол орудия.

Дальше, я вставлял его в казённую часть орудия, захлопывал орудийный замок и нажимал на спусковой рычаг. Грохот выстрела возвещал о благополучном извержении снаряда из ствола орудия. Дальше следовало повторное открытие орудийного замка, откуда, с радостным лязгающим звуком, вываливалась использованная гильза, окутанная остатками пороховых газов.

Вся будущая орудийная прислуга вздымала обе руки вверх и кричала: — «Мамба — великий унган! Боги Вуду любят его! Мамба — великий громовержец! Он может управлять оружием белых!» Я кланялся…

Мляха-муха, что же это за треш. Ещё не хватало мне стать Зевсом или Перуном, в местном понимании этого образа. Обучать мне пришлось всего пару раз, остальное время с аборигенами занимался Семён Кнут, лодырь и тунеядец.

Грустно посмотрев на воинов, я дал команду собирать всех перед боем, чтобы «задвинуть» им речь о вечном и недобром.

Глава 2 Разгром.(Оборона «дурацкого брода»)

Воины выстроились посотенно. Я оглядел их нестройные ряды, здесь и сейчас стояло чуть больше пяти тысяч человек. Некоторые были ранены. В строю не было пленных, и лучших моих воинов, ушедших с Ярым. Почти пятьдесят человек из них вернулись самовольно обратно, заявив, что они будут биться и умирать вместе с Мамбой. Пожав плечами, я принял их решение и поставил в строй.

Не было лучших, но и худших тоже не было. Все они были готовы храбро сражаться с оккупантами. Страха в их чёрных глазах не было, лишь вера и преданность сияла на их лицах, устремлённых на меня.

В который раз я делаю одну и ту же ошибку, иду в бой вместе со всеми, а не стою скромно в тенёчке, на вершине холма. Но не отсидеться мне сейчас там, никак, да и не было поблизости холмов. В очередной раз решалась судьба чёрной империи, на сегодняшний момент имеющей, всего лишь, статус королевства, да и то, почти никем не признанного.

Я смотрел на суровые некрасивые лица. И наполнялся их решимостью и бесстрашием, которого сам, увы, не испытывал. Такова судьба всех уважающих себя лидеров, идти туда, куда не хочется, и делать не то, что хочется, а то, что надо сделать.

Я боялся, но в то же время знал, что не отступлю. И пусть по мне стреляют, как по мишени, как это было во сне, если смогут взять меня живым. Я всё равно поведу этих людей в бой! Я не смогу по-другому! Я не смогу предать их веру в меня. Предать их тела и души, совершив сделку с совестью, и с администрацией интервентов! Набрав в грудь побольше воздуха, я заревел…

— «Слушайте меня… все! Люди банту, и люди банда. Люди макарака и люди динка. Угандцы и конголезцы. Все те, кто стоит сейчас передо мной, для того, чтобы пойти в бой…, и возможно, остаться в этом бою навсегда!»

— Там… вы видите… стоят те, кто вероломно нарушил договор со мной, и с нашей страной. Они пришли на эту землю, которая принадлежит нам, чернокожим жителям Африки. Они пришли сюда не для того, чтобы сделать нашу жизнь лучше, или жить вместе с нами на равных условиях.

— Они пришли сюда, чтобы поработить нас и превратить в свою скотину. Свою домашнюю скотину. Покорно жующую из их рук жалкие подачки, и готовую работать на износ, по мановению руки господина. И умереть тогда, когда он захочет, или когда ты ему надоешь и больше не принесёшь ему богатство.

— Я не хочу так жить! Я хочу жить свободным. Хочу жить, как хочу я! А не так, как хочет чужой пришелец. Так защитим же нашу землю, братья, от вероломных белых, пришедших, чтобы убивать нас! Погибнем в бою, как завещали нам наши предки и наши боги.

— Великий Вуду, обращаюсь к тебе с просьбой. Даруй нам победу в этом бою, не дай погибнуть бесславно. А если суждено нам остаться на этом поле, и удобрить красную землю этой саванны, так дай нам силы забрать с собой побольше тех, кто пришёл на нашу землю незванно и по злому умыслу. Не дай им уйти от расплаты. Христианский Бог, обращаюсь и к тебе, дай нам силы и веры, облегчи наши муки при ранениях, дай умереть достойно, чтобы не посрамили мы души наших славных предков. Аминь!

«Вуду, вуду, вуду, ву-ду» — воины громко скандировали, подкидывая с каждым криком вверх стволы своих винтовок. Многие вошли в транс, делая надрезы на своих телах, грозившие впоследствии превратиться в уродливые шрамы. Почти все были размалёваны разными красками, и лишь шорты и порванные хлопчатобумажные рубашки скрывали их чёрные и тёмно-коричневые тела.

Я пригладил усы и небольшую бороду, курчавившуюся у меня на подбородке и щеках, и ещё раз оглядел неровный строй храбрых чернокожих воинов. Ни один не отвёл взгляд от глаз своего вождя. Все были готовы идти в бой и умереть, если такова их судьба.

— Воины! Никто не знает свою судьбу! И даже я! Если мне суждено погибнуть в этом бою, и сражение потеряет всяких смысл, тогда уходите небольшими группами, забирая с собой своих раненых товарищей. У вас длинные ноги и выносливые тела, вы сможете преодолеть многие расстояния, не зная усталости и давая отпор врагу.

— Где-то здесь бродят чернокожие предатели, продавшиеся за кусок лепёшки и возможность безнаказанного насилия над другими неграми. Они продались бельгийскому королю Леопольду. Убивайте их! Не давайте им преследовать себя. Отстреливайте их издалека, устраивайте засады. Нападайте ночью и исподтишка. Они трусы, они боятся вас.

— Как подлые гиены, они бродят где-то рядом, готовые внезапно напасть на нас со спины. Но они слабее, чем мы. Мы за правду, а они всего лишь предатели, и знают это. Не бойтесь их и убивайте! Не сдавайтесь в плен.

— Любой, кто погибнет в бою, сражаясь до конца, будет обласкан богами Африки, и вечно находиться в раю, наслаждаясь прекрасными ароматами рая. Пить мериссу и пальмовое вино. Бесконечные ряды женщин будут услаждать его неустанные чресла.

— Те же, кто предаст духов наших предков, будут вечно скитаться во тьме, не в силах попасть на солнечную землю. И только чёрный туман будет царить вокруг, не давая увидеть ни солнца, ни добрых духов. Это вечное скитание по ночной стороне Африки будет мучить их. Верьте мне, Мамбе, Великому Унгану народа банда.

— Я, Иоанн Тёмный, Великий унган Мамба, заклинаю вас всеми богами на эту битву, и наполняю ваши тела бесстрашием и ВЕРОЙ! Аминь!

Воины ещё долго пребывали в экстазе, оглашая воздух дикими воплями, которые были слышны даже в лагере англичан, казалось, испуганно притихших. Что вскоре было развеяно с их стороны выстрелом лёгкой пушки. Их снаряд, ввинтившись в разогретый жарким африканским солнцем воздух, разорвался высоко над нами, осыпав шрапнелью, потерявшей, впрочем, уже свой убийственный эффект.

Воины начали расходиться в разные стороны, занимая исходные позиции. Высокая жёсткая слоновья трава, иногда, полностью скрывала их тела. Там, где её не было, росла более низкорослая, но всё равно, очень высокая трава, которая также могла скрыть воинов, особенно, если они передвигались в ней согнувшись пополам.

Мои африканцы хорошо знали саванну, и умели перемещаться в этой траве, и намного быстрее, чем англичане, у которых вообще не было никакого преимущества, кроме владения огнестрельным оружием, а также высокой организации и дисциплины. Но посмотрим, что будет дальше.

Пока мы готовились к бою, в лагерь пришли первые разведчики сотни Жало и доложили о мелькавших невдалеке от холмов небольших группах неизвестных воинов. Более точные сведения об этом противнике должны были принести две пятёрки воинов, подстраховывавших друг друга и ушедших к самому подножию этих холмов.

Англичане, оборудовав свой лагерь, затихли, ожидая от меня первых действий. Генерал Чарльз Бернст разглядывал в мощную подзорную трубу лагерь чернокожих. От его взгляда не укрылось ни то, что аборигены проснулись, ни то, как они создали что-то подобия строя, перед которым появилась большая гротескная фигура, бывшая, по всей видимости, ни кем иным, как Мамбой, присвоившим себе греческое имя Иоанн, и в насмешку названным Тёмным.

Сжимая копьё в одной руке, другой рукой вождь отчаянно жестикулировал, сотрясая воздух своим рёвом, слабое эхо которого долетало до ушей англичан, приносимое лёгким тёплым ветерком.

О чём он говорил, было не разобрать, да и никому из англичан это было не интересно, как не интересно это было и самому Чарльзу Бернсту. Его задача была разгромить негров в пух и прах, а их тела предать земле, кроме тела самого вождя, дерзнувшего оттяпать у Англии территории, которые она считала уже своими.

Право, что это за наглость, попытаться влезть немытыми чёрными руками и чёрным рылом в огород его Величества. За всё надо платить, заплатит за это и черный вождь. «Да!» — и генерал снова направил свою подзорную трубу на фигуру с копьем, продолжавшую что — то выкрикивать своим воинам.

А где, кстати, кепки, подаренные правительством Великобритании чернокожему вождю?

???

Эту историю, изрядно насмешившую чиновников колониальной администрации, ему рассказал друг, который служил в одном из отделов, курировавших вопрос снабжения африканских колоний. Помнится, тогда он долго смеялся, утирая льющиеся слёзы кулаком, покрытым короткими жёсткими рыжими волосами.

Видимо, кепки все поистёрлись на их черных головах с волосами, больше похожими на стальную проволоку.

— Эх, не подошли они местным аборигенам! Не в коня корм. Ну, сейчас мы вам покажем, как воюют потомки англосаксов.

В это время из негритянского лагеря послышались совершенно немыслимые дикие возгласы.

— Дикари, о, мой Бог! Боб! Сделайте по ним выстрел, умерьте пыл этих ошибок природы. Прогремел выстрел пушки, снаряд разорвался в воздухе, не причинив никакого видимого вреда чернокожим воинам Мамбы.

Ну, с почином, посмотрим, чем ответит нам неуважаемым никем чернокожий король, никем не признанного королевства Буганды. Германия не в счёт! Эти, недавно объединившиеся выскочки, не способны ничего пока сделать без разрешения её Величества Англии, то есть королевы Виктории. Да, и недолго им почивать на лаврах объединения… недолго.

Второй рейх создали! Ну-ну, их император Вильгельм II умудрился перехитрить даже Великобританию. Временный успех, временный… Всё ещё впереди, уважаемый император, всё впереди.

Мамбовцы стали перемещаться внутри лагеря, передвигая что-то по нему. Направив в их сторону подзорную трубу, генерал с удивлением разглядел пушки. Откуда у дикарей пушки? Но потом он вспомнил о разгроме французов и позорном плене генерала Ларуа. Сразу стало понятно, откуда у дикарей появились пушки.

Но обладать ими, ещё не значит уметь стрелять из них. Да и сама стрельба тоже не показатель. В каждом деле надобно умение, что было прекрасно показано турками, из которых при полной поддержке вначале англичан, а затем и французов, так и не получилось хороших моряков. Да и пушкари из них были убогие, что не раз было доказано русскими моряками, побеждавшими турков как на море, так и на суше.

Поэтому на этот счёт генерал Чарльз Бернст не волновался. Английские комендоры должны были справиться с поставленной задачей полностью, а скрытые за небольшой земляной насыпью пулемётные расчёты готовы были доказать преимущество силы технического прогресса над храбростью и отвагой дикарей.

У нас Максим есть! А у дикарей? А у дикарей, наверное, нет, во всяком случае, в таком количестве.

Пятитысячный отряд англичан был полностью готов к бою, заняв и подготовив свои позиции, и теперь ожидал наступления чернокожих дикарей, которые решительно не торопились атаковать.

Генерал знал, что в районе холмов прячутся бельгийские наёмники, скрытно приблизившиеся к негритянскому лагерю. Об этом его ещё вчера предупредил чернокожий курьер письмом от полковника де Брюлле, командовавшего тем сбродом, который смог насобирать по всей Африке и тюрьмам Бельгии король Леопольд II.

Таким сбродом надо ещё уметь воевать, ну, да это их проблемы, пусть с ними сами и разбираются. Главное, не дать им присвоить лавры победителя, а то они что-то не торопятся вступать в битву, шакалы!

«Шакалы бельгийского короля», — посмеялся собственному каламбуру Чарльз Бернст, — ну пусть повоюют с Мамбой, слегка. А кто останется в живых, за тех замолвит слово адвокат в суде, где будут аннулировать подписанный им судьёй и королём смертный приговор. Такие вот дела! Ха, ха, ха.

Я наблюдал за воинами, разворачивающимися в боевом порядке. Пора было выпить приготовленный самому себе эликсир для улучшения зрения и реакции. Сглотнув тягучую жидкость, провалившуюся по пищеводу внутрь, я внезапно потерял зрение. Вокруг всё поплыло и потемнело, кажется, я потерял сознание.

Мир моргнул и снова стал ярким.

Все четыре батареи выдвинулись в боевых порядках, начав наступление на англичан. Сзади нас поддержала пяти пушечная батарея Семёна. Грохот разрывов слился в тяжкий гул. Затрещали выстрелы, и мои негры двинулись волною, штурмуя позиции англичан, обнесённые небольшим земляным валом.

Услышав и разглядев, откуда ведётся артиллерийский огонь, англичане стали отвечать. Тут я и убедился, насколько они превосходят нас в точности и эффективности артиллерийского огня. Преимущество в орудиях у них было небольшое, но подготовка артиллеристов решила всё.

Султаны взрывов начали содрогать батарею Семёна, но артиллерийская дуэль длилась недолго. Вскоре мощный взрыв накрыл всю батарею. Во все стороны разлетелись куски лафетов и людей. С остервенением я толкал колёса орудия, двигая его вперёд. Первые ряды моих воинов бросились в сторону оборонительных укреплений англичан. Над земляным валом высунулись жерла пулемётов и начали свой танец смерти.

Длинные очереди стали косить высокую траву, поднимая в воздух не только высохшие стволы растений, но и кровавую взвесь пробитых пулями тел негритянских воинов. Чернокожие воины открыли огонь из винтовок, но всё было тщетно. Адские молотилки перемололи первую волну, не оставив им ни единого шанса, и потянулись своими очередями к остальным, не успевшим ещё лечь на сухую землю, воинам.

«Огонь!», «Огонь!» — орал я, бессильно глядя на своих умирающих солдат. Рявкнули орудия из моих боевых порядков. Но снаряды унеслись в разные стороны, даже не задев земляных укреплений английского лагеря.

Чуть ли не со слезами на глазах, с помощью артиллеристов, я вытянул орудие. Наскоро приникнув к прицелу, направил его на ближайший ко мне пулемёт.

«Снаряд!!» Один из негров кинулся к снарядному ящику и, вытащив стальной конусовидный цилиндр, с лязгом воткнул его в казённую часть. Захлопнув орудийный замок, я нажал на рычаг. Грянул выстрел.

— На, сука… на. Снаряд!..

Второй снаряд покинул своё место в деревянном гробу. Выстрел.

— Снаряд! — выстрел. — Снаряд! — выстрел.

Земляная насыпь взорвалась, похоронив под собой пулемётный расчёт. Замолчал и второй. Поняв, откуда надвигается опасность, все английские батареи перенесли огонь на неожиданно «кусачего» врага.

Взрыв. Куски земли забарабанили по моей спине. «Аааа» — рядом разрывался в крике один из воинов, зажимая руками культю оторванной ноги, рваной красно-чёрной тряпкой лежащей неподалёку от него.

— Снаряд, снаряд, — как зацикленный орал я.

И снаряд прилетел, но не мой. Громкий взрыв оглушил меня, куски металла пронзили всё тело, разорвав артерии и вены, пробив лёгкое, почки, печень. Истекая кровью, я рухнул на землю, сознание медленно погасло.

— Опять этот гадский котёл, — подумал я, глядя на закопчённую железную посудину для приготовления пищи, стоявшую совсем рядом, и очнулся. Всё тело ломило, по телу текли реки пота, несмотря на то, что солнце ещё толком и не поднялось. Во рту явно резвилась стая кошек, оставив после себя все свои испражнения.

Я сделал шаг, и сознание снова померкло, а потом вновь стало ярким.

— Батареи в центр! Окопаться! Насчёт второго было бесполезно и говорить, что невыполнимо, то невыполнимо. Воины стали стаскивать орудия в центр, кроме пушек ложной батареи. Собрав орудия в центр лагеря, все укрылись по моему приказу в высокой траве.

Англичане, не дождавшись атаки, открыли огонь сами. В ответ, Семён открыл огонь, сначала с ложной батареи, а потом, поняв, что её заметили, убрался оттуда, переместившись ко мне.

Здесь уже, ориентируясь по дымным следам, оставляемым вражескими батареями, открыли огонь и мы, завалив весь английский лагерь беспорядочно летевшими снарядами, которые, в конце концов, благодаря моей корректировке с помощью бинокля, стали чаще попадать в цель.

Завязавшаяся артиллерийская дуэль закончилась вничью, а потом я двинул свои сотни в атаку, но не лавиной, а редкой цепью. Загрохотали пулемёты, которые мы стали подавлять своим артиллерийским огнём.

В самый разгар сражения, позади моих боевых порядков, раздался многоголосый рёв, и на нас в атаку бросились наёмники. Но, быстро смяв заградительный отряд из тысячи воинов, они нарвались на огонь замаскированных пулемётов, и стали нести огромные потери.

В этот момент огонь, ведущийся по английским позициям, ослаб. Причина? Закончились снаряды! Этим воспользовались англичане, и огнём оставшихся пулемётов стали косить моих наступающих воинов, погнав их обратно.

Поднявшиеся в атаку англичане устремились вслед моим отступающим воинам. Заметив это, ещё минуту назад готовые отступить и бежать, бельгийские наёмники усилили нажим, несмотря на потери. Один из пулемётов «закипел», не выдержав интенсивной стрельбы. Просто пулемётный расчёт не удосужился запастись достаточным количеством воды.

Наёмники, которых было в три раза больше, чем моих воинов, воспользовавшись этим, обрушились на нас, и пошли врукопашную. Волна сражающихся, быстро докатившись до меня, увлекла за собой.

Снова я стрелял, колол и бил. Удачный выстрел пробил мою грудь, а такой же негр, как и я, подскочив, вонзил мне в сердце штык. Последним усилием я пробил его голову зажатым в кулаке ножом. Сознание померкло.

Я вглядывался в котёл, стоящий прямо передо мной, на его дне плескалась чёрная маслянистая жидкость, в которой отражалось моё лицо, и не только оно. Рядом с ним колебалось под невидимой рябью лицо человека-змея, сложившего кольцами своё огромное змеиное тело.

Позади него стоял суровый легионер, одетый в кожаную кирасу с накладными железными пластинами. На его голове возвышался стальной шлем, увенчанный пышным плюмажем, в виде поперечного гребня, по бокам располагались длинные нащёчники. В руке он держал массивное копьё, с необычным наконечником, очень похожим на мой кинжал.

— «Природа статична, а вероятность пластична» — внезапно прозвучало в моей голове.

— Ты видел веер вероятностей! Теперь дело за тобой! — и я окончательно очнулся.

Меня трясло, как в лихорадке. Я стоял на коленях, а вокруг меня столпились воины и испуганно таращились. Я же, мокрый, как мышь, трясся, словно от холода, или, как осиновый лист на ветру. Голову разламывала просто невыносимая боль. А кожа отчётливо посерела. Вытерев с лица сопли, пот и слюни, я поднялся на ноги.

— Вот это и есть моя жизнь с нуля! — произнёс я отчётливо вслух, заставив сначала вздрогнуть, а потом попятиться от меня всех присутствующих.

— К бою! — заорал я, — враг не дремлет. Жизнь только в наших руках. Мамба — или смерть! К бою!

Глава 3 Экспансия

Американское колонизаторское общество, внезапно и по неизвестным причинам, было экстренно воссоздано и реабилитировано, получив вторую жизнь. Президент САСШ Стивен Гровер Кливленд, полный величавого достоинства, взошел на ораторскую кафедру в американском Конгрессе, где, положив руки на прекрасно сделанную из красного дерева трибуну, начал свою речь.

— Уважаемые конгрессмены, я взошёл сюда с непростой целью. Все вы знаете положение в нашем обществе чёрного населения Америки, попавшего сюда не по своей воле. Несомненно, они являются полноправными гражданами нашего великого государства.

— Но, каждый из них полон горечи прожитых поколений. Оглядываясь назад, они видят горькие напоминания о только недавно сброшенных оковах рабства. Не все, из белого населения, смирились с тем, что бывшие рабы и их дети получили свободу.

Взгляд президента недвусмысленно направился на конгрессменов, представленных южными штатами.

— Мы все испытываем чувство большого долга перед этими несчастными. Многие из них льют слёзы, вспоминая о своей далёкой от них родине. Американское колонизаторское общество за последние пятьдесят лет прикладывало максимум усилий для помощи в переселении чернокожего населения.

— К сожалению, пока не возможно полностью справиться с этой проблемой, которая носит застарелый характер и, как заноза, сидит в теле нашего свободного государства. Мы должны предпринять новые усилия, и помочь нашим чернокожим гражданам осуществить свою африканскую мечту.

— Проект «Либерия», по разным причинам, не оправдал наших надежд… Но сейчас… возникли обстоятельства, в корне меняющие весь расклад сил на чёрном континенте.

— Наверное, кто-то из вас слышал из газет о новом вожде из Африки! Его зовут Иоанн Тёмный, и более он известен под именем Мамба. Это, несомненно, великий африканский лидер, борющийся с европейскими колонизаторами. Америка против колоний, и против рабов. Я во всеуслышание заявляю об этом с трибуны, обращаясь ко всему цивилизованному миру.

— Мы должны помочь своим бывшим гражданам в переселении их на чёрный континент, а такой христианский лидер, как король Иоанн Тёмный, несомненно, сможет их всех принять. Дать им смысл жизни, работу. Накормить, в конце концов. Я верю в это!

— Сейчас там идёт война. Иоанн Тёмный, с негритянским войском, смог разбить французские колониальные войска и освободить от них территорию Габона. Я предлагаю оказать ему помощь переселенцами и предметами первой необходимости, вместе с запасом продовольствия и одежды, чтобы он смог организовать для наших бывших граждан новую жизнь.

— Мы не предлагаем вести боевых действий с европейскими государствами, это не наша война. Но, освобождённые территории, по праву рождения, принадлежат нашим чернокожим гражданам. Так давайте выполним свой гражданский долг и поможем им.

— Предлагаю:

1. Субсидировать возрождение нового колонизаторского общества, и назвать его «Фондом помощи чернокожему населению Америки».

2. Назначить его главой, сенатора Джона Тайлера Моргана из Алабамы, и определить ему все полномочия, касающиеся деятельности вышеуказанного. В помощь ему, выделить конгрессмена Уильяма Дженнингса Брайана, а лидером от афроамериканцев, назначить, известного чернокожего общественного деятеля Лутера Ринга (Looter Ring).

3. Оказать значительную финансовую поддержку, для организации переселения чернокожего населения в размере, не меньше миллиона долларов, с возможностью увеличения финансовой помощи в два раза.

4. Создать общественный фонд поддержки, с открытым банковским счётом, для перечисления добровольных пожертвований, как от американских граждан, так и граждан всего мира, кому небезразлична судьба негритянского населения. С освещением в прессе этого, в высшей степени, грандиозного и человечного события.

5. Обеспечить возможность льготного фрахта транспортных судов и их непосредственную охрану военно-морскими силами САСШ, для исключения нападений на них с целью недопущения к берегам Африки или ограбления.

Прошу голосовать, господа конгрессмены!

И президент САСШ прошёл к почётному месту, предназначенному специально для него, чтобы спокойно наблюдать за происходившим, после его слов и призыва, голосованием. Как он и ожидал, конгресс утвердил его предложения подавляющим большинством голосов, что его совершенно устроило.

К тому времени, как Мамба схватился с англичанами и бельгийскими наёмниками, маховик американского административного аппарата раскрутился на полную мощность. Необходимые ассигнования были выделены в полном объёме. В прессе появились многочисленные статьи на данную тему, тиражирующие хара́ктерный портрет чернокожего вождя, его трона и общей атмосферы в Африке.

Появились и агитаторы добровольных пожертвований во всём мире. В фонд потекли народные денежки. Но никто не собирался туда запускать свои загребущие лапы, не для того он создавался, чтобы его разворовывать. Пару нечистых на руку клерков были пойманы с поличным и, с громким освещением этого события в газетах, посажены в тюрьму.

В Европе слишком поздно поняли, чем им грозит эта инициатива американских государственных деятелей, проведённая под лозунгами свободы и человеколюбия. Мамба не успел ещё сбежать от англичан, а уже первые, зафрахтованные «Фондом помощи чернокожему населению Америки», пароходы отчалили от берегов Америки, перевозя на своих палубах тысячи чернокожих переселенцев, мечтающих о новой жизни.

Естественно, никто не собирался предоставлять им новую жизнь, от них просто избавлялись, весьма изощрённым способом, как от балласта в воздушном шаре, сбрасывая мешающий лететь дальше и выше груз. Но переселенцы об этом ещё не знали.

Каждая семья была патриотически настроена, разагитирована, обласкана американскими властями, посажена на трансатлантический рейс парохода, с билетом в один конец, и ожидала манны небесной в своей альма-матер. Но, какие граждане, такая и альма-матер, не в обиду им будет сказано.

Особенно усердствовал в агитационном порыве Лутер Ринг, расписывая чудеса Африки и сказочную жизнь ничегонеделания. Бананы там, мол, растут сами и падают прямо в руки. Хлеб сам выпекается, а в некоторых местах даже булочки из земли рождаются… с маком, или вареньем… абрикосовым, а то и яблочным. Красота, в общем. Климат хороший, жаркий. Городов нет, белых нет, в общем, каждый сам себе хозяин.

И люди верили… А как не верить, если их нашли, посадили на прекрасный пароход, кормили и поили бесплатно, обеспечили всем необходимым. Только вот денег не дали! Ну, а зачем в Африке деньги? Там и так всё есть, и совершенно бесплатно! Халява, сэр….

— Всё, всё, всё есть. Точно, точно, — разливался соловьём Лутер Ринг, подсчитывая в уме количество нулей после единицы на своём индивидуальном счёте, и сам уже поверив в то, что говорил. Он же не был в Африке! Да и не собирался туда. Его путь лежал на Кубу, но чуть позже. Там ведь и хуже, это же вообще остров, не то, что Африка. Вот в Африке… там да, там хорошо, и так далее, и тому подобное.

Пароходы, один за другим, отчаливали от причалов всех портовых городов Атлантического океана, торопясь в точку сбора возле острова Барбадос. В портах Бостона, Балтимора, Хьюстона, Джексонвилла, Майами, Нью-Йорка, Нортфолка, Ричмонда, Провиденса и других поспешно грузились переселенцы, со слезами и смехом сквозь слёзы, прощаясь с Америкой.

Лишь единицы понимали всю подноготную переселения, но ничего не могли поделать, подчинившись общему порыву и агрессивной агитации политиков. Административная машина Америки, не закостенелая в веках, быстро реагировала на посыл Конгресса САСШ.

Все делали деньги. Ничего личного, господа, это всего лишь бизнес и сброс ненужного, в новых индустриальных условиях, населения, не способного к квалифицированному труду, а для людей, задействованных в сфере обслуживания, оставшихся чернокожих будет более чем достаточно.

Везде шёл негласный отбор худших, определяемых по разным критериям, их уговаривали, создавали разные преференции для того, чтобы они бездумно поддавались общим настроениям. Некоторых оставляли, как годами преданную прислугу, ну и так далее, разные были варианты.

Пароход «Мистер Фёст», дымя трубами паровых машин, возглавил кавалькаду собираемых по всему Атлантическому океану пароходов, на траверзе острова Барбадос. Впереди него расположился броненосец «Мэн» ВМС САСШ. В пределах видимости работали на холостом ходу паровые машины двух лёгких крейсеров. Ещё несколько кораблей виднелись далеко позади, сколько их всего было, капитан «Мистера Фёста» не знал, да это было и неважно.

Важно было только то, что они были под защитой, и собирались идти в сторону Африки под охраной. Гордость наполняла сердце капитана, когда он выходил на корму своего корабля и наблюдал огромное количество пароходов, собранных по всей Америке, и не только. Зафрахтованы были не только американские пароходы, но и все трансатлантические лайнеры европейских государств, оказавшиеся свободными.

Но не всем так повезло. Многие (и это не афишировалось в прессе) плыли в трюмах кораблей, в тесноте наскоро сколоченных узких кубриков, всё убранство которых состояло из подвесной койки и небольшой тумбочки, которая служила как хранилищем вещей, так и столом, а заодно и стулом.

В этих трюмах плыли чернокожие изгои, все те, кто не смог найти себя в новой и свободной Америке. Частые посетители одиноких скамеек в парках, бездомные, а также те, кто не раз и не два побывал в тюрьмах Америки.

В последний месяц всем федеральным судьям, а также судьям всех штатов больших и малых городов Америки, пришлось изрядно потрудиться. Пенитенциарная система САСШ работала на пределе своих возможностей, освобождая чернокожих заключённых и смягчая им приговоры.

«Чёрный день открытых дверей Синг-Синга», или просто «Чёрный Синг-Синг». Многие смогли изменить свою судьбу, не повторив почина Харриса Смайлера на электрическом стуле, успешно заменив его на прикрученный к днищу корабля обычный железный стул.

Эти чернокожие путешественники не жаловались и особо не радовались плаванию, но они, как немногие, смогли почувствовать на своих шкурах судьбу первых чернокожих рабов, плывших в Америку. Теперь путь лежал обратно, и только в их руках была судьба, горестная или счастливая.

Почти у каждого была бесплатная для них газета, в которой, на первой полосе, была размещена фотография стоящего в полный рост вождя, в страну которого они плыли. Так, по крайней мере, им говорили.

Рассматривая зверскую рожу, испещрённую шрамами, здорового негра, они обменивались впечатлениями со своими сокамерниками, или, правильнее сказать, сотрюмниками. У всех было впечатление только одно, эта зверская рожа, действительно, способна натворить много дел.

— Билл, эй, Билл, — кричал на весь трюм один из негров, — смотри е… лицо, как у тебя, прямо точь-в-точь, и такое же умное. Да, Билл? Ха, ха, ха. Да вы с ним, обязательно подружитесь, ведь вы, как духовные братья, и бабука у него, наверное, такая же, как у тебя!

— Эй, эй, эй, — не надо мне её показывать, а тем более, тыкать в живого человека своим поленом. Иди лучше в клозет, только в тамошнюю дырку она у тебя и влезет, ошибка ты природы. Кому Бог дал мозги, кому красоту, кому здоровья, а тебе, дураку, только бабуку, и той ты пользоваться не умеешь!

Собравшись несколькими колоннами, пароходы пошли параллельными курсами, сопровождаемые лёгкими американскими крейсерами. Переход по Атлантике дался нелегко.

Несколько пароходов были потеряны в результате небольшого шторма, и отнесены южнее и севернее, впоследствии причалив к берегу Либерии. Несколько отстало, в результате различных поломок и прочих, не зависящих от команды, причин. Все они, не догнав основную эскадру кораблей, разгрузились в портах Либерии, отгоняемые французским и английским паровым военным флотом.

Всего в колоннах было сто пятьдесят пароходов, каждый из которых вёз от тысячи до двух тысяч человек. Были и транспортные суда, перевозившие в своих трюмах запас угля, а также продукты питания, пресную воду и предметы обихода и первой необходимости для переселенцев.

Двести тридцать тысяч переселенцев были готовы сойти на африканский берег в районе Либревилля, а также бельгийского Конго, которое, как надеялись американские власти, к тому времени должно было перейти под контроль вождя.

Слухи о том, что Леопольд II уже, практически, не контролирует территорию Конго, за исключением столицы Бома и морского порта Матади на реке Конго, давно уже дошли до конгресса САСШ. О том, что французы разбиты и контролируют только узкую полоску побережья, не смея сунуться дальше портовых сооружений и расстояния дальности выстрелов корабельных орудий, они тоже знали.

С севера, на территорию Габона двинулся немецкий отряд наспех сформированных колониальных войск, в количестве около трёх тысяч человек. Известие о том, что Мамба схватился с неожиданно высадившимися в Матади войсками англичан, дошла до американцев уже по прибытии в Габон.

Высадка английских войск проводилась с разрешения и помощью людей Леопольда II, карательные войска которого приняли в этом посильное участие, и направившего крупный отряд чернокожих бойцов, набранных отовсюду, в верховья Конго и на реку Убанги.

В этом отряде насчитывалось около десяти тысяч слабо вооружённых воинов, большинство из которых обладали только холодным оружием, либо откровенно старым огнестрельным. Командовал ими шотландец Мак-Грегор, свирепый и абсолютно безбашенный человек, реализовывавший в Африке свои, отнюдь не лучшие, черты, вроде вседозволенности и запредельной жестокости.

Лучшие же из наёмников, ушли в составе семитысячного отряда, перехватывать вместе с англичанами войско Мамбы, спешащее домой. Тем не менее, пароходы плыли, продолжая свой путь, и никоим образом не отклоняясь от маршрута. Сопровождаемые военно-морским флотом САСШ, они нагрянули рано поутру, как снег на голову, в Африку, никогда доселе не наблюдавшую столь масштабного переселения.

Две французские канонерские лодки не могли оказать никакого сопротивления американским крейсерам, да они и не имели таких полномочий. Американский представитель, сенатор и конгрессмен Уильям Брайан, помошник главы «Фонда помощи чернокожему населению Америки», тряс листом гербовой бумаги перед губернатором Габона, по совместительству мэром Либревилля, и кричал:

— Это земля принадлежит американскому народу, а точнее, негритянскому населению Америки. А это договор, подписанный министром иностранных дел САСШ и королём Буганды и Дарфура Иоанном Тёмным, предъявившим права на эти земли, фактически захватившим их по праву рождения, являясь коренным аборигеном.

И действительно, на предоставленным американской стороной договоре красовалась характерная подпись вождя, которую срисовали с одного письма, находившегося у Майкла Левинса, переданного ему вместе с изобретениями на патент Лёней Шнеерзоном.

Долго ли подделать печать на государственном уровне. А Мамба? А Мамба будет не против! — уверяли отец и сын Левинсоны. Да и кто будет об этом спрашивать заокеанского короля туземного королевства… Получи и распишись, да радуйся, что теперь у тебя на двести тысяч больше поданных, хороших, умных, работящих чернокожих поданных.

Всё для тебя! Америка страна свободы! Свободы выбора, и без выбора свободы. Получи свободу, распишись здесь… и здесь, иди и… греши. Но помни, твои грехи должны работать на Америку, и только на неё, иначе… Впрочем, мёртвые грешат уже в аду, но вот рассказать об этом будет невозможно, разве что, гораздо позже, когда те, кто отправил в ад, сами придут за тобой следом.

Французский губернатор беспомощно смотрел на толпы чернокожих афроамериканцев, которые, как саранча, устремились по сходням пароходов на берег, быстро заполонив всё вокруг.

— Катастрофик, это катастрофик, — шептали его губы, пока глаза в ужасе смотрели на бывших рабов и детей бывших рабов, похожих на тех, что стояли позади толпы белых, являясь прислугой, из числа местных негритянских народностей.

— Продукты, продукты выгружай, — распоряжался Лутер Ринг, пользуясь расположением сенатора. Весь путь он провел в соседней с сенатором, роскошной, но гораздо меньшей, каюте, со всеми благами цивилизации того времени, пользуя доверчивых селянок, пардон, негритянок, из числа не отягощённых ни умом, ни моралью.

Процесс пошёл. Куда и зачем? Но пошёл!

Глава 4 Разгром. (Бегство)

Прокрутив в голове все свои смерти, и допущенные в них ошибки, я стал организовывать одну ложную батарею, и две боевые, одна из которых была направлена в сторону холмов, получилось как раз по десять орудий. Атаковать я не спешил. Они пришли за мной, пусть и атакуют, как говорится, атакуй, не атакуй, всё равно получишь… нечто нехорошее.

Одна батарея была расположена ближе к холмам. Пулемёты я разделил, один оставил для англичан, другой для наёмников. Принцип «каждой твари — по паре», был ущемлён вполовину. Все свои тысячи я разбил на полусотни и рассредоточил вокруг лагеря.

Время шло. Я сидел на лафете, вытянув в сторону англичан ноги, и «курил бамбук». Бамбук курился плохо. Очевидно, такой же посыл был и со стороны англичан, а также наёмников. О том, что они сидят возле холмов, поджидая удобного случая для атаки, я уже знал.

Один из воинов Жало успел мне об этом доложить, и сейчас я выжидал, когда они соберутся в одном месте, устав от напряжения. Семён Кнут, получив на этот счёт подробные указания, пытался «всухую» пристреляться по холмам.

Не знаю, что уж у него там получалось, но суета была страшная, если не сказать больше. Ну да, бегать — не воевать, ёрш твою мать! Солнце медленно поднималось в зенит, заливая все окрестности жаркими лучами. Я только приветствовал его усилия.

Первыми не выдержали наёмники и начали сосредотачиваться для атаки. Видимо, у них происходила какая-то координация с англичанами. Завизжав в воздухе, нам на голову свалился первый снаряд. И началось.

Показался белый дым, спустя долгую секунду послышался звук выстрела, потом визг проносящегося над головой снаряда, и взрыв, взметающий комки земли, с барабанящим звуком опускающиеся на поверхность. Веер осколков или шрапнели, выкашивал все доступные ему растения, а также, с мерзким хлюпаньем попадал в тела людей, корёжа и разрывая им как мясо, так и внутренние органы.

Открыла огонь ложная батарея Семёна, состоящая из двух боеспособных пушек и пяти жертв криворукости чёрных обезь… пардон, умельцев. Сделав несколько выстрелов и обратив на себя внимание, она замолчала. На позицию, где стояли эти орудия, обрушились снаряды английских батарей, но Семёна там уже не было. Он на всех парах нёсся к бельгийской батарее, громко матерясь.

(Не любителям мата хотел бы пояснить, что это, скорее, бурное выражение негативных эмоций, чем действительная потребность сквернословить, а тем более, в бою.)

Ко мне подскочил очередной гонец, и яростно жестикулируя, стал докладывать о скоплении наёмников и их готовности атаковать нас.

— Прекрасно, просто прекрасно, — произнёс я вслух, — Семён, вали гадов!

Загрохотала тыловая батарея, огонь которой я подхватился корректировать, вскарабкавшись на одинокую акацию, и повиснув на ней в виде гигантского чёрного нароста. Прижавшись к её стволу, для меньшей заметности, я наблюдал разрывы снарядов, падающих то тут, то там.

Общими усилиями, мы стали добиваться попаданий, пока английские артиллерийские батареи яростно перемалывали сухую землю саванны, пополам с брошенными нами неисправными орудиями. Наёмники, не ожидавшие такого явного надругательства над своей скрытой сущностью, и милой внешностью, бросились было вперёд, надеясь вырваться из огненной ловушки и быстро преодолеть расстояние до нашего лагеря.

Вырваться из ловушки, им, несомненно, удалось, а вот добежать до нас не получилось. Сначала, дружные залпы поднявшихся внезапно из травы моих солдат, несколько проредили их строй, а потом, молчавший до этого, пулемёт внёс своё веское слово в дело разгрома уголовников.

Англичане, также не ожидавшие такого поворота событий, привыкшие к стандартному бою «они нападают, мы их спокойно отстреливаем», принялись лихорадочно выправлять положение, бросив в бой солдат. Артиллерийские батареи англичан, надрываясь, посылали снаряды в сторону нашего лагеря и моей батареи, но их огонь был неэффективным из-за слабой координации и большого расстояния (пушки-то были лёгкими).

Поняв, что дальнейший огонь по наёмникам бесполезен, я отдал приказ развернуть батарею и, подкатив её ближе к английскому лагерю, открыть огонь. К первой тут же присоединилась и вторая.

Развернулась нешуточная канонада. С нашей стороны огонь был, скорее, беспорядочным, чем прицельным. Английские же батареи были ограничены обзором и собственными войсками, шедшими в атаку, и почти уже добежавшими до нас.

Зато мы не стеснялись и осыпали снарядами и английский лагерь, и атакующие цепи пехотных полков. Каждое орудие стреляло куда придётся, или в кого нравится, но оно стреляло. Хаос поселился вокруг. Никто ничего не понимал.

По моему приказу, посыльные поднимали в атаку полусотни. Полусотни сливались друг с другом, сотни присоединялись к другим сотням. Поднявшись из высокой и жёсткой травы саванны, они, все в боевой раскраске, в пыли и растительных былинках, разнообразном мусоре, собранном на земле, с ползающими по телу насекомыми, собравшимися на них в процессе долгого ожидания, внезапно вырастали перед идущими в атаку английскими воинами.

Стреляя и орудуя штыками, бросались мамбовцы на английских солдат и бельгийских наёмников. Трескотня ружейных выстрелов и артиллерийская канонада начали сливаться в общий гул, вползающий за барабанные перепонки и, казалось, остающийся там навсегда.

Мои батареи стали нести потери. Одно за одним замолкали орудия, то от нехватки снарядов, то разбитые взрывом, а то и из-за погибшего полностью артиллерийского расчёта. Но дело своё они сделали. На поле завязался рукопашный бой, оба пулемёта вносили свою посильную лепту в сражение, пользуясь отсутствием своих собратьев с противоположной стороны.

Англичане, не выдержав рукопашного боя, в котором стали ощутимо проигрывать и нести тяжёлые потери, начали стремительно откатываться назад, под защиту огня своих батарей, изрядно поредевших, и пулемётов, ожидающих нападения неразумных дикарей.

Достав из заплечного мешка древний рог, я выдул протяжный сигнал о прекращении атаки. Гулкий, заунывный звук пронёсся над залитой кровью саванной. Мои воины, прекратив преследование англичан, стали откатываться обратно.

Меня заметили, и все орудия, как по команде, открыли огонь по одиноко торчащему дереву. Пришлось поспешно ретироваться. Один из снарядов разорвался совсем недалеко от меня, осыпав землёй и сорвав с моей спины старый, верный кожаный щит.

С трудом поднявшись, я нашёл свою снайперскую винтовку и, подобрав подходящее для стрельбы место, начал искать достойную мишень. В прицел, без знаменитого перекрестья, мне были видны лица английских солдат и офицеров.

Я не решался открывать огонь, выискивая подходящую цель. Наконец, выбрал одного из пулемётчиков. Выстрел, и пуля взметнула фонтанчик пыли слева от него. Сделав необходимую поправку на ветер и расстояние, я снова прицелился и выстрелил. Пуля воткнулась в плечо пулемётчика и отбросила его назад, заставив корчиться от боли.

В это время прозвучал сигнал на повторную атаку. Повинуясь ему, английские солдаты, перемещая за своими цепями пулемёты, снова пошли в наступление. Очнулись и почти разбитые наёмники. Собравшись с силами, в бой пошли уголовные элементы, подогреваемые мыслью о скорой победе и большой наживе, а также, озвученной де Брюлле огромной сумме денежного вознаграждения каждому, и списании всех грехов, в случае победы.

У меня было много раненых, убитых уже не менее тысячи человек, да и стрелять из орудий больше было нечем. Англичане, поддерживаемые скудным артиллерийским огнём, снова пошли в атаку, вслед за ними устремились и наёмники. Моим воинам пришлось отстреливаться от них, встав на одно колено, как учили казаки.

Снова затрещали выстрелы, вплетая свою какофонию в общую картину смерти. Я продолжал рассматривать в прицел позиции англичан. И вскоре мне повезло. Сначала я увидел молодого офицера, а потом, вслед за ним, разглядел и того, кого он почтительно сопровождал.

Высокий, ещё не обрюзгший генерал, приставив к своему правому глазу подзорную трубу, внимательно осматривал поле боя. Адъютант что-то почтительно ему говорил. Генерала я и выбрал своей целью.

Выстрел прозвучал негромко в общей какофонии звуков боя. Пуля в очередной раз взметнула фонтанчик пыли у ног адъютанта. Генерал бросил презрительный взгляд вниз и, не обращая внимание на свист редких и шальных пуль, снова стал рассматривать поле боя.

Я взял упреждение и, тщательно прицелившись, снова выстрелил. На это раз, пуля попала в грудь адъютанта, пробив её насквозь. Недоумённо пошатнувшись, он не верящим взглядом уставился на свою прижатую к ране руку, сквозь которую толчками стала просачиваться алая кровь.

— Что с вами, Редъярд! — вскричал генерал Бернст.

— Ничего, — пролепетал лейтенант, — кажется, я ранен!

Генерал резко обернулся и стал пристально всматриваться туда, откуда прилетела убийственная пуля, надеясь разглядеть стрелка. Разглядеть стрелка он не смог, а вот пулю увидеть успел.

Сделав ещё одно упреждение и поправку на ветер, я нажал на спусковой крючок ружья. Резко толкнул плечо приклад американской длинноствольной винтовки. Пуля, разогнанная пороховыми газами, устремилась вперёд, пронзая пространство быстрее скорости звука и преодолев сопротивление воздуха, влетела прямо в глаз генералу Чарльзу Бернсту, мгновенно убив его.

Но бой продолжался, и солдаты шли вперёд, готовясь умереть, ещё не зная, что их командующий уже убит. Битва на два фронта уменьшала мои шансы на победу, а я и так уже сделал всё, что мог, выжав максимум из своих сил и возможностей.

Англичане рвались вперёд. Оставив полторы тысячи воинов, в качестве заслона для них, я, с оставшимися двумя тысячами, бросился в атаку на наёмников. Через оптический прицел хорошо были видны их широко раскрытые в крике рты и налитые кровью глаза. Страх, ярость, испуг и отчаяние, вся гамма чувств отражалась на их лицах.

Прицелившись, я «снял» выстрелом одного из их командиров, тощего и длинного белого наёмника, с лицом серийного маньяка. Рядом со мною стоял один из моих лучших снайперов, выживший в этих боях. Гулко щёлкала выстрелом его, аналогичная моей, винтовка.

Наёмники, наконец, не выдержали штыковой атаки и, бросая оружие, бросились к холмам, за ними помчались и мои воины, на ходу вонзая штыки в спины убегающих и застреливая некоторых из них на ходу. Казалось, вот она победа, только руку протяни. Но, видимо, сегодня был не мой день, а может, я просто не опытный стратег и не смог учесть всех деталей битвы.

Разведка, и ещё раз разведка, вот он залог успеха! А мои диверсионные силы были ещё на стадии становления. Я совсем забыл, что у бельгийцев тоже могут быть пулемёты, установленные как раз на этих холмах.

Леонардо де Брюлле, командовавший, в очередной раз, очередным сбродом, смог узреть зерно будущего поражения. Но больше спасаться бегством он не горел желанием. Да, орудий бельгийский король пожалел, но вот пять пулемётов всё же выделил. Они ещё не приняли участие в битве, их планировали использовать в последнюю очередь, ведь патроны к ним стоили гораздо дороже, чем человеческие жизни.

Да и кого там было жалеть? Не тех же, о ком кровавыми слезами плакала пеньковая верёвка, или жизни черномазых, статус которых был гораздо ниже домашних животных, в глазах любого европейца!

Как только наёмники всех мастей и цветов кожи бросились бежать, бросая оружие во второй, и окончательный раз, де Брюлле всё стало ясно. Треть войска ранены и больше не боеспособны, треть лежала убитыми, а половина войска сейчас дружно бежала назад.

— Пулемёты!!! Огонь!!!

— Месье, — спросил один из пулемётчиков, из числа «нормальных» солдат, но там же наши отступают?

— «Наших» там уже нет, — пояснил де Брюлле. Нужно отсечь мамбовцев от наёмников, но если не получится, то тюрьмы и хижины всегда будут готовы принять новых жителей. Не надо никого жалеть, мой друг, или вы думаете, что Мамба вас пощадит?

— Напрасно, напрасно. Ваша форма черепа прекрасно подходит для его ритуальной чаши. А что касается наёмников… Не вас ли третьего дня обыграли в карты, вплоть до последнего франка, а ещё угрожали сыграть на то место, на котором вы сидите, в случае, если вы не расплатитесь, а?

Пулемётчик покраснел, то ли от стыда, то ли от ярости. Между тем, толпа беглецов и догоняющих их чернокожих «друзей» приблизилась на расстояние убийственного огня.

— Огонь! — скомандовал де Брюлле.

По его команде резко затряслись стволы пулемётов, одетых в кожух водяного охлаждения. Пули не разбирали, кто из негров бежал в ужасе, а кто в боевом азарте, кося всех подряд.

Веер пуль хлестал и вспахивал сухую землю саванны, опрокидывая фигуры людей на землю, отбрасывая прочь и расшвыривая по сторонам. Немногие добежали до мёртвой зоны. Главный удар приняли на себя беглецы. Люди заметались, расстреливаемые в упор. Кто-то смог упасть на землю и отползти, кто-то метнулся в сторону. Те несчастные, кто повернул назад, попали на штыки, а затем, всё равно, погибли от огня пулемётов.

Мамбовцы, попав, в свою очередь, под огонь пулемётов, бросились кто на землю, кто в стороны, отползая назад. Проводимые с ними занятия оказали свою положительную роль, но не все так поступили, и наступающие сотни стали стремительно редеть.

Редкий винтовочный огонь наносил урон и пулемётным расчётам. Сообразив, чем это грозит, я, вместе со своим напарником, тоже стал искать в прицел пулемётчиков и отстреливать их. Но мои сотни, не выдержав пулемётного огня, повернули назад.

Рукопашная схватка с англичанами тоже была проиграна, главным образом из-за того, что у меня оставались не самые лучшие воины, а набранные, в основном, не так давно из разных племён. Они бросились назад, и ко мне. Медленно набирал обороты хаос отступления.

Бельгийские наёмники были разбиты и не могли оказать больше сопротивления, но их позиции я уже не мог взять, из-за работающих пулемётов. Англичане, разозлённые боем и вестью о гибели своего командующего, рвались в бой, надеясь поквитаться с нами. Их возглавил один из английских офицеров.

Мои орудия молчали, оказавшись без снарядов, их запас был полностью израсходован. Положение спасали только два оставшихся у меня пулемёта. Семён Кнут, обнажив казачью шашку, подбежал ко мне и громко прокричал в оглохшее от канонады ухо.

— Князь, надо идти в атаку, или отступать…

Осмотрев поле боя, я согласился с ним, наш лагерь был почти взят, и бой шёл уже у оставшихся целыми орудий, распавшись на отдельные схватки. Взяв свой рог, я протрубил сигнал к отступлению. А потом и задал его направление, отправив в северо-восточном направлении всех окружающих меня воинов.

Кнут бросился вместе с сотней Жало спасать своих выживших артиллеристов, делая это по моему приказу, как наиболее опытных и ценных кадров. Собрав вокруг себя пару сотен воинов, я начал, в свою очередь, отступать на северо-восток, стараясь оторваться от преследователей.

Де Брюлле, рассматривая поле битвы в бинокль, радовался поражению Мамбы, но сил для атаки у него уже не было. Англичане радовались победе, убивая оставшихся негров, и пытаясь преследовать стремительно уходящих на северо-восток уцелевшие войска Мамбы.

Неожиданно, в поле его зрения появилась высокая фигура вождя, в руке которого было характерное копьё, с шикарным змеиным бунчуком.

— Аааа! Вон он! Лови гада, лови! — заорал он в радостном возбуждении. Сбежав с холма, Де Брюлле поднял своих телохранителей и две резервные сотни, состоящие из солдат королевства Бельгии.

Глотая слова и фразы, он в диком возбуждении пояснил, что увидел отступающего вождя. Капрал Дюк, бывший солдат бельгийской армии, бывший заключённый тюрьмы в городе Льеж, бывший глава карательного отряда в Бельгийском Конго, а сейчас, всего лишь, капрал нанятого Леопольдом II войска, уцепился за представившуюся возможность поймать знаменитого вождя.

Быстро сколотив отряд из белых, в количестве ста пятидесяти человек, он устремился вслед за двумя сотнями де Брюлле, надеясь поучаствовать в славной охоте. Следуя по пятам, он, с согласия де Брюлле, оставшегося на холмах, принял участие в преследовании Мамбы.

Но эти охотники были не одиноки. Англичане, захватив лагерь, где добивали раненых и собирали трофеи, узнав про главную дичь, которую надо преследовать в первую очередь, тоже приняли в этом участие. Остальные, бежавшие во все стороны мелкие отряды негров, их больше не интересовали, и смогли быстро скрыться в саванне.

Оглянувшись, я увидел фигуры преследовавших нас солдат. Подняв к плечу винтовку, я в прицел стал рассматривать тех, кто осмелился броситься за нами. Да, всё это была сборная солянка. И бельгийцы, и англичане, и какое-то отребье, в общем, полный трэш, и я в главной роли этой фантасмагории трэшедраного кино.

Главный герой в фильме «Чёрная охота» — король Мамба, собственной персоной, титры, занавес. Слёзы и переживания за кадром, белые ревут, чёрные скалятся, жёлтые скромно молчат, с опаской поглядывая на тех и других. С вас по рублю! Я говорю — «Порублю!»

Задумчиво пошарив в патронной сумке, я выудил оттуда два десятка оставшихся патронов. Маловато будет! Но им хватит. Защёлкали выстрелы моей винтовки. В прицеле было видно, как крупнокалиберные пули отбрасывали со своего пути прострелянные тела людей.

Потеряв троих, преследователи залегли, а я побежал со своими людьми дальше. Периодически останавливаясь, я сбивал пыл своих врагов очередными трупами их людей, и делал это почти до вечера, пока у меня не закончились патроны.

А потом выкинул винтовку, сняв прицел. Жалко было, конечно, её бросать, но что поделать, когда надо быстро бежать и выживать. И мы растворились в безбрежном море разнотравья саванны. Солнце зашло за линию горизонта, и на саванну опустилась темнота, как будто кто-то там, наверху, дёрнул за шнур, отпустивший из крепких объятий морского узла штору, закрывшую наглухо солнечный свет.

Глава 5 Неожиданности

Процесс переселения чернокожих американцев всколыхнул весь мир. Генерал Бернст еле успел отдать Богу душу, а уже понеслись экстренные депеши, извещая правительства Англии, Франции и других, менее значимых, европейских держав об исключительной наглости американцев, воспользовавшихся грызнёй европейских стран для решения собственных проблем.

Эпитеты, которые сопровождали эти новости, я не имею права привести в данной книге, по причине их исключительного сквернословия и извращения самих основ любого языка в сторону его примитивизма. Да, думаю, это и не нужно, в свете обозначенных событий.

Европейская дипломатия получила пинок под зад и быстро раскрутилась, подстёгиваемая общественным мнением, собственными интересами и интересами промышленных и зарождающихся финансовых кругов своих стран.

С помощью телеграфа и посыльных судов, полетели срочные депеши, формируя общее мнение и согласовывая свои усилия по предотвращению нарождающегося конфликта, либо, наоборот, усиливая его эффект. Новый 1896 год обещал быть обильным на свежие события, имеющим знаковую историческую направленность.

Особую позицию заняла Германия, с удивлением поняв, что сборная солянка «дружбы» народов подкинула свинью англосаксам, видимо, из чувства личной мести, а может быть, показывая, что и они что-то стали значить, в этом сложном и лицемерном мире.

Колониальный германский отряд в бессилии наблюдал, как нарушаются все договорённости, и американские негры наполняют собою Габон, захватывая предназначенные совсем не для них территории. Как поступать в этом случае, никто не знал.

И правительство Германии, и сам кайзер Вильгельм II, заняли выжидательную позицию, захватив небольшой кусок территории, примыкавшей к Камеруну, остановив там свои войска. В Министерстве по делам колонии Великобритании нервозная обстановка зашкаливала, царил хаос и переполох. Говорили на повышенных тонах, что совсем не характерно для кабинетов, где приветствуется лицемерие, возведённое в абсолют.

Лорд-канцлер собирал экстренное заседание правительства, и сейчас требовал различные докладные записки, с указанием всего и вся происходящего, как в Африке, так и на прилегающих к ней непосредственно территориях. Между тем, из Африки приходили неутешительные сведения, что было в то время нормально. Почта доставлялась на кораблях, телеграф работал только в Европе, а в России — лишь между крупными городами.

Новости двигались со скоростью не больше 25 узлов, и это при благоприятном стечении обстоятельств. Сведения об успехе или поражении, как пятитысячного отряда генерала Бернста, так и пятнадцатитысячного отряда бригадира Конвайла, не успели ещё дойти до Англии.

Особенно от Конвайла, ушедшего со своим экспедиционным корпусом далеко вглубь континента. Приходилось учитывать любой расклад событий, но взятие Буганды никак и не влияло на текущую обстановку.

Вектор политики Великобритании был отчётливо направлен на Китай, что совпадало, в целом, с векторами других европейских государств, включая и Россию. Китай — это богатая страна, а Африка…, что называется без комментариев. Но то, что произошло, спускать на тормозах было никак нельзя, от слова — совсем. Прилюдный плевок в лицо королевы Виктории, включая лорд-канцлера и все правительство Великобритании, этого нельзя было прощать никому.

А прикрываться общечеловеческими ценностями и заботой о чернокожем населении, вообще — моветон. Ну и заботьтесь, сколько вам будет угодно. Пичкайте карманного карлика Либерию своими гражданами, объявляя это высшей целью, но не лезьте в разборки между взрослыми дядями.

Французское правительство сразу не смогло даже оправиться от такой наглости. Все думали о том, что САСШ решила «сплавить» всех негров в Либерию, которая стала медленно погружаться в хаос нищеты и классовых противоречий. Её население возомнило себя новыми господами, жёстко эксплуатируя местные чернокожие племена.

Время было, конечно, упущено, но не до конца. Французский флот отчалил от своих баз и в небольшом составе отправился к берегам Африки, его поддержали английские броненосцы, явившиеся показать свой флаг крейсерам САСШ.

С явной неохотой, американский военно-морской флот решил удалиться от берегов Африки, бросив на произвол судьбы отставшие пароходы и всех оставшихся. Только пароходы, наполненные продовольствием и товарами первой необходимости, пропускались в Гвинейский залив, и то, после тщательного досмотра.

Посол САСШ в Великобритании и Франции получил ноту, сквозь официальный текст которой просвечивали одни нецензурные ругательства и оскорбления. Но на этом дело не закончилось.

Общая нервозная обстановка, посетившая правительства всех европейских стран, без исключения, спровоцировала более раннее начало первой итало-абиссинской войны, когда и начались слабо подготовленные, как с одной, так и с другой стороны, боевые действия. Тот же импульс получил и конфликт с суданскими дервишами, но здесь всё и так шло к развязке.

Генерал Китченер никак не реагировал на беспрестанные понукания к активным боевым действиям, а грамотно, неспешно и очень целенаправленно готовил себе базу для будущих побед, последовательно захватывая территорию вдоль Нила, выдавливая оттуда дервишей.

Вызванный к королеве, военный министр отчитался о проделанной работе, а также получил недвусмысленный намёк на то, что пора бы показать САСШ её место. То же самое был вынужден выслушать и лорд-канцлер. Завертелись политические винтики, нанизывая на себя гайки двойных агентов и агентов влияния. Полилось «масло» денег и благ на шестерёнки заинтересованных лиц. Подкуп, шантаж, убийства и угрозы, в ход пошло всё.

Где-то в Техасе, буквально из ничего, возникла «Северная лига», во главе с Виктором Орбаном.

«Нас не устраивает президентская власть!», «Вся власть народу, а не хищникам-эксплуататорам!», «Долой дельцов от фабрик и заводов!», много ещё было подобных лозунгов. «Власть рабочим, земли — фермерам». «Негры тоже люди!», ну и так далее.

Этот революционных призыв, неожиданно для властей САСШ, подхватили в Чикаго, Бостоне, Филадельфии, а также в других, более мелких городах, в которых до этого ничего подобного и не происходило, но давно назрели тщательно сдерживаемые капиталом противоречия.

В воздухе ощутимо запахло началом передела власти, а по-простому сказать, революцией. Но верхи не хотели, а низы ещё не могли, а только показывали, что могут. Денежные вливания из Великобритании, и частично из Франции, пока только лились слабыми, еле видными ручейками, но вскоре готовы были перерасти в могучие финансовые реки, грозившие добавить множество проблем властям САСШ.

Нет, никакой революции в Америке не случилось бы, но вот осадочек и задел на будущее был большой. А тут ещё, масса чернокожих, и американская сегрегация, пожар которой был временно купирован, с помощью слива лишних в Африку.

Посол Великобритании в САСШ деликатно намекнул на очень тонкие обстоятельства, грозящие перерасти в довольно толстые намёки, если САСШ будут продолжать свою экспансионную политику, без согласования этого с Великобританией и Францией. В этом вопросе обе великие державы были единогласны.

И глава министерства иностранных дел САСШ прекрасно их понял, о чём и доложил президенту САСШ Стивену Гроверу Кливленду. Президент поморщился, сознавая свою, на данный момент, беспомощность, но он не стал бы второй раз президентом, если бы не был опытным политиком и прожженным интриганом.

И поэтому согласился с доводами противоположной стороны, о чём и уведомил своего главу МИДа, а тот, в свою очередь, передал его слова послу Великобритании в САСШ, дальше информация по закрытым каналам поступила к лорд-канцлеру. А после подтверждающих действий военно-морского флота, покинувшего акваторию Гвинейского залива, все активные выступления членов «Северной лиги», субсидированные правительством Великобритании, прекратились.

Глава «Северной лиги» Виктор Орбан сидел, развалившись, за барной стойкой в небольшом городке Одесса, штат Техас, округ Эктор и не спеша беседовал с одним из своих соратников, покуривая при этом сигареты с головой негра на пачке, подарок одного из друзей из России.

Попыхивая ароматным дымком, через новомодный сейчас фильтр, он рассуждал об упущенных возможностях рабочей революции в САСШ и грезил о мировой революции. Сейчас бы его назвали социалистом, но скорее, он был ультраправым, не лишённым идеализма, чем ярко выраженным социалистом.

На него была объявлена охота, но он не боялся ни полисменов, ни техасских рейнджеров, ни просто вооружённой толпы. Не пугали его и ковбои, эти американские скотоводы, перенявшие многие привычки от мексиканцев и исконных обитателей этих земель, индейцев.

Он всегда был с оружием, и на этот раз тоже. На его поясе висело два револьвера, а к ноге был привязан короткий узкий нож. Верный винчестер последней модели висел в кобуре, притороченной к крупу лошади, стоящей перед салуном.

Его революционный отряд, состоящий из смеси белых и мексиканцев, гулял сейчас во всех питейных заведениях Одессы, наслаждаясь текилой, виски и редкой в САСШ водкой. К вечеру им предстоял долгий переход через границу в Мексику.

Докурив последнюю сигарету из пачки, Виктор Орбан внимательно осмотрел голову негра, изображённую на ней, а потом перевёл взгляд на старую газету, валявшуюся на немытой барной стойке. В газете был развёрнутый портрет чернокожего вождя по имени Мамба. Заголовок над ним гласил:

«Назад, к истокам. Спаситель Африки позаботится о каждом!»

Дальше шло развёрнутое описание фонда помощи чернокожему населению, разъяснялись его цели и задачи, а также призыв перечислять в этот фонд деньги, для помощи в переселении негров.

Хмыкнув про себя, Виктор подумал, а этот вождь хоть знает, что к нему едут гости. А то, незваные гости, как говорил его русский друг, Лейба Давидович Бронштейн (Троцкий), они ведь хуже татарина или турка. Что-то подсказывало, что ему ещё представится возможность пообщаться с этим, как его… А… Иоанном Тёмным, лично. А интуиция ещё ни разу его не подводила.

Вот и сейчас, она настойчиво шептала, что пора отсюда сваливать, да поскорее. Свистнув своих людей, Виктор вскочил на коня. Сидя в седле, он дождался бежавших и скакавших к нему со всех сторон небольшого городка, затерянного в пыли прерий, людей своего отряда.

После чего громко гикнул, и весь отряд, подняв пыль на широких улицах Одессы, умчался в закатную прерию, оставив после себя только неоплаченные счета, пыль, да воспоминания об очередных революционерах, непонятно чего желающих и требующих.

Через полчаса в Одессу прилетел на взмыленных конях отряд рейнджеров, но задумчиво посмотрев в сгущающиеся сумерки, командир отряда отказался от мысли преследовать отряд «Северной лиги».

Да и в полученных им инструкциях не было требования любой ценой поймать бежавшего главаря революционеров. А раз так, тогда и нечего соваться на ночь глядя в прерию, рискуя нарваться на пулю из засады, или внезапное нападение вдвое превосходящего врага.

Успокоив свою совесть такими рассуждениями, командир рейнджеров кивнул своим парням, запыленным с ног до головы, в результате бешеной скачки. Войдя в тот же самый салун, где всего лишь час назад сидел Виктор Орбан, он заказал себе пару кружек пива и, выслушав рассказ о подлых революционерах, не любящих платить по счетам, придвинул к себе обрывок старой газеты.

Задумчиво уставившись на портрет негра, который до этого также рассматривал главарь «Северной лиги», он хмуро подумал о том, скольких негров переправили на другой континент за последнее время и, слава Богу!

Хмыкнув вслух от переизбытка экзотики, он тут же забыл про этого вождя и переключился на прохладное пиво, которое так славно выпить после дня скачки по бесконечной прерии. Вливаясь в пересохшую глотку, пенящийся напиток вымывал все мысли и желания, кроме одного — лечь поспать. Не в силах больше бороться с усталостью, он отдал приказ своим парням размещаться в гостинице и, допив пиво, тоже ушёл в предоставленный ему номер.

Николай II, совсем недавно взошедший на престол, с интересом рассматривал портрет африканского вождя, читая почти всё, что писали о нём газеты. А писали о нём много и со вкусом. Экзотика сэр, да ещё и чёрная.

В России всегда с интересом смотрели на негров и даже, где-то, с опаской. Это ж как так природа смогла поглумиться над человеком, не иначе, как в аду его почернили! Да и все остальные физические особенности негритянской расы, такие, как толстые губы, широкий нос и жесткие курчавые волосы на голове, всегда удивляли русский народ.

К тому же, русские никогда не были замечены в колонизаторстве заокеанских стран. Хватало проблем с народами и территориями, находящимися на евразийском континенте. И, почему-то, русских всегда тянуло туда, где холоднее, а не теплее.

Туда, где теплее, всегда тянуло британцев, покоривших Индию, претендовавших на Афганистан, Таджикистан, Узбекистан и казахские степи, стремящихся выйти в мягкое подбрьюшье России.

— Аликс, солнышко, — обратился царь Николай II к своей любимой жене, когда они сидели вместе на летней веранде, наслаждаясь тёплым летним вечером, — что ты думаешь об этом чёрном короле, Иоанне Тёмном?

Юная императрица подхватила отлично пропечатанный экземпляр газеты «Московские ведомости» с развёрнутым портретом Мамбы и уставилась на него, внимательно разглядывая.

— Ники, ну я не знаю. Он очень страшный, и это его копьё… Оно ужасное, разве можно смотреть на него спокойно. Мне нельзя рассматривать таких страшных людей.

— Почему, Аликс?

— Потому что я беременна, и от этого у нас может родиться страшный ребёнок.

— Ну что ты, Аликс…

— Ну, не страшный, но пугливый. Ты же знаешь, Ники, я такая трусиха, и боюсь всего.

Император притянул к себе любимую и, нежно гладя её по рукам, прошептал в розовое ушко: — Не бойся, Аликс, твой муж защитит тебя от любых опасностей!

— Говорят, — продолжила императрица, что этот Мамба может предвидеть будущее, и вообще, почему его зовут Мамба?

Император рассмеялся на её слова.

— Мало ли, что в народе говорят глупые люди. Это просто экзотика. А Мамба, это название древесной змеи, я видел их, когда меня отправили в путешествие по всему миру, чтобы я забыл тебя, любимая моя. Наверное, его назвали так потому, что он опасен, как змея.

И мне докладывали, что он превосходно разбирается в ядах. А это, ты сама понимаешь, совсем не просто, и отлично характеризует человека как очень опасного. Тем более, он сумел создать государство и дать отпор всем, кто покушается на его территории. Об этом пишут все газеты.

— Да, Ники. А давай отправим к нему кого-нибудь из приближённых. Пусть с ним поговорит, а потом расскажет нам. И привезёт ещё чего-нибудь в подарок, что-нибудь этакое, необычное. Я очень люблю тайны, ну пожалуйста, Ники. Я же так тебя люблю. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста.

И она засмеялась, как совсем юная девчонка, что совсем не надлежит делать императрице. И вот за это Николай II и любил свою жену. Вдоволь полюбовавшись на раскрасневшуюся в восторге супругу, он дал ей твёрдое обещание, что направит серьёзного человека, да и не одного, в далёкую Африку.

Тем более, там сейчас началась война, в которой принимали участие и российские поданные, бывшие инструкторами у Менелика II, чьи войска воевали русским же оружием. Не такой и сложной была просьба юной императрицы, чтобы отмахнуться от неё, да Николаю II и самому хотелось как можно больше узнать об этом туземном короле, а ещё лучше, увидеть.

Он император, и не имеет права на обычные человеческие желания, но очень хотелось ощутить аромат экзотики, и видеть её в собственном дворце. Так что, просьба жены пришлась ему по вкусу, и позволяла сохранить лицо, не показывая собственного любопытства.

— Хорошо, я завтра же назначу надёжного человека, не переживай Аликс, давай попьём чаю. Я хочу попробовать те чудесные пирожные, которыми нас угощал вчера повар князя Юсупова. И они снова уселись в лёгкие плетёные кресла, установленные на летней веранде.

Глава 6 Погоня

Убегаю я, убегаю. Словно тучка, от недругов улетаю. Со мной ещё ребят отряд, целых десять негритят, остальные полегли в бою, у-у-у-у-у. Как волк я вою на луну. Но волков ребята здесь нет, а наёмников целый букет. Всю саванну я обежал, и до джунглей доскакал, джунгли славные такие, сплошь заросшие, чужие, много там зверья живёт, и кусать всех хочет, вот, без разбора, и тебя, и меня, и чужого чужака.

Краткое описание своих «подвигов» завершил, перехожу к другой главе, а эту продолжать не буду я уже. (шутка юмора).

На самом деле, всё было не так, а вот так.

Бежал, значит, я и отстреливался от этих маньяков. Загоняли бедного негра, до умопомрачения, аки дичь бестрепетную, аспиды. Да, с аспидами, это перебор, аки волки, алкающие чужой крови, да к тому же, негритянской. А моя кровь мне, вообще-то, нужнее, чем им.

Короче, после того, как опустился томный африканский вечер, наши тела растворились в сумерках, а потом и вовсе, слились с чернотой ночи, на этом всё преследование прекратилось на корню.

Собачек-то у наших преследователей не было. А небольшой участок саванны, где произошла битва, уже и закончился, дальше шли непролазные топи, с большим количеством мелких ручьёв и густого кустарника, постепенно переходившего в джунгли.

Можно было дотянуть до них вместе с войском, но вот бросать просто так орудия было жалко, а протащить их по непролазной грязи, в условиях жёсткого цейтнота, было нереально. Да и сражение необходимо было дать, чтобы противники не полезли на Банги, где отбиться было бы труднее без моего войска. Момо один бы точно не справился.

Плюс, ещё раненых надо было спасать, и лучшую часть моей армии. Спросите, к чему такие жертвы, да только в Африке, помимо жестокости, нужно показывать себя и лидером, и человеком, способным вылезти из любой задницы, а это виртуально не сделаешь. Риск — дело благородное, вот только не всегда он получается.

Кроме этого, надо постоянно доказывать, кто ты такой, а уже потом приобретённая слава сделает всё за тебя. А мне ещё мусульманские страны завоёвывать и принуждать к повиновению, а это совсем нелегко. Как бы там ни было, но ночь наступила весьма вовремя. Почувствовав, как под ногами ощутимо захлюпало, я был вынужден остановиться. Найдя подходящее место, мы стали разбивать походный лагерь.

Воины стали нарезать траву ножами для постройки себе и мне хижин. Хижины были необходимы в связи с наличием огромного количества гадов, как ползучих, так и летучих, готовых укусить, попить крови, а то и оторвать наиболее лакомый кусочек. Да и постоянно изменчивая погода была готова в любой момент обрушить на наши головы тропический ливень, в этой местности не такой уже и редкий.

Как дела у моих преследователей, я не интересовался. Конечно, можно было пойти им навстречу и спросить, но я решил воздержаться. Кто их знает, не поймут ещё моих устремлений и вопросов, попросят остаться с ними, побыть, так сказать, в их компании.

А мне и в обществе собственных воинов как-то неплохо, даже, скажем, очень хорошо. Хижину построили, человечьим мясом накормили, или это было обезьянье? Ну, не важно, мясо, как мясо, суховато, особенно, где хвост. Чего только не съешь после такого нервного дня, и ещё более нервного вечера. Вечер обещал быть томным, но я сражался и его наступления не заметил. Все мои мысли были направлены на то, чтобы скорее оторваться от преследования.

Очень хотелось напасть на наёмников и англичан ночью. Но, посмотрев на своих воинов, я убедился, что это плохая идея, люди устали, как физически, так и морально, и атаковать сейчас нецелесообразно, поэтому свои крамольные мысли я отложил на потом, погрузившись в очень крепкий сон.

Очнулся я от ощущения чужого присутствия. Я как-то упоминал о своей новой способности ощущать грядущие неприятности, да и сон у меня стал хоть и крепким, но чутким. Так спит змея, чувствуя любые вибрации почвы, от приближающейся к ней опасности.

Мои тактильные ощущения тоже обострились до предела, да и нервозная обстановка накануне не добавила мне спокойствия, а помогла ощутить приближение опасности. К тому моменту, когда остриё штыка было готово коснуться меня, я окончательно проснулся.

В темноте ночи, подсвеченной полной луной и многочисленными звёздами, мерцавшими в вышине, я разглядел тёмный силуэт незнакомца и смог увидеть заросшее бородой лицо и горящие ненавистью глаза, кроме того, позади него маячила ещё одна смутная тень.

Ба, так это незнакомцы из зуавов, согласившихся перейти на мою сторону, находившиеся вместе с моим войском, но, правда, без оружия. В пылу битвы мне было не до них, и они разбежались кто куда. Но, видимо, не все, двое вот увязались за мной, пся крев.

Все эти мысли молнией промелькнули в голове, и не успел штык пронзить моё горло, как я схватился голой рукой за лезвие и рывком выдернул его из рук врага. Тот, не желая выпускать длинный нож, не удержался и рухнул плашмя, предоставив мне возможность сделать лечебный массаж его горла.

Моя левая рука крепко схватила его за шею, пока правая возилась со штыком. Толстые пальцы, почувствовав под собою шерстистое горло, сжались на нём до хруста. Бывший зуав захрипел, не желая сдаваться, но мне некогда было слышать его хрипы, позади него находился ещё один враг, жаждущий моей смерти.

В ярости я раздавил врагу гортань. Хрустнули хрящи, я отбросил врага, ударив его ещё и освободившейся правой рукой. От удара телом врага, травяная хижина разрушилась, но я уже вскочил и бросился на второго зуава, который находился неподалёку.

Но он, наоборот, не пожелал нападать, а далеко отпрыгнув, внезапно уселся на землю, и быстро проведя обеими руками по заросшему жёсткой щетиной лицу, произнёс, коверкая слова на сонго.

— На всё воля Аллаха, я говорил Рахиму — это плохая идея, но он меня не послушался. Я в твоих руках Мамба, но я не желал твоей смерти, я сдался тебе, и хочу воевать за тебя.

Схватив его за горло, я заглянул в чёрные глаза, отражающие мутный свет луны. На меня бестрепетно взглянули спокойные глаза фанатика, всё для себя решившего. Я не видел смысла в его убийстве.

— Как тебя зовут, зуав?

— Саид.

Я хмыкнул, ты почему пришел?

— Стреляли, — меланхолично ответил тот.

— Да? А Жовдета знаешь?

— Да, это мой кровник.

— Помочь отомстить?

— Не, я сам, Мамба, если он попадёт тебе когда-нибудь в руки, оставь его для меня, он мой. Я сам его убью.

— Замётано, Саид, а сейчас иди на хрен отсюда, пока я тебя не придушил своими чёрными руками.

И Саид, кивнув головой, мгновенно растворился в темноте, а я подошёл к дежурному костру и устроился там досыпать остаток ночи.

С утра мы поменялись с преследователями местами. А чего они за мной гоняются? Ну и что, что нас меньше? Хватит из себя жертву попаданчества строить, пора уже браться за ум, или за что-нибудь другое, но такое же полезное, и пользоваться преимуществом своего чёрного тела, а также умом и знаниями человека двадцать первого века.

Покружив в густых зарослях всякой мангровой гадости, вспугнув при этом до фига и больше всякой ползучей, летающей, и водоплавающей живности, мы организовали засаду. К тому времени, когда появились первые преследователи, вся эта дикая живность уже успокоилась и принялась жить так же, как и до нашего появления. То есть, жрать друг друга.

Змеи гонялись за лягушками и лесными крысами, крысы за змеями, за теми и другими внимательно наблюдали хищные птицы, ну и дальше, по пищевой цепочке. Более крупные животные здесь отсутствовали, они жили дальше, в гуще джунглей.

Крупных рек поблизости не было, это избавляло нас от соседства с ещё одним неприятным земноводным жителем этих мест и мастером засад, крокодилом.

Через пару часов, следуя по нашим следам и держа нос по ветру, появились первые преследователи. Это были англичане. Навскидку, никак не меньше трёхсот человек. Наёмников нигде не было видно. Решив, что те значительно отстали, я решил разобраться с англичанами.

Дружный залп из винтовок сразу внёс изрядную долю хаоса в ряды охотников за чёрными головами. Цепочки людей, пробирающихся сквозь густой кустарник, поредели. В ответ раздались лишь беспорядочные выстрелы, которые совсем не помешали расстреливать их дальше.

После нескольких залпов, мои воины бросились в рукопашную, довершив разгром англичан. Но, на нашу беду, бельгийцы оказались умнее англичан. Капрал Дюк, который провел в Африке не один год и исходил многие километры джунглей Конго, осторожно вёл свой отряд.

Заслышав раздававшиеся впереди дружные винтовочные залпы, он ясно представил себе всю картину боя и понял, что отряд англичан попал в засаду. Тихо развернувшись, опытный старый вояка повёл свой отряд в обход засады и, дождавшись удобного момента, напал сзади.

Картина маслом, бывшая драмой, потом фарсом, плавно перетекла в сюр. Мы уже добивали распавшийся английский отряд, когда, неожиданно, получили удар сзади. И всё смешалось вокруг, вдруг неприятности стали в круг. И пошла потеха, как в горах эхо.

Выстрелы из-за густых кустов во все стороны, скоротечные схватки, крики раненых и трупы людей, всё это разнообразило густой подлесок преддверия джунглей. Обнажённые чёрные тела и белые полотняные рубашки мелькали тут и там сквозь густую листву, распугивая дикую животную мелочь. Гремели винтовочные выстрелы, звенели клинки, хрипло кричали умирающие.

Капрал Дюк высматривал цель всей охоты, наконец, сквозь густую листву он смог разглядеть здоровенного негра, с жёстким, страшным лицом и огромным копьём в руках.

— Вон он, брать живьём, — вскричал капрал, что впоследствии было признано им ошибкой (надо было сразу убивать).

Мамба, завидев мчавшихся сквозь заболоченную местность полусотню наёмников, не стал сдаваться или убегать, а присев за густой кустарник и выставив из него ствол многозарядного винчестера, стал расстреливать подбегавших. Не меньше десятка трупов осталось лежать в заболоченной почве, когда оставшиеся в живых смогли добежать до него, но и негры не дремали, и вовремя оказали помощь вождю, приступив к отстреливанию нападающих.

Дальше началась народная игра под названием «кошки-мышки». «Зубастые чёрные мышки» скрывались то в густой траве, то в воде небольших ручейков, то между кустарниками, насаживая атакующих «саблезубых белых кошек» на копья и штыки.

Количество живых бойцов, как с одной, так и с другой стороны, стремительно уменьшалось. Всё вокруг было разгромлено, заболоченная земля обильно полита кровью, а все кустарники изломаны и порублены.

Я стоял по колено в воде и внимательно прислушивался к происходящему вокруг. Патроны к винчестеру закончились, оставался только револьвер, да кинжал с копьём. И то, и другое я не собирался оставлять, ни при каких обстоятельствах.

Сбоку послышался шорох. Направив в сторону звука револьвер, я увидел, как густая листва кустарника раздвинулась, показав хмурое лицо Саида, вооруженного английской магазинной винтовкой без штыка, зато на его поясе висела офицерская сабля и большой тесак. Тесак, наверное, был снят либо с моего воина, либо с кого-то из наёмников.

— О, Саид! И что, опять стреляли?

Меланхолично дунув в ствол винтовки, бывший зуав медленно пожал плечами и сказал.

— Да, стреляли. Саид пришёл. Саид не любит англичан. Саид не любит наёмников. Саида продали за долги в зуавы. Саид ненавидит обманывать и обманщиков. Мамба честный, Мамба храбрый, Мамба не предатель. Саид хочет воевать вместе с Мамбой до конца.

Капрал Дюк, вместе со своими оставшимися в живых людьми, осторожно пробирался по топям, обходя вокруг вождя. Отчаянная атака, совершённая исподтишка, принесла свои плоды, но они, к сожалению, оказались горькими.

Он совсем не ожидал такого отпора от чернокожих. Английский отряд погиб почти полностью, оставшись лежать в кустарнике. Из его людей осталось только шестьдесят три человека. А Мамба был до сих пор жив. Надо было его «валить», а не брать в плен, как он ошибочно решил. И теперь приходилось расплачиваться за свои действия. Одно радовало, у чернокожего короля тоже оставалось совсем немного людей. Совсем немного.

Вот только как его взять, было неясно. Собрав живых воинов, Мамба исчез в джунглях, запутав следы и оторвавшись от преследования, а уже спускались сумерки. Но капрал Дюк был «тёртым калачом», и не первый год находился в Африке. Ничего, он найдёт вождя и принесёт его голову своим работодателям, чего бы это ему не стоило. Каков наглец, обвёл белых вокруг пальца, и напал сам. А старину Дюка ещё никто не смог переиграть, так что держись, черномазый король, Дюк идёт!

Спал я плохо. У меня осталось десять негритят, я и Саид, весь увешанный оружием. У него была просто патологическая страсть к оружию. Но, у всех свои бзики. Всего нас осталось двенадцать. Хорошо, что не чёртова дюжина, и это гораздо меньше, чем наёмников, упорно продолжавших нас преследовать.

Дикие крики попугаев и обезьян прервали мой тревожный сон. Громко пукнув, я окончательно проснулся. Вслед за кишечником, проснулся и желудок, заурчав и заставив меня огласить полусумрак джунглей громкой отрыжкой.

Всё-таки, та гадость, которую я вынужден есть последние два дня, не очень благотворно сказывается на моём здоровье, а тем более, на моих манерах. К счастью, здесь не было дам, перед которыми бы пришлось извиняться. Хотя это вопрос очень спорный, некоторые из дам могут сотворить что-нибудь и похлеще моих невинных порывов организма.

Да, и вообще, вон немцы, например, не стесняются пукать, причём за столом, цинично приветствуя громко пустившего газы: «С облегчением!» Хорошо к ним ходить в гости. Но это рассказывал один мой знакомый, может, у них там уже и изменилось всё, я не знаю!

А пока, я снова огласил и так не тихие джунгли очередными громогласными звуками, издаваемыми моим пока… могучим организмом. Чего уж сдерживаться, когда кругом одни враги! Пусть знают, какие мы пошлые, и в плен не берут. Не хочу мучиться в плену, лучше я сразу утону, или погибну в бою, чем умру в плену.

Наскоро собравшись, я со своими людьми и Саидом отправился дальше. Путь предстоял неблизкий, а преследователи были где-то рядом. Мы продвигались сквозь джунгли.

Внезапно, впереди я увидел несколько огромных чёрных животных, неспешно передвигающихся между деревьями, попутно поедающих листья и побеги растений. Одно из них, с ловкостью, удивительной для такого огромного и грузного тела, быстро вскарабкалось на ствол дерева и, забравшись повыше, стало обдирать ветки, лакомясь какими-то плодами.

— Горилла, горилла, — вскричал один из моих десяти негритят. Все в страхе попятились назад и в стороны. Я лихорадочно копался в памяти, надеясь выудить из неё любую информацию об этих огромных обезьянах. Но, кроме Кинг-Конга, в голову ничего не лезло.

— Атас, — заорал я незнакомое для моих соплеменников слово, и бросился в сторону, надеясь быстро укрыться в тени деревьев. Вожак, услышав наши возгласы страха, поднялся на задние лапы и, вытянувшись во весь свой гигантский рост (а в нём было никак не меньше двух метров), забарабанил себя по мощной груди, оглашая джунгли утробным и раскатистым рыком.

— Спасибо, это уже лишнее, — пробормотал я вслух, мы и так уже все в штаны наложили. До этого времени мне посчастливилось не встречаться с такими обезьянами. И, слава Богу!

Пока вожак небольшой стаи горилл показывал нам своё не мнимое превосходство, мы все «делали ноги», не собираясь вступать с ним в словесную перепалку. Конечно, можно было тоже порычать и побить в себя в грудь рукой, или постучать пустой головой по дереву. Но зачем, и так проблем полно, гораздо выше крыши. Пусть гориллы с бельгийцами разбираются, а мы дальше побежим, с мокрыми штанами (влажно в лесу).

Капрал Дюк и его шесть десятков самых отмороженных солдат упорно следовали по еле заметным следам Мамбы, чувствуя его своим «волчьим» сердцем. Э-лю, иногда называли его сослуживцы за волчий характер, за стремление всегда вступить в конфликт, вцепившись в глотку врагу, и никогда при этом не отступать.

Услышав впереди испуганные возгласы, он откровенно обрадовался и одновременно заинтересовался тем, что могло так напугать мамбовцев. Крикнув своим подчинённым, чтобы увеличили шаг и удвоили осторожность, он взял наизготовку карабин и ускорил шаг, внимательно при этом глядя по сторонам.

Вскоре причина страха людей Мамбы стала понятна. Впереди они заметили небольшую группу огромных обезьян, сидящих на деревьях и бродивших между их стволов. Дюк насчитал не меньше десяти особей. Всеми ими руководил огромный, даже для горилл, вожак, с покрытой седыми волосами спиной. Он-то, видимо, и напугал Мамбу и его людей.

Бельгийцы тоже ошарашенно разглядывали огромную обезьяну, не встречая её до этого ни разу. Ну, а Дюку было всё равно, он уже видел в Юго-Восточной Азии орангутанга, который был не намного меньше, чем горилла, и не боялся ещё одной глупой обезьяны.

Его солдаты были совсем не обрадованы такой встречей, а после того, как могучая обезьяна тоже их увидела и повторила ритуал хозяина джунглей, теперь специально для них, не на шутку испугались. Один из бельгийцев оказался чересчур близко к великану, и не нашёл ничего лучшего, как выстрелить в него из револьвера.

Несомненно, револьверная пуля убила бы человека, попав ему в грудь, или, по крайней мере, ранила. Но, ударив в тело гориллы, покрытое прочной шкурой с длинной шерстью, она лишь слегка ранила её, пробив шкуру и застряв в плотных грудных мышцах обезьяны.

Яростный рёв раненой гориллы всколыхнул влажный воздух джунглей, заставив замереть в испуге всех её живых обитателей. Замерли и наёмники, оцепенев от страха и внушающего ужас зрелища.

Очнувшись, выстреливший в обезьяну наёмник развернулся и бросился бежать, оглашая джунгли громким воплем. Опустившись на все четыре лапы, горилла бросилась за ним, захлёбываясь криком ярости и ненависти к человеку. Догнав несчастного, посмевшего бросить вызов хозяину джунглей, обезьяна стала кусать его, не убивая, а нанося своими мощными зубами и сильными челюстями рваные раны по всему телу.

Тот дико кричал, пытаясь вырваться и, в конце концов, затих. Он умер, но не от того, что горилла задавила его, а от первобытного ужаса, заставившего остановиться его сердце. Капрал Дюк не успел оглянуться, как его команда бесследно исчезла, попрятавшись, кто куда. Вскинув карабин, он выстрелил в гориллу, недоумённо уставившуюся на мёртвого врага.

Пуля угодила обезьяне между лопаток. Снова взревев, старый самец развернулся и бросился на нового врага, стоявшего от него метрах в ста пятидесяти. Капрал Дюк расстреливал весь магазин карабина в грудь несущегося на него самца гориллы. Удары пуль пробивали тело обезьяны, но, казалось, это нисколько не уменьшало жизненную силу животного и скорость, с которой он мчался вперёд.

Сделав пять выстрелов из карабина и опустошив весь магазин, Дюк, выхватив из кобуры револьвер, попытался отпрыгнуть с пути гориллы. Старый самец успел помочь ему улететь в свисавшие с деревьев лианы. От удара правой лапой, Дюк сбился с ног и полетел спиной вперёд, ударившись о ствол могучего дерева, из-за чего на несколько мгновений потерял способность соображать и дышать.

Горилла, между тем, нашла тех, кто ещё не успел убежать и начала расшвыривать их своими могучими лапами, калеча и убивая. Но не все испугались, нашлись и те, кто, как и Дюк, воспринял дикого зверя как обычное животное, достойное стать охотничьим трофеем.

Со всех сторон загремели выстрелы, пробивающие тело обезьяны. Один из наёмников, достав, так же как и Дюк, револьвер, буквально, в упор выпустил все шесть пуль в голову хозяина джунглей, выбив ему оба глаза. Ничего больше не соображая, огромная седая обезьяна металась на ограниченном пространстве, пытаясь достать своих врагов, разбежавшихся во все стороны и стреляющих оттуда на поражение.

Наконец, обильная потеря крови заставила старого самца остановиться, а потом один из наиболее удачных выстрелов пронзил его могучее сердце и, захрипев в последнем усилии отомстить своим обидчикам, горилла умерла. Всё это время остальная стая испуганно наблюдала за разворачивающимися событиями, спрятавшись на деревьях. Увидев окончание неравной битвы, они, горестно крича, удалились, ловко перебираясь по деревьям.

Никто из них не вступился за своего вожака, потому что это было не в их правилах. У горилл, обладающих огромной силой и весом, не было естественных врагов, и им достаточно было напугать противника, или укусить его, чтобы дать знать о своем превосходстве. Никто из африканских хищников не хотел с ними связываться, тем более, что они жили стаей, и не позволяли давать себя в обиду.

Капрал Дюк очнулся не сразу. Встав на ноги, с помощью одного из своих солдат, он осмотрел поле битвы с обезьяной. Погибло два человека, и ещё пятеро было искалечено. Дальнейшее преследование вождя становилось бессмысленным.

Приходилось признать, что чернокожий король пользовался любым преимуществом местности. Их осталось пять десятков человек, не считая раненых, что совсем не давало гарантии их победы, да и он сам был тоже ранен. Зло сплюнув, Дюк отдал команду возвращаться назад.

Забрав раненых, а одного из них пристрелив, потому что он всё равно бы не выжил, а возиться с ним и тащить никому не хотелось, они двинулись обратно, оставив позади себя негостеприимные джунгли.

Тут Дюк услышал, как один из его подчинённых и бывший сокамерник зло сказал: «Всё, сдулся волк!» Капрал, не контролируя себя, выхватил револьвер. Грянул выстрел, и бывший друг упал с простреленной головой. А сам Дюк, передумав, развернул отряд, и стал снова преследовать Мамбу. В конце концов, у него ещё было пятьдесят воинов, а у того не больше десятка. По закону охоты, победа будет за ним.

Глава 7 Отец Пантелеймон и другие

— Грёбаный Эберт Фриэсс, прости мя, Господи, — три раза перекрестившись, невольно проговорил вслух отец Пантелеймон, вспомнив выборного старейшину Фривиладжа, где поселились афроамериканцы.

Этот сын чёрной драной козы и паршивого кобеля, ещё имел наглость ставить свои условия, чувствуя себя хозяином положения. Из-за чего Момо был вынужден отзывать свои боевые отряды с территории Конго, где они были рассредоточены по всем направлениям.

Это требовало времени, а времени, как раз, и не было. Совсем не было! Отец Пантелеймон иногда сокрушённо хмыкал, думая об этом. Чернокожие американцы, помесь цивилизованной тупости и чисто американской наглости, повергали его в шок своими требованиями.

Вот, не делай людям добро, не получишь в ответ зла!

Нет, уничтожить их или, фигурально выражаясь, дать «по зубам» у него сил хватало, но вот Мамба не поймёт. А он, как ушёл, так ни ответа, ни привета. Из-за этой неизвестности, все люди, перешедшие в его подчинение, занялись возведением оборонительных сооружений города Банги.

Ощетинившись стволами орудий и пулемётов, город стал походить на крепость, во враждебной местности. Укрепления были земляными, и местные копали их с неохотой, но копали.

Плюнув, отец Пантелеймон решил ещё потянуть время и дал разрешение на получение афроамериканцами продуктов со складов. Довольный результатом переговоров, Эберт Фриэсс залез в лодку и она, отчалив, взяла курс на противоположный берег Убанги.

— Фриэсс, твою мать, снова ругнулся священник. Но подожди, сын крысы и бородавочника, придёт к тебе расплата. Посмотрим, как ты тогда запоёшь, баптист. И, отвернувшись, с досады сплюнул, метко попав на возившегося в песке под берегом мелкого бегемота.

Тот, не обратив никакого внимания на плевок, окунулся с головой в воду и неспешно побрёл дальше, ища место, где гуще росли водоросли и водные растения.

Дела, между тем, шли неплохо, особенно хорошо развивались почтовые станции, харака. Благодаря этому, вести от Южного Судана до Банги долетали, буквально, за полторы недели.

Неожиданно для всех, объявились армяне, как из России, так и из Абиссинии, в которой они, как оказалось, также жили, и довольно большой общиной. Их направил Аксис Мехрис. Сам он готовился к войне с Италией, помогая снабжать войска Менелика II разным снаряжением, а в особенности, оружием.

Верный (Масса) находился в разраставшемся на великой реке Нил городе, взявшем говорящее название Бартер, бывшим сначала Гондокоро, потом Битумом. Название полностью оправдывало то, чем там, в основном, и занимались.

Армяне оказались хитрыми купцами, и предлагали разные формы обогащения, в основном, своего, ну, и обещали отцу Пантелеймону тоже хорошую мзду, или, по нынешнему, «откат». Отец Пантелеймон любил кагор, а не деньги, но здесь ему пришлось завязать с кагором, перейдя на банановую настойку, а деньги… Зачем ему тут, в Африке, деньги? В Россию он не хотел возвращаться, а здесь они без надобности.

Глядя на армян, он решал, что с ними делать. Может, повесить? Потом, всё же, решил отпустить. Пришлось им разъяснять, несмотря на сан, простыми словами, что здесь командует Мамба. Хотите торговать, торгуйте, но взяток тут давать некому и не за что. А лучше бы вы наладили торговлю, и за это с вас, первый год, даже налогов брать не будут.

Будете расплачиваться орудиями труда. Лопаты, мотыги, бороны, серпы, косы, и прочие обычные крестьянские вещи, вроде готовой одежды, железных и медных котлов, сковородок, кружек, а также любые скобяные изделия очень нужны в обиходе нехитрого крестьянского быта.

Все остальные вещи, вроде подорожного налога и где главный базар организовывать, обсудите с Верным. С тем их и отпустил. Кроме армян, на земли Мамбы скудным ручейком проникали белые люди. Шли они малыми, вооружёнными до зубов, отрядами, боясь всего.

Но, жажда новой и хорошей жизни толкала их вперёд со страшной силой. Да и агитация, и пример Ашинова очень сильно повлияли. Кроме того, добирались они вместе с военными русскими инструкторами, направляющимися в Абиссинию, где их пути и расходились.

Дальше шли сами, зачастую, имея при себе, кроме оружия и нехитрых пожитков, сигаретную пачку с профилем вождя, служившую пропуском на земли Мамбы. Самое смешное, услышав слово Мамба, и внимательно рассмотрев сигаретную пачку, их везде пропускали, что удивляло не только авантюристов, но и самих аборигенов.

Между тем, оставшись без контроля Мамбы, полный дурных и не очень, идей, Емельян Муравей развёл кипучую деятельность по формированию госаппарата и созданию налоговой системы. Взяв себе в помощь десяток разгильдяев, с русскими фамилиями, но явно разбойничьими рожами, он стал проводить опись всего, чего только можно, привлекая и Кудрявского, и всех подряд, до кого могли дотянуться его загребущие руки.

Мужички, среди которых оказались двое бывших казаков, сбежавших со службы из-за каких-то провинностей, один осетин, один армянин, один грузин, и даже кабардинец, неведомыми путями прибившийся к Ашинову, а потом здесь и оставшийся, рьяно взялись помогать Муравью, наслаждаясь властью и возможностью пользоваться складами.

Никто им не препятствовал. Считали не только обрабатываемые поля и огороды, вместе с приступившими к возделыванию фруктовыми садами, включая прихотливо разросшиеся банановые заросли, но и людей. Считали и примерное количество промысловых животных, особенно, слонов и буйволов. У кого был скот, тоже были обязаны предъявить его для подсчета. Таким образом, считая людей и зверей, они продвигались к городу Бартер.

В Уганду им не дали попасть начавшиеся там боевые действия. Но было весело, особенно, в стычках с арабскими купцами, больше похожими на бандитские отряды, чем на торговые караваны. По ним тоже шёл подсчёт. Какого товара, сколько они везут, и куда. Сколько получают при этом прибыли, и в каких единицах.

Будучи посланным, и не раз, и не два, Муравей разозлился и пригрозил, что в следующий раз он будет ходить с тысячным отрядом воинов и всех грабить, прикрываясь тем, что Мамбе задолжали налогов за три года. А кому это не нравится, тот может катиться в…опу, и совершенно бесплатно.

В свете наступления войск генерала Китченера, с возможным союзником, которому было пока не до махдистов, арабские купцы предпочитали не ссориться и с неохотой отвечали на поставленные вопросы, говоря всё равно полуправду, несмотря на угрозы Муравья.

Верный, встретив Муравья, стал вводить его в курс дела, заодно, показывая оборот товаров на базаре и самый ходовой товар. Это была слоновая кость, поделки из ценных пород дерева, продовольствие, соль, каучук, пальмовое масло, табак, шкуры редких зверей, и даже земляное масло, доставляемое из Сирии.

В малом количестве золото, в ещё более малом, драгоценные камни, которые, в основном, проскальзывали мимо Верного, попадая прямиком в карманы торговцев. Всё это надо было учесть. Многое делал рас Алула Куби и его люди, пришедшие с ним из Абиссинии, но он ушёл воевать, так и не придумав эффективную систему налогообложения.

Емельян Муравей был ушлым молодым человеком, тем более, погоревшим на растрате, но его совесть перед вождём была чиста. Многие на его месте подумали бы о собственном обогащении, да, и такие мысли проскальзывали в голове молодого человека.

Как и все авантюристы, он в душе не чурался романтики, пусть и в максимально жёстком её варианте и видел, что здесь деньги валялись буквально под ногами, но чтобы их поднять, требовался неимоверный труд. Просто найти золото или алмазы было неинтересно. Все те, кто хотел быстрой прибыли, давно ушли вместе с Ашиновым, и больше сюда не возвращались.

Остались только те, кто хотел и мог зарабатывать на долгосрочной перспективе, не обращая внимания на «копейки», манящие быстротой обогащения. С точностью до наоборот, это напоминало небезызвестную структуру сети мелких офисов «быстро деньги», заполонивших улицы всех крупных, и не очень, городов.

Здесь надо было сначала вложить свой труд, своё здоровье, чтобы затем получить триста процентов прибыли, а когда, и все пятьсот. Но деньги здесь были не в ходу. Деньгами оперировали лишь арабские купцы и абиссинцы, и то, только когда возвращались с товаром на родину.

Тут было необходимо создать улучшенную форму натурального обмена, фиксируя цену на товары первой необходимости, относительно того, что могли предложить нищие в своей дикости негры.

Емельян Муравей, вместе с Кудрявским, который помимо чисто утилитарной деятельности революционера, всё-таки читал и «Капитал» Карла Маркса и труды Фридриха Энгельса, пытались воссоздать в африканском обществе налоговую систему.

Благодаря всем полученным знаниям из их книг, а также из личного общения со многими людьми, по воле судьбы ставшими социалистами, Кудрявский смог помочь Муравью, бывшему не таким искушённым в политэкономии, понять основные принципы формирования налогов.

Вместе они допрашивали армянских и арабских купцов о правилах их торговли, выискивая в их рассказах здравое зерно, основанное на местных реалиях. Купцы сначала довольно охотно отвечали на простые вопросы, но, почувствовав желание Муравья и Кудрявского детально во всём разобраться, начинали понимать, что у них готовятся выбить почву из-под ног. И ни о каких трёхстах-пятистах процентов прибыли речи больше идти не будет. Осознав это, они переставали сотрудничать со «следствием».

Муравья это не смущало. Наткнувшись на непонимание отдельных купцов и даже откровенное саботирование со стороны основных представителей сей древней гильдии, он был вынужден пригласить к себе консультанта. Произошло это не сразу, но, в конце концов, произошло.

Просто Кат, он же Палач, был сильно занят, а Муравей был тоже далеко. Но двум одиночествам было суждено встретиться после того, как Кат выполнил одну деликатную просьбу Момо. Муравей боялся Палача, но Мамбу он боялся ещё больше и переживал, что не справится с поставленной им задачей. Кат, выслушав Емельяна с ничего не выражающим лицом, согласился.

Вновь прибыв к оживлённым караванным путям, совсем не святая троица, в сопровождении двадцати вооружённых до зубов, указанных выше, сопровождающих, стала устраивать допрос с пристрастием всем встреченным торговцам.

Кат умел разговорить любого купца, даже не прибегая к методам, закрепившим за ним прозвище Палач. Упорствовать больше никто не желал, и вскоре у Муравья была составлена подробная карта основных торговых путей. Также был готов список товаров для торговли и обмена, перечислены наименования всего того, что возили купцы на продажу и принимали в качестве оплаты за привезённые товары.

Кудрявский, на основании этих данных, составил примерный прейскурант цен, услуг, и самых ходовых товаров. Муравей решил попытаться взять торговлю в свои руки. Здесь опять «нарисовались» армянские купцы, слёзно пообещавшие не обманывать, а если и обманывать, то «по-божески». Взамен они гарантировали поставку товаров, как из России, так и из других стран.

Но здесь уже встала проблема налогообложения ушлых граждан. Поторговавшись, сговорились на том, что купцам выдаётся разрешение на год торговли, в ответ, они предоставляют все данные о торговле и платят десять процентов, отправляя обменянные товары на склады Мамбы, в город Бартер.

Другие купцы получали разрешение покупать товары с этих складов, а также то, что будет собрано с местных жителей людьми Мамбы, назначаемыми, как Верным, так и другими старшинами, вроде Момо и раса Куби. Пока всё шло натуральным обменом. Только Аксис Мехрис получил право торговать любым, собранным мамбовцами, товаром за пределами этих территорий, и за деньги. Но с него и спрос был другой.

Более гибкую систему пошлин предстояло продумать позже, а также найти доверенных лиц, способных представлять африканские товары, и лично Мамбу, на европейских рынках.

Также Муравей провёл примерную перепись населения, насколько это было возможно. Подумав над тем, каким образом можно обложить налогом деревни, и самое главное, на что, Кудрявский предложил разделить его на две составляющие. На женский и мужской, по количеству тех и других, проживающих в данной деревне.

У негритянского населения выращиванием и уборкой сельскохозяйственных культур занимались женщины. Мужчины занимались выращиванием домашнего скота там, где он был, и охотой.

В связи с этим, было решено, что там, где выращивали скот, брать налог скотом, а там, где занимались, в основном, охотой, брать налог шкурами редких зверей и слоновой костью. Проживающих в джунглях озадачивали собиранием сока каучуконосных лиан и деревьев.

Женский налог подразумевал собою налог зерном, бананами и другими продуктами сельскохозяйственного труда, а также домашней утварью собственного изготовления. Всё это, естественно, варьировалось в соответствии с особенностями местности, где проживали туземцы, и количеством населения. Высчитывалось и соотношение трудоспособных мужчин и женщин.

Готовую математическую формулу с гордостью представил один из вновь прибывших мошенников, бесплатно. Ну как, бесплатно, в качестве интеллектуального взноса в счёт будущей должности руководителя налогового органа. Золото и драгоценные камни шли отдельной статьёй, нашедшие их поощрялись особо, награждались оружием, железной утварью и другими благами, включая рубахи и шорты.

Отец Пантелеймон, оставшийся за старшего, вместе с Бедламом, который был мэром Баграма, а по совместительству, представителем негритянского не воевавшего населения, некомбатант, так сказать, внимательно выслушал Муравья и Кудрявского. Ознакомившись с данными, собранными таким нелёгким путём, он сделал один вывод: — Нужны склады товаров и продовольствия.

Кроме этого, совместными усилиями, они составили перечень остро необходимых товаров, на которые планировалось выменивать продукты и слоновую кость, и собирать их в качестве налога.

Вот этот перечень:

Сельскохозяйственные орудия (лопаты, тяпки, бороны, грабли, плуги, косы и так далее).

Домашняя утварь (котелки, казаны, сковородки, ножи, посуда).

Разные ткани, украшения. Краски.

Оружие, особенно, лезвия для копий и наконечники для стрел, ножи, тесаки.

Обычное железо. Медь, бронза, разные виды стали, для последующей переделки в различные орудия труда, украшения или оружие.

Верёвки. Станки для производства полотна. Кожевенное оборудование. Кузни, коптильни, соль. Также спички, и многое другое, что крайне необходимо в крестьянском быту. Список был утверждён и отправлен Верному, в город Бартер, и дальше оставалось только ждать.

От Мамбы, по-прежнему, не было вестей.

А тут ещё неожиданная смерть Эберта Фриэсса. Спал, понимаешь, бывший раб и бывший американец себе сладким сном, а к нему змея заползла, он только вскочить и успел, как она его ужалила. Хрипел, стонал, пытался говорить что-то, но не смог, яд уже стал действовать, и не спасли бедолагу.

Момо с мрачным торжеством объявил, что его Мамба наказал, даже без личного присутствия. И все этому безоговорочно поверили, даже отец Пантелеймон, на минуту засомневавшийся, пока не осмотрел тело мертвеца. Сурово сдвинув брови и мрачно посмотрев на Момо, он ничего не сказал, а просто ушёл.

Афроамериканцы же не только этому поверили, но и очень сильно испугались, а общая атмосфера окружающей их природы этому крайне способствовала. А тут, до Момо дошли сведения о передвижении по бельгийскому берегу реки Убанги огромного отряда чернокожих наёмников, собранных Леопольдом II.

Чернокожие американцы немного присмирели, но решили, что смогут легко отбиться от чернокожих же дикарей. «Будущее покажет», — хмыкнул Момо и окончательно забрал всех воинов из Конго, переправив их на свой берег.

Грозовые тучи сезона дождей сгустились над джунглями Конго, обрушив на них весь гнев наполненных водой облаков. Это буйство природы стало неприятным сюрпризом для американцев. К тому же, началась эпидемия сонной болезни, а помощи от местных не было.

Мамба наказывает непослушных, вещали негры с противоположного берега, помогая только комментариями. Да и чем тут можно было помочь? Надо было уничтожать мух цеце, но афроамериканцам делать это было лень, и казалось ненужным. Теперь природа Африки мстила своим нерадивым потомкам.

Болезнь обошла только тех, у кого кожа была не чёрной, а других оттенков, и тех, кто любил белый цвет одежды, ну а некоторым просто повезло. Количество воинов начало стремительно сокращаться. К этому времени, к Фривиладжу подошли передовые отряды неистового шотландца Макгрегора. Может быть, для своих он и был «неистовым», а вот для местных негров оказался просто жестоким.

Афроамериканцы храбро вступили с ними в битву, и даже разбили немногочисленные передовые отряды, ну а дальше, подошедшие основные силы наёмников задавили их своим преимуществом в живой силе.

Но не это оказалось главным фактором. Главным фактором поражения и последующего бегства жителей Фривиладжа стала неисправность оружия. Многозарядные винчестеры честно пытались отрабатывать те задачи, ради которых их и создали.

Но, не получая должного ухода на протяжении долгих месяцев, они переставали стрелять. При очередном выстреле разрывались стволы, заросшие ржавчиной, ломался приклад, давным-давно разбухший от влаги и потрескавшийся от плохого ухода, не хотел заходить патрон в ствол, застревая от скопившейся там грязи и пороховой копоти, да и много каких было причин.

Бой был проигран, оставшиеся в живых негры, вместе со своими семьями, устремились к противоположному берегу. Им вслед раздавались нестройные залпы старых винтовок и шелест летящих в цель стрел. Доплыли немногие.

Но на берегу их ждало очередное испытание. Всех заставили встать на колени и принять коптское православие, а также поклясться в вечной верности Мамбе. Оказавшись между двух огней, все согласились. Взрослых мужчин оказалось крайне мало, а у женщин и детей не было другого выхода.

После этого действа, отец Пантелеймон дал отмашку, и с берега в сторону Фривиладжа выстрелили крупповские горные орудия. Высокие фонтаны брызг и грязи, от размокшей почвы, разметали убогие хижины и тела незадачливых карателей, собирающихся полакомиться человечиной.

Десять минут интенсивного артиллерийского огня похоронили на корню реваншистские планы неистового Макгрегора. Его самого нигде не нашли. Видимо, один из снарядов очень удачно попал в цель. Оставшись без руководства и понеся огромные потери, войско наёмников распалось. И награбив всего, чего только можно было взять с собою, они ушли, даже не попытавшись атаковать Банги.

«Скатертью дорога!» — напутствовал их отец Пантелеймон, перевернув ещё одну страницу этой непростой истории. А стоявший стеной тропический дождь, смыл все следы присутствия человека на противоположном берегу, накрыв трупы водой и унеся их в реку крокодилам.

Глава 8 Приключения вождя

О том, что нас продолжают преследовать, я узнал совершенно случайно. Открыл мешок, достал жезл, посмотрел в глаза жабеитовой змее, и сразу в моей голове стали всплывать образы преследователей, и даже расстояние до них, в километрах. Перед глазами появились красные метки и карта местности, по которой бродили эти красные метки. Я же был отмечен на карте огромным зелёным пятном.

Увы, о врагах я узнал совсем не так, как в фантастических историях про виртуальную реальность, а банально. Мы заночевали в очередной раз, посреди джунглей, воспользовавшись участком леса, где не было густого подлеска и буйной прикорневой растительности, но, зато, было много змей.

Эти, почти домашние для меня животные, быстренько ретировались, после моих, не понравившихся им, пассажей, но отдав мне, напоследок, немного своего яда. Секрет, в общем-то, довольно прост, я ловко отлавливал их, наблюдая, куда они прятались, и, сцедив яд, откидывал подальше.

Шокированные такой бесцеремонностью, они уползали прочь, спеша укрыться в отдалённых от меня местах, и, даже, не помышляя вернуться обратно. Таким образом, я очистил площадку для ночной стоянки и, будучи уверенным в своём спокойном сне, решил немного поразвлечься.

А именно, мне взбрело в голову забраться на высокое дерево и посмотреть, нет ли конца у джунглей, по которым мы брели, в весьма условном направлении. Ориентировались мы, в основном, по звёздам, а также, по некоторым слабо уловимым признакам.

Взобравшись на древесный исполин, я направил свой взор сначала вперёд, а потом, и по сторонам. Везде простиралась зелёная волна необозримых джунглей. Залюбовавшись этой картиной, и отлынивая от обустройства ночного лагеря, я дождался темноты, и уже собирался было слезть дерева, когда решил посмотреть назад.

И что же я там увидел, а ничего… сначала. Затем моему острому зрению почудилось какое-то непонятное мерцание. Заинтересовавшись, я дождался ещё большей темноты и, наконец, различил вдали крохотный огонёк, бывший ни чем иным, кроме как огнём ночного костра, остановившихся на привал людей.

На тысячу километров вокруг никого не было. Возможно, здесь и обитали немногочисленные племена, но так откровенно разжигать костёр они бы не стали. Да мы и не видели следов их присутствия. Значит, это были наши очередные преследователи. Охотники, блин, за удачей, а точнее, за моей головой.

Далась им моя голова. Да, она большая и некрасивая, но это же не повод для того, чтобы отбирать её у меня. Что за мужененавистничество, и это у белых людей? Невозможно так себя вести, когда кругом одни джунгли. Нет, чтобы наслаждаться дикой природой и думать о дамах, а они…

А они так и ждут, чтобы нагадить мне. Ну ладно, раз вы и так идёте за мной, тогда я иду к вам… в гости, и я стал спускаться с дерева. Направление я, примерно, запомнил, поэтому не спешил. Мои люди не сильно устали и готовы были сражаться.

Правда, у нас оставалось мало патронов, зато, холодного оружия было вдоволь, и у каждого ещё было по револьверу. Здесь я отчётливо пожалел, что у нас нет с собой ручного пулемёта. Надо срочно ехать в Россию, или слать туда депешу о том, чтобы ускорили разработки.

А то, я им деньги, значит, даю, идеи подсказываю, а они там с женщинами коньяки пьют и с мужиками в баню, наверное, ходят, когда я тут, постоянно, из этой бани и не выхожу, если иметь в виду жаркий и влажный климат Африки.

А сердце-то уже не молодое, годочков-то уже почти тридцать пять, или тридцать шесть, а может, и все тридцать семь. Эх… уже почти старик, а ещё никого не вырастил и никого не посадил, кроме наместников в городах. Да, пора браться за ум! Завести себе дачу, овечек там или баранов. Лошадей, ослов. На слове ослов, я вернулся в реальность. Какие ослы, их и так кругом полно, каждый второй, каждым первым погоняет. Ужас просто.

А мне с ними дальше жить, и ещё пытаться управлять. Надо бы разбавить местных «ослов» пришлыми. Может, получится что-нибудь вменяемое. Я, конечно, в евгенике ни алё, но где-то, что-то читал. А то, нарвусь, в скором времени, на трайбализм (племенная обособленность) и будет мне весело, а также, всем моим малочисленным племенам.

Негры, они такие, любят друг друга множить на ноль, или рэзать, как любят говорить, гордясь своим акцентом, кавказцы. А уж резать друг друга, это у них народная забава такая, неизвестно почему прижившаяся, и стойкая в веках. Ну да, это я отвлёкся, сейчас надо бы напасть на преследователей. Я слез с дерева, прямо, как обезьяна, и сам усмехнулся ассоциативному сравнению себя с тем мнением, которое закрепилось в белом обществе. Ну, так получилось.

Слез я с дерева и, рассказав своим негритятам о появившейся проблеме, быстренько свернул свой лагерь и пошёл вместе с ними посмотреть, кто это у нас такой одинокий, во мраке сидит? А не хочет ли он компанию?

Новой компании, как оказалось впоследствии, никто не хотел, ну да я их и не спрашивал. Во мне тоже была маленькая частичка татарской крови, и я посчитал за честь быть незваным на этот праздник дикой жизни. Дальше пошли сплошные банальности. Понаблюдав из-за деревьев, за суетившимися на небольшой поляне людьми, в количестве около пятидесяти человек, мы дождались, когда они улягутся спать.

Затем, сняв троих часовых отработанным способом, напали на весь лагерь с одними ножами и револьверами, успев перерезать во тьме половину отряда, пока оставшиеся в живых не очнулись от сна и не подняли переполох.

Вот тут и началась потеха, как зимой поход за орехом. Крики, выстрелы, сшибки, драки. Наличие у моих воинов револьверов и преимущество в умении владеть холодным оружием, решили исход ночной схватки. Вскоре, в живых остался один только главарь, и то случайно.

Он просто успел убить напавших на него двух воинов, а в моём револьвере закончились патроны, и нож остался в каком-то, заросшем по самые глаза, тщедушном бельгийце. А про кинжал я забыл. Пришлось главаря стукнуть кулаком по голове, отбив ему мозги и получив при этом ушиб пальцев.

Но, «вырубил» я месье Дюка классно, и наповал. Сначала подумал, что даже убил, но, когда он застонал, а наступило это довольно скоро, я удивился, а если я удивился, значит, решил оставить его в живых.

Надо же ещё с кем-нибудь общаться, ума-разума набираться, а то всё один и один, в этих джунглях. Мои пятеро негритят разговаривать не любят, Саид тоже, всё больше молчит. А эти белые, страсть, как говорливы, особенно тогда, когда жить хотят.

Я, правда, по-французски не понимаю, но, может, он успеет научить, пока не сдохнет, и то хлеб. Всё же развлечение, а чтобы не сбежал, мы ему ручки свяжем, и на ночь настойку давать будем, чтобы себя не помнил, либо парализованным лежал, чем не воспитательный процесс, это же чудо из чудес.

На третьи сутки, месье Дюк, поняв, что я умею разговаривать на русском, но понятия не имею, как разговаривать на французском, неведомым для меня образом, смог выучить несколько слов, к тому же, он ещё и африканские языки немного знал.

Этого объёма ему хватило для того, чтобы попросить меня больше не давать ему парализующей настойки, от которой он не спал всю ночь и с ужасом ожидал, когда придёт к нему смерть, в любом обличье. Но наступало утро, а смерть не приходила, и всё начиналось сначала. Трое суток оказалось достаточно, чтобы сломить его волю. Но, на самом деле, он меня обманул, и на следующую же ночь попытался напасть на меня.

Повисев, для профилактики, пару часов вниз головой, а на ночь, приняв двойную дозу настойки, он исправился. Пить настойку он не хотел, но палочка из железного дерева смело вошла ему между зубов, и помогла раскрыть сосуд греха, в который я и влил «святую» воду.

Да, я по-всякому над ним издевался, после необоснованной попытки меня убить. Наконец, доведя его до крайней степени морального истощения, я предложил ему выбор, или он идёт со мною добровольно и поступает ко мне на службу, или, вот ему нож, и он может себя убить, или может идти на все четыре стороны.

Не дождавшись от него решения, я забрал своих людей и стал уходить. Муки выбора бродили по лицу старого уголовника и бывшего капрала. Поняв, что он не сможет переломить своего отношения к неграм, я вытащил револьвер и прервал его мучения, оставив тело лежать у корней могучего дерева. Так закончилась жизнь отважного наёмника и охотника за головами.

Не смог он себя переломить и выбрать то, что было, очевидно, спасительным для него, но каждый сам хозяин своему счастью, и нельзя отмахиваться от него, ради следования старым догмам. Отвернувшись от мёртвого тела, мы ушли под сень деревьев и вскоре растворились в дремучих джунглях, преодолевая милю за милей по девственному лесу, мы держали путь к городу Банги.

Интерлюдия. Алула Куби.

Рас Алула Куби был опытным полководцем. Поступив на службу к Мамбе, в последующем принявшем имя Иоанн Тёмный, он ни разу не пожалел. Сейчас наступил новый этап его военной карьеры. Предстояло самое масштабное сражение, к которому, возможно, он шёл всю жизнь.

Весь опыт мелких стычек и большой войны с дервишами сейчас перерабатывался его пытливым умом. Противник был силён, с таким же сейчас схлестнулись его родичи в Абиссинии. Да и дервишам приходилось несладко.

Генерал Китченер был один из лучших генералов Британской империи, и последовательно шёл к своему успеху, отжимая войска дервишей всё дальше в Судан, громя их отдельные отряды. То же предполагалось и здесь.

Некоторым вещам рас Алула Куби научился у Мамбы, как это было ни странно. Тот не уставал повторять, что главное в войне, это разведка, и добавлял непонятное для него слово, ИНФОРМАЦИЯ! Не чурался он ни запугивания, ни обмана, а также, не джентльменских способов войны, вроде ночных нападений, засад, и прочего.

Пользуясь преимуществом в знании местности и поддержкой населения, Алула Куби решил дать бой недалеко от вулкана Элгон. Расположив своё войско на высокогорном плато, он перекрыл дорогу английским колониальным войскам в Буганду, которая лежала за ним. Севернее вулкана простиралось озеро Виктория, северные берега которого принадлежали Германской Восточной Африке (Танзании), а южнее находился, почти полностью опустошённый, Южный Судан, путь в который также перекрывало войско раса. Селений и обработанных полей, засеянных продовольственными культурами, здесь почти не осталось.

Две батареи старых русских мортир рас выставил на склонах невысокой горы, воспользовавшись удачным рельефом местности. С собой он привёл двенадцать тысяч воинов, вооружённых однозарядными винтовками системы Бердана, да ещё и три пулемёта находились в рядах его войска.

Катикиро (наместник, первый министр) Буганды и бывший король Кабарега привёл с собою двадцать тысяч воинов, пять тысяч из которых были вооружены винтовками. У раса были ещё винтовки, но он побоялся пока передавать их катикиро, не убедившись в его лояльности. После обмена гонцами, они решили встретиться, чтобы разобраться, как между собой, так и с планом битвы.

Англичане находились, к этому времени, в двухдневном переходе и целенаправленно двигались на них. Бригадир Джон Конвайл, руководивший пятнадцатитысячным войском, не сомневался в своей победе. Пятнадцать пулемётов и сорок пушек подкрепляли его уверенность в себе.

Кроме этого, почти десять тысяч чернокожих воинов, примкнувших к нему со всех сторон, желали принять участия в набеге и грабеже. От этой армии требовалось только разбить объединённое войско короля Иоанна Тёмного.

Англичане также не пренебрегали разведкой, и даже в большей степени, чем мамбовцы. О том, что самого Мамбы не было в противостоящей ему армии, Конвайл прекрасно знал. Тот находился катастрофически далеко, у Атлантического побережья, и дни его там… были сочтены.

От перебежчиков и предателей из Буганды, бригадир Конвайл знал и о количестве войск противника, и о том, чем они были вооружены. Не знал он только, с чем и каким количеством воинов пришёл рас Алула. То, что враги Британской империи объединились и вместе встречали, навязывая сражение, его только радовало.

Проще разбить их одним ударом, чем гоняться потом по всей Буганде, да и его чернокожим союзникам необходимы трофеи, а также, назрела необходимость пустить кровь, как себе, так и врагам. Почти двадцать пять тысяч воинов и солдат было сейчас в его распоряжении.

Рас Алула Куби мог противопоставить не больше десяти тысяч воинов, да двадцатитысячный отряд катикиро Кабареги, и это против его пятнадцати тысяч, и десяти тысяч чернокожего «пушечного мяса», более чем лучший расклад.

Он, даже, искренне не понимал, зачем правительство Великобритании направило такой внушительный отряд, когда здесь хватило бы и пяти тысяч прекрасно обученных гуркхов, но, видимо, прошлые неудачи повлияли на их действия.

Что ж, он готов к решительным действиям, посмотрим, что могут противопоставить противники!

Катикиро Кабареги и рас Алула Куби встретились на вершине плоского холма, лежащего недалеко от позиций обоих отрядов. Церемонно поклонившись друг другу, в окружении своих ближних соратников, они приступили к переговорам.

— Приветствую тебя, о могучий рас, правая рука короля Мамбы!

— Долгих лет тебе, катикиро!

— Я привёл войско, как и обещал нашему королю.

— Я вижу, ты не предал нашего вождя.

— Ты омрачаешь мои мысли беспочвенными подозрениями, могучий рас.

— Везде предательство, о, умный катикиро. Но вождь умеет награждать, как и карать. Не одна голова торчит на его пиках. И все они посмели предать его. Никогда я не слышал о том, что Мамба бросил в беде своих людей.

— Воины боготворят его, враги — боятся. Женщины, в тайне, называют его именем своих сыновей и мечтают от него иметь детей, но он по-прежнему тоскует по потерянному счастью. Такой человек не способен на предательство, подобных он и приближает к себе.

— Готов ли ты сражаться за него и его дело? Сейчас ещё есть время уйти, не ударив в спину. Если это не ваша война, и вы готовы сдаться, то уходите. Мы не будем вам препятствовать. Мы будем сражаться до конца, и если нам суждено погибнуть в бою. Знай… Мамба отомстит за нас, иначе я не родился в Африке!

Повисла долгая и тягостная пауза. Оба полководца молча смотрели друг на друга, понимая без слов невысказанные мысли. Оба были умудренные годами, оба уже имели седину в курчавых негритянских волосах. Оба давно познали сладость власти и горечь поражений. Сейчас они молчали, каждый думая о своём.

Наконец, катикиро разлепил сухие губы.

— Не скрою, я сомневался, идти ли на эту битву. Многие бежали, перейдя на сторону врага. Ты смог перевесить чашу весов моих сомнений. Я всегда был человеком долга. Долг перед своими подданными и своим будущим всегда владел мною. Мамба поколебал мою веру, он не такой, как мы, он совсем другой, иногда я думаю, что он не из этого времени… Но он не из прошлого… нет… скорее, из будущего. Ты тоже так думаешь?

— Да, он не похож на нас, и за ним будущее, наше будущее… катикиро.

— Какой твой план битвы, рас?

— Я передаю тебе ещё пять тысяч винтовок, катикиро, обучи стрелять из них своих солдат, а план битвы будет такой, смотри… И рас начал чертить куском палки прямо на земле план сражения, то и дело, тыкая своей импровизированной указкой в сторону их позиций и предполагаемых позиций противника, указывая на возможные и планируемые манёвры, как их отрядов, так и армии англичан.

Встреча закончилась, полководцы разошлись по своим отрядам, отдавая необходимые указания, вооружаясь привезёнными винтовками и тренируя воинов в последней попытке научить их сражаться строем и не бояться англичан. Природа и люди замерли в тревожном ожидании битвы.

Ровно через два дня прибыло и войско англичан, по пути ещё больше обросшее желающими поучаствовать в ограблении Буганды и последующих развлечениях с её жителями. Силы противников замерли в неустойчивом равновесии. Всё было готово к сражению…

Глава 9 Битва за Уганду

Бригадир Джон Конвайл осознавал тот факт, что его войска находились в менее выгодном положении и ожидал нападения вождей, но так и не дождался этого. Местность между двумя армиями была сильно пересечённой и постепенно повышалась в сторону противника, так что он находился немного выше войск англичан. Пришлось генералу Конвайлу вводить в действие артиллерию.

Сорок горных пушек открыли беглый огонь по воинским порядкам негритянских войск. Позиции батарей тут же окутались пороховым дымом, сквозь который проглядывали огненные вспышки. Снаряды, набрав скорость, разрывались с гулким звуком, нанося урон противнику.

Неся потеря, ряды негритянского войска, пошатнувшись, стали организованно отступать назад, уходя с линии огня и разбегаясь в стороны, прячась за разбросанными кусками скал и больших камней. Но, вскоре оттуда послышался такой же грохот, это открыли огонь две батареи старых русских мортир. Их разрывные и фугасные бомбы по навесной траектории опускались далеко за пределами расположения войск англичан, и их союзников.

Сражение постепенно переходило в свою горячую фазу. Наконец, мортиры пристрелялись, и завязалась артиллерийская дуэль. Но, английские горные пушки, несмотря на свою многочисленность, были лёгкими орудиями, и стреляли вверх. А мортир было всего десять штук, и из-за своей конструкции и расположения они стреляли намного дальше английских орудий.

Вследствие всего этого, мортиры были недостижимы для огня английских орудий и стали наносить урон, несмотря на плохую точность и скорострельность. Английские же орудия могли работать только по живой силе противника, который, не атакуя, попрятался в складках местности и за камнями.

Джон Конвайл был вынужден сам атаковать. Первыми пошли в атаку его иррегулярные союзники. Поддержанные дружными залпами орудий и винтовок сипаев и гуркхов, они начали быстро бежать вверх по склону, стремясь добежать до вражеских позиций, пока те прятались.

Быстро замеченные в этом стремлении, они были встречены редким огнём, а потом, в атаку на них поднялись из-за своих укрытий, и с дикими криками побежали навстречу, воины катикиро Кабареги, вооружённые только мечами и копьями. Это были те воины, которым не достались винтовки, либо, они не в состоянии были научиться из них стрелять. Этого и ждал бригадир.

На середине склона обе волны встретились. Стремительно мчавшиеся, воины катикиро с ходу вломились в боевые порядки масаев и других племён. Гул железа и крики ярости отразились от склонов близлежащих вершин. Загудела в резонанс оружию земля. Полетели на землю обезглавленные тела, отрубленные ноги и руки, кровь полилась вниз по склону, быстро впитываясь в почву.

Битва была жестокой, и те и другие, были уверены в своей победе, и тех и других, поддерживали огромные силы. Сражение только началось, и не было ни моральной усталости, ни физической. Но, в силу расположения местности, воины катикиро стали теснить наёмных чернокожих воинов, шаг за шагом выдавливая их со склона.

Трупы продолжали валиться на землю с обеих сторон, а количество сражающихся, постепенно, стало уменьшаться. Не выдержав напряжения сражения, Кабарега бросил в бой группу воинов, вооружённых винтовками. Стреляя на ходу, а потом, присоединяя штыки к винтовкам, они бросились в атаку, дожав дрогнувших масаев и обратив их в бегство.

С каждым последующим шагом, английских союзников становилось всё меньше и меньше, а воины катикиро приближались к боевым порядкам сипаев. Не дожидаясь исхода сражения, Джон Конвайл предусмотрительно отправил весь пятитысячный отряд гуркхов далеко в обход.

Будучи жителями горной местности, гуркхи были прекрасными ходоками и легко преодолевали возвышенности. Их задачей было нанести быстрый фронтальный удар, в стык между отрядами катикиро и раса Алулы, что они и собирались сделать, скрытно передвигаясь мелкими лощинами и умело пользуясь скальными выступами высокогорных лугов.

Отступление масаев превратилось в повальное бегство, их по пятам преследовали, убивая в спины, воины катикиро. Конец этому всему поставили пулемёты Максима. Не жалея своих союзников, которых и так осталось катастрофически мало, английские пулемёты открыли огонь на поражение. Бригадир не утруждал себя предупреждающей стрельбою вверх, чтобы предупредить и спасти своих чернокожих «друзей». Ему на них было решительно наплевать.

Смертоносные плети пуль встретили наступающие порядки воинов катикиро и отступающих масаев, разбросав и тех, и других, в разные стороны, изломанными куклами, без мыслей и желаний. Непрерывный стальной веер пулемётных пуль опустошал ряды воинов, укладывая их, друг на друга, убивая в них веру в победу.

Бросая оружие, воины повернулись и обратились в бегство. Вслед им неслись выстрелы, продолжая вырывать из рядов отступающих всё новые и новые трупы, и устилая ими каменистую землю. Более удобного случая для контратаки могло больше и не представиться.

Отдав приказ трубачу, бригадир Конвайл услышал заливистый сигнал всеобщей атаки. Подхватившись с земли, индийские сипаи пошли в бой, издавая гортанные боевые кличи на своих языках. Их белые, искусно завёрнутые на головах бурнусы и чалмы, выделялись своими яркими пятнами на фоне зелено-жёлтого разнотравья и серых угрюмых скал. Этот диссонанс ещё больше усиливал всю фантасмагорию кровопролитного сражения.

Десять тысяч сипаев, в едином порыве, двинулись в атаку вверх по склонам, вслед за ними пулеметные расчёты потянули свои пулемёты. Горные орудия открыли ураганный огонь, обстреливая боевые порядки воинов раса Алула, которые укрылись между скал.

Но не все лавры довелось пожинать только английским артиллеристам, немало было любителей стрелять из могучих мортир и среди чернокожих воинов раса. Почти все они были выходцами из Абиссинии, а также, других территорий, прилегающих к ней. Рас позвал их с собой, рас верил им, армия надеялась на них, и они не подвели.

Пристрелявшись, стрелки стали разносить своими, более мощными, бомбами, одну за другой, английские батареи. Фонтаны земли и осколки камней, вырванных из почвы, летели в разные стороны, накрывая собой орудийные расчёты, разбивая вдребезги орудия, убивая людей и упряжных животных, которых и так было немного.

Осколки камней, будто шрапнель, носились по всему английскому лагерю, раня и убивая. Сильные взрывы вздымали к небесам дым и землю. Остро пахло сгоревшим порохом и кровью.

Груды ящиков из-под бомб и ядер валялись возле мортир. Рас приказал снарядов не жалеть, и орудийные расчёты не жалели их, с азартом закидывая в прожорливые орудийные затворы очередные подарки своим врагам. Грохот орудий разрывал барабанные перепонки, но уже не требовалось кричать, каждый стал понимать своего товарища на интуитивном уровне, не отвлекаясь на разговоры.

Все обычные человеческие желания в этот момент исчезли, каждый из воинов думал только о том, как поскорее поднести снаряд, а наводчик, как лучше прицелиться и попасть во врага. Все мысли о еде, воде и развлечениях испарились из их мозга. Все животные желания также прекратили о себе напоминать, подавленные одним чувством, желанием воевать и победить.

Только здесь и сейчас каждый из них сознавал, для чего природа создала человека. Она создала его для войны, для того, чтобы убивать, не давая жить другим. И сейчас они реализовывали это, свою жажду убийства, свою жажду победы, не щадя ни свои, ни чужие жизни, не чувствуя ничего, кроме этого стремления.

Пять тысяч гуркхов, собранных в один корпус, пробирались в обход основных позиций, надеясь одним фланговым ударом уничтожить войска катикиро, а потом, завершить разгром оставшегося в одиночестве со своим войском раса Алулы.

Никто из них нисколько не сомневался в удачном исходе этого плана. Они были лучшие! Они не просто были лучшие, они были лучшие из лучших, мужественные сыны народов Непала, зарабатывающие себе на жизнь войной. Каждый из них был в меру жесток и в меру кровожаден.

Никого из них не учили жалеть врага, наоборот, родившись среди исполинских гор Гималаев, они научились философски смотреть на мир, не забывая при этом защищать себя. Нищие горы не могли прокормить их и, чтобы выжить, гуркхи нанимались в солдаты экспедиционных британских войск, верой и правдой служа английской королеве.

Сейчас наступал миг их торжества. Забравшись гораздо выше позиций, занимаемых воинами катикиро, и никого там не обнаружив, они упали, как горный орёл, на беззащитные перед ними и сгрудившиеся внизу, для отражения атаки сипаев, войска Кабареги, напоминающие сейчас стадо овец.

К чести воинов Кабареги, никто не дрогнул. Заметив нового врага, катикиро развернул своих, оставшихся в резерве, воинов и встретил гуркхов частым ружейным огнём. Рас Алула Куби, заслышав неожиданные выстрелы, справа от себя, там, где отбивались войска катикиро, сразу осознал возникшую опасность.

Потеря союзника грозила сокрушительным поражением, которое он не мог допустить. Выпрямившись во весь свой рост, он стал отдавать необходимые приказы. Почувствовав его решительность, воины ощутили всю торжественность этого момента. Каждый из них осознал, что наступил тот час, от которого зависит судьба всего сражения и жизнь каждого из них.

Лицо раса стало строже и бледнее, он отрывисто отдал команду, а потом, молитвенно сложив руки перед собою, запел на амхарском языке псалом. Его подхватили многие воины, обратив своё лицо к солнцу, этому чуду, дарующему жизнь всему живому на земле.

Воины, не имевшие чести быть амхарцами, тоже запели на своих языках боевые гимны, отдавая богу войны свои жизни и свои души, даруя ему себя, в обмен на победу. Громкое песнопение на миг приостановило битву. Даже само солнце, казалось, осветило своим благостным светом воинов, идущих на смерть, просящих только одного — победы!

Взревели длинные трубы, провозглашая сигнал атаки.

— Аааааа, — пролетело над притихшими людьми.

Амхара! Тиграй! Банда! Мамба! Мамбаааа… Мамбаааа! — прокатилось от одного склона горы к другому.

— Мамбаааа…, ревели молодые и суровые воины, Мамбаааа…, ревели те, кто только вступил в войско, и те, кто прошёл с Мамбой от одной, никому не известной убогой деревеньки, выросшей в город Баграм, до Буганды.

— Мамба… ревели те, кто верил в победу!

— Мамба… ревели и те, кто в победу не верил, но они ревели и бежали вперёд, пристёгивая на ходу к своим винтовкам штыки, делая последний выстрел в наступлении. Штыковая атака, это то, чему их научили русские и сам Мамба, это то, что ломало все боевые порядки тех, кто попадался на их пути. То, чему они научились лучше всего.

Почти всё войско раса сейчас бежало по склону, изредка стреляя в наступавших снизу сипаев. У каждого сзади болтался широкий тесак, заменявший воину и нож, и лопатку, и саблю. Атака разогнавшихся со склона воинов была устрашающе ужасна. Не обращая внимания на потери, они бежали вперёд, практически не стреляя, подавляя врага своей верой и бесстрашием.

Не снижая бешеной скорости, они вломились в наступающие порядки, и пошли в рукопашную, орудуя штыками, стреляя в упор из винтовок и рубясь своими тесаками. Сипаи не были настолько мотивированными, сражаясь за своих хозяев. Многие из них проклинали Африку, страдая от множества болезней, которые подхватили здесь, из-за резкой смены часовых поясов, климата, который был и схож с индийским и, в то же время, отличался.

Не было у них причин сражаться насмерть, и они побежали обратно, не выдержав самоубийственной атаки мамбовцев. Английские пулемётчики, которыми были, в основном, белые капралы, не смогли остановить контрнаступление. Их расстреливали и кололи, убивая на месте.

Мамбовцы рвались вперёд, не считаясь с потерями, охваченные одним общим порывом, и несли с собою разгром английских войск, смешавшись вместе с бежавшими сипаями. Английская артиллерия пыталась огнём прямой наводкой остановить наступление, но, наученные Мамбой, воины разбегались в стороны, перемещаясь редкими цепями, а то и перебежками, стремительно сокращая расстояние между ними и орудиями.

В перебежках они старались расстрелять орудийную прислугу, а также пулемётные расчёты, периодически залегая там, где не могли взять позиции сходу. Но сражение было ещё в полном разгаре. Чаша весов победы качалась из стороны в сторону, не успевая за быстро меняющимися событиями и мельчайшими изменениями, определяющими расклад битвы.

В это время, гуркхи уверенно теснили воинов катикиро, даже, несмотря на то, что воины раса обратили в бегство сипаев, изрядно облегчив жизнь катикиро.

Гуркхи были профессиональными воинами, а не наспех собранным ополчением. Науку побеждать им преподавали лучшие английские офицеры, а терпеть тяготы и лишения военной службы их учили с детства. Это были отличные стрелки, прославившиеся своей меткостью, прекрасно разбирающиеся в огнестрельном оружии, относящиеся к нему с должным трепетом, в отличие от большинства негров.

Это, естественно, сказалось и на ходе сражения. В результате большей подготовки и организации, гуркхи, постепенно выбивали ружейным огнём воинов катикиро, редко вступая в рукопашные схватки, постепенно оттесняя их, прочь от почти победивших сотен раса Алулы. Наконец, это им полностью удалось, и, оставив меньшую часть солдат для прикрытия тыла, они бросились на фланг войска раса.

Казалось, положение было катастрофическим, но его спас рас Алула, так до конца и не доверявший катикиро. Он не мог, конечно, предвидеть фланговую атаку гуркхов, но, по наитию, смог подстраховаться от неё и от предательства катикиро самым кардинальным способом, что и сказалось на итоге всей битвы.

И в самый разгар атаки, по рядам разогнавшихся гуркхов ударили три, спрятанные между скал, пулемёта. Пули железным дождём обрушились на атакующих, опрокидывая их наземь и впиваясь в тела свинцовыми смертельными пчёлами.

Люди падали, прятались, стреляли в ответ. Но, огонь в упор сминал их тела, поражая насмерть. Немногие смогли продолжить атаку, никто так и не смог добежать до пулемётов. Гуркхи залегли. Защёлкали винтовочные выстрелы, стремясь попасть в пулемётчиков.

Те, в ответ, продолжали стрелять, щедро полосуя очередями каменистую землю и обдавая пылью залёгших солдат. Атака захлебнулась, но и воины раса и катикиро не могли победить гуркхов. Трещали со всех сторон сухие винтовочные выстрелы, выбивая солдат с обеих сторон. Полосовали землю пулемётные выстрелы, гремели разрывы снарядов. Чаща весов победы, наклонившись в сторону войск раса Алулы, снова вернулась в исходное положение, непрерывно качаясь и отмеривая мгновения беды или победы.

Бригадир Джон Конвайл спешно собирал вокруг себя бежавших солдат и, наконец, повёл в бой свой последний резерв. Мамбовцы сражались уже среди орудий, когда их атаковал резерв бригадира. Завязалась рукопашная схватка, силы были равны. Необходим был небольшой камешек, чтобы обрушить лавину.

Катикиро собрал отступавших воинов, оборонявшихся от наседавшего отряда гуркхов. Он видел, что сражение зависло в своей конечной фазе, но у него осталось слишком мало сил. Воины раса сражались в английском лагере, не в силах окончательно переломить ситуацию, а потом были в очередной раз контратакованы.

Гуркхи наседали на его солдат и на тыл раса Алулы, и только пулемёты ещё сдерживали их напор. Рас Алула, оценив критический момент, лично поднялся к батареям мортир.

Ни слова не говоря, он стал лично разворачивать одну из мортир в сторону залёгших гуркхов. Все остальные бросились делать то же самое. Прогремев бомбой, вложенной в короткий ствол, мортира выстрелила, подвергнув опасности разрыва барабанные перепонки полководца.

Поднявшись в зенит, фугасная бомба рухнула вниз, разорвавшись на земле, вздымая кучу земли и столб дыма.

— Перелёт, — меланхолично проорал наводчик.

— Бах, бах, бах! Перелёт, недолёт, сильно вправо.

Довернув мортиры и уменьшив угол подъёма ствола, снова прогремел выстрел.

— Перелёт, попадание, попадание! Ещё раз, проведя коррекцию, артиллеристы начали обстреливать позиции залёгших гуркхов.

Всё поле боя превратилось в слоёный пирог, состоящий из воинов, позиционно перемешавшихся между собой. Воины катикиро, гуркхи, воины раса Алулы, сипаи.

Командир гуркхов, майор Айзек Гринсби, командовавший всем пятитысячным корпусом, не стал ждать, пока все его люди будут перемолоты бомбами. В условиях непрерывного обстрела, он принял единственно верное решение и, забрав всех бойцов, воевавших с воинами катикиро, бросил их в атаку на пулемёты, попутно подняв в бой и большую часть корпуса, залёгшего под пулемётным огнём.

Непрерывно стреляя, оставшиеся в живых гуркхи, бросились в самоубийственную атаку и, убив расчёт одного из пулемётов, взяли в штыки два других пулемёта. Здесь их встретили последние две сотни резерва раса.

Выхватив свои знаменитые кукри, гуркхи кинулись в рукопашный бой. Началась дикая свалка. Поскальзываясь в крови, обильно окропившей щебень каменистой почвы, люди рубили друг друга тесаками, мечами и длинными изогнутыми ножами. Кололи штыками, стреляли в упор из карабинов и винтовок.

Последние две сотни раса были лучшими и состояли из старых воинов. И они не отступили, героически умирая, спасая жизни своим товарищам, оказавшимся в ловушке. Многие были вооружены револьверами, что изрядно помогало в рукопашной схватке. Они смогли выиграть драгоценные мгновенья, но почти все погибли.

Громкий, пронзительный гул сигнальных труб известил войско раса о необходимости отступления. Одинокий воин, стоявший на открытом месте, держал зелёное полотнище в вытянутых вверх руках.

Зелёный кусок материи полоскался на сильном ветру, пытаясь вырваться из рук воина. Этот знак показывал всем сражающимся, услышавшим сигнал отступления, в каком направлении нужно было совершать отход. Десятками и сотнями, воины стали выходить из схватки, устремляясь в новую точку сбора, прикрывая при этом отход своих товарищей. Отступавшие солдаты раса вовремя заметили опасность, исходящую от прорвавшихся через пулемёты гуркхов.

Между тем, внезапное отступление чернокожих воинов смутило Джона Конвайла, не позволив ему вовремя принять верное решение. Когда же гуркхи Айзека Гринсби прорвались к нему, было уже поздно.

Сотни раса, наскоро объединившись в тысячи, стали организованно отступать вверх по склону, отстреливаясь залповым огнём по преследующим их сипаям и гуркхам. Понеся потери, те вынуждены были также отступить.

Через полчаса, все воины раса снова заняли исходные позиции, к ним присоединились и оставшиеся в живых воины катикиро. Мортиры, пользуясь своей неуязвимостью, снова перенесли огонь на английский лагерь. Но бомб осталось совсем немного. Тем не менее, они продолжали стрелять, по приказу раса.

Английские батареи были, практически, уничтожены и не имели возможности отвечать. Сражение подходило к концу, но его исход ещё оставался неясным. Обе стороны понесли огромные потери, но так и не смогли получить преимущество.

У раса оставалось не больше восьми тысяч воинов, а у войска китикиро, понёсшего гораздо большие потери, оставалось около пяти тысяч воинов. Английская сторона могла «похвастаться» полной потерей союзных чернокожих воинов, часть из которых погибла, а часть разбежалась, скрывшись с поля боя.

Наибольшие потери понесли гуркхи, у них осталось в живых только две тысячи воинов. Сипаев смерть пощадила, но бегство с поля боя оказалось велико, и их отряд только дезертирами был ослаблен не меньше, чем на пятьсот человек, а в живых осталось почти восемь тысяч человек. Очень много было раненых, большинство из которых осталось умирать на поле боя, не в силах уползти.

Бригадир Джон Конвайл смотрел на разрушенный полевой лагерь, на опрокинутые и разбитые бомбами орудия, валявшиеся лафеты приведённых в негодность прошедшим боем пулемётов. Кричали раненые, остро пахло кровью, невыносимо воняло горелыми тряпками и сгоревшим порохом.

Сражение было проиграно. Обстрел прекратился, по причине отсутствия ядер и бомб. Бригадир понимал, что сил атаковать у него больше не было. Противник тоже понёс огромные потери, но вряд ли большие, чем его войско.

Кроме того, боевой дух сипаев был подорван, они больше не желали сражаться в чужой стране, за чужие интересы, несмотря на то, что служили за деньги. Гуркхи тоже были недовольны, они давно не несли таких огромных потерь. Но готовы были сражаться и дальше.

В голове было только одно решение — отступать! Но гордость не позволяла его принять, и он решил выступить завтра на рассвете. Либо обойти врага, либо повернуть назад.

Вечер прошёл за сбором людей, помощи раненым и в заботах. Неожиданно, спустились сумерки и наступил вечер, а потом, своим тёмным покрывалом накрыла место сражения и ночь. Всё это время воины двух противоборствующих сторон собирали раненых и, по возможности, хоронили убитых. Никто этому не препятствовал, соблюдая негласное правило войны, пока опустившаяся ночная мгла не прекратила эти действия.

Рас Алула ждал небольшого подкрепления, за которым послал ещё две недели назад. К нему на помощь спешил отряд городской стражи из Баграма, Быра и Бирао. Всех вместе набиралось не больше двух тысяч воинов, но сейчас это было критично и могло существенно повлиять на исход борьбы.

Две тысячи молодых, но свежих воинов, умеющих обращаться с огнестрельным оружием и вооружённых магазинными винтовками, горящих желанием пойти в бой, это весомый аргумент для уставших весов победы или поражения. И весы снова качнулись.

Глава 10 Отступление или разгром?

Всю ночь англичанам не давали спать. Несколько сотен людей раса Алулы с наступлением темноты напали на лагерь англичан. Сняв часовых в той части, где были сипаи, они навели чудовищный переполох среди них.

Весь лагерь был взбудоражен, отовсюду неслись выстрелы. Суматоха, бегущие в разные стороны воины. Понять ничего было невозможно. Появилось несколько случаев «дружественного» огня. Атаку удалось отбить с большими потерями, все последующие же вылазки были ожидаемы и отбиты без труда.

В ответ, гуркхи на рассвете напали на объединённое войско мамбовцев. Бесшумно поднявшись по высокогорному плато, они с первыми лучами солнца обрушились всем своим двухтысячным отрядом на лагерь негров.

Дикие крики людей, жаждущих убийств, пронеслись над пустошами, покрытыми редкой растительностью. Но это был, скорее, акт возмездия, наполовину с отчаянием, который не принёс успеха гуркхам. Их безрассудная атака была отбита, и с тяжёлыми потерями они откатились на исходные позиции.

Солнце уже поднялось над горной местностью, осветив убитых и умирающих, которым никто не смог, либо не успел, оказать помощь. Уставшие за весь предыдущий день, и так и не отдохнувшие за ночь, воины строились в боевые порядки, готовясь к штурму.

Строились и отряды раса и китикиро. Солнце успело подняться в зенит, когда начался бой. Всё это время, свежие две тысячи воинов неспешно заходили в тыл англичанам. Длинные сигнальные трубы и боевые барабаны возвестили о начале атаки. Почти стройными рядами, спускаясь по невысокому склону, пошли в наступление шеренги мамбовцев, ступая голыми ногами под барабанный бой.

Над ними реяли штандарты, сделанные из подручных материалов и разноцветной ткани, изображающие тотемы различных животных. Каждый понимал, что идёт в последний бой, и не мог запятнать себя трусостью.

На расстоянии, позволяющем вести прицельный огонь, английские шеренги окутались пороховым дымом, а чуть позже, долетел и грохот выстрелов. В африканских шеренгах стали падать люди. Остановившись, они произвели залп, затем, первые шеренги присели на колено, перезаряжая оружие, а следующие произвели такой же залп, а за ней и третьи.

После этого, бойцы третьей шеренги бегом преодолевали небольшое расстояние и, опустившись на колено, перезаряжались, пока следующие производили выстрел и бежали, поочерёдно, вслед за ними. К тому моменту, когда воины третьей шеренги подбегали к первой, первые открывали огонь и снова бежали вперёд.

Благодаря таким манёврам мамбовцев, английские войска стали тоже нести потери, а единственный, оставшийся пулемёт, хоть и открыл огонь, но не мог переломить исход битвы. Рывком, преодолев расстояние до английских позиций, африканские шеренги, сделав последний залп, перешли врукопашную.

Над полем боя витал запах пороха и крови, перебиваемый приторным запахом разложений, исходившим от убитых вчера воинов, захоронить которых до сих пор не удалось, ни одной, ни другой стороне.

Рукопашная была в самом разгаре, когда по сигналу боевых тамтамов, поднявшись с земли и выскочив из разных укрывающих складок местности, в атаку на англичан, с тыла, бросились две тысячи свежих воинов. Непрерывно стреляя в спины солдат колониальных войск, они оказались в самой гуще рукопашной схватки. Пристегнув штыки, и в упоении крича «Мамба», они стали ожесточённо колоть и резать всех подряд.

Этот неожиданный удар свежих сил и решил участь битвы. После чего весь предварительный план сражения полетел в тартарары, и рукопашная схватка превратилась, сначала, в банальную свалку, в которой каждый сам за себя, а потом, перешла в избиение.

Только гуркхи пока сражались организованно. Бригадир Джон Конвайл отдал приказ сражавшемуся рядом с ним майору Айзеку Гринсби, а тот, своим подчинённым и, бросая сипаев на волю судьбы, они стали выходить из свалки, что всё-таки им удалось, но с большим трудом.

Англичане стремительно отступали, отстреливаясь от своих немногочисленных преследователей, пока те, поняв, что эта добыча чересчур сильна для них, бросили преследование, переключившись на сипаев.

К исходу дня, бежавшие окончательно оторвались от преследования. Остановившись на отдых, они провели перекличку. По её итогам оказалось, что из ловушки смогли вырваться только полторы тысячи гуркхов и две тысячи сипаев, многие из которых были ранены. Все остальные остались на поле боя.

Немного отдохнув, они собрались и, бросая раненых, двинулись дальше, в сторону Момбасы, набрав максимально возможную для человека скорость, с каждым километром теряя людей, которые были не в состоянии поддерживать такой темп.

И майор, и бригадир были ранены. Один в руку, другой в голову, но оба отделались, по сути, царапинами, не заслуживающими внимания. Ночью они остановились на отдых и стали перевязывать и лечить раненых.

Утром, первые лучи солнца застали их за сборами. Но, не все смогли снова отправиться в путь. Многие так и остались лежать, кто без сознания, а кто, окончательно обессилив. Лишь немногих раненых несли на носилках или вели под руку, помогая поддерживать темп ходьбы.

Здоровые и легкораненые шли дальше, не оглядываясь. Их сердца очерствели и не слышали мольбы товарищей, только гуркхи не бросали своих раненых. Некоторые, поняв, что не в состоянии идти дальше, просили их убить.

Выжившие смогли добраться до Момбасы только лишь через месяц. В истории этот поход остался под названием «Чёрный поход». Всего до Момбасы дошло восемьсот гуркхов и девятьсот сипаев. Остальные стали добычей голода, истощения, болезней и ран.

Бригадир Джон Конвайл был разжалован в майоры и сослан в Новую Гвинею. Майор Айзек Гринсби сохранил своё звание, главным образом потому, что именно его гуркхи сражались до конца и, по сути, спасли колониальный корпус от окончательного разгрома, что подтверждали все допрошенные солдаты.

Сам он был направлен инструктором в центр подготовки колониальных войск, который был создан в Капской колонии, для отработки практических действий против чернокожих воинских формирований, состоящих из аборигенов африканского континента. Вся информация об этом походе была засекречена, а Министерство иностранных дел Британской империи приложило все силы, чтобы данные об этом неудачном походе не просочились в прессу.

С помощью шантажа и подкупа эта утечка была предотвращена. Гуркхи, и оставшиеся в живых индийские сипаи, были возвращены на родину и щедро вознаграждены, за обещание держать язык за зубами. Некоторые были даже награждены знаком чёрной розы.

Данный знак был учреждён Королевской комиссией, по наставлению королевы. Он представлял собой стилистическое изображение цветка розы, чёрного цвета, с которого стекала красная капля, подразумевавшая пролитую кровь в походе.

Был он двух степеней. Первой степени — вылит из черненого серебра, второй степени — из золота, покрытого чёрной эмалью. В знаке первой степени капелька крови была из граната, во второй — из рубина.

Это один из самых редких, почётных знаков Британской империи, запрещённый к открытой продаже. Он передаётся только по наследству, либо в музеи. Таким образом, Великобритания наградила своих солдат за этот подвиг, и откупилось от них за молчание.

Последующие события а, особенно, разгром итальянской армии при Адуи, и последующий позор Италии, проигравшей войну не европейской державе, а всего лишь, африканской Абиссинии, окончательно затмили данный поход, и о нём не вспоминали, ни в прессе, ни среди обывателей. Но те, кто обязан был знать такие моменты, об этом знали.

Наибольшее количество информации получили немцы, благодаря расположенным неподалёку колониальным владениям. На протяжении ещё трёх месяцев, они вылавливали спасавшихся бегством индийских сипаев, а потом допрашивали их.

В Индию этим беглецам путь был заказан. При попытке туда добраться самостоятельно, они исчезали в процессе пути. Последние сведения о них были при посадке на корабль, либо по прибытии в Индию. Дальше их судьба оставалась неизвестна.

По этой причине, большинство беглецов так и остались в Африке, боясь возвращения на Родину. Многие из них стали служить своим новым хозяевам, а часть даже стала работать на Мамбу и его наместников, но это уже совсем другая история.

Интерлюдия.

Кайзер Вильгельм II прибыл в интересное, построенное из красного кирпича, здание, находящееся на одной из центральных, но пустынных, улиц Берлина. Называлось оно Генеральный штаб Германского рейхсвера.

Именно туда сходились разные ниточки, за которые дёргали кукловоды в полевой армейской форме. Неспешно планируя войсковые операции и отрабатывая на картах будущие манёвры, и возможности переброски войск на различные направления, эти, не известные обычной публике, люди определяли всю военную политику Германской империи. Именно от них зависело очень многое, если не всё, что касалось войны.

Именно они являлись большими патриотами, чем те люди, которые закидывают цветами солдат в дни побед, а потом их же, в тяжкие дни поражения, камнями и прилюдными плевками. Они до конца оставались патриотами своего государства, как в дни побед, так и в дни поражений, стойко перенося все превратности судьбы и желая только одного, чтобы их страна процветала и богатела, ну и конечно, прирастала территориями. Немец, не любящий свою армию, это нонсенс, так же, как и француз, и англичанин.

Кайзер Вильгельм II прибыл в это скромное здание не просто так. Его интересовал возможный ход событий на африканском континенте и аналитика, которую провели офицеры немецкого Генерального штаба.

К его приезду уже всё было готово. За длинным чёрным столом, ничем не покрытым, сидели приглашённые на закрытое совещание должностные лица, как из числа гражданских министерств, так и из военных структур.

На стене висела, до поры завешенная тяжёлой шторой, огромная карта Африки, расцвеченная разными цветами протекторатов, доминионов и не разделенных территорий, а также, содержащая откровенно белые пятна, особенно, в центре африканского континента.

Усевшись во главе стола, с максимальным удобством, кайзер снял свой шлем, который всегда надевал при следовании на подобные мероприятия и, расправив рукава парадного мундира, поправив загнутый по последней моде кверху пышный ус, благосклонно кивнул и дал старт закрытому от посторонних лиц совещанию.

Специально назначенный офицер отдёрнул тяжёлую муаровую штору, показав карту, и отошёл в сторону.

— Докладывайте, граф.

Начальник Германского Генерального штаба, генерал-фельдмаршал Альфред фон Шлиффен, встал из-за стола, одёрнул на себе мундир и сказал:

— Ваше императорское величие, докладывать по данному вопросу будет полковник Отто фон Белов. И офицер, отдёргивающий тяжёлую штору, снова подошёл к карте.

— Хорошо, — благосклонно кивнул старшему офицеру кайзер, — докладывайте. Я внимательно слушаю!

— Ваше Императорское величество, в связи с недавно произошедшими событиями, а именно, разгромом двадцати пятитысячного корпуса французских колониальных войск, пятитысячного отряда английских войск, семитысячного отряда бельгийских наёмников короля Леопольда II в Габоне, а также, разгрома пятнадцатитысячного экспедиционного колониального корпуса Британской империи в Буганде, можно сказать следующее:

— На настоящий момент, военный потенциал Франции и Англии в Африке временно исчерпан. Резервных войск очень мало, и они не могут быть развёрнуты быстро. Предположительно, у Франции есть возможность отмобилизовать до десяти тысяч зуавов, а также, около пяти тысяч солдат Иностранного легиона.

— Но, в данный момент времени, солдаты Иностранного легиона воюют во Вьетнаме, а также, на севере Африки, и не могут быть быстро переброшены на территорию нового театра военных действий, без ущерба поставленным там им задачам.

— У Великобритании, на данный момент, все свободные войска сосредоточены в Капской колонии и у генерала Китченера, ведущего наступательную операцию против махдистов в Судане. Вероятность перебрасывания оттуда войск, с целью уничтожения государства Иоанна Тёмного, составляет, примерно, десять процентов.

— Вероятность переброски колониальных войск Франции в Габон, составляет намного больше, предположительно, тридцать процентов.

Кайзер задумался, выслушав доклад полковника.

— То есть, бо́льшая вероятность отмобилизования колониальных войск Францией предполагает вступление в конфликт её войск, независимо от того, что их прежние задачи не будут решены?

— Скорее нет, чем да.

— Хорошо, какая вероятность использования войск метрополии в этом конфликте и той, и другой державой?

— Она, практически, равна нулю!

— Почему? — удивился кайзер.

— Это экономически нецелесообразно. Оба государства уже ведут колониальные войны в других частях света, либо в других государствах.

— Перебрасывание такой части войск, для борьбы с вождём, доказавшим свою живучесть, а также возможность организованного сопротивления, будет противоречить их целям и задачам.

— А победа, полученная такой ценой, будет смешна, и отбросит их вооружённые силы на два десятилетия назад, что в свете будущего противостояния с нашими вооружёнными силами, неприемлемо для них.

— Кроме этого, появился ещё один, неучтённый никем из них, фактор. Это массовое переселение американских негров в Габон. Что с ними делать, не знают ни сами американцы, ни Франция, ни, тем более, Англия.

— Военно-морские силы этих государств предприняли беспрецедентные меры по предотвращению дальнейшей экспансии чернокожих американцев. Но их суда, по-прежнему, пересекают Атлантический океан, швартуясь уже не в Габоне, куда путь им закрыт, а в Либерии, куда высаживать людей никто не имеет права им запретить. Они в своём праве, и пользуются сильной информационной поддержкой, как своей прессы, так и прессы ведущих европейских стран.

— Сейчас дипломатическими кругами, а также административными аппаратами этих государств, предпринимаются попытки подавления этого порыва, моральной и материальной помощи, но процесс уже пошёл, и его инерционность позволяет властям САСШ продолжать переселение негров.

— К тому же, Россия, несмотря на просьбу Франции, не смогла закрыть рот своим журналистам и заблокировать статьи об Африке. Да и русский менталитет, помощи сирым и убогим, отличается от менталитета европейских наций, не желающих видеть ничьих проблем, кроме собственных. Отчего, процесс помощи неграм там продолжает иметь место, несмотря на все призывы французов к благоразумию.

— К тому же, там набирает популярность новый тренд «Африка — страна возможностей», который реализуется через привлекательность небезызвестного всем вождя, Иоанна Тёмного, умеющего говорить по-русски, что в высшей степени странно, и всячески симпатизирующего Российской Империи.

— Все перечисленные факторы не позволяют применить ни одной из ведущих европейских держав силу кадровых формирований, организованных на постоянной основе, на чёрном континенте. По крайней мере, в ближайшие год-два.

— А что португальцы?

— Они выжидают, и не полезут сами, особенно, сейчас. То же и испанцы.

— А Леопольд II?

— Бельгийский король почти разорён. Его вложения в Конго только стали оправдываться, но из-за боевых действий он утратил контроль над своими территориями. Сейчас там хаос. Поставки каучука, практически, прекратились, что повлекло за собой рост цен.

— Как отреагируют на это на бирже, герр Адольф, — обратился кайзер к одному из гражданских лиц, присутствовавших на совещании.

— Биржи застыли в ожидании информации, ваше Имперское Величество, — ответил глава Рейхсбанка.

— Так что нам ждать от них?

— Повышение котировок и резкий рост цен, как только информация о фактической потере Конго Леопольдом II дойдёт до заинтересованных лиц.

— То есть, это приведёт к определённому экономическому коллапсу?

— Да, и не только. Многие производства не дополучат сырьё, произойдёт удорожание товаров, а также, повышение цен на продовольствие, и последующий социальный взрыв, в связи со всем этим.

— Кроме того, военные расходы отнимут определённые ресурсы от гражданских производств. А к этому сейчас никто не готов. Население не поймёт, ради чего они падают в нищету. Отсутствие перспектив, работы… Дальше, мой кайзер, можно не продолжать. И всё это из-за какой-то Африки!

— В последующем, это может повлечь отставку правительств и пересмотр всей политики. На это никто не пойдёт.

— А что нам скажет уважаемый доктор? — обратился кайзер к одному из мужчин, в отлично сидящем на нём костюме, являющемуся начальником медицинской службы рейхсвера.

— Я хотел бы обратить внимание, ваше Императорское Величество, и всех здесь присутствующих, не только на чисто военные, и чисто экономические вопросы, но и на огромное многообразие болезней, подстерегающих каждого белого солдата, оказавшегося на территории Африки.

— Неимоверное количество видов ядовитых змей и насекомых обитает на её просторах, в особенности, в джунглях. Огромную опасность для наших солдат представляют мухи це-це, борьба с которыми, практически, бесполезна, а лекарство против паразитов, которые поселяются в телах людей, вследствие укусов этих мух, до сих пор не найдено.

— Всё это крайне ограничивает использование любых европейских солдат на территории этого театра военных действий. У меня всё! — и, с разрешения кайзера, он уселся обратно на своё место.

— А что нам скажет начальник имперской интендантской службы? Прошу вас…

С места поднялся дородный мужчина, в застёгнутом на все пуговицы военном мундире. Несмотря на их многочисленность, они с трудом сдерживали могучую фигуру, словно закованную в мундир, как в латы средневекового рыцаря.

— Ваше Императорское Величество, произведённые моей службой расчёты показали множество затратных задач, которые мы не сможем реализовать при переброске своих войск в Африку.

— Это, прежде всего, транспортные расходы, затем продовольствие, запасов которого у нас нет в Африке. А также, нет необходимых посевных площадей, способных прокормить тысячи наших солдат, при ведении там долговременных боевых действий. Также, по полученным из Камеруна сведениям, негритянские поселения не обладают достаточными запасами продовольствия, живя, практически, от урожая к урожаю. Страна разорена, а бежавшие от войны, её жители опустошили не затронутые разрухой районы, на сотни километров вокруг.

— Вьючные животные также не выдерживают африканского климата и быстро погибают, это касается и лошадей, и ослов, и мулов. Других тягловых животных нет ни у нас, ни у властей Камеруна. Вследствие чего, можно ориентироваться только на тот груз, который может нести, непосредственно, сам солдат! У меня всё, ваше Императорское Величие.

— Общая картина мне ясна! — подытожил кайзер, — спасибо за обстоятельный доклад, а также, за подготовленность к моим вопросам всех присутствующих лиц. Я жду итоговый доклад, герр генерал, и возможные решения этого вопроса. Встречаемся ровно через неделю, здесь же.

И, встав, кайзер неспешно вышел из помещения. Вслед за ним, потянулись на выход и все остальные, выждав приличествующую моменту паузу, и негромко переговариваясь между собою.

Глава 11 Эликсир безумия

«Кажется, я потерялася» — всплыли из памяти слова известного скотча Михаила Галустяна. Мы, действительно, потерялись в необозримых просторах джунглей Габона. Это всё Саид виноват.

Саид боится кошек. Наверное, вы спросите, каких? И это будет здравый вопрос. Хотелось бы сказать, что любых, но, как оказалось, что нет. Только лесных котов. Эта пушистая тварь, размером с хорошую, средних размеров, собаку, выскочила из зарослей, куда неосторожно полез Саид, не признаваясь, зачем.

Оказалось, у неё было там гнездо, или, что там у них для жилья. Возможно, там была нора, а может, дупло, почти у самых корневищ старого, как нильский крокодил, дерева.

Вцепившись в выбритую до блеска голову Саида, эта, дранная всеми чертями в аду, кошка заголосила на весь лес, переполошив обитателей джунглей. Заверещали на лазные лады попугаи, засвистели мелкие обезьяны, завизжали не видимые с земли животные, о существовании которых я не догадывался. Подняли жала насекомые и противно запищали москиты.

Так вот, это исчадие экваториальных джунглей, серо-чёрно-полосатого цвета, с диким рыком, достойным тигра, располосовала всю лысину Саиду и разорвала уши острыми зубами.

Почувствовав, как кровь стекает по лицу и, ощутив яркую, пронзительную боль от порезов, Саид и сам заверещал благим матом на все джунгли, заинтересовав всех крупных хищников, находившихся поблизости, пока мы спасали Саида от разгневанного лесного кота.

Незамеченные нами хищники насторожились, а потом отправились искать столь заманчиво пищащую добычу. Завидев нас, они стали потихоньку подкрадываться. Их было двое, и это были два крупных леопарда, по каким-то своим причинам решившие поохотиться на нас вместе. Мы заметили их слишком поздно, а когда заметили, то успели несколько раз выстрелить, слегка задев и не убив.

Признаюсь, нервы из-за Саида совсем расшатались, и я кинулся бежать. За мною и все остальные. Саид бежал впереди всех, чудом не задевая деревья и свисающие с них лианы своими многочисленными атрибутами мужественности.

Атрибуты были все сплошь колюще-режущего свойства, а также стреляющего, и, самое главное, они не мешали ему нестись впереди всех. Разъярённый рык рассерженных пулями кошек остался далеко позади, а мы всё неслись вперёд, не разбирая дороги, пока окончательно не заблудились, попав в непроглядный сумрак быстро наступившей ночи.

На следующий день мы попытались разобрать, куда нас занесло, взбираясь с этой целью на все высокие деревья, но так этого и не поняли. Знание открылось мне только ночью, когда я взглянул на звёзды и смог определить по ним азимут нашего отклонения от прежнего маршрута.

От понимания этого я смог только грязно выругаться и грозно посмотреть на Саида, но он уже снова спокойно воспринимал всё происходящее, и только три кровавые борозды, пересекавшие его лицо, начинавшиеся с середины головы, напоминали о его тайных страхах.

Как говорится, идём мы с тобой поперёк борозды, мне всё равно, и тебе до звезды.

Только через полтора месяца мы смогли выбраться из джунглей и выйти в саванну, гораздо севернее Банги, а потом и добраться до неё, передвигаясь не меньше двух недель пешком. Много интересного мне пришлось повидать в слабо обитаемых реликтовых джунглях. Поначалу я думал, что там вообще никто не живёт, но однажды мы забрели в особенно мрачный уголок, находившийся посреди болота.

Этот, совсем не райский, уголок был расположен на небольшом островке, посреди заболоченной низменности, образовавшейся от разлившегося ручья, и куда мы свернули, надеясь сократить свой путь. Как жестоко мы ошибались, еле выбираясь из грязи и тины, смачно засасывающей наши, и без того чёрные, голые ноги.

На этом болоте я повстречал много, не виданных мною ранее, разновидностей змей. Это даже обрадовало меня и я, с энтузиазмом исследователя всего нового, стал их отлавливать и сцеживать яд, подвергнув немалому шоку от увиденного Саида. Остальные, вроде как, уже попривыкли.

Но, если бы не моя страсть к змеям, уж точно, не все бы мы выбрались отсюда живыми. Духи вуду владели этим местом и, как оказалось, весьма долгое время, если не сказать, всегда. А моё умение, да покровительство змееголового бога Сета, или, по-русски, Велеса, а, может быть, и Уробороса, сослужило нам отличную службу.

Там, на этом островке, мы и наткнулись на жалкие остатки некогда могучего и многочисленного племени, которым правил дряхлый, умирающий от старости, унган. Это был очень древний старик со сморщенной и обвисшей на его теле чёрной кожей, которая, когда он ходил, натягивалась, будто крылья летучей мыши. Может, он и был раньше оборотнем, я не знаю, но то, что он внушал к себе почтение и уважение, это факт.

Несколько стрел просвистело мимо нас, а одна впилась в одного из моих воинов, сразив наповал. Грохот наших револьверных выстрелов обратил в бегство местных аборигенов, а моё копьё, воткнутое с разбегу в одного из них, поверившего в своё бессмертие, окончательно расставило все точки, над всеми английскими буквами.

Больше всего аборигенов напугали не наши выстрелы, а моё копьё, со свисающими с него шкурками змей, в том числе, и свежих, пойманных на их болоте. Но, одного воина я потерял. Обратив в бегство местное мелкое племя, мы захватили их деревню.

Ну, что тут можно сказать. Изоляция ещё никому не пошла на пользу. Почти все жители деревни несли на себе печать вырождения. Особенно это видно было по женщинам и детям. Я не планировал оставаться здесь, и уже засобирался идти дальше, когда ко мне обратился древний старик, правивший этой деревней.

Сделав несколько пассов руками, он обратился ко мне на неизвестном языке, потом, увидев, что я его не понимаю, стал менять языки, многих из которых я не знал, и даже никогда не слышал.

Наконец, методом перебора, он смог добиться понимания, и стал разговаривать на ломаном сонго, употребляя слова и из других африканских языков, которые я частично знал. Беседа оказалась, на редкость, содержательной, о чём я потом часто вспоминал.

— Я приветствую тебя, сильнейший из молодых унганов. Твой путь случаен, но не случайна наша встреча, человек с белой душой. Ты пришёл за знаниями. Тебя ведут двое.

— О…, я вижу их тени за твоей спиной! И неожиданно, добавил на латинском: «Invisibilis — visibilis». (Невидимое — видимо). Пойдём в мою хижину, и я расскажу тебе больше.

Ошарашенный таким приёмом, я проследовал вслед за ним в полуразрушенное жилище, представляющее собой землянку, крытую ветками и травой. Войдя, мы присели у открытого очага, на котором кипел котелок с неизвестным варевом, испускающим клубы белого пара.

Древний унган провёл сморщенной чёрной ладонью над паром, разгоняя его клубы. Запустив в котелок черепок разбитой глиняной чашки, он, пошамкав беззубым ртом, пробуя на вкус своё варево, изрёк: «Нужна яркая вспышка, огонь, нужен яркий огонь. У меня давно уже нет порошка этого металла».

Прислушавшись, я с удивлением вдруг понял, что старик просит магний. Покопавшись в своём дорожном мешке, я нашёл небольшой мешочек, со щепоткой магния, носимый мною на всякий случай.

Протянув его старику, я увидел, как он, нисколько не сомневаясь, взял щепотку и бросил её в огонь. Вспыхнуло пламя, породив бурное кипение парящей жидкости в котелке. Древний старик подхватился со своего места и бросился к стене хижины, сняв с неё два предмета, болтающихся на примитивных креплениях.

Первым был небольшой нож, с обсидиановым лезвием и костяной ручкой, покрытой искусной резьбой, изображающей людей с головами животных. Вторым предметом оказалась небольшая, почерневшая от времени, металлическая чаша.

Поставив чашу на землю, старик стал колдовать над ней, наливая варево из котелка, подбрасывая туда разные порошки и кусочки неведомо чего, самого разного вида, но, в основном, сморщенного.

Мне в них виделись самые разнообразные вещи, вплоть, до не очень хороших частей, и отнюдь, не животных. Но, наверняка это определить было нельзя, и я молча наблюдал за действиями старика. Моя интуиция молчала, будто сбежала в ужасе перед происходящим. А мне было интересно.

В том, что это был унган, я нисколько не сомневался. Мало того, это был великий унган, которому никто из тех, кого я уже видел, и в подмётки не годился, и я очень сильно подозревал, что и я годился ему, разве что, в подмастерья.

Закончив священнодействовать над чашей, старик рассёк ножом левое запястье. Неохотно из его вен выступила кровь и начала сползать по руке вниз. Старческая кровь была густая, словно масло. Сползая по иссохшей от старости руке, она медленно стекала в чашу. Капли крови, попадая в отвар, кружили по кругу, создавая своей консистенцией мини-водоворот.

Это было похоже на химическую реакцию, правда, с непредсказуемыми последствиями. Жидкость, находящаяся в чаше, под воздействием крови старика, а может быть, и самой чаши, начала бурлить и вращаться по часовой стрелке. Подождав, пока она успокоится, старик вылил содержимое чаши в котёл.

Варево в котле перестало парить, и вобрав в себя новую жидкость, вскипело. Выплеснув чёрную пену, и не сильно забурлив, жидкость стала клубиться, а сам пар принял отчётливый по окраске, тёмный цвет.

Старик запустил в котёл чашу и, набрав кипящей жидкости, протянул её мне.

— «Пей», — сказал он. В этом твоё будущее, и будущее всего, чего коснётся твоя рука. Не знаю, почему, но я ему верил. Взяв в руку чашу, я с удивлением обнаружил, что у неё яркое, чистое, белое дно. А сама чаша не железная, как я сначала подумал, а серебряная, да к тому же, покрыта искусной резьбой и сценами из… Дальше мне не дал додумать старик.

— Пей, — одёрнул он меня криком. И я выпил… Вовнутрь провалилась холодная, обжигающая морозом, жидкость. Все предметы резко обрели свою чёткость, и я тоже стал видеть невидимое. «Invisibilis — visibilis».

За стариком находились не две тени, как у меня за спиной, а четыре. Все они были разными, и можно сказать, намного ужаснее. За моей спиной стоял всего лишь древний воин и, ещё более древний, змей.

А у него за спиной возвышались трёхглавый дракон, существо с человеческим телом и головой орла, саламандра, или варан, я не сильно разбираюсь в мифологии и видах животных; кроме них, была ещё большая, больше всех остальных, тень такого, чему я не смог подобрать название. Проще это было обозвать протожизнью, возможно, изначально так и было. А может, это было…, в общем, не знаю, и знать не хочу.

— Возьми, — и старик протянул мне нож, — режь себе руку и собирай кровь в чашу, как сделал я, — напутствовал он меня.

Нисколько не сомневаясь, я приложил острое лезвие к левому запястью и чиркнул по нему. Брызнула артериальная кровь. В отличие от крови старика, бывшей, видимо, венозной, а возможно, просто старой, моя потекла, как забродившее вино, пенясь, и стала литься прямо в подставленную чашу.

Наполнив её на четверть, я, зажав большим пальцем порез, выплеснул содержимое чаши в котёл. Странно, но тёмная вода в котле, окутанная, не менее тёмным, чем вода, паром, сразу ощутимо побелела. Слегка побурлив, она стала бесцветной, приобретя нереальную прозрачность. Тёмный пар пропал, уступив место сначала белому, а потом, и вообще исчез, слабо побурлив напоследок.

Огонь в очаге к этому времени, практически, угас, а за стенами хижины сгустилась опустившаяся ночь. Никто не смел переступать порог хижины унгана. Не делали этого жители деревни, не стали делать и мои воины, а Саид, как обычно, куда-то пропал.

Старик зачерпнул чашей жидкость из котелка и выпил. Его глаза закатились, на губах выступила пена, а по вискам и лицу побежал обильно выступивший пот. Всё его тело затрясло, как в лихорадке. Он захрипел, силясь что-то сказать мне, но я и так уже догадался, что наступила моя очередь пить колдовской отвар.

Я не боялся, нет, я чувствовал, что это питьё не принесёт мне вреда, скорее, наоборот. Но, последствия его применения были неочевидны и неоднозначны. Отбросив все сомнения, я зачерпнул чашей прозрачной жидкости из котелка и опрокинул её в рот. Обжигающе ледяное варево провалилось в пищевод, сменившись волной горячечного бреда.

Сознание закрутилось, и мир поменялся местами. Я стоял в одиночестве, на небольшой поляне. Рядом, устало прислонившись к стволу дерева, сидел старик. А впереди, на небольшой каменистой площадке, стояли напротив друг друга, бывшие до этого бесплотными, а сейчас, обретя плоть и мощь, наши тени. Все шестеро.

— Вот мы и вштретились, — прошепелявил змееголовый.

— Странного союзника ты выбрал, Сет, — ответил ему трёхголовый.

— Какой есть, зато, не предаст, как ты! — обвиняюще проговорил Сет, ткнув дракона.

Трёхголовый лишь рассмеялся.

— Так ты решил померяться силой со мной, и отомстить за события, прошедшие сто тысяч лет назад?

Сет не ответил, а достал из складок своего тела два длинных кинжала. Молчаливый римский воин шагнул следом, выдернув из старых ножен свой гладиус. За его спиной торчало в перевязи ещё два пилума, и одно древко без лезвия.

— «Ра», ты не поможешь мне? — обратился дракон к птицеголовому.

— Это не моя война…, я воздержусь, Нидхёгг! — и верховный древнеегипетский бог отошёл в сторону.

— Симаргл, — обратился дракон к саламандре, но та, внезапно, обернувшись крылатым псом, отлетела к богу Ра, ничего, при этом, не ответив, только кратко полыхнув огнём. Всё и так было понятно.

К дракону, внезапно, подкатилось, поползло «Великое нечто», показав, что оно готово сражаться на его стороне. Про себя я его окрестил «кракеном». Трёхголовый изрядно повеселел, и его центральная голова произнесла, очевидно, глумясь:

— Ну что, начали?

Кракен стал разрастаться больше и больше, стремясь захватить всю площадку. Судя по его размерам, у Сета с римлянином не было шансов победить, даже его одного. Довольная трёхголовая морда дракона только подтверждала эти мысли.

Но, римлянин совершил неожиданный ход. Шагнув, внезапно для всех, ко мне, он протянул свою жёсткую мозолистую руку и произнёс:

— У тебя копьё Гая Кассия Лонгина, дай мне его.

И я сразу понял, о чём он. Так это был не кинжал, а… и по моему телу, холодом, пронеслось знание. Это «копьё Лонгина». Не думая, я вытащил из ножен кинжал и протянул рукояткой вперёд суровому римлянину.

— Нечестно, нечестно, нечестно, — заверещали все три головы дракона.

Но римлянин их не слушал. Быстро вытащив из перевязи древко копья, он наскоро прикрутил кожаным ремнём крест — накрест к нему кинжал, намертво зафиксировав. Затем, одним слитным движением вскочил на ноги и, сделав три быстрых шага навстречу огромному клубку «Великого нечто», с силой швырнул копьё судьбы прямо в центр этого скопления неизвестной материи.

Копьё впилось в клубок. Дикий ультразвуковой свист ворвался в уши всех присутствующих. Казалось, этот звук транслировался сразу в мозг, буквально, раздирая его на части и терзая слуховые рецепторы.

Великое нечто стало сдуваться, резко уменьшаясь в размерах, пока не превратилось в икринку, микроскопических размеров, и затерялось на просторах, огромной для него, каменистой площадки.

Тут дракон ринулся на змееголового воина, схватившись с ним в рукопашную, а тот орудовал лишь парой кинжалов, больше похожих на короткие пиратские даги, практически, никакого урона не наносившие дракону.

Только вертлявость гибкого тела спасала змееголового. В отсутствии возможности нанесения ядовитого укуса, змееголовый Сет смазал своим ядом оба кинжала и наносил ими мелкие, но многочисленные, порезы дракону.

Через небольшой промежуток времени, яд стал действовать, и дракон замедлился, но и Сет уже устал. Один из бросков огромной головы дракона он пропустил, и изломанной куклой упал на арену.

Римлянин, продукт тысячелетнего опыта множества войн и военной мысли, превосходной тактики и, не менее изощрённой, стратегии, незамедлительно воспользовался, как потерей союзника, так и секундной паузой победного торжества дракона.

Широко размахнувшись, он швырнул один из своих пилумов в дракона, а вслед за ним, и второй. Первый пилум, пронзив левую голову дракона, пробил обе челюсти, зафиксировав их и не давая разжать хозяину головы.

Второй пилум пронзил не голову, а шею правого отростка гидры-переростка, и застрял в ней. Из раны на арену хлынула ядовитая, чёрная, драконья кровь. Третья, центральная голова, осознав грозившую ей опасность, не дала возможности римлянину подхватить копьё Лонгина, валяющееся на арене.

Всё тело трёхголового дракона попятилось на воина, стремясь задавить многотонной тушей и не допустить его победы. Тяжёлый гладиус порхал в руках воина, срубая чешуйки с тела дракона, но, в принципе, был бессилен против бронированного чудовища.

Копьё Лонгина было недоступно и лежало за спиной дракона. Воин уставал, это было видно по его всё более замедляющимся движениям, по ошибкам, которые выдавало его измученное тело, по виртуальным каплям пота, покрывавшим его чело.

Удачный удар центральной головы дракона сбил с воина украшенный пышным красным плюмажем шлем, который со звоном покатился по залитой разноцветной кровью арене.

Коротко постриженные седые волосы, обильно смоченные потом, предстали глазам всех присутствующих, ненароком показав и силу, и слабость старого римлянина.

— Не победит, — молнией промелькнуло в моём мозгу. Я вскочил, но невидимый доселе, барьер не пустил меня на арену и упруго встретил мою грудь, отшвырнув обратно к дереву, к которому привалился старик.

— Это не твоя схватка, Мамба, это схватка старых богов за будущее Африки. Будущее — это ты, прошлое — это я. Прошлому нет места в будущем, но прошлое показывает дорогу будущему. Знай это и прими в себя.

Он встал, распрямив старческое тело. Громко хрустнули суставы, встав в суставные сумки, ослабленные старыми сухожилиями.

— Я давно ждал этого момента. Я счастлив умереть в бою. Теперь это и мой бой. Не было никого, кому бы я смог передать свои знания. Моё племя деградировало. Другие племена давно забыли, ради чего они живут, и не способны перенять мои знания.

— Но пришёл ты… Белое на чёрном, но не чёрное в белом. Ты поведёшь за собой и чёрных и тех белых, которых сможешь спасти, либо направить на истинный путь.

— Знай, с моей смертью к тебе перейдут все мои знания, накопленные за триста лет моей жизни. Именно столько я прожил, вдали от тревог и забот, посреди девственных джунглей, поддерживая свою, уже никчемную, жизнь унганскими эликсирами.

— Тот эликсир, который мы с тобой выпили, называется «эликсиром забвения», тот, кто его выпьет, забудет себя, став твоим вечным рабом, а его душа будет всегда находиться с тобой, умоляя вернуться туда, куда стремятся все человеческие души. Ты можешь стать повелителем душ. Но, я вижу, что ты не хочешь этого, и в этом твоё спасение.

— Убивая прощай, а, не убивая, заставляй мучиться. И тогда никто, слышишь, НИКТО, не посмеет напасть на тебя. Страх, страх, и только страх, управляет человеческими душами.

— Любовь живёт в тебе, и не даст пропасть твоей душе. Даже чёрное может стать белым, если ты любишь. Люби Африку, спасай людей, борись за их пропащие души. Дай им смысл жизни, одари идеей, и они пойдут за тобой.

— Никогда, ни одна пуля не пробьётся сквозь их стройные шеренги. Кинжал будет остановлен, а предатель наказан. Дети будут засыпать с твоим именем на устах, повторяя «Мамба защитит, Мамба спасёт». Женщины, рыдая, будут посвящать тебе стихи, и устилать твой путь цветами, как будто, ты не жестокий король.

— Мужчины будут готовы, всегда и везде, стать плечом к плечу перед тобой, защищая не тебя, защищая то, что ты олицетворяешь для них. Помни… не ты главное в их жизни, а то, что ты несешь для них, что олицетворяешь в их сердцах.

— Давая, получай. Не забывай мои слова. Я ухожу, прощай. Все мои знания стали твоими, владей и используй их. Я ухожу в последний бой. Надеюсь, ты повторишь мой путь, сражаясь с собственными страхами, страстями, пороками. Борись, ведь ты воин, а значит, достоин!

И он, повернувшись, медленно ступая, вошёл на арену. Полупрозрачная плёнка силового щита, мгновенно растворилась, пустив его внутрь, к истекающему кровью римлянину, всё медленнее отражавшему удары дракона. Сет пытался подняться с арены, в последнем усилии собираясь вонзить свои наполненные ядом зубы в тело врага.

Дракон не замечал приближения нового врага, в исступлении добивая римлянина, полосуя его раздвоенным хвостом, откусывая от него куски, и, мимоходом, отмахиваясь от настырного и живучего змееголового воина.

Старик подошёл вплотную к дракону и позвал его.

— Нидхёгг?!

— Чего тебе, старик, — обернулся дракон.

Молниеносным движением, вытянувшись, буквально, в струнку и распластавшись в воздухе, старик нанёс ему удар в глаз своим «перочинным» ножиком, внезапно превратившимся в длинную и острую спицу.

Остриё её пронзило глаз дракона и, проникнув в мозг центральной головы, умертвило его. В последнем усилии, дракон смог нанести удар хвостом по телу старика. От мощного удара, тело древнего унгана переломилось пополам, позвоночник хрустнул, и старик умер.

Он не видел, как суровый и окровавленный римлянин отрубал, одну за другой, оставшиеся головы. Он ушёл… Ушёл в свой унганский рай, до конца выполнив долг перед следующим поколением, перед будущим, которое могло стать реальностью, и в то же время, не могло. Но, он сделал всё для того, чтобы оно, всё-таки, стало реальностью.

Я очнулся уже утром. Перед глазами стояла картина всего произошедшего со мной во сне. Старик лежал рядом, скрюченный, он был мёртв. Слив с котелка в тыквенные фляги сделанный им эликсир забвения, я поднял лежащую серебряную чашу и, завернув её в материю, уложил в мешок. Кинжал исчез…

Но мне было всё равно. Исчез, и исчез. Я не собираюсь завоёвывать весь мир, и власть, как таковая, мне не нужна. Я вообще, за мир. Но, мне не хотят давать мира, вот и получают сдачи. Или, на сдачу. Так что, в призрачном мире он будет нужнее.

А вот чаша мне сейчас необходима. Время копья уходит, и приходит время чаши. С кем выпить, с кем обсудить. Кому подлить, кого убрать, а кому и нашептать, про его реального, или мнимого, врага. Такие вот дела.

Затем, собрав все, что смог найти полезного в хижине и похоронив старика, в тот же день я ушёл из деревни. Нас никто не провожал, все её жители оплакивали своего унгана. Посмотрев на них, я понял, что дни их сочтены, они не способны будут прожить даже десятилетие, и все погибнут. Но, этого изменить я не мог, и, повесив себе за спину мешок, мы ушли, не оглядываясь, идя к одной, только мне видимой, цели.

Глава 12 Казнить нельзя помиловать. (запятые расставь сам!)

Совещания, похожие на то, которое провёл кайзер в Германии, проходили и в других странах. Все они отличались от германского только составом присутствующих должностных лиц, да, собственно, главами правительств и монарших особ.

Стареющая королева Виктория не желала даже слышать о чернокожем дикаре, брезгливо морща свой, экстра тонкий, нос, не говоря уже о каких — либо соглашениях с этим чёрным князьком. Такого же мнения придерживался и лорд-канцлер.

За разгром войск следовало отомстить. Но, всё же, он колебался. Политика Британской империи подразумевала натравливание друг на друга туземных князей, королей, а потом, использование плодов их противоречий. Так, в принципе, была захвачена Индия. Там, где не помогала сила оружия, и, не самый лучший, британский солдат, всегда помогали деньги и раздоры.

Это была беспроигрышная политика, но, вот беда, ссорить Мамбу было не с кем. Дервиши проигрывали англичанам, Германия издалека смотрела на сложившуюся ситуацию, и не имела никаких сил для уничтожения зарвавшегося негра. Только Францию не нужно было уговаривать уничтожить Мамбу, остальные были озабочены своими проблемами. Итальянцы выплачивали позорную контрибуцию Абиссинии. Португальцы боялись за свою Анголу, и не собирались влезать в драку. Своё бы защитить от наглого вождя.

Испания, в ужасе перед афроамериканцами, срочно набирала солдат, из числа туземцев, вооружая их всем, чем можно, и даже, перекинула с континента целый полк, для защиты своих крохотных владений. Может быть, русские? Ха-ха, три раза. Русский медведь давно засел в своей берлоге и не желал оттуда выбираться, завязнув на необъятных территориях своего «леса». Ему ещё предстоит познакомиться с новыми восточными соседями, которых усиленно «подкармливало» Британское правительство, готовя к неизбежной схватке за Китай.

Да, да, за Китай! Манчжурия и так, практически, рухнула в руки русских, и никого из европейцев это не устраивало. Русскому медведю давно надо было надавать по ушам, а лучше, отгрызть его куцый хвост, натравив японского дракона. Не британскому льву же это делать. Нет! Да здравствует японский дракон, победивший в схватке китайского, но, при этом, изрядно ослабевший. У него есть великое предназначение, и это предназначение — война с русскими.

Ну а больше… больше никаких государственных образований на территории Африканского континента и не было. Мелкие вожди зулусов, масаев и прочих готтентотов, не способны были создать ему конкуренцию, да и не собирались этого делать, по самым разным причинам.

Анализируя всю доступную информацию, лорд-канцлер внезапно понял, что видит сейчас единственную силу, способную объединить разрозненные африканские племена в одно целое. И это его, на данном этапе, категорически не устраивало. Поэтому, необходимо было срочно засылать провокаторов и наёмных убийц в ближайшее окружение Иоанна Тёмного.

Кто там у нас есть? Арабы? Да, это лучшие ассасины, фанатично преданные золоту и чувственным удовольствиям. Их не надо учить искусству провокации и подталкивания к предательству, это у них в крови.

Восток — дело тонкое, и очень грязное. Ну, и на подстраховку, белые наёмники, из числа авантюристов всех национальностей, особенно, хорошо было бы найти русских. Американцы тоже подойдут, как и португальцы.

Приняв решение, лорд-канцлер повеселел и, вызвав своего помощника, надиктовал ему приказы и распоряжения, касающиеся дипломатической службы и различных около правительственных кругов, имеющих выходы на уголовную среду, а также, искателей приключений. Не такое это и трудное дело, найти наёмного убийцу. Таких… всегда было много, и практически, во все времена.

Закончив диктовать приказы, он откинулся в кресле и закурил тонкие сигареты русской фабрики, с названием «Африканская ночь». Чудо! Русские — варвары, а смогли придумать сигаретный фильтр, хотя, вроде, его придумал немец, что решительно меняет всё дело.

Глубоко затянувшись ароматным дымом, с приятной отдушкой, что также было «фишкой» русских сигарет, он позволил себе расслабиться и отдаться приятным мыслям о будущем. В конце концов, не удастся убить вождя (что вряд ли), договориться они всегда смогут. Дело только в цене, и с этой здравой мыслью он вернулся к другим неотложным делам, напрочь позабыв о вредном вожде, через пять минут своей работы.

В правительстве Франции происходил ажиотаж, в связи с событиями в Габоне. Переговоры с англичанами ни к чему не привели. Они жаждали крови, а французы и так уже ею умылись, хоть и не своей, а зуавов. Кроме этого, пропал генерал Ларуа, а вместе с ним и несколько французских офицеров, среди которых были и сыновья уважаемых во Франции людей.

А всё побережье Габона было «захвачено» афроамериканцами, которые мало чем отличались от своих чернокожих «братьев», проживающих в Африке. Конечно, они были цивилизованнее и говорили на английском, а не на языках с двумя сотнями слов в словарном запасе. Некоторые умели писать, и даже, могли обслуживать технику, но не хотели, аргументируя это тем, что их и так нещадно, веками, эксплуатировали в Америке белые люди.

Там были вовсе неприглядные истории, вроде Ку-Клукс-Клана и судов Линча над афроамериканцами. А здесь, афроамериканцев стало катастрофически больше, чем европейцев, и больше, чем местных чернокожих туземцев, которые, понимая, что за счастье свалилось на их головы, начали потихоньку мигрировать в джунгли и расположенную рядом Португальскую Кабинду.

Уже меньше, чем через месяц, губернатор Габона панически докладывал, что запасы продовольствия на исходе. И скоро наступит голод, не только среди переселенцев, но и среди французов, и всех остальных, включая туземцев. А сил, для того, чтобы обуздать афроамериканцев, у него нет.

Тогда правительство Франции решилось на непопулярный шаг, провести эвакуацию всех своих граждан из Габона. Операция была проведена в кратчайшие сроки. Несколько транспортных судов вывезли полторы тысячи белых из Габона, предоставив чёрным американцам полную самостоятельность, и возможность хозяйствовать, на захваченных ими территориях.

Американские негры провожали охраняемые французскими крейсерами транспортные суда улюлюканьем и криками восторга, радуясь оставленному им имуществу и домам.

Но, как говорится в той песне, «недолго музыка играла, недолго фраер танцевал». Не способные к критическому мышлению и регламентированной трудовой деятельности, они пустились во все тяжкие, бесконтрольно расходуя полученные продукты, и не заботясь о добывании новой пищи. Они не сразу поняли, что брошены, догадавшись об этом, когда все продукты были уже на исходе, а поток транспорта из Америки резко прекратился. Начался голод.

А Мамбы всё не было. Его искали и французы, чтобы попытаться договориться с ним, минуя англичан, и сами афроамериканцы. Но он пропал, и его следы, после произошедшего с англичанами боя, затерялись глубоко в джунглях.

Остатки английского корпуса вернулись в Бомо, вместе с, чудом выжившими, бельгийцами де Брюлле. Сам Леонард де Брюлле тоже смог выжить в схватке с последними солдатами вождя. Он вовремя «сделал ноги», пережив множество неприятных эмоций, а также, заработав ещё один шрам на своём боку.

Больше связываться с Мамбой он не собирался. И, едва добравшись до столицы Конго, собрал вещи, получил расчёт и убыл в родную Бельгию, поближе к матушке, и подальше от Африки.

Ярый, тем временем, вместе с войском и трофеями, вернулся в Банги. Чуть позже, добрались туда и разрозненные отряды выживших воинов, из отряда Мамбы, но самого Мамбы, и тех воинов, которые до последнего были с ним, так никто и не видел.

Отец Пантелеймон, а также все приближённые, стали подозревать нехорошее, но не делились этими мыслями ни с кем, отвлекая внимание подданных чёрного короля на французского генерала Ларуа и прочих офицеров. А, между тем, уже стала известна победа раса Алулы над англичанами.

Но, самые неожиданные известия пришли вскоре после прибытия последнего воина из Габона. На Атлантическом побережье высадились афроамериканцы, подобные тем, которые были и у них, и от которых остались жалкие ошмётки, быстро переваренные местной негритянской общиной.

Эти афроамериканцы требовали, чтобы их взял под своё начало знаменитый африканский вождь. А они были готовы следовать за ним, как агнцы божьи. Этакие чёрные овцы и бараны. Вот только Мамба пропал, да и эти «овцы» не нужны были никому. Хватит, плавали, знаем!

Но, решение оставалось за Мамбой, а Мамбы не было. Между тем, жизнь шла своим чередом. Момо продолжал пополнять свой гарем, существенно его расширив, за счёт афроамериканок, доставшихся ему после знаменитого бегства, и бывших намного красивее его старых жён.

Коптские священники окропляли новую паству, ловя на себе удивлённые взгляды пленных французов. А русские, а что русские. Русские пахали и сеяли. Вспахивая подручными средствами всё новые поля, сажая новые фруктовые сады и банановые заросли, заставляли заниматься этим и местных жителей.

Одомашненные буйволы тянули плуги, привезённые с оказией из России, вспахивая сухую африканскую землю. Вслед за ними шли сеятели, бросая зёрна сорго, кукурузы, высаживая картофель, бататы и маниок.

Где-то начинали копать оросительные каналы, где-то укрепляли почву. Конечно, до мелиорационных работ ещё было далеко, но, лиха беда начало. Один из бывших мастеровых предложил копать глубокие погреба, для хранения овощей и фруктов. Там же было задумано разместить примитивные холодильники, состоящие из двух глиняных сосудов.

Гончары получили большой заказ на создание из глины кувшинов, огромных, и поменьше. Выкопанный глубокий и широкий подвал, укреплённый изнутри толстыми сваями, из крепких пород дерева, заполнялся большими кувшинами.

В них вставлялись кувшины меньших размеров. Пространство между ними заполнялось песком, который периодически смачивался водой, по мере насыщения. В большие кувшины складывалось подкопчённое мясо или овощи. По мере испарения воды, большой кувшин охлаждался, сохраняя свежесть своего содержимого.

Требовалось только подливать вовремя воду в песок между кувшинами, и следить за всем этим, что, с грехом пополам, и делалось. Сначала русскими, а потом уже, и специально обученными неграми. И первыми это стали делать выжившие афроамериканцы, что, в принципе, было и не удивительно. Жизнь продолжалась. Вот только всё зависло в неустойчивом равновесии, и продолжало качаться на весах судьбы.

Германское правительство, во главе с кайзером, приняло решение о заключении более действенного союза с вождём, сделав на него ставку. Это решение было принято в свете будущего противостояния с англичанами и французами, и желания получить от этого союза весомую выгоду.

А пока, Германия отвела свои войска обратно в Камерун и продолжала следить за развитием событий, дожидаясь удобного момента для своих действий. С передачей государства Того англичанам, тоже решено было повременить.

Качалось на весах судьбы и Бельгийское Конго, чей владелец был на грани разорения, вложив все средства в каучуконосные посадки и только начав получать дивиденды с них.

Император Николай II не забыл о просьбе жены. Попробовал бы он забыть! Ему бы обязательно об этом напомнили, да не один раз! Вызвав к себе командира Собственного Его Императорского Величества Конвоя, барона Александра Егоровича Мейендорфа, он передал ему просьбу императрицы, и попросил подобрать для этой миссии «отчаянных людишек», во главе которых поставить надёжного человека, вхожего в высший свет.

Барон Мейендорф с пониманием отнёсся к несколько неожиданной просьбе императрицы, вот только желающих отважиться на это дело, было трудно найти. Задумавшись, он стал перебирать в уме своих подчинённых, подходящих для этой миссии. Человека, вхожего в высший свет, готового ехать в Африку, найти было очень трудно, а вот всех остальных…

Их было немного, но они были. Выбор пал на есаула Петра Федоровича Миронова, недавно уволившегося из конвоя. Был он родом из станицы Незлобной, что находится теперь в Ставропольском крае. Казаком он был бывалым, на семью беден. Жинка его померла пару лет назад, а дети уж давно все выросли. Годочков ему было почти сорок пять.

А заняться, кроме как, землепашеством, было и нечем. Но, уж больно много лет провёл он в боях, да в тревогах. Да и негоже заслуженному казаку, в офицерском звании, охранявшему самого императора, снова за плуг браться. Так он рассуждал, глядя на сданную в аренду землю, полученную в бесплатный надел от государя императора. Но, сердце ныло от безделья и звало в дорогу.

Полученное предложение, от бывшего командира, пришедшее с письмом, пришлось ему по душе. О чернокожем князьке он слышал давно, да как-то не обращал на это внимание. Мало ли, где в мире чудеса происходят. А тут, собственными глазами это увидеть! Заманчиво, как ни посмотри.

И поколебавшись, для блезиру, он решился. С собой он определил взять удалых, да не обременённых семьёй, казаков. Это были хорунжий Григорий Мельников, да подхорунжий Панкрат Иноземцев. С рядовым составом предстояло разобраться на месте. Прибыв в Санкт-Петербург, они остановились в дешёвой гостинице, на окраине города, и стали ждать команды на убытие.

Барон Мейендорф, между тем, проинформировал, в приватном разговоре, главу русского Генерального штаба, генерал-лейтенанта Николая Николаевича Обручева, о предстоящей миссии. Несмотря на опасения о несерьёзности предложения, Николай Николаевич изрядно удивил, и воспользовался его предложением.

Барону, вращавшемуся в светских кругах, было невдомёк, какие, в высшей степени важные, события происходят на африканском континенте. А после победы Абиссинии над Италией, так и вообще. К предложению барона, Обручёв отнёсся очень серьёзно. Генерал знал гораздо больше, чем барон, и поэтому не собирался дразнить гусей с итальянскими, английскими и французскими фамилиями.

У России были свои интересы в Африке. Слабо реализуемые, но были, и этой, неожиданной, оказией стоило обязательно воспользоваться. Но в поездку должны были отправиться офицеры запаса, или «отпускники». И он дал приказ на поиск подобных людей своему адъютанту.

Колёсики армейского аппарата закрутились, и вскоре были предъявлены кандидатуры отставного поручика и ветерана русско-турецкой войны 1878 года, опытного рубаки и полевого командира, Митрофана Григорьевича Солдатова, а также штабс-капитана Ярослава Филипповича Мещерского, служащего в Генеральном штабе.

Офицеру Генерального штаба был оформлен бессрочный отпуск, с выплатой всего положенного жалования за полгода, а также, добавлены премиальные, лично от его императорского Величества. Затем, оба офицера были познакомлены с тремя казаками, и приступили к формированию необходимой команды.

Самым тяжёлым для них, оказалось, согласовать маршрут, по которому они собирались проникнуть в Африку. Передвижение на пароходе капитан Мещерский категорически отверг, из-за соображения секретности. Тогда решили двинуться по маршруту: Астрахань — Баку — Иран, и дальше по обстоятельствам, но, обязательно, через территорию Абиссинии и Южного Судана.

По пути они набрали себе команду, из числа отчаянных казаков Оренбургского казачьего войска. Границу с Ираном пересекал, уже прекрасно вооружённый, отряд из восьмидесяти человек, двигаясь на встречу с вождём.

Здесь к ним присоединился князь Иосиф Андроников, из Тифлисских дворян, вызванный из своего родового имения, в последний момент поддавшийся уговорам командира конвоя. Его соблазнили будущими преференциями при дворе, и возможностью получения славы. Он, хоть и был уже стар, но ещё крепок, и командовать отрядом не собирался, отдав бразды правления штабс-капитану. Его миссия была, исключительно, наблюдательной. Хотя, пара бумаг, собственноручно написанных императором, с собой у него была.

Луиш Амош не находил себе места от получаемых известей о гибели Мамбы. Он уже готов был собрать отряд наёмников, и двигаться искать Мамбу, но его сдерживала Мария, которая просто сказала ему, что Мамба жив, и она чувствует это сердцем, и он его не спасёт, всё равно, а если, он всё же уйдёт, то назад может не возвращаться.

Её, как это ни странно, поддержали и два еврея — Шнеерзон и Сосновский. А Срака подошёл и коротко сказал: — Не дрейфь, всё будет тик-ток! Отряд они, действительно, создали, вооружив контрабандными винчестерами местных жителей, в основном, негров и португальских мулатов.

Это только приветствовалось португальскими властями, напуганными экспансией американцев, готовыми хвататься за любую соломинку, в попытке защитить Кабинду. Под эту марку, Шнеерзон даже заключил предварительные договорённости о будущих поставках оружия, и много чего ещё. Но, всё это было пока на бумаге. Ни денег, ни уверенности в завтрашнем дне, ни у кого из них не было.

А ведь, предпосылки к будущему богатству уже ясно виднелись на горизонте. Главное, чтобы Мамба был жив. Насмотревшись на местных жителей, даже самый тупой из них понял, что без власти чернокожего и злобного вождя, здесь победы не видать.

Вождь обязательно должен быть чёрным, а мыслить, обязательно, как белый. Иначе крах, и немыслимые потери, как со стороны чернокожих жителей Африки, так и со стороны белых поселенцев. Вот только, жив ли Мамба?

Глава 13 Возвращение

Капитан, настоящего имени и фамилии которого никто не знал, получил персональное задание, от одного из посредников из Министерства по делам колоний, на организацию убийства чернокожего вождя, по имени Иоанн Тёмный и по прозвищу Мамба.

Заказ исходил от самых верхов. А бывший капитан войск её величества не задавал лишних вопросов. Звали его Роберт, но все обращались к нему по прозвищу, Весёлый Роджер. У него были документы на разные имена и фамилии, и поэтому, его знали и под именем Донован Стренджер, и под именем Джон Клосби, а также, Рейневан Стуко, и множества других.

Подняв свою агентуру, он вышел на некоего араба, по имени Азиз аль-Мухрам и прозвищу «Мягкотелый». Он, действительно, страдал изрядной тучностью, что не мешало ему быть убийцей, мастером кинжала и ядов, а также, изощрённых подстав.

Введя в курс дела, Весёлый Роджер одарил его внушительным авансом, полученным от посредника, и Мягкотелый «отчалил» на корабле пустыни в свой долгий путь. Договор они заключали в Каире, куда, с этой целью, и приплыл Весёлый Роджер.

Закончив с одним убийцей, Весёлый Роджер на этом не успокоился. Для того, чтобы порученное дело было выполнено на сто процентов, надо было подстраховаться и проработать, как минимум, три варианта.

И сделать это следовало сейчас, не откладывая на потом. Путь его лежал по местным злачным местам, где ошивались солдаты удачи и европейские наемники, ждущие своих нанимателей. Здесь находилась разная публика, включая чёрных копателей и расхитителей гробниц, без всяких намёков на имеющиеся у них чувства страха перед мёртвыми. Были здесь и просто оскотинившиеся люди, готовые на всё что угодно, ради кучки звонкого серебра, а уж, за золотой червонец, и подавно.

Весёлому Роджеру нужен был русский. В случаи, если он не сможет его здесь найти, придётся обращаться к коллегам и искать подходящего человека уже в Европе. Впрочем, это не было большой проблемой, он был полностью уверен в успехе порученного ему дела. Весело насвистывая песенку про весёлого висельника, он нырнул в прохладную тень припортовых улочек Каира, и вскоре исчез за неприметной дверью наркотического притона.

Мягкотелый, между тем, продолжал свой путь, собирая попутно любую информацию о заказанном ему вожде. Информация, откровенно, не радовала, собственно, она огорчала. Только слухи, да людские страхи. Особенно, настораживала слава Великого унгана. А просто так в Африке слухи не рождались.

Но, задаток был получен, да и не собирался он собственными руками вершить убийство. Для этого надо было, всего лишь, найти подходящее лицо из окружения Мамбы, а лучше, его приближённого, или военачальника. Сам Мягкотелый притворялся купцом, накупив по пути в Южный Судан всяческих товаров и усиленно ими торгуя.

Торговля шла настолько удачно, что он, даже, на миг задумался, а не бросить ли кровавое ремесло и заняться банальной торговлей. Но, вскоре, отмёл эти, недостойные его жизненного опыта, мысли. Долго ли, коротко ли, но он прибыл, сначала, в город Бартер, подивившись открытому там большому базару, на котором сосредоточилось огромное количество товаров со всей Африки, а потом уже, в Быр, Барак, и, наконец, Банги.

Мамбы там не было. Было много его приближённых, о которых и не скажешь, что они приближённые великого вождя, захватившего огромные территории. Но, каков поп, таков и приход. «Каков вождь, такие и приближённые», — внутренне усмехнувшись, подумал Мягкотелый.

«Может, он уже погиб, и моей миссии не суждено состояться», — промелькнули в голове радостные мысли. Но, по собственному опыту, Мягкотелый знал, не очень и просто убить таких людей. Они живучи, как тараканы, и изворотливы, как змеи. А этот, так вообще, имел змеиное прозвище, а также, подходящую имени репутацию.

Значит, вариант с отравлением был не жизнеспособен, отчего, следовало придумать что-нибудь, более изощрённое. Внимание Мягкотелого привлёк один из военачальников Мамбы, наместник Банги, по имени Момо.

Взглянув на его лицо, Азиз аль-Мухрам сразу понял, что видит перед собой типичного сластолюбца. Но, не в смысле, любящего сладости, а падкого на «сладких» женщин. Момо ещё не знал, что он уже попал в мастерски расставленные сети. Этот вариант Мягкотелому представлялся самым реальным, и он сделал его основным.

А после того, как через некоторое время вернулся, выйдя из джунглей всего лишь с одним, неизвестно каким образом, прибившимся к нему зуавом, аль-Мухрам, быстренько засобирался в обратный путь. Ему нужно было начать плести свою сеть, да ещё и найти «вкусные» приманки для Момо.

Белые женщины и шикарные нубийки, как нельзя, будут кстати. Осталось дело за малым, купить подходящих рабынь, да выкрасть парочку, не сильно страшных, девушек, сделав заказ пиратам Средиземного моря.

Пираты были всегда. Просто, в разные времена они назывались по-разному. В это время они назывались контрабандистами, что не меняло их природу, ни в коей мере.

* * *

Я смог выйти из джунглей, когда уже до предела устал и потерял ещё двоих воинов. Последнего из трёх, я потерял по глупости. Он оступился и свалился в ловчую яму, вырытую ещё в незапамятные времена, где сломал ногу, получив открытый перелом и, несмотря на мои усилия, умер от заражения крови.

Двое других погибли по-разному. Один, видимо, был несколько раз укушен мухой це-це, отчего у него появилась замедленная реакция на опасность, и был вскоре «добит» укусом королевского скорпиона. Второй погиб в схватке с огромным крокодилом, лежащим в засаде на дне небольшой речки, в которой, в принципе, никак не должен был находиться.

Но жизнь, и твоё мнение о ней, часто находятся в прямом конфликте, отчего и происходят нелепые случайности и неожиданные неожиданности. Так было и в этот раз. Саид не стал говорить, что на его месте должен был оказаться он. Но это так и было. Он просто, внезапно, передумал переходить вброд речку первым.

Это и решило судьбу воина, погибшего от смертельных ран, нанесённых ему огромным крокодилом. Общими усилиями, крокодил был убит, а его шкура была доставлена в Банги, в качестве трофея. Да и чего… добру-то пропадать. Но, своих воинов, кроме Саида, я всех потерял, и это был неприятный для меня факт.

Встретили меня по-разному. Прямо счастья в глазах я ни у кого не увидел. (Ну и не надо). Скорее, практически, у всех в глазах было облегчение и радость оттого, что свалилось огромное количество дел, с их чёрных и белых плеч.

Не успел я помыться и поесть горячей похлёбки, как понеслось.

Ходоки шли со всех сторон. А у нас тут раненые, убогие, недоделанные нехорошими родителями, эпидемия мартышкиной болезни. Продукты гниют, а павианы дразнятся.

Нет, чтобы спросить… А как у тебя, Мамба, здоровье? А как ты себя чувствуешь, после долгих мытарств… вождь, король, герцог? Да, и где ты был? — наконец, можно было спросить.

Так нет же, все сразу, скопом, стали вываливать на меня свои проблемы. Я теперь понимаю Геракла, когда он оказался в Авгиевых конюшнях. Столько «говна» на меня навалили, что он бы и не справился. Он же герой, а не правитель, пришёл, унюхал, вычистил. Да и река была поблизости чистая. А в реке Убанги этого самого говна больше, чем на суше, даже в то время. Можно было даже поставить возле неё табличку на русском.

«Пить нельзя, обезьянкой станешь!»

А ниже, мелким почерком, как в банковских договорах, ещё приписать:

— «Тупым и недалёким, ленивым и бестолковым». А для тех, кто не понял, рядом бесплатные туалетные траншеи выкопать. Дизентерия, она такая, не спрашивает, есть у тебя мозги, али нет. А косит она, что белого, что чёрного, что жёлтого. Ну, так вот, достали меня эти ходоки по Убанге.

Все ноют, одним жрать нечего, у других урожай на корню сгнил. Кому-то чёрные афроамериканки в гарем не достались, кого-то жена из дома гонит. И это все мои приближённые, а что тогда обо всех остальных говорить?!

Один отец Пантелеймон, как меня увидел, так давай обнимать и в глаза заглядывать. А как понял, что я настоящий Мамба, а не его дух, да к тому же, в трезвом уме и ясной памяти, так сразу куда-то исчез.

Оказалось, он заготовил прорву бананового самогона, и не пил его. Ждал меня, или известие о моей гибели, ну, и на радостях, напился до невменяемого состояния. Бросил меня наедине с моими проблемами, сволочь. А ещё священник. Эх, вот раньше-то были… святые люди, не то, что сейчас, кривые да лживые.

Пока я приходил в себя, Саида чуть не убили мои воины, пришедшие ранее, с Ярым. Но этот… человек, видимо, происходил из рода ушастых африканских лисиц. Но, не в смысле «милоты», или малых размеров, а в смысле остро развитого слуха, замешанного на просто… феноменальной интуиции.

Вырвавшись из цепких чёрных лап потомков «крокодилов» и прочих тотемных животных, он примчался ко мне и поселился в моём «дворце», у входа. Пришлось делать внушение и объяснять всем остальным, что Саид спас жизнь Мамбе. Мамба спас жизнь Саида, Саид подставил всех остальных, ну и так далее.

Как бы мне не хотелось, но пришлось разгребать африканские «конюшни», полные различного дерьма. Главное, в таком деле, самому в нём не погрязнуть. Новости, состоящие из слёз, причитаний, восторгов, страха и мечтаний, сыпались на меня непрерывным дождём

Уяснив, что раненых и больных, хоть и много, а тяжёлых из них очень мало, я повеселел. У меня, по-прежнему, оставалась армия. Семь тысяч, пришедших с Ярым, почти две тысячи привёл Жало, и около пяти тысяч воинов Момо. Всех вместе, почти четырнадцать тысяч. И я набирал ещё воинов, благо, негры, заслышав о Великом унгане, пробирались ко мне со всей Африки. Вооружить их у меня было чем. Но, это было ещё не всё!

Новость о проблемах французов заставила меня довольно потереть свои чёрные ладошки. Генерал Ларуа, уже без прежней надменности, просил побеспокоиться о судьбе пленных, ещё раз обнадёжив меня в том, что их обязательно выкупят.

Я, конечно, был безумно рад этому. Но, ведь деньги, это не главное! Правда?… Если хочешь заработать на рубль, подумай, есть ли возможность заработать, тем же, золотой червонец. А, глядя на него, я видел, как минимум, самую крупную царскую золотую монету — 17,5 рублей. Эта монета была выпущена ограниченным тиражом, и я имел редкий шанс разом решить множество своих проблем.

Ларуа я пообещал, что тщательно обдумаю его предложение, а пока, предложил ему и его офицерам написать письма на родину. От себя я тоже написал письмо, на чистом русском языке. Но, на современном русском.

Внимательно осмотрев пленных, я задал им вопрос, что у них можно отрезать, чтобы это отрезанное, обязательно, узнали бы их родные. Ответом мне были испуганные взгляды и явные опасения лишиться руки, пальца, или детородного органа.

Пришлось приложить к их письмам волосы и личные вещи. Выбрав одного из них, я отправил его, вместе с курьерами, к Атлантическому побережью, чтобы рассказал обо всём увиденном лично. А также, передал письмо представителям короля Бельгии Леопольда II.

Письмо начиналось со слов. «Леопольд, выходи, подлый трус!» И продолжение: «Голова, как арбуз». Дальше пошёл серьёзный текст.

«Король Буганды, султан Дарфура, князь и повелитель народов банда, динка, банту, и прочих, прочих, прочих, предлагает тебе передать свои территории, вдоль реки Конго, захваченные незаконно, мне. Со своей стороны, предлагаю покупать у меня каучук по льготным ценам, в течение трёх лет. Если ты согласен, то жду твоих представителей у себя, в Банги. На принятие решения даю три месяца. По истечении этого временного срока, моя армия выкинет всех с этой территории, и сбросит в Атлантический океан. Свою столицу, Бомо, можешь оставить себе, на ближайшие три года».

Постскриптум. «Если ты думаешь, что тебе поможет нанятый тобою флот, то ошибаешься. Мне не нужно побережье, мне нужна Африка…» Твой Мамба (Король Иоанн Тёмный).

В другом своём письме, адресованном французскому правительству, я указал, что готов обсудить территориальный раздел африканских территорий, в любом формате встречи. Также я указал, что соглашение будет временным, потому что всё течёт, всё меняется. А я не верю белым, так как гарантий от них никаких нет. И требовал выкуп за пленных французов. Противоречивое, в общем-то, письмо, но, как сумел!

Разгром расом Алулой англичан только добавил мне уверенности в завтрашнем дне. А вишенкой на торте стала голова Аль-Максума, принесённая мне Палачом.

На мой вопрос: — Что ты хочешь за неё? Ответ был предсказуем: — Голову Раббиха. Пришлось ему это пообещать, да, Раббих мне и так, порядком, поднадоел. Мало ему диверсий Палача, так он, всё равно, лезет сюда, да ещё и с французами схватился, как мне доложили. Но, это пока, всего лишь, мелкие стычки.

А я уже стал играть по-крупному. Гулять, так гулять, иметь, так иметь. Про афроамериканцев мне тоже доложили, и что с ними было, и что от них осталось. И как они хотели поиметь всех местных, и как их поимели, в ответ. Особенно, об этом хвалился Момо.

Кстати, о Момо, не очень он мне стал нравиться. Но, может, показалось… Тем, не менее, зарубочек я себе на память оставил, больно он стал наглым, никакого пиетета перед чудом выжившим вождём. Всё я, да я. Я захватил, я разгромил, я их всех поимел. Трахальщик хренов, гарема не хватает, что ли. Но, к нему вернусь позже.

А сейчас, я решил совершить паломничество к урне Нбенге, с головой её убийцы. Получилась целая процессия, в ходе которой я, попутно, инспектировал протоптанные за время моего отсутствия караванные пути. С собой я, даже, взял пленных, пусть смотрят на это. Не только у них есть любовь, любовь есть и у меня. Вернее, была.

С собой я взял и дочек, которые, единственные, встретили меня со слезами радости и, одновременно, горя, от моего длительного отсутствия. Обе сильно подросли и стали ещё больше похожи… старшая, Мирра, на меня, а младшая, Слава, на мать. В общем, с ними мне стало значительно веселее. А так, дети, как дети. Любят возиться в грязи и бегать по лужам. Но, руки перед едой моют, что уже успех.

Кудрявский, приставленный для обучения, смог их научить говорить по-русски, и теперь они могли бегло разговаривать со мной. Только вместо «папа», у них, вечно, получалось «папи», что меня ужасно раздражало. Если тебе надо «пи-пи», то иди и сделай пи-пи. А папу не трожь.

Дальше я пошёл один, оставив всех далеко за огороженной колючей изгородью баобабом, на котором стояла урна, с красными бусами, которые так любила Нбенге. Не знаю, что на меня здесь влияло, но я расплакался, как ребёнок, обнимая глиняный сосуд и нежно гладя, по-прежнему, ярко-красные бусы.

— Я принёс тебе подарок, Нбенге, месть свершилась!

И голова Аль-Максума была положена в развилку дерева. В ответ, ветер донёс только тяжёлый вздох бесплотного существа. Я вытер с лица слёзы и сказал: — Я понимаю, Нбенге. Тебя, всё равно, не вернёшь. Но, врагов прощать нельзя, никогда, иначе, они опять придут за тобой или твоими близкими. Ведь у нас остались ещё дочери. Ты помнишь о них?

Ветер радостно зашелестел листвой старого баобаба, его лёгкий порыв ласково коснулся моей отросшей бороды на лице. Я сидел и грустил, забыв обо всём. Мои мысли были далеко, так далеко, что я не замечал ничего вокруг. Мелькали события прошедших дней. Мелькали образы, люди, страны и эмоции, оставляя после себя только сожаление и грусть.

Незаметно сгустился вечер, а потом наступила ночь. Тяжело поднявшись, и размяв затёкшие от долгого сидения ноги, я забрал голову Аль-Максума и вышел с нею за изгородь. Меня ждали. Генерал Пьер Эжен Ларуа со страхом смотрел на дикаря.

Этот вождь полностью соответствовал своему образу и своему новому имени, Иоанн Тёмный. Он был загадочен, он был непонятен, он был страшен, и он очень много знал того, чего не должен был знать. И это пугало генерала. Откуда он мог знать историю Франции, Бастилию и все остальное. Не иначе, он колдун, да ещё и с даром провидца.

Всю дорогу генерал Пьер Ларуа разговаривал с вождём, пытаясь понять, что это был за негр. За человека он его, по-прежнему, не считал. Но его расизм начал, потихоньку, искривляться в непонятную, даже для него, сторону. Он боялся дикого и жестокого чернокожего короля. Но, его поступки и умение любить, вызывали у генерала, чисто по-человечески, уважение, в котором он так и не признался себе.

Ларуа был не только генералом, но и тонким политиком, и он не собирался возвращаться из Африки с пустыми руками. Его целью в плену был сбор информации. Но то, что он видел, ему не нравилось. Из беседы с вождём он сделал точно такие же выводы, что и лорд-канцлер правительства Великобритании, заочно. Либо убить, либо договариваться, но уже после того, как не получится убить. С этой мыслью он не расставался до самого Банги, где снова был посажен под арест, и стал терпеливо ждать освобождения.

Глава 14 Полный вперёд

Ну что же, пора и с остальным разобраться. Идею с холодильниками я одобрил, и даже стал расширять посевы. Везде закладывались новые склады для продовольствия. А над французами я решил подшутить, ну и запугать, заодно.

Одному из пленных было подлито парализующее зелье, отчего он ни не мог и пикнуть, когда его по-тихому вытаскивали из хижины. Дальше его полностью раздели, а его одежду надели на молодого павиана, пойманного накануне.

Павиана опоили сонным зельем, специально мною для этого приготовленным, и под утро принесли в хижину, вместо француза, и оставили у входа. Всё утро павиан сопел, пердел, ворочался, как обезьяна, и выл, не давая спать своим товарищам. А тут ещё, я удумал проводить свои шаманские обряды, почти перед самым рассветом, когда первые лучи солнца только готовились пробить чёрный мрак ночи.

Под моим руководством, негры разожгли костёр, оделись в унганские костюмы, нацепили на себя рога, черепа и прочие изыски унганского и обычного африканского искусства. Дальше пошли боевые танцы, крики, взвизги, загробное гоготание. Короче, я отдыхал от забот и дороги. Единственное, кого не хватало на этом празднике жизни, так это женщин, ну тут уж им было делать нечего. Чай, не цирк.

Каково же было удивление пленных французов, и самого генерала Ларуа, когда они, проснувшись, обнаружили, вместо своего товарища, павиана. Молодой павиан на сто процентов отработал свою роль, ужаснув французов. Не знаю, что было для них неприятнее, внешний вид павиана, с его красной задницей, проглядывающей сквозь разорванные форменные штаны, или потеря товарища, превращённого в обезьяну.

Весь день я над ними измывался, стращал, пугал, бил несчастную обезьяну своим копьём, запугав её до смерти. Обезьяне я кричал: — «Обернись обратно в человека… животное…» Вся толпа пленных, к концу дня, со страхом ожидала следующей ночи, наотрез отказавшись спать в разных хижинах, и собравшись в одной.

Генерал Ларуа, до последнего держал лицо, но, взглянув на меня и мою невозмутимо ехидную рожу, он, в конце концов, передумал и великодушно пригласил всех пленных к себе в хижину, как наиболее просторную и комфортную. Как говорится, в тесноте, да не в обиде.

Ну-ну…

Всю ночь я не давал им спать, исполняя боевые танцы у костра и демонстрируя самые дичайшие унганские обряды, чем немало обрадовал жителей со всего Банги, специально сбежавшихся посмотреть на это представление.

Я понемногу вошёл в раж, попеременно потрясая копьём и жабеитовым жезлом, приведя в экстаз всех зрителей. Краем глаза я увидел множество глаз, блестевших в свете костра и наблюдавших за моими действиями сквозь дырки в стене хижины пленных.

Вдоволь наплясавшись и наоравшись, вместе со своим народом, (ближе надо к людям быть, ближе…), я схватил за хвост, вконец одуревшую от всего происходящего, обезьяну и, втащив её в свою хижину, начал громогласно материться и понемногу подкидывать в небольшой костёр щепотки порошка магния. Тем временем, с другой стороны, притащили совершенно невменяемого француза, чья одежда украшала красный зад павиана.

Француз ничего не соображал, как и обезьяна. Быстро раздев обезьяну, Жало натянул на француза его, порядком изорванную, изрядно запачканную, одежду, и был таков. Мне ещё пришлось выволакивать, буквально плачущую, обезьяну из хижины обратно в темноту. Французу я дал восстанавливающей настойки, а потом, когда мои люди отвлекли внимание одуревших от всего происходящего французов, привёл пленного к их хижине и усадил рядом с ней.

Утром всех ждала картина Репина «Пьянству бой, или, не верь глазам своим». Француз рыдал и ничего не помнил, кроме того, что его парализовало. Все его расспросы оказались безуспешными, лишь укрепив мистический страх передо мной. Первые сутки никто с ним больше не общался, и его все отталкивали.

Я же, важно сообщил Ларуа, что всё животное из этого несчастного уйдёт, в течение недели, если он больше не будет провоцировать меня, а также, все остальные пленные. Иначе, это продлится не меньше месяца, и у меня появится моё персонально стадо диких африкано-французских обезьян.

Не знаю, поверили ли мне, но то, что стали осторожничать, это точно. Кроме этого, я предупредил всех пленных, что, в случае побега, пойманные будут превращены мною в обезьяну, а если это не получится, оговорился я, то уж, свести с ума любого из них я смогу. Это утверждение, по-моему, напугало их гораздо сильнее, чем всё остальное.

А ещё, я стал переманивать их на свою сторону, демонстрируя свои «богатства», но не прельстил, не прельстил. Хоть и золото показывал, намытое за время моего отсутствия артельными партиями, и мелкие алмазы, и слоновую кость, и женщин, чёрных и прекрасных. Но, не смог их заинтересовать, не смог…

Явился и не запылился ко мне «офисный» работник и главный клерк чёрного королевского двора, Емельян Муравей. Да не один, а с отчётом… о проделанной им, совместно с Дмитрием Кудрявским, работой по налогообложению, приставы… вы мои. Но, с работой справились, это факт, описали и земли, и количество людей, и примерное имущество, и много чего ещё.

План собирания налогов, а также, их видов, я утвердил и со спокойной совестью пошёл спать, пока один, но девочкам нужна мать, наверное…, а мне жена. Но вот, как-то всё недосуг, да недосуг. Дела государственные приходится решать, да от смерти бегать и денег на жизнь безбедную добывать.

Горькие размышления были прерваны весточкой, полученной от Луиша Амоша. Португалец, всё же, узнал о моей судьбе, от сопровождающих негров, конвоировавших направленного во Францию пленного французского офицера, и теперь спрашивал у меня указаний, что ему дальше делать. А также, сообщал о том, что с ним вместе находятся и Леон Срака, и Леонид Шнеерзон, и Фима Сосновский.

В письме он отмечал также безделье первых двух, и кипучую деятельность последнего, и сообщал об отряде, набранном в Кабинде, вооружённом оружием, привезённым Шнеерзоном. Имелась в письме и информация об общем положении дел в Габоне, Кабинде, Бельгийском Конго, и Португальской Анголе.

Прочитав его письмо, которое больше было похоже на доклад, написанное красивым каллиграфическим почерком Ефима Сосновского, видимо, под диктовку Луиша, я крепко задумался.

Вскочив, стал лихорадочно копаться в сундуке. Сундук мне сделали недавно, и он был единственной мебелью во дворце, в нем я хранил нужные мне вещи. Нет, драгоценности мёртвого бога я хранил в тайнике, о котором знал только я. Копьё и жезл, тоже всегда были при мне. Добытая у старого унгана, чаша, с некоторых пор, хранилась у меня в кожаном мешке. В сундуке лежала лишь корона, золото и прочая дребедень.

Искал же я там карту Африки. Обнаружив её в самом углу, свёрнутой в тугой рулон, я полностью раскатал сверток, прижав по углам маленькими золотыми самородками. Расклад получался, в высшей степени, интересным, очень интересным. И я закипел работой.

Емельян Муравей был отправлен с инспекцией на золотые и алмазные прииски, вместе с сотней Жало, и двумя сотнями новых работников, для добычи золота и поиска всего того, что смогли от меня утаить.

Момо получил приказ, со своими пятью тысячами воинов идти войной на Раббиха. С ним вместе, для подстраховки и получения обещанного трофея, я отправил и Палача. Тщательно скрываемое, недовольство Момо несколько напрягало меня, а может, мне и казалось всё это. Уж больно я стал подозрительным.

Разговор с Момо состоялся примерно такой.

— Момо, твои воины захватили Конго?

— Вождь, мои воины перевернули все джунгли в поисках врагов. Все наёмники были уничтожены. А войско карателей было утоплено в реке, пока тебя не было. И это сделал я… со своими воинами.

— Эти американцы, которых ты… приютил. Вели себя здесь, как хозяева. Они не нужны нам. Если бы не твой приказ, мы порвали бы их всех. Ты же знаешь, я всегда рву своих врагов на части.

Момо показал свои чёрные лапищи, и добавил: «Из этих железных лап ещё никто не вырывался!»

«Ну-ну..», — в очередной раз подумал я и отправил его восвояси, готовить к походу своих воинов. Потерял ты, дорогой, всякий страх, потерял. Ну, за каждую копейку, иногда, и рубль приходится отдавать. Каждому овощу своё время!

После разговора с Момо, я позвал к себе Нгонго, кормилицу моих дочерей, с которой собирался обсудить вопросы их воспитания. Пока мои дочери резвились, догоняя друг друга, пытаясь отобрать подаренные им бусы, я разговаривал с Нгонго. Разговор с ней был уже закончен, когда старшая дочь отобрала у младшей её бусы, воспользовавшись силой и возрастом.

Мирра отобрала у Славы её бусы, символично. После чего они стали драться, и младшая, поняв, что бусы потеряны навсегда, сначала начала рыдать, пытаясь привлечь моё внимание, но… безуспешно.

Поняв, что помощи от меня, как от отца, не дождётся, она вцепилась своими молочными зубами, которых и так было немного, в руку старшей сестрёнки, прокусив её. Теперь уже старшая взревела, как разъярённый носорог, и стала колотить младшую сестру здоровой левой рукой.

— Вы же девочки, — сказал я обернувшись. Потом увидел, как старшая бьёт младшую, и всё… Всё померкло перед моими глазами… Очнулся я от крика Нгонго. Меня держало пятеро воинов, пытаясь прижать к земле, я же только орал нечто нечленораздельное, на смеси всех языков, которые знал.

Впоследствии, Нгонго рассказала мне, что я никого не ударил, а только шел, скривив своё, и так некрасивое, лицо к Мирре, и страшным голосом спрашивал у неё: «Ты что делаешь? На родную кровь руку подняла!», и так без перерыва. Мой вид был настолько страшен, что избиение младшей сразу же прекратилось. А потом, обе сестры, прижавшись друг к другу, забившись в угол, совместно рыдали, проливая слёзы, и пытаясь ими меня успокоить и привести в чувство.

Немного успокоившись, я взял за руки обеих и, вытащив из угла, усадил в свой трон. Здесь я сказал им: «Вы девочки, вы сёстры, вы родная кровь. До последнего вздоха, вы обязаны защищать друг друга, не отвлекаясь на злые слова чужих для вас людей».

— Клянитесь, что никогда, НИКОГДА! Ни одна из вас не поднимет руку на другую, ни лично, ни с помощью третьих лиц, ни каким-либо другим способом, или с помощью других родственников.

— Дождавшись от обеих: «Да, папи, мы клянёмся!» — я отпустил их, сморщившись, в очередной раз, от их «папи». Девчонок, как ветром сдуло, но при этом, они крепко держались за руки. А бусы, бус я им подарил целый ящик, который они потом раздали своим подружкам.

Дел было невпроворот. Требовалось подготовить другое войско, которое должен был возглавить Ярый. Его я планировал отправить захватывать, уже всерьёз, Конго и Габон. Развивающиеся в непредсказуемом порядке события, настоятельно требовали этого. Но, надо было подготовить и тылы.

Через пару месяцев, прибыл рас Алула, с которым мы обсудили дальнейшие планы и политику в отношении Абиссинии. В целом, я понял, что необходимо было выждать время, и не лезть пока ни в Судан, ни в Британскую Восточную Африку. Не надо дразнить диких гусей. Но я не знал, что у диких гусей было другое мнение на мой счёт.

Рас Алула, от моего имени, увёз письмо Менелику II с поздравлениями с победой и предложением дружбы и сотрудничества, а также, просьбой не препятствовать продвижению ко мне коптских священников, которых я приглашал к себе в любом количестве.

Мне срочно нужно было крестить всех негров, проживающих на захваченных мною землях, это было, как сказал бы дедушка Ленин, «архи важно», и стратегически необходимо. Просто катастрофически.

Вызванные, отец Кирилл и отец Мефодий, отчитались о количестве соплеменников, обращённых в лоно коптской церкви, и таковых оказалось много, но только, в количественном выражении. В процентном, всё было не так радужно, и цифра колебалась от тридцати, до сорока пяти процентов.

А мне ещё, бороться с трайбализмом, о котором я уже упоминал ранее. Межрасовая и межплеменная рознь, это страшное дело. Проще было направить агрессию против белых, но делать это надо сугубо избирательно, контролируя каждый шаг агрессивно настроенных групп и влияя на них опосредованно, через других людей.

История тутси и хуту, а также других племён, с диким восторгом режущих друг друга, стояла у меня перед глазами. Я прекрасно понимал, что начало межплеменной борьбы, это конец моего государства, и уничтожение будущей империи, уже в зародыше.

Меры надо было принимать уже сейчас, но у меня не было ни нужных знаний, ни нужного опыта. Всё приходилось делать методом проб и ошибок, привлекая к этому случайных людей. Пока же я мог использовать только свой авторитет и мистический страх перед Великим унганом, который я вызывал у туземцев.

Между тем, нашлось у меня дело и для отца Пантелеймона. Ему предстояло отправиться в Россию, с письмом к Феликсу, вернее, с письмами… в них было много всего, в частности, требование скорейшего завершения работы по изготовлению ручного пулемёта и лёгкого миномёта, с направлением на испытание их первых образцов, а также, ещё ряд различных идей.

В частности, я вспомнил рассуждения своего отца, который был инженером-механиком, о том, что было бы, если в эпоху пара победил двигатель Стирлинга, основанный на цикле Стирлинга, а не цикле Карно.

Отец, долго ещё, взахлёб, рассказывал мне, какие бы возможности открыли нам эти двигатели, если бы смогли подобрать идеальную математическую модель к нему. Естественно, восторгов отца я не понимал, и слушал его вполуха, думая в это время о том, кого лучше влюбить в себя, Наташку Альбатросову, с первой группы первого курса (высокая блондинка, длинные ноги и тонкая талия), или Иришку Дадаш, со второй группы (красивая попа, и не менее красивое лицо).

Но, одно я смог запомнить. Двигатели Стирлинга были проще в эксплуатации, намного надёжнее, чем паровые, и могли даже составить конкуренцию двигателям внутреннего сгорания. К тому же, они могли работать от любого нагревательного элемента, что в условиях жаркого климата Африки было очень востребовано.

Дневной нагрев, ночное охлаждение, или нагрев с помощью любых горючих веществ, учитывая наличие огромного количества древесины, либо отходов производства, на первое время, а потом, наличие залежей горючих сланцев, а также, нефти и газа, которые были и в Конго, и на севере Африки. Всё это, в перспективе, могло дать совершенно немыслимый скачок использования этих двигателей в Африке.

Но пока, об этом приходилось только мечтать. Нужны деньги, и крепкая власть. Очень крепкая власть, но кто мне её даст? Да никто! Власть, это такая штука, каждый берёт её сам. Она никому не падает в руки, и за неё надо постоянно бороться…

С явной неохотой, отец Пантелеймон стал собираться в Россию. Но мне больше некого было туда послать. Все остальные были ещё хлеще, либо не были русскими. А мне нужно было разведать обстановку в России и узнать, не хочет ли Феликс меня «кинуть».

Отец Пантелеймон увозил с собой множество мелких алмазов, собранных с окрестных территорий. Все крупные я оставлял себе, а то, мало ли что. Ещё не время для продажи действительно дорогих камней, это всё на будущее. Вместе с отцом Пантелеймоном, отправлялся и небольшой отряд русских «охотников». Они несли с собой намытое золото, и должны были зазвать сюда ещё людей.

Русских было, всё-таки, здесь мало, как и других белых, по причине тяжёлого климата, и особенно, болезней. Уже пара десятков крестов темнели потрескавшимся деревом в саванне, джунглях, и по берегам речек, там, где настигла переселенцев жестокая судьба. Природа лишь собирала свою дань, невзирая ни на что.

Снарядив небольшой отряд, нагрузившись продовольствием, оружием и золотом, в маленьких кожаных мешочках, отряд отца Пантелеймона отбыл в Россию, начав тяжёлый и долгий путь. В одном из конвертов, кроме моего письма, находилось и письмо Ефима Сосновского, адресованное своему могущественному родственнику, владельцу сибирских золотых приисков и бывшему банкиру, барону Горацию Гинзбургу, с просьбой вложиться в развитие африканских золотых приисков.

В общем, процесс пошёл. Поля вспахивались и засевались, строились новые, более основательные, хижины и склады. Возле складов располагались подземные холодильники. А вокруг Банги, постепенно, вырастали, сделанные из глины, стены.

Такими темпами, мы и к глиняным постройкам перейдём, или, хотя бы, к саманным, но всё это было ещё впереди. Для начала надо разобраться с ближайшими врагами, да и немцам, надо бы указать, что не они тут главные, а африканцы. Тем более, что снабжать меня оружием и боеприпасами они не особенно-то и торопились. А зря…

Глава 15 Раббих-аз-Зубейра

Момо угрюмо шёл в центре своего войска, его не покидало ощущение неправильности происходящего. Его преданность вождю не вызывала сомнений, по крайней мере, у него, а тут вождь, не успев вернуться, сразу отправил его во главе войска, завоёвывать территорию Раббиха.

Да ладно, воевать, он это дело любил, но зачем приставлять к нему Ката? Палач всегда находился где-то недалеко. Его не было видно, но Момо ощущал его присутствие всей своей чёрной кожей, и это было неприятно.

Он…, владелец самого изысканного гарема, повелитель огромного войска, бесстрашный и жестокий воитель, прекрасно воюющий в джунглях против кого угодно, и должен смиренно отправляться в путь, по первому приказу Мамбы, который и слушать не хотел никаких возражений и доводов, с точки зрения Момо, бывших «железными».

Да, Палач знал эту местность и шёл отомстить, но как-то это было подозрительно. Момо забрал все свои отряды, бродившие до этого по территории Конго, и теперь они шли завоёвывать, для Мамбы, соседние султанаты, бывшие территорией Раббиха. А у Палача в подчинении было почти пятьсот воинов, и каждый из них был отменным головорезом, которых боялись его воины.

Между тем, отданный приказ, был недвусмыслен: завоевать султанат Борну, Вадаи, Багирми, и прочие мелкие государственные образования, вокруг озера Чад, и дойти до реки Нигер, захватив всё правобережье.

Момо было невдомёк, что эта территория будет через два года захвачена французами, а сейчас только-только начался 1897 год. Мамба не знал точного года захвата, но знал, что она точно будет у французов, и поэтому торопился. Ну, а Момо просто попался в тему. Победит, молодец, но и воинов у него поубавится. Проиграет…, тогда и обретённая спесь уйдёт.

Войско шло быстро, миновав свои территории, пограничные с территориями немецкого Камеруна. Потянулись унылые пустоши саванны, постепенно, всё более жаркие и бедные на осадки.

Появления войск солдаты Раббиха, банально, прозевали. Это дало воинам Момо изрядную фору. Напав на первое крупное селение, они разграбили его, отобрав продовольствие и изнасиловав всех, кого нашли. Мамбы, всё равно, рядом не было, а Палач ему не указ. Он и так совершает подвиг, воюя за Мамбу. Где Мамба? Почему он не пошёл с ними? Ведь он бессмертный, а Момо, в любой момент может умереть!

Момо, действительно, думал, что Мамба бессмертен, и его защищают духи Африки, иначе, он давно бы уже повернул обратно, либо, воспротивился этому походу, сбежав, или открыто напав на вождя. Но он боялся, и поэтому, не хотел идти против. Все это не мешало копиться противоречиям в его душе. Нужен был лишь один толчок, чтобы Момо смог решиться на захват власти. А пока, события шли своим чередом.

Рабих, потеряв своего верного помощника, Аль-Максума, не грустил, скорее, наоборот, продолжал вести себя прежним образом. Разорял окрестные территории и создавал государство, наподобие махдистского, совершенно радикального толка.

Всё окрестное население давно уже приняло ислам, отчего и государственные образования назывались султанатами. Засилье туарегов, проникающих на территории, лежащие недалеко от реки Нигер, и вокруг озера Чад, с севера, оказывало очень сильное влияние на чернокожих жителей. Смешиваясь с ними, набирая из местных жителей рабов, они прививали им свою культуру вечных кочевников.

Благодаря более высокой температуре воздуха и малому количеству рек и речек, здесь отсутствовала муха це-це, смертельная для скота. Сухой климат позволял заниматься скотоводством. Здесь уже были верблюды, ослы и кони, используемые, как для перевозки людей, так и как тягловая сила.

Раббих-аз-Зубейра узнал о вторгшемся в его владения войске Мамбы уже довольно поздно, когда было захвачено почти четверть территории его земель. Узнав, он стал спешно набирать в свою армию солдат.

У Момо не было возможности маневрировать. Местность он знал плохо, поддержкой местного населения не пользовался, благодаря грабежам и изнасилованиям. Что такое удар в разных направлениях, он не знал, и даже не представлял, как вести бой, используя разную тактику. Он умел воевать в джунглях малыми отрядами, а здесь знал только направление главного удара, научившись этому на учениях в полевом лагере.

Оба войска встретились в десяти километрах от новой столицы султаната Борну. Здесь же Раббихом было решено дать генеральное сражение. Момо не возражал. У Раббиха было десять тысяч воинов, вооружённых, как винтовками, так и луками, не считая мечей и копий. Были у него и всадники, но немного, всего две сотни.

Момо, вместе с Палачом, могли выставить в ответ, почти пять тысяч воинов. Однако, все они были вооружены французскими однозарядными винтовками, из числа трофеев, и это было явное преимущество перед солдатами Раббиха. Пулемёта Мамба не дал, аргументировав это тем, что у него нет подготовленных пулемётчиков. Впрочем, Момо и не настаивал, понимая правоту вождя.

Выстроив свои тысячи, выпуклым полукругом, он стал ждать атаки солдат Раббиха. Палач не посчитал нужным сражаться в общем строю, и увёл своих воинов. Они, практически сразу, будто растворились в саванне. Момо не препятствовал ему, так как понимал, что успех сражения, целиком и полностью, зависел от внезапной атаки Палача на тыл Раббиха. Какие он преследовал при этом цели, уже было глубоко наплевать, главное, это победа!

Ждать пришлось недолго. Взревели сигнальные трубы Раббиха, и подбодрённые чернокожие солдаты-мусульмане двинулись в атаку, потрясая при этом своим оружием и пугая врага дикими криками.

В ответ, забили боевые тамтамы, и в свою очередь, воины Момо огласили воздух яростными криками жажды победы и крови врага. Вскоре послышались первые выстрелы, со стороны солдат султаната.

Момо, всё же, не был дураком. Опыт жарких схваток у него присутствовал, он не раз встречал вражеские атаки лицом к лицу, и знал силу огнестрельного оружия. Подпустив солдат Раббиха на прицельный выстрел, он отдал приказ на открытие огня.

Вытянутые полукругом, шеренги воинов окутались огнём и дымом. Глухо протрещали раскатистые звуки выстрелов, взбудоражив саванну на многие километры вокруг. Солдаты Раббиха стали валиться в сухую траву, не успев добежать до своих врагов. Второй и третий залп нанесли ещё более жестокие потери. Атакующие дрогнули.

Положение спасли две сотни кавалерийского отряда, зашедшего с фланга. Громко улюлюкая, они понеслись в атаку, нахлёстывая своих верблюдов и коней. Атакованный фланг Момо стал спешно разворачиваться в сторону нападающих. Строй сломался. Этим воспользовалась пехота Раббиха. И, невзирая на потери, всё-таки смогла добежать до врагов, вступив в рукопашную схватку.

Закипел ожесточённый бой. Валились от ударов сабель и штыков убитые и раненые. Расстреляв патроны, воины Момо рубились мечами и ножами, побросав свои винтовки. Потеряв около половины всадников, до мамбовцев доскакали и кавалеристы, сразу начав рубить с коней и верблюдов беззащитную пехоту.

И тут, в самый разгар сражения свой удар нанёс Палач.

Раббих наблюдал за сражением, сидя на белом верблюде. Атаку неизвестного отряда он пропустил, так же, как и все остальные его воины, остававшиеся в резерве. Его тысяча лучших воинов, не сразу заметив наступающих, схватилась в рукопашную с возникшими, буквально ниоткуда, воинами. И уже на первых минутах боя потеряла почти половину своего личного состава.

Призывающие сражаться крики не помогали, стрельба в воздух, тоже. Раббих в бессилии наблюдал, как его воины стремительно таяли, уступая врагам в мастерстве и подготовке. Поняв, что надо отступать из лагеря, и всеми оставшимися силами атаковать чужое войско, где кипела жаркая схватка, он, во главе десятка телохранителей на верблюдах, ринулся в атаку, бросив свой лагерь.

Но, так просто ему никто не собирался давать уйти!

Осторожно приподнявшись над землёй, Палач, тщательно прицелившись, направил на Раббиха длинноствольную винтовку, с прикрученным к ней прицелом. Выстрел сбил на скаку всадника. Завалившись вправо, но удержавшись на верблюде, Раббих стал его останавливать.

Вторая, предназначавшаяся ему, пуля попала в верблюда, тяжело ранив его. Верблюд сначала остановился, но получив следующую пулю в голову, упал, высоко взбрыкнув ногами и придавив всадника всей своей тушей. Сопровождающие телохранители стали останавливаться, пытаясь спасти своего предводителя.

Отборный десяток воинов Палача охладил их пыл, расстреливая издалека. Потеряв всех верблюдов, телохранители Раббиха хаотично отстреливались. Но дуэль надолго не затянулась.

Пока телохранители отстреливались из-за туш убитых верблюдов, пытаясь вытащить раненого Раббиха, палач, с двумя воинами, обошли их с другой стороны и расстреляли в спины из револьвера, добив, затем, саблями и ножами. Раббих не собирался так просто сдаваться на милость врагу. Тем более, никакой милости ему ожидать не приходилось, и он это знал. Сумев выбраться из-под туши убитого верблюда, с помощью своих телохранителей, он направил ствол карабина на Палача и выстрелил.

Но, от полученного ранения его руки дрожали, и выстрел получился неточным. Пуля ударила в голову Палача и, вырвав из щеки кусок мяса и разорвав мочку уха, умчалась дальше. Громкий смех Палача заставил вздрогнуть Раббиха-аз-Зубейра, никогда не знавшего страха.

— Я рад! Как я рад этой боли. Наконец, я могу снова чувствовать боль. Ведь эту боль причинил мой кровный враг…

— Раббих! Да будет проклято навеки твоё имя! Ты убил мою сестру. Ты уничтожил мою семью. Ты втоптал в пыль древний город, который жил до тебя полной жизнью. Ты любишь разрушать и убивать, прикрываясь верой в Аллаха. Но, я тоже верю в него. Тогда почему ты взял на себя труд решать за Него… Почему ТЫ можешь убивать, говоря, что на то была Его Воля, а я нет?

Кто дал тебе право на это? Ты прячешься за верой, и прикрываешь пеленой фанатизма свои личные желания и личные страсти! Да не упоминай всуе имя Его. И не прикрывай Его именем свои низменные поступки. Аллах Акбар, Раббих! Аллах Акбар. И сегодня наступит справедливость.

Я так долго ждал этого момента. Пережил голод, отчаяние, надежду и смерть! Да, и смерть! Я умер, Раббих. Я умер тогда, когда увидел своего, истекающего кровью старшего брата, протягивающего мне передаваемую по наследству древнюю саблю.

Тут взгляд Палача переместился на лежащих вокруг Раббиха телохранителей.

— Оооо… я вижу… она в руке одного из твоих телохранителей. Но, моя душа тогда ещё была со мной. Я потерял её, когда увидел, как мою сестрёнку разрубили саблей пополам. Она была, как маленькое чудо, как дивный сад моей души, утопающий в весенних цветах.

— Надежда и душа рода умерла, растоптанная тобою и твоими жестокими воинами. Но, она была ни в чём не виновата, как нераспустившийся бутон Суданской розы, блистала она в моём сердце. Твои воины безжалостно срубили её, даже не дав возможности распуститься. Будь ты проклят на веки вечные за это, Раббих, и прокляты все твои воины.

Сегодня пришла расплата за твои поступки. Каждому — своё! Получишь и ты своё, а твоя голова займёт место у дворца Мамбы. Мне она не нужна, а его коллекция мёртвых врагов пополнится новым экземпляром.

Я готов жить только ради того, чтобы видеть каждый день твою мёртвую голову, торчащую на пике. У входа единственного в этом мире человека, которому я верю, и который дал мне надежду жить, самим своим существованием. Я знаю, я ему нужен. Он не чувствует, а я знаю, кругом одни враги, одни враги. Они хотят убить его, но я не позволю им это. Слышишь ты, враг врага, я не позволю убить последнюю родственную мне душу!!!

Лицо Ката исказилось и он, широко размахнувшись, метнул изогнутый африканский нож в грудь Раббиха. Как не пытался тот увернуться от ножа, но небольшое расстояние и слабость от потери крови, не оставили никаких шансов уйти от возмездия.

Сделав полный оборот, нож вонзился в грудь Раббиха, глубоко погрузившись в неё. В два прыжка преодолев расстояние между ними, Палач схватил голову Раббиха за волосы. Держа её левой рукой, он одним мощным движением ударил по шее коротким тесаком. Отделившаяся от тела, голова стала заливать всё кровью.

— Ааааа, — дикий звериный крик огласил всё окружающее пространство. Высоко подняв отрезанную голову султана, Палач кричал, заливаясь счастливым смехом. Его собственная кровь, вытекая из разорванной пулей щеки, смешивалась с кровью его врага, капающей ему на лицо из перерезанных вен и артерий.

Первый и, наверное, последний раз, в своей взрослой жизни, Кат был счастлив. Его радость передалась и воинам его отряда, а потом, и воинам Момо, узнавшим о гибели вождя противника.

Войско Раббиха стало разбегаться. Яростно настёгивая верблюдов плетками, умчались выжившие в схватке верблюжьи всадники. Бежали, бросая на ходу ставшее обузой оружие, воины султаната. Их догоняли выстрелы и ножи в спину, сбивали с ног, опрокидывая в сухую землю и колючую, жёсткую траву. Сражение было выиграно!

Итоги его были не так однозначны. Из пяти тысяч воинов Момо, половина осталась на поле боя, ещё около тысячи было ранено. Живыми и здоровыми осталось, едва ли, полторы тысячи, да четыреста воинов Палача, вот и весь отряд.

Но, приказ Мамбы был однозначным. Порадовавшись победе, засмолив голову Раббиха и уложив её в кожаный мешок, они отправились дальше. Преследуя цель захватить территорию всего султаната, они одерживали мелкие победы над «губернаторами» небольших провинций и племенными вождями местных народностей.

К концу похода, они подчинили себе всю территорию вокруг озера Чад, преодолев большое расстояние, но так и не смогли дойти до реки Нигер. Потери, при этом, составили ещё тысячу человек убитыми, но и набралось ещё гораздо большее количество местных жителей, желающих вступить в новое войско.

Воины Момо уже не занимались таким откровенным разбоем и жестокостями, по причине недовольства этим Палача, и страха перед ним, а также, резкого уменьшения количества желающих этого сделать, вследствие понесённых потерь, и пресыщения этим тех, кто смог выжить в многочисленных стычках.

Захватив султанат и оставив там временного наместника, из числа самых трусливых, нагруженные награбленными ценностями, отобранными у Раббиха и его приближённых, они отправились в обратный путь.

Прибыли они в то время, когда Ярый, забрав с собою восемь тысяч воинов, отправился покорять Конго и Габон. У Момо оставалось около пяти сотен старых воинов, ушедших с ним в поход, да Палач привёл с собой триста бойцов. Остальные три тысячи воинов присоединились к ним по пути, но не могли заменить тех испытанных бойцов, которые были у Момо до похода. Зато, у них был один, не очевидный для постороннего плюс, они не боялись Мамбу, и не знали его. А значит…, а значит, не всё ещё для него было потеряно.

Между тем, казаки и другие белые люди, прибывшие совсем недавно, тренировали уже новых воинов, стекавшихся к Мамбе со всех сторон, и поголовно принимавших коптскую веру.

Я сидел в своём дворце и размышлял о новых событиях, происходящих вокруг меня, когда плетёные двери в мой небольшой дворец приоткрылись, и туда заглянул начальник моей личной охраны Жало.

— Вождь, прибыл Момо и Палач.

— Хорошо, Жало, впусти их.

Через минуту, в двери вошли, сначала Момо, а потом, и Палач. Момо, в своей обычной манере, начал рассказ о походе, о котором я уже знал, но терпеливо выслушивал незначительные подробности, упущенные из доклада многочисленных курьеров и шпионов.

Задав несколько вопросов, и получив на них ответы, а также, терпеливо выслушав горестные стенания о гибели своих лучших и преданных воинов, я отпустил Момо, наградив различными интересными вещами, привезёнными из России и других европейских стран.

Момо ушёл, по всей видимости, зализывать нанесённые ему моральные и физические раны. Впрочем, у него гарем большой, есть, кому зализывать и ублажать. При этом, меня не покидало ощущение, что он ушёл недовольным, затаив обиду. Ну да, поживём, увидим, во что это выльется. А сейчас, есть дела и важнее всяких недовольных засранцев.

— Ты убил Раббиха, Кат?

— Да, мой повелитель, вот он, — и с этими словами Палач выкатил из принесённого мешка засушенную голову Раббиха. Я взял голову за короткие волосы и внимательно посмотрел на неё. Вздохнув, я вызвал телохранителя и, отдав трофей, приказал насадить голову на очередную пику и выставить перед моим «дворцом».

— Что ты хочешь за это, Кат?

— Ничего, мой повелитель. Только лишь, иметь возможность всегда быть рядом с тобой и служить тебе.

— Воля твоя. Я могу наградить тебя всем, что есть у меня, и отпустить на все четыре стороны. Вольному воля, Кат!

— Я давно уже в неволе, — с горечью произнёс Кат, — и мне некуда идти. Позволь служить тебе и дальше.

— Кат, мне нужны такие люди, и твоя воля в этом только приносит в моё сердце радость. Оставайся, и занимай любую должность, которую считаешь для себя достойной.

— Спасибо, вождь. Я хочу быть незаметным, но всегда знающим обо всём, чтобы помочь тебе, и предотвратить то, что желают тебе враги.

— Тайным советником?

— Я не знаю, ты вождь… ты знаешь.

Я задумался. Какую должность предложить ему в этом диком обществе, а потом искра озарения пришла в мою голову.

— А давай, Кат, я назначу тебя начальником всех почтовых станций, хараки. На каждой станции у тебя будут подготовленные люди, а также, у тебя будет небольшой отряд, до тысячи, или больше бойцов, для борьбы с нападениями на курьеров и гонцов, и против мелких банд.

— Я согласен, вождь — и Кат, явно обрадованный, глубоко поклонившись, вышел из «дворца».

Глава 16 Оружейное эмбарго

Заместители министров иностранных дел Великобритании, Франции, Германии и России, по согласованию со своими главами правительств, встретились в одиноком шикарном особняке, исполненном в стиле «барокко», недалеко от Ниццы. Сюда же был приглашён и глава МИДа САСШ.

Все они собрались здесь для обсуждения одного животрепещущего вопроса. Суть этого вопроса касалась Африки, а конкретно, Иоанна Тёмного, и особенно, людей, тем или иным образом, связанных с его королевством, появившимся в самом центре континента и, неизвестно каким образом, продолжавшим существовать.

Одним только своим существованием, это королевство чернокожего вождя бросало вызов всем колониальным державам. И имя Мамба уже порядком набило оскомину всем здесь присутствующим, вызывая, либо негатив, либо любопытство.

Как бы там ни было, но личные эмоции, все присутствующие здесь должностные лица, облечённые определёнными полномочиями и имеющие соответствующие бумаги, оставили за дверью. Каждый из них был направлен сюда с одной целью, договориться.

Клаус фон Штольбе внимательно слушал своего французского коллегу Шарля Вуансе, который последовательно гнул свою линию.

— Мы должны обезопасить себя, — вещал тот, — наши Африканские колониальные владения в опасности! Мы не можем безответственно подходить к этому. Кроме того, французы вынуждены покидать обжитую территорию, из-за опрометчивых действий некоторых государств.

И взгляд французского замминистра иностранных дел устремился к лицу министра иностранных дел САСШ, недвусмысленно намекая на их действия по захвату Габона чернокожими переселенцами. Затем, он продолжил.

— Жизни наших подданных зависят от воли какого-то чёрного князька. И всё почему?

— А потому, что некоторые государства преследуют только свою выгоду. И они не задумываются, к чему это может привести…

— Я призываю вас, уважаемые месье, подойти к вопросу Африканских колоний максимально конструктивно и бесстрастно.

Замминистра иностранных дел Великобритании Грегор Макуин согласно кивнул головой, избавленный от необходимости вещать самому. Всё уже давно было обговорено в кулуарах, перед самым совещанием. А ещё раньше, лично согласовано министрами иностранных дел обеих государств.

Замминистра иностранных дел России, Александр Васнецов, пока только удивлённо смотрел на своих коллег, не понимая, зачем его сюда пригласили. Безусловно, он знал, о чём пойдёт речь! Об Африке и наглых действиях чернокожего короля Иоанна Тёмного, которому втайне симпатизировал, но вот, при чём здесь Российская Империя, он не понимал.

Все домыслы о руке русского царя, он считал несерьёзными и надуманными, и готовился отмести все подозрения соответствующими бумагами и «железными» доказательствами непричастности Российской империи ко всему этому, но до конца ни в чём так и не был уверен.

В отличие от русского замминистра, американец Поль Гюнтершульц прекрасно понимал, о чём идёт речь, и к чему клонит француз. Речь, после словесных «кружев», показывающих всё возмущение Франции текущим положением дел и мнимой солидарностью европейских государств, должна была перейти к более насущным проблемам. И он знал, о какой проблеме тот вещал, и к какой подводил, но не собирался перебивать француза, а терпеливо ждал, когда он выскажется.

Клаус фон Штольбе перебирал все варианты, к которым мог перейти француз. Все они были вероятны, и все вели к эскалации схватки за Африку. В том, что французы согласовали с британцами свою позицию, он нисколько не сомневался, он, даже, был уверен, что они вступили в откровенный сговор. Но всё это были лишь только догадки, а не факты. А дипломаты оперируют только фактами, а ни слухами и сплетнями, в отличие от газетчиков.

Если вам нужны мифы, то это вам к военным. Они расскажут о подвигах, и настоящих, и придуманных, о геройстве — своём, и трусости — врага, о своём безусловном превосходстве над противником и прочей атрибутики воинственности. Дипломатия же использует только факты и недосказанности.

«Вы должны знать, что мы знаем о том, что знаете вы, что это знаем мы».

Тем не менее, поднятый вопрос был очень серьёзным, и Клаус перебирал в уме все инструкции, полученные от имперского министра иностранных дел, в зависимости от того, к какому выводу подведёт француз свою речь.

Разволновавшийся от своей тирады, француз налил в стакан сельтерской воды из стоявшей возле него бутылки и мелкими глоточками выпил газированную солоноватую жидкость, дергая при этом острым кадыком, выступавшим из-под белого воротничка рубашки.

Напившись, он отставил стакан, промокнул губы синим элегантным платком и продолжил.

— Я выношу на повестку вопрос об отсутствии легитимности власти африканского короля Иоанна Тёмного.

Русский и немец удивленно переглянулись, они не ожидали такого поворота дела. Остальные никак не отреагировали, если не считать поджатых губ американца и довольного выражения лица, с хитрым прищуром глаз, англичанина.

— Как вы собираетесь лишить его власти, и зачем это делать? — спросил Поль Гюнтершульц, — это же не вернёт вам ваши территории.

— Вот именно, не вернёт, но и захватить их официально он не сможет, — парировал француз.

— Я не уполномочен обсуждать такие вопросы, и не вижу в этом никакого смысла, — сказал американский министр иностранных дел Поль Гюнтершульц.

— Он король, принявший православную коптскую веру, его поддерживает патриарх коптской церкви, и мы не вправе лишать его легитимной власти. Это подорвёт веру не только чернокожих аборигенов, но и отразится на всём христианском мире, и это при том, что ислам распространяется угрожающими темпами — возразил Александр Васнецов, — и я также не уполномочен обсуждать подобный вопрос.

Немец, Клаус фон Штольбе, долго молчал, глубоко задумавшись. Наконец, он произнёс:

— Германская империя желала бы иметь в Африке возможность разговаривать с конкретными лицами, представляющими собою крупные государственные образования, чем с мелкими князьками, готовыми продать свои территории кому угодно, за горсть патронов к своим «мушкетонам».

Ни Шарль Вуансе, ни Грегор Макуин и не надеялись на положительную реакцию обсуждения предложенного заключения, учитывая стоящие задачи и менталитет людей, представляющих интересы своих стран. Но, первое «нет» уже было получено, что добавляло вероятности получения ответа «да», на следующий вопрос.

В общем и целом, можно было переходить ко второму, и основному, вопросу. А пока, попутно было обсуждено ещё множество вопросов, касающихся африканских колоний, неторопливо выверены точки сопротивления и точки соприкосновения, которые планировалось закрепить уже соглашениями глав правительств. Эти соглашения должны были попасть в папки, непосредственно, самих министров иностранных дел, всех заинтересованных государств. А может, и в папки глав правительств.

Дав знак французу, что сейчас будет говорить он, Грегор Макуин, не спеша, пододвинул к себе толстую кожаную папку, из крокодильей кожи, набитую документами, и, раскрыв её, произнес.

— Уважаемые господа и месье. Королева Виктория и лорд-канцлер моими устами выносят на обсуждение вопрос введения запрета на поставку в Африку любого огнестрельного оружия, любым туземцам и аборигенам, сроком на три года.

— Кроме этого, прошу также обратить ваше внимание на прекращение поставок любых боеприпасов и пороха подконтрольными фирмами, производящими оное на территории ваших государств, а также, пресекать подобные недружественные действия со стороны третьих стран, не участвующих в подобном соглашении.

— Особое внимание я хотел бы акцентировать на поставке крупного вооружения, а именно: артиллерийских орудий, пулемётов системы Максима, а также, митральез, пушек Гочкиса, и другого вооружения соответствующего калибра.

— В случае получения информации правительством Великобритании о поставках подобного вооружения, моя страна оставляет за собой право считать такие действия эскалацией вооружённой борьбы, направленной против интересов Британской короны, проводимой на территориях её колоний. Данные действия будут приравнены к объявлению войны, с Британской Империей, со всеми вытекающими последствиями.

Закончив читать это послание, Грегор Макуин откинулся на спинку своего стула и с холодной улыбкой оглядел всех присутствующих. Он не стал делать никаких намёков германскому представителю. Все, кому предназначалось это послание, прекрасно всё поняли.

Ведь о поставках артиллерийских орудий ходили лишь слухи, но никто их не видел у солдат Иоанна Тёмного. А вот американские пулемёты у него были, и, скорее всего, не только полученные в качестве трофеев. Но, у пулемётов всегда было одно слабое звено, быстрый расход боеприпасов. И это, действительно, было проблемой, да и долгое хранение в жарком, влажном африканском климате не лучшим образом сказывалось на них.

Министр иностранных дел САСШ ждал этого вопроса и подготовился к нему. С последним транспортным пароходом были привезены не только продукты для переселенцев, но и ящики с новенькими многозарядными винчестерами, а также, несколько пулемётов и большой запас патронов к ним.

Пусть негры немного повоюют друг с другом. Руки американского колонизаторского общества чисты, и больше ни одного парохода из Америки в Африку не будет отправлено, пока ситуация не изменится в одну, либо, в другую сторону. Отчего и будет зависеть, ЧТО… будут везти эти транспортные суда.

Александр Васнецов лихорадочно перебирал в уме все полученные им инструкции на этот счёт. Россия успела продать армии Абиссинии порядка ста тысяч устаревших винтовок системы Бердана, и несколько миллионов патронов к ним, и продолжала делать это дальше, особо не вникая, в чьи руки они попадали.

До этого момента, поставки оружия поддерживали промышленность Российской Империи и пополняли казну. Но, неожиданные выверты Британской политики ставили большое «нет» на продажу винтовок и патронов к ним, уже произведённых в огромном количестве.

Надо было срочно докладывать об оружейном эмбарго своему правительству и прекращать поставки, отправив задним числом как можно большее количество затребованного ранее груза.

Российской Империи нужны были деньги, а тут такая прекрасная возможность дорого продать огромное количество, снятого с вооружения, имущества. Но, подписывать данное соглашение надо было незамедлительно, и он имел такие полномочия.

Россия не хотела воевать с Британской Империей за Африку, не имея в ней постоянных интересов. Конечно, он сомневался, что Великобритания объявит войну России, это было не в её интересах. Скорее, это было направлено против Германии и дружественных ей стран.

Союз с Францией также не давал возможности для манёвра. Россию упорно подталкивали к созданию коалиции, не только с Францией, но и с Англией. Великобритания прилагала огромные усилия, чтобы оттолкнуть Россию от Германии и создать союз, впоследствии названный Антантой.

Клаус фон Штольбе с грустью думал о том, что англичане и тут их обыграли, играя откровенно краплёными картами. Себя в поставках они не ограничивали, отряды пехоты из метрополии уже были размещены в Египте и Капской колонии, где назревала война с бурами.

Французы тоже могли не стесняться, прекрасно снабжая свой иностранный легион оружием и боеприпасами, надеясь взять реванш в Северной Африке. Судя по всему, выгодный союзник, в лице туземного царька, принявшего христианство, неожиданно «нарисовавшийся» в Африке, в скором времени должен быть уничтожен.

Продержаться с имеющимся оружием и незначительным количеством боеприпасов, было, в принципе, невозможно. Придётся задействовать связи с Португалией и Италией, может, даже и Испанией, действуя через третьих лиц. По крайней мере, вопрос с боеприпасами к винтовкам, можно было решить. А вот, со всем остальным, уже нет.

Таким образом, на вопрос отказа от поставок оружия в Африку, все присутствующие стороны сказали: — «Да».

И подписав договор о намерениях, отбыли в свои посольства, телеграфируя о случившемся, требуя дальнейших инструкций, консультаций, и полномочий.

Позже состоялись переговоры Министров иностранных дел Германской Империи, Австро-Венгрии, и послов Португалии и Италии, проходившие в атмосфере строжайшей секретности.

Зная продажность и тех, и других, глава МИДа Германии, избегая излишних подробностей, вкратце изложил поставленный Великобританией ультиматум, а также, доходчиво объяснил все последствия этого решения, учитывая создавшуюся ситуацию.

Послы, уяснив полученную информацию, передали её дальше, своим высокопоставленным начальникам, которые начали обдумывать дальнейшие действия, в связи с новым переделом колониальных владений. Ни в Португалии, ни в Италии, не обрадовались этим новостям.

Итальянское правительство тяжело переживало позор поражения от Абиссинской армии, и волну издевательств и откровенного смеха во французских и английских газетах над ними, что было готово на любую провокацию, лишь бы «насолить» англичанам и французам. А также, жаждало отобрать у Турции, находившейся под влиянием Великобритании и, частично, Франции, Ливию.

Новый, неожиданно появившийся в Африке, чернокожий вождь, подмявший под себя весь центр, итальянцев устраивал. От Эритреи он был далеко и, в случае войны, его войску пришлось бы идти через всю Абиссинию, что им вполне подходило. А путь в Итальянскую Сомали лежал через владения англичан, что также им нравилось.

Португальцы же, боялись, как за Анголу, которую могли захватить после небольшой перемычки территории бельгийского Конго, так и за маленькую Кабинду, которая, вообще, была окружена со всех сторон вооружёнными афроамериканскими переселенцами.

Кроме этого, им проще было договориться с Иоанном Тёмным, чем воевать с ним, сознавая свою неспособность защитить африканские колонии от высокоорганизованного врага, прекрасно знающего местность и воюющего аборигенами.

Была ещё и Испанская Гвинея, которая оказалась в более сложном положении, чем Кабинда. И только нахождение рядом Камеруна, с имеющимися там немногочисленными немецкими колониальными войсками, защищало её от вторжения переселенцев из САСШ.

Всё зависло в неустойчивом равновесии, и грозило в любой момент обрушиться на голову тех, кто не смог вовремя вывернуться из тисков европейской дипломатии и противостоящих друг другу сил на чёрном континенте.

В конце концов, после многочисленных и, практически, секретных консультаций, было принято решение заключить тайное соглашение с Иоанном Тёмным, снабжая его оружием и боеприпасами через Эритрею и, частично, Камерун. Ослабить врага, и при этом оказаться в стороне, устраивало всех.

Ну, а если будут пойманы те, кто занимается поставками оружия и боеприпасов, то все можно списать на контрабандистов, которых немало в мире, всех мастей и народов. Например, албанцы, или арабы.

В мире правят деньги, и то, что для одного смерть, для другого — источник жизни. Как тут не вспомнить русскую поговорку «Что русскому хорошо, то немцу — смерть!»

Условия тайного договора были составлены и изложены устно, в уши, специально вызванного для этого, Йеско фон Путткамера, временно сложившего с себя функции губернатора Камеруна. Ему же были отданы все бразды правления этого процесса на Атлантическом побережье. Много выслушал интересного бывший губернатор. И про деньги, и про будущее колоний, и про самого короля Иоанна Тёмного.

Необходимые деньги были выделены всеми странами, включая Испанию, не желавшую терять свою небольшую колонию. Оружие было закуплено у итальянцев, боеприпасы к нему приобретены через португальцев. И вот, небольшими партиями, через руки контрабандистов, оно потекло в направлении территории чернокожего короля Иоанна Тёмного.

Доставлялось оно разными путями, с разных направлений, как по суше, так и по морю, через разных подставных лиц, стремясь попасть туда, куда оно и направлялось.

Американцы, через свои торговые компании, обеспечили возможность поставок боеприпасов, для пулемётов Максим, направляя их окружным путём, через Тихий и Индийский океан, с заходом в порты португальского Мозамбика, а потом, переправляя караванами, с помощью немцев, через Германскую Танзанию в Буганду, королём которой, собственно, и был Иоанн Тёмный.

Ни один маршрут, впоследствии, так и не был раскрыт. А задержанные мелкие партии оружия были незначительны, и не оказывали никакого принципиального влияния на ход боевых действий, тем более, в это время оружие закупали все белые переселенцы, проживающие в Африке.

Великобритания готовилась к войне с бурами, а те, предчувствуя это, активно закупали оружие, у кого только возможно, накладывая свой оружейный трафик на мамбовский.

Да и не так уж и много оружия направлялось Мамбе. Как и оговаривалось, никаких артиллерийских орудий и пулемётов ему не везли, а винтовками против пулемётов, не сильно и повоюешь. Это понимали все стороны.

Одна сторона надеялась на то, что у Иоанна Тёмного было в загашниках очень мало пулемётов, чтобы отбиться от войск англичан и французов. А другая сторона, что наоборот, очень много. Всё зависело только от Иоанна Тёмного, от его способности консолидировать вокруг себя умелых и решительных людей, и создать боеспособную армию.

Что ж, время покажет, а потом, или накажет, или наградит. Всё впереди, только надо идти…

Глава 17 Вот так!

Князь Иосиф Петрович Андроников, есаул Пётр Миронов, хорунжий Григорий Мельников, подхорунжий Панкрат Иноземцев, штабс-капитан Ярослав Мещерский, и весь отряд, состоящий из почти пятисот человек, заворожённо рассматривали раскинувшийся перед ними небольшой африканский город Баграм.

Город был окружён зелеными насаждениями из колючих кустарников, которые раньше служили стенами, а теперь, из-за безалаберности негритянского населения, разрослись беспорядочно во все стороны. Кое-где кустарники уступали место банановым зарослям, постепенно переходящим в небольшие, но ухоженные фруктовые сады.

То тут, то там проглядывали, сквозь зелень листвы, накрытые широкими банановыми листьями, крыши соломенных хижин, в большинстве своем, куполообразной формы. Между ними попадались и более основательные сооружения, сделанные из обмазанных толстым слоем глины сплетённых веток.

В центре города возвышались дома, собранные из грубо обожжённых кусков глины, напоминающих некое подобие кирпичей. Несмотря на грубость, эти сооружения выглядели гораздо более надёжно, чем остальные городские постройки. Это были хозяйственные сооружения, вроде мастерских и складов.

По узким и пыльным улицам сновали чернокожие люди, переходя из хижины в хижину, скрываясь под широкими листьями масличных пальм или банановых деревьев. У каждой хижины стояли красивые резные скамеечки, на которых сидели худые, за редким исключением, негритянки и внимательно следили за играющими и ползающими в пыли маленькими голыми детьми.

Возле хижин, и повсюду на улицах, деловито сновали куры, тщательно выискивая съедобных насекомых и оброненные нерадивой хозяйкой семена проса или кукурузы.

Не гнушались они и человеческим дерьмом, главным поставщиком которого были дети, ещё не обученные родителями ходить в туалет, в виде специально для этого выкопанных округлых ям. Ямы были накрыты дощатым настилом, с вырезанным в нём прямоугольным отверстием и периодически засыпались, по мере наполнения.

Эти нехитрые сооружения для личной гигиены перемещались, от случая к случаю, в разных направлениях, кружа по городу и любому незастроенному участку местности.

Вся эта картина, представшая перед глазами русских путешественников, не походила на европейскую пастораль. Не было ни прекрасных пастушек, ни задумчивых овечек и бурёнок, ни пышнотелых белокожих людей, полностью довольных жизнью. Вместо них сновали туда-сюда поджарые длинноногие негритянки, скакали драчливые козы, мало похожие на обычных; да полудикие буйволы паслись за пределами города.

По улицам бродили воины, вооружённые ржавыми винтовками с тщательно вычищенными, при этом, штыками и широкими африканскими ножами на поясах. Иногда в поле зрения появлялись сильно загорелые представители белой расы, в основном, говорящие на русском языке.

Далеко за зелёными стенами города простирались многочисленные поля, отвоёванные у саванны, засеянные сорго, просом, кукурузой, бататом, маниоком, и другими культурами.

В каждой хижине мебель была представлена небольшими резными деревянными столиками и скамеечками, а пол украшен разноцветными циновками, в изобилии лежащими на полу и радовавшими глаз африканскими узорами. На стенах развешены деревянные ритуальные маски, оружие и нужные в хозяйстве вещи.

Дверью служил сотканный из шерсти длинный кусок плотной ткани, не доходящий до пола. Но это было не во всех хижинах. Во многих вместо двери свисала занавесь, из множества тонких бамбуковых палочек, нанизанных на растительные волокна, пропускавшая людей и свежий воздух, но не пропускавшая насекомых и ядовитых гадов.

Город жил, город цвёл, город надеялся и прирастал новыми поселенцами, желавшими осесть в нем. Баграм уже давно стал городом ремесленников и активно увеличивал количество мастерских, занимающихся производством различных товаров, от холодного оружия до ритуальных масок и тканей.

Даже незатейливые африканские украшения производили тоже тут. Медные браслеты и кольца из слоновой кости, тщательно отполированные женские бусы из различных пород дерева и разноцветных камней радовали глаз любого, кто посещал мастерскую или небольшой базар в центре города.

Торговцы обменивали свой товар на эти украшения, а пришельцы из других районов Африки, лежащих южнее, отдавали невзрачные и мелкие разноцветные камни в обмен на яркие и красивые бусы и металлические украшения. Было здесь и стекло, и маленькие зеркальца, привезённые армянскими и арабскими купцами.

Но базар уступал в размерах и объёмах продаваемого товара базару города Бартер, где даже равнодушный ко всему и пресыщенный жизнью, князь Иосиф оживился и стал бродить между установленными на земле прилавками, присматриваясь и прицениваясь к африканским диковинкам.

Монеты в оплату шли разные, в большинстве своём преобладал натуральный обмен, но брали также золотом, как рассыпным, так и в виде монет, любых стран, но по весу. Брали в оплату товара и серебро, в основном, талеры Марии Терезии, но и любые другие монеты тоже. Предпочитали крупные серебряные монеты, зачастую игнорируя мелкое серебро.

В отличие от города Бартер, где хозяйничал ставленник Мамбы по имени Верный, в Баграме всем заправлял Бедлам. И налоги с купцов здесь брали по-другому. А именно, купец, собирающийся распродать здесь свой товар, устно декларировал его стоимость в определённую сумму, если даже эта сумма в разы была приуменьшена, его не трогали.

Но, в любой момент, подошедший Бедлам с охраной мог выкупить весь товар купца на сумму, в полтора раза большую, чем тот задекларировал, учитывая возможную прибыль в 50 %.

И горе купцу, нагло обманувшему главу города. Задекларировал на десять золотых, а привёз на сто, получи свои пятнадцать золотых, и пошёл вон. Никакие стенания и мольбы не помогали. Товар у купца отбирали, расплачивались и вышвыривали его вон из города. После пары таких случаев купцы остерегались откровенно обманывать. И декларировали свой товар гораздо честнее.

Естественно, часть его утаивалась, но скрупулёзных подсчетов и проверок не было. Главный урок был подан, а дальше торгуй, пока не зарвёшься. А нужные люди и соглядатаи, в том числе, и из среды купцов, вовремя доложат о том, что купец снова обнаглел и обманывает короля и его верных поданных.

Быстрая показательная покупка всего товара этого купца сразу же восстанавливала статус кво, и рынок снова входил в необходимое торговое равновесие.

Торговать было выгодно, «стучать» друг на друга тоже было выгодно, это поощрялось разными льготами и преференциями. Кручу, «стучу», обмануть хочу, прибыль считаю, неграм «помогаю», про себя, однако, не забываю, такой подход, постепенно, становился нормой африканской торговой жизни.

Кроме всего, купцов радовала стабильность и защищённость на караванных путях, проходящих по территории королевства Иоанна Тёмного.

А после назначения главой почтовых станций и караванных путей Палача, так и вовсе, лихие чернокожие и других цветов кожи, люди надолго исчезли с границ королевства. При этом вокруг бушевала война всех со всеми, что на юге, что на севере.

Восток и запад также не оставались в стороне, собирая силы, отвоевывая новые территории. Лишь центр выкидывал в разные стороны свои щупальца, нанося болезненные, или даже смертельные, уколы своим заклятым врагам и не менее подлым друзьям.

Иоанн Тёмный, Иоанн Первый, Иоанн Африканский, Великий унган Мамба, слышали путешественники на базаре от разных встреченных ими людей. Проводники охотно трепали языками, рассказывая разные небылицы про своего вождя и короля. Все эти рассказы были либо необычными, либо откровенно пугающими.

Никто из добровольных рассказчиков ни разу не сказал, что он любит своего вождя или уважает его. Все говорили только о его делах, никак не выражая своё отношение к нему, словно оставляя незнакомцам право решить самим, как относиться к данному человеку, и человеку ли, вообще. Лишь только восторг и иногда страх проглядывал в их эмоциях, и более ничего. Всё это было несколько странно.

Переночевав в Баграме, отряд русских казаков и отставных военных отправился дальше, следуя в город Бирао, обойдя стороной ничем не примечательный город Бырр, ставший сельскохозяйственным центром по обработке и хранению запасов зерна и овощей.

В Бирао они встретили довольно большой воинский отряд негров, которые усиленно тренировались. В обученности они были далеки от русского солдата, но по сравнению с теми воинами, которых они видели раньше, эти были весьма неплохи, по крайней мере, дисциплина у них присутствовала. Здесь русские путешественники погрузились на лёгкие плоты и отправились дальше по реке.

Благополучно добравшись до следующей почтовой станции-хараки, имеющей свой, довольно приличный, хоть и грубо сделанный, деревянный причал, они высадились и дальше снова отправились пешком.

Караванный путь, ведущий в сторону города Банги, находился в очень хорошем состоянии. Высокая трава была срублена и примята деревянными волокушами, которые тянули за собой упряжки буйволов, заодно сдирая жёсткую стерню, облегчая путь всем следовавшим по дороге.

Через десять дней пути по саванне русские путешественники достигли города Банги, изрядно укреплённого, стоявшего на стратегическом перекрестке, на берегу реки Убанги, впадающей в Конго.

Через каждые пятьдесят километров, рядом с дорогой находилась небольшая почтовая станция с небольшим количеством людей, проживающих в ней. Станции только появлялись, и пока не везде был выдержан стандартный промежуток минимального расстояния между ними.

Но они росли, как грибы, появляясь каждый месяц, обрастая примитивными постройками, в виде обычных конусообразных хижин, загонов для скота, а также, постройками для хранения инструментов, оружия, тамтамов и запасов продовольствия и дров для сигнальных костров.

Наконец, русский отряд достиг цели своего путешествия, и вдалеке распростерся, разбросанный беспорядочной кучей разных хижин, город. В начале своего путешествия русские слышали множество разных слухов о том, что вождь и король Мамба погиб. Об этом же, украдкой шептали и арабские купцы.

— «Исчез» — так же тихо, но уже не оглядываясь, сообщали им армянские купцы.

— «Ушёл за душами врагов и скоро вернётся», — с непонятным восторгом вещали чернокожие проводники, осеняя себя коптским крестом, шепча благословления своим богам и пряча сделанные из эбенового дерева фигурки вождя в свои мешки.

Уже уплывая из Бирао, их ушей достигла радостная весть о возвращении Иоанна Тёмного, сумевшего в очередной раз вывернуться из лап смерти. Цвет лап африканской смерти не уточнялся. Особой радости всем путешественникам это не принесло, они и так уже достаточно видели и слышали, заплатив за это высокую цену, потеряв в процессе продвижения в центр африканского континента несколько своих людей, погибших от болезней и укусов ядовитой фауны Африки.

Но любопытство было сильнее возникшей антипатии к известному по газетам чернокожему королю, и они продолжили своё путешествие с удвоенной скоростью, надеясь получить запас эмоций на всю оставшуюся жизнь. Рядовые казаки в ночных посиделках у костра много болтали, пересказывая друг другу рассказы осевших здесь соотечественников, уже свободно изъяснявшихся на местных языках, а кто-то из них уже понимал и арабский.

Байки были разными, но в основном, они касались достоинств и недостатков местных женщин, которых втайне успел попробовать, практически, каждый, кто хотел. Никто этому не препятствовал, и возможно даже, старейшины подталкивали местных женщин, поощряя деторождение мулатов. Опять же, всё это было известно только по слухам, и наверняка никто ничего не знал.

После обсуждения женщин, наступала очередь обмениваться впечатлениями о жизни здесь вообще, и возможности разбогатеть, в частности. Дальше разговор плавно перетекал к оружию, которого здесь было разнообразное количество, и многие из казаков обменяли свои вещи на красивые кожаные щиты и короткие копья, восхищённо рассматривая их необычные лезвия.

А африканский метательный нож, с несколькими лезвиями, торчащими в разные стороны, имел уже каждый, включая и брезгливого штабс-капитана Мещерского и спесивого князя Иосифа Андроникова. Всю остальную экзотику они рассчитывали приобрести на обратном пути.

Некоторые мечи и сабли, продававшиеся на рынке в Бартере, своим происхождением были обязаны эпохе первых крестовых походов. Эти раритеты или, что более вероятно, более поздние копии, сделанные с реальных прототипов, следовало непременно приобрести в свою коллекцию, как думал грузинский князь. Но до этого, пока ещё, было далеко.

* * *

Я удивлённо слушал Мванги, ставшего при мне кем-то вроде министра, отвечающего за связи с общественностью. А кроме этого, ещё и заведовавшего сейчас всеми хозяйственными делами, которые я, за время своего вынужденного отсутствия, пустил на самотёк, а он, выйдя из опалы, и завоевав моё временное доверие, подхватил и понёс на своих плечах.

Мванги (бывший король Буганды) вещал мне о прибытии делегации от белого царя страны с названием Роси́, так звучала Россия в его устах, не иначе от французских пленных наслушался их «Ру́сси», пока я в удивлении смотрел на него.

Я, честно говоря, не ждал никого в гости, а тем более, делегации от русского царя. Скорее, ожидание моё зиждилось на уверенности, что ко мне бы обратился с просьбой бельгийский король. Но я плохо знал европейцев, о… наивный, чернокожий житель Африки.

Именно из-за этого незнания, немало поколений русских плавало в наивной уверенности, как клёцка в супе, о нашей европейской принадлежности к «дружной» семье народов. Нет…, принадлежность клёцки в супе заключается в том, что её съедят, в обязательном порядке, как самую вкусную часть супа, а не будут бережно хранить. Вот и получается, что на самом деле, никого из нас там не ждали.

Азиатская составляющая нашего менталитета давно уже прочно осела внутри, подспудно управляя некоторыми нашими поступками, вызывая отторжение у всех европейцев, за глаза называющих русских варварами. Но, это я отвлёкся.

Из-за этой, не вовремя и неожиданно, прибывшей делегации, пришлось наскоро организовывать свой двор и торжественный приём, подготовкой которого занялся лично Мванги.

Приглашённые на торжественную встречу во «дворец» есаул Миронов, князь Андроников, и штаб-капитан Мещерский, были изрядно ошарашены пышным дикарским приёмом.

В центре большого, похожего на шатёр с высоким потолком, помещения стоял трон, сделанный из слоновой кости и дерева. На нём сидел колоритный чернокожий человек с лицом, испещрённым многочисленными шрамами. Король Иоанн Тёмный, а это был он, был закутан в хламиду, покрытую яркими синими, чёрными и красными узорами.

На его голове прочно сидела железная корона, между острых зубцов которой отблёскивали в солнечных лучах плохо обработанные чёрные алмазы. В руках он держал жезл, отдалённо похожий на скипетр, вершину которого украшала искусно сделанная голова кобры, из зелёного камня.

Вглядевшись, князь Иосиф с интересом узнал в материале очень дорогой жадеит, который поначалу принял за банальный малахит. На правой руке вождя болтался широкий медный браслет, украшенный алмазами, которых было так много, что они полностью покрывали всю поверхность браслета, будучи закрепленными на нём с помощью простейших зубчиков.

В левой руке он держал большое копьё, с бунчуком из шкур разнообразных змей, скаливших свои клыки в саркастической усмешке превосходства мёртвых над живыми. Высушенные змеиные головы внушали к себе почтение и после смерти. А глядя на хозяина этого копья, не сильно и хотелось с ним связываться.

— С чем пожаловали ко мне, почётные посланцы русского императора, — прогудел на чистейшем русском, в почти пустом шатре дворца, голос короля.

Князь Иосиф Андроников, поразившись этому, вышел вперёд и произнёс.

— Мы прибыли к тебе, король, по повелению нашего императора, узнавшего о тебе из газет.

— Акулы пера банкуют, — непонятно выразился король.

— Мой император, — между тем продолжил князь, не обратив внимания на эту фразу, — увидел твой портрет, напечатанный в газете, и поразился тому, что в Африке есть христианский правитель, принявший православие.

— Да, — ответил Иоанн Тёмный, — мне приснился сон, в котором неведомый и красивый голос белого человека в белых одеждах, призвал меня обратиться к коптской вере и осенил меня крестом, — и король широко размахнувшись, перекрестился, приоткрыв при этом, ненароком, татуировку коптского креста на запястье.

— Ээээ, — поразился этому грузинский князь. — Весьма, я бы даже сказал, очень весьма, интересное событие. Мой император будет извещён о столь замечательном проявлении божественной сути нашего Творца, наставляющего на путь истинный рабов божьих.

Услышав эти слова, чёрный король ощутимо нахмурился. По его жестокому лицу, с изуродованным шрамом левым глазом, проскочила судорога. Рот искривился в недовольной гримасе, обнажив в некрасивом оскале крупные белые зубы.

— Мы не рабы, рабы не мы, — громко и с негодованием проговорил он давно позабытую советскую речевку, неведомым образом всплывшую у него в голове.

— Я не это имел в виду, — ощутимо испугался князь, глядя на руку короля, судорожно сжавшуюся на копье.

— Мы так говорим, когда имеем в виду преклонение перед божественной сущностью Бога.

— Я не знаю, что вы имеете в виду, но я такого обращения к себе не потерплю, — снова непонятно выразился он, — я вижу, вы пришли ко мне с пустыми руками, — переключился на другую тему Иоанн Тёмный.

Вместо ответа, князь дал знак хорунжему и подхорунжему и те, кивнув в знак понимания, быстро вышли из шатра. Через несколько минут, прошедших в тягостной тишине и под прицелом чёрных глаз, как короля, так и его подданных, в шатёр был внесен небольшой, окованный железными полосами, сундучок.

Открыв его, князь торжественно стал вынимать подарки. Их было немного, но зато какие! Первой была извлечена деревянная кобура, в которой оказался покрытый серебряной насечкой пистолет, настоящий немецкий маузер в классическом исполнении. Следом на свет африканского солнца был извлечен горский кинжал, ножны и рукоять которого были украшены изящной золотой чеканкой.

Последней была торжественно извлечена отлитая из серебра личная королевская печать, с выгравированной головой вождя, сделанной по фотографии, которую окружала надпись русскими буквами «Иоанн Тёмный — король Буганды». Прямо под портретом размещалось изображение коптского креста. Этот подарок был сделан по личной просьбе императрицы.

Печать растрогала короля и обрадовала. Маузер вызвал восторг, а кинжал в дорогих ножнах был тщательно им осмотрен и тут же пристроен на пояс. Выражение лица вождя из недовольного изменилось на очень доброжелательное. Даже ослепительно белая улыбка появилась на его губах, на мгновение, осветив лицо, показав всё человеческое, что в нём было.

В ответ, каждый из присутствующих был одарен африканским оружием, ритуальными масками и походными мешками, из отлично выделанной кожи крокодила. Кроме этого, они получили ещё и по шкуре леопарда.

— Я благодарен русскому царю за такие ценные для меня подарки, — сказал король, перебирая в руке пачки патронов к маузеру, вручённые ему вместе с пистолетом.

— Когда вы будете отбывать обратно, я передам с вами мои дары императору.

На этом церемония приема послов была закончена. Князь передал письмо от императрицы, изрядно заинтригованной чернокожим королём из далёкой Африки. Император не стал писать в её письме ни поскриптума, ни обычных слов приветствия, всё отдав на откуп своей любимой супруге. Передав письмо Мамбе, русская делегация удалилась в предоставленную им для проживания хижину.

Глава 18 Отдарки

Вчера меня посетила новая мысль, а также плохой сон. После потери любимой, я считал, что у меня не осталось близких людей, кроме двух дочерей. Но сон, этот гадкий сон, развернул мои мысли в другую сторону.

Мне снилась океанская вода. Широкая полоса прибоя плевалась пеной, отбрасываемой волнами, накатывающимися на плоский песчаный берег. Дикий штормовой ветер бросался на прибрежные пальмы, обрывая их кроны, сбрасывая с них плоды, кружа в безумном танце разрушения сорванными с них листьями.

Мёртвые рыбы, медузы, ракообразные вяло шевелились, будучи выброшенными штормом на берег. Совсем рядом с линией прибоя гремел сухими винтовочными выстрелами, прерываемыми стаккато пулемётных очередей и криками сражающихся, отчаянный бой.

Пошатываясь и тяжело опираясь на плотно растущие пальмы, вышел человек. Океанский берег, заливаемый яростными волнами, был весь покрыт пеной и мусором. Человек был ранен. Держась рукой за простреленный бок, где сочилась прорывающаяся из раны кровь, темнея на разорванной рубашке, он сделал два шага в сторону прибоя и упал на влажный песок, составив компанию выброшенным на берег и умирающим морским обитателям.

Он тоже умирал, рана его была тяжела. Простреленное лёгкое выталкивало кровь, пузырившуюся на губах кровавой пеной. Следом за ним выбежали два человека, лиц я не разобрал.

— Хватай его, хватай. Потащили, ещё есть шанс спасти его. Держись, Луиш, держись!

Я проснулся, как от толчка. Из тесного помещения душной хижины я вышел подышать свежим воздухом. Внутренние часы подсказали мне время, примерно три часа утра. Самое унганское время, когда каждый сон несёт в себе то, что объяснить не всегда удаётся. Можно бесконечно спорить о вещих снах, но то, что они бывают у многих людей (не у всех, а у многих), это факт.

То, что Луиш описывал в своём письме, не могло не насторожить. В Габоне постепенно заваривалась грандиозная каша, и я не хотел в ней участвовать, до поры до времени. Пусть сцепятся друг с другом, а я добавлю, когда смогу, свой бочонок дёгтя. Но Луиш в опасности. Предотвратить этого я не мог, а спасти его, при условии вовремя доставленного лекарства, очень может быть.

Всё решив для себя, я стал разводить костёр для приготовления целебных снадобий, переполошив, при этом, всю охрану, в недоумении наблюдавшую за производимыми мною действиями. Пусть смотрят. Их король в состоянии работать днём и ночью, в отличие от них, лодырей.

Вскипятив воду, я бросил туда лекарственные травы, обладающие обезболивающим эффектом, добавил укрепляющие иммунитет и регенерацию, и оставил медный котелок бурлить. Достал из мешка серебряную чашу. Хотелось бы верить, что это Грааль. Но, увы, возможно, такой чаши в природе не существует, я не знаю. Чем бы ни была эта чаша, но попав ко мне из глубины веков, она явно не была обычной.

Сам сплав мог иметь вкрапления неизвестного металла, который и обогащал залитую в него жидкость своими ионами, благотворно влияя на человеческий организм. А уж старый унган, наверняка, не раз и не два использовал её для приготовления различных отваров и эликсиров, безусловно, с самыми востребованными для человека свойствами.

Перелив получившийся отвар из котелка в чашу, я дал ему остыть, а потом стал капать туда готовые эликсиры, не забыв добавить, туда же, каплю эликсира потенции. Зачем? Нет, не для того, чтобы он оплодотворил перед смертью с десяток женщин, и отбыл на тот свет с чувством выполненного долга племенного быка.

Дело в том, что для здорового человека эффект был однозначным, а для смертельно раненого все свойства эликсира переадресовывались с половой системы на общую регенерацию организма, стимулируя заживление ран. И это его качество, о котором узнал случайно, я и собирался использовать в своём лекарстве.

Приготовив раствор, я оставил его в чаше до утра, а сам стал готовить масло. Достав запас семян дикой клещевины, я вызвал женщин, и они быстро надавили из них масло, называемое касторовым. Крикнув своего завхоза, из числа прибившихся ко мне нубийских купцов, я объяснил ему, что мне нужно аргановое масло.

Через несколько часов, купец прибежал и доложил, что аргановое масло он не смог быстро найти, но зато нашёл пасту, марокканскую амлу, состоящую из масла измельчённого миндаля и горного мёда. Это даже было и лучше. Нагрузив гонца получившимися продуктами и письмом к Фиме Сосновскому, я отправил его с вооружённой охраной пробираться в Кабинду.

Через полчаса от меня вышел ещё один гонец, и охраняемый другим отрядом, убыл к Ярому, ушедшему с восьмитысячным войском в Бельгийское Конго.

Ярый не умел читать, поэтому гонец выучил наизусть слова, которые я передавал своему военачальнику. Повторив их не меньше трёх раз, он получил моё благословление и страшно гордый собою, выбежал из дворца.

Выученный текст был небольшим.

«Приказываю тебе, мой верный пёс (рас) захватить всю территорию, вдоль реки Конго, сформировать там отряды из местных негров, окрестить их и назвать каракешами. Все племена переименовывать в каракешей, независимо от их желания. Всех жителей перевести в коптскую веру, объявив это моей волей.

Несогласных сгонять со своих земель и отправлять сюда, в качестве пленных. После формирования войска из местных каракешей, заставить их дальше захватывать всю территорию, на которой находятся джунгли, но не заходить за реки. Дальше шло перечисление известных мне рек, за которыми уже располагались территории Португальской Анголы и Родезии, весьма примерно, конечно. После чего, оставив крепкие гарнизоны, вернуться, вместе с войском, ко мне. Мамба, король Иоанн Тёмный».

Расправившись с неотложными делами, я занялся повседневными. А ещё нужно было придумать, какими подарками одарить императрицу, да и кайзеру не помешало бы прислать что-нибудь ненужное, но жутко интересное и ужасно дорогое.

Генерала Ларуа и остальных пленных пора продавать за выкуп. Хотелось бы сепаратных переговоров, а то они уже и болеть начали. Не хватало мне тут их смертей. Кого я тогда буду продавать. Пришлось их лечить всеми подручными средствами.

Воду они кипятили, хотя, поначалу и среди них находились идиоты, не знающие, что такое гигиена. Так вот, воду кипятили, руки и фрукты мыли, в туалет дощатый, типа сортир, ходили. Всё подряд не ели, только специальная диета, из небольшого количества хорошо прожаренного мяса и тушёных овощей с кукурузным хлебом и кашей из сорго.

Забота ваша, великий унган Мамбаша. Можно было ещё добавлять им в питьё эликсир для потенции, пусть у них ЛГБТ наступит на два века раньше. Но, как уже упоминалось, я добрый человек, хоть и своеобразный.

Здесь, как нельзя, кстати, появился посланец русского царя. Я не сомневался, что пройдёт неделя и тот явится ко мне с просьбой забрать с собой пленных во главе с генералом Ларуа. Моя доброта бесконечна, но и она имеет свои пределы. Так, практически, и получилось, но немного позже.

Емельян Муравей и Дмитрий Кудрявский явились ко мне, стряхивая пыль со своих кожаных сандалий, держать совет. Военачальников много, проходимцев не меньше, а вот, по-настоящему дельных людей мало, а жаль.

Пришли отец Кирилл и отец Мефодий, принявший уже на себя сан митрополита Буганды и Банда. Меня тоже одарили милостью. Каирский коптский патриарх, за добровольный переход в христианство и активное крещение подданных, одарил меня званием протопресвитера.

Ну, что ж. Сегодня на повестке дня стоит один вопрос. «Чем отдариваться царю будем? Мужчины…» Простой вопрос всех поставил в тупик. Начался мозговой штурм. Слоновую кость, шкуры зверей, чернокожих красавиц я отмёл сразу. Потому как, пошло и банально. Больше предложений не было.

После долгих обсуждений, решено было не отправлять ни слонёнка, ни жирафёнка, ни бегемотика. Леопарды с крокодилами тоже не были востребованы. В качестве живой экзотики решено было подарить сову-трансформер, ещё называвшуюся — белолицая совка. А также, двух орлов, боевого и кафрского.

А кайзеру — венценосного орла. Да, этот представитель ястребиного рода, являющийся сильным и жестоким хищником, убивающим добычу, которая больше его, как по размеру, так и по весу, как нельзя более подходяще характеризовал Германию и самого кайзера.

Расспросив о кайзере Вильгельме II всех, кого только смог, я узнал, что он был не чужд мистицизма, если не сказать больше. И это было просто отлично. Даже не так, это было просто удивительно, и эту его склонность надо было использовать.

Утром ещё один гонец, сверкая чёрными пятками, убежал в сопровождении воинов на запад, в сторону Камеруна. С собой он нёс письмо, написанное под диктовку Емельяном, в котором я просил прислать ко мне представителя Германской Империи, с которым мог провести переговоры, а также, прямо написал в письме, что хочу передать кайзеру подарок.

По дошедшим до меня слухам, кайзер любил пышность и военные мундиры. Вызванный ко мне Бедлам получил приказ пошить восточный мундир, из самых дорогих и оригинальных тканей, которые только можно было представить. А ещё ему нужен был, поистине, царский подарок. Обдумывая это, я пришёл к мысли, что в качестве подарка необходимо ювелирное изделие. А какое?

Орден «Железного креста» или «Кульмский крест», как нельзя, кстати, подходил для этого. Крест надо было сделать из золота, а по всей поверхности усыпать чёрными бриллиантами, и чем крупнее, тем лучше.

Задумка есть, материал есть, и мне срочно нужен был ювелир, а все евреи, как назло, уехали. Вот когда они нужны, то их нет, а когда о них и не думаешь, они тут как тут. «А вы-таки нас не ждали, а мы-таки пришли». Я не антисемит, мне просто нужны отличные ювелиры и огранщики алмазов. Хватит кормить заокеанских деятелей, пора привечать своих.

Там, где нет евреев, всегда появляются армяне, или арабы, вроде тех же ливанцев, которых в нынешней Африке просто пруд пруди. Прослышав о золотых приисках и крепкой власти, ко мне явился один из самых богатых в Абиссинии армянских купцов. Армянская община в Абиссинии была довольно большой, и в ней присутствовали ювелиры, которые делали золотые украшения всем негусам Абиссинии.

Вазген Тер-Агосян был дородным черноволосым мужчиной, с загорелым бородатым лицом, по центру которого выделялся огромный нос, уныло свисающий баклажаном средних размеров. Пристрастие к красному вину окрашивало нос в необходимую синеву, придающую сходство с этим овощем.

Тем не менее, этот купец, владеющий самым крупным состоянием в Африке, не постеснялся прибыть лично, с большой охраной и караваном товаров. Торговцев я не любил, но не самому же торговать?! Вот воевать брошу, займусь торговлей. Кому халва, кому пахлава, яд змеиный, яд пчелиный, кому верёвка на шею, кому острый нож в живот. Всё для вас, и керосин, и лабаз.

Вазгена я принял. Подарил ему очистительное зелье, пусть очистит печень. Мочегонный чай, почки тоже надо промыть. А то арбузы, это так, не лечат, а насыщают клетчаткой. Подарил и слабительное снадобье, пусть и в туалет почаще побегает, попроще будет, а то пафоса-то, пафоса…

В общем, не вдаваясь в частности и описание диалога, Вазген с радостью принял заказ. Императрице я собирался сделать подарок в виде золотой розы, усыпанной бриллиантами, которые Вазген обещал обработать, получив от меня, для этой цели, разные мелкие алмазы.

Листья и стебель должны были сделать мои умельцы, из тщательно отполированного эбенового дерева. Всего роз было три. Отличались они цветом древесины листьев и стебля. Вторая роза должна быть из сандалового дерева. А третья, из «розовой кости», или пинк айвори, есть такое необычное дерево в Африке.

Заказ был срочный и Вазген Тер Агосян, практически сразу отбыл домой, получив нужные для изготовления украшений материалы, а также, задаток золотом и слоновой костью. Его люди остались здесь, торговать привезёнными товарами.

Пленные французы не знали, чем себя занять, пока я не предложил им заняться делом по душе. Некоторые стали мастерить разные вещи, а несколько человек попытались научить моих людей сажать фруктовые деревья и рассказывали о винограде и пшенице, которых здесь не было.

Устав от рассказов, русские поселенцы, которые, в основном, и заведовали сельхоз посевами, предложили им самим в этом поучаствовать. Дело, нехотя, пошло. Сюда же присоединились и пришлые казаки, ещё не забывшие плуг. За неимением лошадей, пользовались буйволами.

Так продолжалось три месяца, пока князь Иосиф не засобирался обратно, боясь здесь заболеть и остаться навсегда, что не входило в его планы. Явившись ко мне, в очередной раз, он завёл разговор о французах.

— В твоём плену, король, томятся пленные французы. Отпусти их, и мой царь отблагодарит тебя за этот поступок.

— Так я и не против! Забирай!

— Да, — обрадовался князь, так я их забираю со своим отрядом, — засуетился он, на минуту утратив чопорный вид.

— Конечно, миллион франков и забирай, — демонстративно махнул я рукой.

Князь поперхнулся.

— Но, разве можно брать за людей выкуп, или продавать их? — деланно вопросил он.

— Ну вы же своих крепостных продавали? Да ещё и отдельно, бывало, мужа от жены отрывали. Я, вообще, не в курсе, в унганских снах видел пророчества о вашей стране. А там, сначала, прошлое показывали, а потом будущее.

Так как князь пришёл не один, а вместе со штабс-капитаном Мещерским и есаулом, то после этой фразы они резко навострили свои уши. Особенно, это было заметно по есаулу, который весь подобрался как лесной кот перед прыжком, отчего его лицо, с длинными густыми усами и чёрными бровями вразлёт, стало ещё больше походить на кошачью морду.

У Мещерского остро блеснули глаза. Наслышаны они были обо мне, наслышаны, а хоть и не верили, но жизнь такая штука, поверишь во всё, о чём и не думал никогда. Есаул не раз, и не два ходил по лезвию сабли, танцуя смертельный танец под аккомпанемент свиста вражеских пуль и клинков.

А Мещерский для того и был направлен в Африку, чтобы смотреть и слушать. И пусть информация была бредовая, её потом разберут всю на предмет поиска здравого смысла и затерянных среди бессмысленной информации фактов и неочевидных вещей, имевших когда-то место.

Почувствовав к себе внимание и желая поговорить по-русски, что мне не часто удавалось делать, я запел как соловей, пересказывая всю информацию о прошлом России, которая попадала ко мне в голову разными способами и оставалась там валяющейся, до поры до времени.

Я пересказывал книги Яна о хане Батые, очерки о нашествии Наполеона, ходе Бородинской битвы. Мельком коснулся декабристов и Петра I. В процессе рассказа я увлёкся и вскочив с трона, стал расхаживать по дворцу взад-вперёд, временами стуча по земляному полу копьём и размахивая жезлом.

Очнулся я, когда потрясал своим змеиным жезлом над головою есаула Петра Миронова. Видимо, мой рассказ сильно повлиял на их мнение обо мне. Это явно читалось по их глазам. Князь Иосиф был ошарашен и не мог произнести ни слова.

Штабс-капитан был перевозбуждён и его симпатичное, волевое лицо, от прилива крови к голове, покрылось густой краской жаркого румянца. В глазах читалось огромное удивление и непонимание того, откуда я могу знать так много о России, пусть и недостоверных фактов, но, так много, и главное, откуда, здесь, в Африке!

В глазах есаула читался откровенный страх. Он беспрестанно крестился и всё норовил поцеловать свой крест, специально выуженный из-за пазухи чекменя. «Иоанн, Иоанн», — постоянно шептали его губы, — никак вернулся с того света, переродился в негра. Боженьки, свят, свят, что деется-то, — продолжали шептать его губы.

Между тем, довольный произведённым эффектом, и даже, где-то смущённый этим обстоятельством, я снова уселся на свой трон и отставив копьё, более спокойным тоном продолжил.

— Что ж, я готов к конструктивному диалогу, ради спасения пленных и к возможному сотрудничеству. Пусть и неформальному. Я понимаю, у вас союз с Францией, но мне-то какая от этого выгода? Французское правительство обещало прислать выкуп. Ну и где он? Пока же я только слышал о французских войсках. Наверно, они решили отдариться ими…

Князь, постепенно оправившийся от шока, в котором пребывал, нашёл в себе силы ответить.

— Я поражён вашими познаниями, король, — и он кинул быстрый взгляд на молчаливо стоящих позади трона Кудрявского и Муравья, которые и сами были в шоке, но прятались в тени стен и ковров, болтающихся и свисающих в разных местах, там, где вздумалось их развесить моей прислуге.

— Я понимаю ваше недоверие, и у меня, действительно, нет соответствующих полномочий. Но, безусловно, мой император поддержит это. А во всех газетах России и нашего союзника Франции, будет напечатан ваш портрет, с описанием вашей доброты и цивилизованности.

— Я есмъ добр, аки агнец божий, — ввернул я из-за дурацкого настроения, внезапно овладевшего мною, — я согласен отпустить с вами всех пленных, которые пожелают уйти. Но мне нужны деньги, либо оружие. Вы сможете их предоставить?

Князь задумался. К нему подошёл штабс-капитан Мещерский и они, отойдя подальше от трона, зашептались между собой, обсуждая мои слова. Я им не препятствовал, пусть пошушукаются, им есть что обсудить.

— Князь, — горячо шептал Иосифу в ухо Мещерский, — вы что творите. У вас есть на это полномочия?

— Нет, — не менее горячо шептал ему в ответ старый князь, — полномочий нет, но опыт, сын ошибок трудных, есть. Я немало общался с коронованными особами в бытность свою, служа в конвое Его Императорского Величия, и прекрасно знаю реакцию его Величества.

— Это огромный шанс, вы разве не понимаете в этом своём… Генеральном штабе?

— Я — то понимаю, но и вероятность ошибки высока. Мы не можем ему дать денег, и тем более, оружия. Он воюет с Францией, и наверняка, они уже приняли соответствующие меры.

— Но, ведь, надо же что-то делать, — горячо шептал в ответ князь, — пока Мамба не передумал.

— Хорошо, в соответствии с полученными инструкциями, мы можем ему пообещать помощь в перевозке людей, которые захотят переселиться сюда, а также товарами. Думаю, французы нас в этом поддержат.

Все это время я осмысливал свои слова и реакцию русских. Ко мне приблизился отец Мефодий.

— Король, если ты отпустишь французов за незначительный выкуп, это пойдёт на пользу всему христианству и коптской церкви в частности. Смирение, доброта, прощение — вот нерушимые постулаты, на которых стояла, и стоять будет православная церковь.

Он отошёл, а вместо него, приблизившись вплотную к трону, Кудрявский шептал мне в другое ухо.

— Не соглашайся, король! Эти аристократы, они обманут и предадут. Не верь им, они иго для народа, кровопийцы, эксплуататоры.

Сменивший его на посту у трона, Емельян Муравей лил воду на свою мельницу.

— Денег проси, мой король, денег! Пускай раскошелятся, да и у французиков займут. А то ишь… всё бы им на халяву. Добренькие нашлись. Пускай деньгу́ гонят, ироды.

Наконец, быстрые переговоры были закончены, и князь бодрым упругим шагом снова подошёл к трону.

— Великий унган и король Буганды. Я имею полномочия предложить тебе товары взамен выкупа, а также, не препятствовать переселению к тебе белых людей, и даже, оказывать им необходимое содействие, снабдив транспортом и вещами, на первое время.

Я уже давно всё обдумал, и решил сделать жест доброй воли для своих бывших соплеменников.

— Хорошо, я отпущу с вами пленных, взамен мне будут нужны все, желающие переселиться ко мне. Любых национальностей, форм вероисповедания и происхождения. Из разных стран, с разных континентов.

— Кроме того, вы должны прислать мне тысячу плугов, сбрую, сельскохозяйственные орудия, железо, медь, латунь, ткацкие станки, гончарное оборудование и оборудования для ручных кузен. Список всего необходимого вам подготовят мои помощники, — и я кинул взгляд на Муравья, — думаю, суммы в сотню тысяч франков будет достаточно для оплаты всего этого. Ну, или больше. Дерзайте…

На этом аудиенция и встреча была окончена. И стороны разошлись для согласования своих действий и для сообщения французам радостной для них вести.

Глава 19 Пророчество

Все эти события наслоились на множество других. Маховик истории закрутился с бешеной скоростью, разбрызгивая жидкую смазку и распространяя вокруг запах сгоревшего масла несбывшихся событий. Путевая стрелка перескочила, направив поезд, под названием Африка, на другую историческую развилку.

Колонизация Африки застопорилась, наткнувшись на неучтённый ранее фактор, но пока это было не сильно заметно. Продажи каучука во всём мире неуклонно росли, а сырьё для его производства почти перестало поступать. Уменьшились поставки слоновой кости, и в целом, распространение и расширение капитализма на чёрном континенте зависло под вопросом.

Соперничество колониальных держав усилилось, замерев в неопределённости статуса внезапно возникшего государства в центре Африки. Никто не ожидал, что возникнет такое препятствие. Это ещё больше подтолкнуло все последующие события.

Великобритания, осознав проблему, торопила, через посредников, Весёлого Роджера, как можно скорее уничтожить Мамбу. Вслед за арабским убийцей Азизом-аль Мухрамом, с тем же заданием отправилась и сборная солянка, из европейских наёмников, а затем и двое русских, находившихся в России в розыске за вооружённые ограбления и убийства.

Генерал Китченер продвигался вглубь Судана, а в Капской колонии концентрировались войска для захвата богатых золотом и алмазами территорий Оранжевой республики и Трансвааля.

Франция готовила Иностранный легион, чтобы решить проблему одним мастерским ударом и захватив Нигерские султанаты, проникнуть к озеру Чад, а оттуда уже нанести удар по территориям Иоанна Тёмного. Все остальные государства оборонялись.

Время неизбежно устремляло свой бег вперёд. Меня всё чаще стало посещать чувство, что я не успеваю. И когда Вазген через три месяца прибыл с ювелирными изделиями для императрицы, я решился на пророчество. Вызвав к себе князя, я передал ему серебряную вазу тонкой арабской чеканки, в которую были помещены три золотые розы, с разноцветными стеблями — чёрным, коричневым и розовым.

Два пойманных молодых орла были готовы к переезду и обучены сидеть на руке. В резную, изумительной красоты, шкатулку я положил кровоостанавливающие снадобья и мази на основе змеиных, пчелиных и других ядов, соков и выжимок из растительного сырья.

Не секрет, что многие знания о применении тех или иных трав были утрачены, да и не только трав. Многие растения Африки являлись эндемиками и их свойства стали известны только в конце двадцатого века. Тот же гинкго билоба, мака, канна, гонт, иланг-иланг и другие. Ибога, как я выяснил, использовалась в качестве основного компонента унганского пророческого зелья. Порядка семисот лекарственных трав можно было использовать, и это ещё было не все.

Алоэ, коготь дьявола, кат и другие, облегчающие боль и отёчность компоненты входили в состав этих мазей. Будущий наследник Российской империи Алексей, ещё не родившийся, страдал гемофилией. Об этой его болезни знал любой россиянин, который хоть чуть-чуть интересовался историей России. Знал об этом и я. Все эти лекарства и предназначались для будущего наследника императорского рода.

В шкатулке лежало и письмо, написанное мною лично. Текст его был очень коротким. Запечатанное восковой печатью, подаренной мне императрицей, оно лежало на дне резной шкатулки. На конверте, свернутом из грубой папирусной бумаги, прошитой нитками и пропитанной пчелиным воском, было написано по-русски.

«Лично в руки императрице Российской империи». «Конверт не вскрывать. Тот, кто вскроет письмо без разрешения императрицы, умрёт страшной смертью. Иоанн Тёмный».

Текст письма гласил.

«И будет у тебя пятеро детей, и пятым Алексей. Виктория, королева северного острова, проклянёт его своей кровью. И будет страдать он от тяжкой болезни. Береги его. В этой шкатулке лекарства, которые облегчат его муки, дадут силы справиться с болью. Мои слова — золото, чужие — железо. Железо рубит золото, но золото дороже железа. Времена пройдут, и сталь покроется ржавчиной и истлеет, а золотопродолжит сиять дальше. Верь мне. На вас божий крест. Всё в руках божьих, не всё можно изменить, но спасти вашу жизнь в моих силах. Многое открыто мне, но немногое я могу сказать».

Король Иоанн Тёмный, первый и последний во мраке веков.

Передав письмо, я затрясся в приступе унганской лихорадки, бешено вращая выпученными белками глаз. Вызванный эликсиром, психоз на время поглотил меня, позволив не ломать комедию, а реально произносить пророческие слова, которые давно были мною подготовлены и ждали подходящего антуража.

И хоть князь и был один, без сопровождающих, но не думаю, что ему никто не поверит, скорее, наоборот. Пена пошла у меня изо рта и поднявшись во весь рост и широко разведя руки в стороны, громовым голосом и особым речитативом я произнёс.

Шипение змеи во тьме веков звучит для умных, не для дураков.

Кто хочет, тот услышит, кто может, тот сможет, ищущий, да найдёт!

Смелый погибнет, трус всех обманет. Тень предательства накроет страну, а вера погибнет в бою.

На западе чернота, на востоке кровь, а посередине война.

И брат пойдёт на брата, и сын поднимет руку на отца, бойтесь люди подлеца.

Жди конца, не покоряйся врагу, власть оставь себе, к Богу обратись.

Крест подними и с ним иди, и да не оставят тебя силы твои.

Князь долго стоял, поражённый пророчеством, наконец, я очнулся и взмахом руки отпустил его. Забрав подарки, князь удалился. На следующий день я вызвал к себе штабс-капитана Мещерского.

Штабс-капитан Ярослав Филиппович Мещерский набрал уже столько информации, что она не помещалась у него в записях. Все блокноты, захваченные с собою, давно были исписаны. Да и чернила тоже уже закончились, и частично высохли. Писать приходилось местными красками, выпрошенными у Емельяна Муравья, с которым у него сложились неплохие отношения.

Благодаря этим отношениям, штабс-капитан пересмотрел своё мнение насчёт Иоанна Тёмного. Теперь он уже не думал о нём как о диком чернокожем царьке. Точнее, он по-прежнему считал, что Мамба дикий негр.

Но он был, как оксид серебра, чернящий сам металл, от природы белый и благородный. Мамба создавал государство, и не самыми жёсткими методами, как его предшественники, как в Африке, так и на других континентах.

Вызов к королю перед самым отъездом удивил Мещерского. Быстро собравшись, проверив кобуру пистолета со старым, многое повидавшим американским револьвером, он вошёл во дворец.

— Капитан, у меня есть к тебе дело. Ты веришь в пророчества?

— Нет, это сказки и мифы тёмных и необразованных людей, — «отбрил» короля Мещерский, и сам испугался своих слов.

«А ведь, и голову можно потерять за такие слова», — невольно подумал он. Схватят и привет, и его русоволосая голова украсит очередную пику перед дворцом. И осознание того, что он был личным врагом вождя не сильно обрадует его уже мёртвое сердце. Прочь, эти мысли, прочь!

— Я имел в виду, что они редко сбываются!

— Ну, хорошо, имеющий всякие глупости, капитан. Тогда слушай. У меня есть проблема, поможешь решить? Я расскажу тебе, что ждёт вашу страну в ближайшие десять лет. Можешь верить, или нет, это твоё дело. Но рассказать об этом своему руководству ты обязан. Ты же, наверняка, шпион. Можешь не строить озадаченное лицо, я тебе всё равно не верю. И ты, наверняка, знаешь штабную работу. Смотри…

Мамба достал и разложил на принесённом столе карты Африки, грубые и примерные, но это были настоящие карты. Наклонившись, Мещерский старался их хорошенько рассмотреть и запомнить. На них были нанесены все колонии и закрашены разными цветами.

— Скажи, откуда ударят французы и что предпримут англичане против меня. Что будут делать, по твоему мнению, немцы и португальцы. А я послушаю. Пойму, что ты не врёшь и хочешь помочь, награжу. Захочешь обмануть тупого дикаря, повешу и прокляну. Будет твоя душа болтаться по всей Африке. А тело твое даже земле не предадут, его сожрут дикие звери. Как тебе такая перспектива. А?

И хоть Мещерский не верил в подобное, но в глубине его души шевельнулся робкий червячок страха, грозивший вырасти в огромную змею. С усилием уняв волнение, Ярослав произнёс.

— У меня нет смысла вводить в вас в заблуждение, ваша Милость. Отвечу, как есть, и насколько хватит моих познаний.

Ещё раз, склонившись над картой и внимательно осмотрев её, он начал говорить, как его учили, анализируя силы противника, вероятные направления его ударов, а также, наиболее выгодные, с их точки зрения, маршруты.

Мещерский знал много. Он, правда, совсем не знал местный театр военных действий. Да и карта местности, выложенная перед ним, была мало информативна. Рельеф местности слабо отражён, специальных значков и вовсе не было. Обозначены только реки, да горные цепи, вот собственно, вся картина местности.

Тем не менее, при подготовке к путешествию, он внимательно изучил все карты, которые смог найти, а также, прочитал все справки, подготовленные офицерами Генерального штаба, в которых указывались вооружённые силы разных государств, размещённые в Африке.

Осмыслив увиденное, он взял небольшую палочку и стал водить ею по карте, одновременно озвучивая свои мысли по возможным боевым действиям, на мгновение забыв, что сейчас выступает не перед старшими офицерами Генерального штаба, а перед мистическим вождём богом забытой страны, в Африке.

Уточняющие вопросы, заданные Мамбой, были корректны и по теме, и он с удовольствием отвечал на них. Более часа длился импровизированный доклад, в котором Мещерский указал и вероятные направления ударов, и типичное вооружение, и возимый запас патронов на пулемёты и артиллерийские орудия, и носимый запас патронов обычного пехотинца.

Мамба внимательно слушал, даже записывал некоторые слова на папирусной бумаге, сосредоточенно скрипя огромным страусовым пером. Доклад закончился, и вместе с ним закончилось и очарование момента необычного военного доклада во дворце чёрного короля. Получив в награду тяжёлый кожаный мешочек с золотым песком и красивую восточную саблю, капитан был отпущен восвояси.

Ступив на порог, он внезапно вспомнил об обещании короля рассказать о будущем России и остановился. Повернувшись к королю, он спросил.

— Ваше Величество, вы хотели рассказать мне о возможном будущем России?

— Хм, ты же не хотел, да и вообще, мне не веришь?

— Да я не столько не верю, сколько… — замялся Мещерский.

— Да, наплевать, что ты сам себе думаешь, господин штабс-капитан белой армии. Мои слова не догма и к сожалению, я сознаю, что это бесполезное занятие предупреждать о ваших ошибках. Это не предотвратит их.

— Мои слова, слова чернокожего короля мелкого королевства, размером с Францию, никого не тронут. А зря. Да Бог с этим! Слушай!

«Бойтесь 1905 года. Не надейтесь на помощь. Вы преданы и забыты. Порт-Артур покажет ваши ошибки, а Цусима уничтожит флот. Опасайтесь восточного дракона, который нападёт на вас в 1904 году. Лев и белоголовый орёл носят островному дракону пищу и толкают на битву с медведем. Победа поможет спасти страну, поражение повернёт к ситуации 1905 года. Это первый звонок. А второго не будет».

— Если я доживу до этого года, я скажу и то, что ждёт вас дальше. Не доживу, эта тайна уйдёт вместе со мной. Мне не изменить грядущее, но спасти хоть что-то, в моих силах. Если Россия поможет мне, то придёт время, когда я помогу ей.

Спустя несколько дней, русское посольство и французские пленные двинулись в обратный путь, попрощавшись с хорунжим Григорием Мельниковым, надумавшим остаться здесь. Он решил попроситься к королю. Был он бобылем, детьми не оброс. Перекати-поле, а не человек. А здесь ему понравилось.

Здесь было раздолье и вольница. Земли сколько хочешь, работай только не покладая рук. Женщин полно, страшные, правда, так и казачки не все красавицы. А у бабы главное что? Красота? Не, врёшь! Фигура? Опять не попал. Ну, с женственностью у местных чернокожих всё было нормально, да и цвет кожи у них был разный. Можно и цветом, не как чугунок закопчённый, найти.

Так главное у женщины, што? Правильно…, чтобы покорная и не крикливая была. Сказал то, сказал сё, а она беспрекословно делает. Сказал — надоела, она в слезах ушла, и по первому зову обратно прибежала. Мужа почитает, о детях заботится, и таких здесь было — девяносто процентов, если не все. И это ужасно нравилось Григорию.

К тому же, вождь постоянно воюет со всеми подряд, а уж это он умел, да и жил этим. Конечно, местные тоже были не промах, особенно в войне в джунглях, но воевать-то приходится и крупными силами, а это делать он умел, а они — нет.

Отец его до атамана дослужился и рассказывал сыновьям о том, как он смог это сделать. Как управлять крупными подразделениями, как заботиться о людях, о тылах, о снабжении. Конечно, было и много воды в его рассказах, и откровенного хвастовства и отсебятины, но всё же, многое знал его отец.

Григорий был самым младшим из детей и самым непутёвым, поэтому и дослужился только до хорунжего, а мог и есаулом давно стать, если бы разгильдяем не был, пропащая его душа. Он думал, что Мамба не примет его, но ошибся, и был принят сразу на должность тысячника, но правда, учебной тысячи, набираемой из молодых негров, присылаемых отовсюду.

Набранные Момо, три тысячи воинов были доукомплектованы ещё двумя и отправлены на завоевание султанатов Нигера. Их вёл бывший зуав Саид, ему же были даны полномочия, заключать военные союзы со всеми племенами. А так как он сам был мусульманином, то и разговаривать с чернокожими мусульманами ему было легче, да и с не чернокожими тоже.

Мамба приказал ему создать северную коалицию против французов, не успевших ещё захватить мелкие государства вдоль реки Нигер и другие, прилегающие к ним территории. А там, где они уже обосновались, Саиду приписывалось их уничтожить и захватить эти территории.

С более крупными силами он не должен был сражаться, а сразу отступить, подталкивая к войне с французами местных князьков и султанов, обещая им помощь оружием и войсками, задабривая подарками.

Рас Алула получил приказ поднимать всю Буганду, а также, набирать войска в Южном Судане и захватывать территории, на которых проживали масаи и другие племена, принявшие сторону англичан. Всю территорию требовалось опустошить. Людей угнать, их селения сжечь, а урожай забрать с собой.

Захватить следовало всю территорию, прилегающую к Южному Судану и Уганде, кроме самого побережья и двухсот километров от него. Пусть тогда англичане идут вглубь страны, не имея ни проводников, ни союзников, ни продовольствия.

Побережье я захватить не мог. Против корабельных пушек мои войска были бессильны и неспособны противопоставить в ответ что-нибудь, кроме своих жизней. Великая война на уничтожение противника практически началась. Огнестрельного оружия было мало, несмотря на приобретенные трофеи, но чтобы захватить негритянские селения Британской Восточной Африки, оно было и не нужно.

Экспедиционные силы там отсутствовали, а местные негритянские племена были разобщены, и ничего не могли противопоставить моим войскам, сплочённым и организованным. Рас Алула Куби прекрасно понял задачу и одобрил её, бросив все силы на реализацию.

Жало получил задачу для реализации специфической идеи, пришедшей мне в голову, хотя она и была трудно реализуема. Помочь ему я просил отца Клементия, отправив уведомление в отдалённый скит.

Но если подумать и заставить, то она решаема. Хватит быть добреньким. После захвата английских колониальных территорий, в атаку должны были пойти люди Жало. Их он стал собирать по всем местам, обозначив точку сбора недалеко от монашеского скита отца Клементия.

Все эти, собранные отовсюду люди должны были атаковать Момбасу, но о них позже.

Луиш.

Луиш Амош валялся в беспамятстве на кровати, в своём небольшом, но уютном домике, рядом с ним сидела рыдающая Мария, не в силах ничем помочь своему мужу. Неделю назад его притащил на себе Леон Срака.

Никто не ожидал, что этот молчаливый и где-то, даже неприятный человек, способен вынести на себе другого и тащить его на протяжении двадцати километров. Никто не мог объяснить, почему он пошёл вместе с Луишем и набранным отрядом воевать против американских переселенцев. Внезапное нападение афроамериканцев на территорию Кабинды, было давно предсказуемо. Но, как и всегда в таких случаях, всерьёз его никто не ждал.

Шнеерзон отказался идти воевать, Сосновский тоже, оба занялись подготовкой к эвакуации совсем ещё крохотного, но уже известного в Кабинде, банка. Да и за семьёй Луиша надо было присмотреть. Вокруг шныряли разные мутные типы, участились случаи разбойных нападений и грабежей. Никто не выходил на улицу без оружия.

Местные негры тоже все попрятались, многие сбежали, либо взялись за оружие и вступили в отряды самообороны. Луиш, уподобляясь Мамбе, сформировал отряд из пятисот человек и вооружил их контрабандными винтовками, ещё пятьсот винтовок предоставили португальские власти и Луиш, внезапно для себя, стал командиром тысячи негритянских солдат самообороны.

Дальше больше. Раз отряд есть, значит, он должен воевать. И крепко поцеловав беременную жену и обняв маленькую дочурку, он выдвинулся вместе со своим отрядом на границу с Габоном.

Афроамериканцы пятитысячным отрядом вторглись на территорию Португальской Кабинды. Их встретило ополчение, отряды самообороны и немногочисленные наёмники, совместно с ротой пехоты правительственных войск.

Разгорелся ожесточённый бой. Тысяча Луиша отбивалась на левом фланге, когда их атаковали бывшие американцы. Гремели выстрелы, лилась кровь убитых и раненых. Крики, пороховой дым, закопчённые белые, и просто чёрные лица солдат, идущих врукопашную.

Никто никому не хотел уступать. Португальцы знали, что за ними остались беззащитные семьи, то же думали и местные негры, не питавшие иллюзий на счет своей пощады их отдалёнными соплеменниками. Афроамериканцам нужны были продукты и засеянные поля, которых у них и не осталось, в виду собственной беспечности, а также, отсутствия посевного запаса зерна и других культур и, кстати, у них тоже были семьи, которые хотели есть.

Коалиция португальцев, местных негров, наёмников и немногочисленных прибившихся к ним иностранцев, хоть и с большим трудом, но смогла отбросить нападавших, нанеся им ощутимы потери, но при этом, и сама потеряла до четверти своих солдат убитыми и до половины ранеными.

Луиш, находившийся поначалу позади оборонявшихся шеренг своего отряда, увидев, что его воины заколебались, повёл их в последнюю решающую атаку, громко крича Мария. Он присоединил к своей винтовке штык и устремился вперёд, вспоминая как это делали воины Мамбы, обученные казаками штыковой атаке.

Сильная контратака его отряда внесла посильную лепту и опрокинула левый фланг американцев, начав их разгром. Но Луиш уже этого не видел. Внезапно прилетевшая пуля опрокинула его навзничь, попав в грудь и пробив лёгкое. Он упал и его затоптали бы, если бы не подоспевший вовремя Леон. Подхватив раненого, он заставил ещё двух легкораненых солдат вынести Луиша с поля боя.

Они несли его попеременно, когда Леон отправил совершенно выдохшихся раненых негров за помощью в город, а сам понёс Луиша на спине дальше. Так его и нашли. Он медленно брёл, еле передвигая ноги, с потерявшим сознание Луишем на спине. Молча и неодолимо двигался он вперёд, к видневшимся городским постройкам. Грязные потёки пота, смешанные с кровью раненого, оставляли на его лице свои гротескные следы человеческих мук.

Громко кричала Мария, пытаясь облегчить муки раненого. Шнеерзон, мрачнея лицом, выслушивал оскорбления от Леона, который почти плевался и требовал, чтобы он вылечил Луиша. На резонное замечание Шнеерзона, что он, как бы, не врач, Срака отвечал: — В каждом еврее спит врач, лечи!

Устав отбиваться, Лёня Шнеерзон вспомнил всё, что слышал в детстве и видел у соседа, практикующего врача в Одесской глубинке, и приступил к лечению. У Луиша был закрытый пневмоторакс, это сулило надежду на выздоровление. Но большая потеря крови и высокая температура в разы уменьшала его шансы выздороветь.

Луиш боролся. В горячечном бреду он видел лицо любимой жены, рыдающей у его постели. Смутно знакомые лица его товарищей маячили где-то на периферии его зрения, не добавляя никаких эмоций. В одном из горячечных видений к нему пришёл Мамба. Подмигнув своим израненным глазом, он сказал: — «Держись Луиш, помощь близко», — и пропал.

Через два дня, когда силы Луиша были почти на исходе, прибыл гонец, добравшийся с оказией, с трудом минуя патрули. Это был тот же курьер, из местных негров, который доставил письмо Луиша Мамбе. Если бы не приданный ему вооружённый отряд воинов Мамбы, живым он бы уже не добрался.

Доставленное им лекарство, было незамедлительно частично влито в Луиша, а частично оставлено на потом. Распакованная мазь наносилась на рану, а марокканской амлой, согласно письменным указаниям, стала кормить его с ложечки любимая жена (она способствовала более быстрому рубцеванию лёгкого). Отключившись после принятия лечебной микстуры, а потом, накормленный присланной едой, Луиш стал медленно поправляться.

Но не только это способствовало его выздоровлению, а скорее, осознание того, что он нужен своей жене и другу, Мамбе, который опять проявил свои унганские провидческие качества и, фактически, спас его от смерти. Всё это наполняло организм Луиша жизненной силой и заставляло верить в будущее.

Глядя на него, что-то поняли для себя и все остальные. А прочитав присланное с гонцом письмо Мамбы, засобирались в путь. Дождавшись, когда Луиш окончательно поправится, а Фима Сосновский научится обращаться с револьвером и винтовкой, они отплыли.

Их путь лежал сразу в несколько европейских стран. Одной из них была Великобритания. Отдельно Ирландия, затем Франция, САСШ. Впоследствии их следы терялись и обнаруживались гораздо позже, и совсем не там, где их можно было ожидать. Но это уже совсем другая история.

Глава 20 Предатель

Азиз аль-Мухрам, по прозвищу «мягкотелый», вёл за поводок трёх мулов. Денег, полученных на выполнение задания, с лихвой хватило для необходимых приготовлений. И несчастных животных, честно выполнявших свою роль, ему жалко не было. Для них эта дорога была в один конец. Впрочем, не только для них. Для тех, кто восседал на этих животных — тоже.

Двух негритянок, самых пышных форм и дикарской красоты, он приобрёл на невольничьем рынке в Судане. С третьей девушкой пришлось повозиться. Но всё в этой жизни — достижимо. А деньги решают всё.

Эстель Рози была поймана на Каирском базаре, когда сопровождала свою хозяйку, важно шествовавшую в сопровождении нанятой охраны и рассматривающую местные товары.

Недалёкая Эстель тоже во все глаза рассматривала выставленные в лавках редкости и вкусности. Ей ужасно хотелось попробовать пахлаву. Но денег у бедняжки было мало, а хозяйка строга. И пока дородная мадам продвигалась вперёд, прицениваясь к персидским коврам, Эстель на секундочку задержалась, привлечённая вкусными запахами, источаемыми пахлавой, выложенной на дощатом прилавке, накрытом серой тонкой тканью.

Торговец, завидев её интерес, начал настойчиво рекламировать свой товар, вкладывая ей в руки крохотный кусочек лакомства. Эстель осторожно взяла этот кусочек сладкого восточного мира тонкими белыми пальчиками и, вложив его в рот, зажмурилась от удовольствия.

В этот момент, возникший словно бы из ниоткуда, дочерна загорелый египтянин отработанным движением накинул на неё чёрную паранджу, больше похожую на полотняный мешок, и, схватив в охапку, не успевшую даже пикнуть девушку, унёс с собой, быстро затерявшись в узких улочках базара.

Никто даже не посмотрел ему вслед. Дело обыденное и происходило с завидным постоянством. Это ремесло дожило и до наших дней. Ведь белокожие девушки всегда прельщали арабов, египтян и прочих восточных людей и были при этом недоступными. Судьба этих женщин была незавидна, и они быстро погибали, не дожив до старости, по понятным причинам, которых не хочется указывать в этой книге.

Заскочив в неприметный тесный дворик, египтянин быстро переадресовал свою добычу другому похитителю. Так Эстель Рози попала в сексуальное рабство. Хозяйка не сразу вспомнила про свою молодую служанку, а когда хватилась, было уже поздно.

Жалоба в колониальную администрацию ничего не дала — девушка бесследно исчезла. Потом был пойман исполнитель, а может, это был не он. Но кто-то был пойман, и кто-то был наказан. Девушка так и не была найдена, следы её затерялись в пустыни, после чего все сочли её погибшей, что в принципе, соответствовало действительности.

Сейчас Эстель, сидя верхом на муле, привязанная к нему, покачивалась в такт медленной ходьбы животного и лила слёзы, которые ещё не все смогла выплакать. Её берегли — ценный товар, грубо осмотрев при этом на предмет невинности. Она обладала этим достоинством, не зная до этого никого из мужчин. Это очень обрадовало хозяина, который вёз её вглубь Африки, ничего ей не говоря. Да она и не понимала его языка.

С ней никто не разговаривал. Другие девушки переговаривались между собой на своём наречии, которого она не понимала. Хозяин, похожий на обычного купца, тоже не знал французского, объясняясь с помощью понятных ей жестов.

Есть, пить, спать, в кусты. Вот и всё, что ей позволялось. Сначала её плотно охраняли, сопровождая везде. А потом, когда поняли, что бежать ей больше некуда, начали оставлять, вместе с двумя другими девушками, которые стали обучать её своему языку и предостерегать от опасностей пустыни и ядовитой природы Африки. Слишком она была ценным подарком, белая, среди чёрных.

В конце концов, их путь подошёл к концу. Они следовали в составе торгового каравана, охраняемого нанятыми для этого воинами. В город Банги они прибыли поздно вечером, и чтобы не привлекать к себе внимания, были помещены в большие хижины на окраине города, где стали ожидать своей дальнейшей участи.

Мягкотелый, мысленно потирая руки, отправился разыскивать Момо, которого нашёл дома, в окружении близких воинов. Многочисленный гарем, состоявший из двенадцати жён и множества маленьких детей, уже изрядно надоел Момо, и Мягкотелого он встретил сначала с недовольством, а после того, как узнал цель его прибытия, то с откровенной радостью.

Мягкотелый не озвучивал настоящую цель своего подарка. Но обе негритянки были жёстко проинструктированы на предмет того, что говорить своему будущему мужу. Они должны были восхвалять его и всячески склонять к захвату власти.

То же было сказано и Эстель, и она с ужасом ожидала первой «брачной» ночи с чернокожим. Всё её существо противилось этому, и она уже хотела наложить на себя руки, лишь бы не стать белокожей наложницей чернокожего военачальника, но за ней постоянно следили, пока не передали её Момо.

Как это и планировал Мягкотелый, Момо не стал откладывать в долгий ящик свою похоть, а в первую же ночь набросился на Эстель, в полной мере насладившись ею, а после заснул. Эстель прорыдала всю ночь, но вытащить кинжал из-под одежды Момо так и не решилась. Ударить себя ножом, этому противилось всё её молодое, хоть и жестоко поруганное, тело.

Вместо этого, она попыталась сбежать, но за входом в хижину её ждали и, скрутив, препроводили в хижины гарема, поручив старым жёнам, которые принялись её успокаивать. Наконец, зарёванная Эстель, с распухшим от соплей носом и красными, как у вампира глазами, забылась тяжёлым сном, полным кошмаров.

Момо проявил несвойственную ему заботу, и на следующую ночь не стал её мучить, а воспользовался прелестями следующей девушки, но уже чернокожей, а в следующую ночь наступила очередь третьей. Момо был доволен и принял днём своего персонального совратителя.

Мягкотелый, временно взяв на себя роль дьявола-искусителя, бочком просочился в хижину жестокого ближника Мамбы и начал непростой разговор.

— Приветствую тебя, о, могучий воин! Повелитель десятков тысяч солдат. Средоточие воинской мудрости и светоч непревзойдённого опыта.

Момо довольно улыбался, воспринимая источаемую Мягкотелым лесть как нечто, само собой разумеющееся. Хорошо, что нашёлся хотя бы один человек, который смог по достоинству оценить его таланты. А Мягкотелый продолжал заливаться цветастым соловьём, блестя восточными эпитетами, как павлин перьями хвоста.

— Несомненно, твои выдающиеся способности и воинский талант были оценены по достоинству Великим королём Иоанном Тёмным, — и после этих слов он согнулся в низком поклоне.

Момо поморщился и счёл нужным возразить ему на это.

— Нет, Мамба не захотел видеть очевидного, и приблизил к себе других людей.

— Несомненно, это великая ошибка… о, великий чернокожий воин! Ты достоин большего. Вай, вай, вай! Как нехорошо-то.

— А ведь ты бы мог и сам стать хозяином положения. Я слышал…, ты был правителем этого чудного города?

— Да, — самодовольно приосанившись на резной скамейке, сказал Момо.

Мягкотелый сделал пару мелких, со стороны практически незаметных, шажков к внимательно его слушающему Момо.

— Может, стоит попробовать? Я знаю несколько весьма влиятельных вождей, которые могут поддержать твои притязания на трон.

Но Момо уже испугался сказанного и замолчал, а потом сделал знак, что он больше не желает продолжать этот разговор. Что ж, решил про себя Мягкотелый, вода камень точит, придётся ещё немного подождать. А ночные кукушки пусть кукуют каждую ночь хвалебные оды безобразному и жестокому дикарю.

Даже для Эстель нашёлся мёд восточных речей.

— Послушай, белая голубка! Старый Азиз аль-Мухрам знает о том, что тебе не нравится спать с твоим нынешним повелителем. Такая у тебя незавидная судьба, хотя многие чернокожие девушки с радостью хотели бы оказаться на твоём месте.

Заметив гневное движение бровей разозлившейся девушки, он одним резким жестом остановил слова, готовые сорваться с её розового язычка.

— Постой, я знаю, как облегчить твои страдания. Каждую ночь, которую ты будешь проводить с Момо, шепчи ему на ухо слова о его всемогуществе. Это нетрудно, я научу тебя им. Взамен, я сделаю так, что он будет реже проводить с тобою ночи, отдавая предпочтение чернокожим девушкам.

— Как ты это сделаешь? — удивлённо проговорила Эстель.

— Ммм, ну например, скажу ему, что ты заболела, и он может от тебя заразиться белой болезнью. Или, скажу, что спать с тобой надо не чаще, чем раз в две недели, а то ты его околдуешь своей волей. Или…

— Достаточно, я поняла. Говори слова, которые он должен услышать. Я готова выучить их и говорить каждый раз, когда он лежит на мне. Но ты обещал?!

— Аллах свидетель моих слов. Я никогда не обманываю. Если Азиз обещал, он сделает, не сомневайся… белая голубка.

И каждую ночь, все три девушки, по очереди, лили сладкий яд лести в уши Момо, следуя той цели, ради которой они и были привезены. И хоть Момо состоял из плоти и крови, а не из пчелиного воска, но от такой атаки ему трудно было защититься.

Да и не собирался он защищаться. Чёрные зёрна предательства легли уже в давно готовую для них и удобренную собственными амбициями почву. Конечно, Момо до ужаса боялся Мамбу, считая его бессмертным унганом. Но Мягкотелый аккуратно расплетал его веру. Мелкими штришками он то высмеивал веру Момо в ужасность Иоанна Тёмного, то наоборот, доказывал, что Мамба такой же человек из плоти и крови, как и они, приводя различные примеры его смертности, вроде шрамов на теле или полученных увечий в бою. А также, его проигрыши в сражениях, из которых он вырывался, хоть и чудом, но чудом объяснимым. Всё это изрядно подорвало веру и страх Момо перед Мамбой.

И наконец, пришёл тот день и тот час, который окончательно переломил веру и зависимость Момо от своего короля. 1897 год был в самом разгаре, когда сначала ушёл с приведённым Момо войском зуав Саид, вместе с Мванги, бывшим королём Буганды.

А потом, и оставшиеся воины были фактически отняты у него приблудным казачьим есаулом. У Момо осталось не более пятисот человек, из которых не все были ему преданы. Ярый тоже давно ушёл в поход. А рас Алула так и не появился, получив приказ воевать дальше.

Более удобного случая, для организации военного переворота и свержения Мамбы с трона, не было. Мягкотелый заверил Момо, что после того, как король будет схвачен, ему больше ничего не надо делать. Всё остальное сделает сам Азиз. Иоанн Тёмный, вождь народа банда и король Буганда, просто исчезнет. Для всех подданных будет объявлено, что он удалился в отдалённый скит к отцу Клементию, а по дороге пропал, уйдя в неизвестном направлении.

Мамба не первый раз исчезал, и никто особо тревожиться не будет, а потом будет поздно, и власть достанется только Момо. Конечно, есть ещё Ярый и Кат, который ушёл по приказу короля в немецкий Камерун. Но их устранение Мягкотелый, опять же, брал на себя.

Рас Алула находился в Экватории, и ему не было дела до внутренних разборок, а больше конкурентов и не было. Буганда Момо была не нужна, а значит, и катикиро тоже был исключен из игры. Всё это ему вежливо пояснил Азиз, и они приступили к разработке плана захвата короля, тихо проводя переговоры со своими воинами, стараясь, чтобы это не стало известно королю.

Разработка звучит громко. На самом деле, всё придумал Азиз аль-Мухрам, и стал подталкивать к реализации своего плана Момо, который ещё окончательно не решался на захват власти.

Зайдя в девчачью хижину, где проживали две мои ненаглядные дочки, я увидел, как их наставница и бывшая кормилица Нгонго делает мне знаки, для приватного разговора. Кивнув головой, словно бы своим мыслям, я вышел за ней в другую, гораздо меньшую хижину, расположенную во внутреннем дворе небольшой усадьбы, на территории которой и жили мои девчонки.

Там меня ждали.

Одна из жён Момо пришла ко мне с личным докладом и, поклонившись, стала быстро-быстро говорить, рассказывая сразу обо всём. Несмотря на то, что её информация была сбивчива, и она постоянно перескакивала с одного на другое, я понял только одно. Момо что-то задумал, и то, что он задумал, не сулило мне ничего хорошего.

Эти три новые наложницы, которых ему привёз один из арабских купцов, постоянно твердили о его мужских подвигах. Но не о тех, которые он совершал в постели, а о других — военных.

И что-то мне подсказывало, что сами они не способны были до этого додуматься. Какое им дело до воинских подвигов их хозяина. Главное, быть сытыми, постоянно отдыхать от ночных трудов, ничего не делать и помыкать другими женщинами, утратившими своё влияние на мужа.

Этот фактор и сыграл основную роль того, что я быстро узнал обо всём, что творилось в личном гареме Момо. Да, мне докладывали многое и многие, и я специально заботился о женском наушничестве. Но не всё и не всегда женщины готовы рассказывать.

Тем не менее, мне нужно было больше информации обо всём, что происходило в доме Момо, а особенно, кто такой этот Азиз. Как назло, я отослал самых верных моих приближённых, и провести расследования без огласки не мог. Оставалось ждать активных действий и готовиться к ним.

Этот Азиз, лавку которого я посетил, обходя, вроде как случайно, городской базар, был тот ещё фрукт. Слащавый, в меру наглый, в меру угодливый, в меру честный. Всё в нём было в меру, и это-то и было ненормально. Не бывает таких купцов среди арабов.

Им всегда хочется всего и сразу, их интересуют не «длинные», а «короткие» деньги. То есть те, которые можно получить здесь и сейчас, а не гораздо позже и с определёнными трудовыми и временными затратами, пусть и намного большие.

Насторожил меня и его взгляд — острый, как кинжал, быстрый, как змея, и осторожный, как степной сурок. Не тот он был, за кого себя выдавал. Никак не показав своих эмоций, а только попеняв на плохое качество его товаров, я удалился. Торговал он медными украшениями, ножами, кусковым сахаром и восточными сладостями.

Не ожидая для себя ничего хорошего, я начал готовиться к нападению, для чего, втайне переговорив с есаулом, собрал команду из пришлых казаков и разных авантюристов, которым назначил проживание недалеко от своей хижины, а сам не расставался со своим маузером, а также принес во дворец и многозарядный винчестер.

Незаметно для всех, в небольшой, специально сделанной за троном нише, я спрятал неожиданный сюрприз для любого, кто решил безнаказанно напасть на меня. Свою охрану я не стал усиливать, чтобы не спугнуть инсургентов, но зато, выдал им, помимо и так бывших у них магазинных винтовок, ещё и револьверы.

Ещё я решил устроить светский приём, в его африканском исполнении, пригласив всех торговавших в Банги купцов. Обслуживающий гостей мой личный повар обходил всех чашей с пальмовым вином. Практически все его попробовали, кроме Азиза аль— Мухрама. Это не ускользнуло от моего внимания.

И хоть этот Азиз сослался на то, что Коран запрещает им пить вино, я не поверил ему. У него были другие причины, чтобы не пить то, что предлагали ему от моего имени. Видимо, моя слава давно бежала впереди меня. Ну и ладно.

Момо нервничал. В нападении согласились участвовать сто пятьдесят семь воинов, остальные отказались. Не всем это и говорилось, а те, кто отказались, были сразу же либо убиты, либо связаны. Первая пролитая кровь соединила заговорщиков покрепче кандалов.

Возглавляя свой отряд, Момо стал пробираться к дворцу Мамбы, где тот ночевал в последнее время. Мягкотелый, сменив личину тюфяка, переоделся во всё тёмное, уподобившись известным в древности ассасинам, из рода которых он и происходил.

Вместе с ним шли ещё двое из его команды. Он собирался вмешаться, если всё пойдёт не так, как это планировалось. С собой у них было только холодное оружие. Огнестрельное они не брали принципиально, надеясь обойтись старым, давно испытанным способом убийства себе подобных.

Вечер обещал быть томным, а на самом деле был удушливым и влажным, но он прошёл, уступив место прохладе чернильной экваториальной ночи. Воины Момо осторожно пробирались по спящему городу, огибая хижины и скрываясь в тени деревьев, хотя в этом и не было особой нужды.

Чёрная кожа прекрасно скрывала их лучше всякой темноты. О присутствии можно было узнать только по шорохам, бряцанью оружия, да по острому запаху пота, источаемому их телами. Подобравшись ближе к дворцу, они попытались бесшумно снять часовых, и частично им это удалось.

Но телохранители короля были самыми лучшими воинами и не страдали безалаберностью. Одного из них удалось застать врасплох, остальные вовремя среагировали. Завязался короткий и яростный бой.

Сначала послышался звон оружия, чуть позже, как бы нехотя, раздались револьверные выстрелы. Ровно полминуты дали мне обороняющиеся телохранители, как подсказали мне мои внутренние часы. Я давно уже проснулся и прислушивался к ночным звукам, поглаживая вычищенный накануне винчестер.

Каждую ночь я засыпал, предчувствуя нападение, и каждое утро просыпался с одной мыслью — «не сегодня». Можно было нанести удар самому, но я не был уверен до конца, кроме того, мне нужна была показательная казнь, основанная на железных доводах. К тому же, я основательно подготовился и не ждал никакого подвоха.

Но враг оказался хитрее, чем я думал. Поняв, что они обнаружены, по приказу Момо, его воины сначала открыли огонь по дворцу, а потом ворвались в него.

Сборный отряд есаула, услышав выстрелы, выбежал в полной боевой готовности мне на помощь, но сразу же попал в засаду и был вынужден вступить в бой. Сняв предохранитель и лёжа на полу, я быстро отстрелял из винчестера весь магазин. На проходе возникла свалка из убитых и раненых, но изрешечённые пулями стены уже рубились мечами, саблями и широкими ножами.

Делать нечего, и в ход пошёл последний довод королей. Как огромный, бревноподобный и злой, как тысяча кобр, пополз я к спрятанному в нише пулемёту, опасаясь свистевших вокруг меня пуль, пробивавших тонкие стены дворца со всех сторон. Его задняя стена была более толстая, и пули её пока не прошивали.

Выкатив пулемёт Максима на прямую наводку, я дал волю ярости. Пулемет загрохотал, выплёвывая свинец. Пули, впиваясь в тела предателей, сбрасывали их на пол и разрывали тонкие стены дворца в клочья. Я стрелял, пока не закончилась лента. А расстреляв её, стал возиться со следующей, пока, наконец, не услышал яростные крики прорывавшихся ко мне отовсюду моих воинов, разбуженных грохотом сражения.

Предатели, потеряв от пулемётного огня большое количество людей, дрогнули и побежали. Поток бежавших вне себя от ужаса воинов подхватил с собой легкораненого Момо и понёс с собой, и он не видел, как в свете разгорающегося пожара, во дворец, пробив себе путь, нырнули, одна за другой, три тёмные фигуры.

Я не успел вставить следующую пулеметную ленту, как увидел, а скорее, почувствовал атакующих меня людей. Подняв на них глаза, я был вынужден бросить треклятую ленту, схватившись за валяющееся недалеко от меня копьё.

Три человека, или демона, я сразу и не разобрал, заплясали вокруг меня свой смертельный танец, рубя меня саблей и короткими прямыми клинками. Ах, ты ж, мать перемать. Чешую вам «крабью» во все носовые отверстия и ржавый якорь в руки, гады вы и суки.

Еле изворачиваясь от их быстрых движений, отбиваясь от них копьём, я стремительно проигрывал этот бой, пока чувствительный удар по ноге не напомнил мне о деревянной кобуре подаренного маузера.

Всё это время, позади подпрыгивала от резких движений моего тела деревянная кобура с маузером, о котором я начисто забыл в горячке боя. Взвинтив на короткое мгновение темп боя, я ударил копьём одного из своих противников. Копьё пробило его живот и застряло в теле. Оставив копье, я отпрыгнул назад, но до конца не успел увернуться от удара короткого клинка. Клинок рассёк на мне толстую кожаную безрукавку, прикрывавшую корпус.

Опять моя кровь оросила тело, начав свободно стекать по нему вниз. Моя правая рука метнулась назад, расстёгивая кобуру и вырывая из неё маузер. Следующий удар я пропустил мимо себя, отшатнувшись назад и вправо. Вражеский клинок повторно распорол безрукавку и ушёл дальше.

Маузер, наконец, выскользнул из кобуры и столкнулся в воздухе с саблей. Удар свободной левой рукой, пинок ногой, выстрел, выстрел, выстрел. И все трое ассасинов оказались на земле.

Держась за простреленный живот, Мягкотелый достал метательный нож и без замаха метнул его в короля. Но, видно, годы стали сказываться, или глазомер подвёл его в кромешной, потусторонней тьме, царившей вокруг, несмотря на полыхавший огнем снаружи дворец.

А может, Мамба действительно продал свою душу злым духам, как про него говорили. Но он успел отклонить голову, всего на дюйм, из-за чего острое лезвие промелькнуло мимо его уха, даже не задев.

Ах, ты ж паршивец, матюкнулся в сердцах я, когда нож просвистел мимо моего уха. И со злорадной ненавистью омерзительного киношного злодея несколько раз нажал на спусковой крючок маузера.

Пистолет содрогнулся три раза, исторгнув из своего ствола пули. Две из них пробили грудь убийцы, а третья раздробила череп, расплескав по полу его мозги.

Второго тяжелораненого я просто обездвижил несколькими ударами по рукам рукоятью маузера и прострелил его ногу. Метнувшись к шкатулке со своими эликсирами, я стал там суетливо рыться, спеша найти нужное мне зелье, для обеспечения мук испытуемого и развязывания ему языка.

Как я и предполагал, он ни за что не хотел раскрывать свои тайны, и только после того, как я влил в него насильно ядовитую гадость, которая стала сжигать ему все внутренности, он прошептал, что его наняли. Нанял его Мягкотелый, который сейчас валялся дохлой кошкой в двух шагах от него.

Через пару минут он испустил дух. Скорее всего, у него остановилось сердце, а возможно, он смог остановить его сам, либо ранение и моё «лекарство» добило его окончательно. Ничего существенного я не узнал, кроме клички главаря убийц. Теперь следовало разобраться с Момо и примерно его наказать, вместе с его подельниками.

Момо оказался жив. Пойманный моими воинами, он трясся в одной из хижин, ожидая расправы над собой. Возле него сидели и лежали, связанные по рукам и ногам верёвками, его выжившие люди. После бессонной ночи я ушёл спать, пристрелив пару раненых людей Момо. Лечить я их не собирался, а определённый посыл сделать следовало уже сейчас, да и зачем им мучиться, я же не садист.

Глава 21 Казнь

Утро наступило где-то ближе к обеду. Со всего Банги и его окрестностей сбежались люди. Вся моя сущность противилась этой казни, но другого выхода я не видел. Когда-то я был цивилизованным юношей, даже, можно сказать, толерантным. Мне было дурно смотреть на оторванный хвост ящерицы, который она оставляла, чтобы спастись из жестоких лап мальчишек.

Сейчас же я стал совсем другим. Когда тебя целенаправленно травят и хотят убить, ты по-другому начинаешь смотреть на этот мир, если, конечно, выживешь. Вокруг дикая природа, с такими же дикими людьми. А цивилизованные, как ты думал, люди пытаются продырявить тебя, наделав в тебе совсем не нужных дырок, отчего поневоле станешь таким же диким, как и окружающие.

«Среда формирует сознание», — как говорят материалисты. Теперь Я тут среда, и Я буду формировать ваше сознание. Раз пошла такая пляска — режь последний огурец.

На казнь собрались все, кто смог. Вернулся Жало со своими подчинёнными, остальные были слишком далеко. Есаул с перевязанной головой стоял рядом, командуя своим тысячным отрядом персональной охраны. На окраине города была вытоптана большая площадка, на которой сооружён помост с виселицей. Всего на казнь были приглашены тридцать семь человек, во главе с Момо. Остальные либо погибли, либо разбежались.

Весь город уже гудел, обсуждая ночной бой и моё чудесное спасение. Возле помоста лежали три раздетых трупа ассасинов. Все они были арабами. Сухие, поджарые тела, одинаково хорошо переносившие и холод горных вершин и жару опалённой солнцем пустыни. Сейчас они не производили впечатления супер героев, а простреленная голова Азиза аль-Мухрама уже была отделена от тела и украсила собою очередную пику.

Момо угрюмо молчал, склонив свою чёрную голову, и исподлобья посматривал на пустую пику, которую, как он думал, приготовили для него. Но он ошибался, это была бы слишком лёгкая смерть для предателя. Его ждало гораздо более жестокое наказание.

По моему приказу, его положили на помост и, перехватив голову, широко раскрыли рот, вставив туда глиняную воронку. Чинно, не спеша, я взошёл на помост, поправил свой маузер. Погладил окровавленную ткань, закрывавшую мою рану. Передвинул к себе деревянную кобуру маузера, а затем, раскрыв её, достал не мощный пистолет, а невзрачный пузырёк из тёмного стекла.

Подняв его над головой, задумчиво рассмотрел на свет и выдержал паузу, от которой у Момо потёк тоненькой струйкой пот, стекая по щекам и падая на дощатый помост. Затем, быстро открыв пузырёк, одним движением опрокинул его содержимое в воронку, по которой зелье безумия стекло Момо в рот.

Дикий горловой крик пронзил тишину казни. Чудовищным усилием голосовых связок и мышц гортани Момо пытался исторгнуть из себя это зелье. Он начал безумно вырываться и даже смог приподняться, несмотря на то, что его удерживали шесть сильных воинов.

Но подбежали ещё четверо, и его опять пригнули к помосту. Медленно, по капле, зелье стало проникать внутрь организма, отравляя его. Я же, подняв руки к небу, глухим утробным голосом стал взывать к богам вуду. Через пять минут, в полной тишине, Момо стал конвульсивно дёргаться. Ещё через пять, из его рта вытащили воронку и отпустили его, а через десять минут с помоста поднялся уже не человек, а пустышка.

Бессмысленно оглядывая всех вокруг, это существо могло только пускать слюни, и тут же обмочилось и обгадилось. Существо, бывшее когда-то смелым и жестоким воином, а потом большим военачальником, сейчас не могло ни разговаривать, ни делать осмысленные действия. Он стоял, бездумно пялясь в никуда, пускал пузыри и время от времени издавал животные звуки, в которых не было абсолютно ничего человеческого.

Вся толпа, включая пленных, шарахнулась от него. А Момо вдруг завыл, как голодный волк в степи. Этот душераздирающий вой встряхнул всех. Многие бросились бежать, а я произнёс.

— Слушайте все. Я отнял у него душу, и теперь она принадлежит мне, во веки веков. От Момо осталось только тело, кто возьмёт его себе? Гробовая тишина установилась вокруг, все кто ещё не успел сбежать, ощутили вдруг острую потребность сделать это сейчас.

Пленные начали дёргаться и бросаться на своих конвоиров, спеша умереть от их острого штыка, боясь быть вечно проклятыми и ходить пустой телесной оболочкой без души по просторам Африки.

Обернувшись к ним, я произнёс.

— Вас ждёт другая участь, чем Момо. Готовы ли вы искупить смертью своё предательство?

— Если готовы, то для вас есть задание. Я дам вам возможность умереть в бою, и ваши души останутся при вас навсегда. Я не возьму их себе, но и вы должны выполнить всё, что я вам прикажу, иначе…

Все, оставшиеся в живых, согласились, кроме одного, который, не выдержав увиденного, умер от разрыва сердца, досрочно отправившись в подземные или воздушные чертоги, сбежав тем самым от моего гнева. Но мне хватит и тех, кто остался.

По моему знаку, их увели с помоста, а убитых похоронили. Телесную оболочку Момо увели к моему наполовину сгоревшему дворцу. Теперь его место было у входа. Здесь его кормили и поили, здесь же он и гадил, а его испражнения убирали его бывшие жёны, по очереди, кроме тех, которые доложили мне вовремя о его предательстве.

Остальные были обращены в служанок и стали ухаживать за своим бывшим мужем. Его дети были отданы в другие семьи, а с тремя последними я ещё не решил, что делать. Эстель Рози я приставил служанкой к моим дочкам, заодно и французскому их научит.

Интерлюдия.

Леонид Шнеерзон и Леон Срака взяли немного денег из кассы Первого Африканского, в который их и положили в своё время. Затем они отправились на переговоры с португальской администрацией, надеясь получить денежную компенсацию за участие в проведении боевых действий на их стороне, полученные при этом ранения и утрату денежных средств.

Итогом их похода была сумма в сто тысяч рейсов, и она их устроила. Забрав деньги, они сели на ближайший пароход и отчалили в САСШ, где по прибытии в Бостон учредили акционерное общество. Португальские рейсы пришлось обменять по курсу в одном из Бостонских банков.

На роль зиц-председателя акционерного общества «Рога и копыта», прошу прощения, «Алмазы и изумруды», был найден опустившийся бомж Гарри Томас, бывший раньше мелким клерком. Он безоговорочно принял все навязанные условия и, влив в себя полбутылки самого дешёвого виски, отрубился до утра.

Наутро, проспавшись и получив пятьдесят долларов задатка, он вместе с Леоном отправился по магазинам, одеться и привести в себя в порядок. Пятидесяти долларов не хватило, но в сто он уложился. Затем они сняли офис в одном из импозантных зданий на центральной улице. Заказали и впоследствии повесили на дверях двух арендованных кабинетов таблички.

На первой двери надпись на табличке гласила «Black Diamonds of Africa», на второй «Stock sale».

Шнеерзон поднял старые связи, которые у него оставались ещё с первого приезда, и теперь арендовал тесное подвальное помещение, где установил небольшой печатный станок, на котором штамповал акции своей фирмы.

Идея, которую подкинул им вождь, была неплоха, но требовала тщательного подхода, и могла не реализоваться, если подготовиться к ней плохо. Поэтому, Шнеерзон принялся тщательно печатать бумажные акции с витиеватым рисунком, который изображал очертания африканского континента, в виде гротескного крупного алмаза.

Всё остальное пространство на билете занимали завитушки и собственно текст. Получилось неплохо, даже скажем так, лучше, чем в типографии, и главное, никаких концов. Кто, где, откуда. Фальшивомонетчика очень трудно найти, и никому в голову бы не пришло, чтобы эта публика самостоятельно печатала не деньги, а акции.

В данном случае, эти акции не имели цены, хотя и были сами по себе просто бумажками. Шнеерзон сразу решил играть по-крупному, и не гнушался ничем. И пока скромная и никому не известная фирма «Чёрные алмазы Африки» потихоньку набирала оборот в рекламе своей деятельности.

Но, не «МММ» единым, и вместе с Леоном они начинали заниматься и другими аферами, которые подсказывал им изощрённый ум отпетого авантюриста, начав с самогоноварения. (В данном случае отпетый авантюрист означает, что его мысленно похоронили и уже отпели у священника).

С этой целью было куплено полуразрушенное здание на окраине порта, куда сваливали рыбные отходы с рыбного базара, и которое попросту являлось свалкой. Постоянно гниющие рыбные остатки и крики обалдевших от гниющей еды чаек привносили необходимый колорит в их дело.

Если зайти в это, изрядно подремонтированное изнутри, здание, то можно было приятно удивиться наличию там порядка, относительной чистоте и большому количеству разнообразных агрегатов, с блестящими и не очень металлическими боками.

Эти агрегаты были не чем иным, как дистилляторами, перегонными кубами и прочими приборами, помогающими добиваться максимального выхода спирта из бурлящей в них подогретой браги. Схема была нарисована Мамбой и дополнена различными замечаниями по уменьшению неприятного запаха и добавлению различных добавок, улучшающих вкус исходного продукта.

Самогоноварение в САСШ было запрещено с восемнадцатого века, поэтому ничего удивительного не было в том, что Шнеерзон скрыл свой мини спирт завод в практически заброшенном здании морского порта города Бостона.

Для производства самогона требовались три вещи: — сахар, сырьё и вода. Вода бралась из реки Чарльз, впадающей в залив Массачусетс. Она была не совсем чистая, но песок и древесный уголь частично помогли решить эту проблему. Дальше, наполовину очищенная вода заливалась в большой медный котёл с брошенными туда серебряными долларами, кипятилась и затем сливалась через тонкое ватное одеяло в другую ёмкость.

Там вторично кипятилась, добавлялись улучшающие вкус травы, набранные на окрестных пустошах, или кочаны кукурузы, или ветки фруктовых деревьев, вообще всё, что могло впитать в себя лишнее, и в то же время улучшить вкус воды и смягчить её. Вода опять сцеживалась и отстаивалась.

Сахар и пшеница, а также кукуруза, ячмень, картофель шли прямиком из внутренних районов САСШ на вывоз из порта города Бостон. Поэтому, при наличии знакомых грузчиков в порту и проплаченных чиновников, там же, всегда можно было сотню-две килограммов зерна или корнеплодов спокойно забрать. Или, просто купить, проще и дешевле, в обход обычной продажи.

Оба компаньона не гнушались и сгнившими продуктами, доставленными из южных регионов или Южной Америки. Браге всё равно из чего бродить, из зерна, гнилых апельсинов или почерневших и сморщенных бананов. Сахар покупался там же, и процесс пошёл.

Забродила в огромных чанах брага, впоследствии заливаемая в аппарат для самогоноварения, там она равномерно подогревалась, испарялась, конденсировалась и выдавала чистый отменный спирт. Характерный запах выводился не наверх, а в выкопанную для этого траншею, накрытую досками и засыпанную землёй, которая выходила прямиком на свалку, где самогонное амбре смешивалось с рыбным.

Полученный спирт дополнительно очищался кокосовым углём или перманганатом калия, процеживался и смешивался с вкусовыми добавками. По совету Мамбы, они делили полученный алкоголь на три вида.

— «Пойло» — самый худший самогон, плохо очищенный и сделанный из картофеля.

— «Чистоган» — люксовый, хорошо очищенный спирт из зернового сырья.

— «Ликёр» — сладкие настойки на ягодах, фруктах, анисе, шишках, мхе, змеях и остальном, что смогли достать.

Связи с контрабандистами, морской порт, качество сырья, и в два раза меньшая цена, чем официально производимый алкоголь, резко повысили возможности сбыта, и деньги потекли к ним тонкой алкогольной речушкой.

Алмазная фирма стала продавать свои акции. Зиц-председатель демонстрировал горсть алмазов, полученных от африканских проходимцев, и пылал энтузиазмом. Акции имели начальную стоимость 1 доллар, но они стоили всё же дороже, чем стоимость бумаги и краски, потраченной на них.

Помимо обычной рекламы в газетах, были наняты и уличные мальчишки, которые получив за труды по десять центов за два часа горлопанства, также выкрикивали рекламу фирмы «Black Diamonds of Africa».

Любой посетитель, собирающийся приобрести акции, когда открывал дверь с надписью «Stocksale» (продажа акций), сразу попадал в атмосферу африканского континента. Продолговатая прямоугольная комната, заканчивающаяся высокой стойкой с бюро, была вся уставлена колоритными деревянными фигурками из ценных пород дерева.

Кругом лежали цветастые африканские циновки, а на стенах висели ритуальные маски и холодное оружие, вроде метательных ножей и копий. В одном из углов стоял большой, сделанный из толстой кожи носорога, ростовой щит.

На стойке располагалось несколько намертво прикрученных коробочек, со стеклянным верхом, сквозь который каждый посетитель мог убедиться в наличии алмазов, как таковых. Были там и другие камни, вроде мелких рубинов, изумрудов, топазов и доселе неизвестных танзанитов, найденных на территории Уганды и пока неизвестных широкому кругу покупателей.

Все камни были настоящие, в чём легко можно было убедиться любому. Иногда происходили досадные случайности, вроде кражи мелких алмазов, что, всё-таки, не огорчало владельцев, а скорее, напоминало чёрный пиар и деловитое пренебрежение с прицелом «а у нас их ещё много». Опосредованно, это тоже сыграло определённую роль в популяризации фирмы.

«Добыча алмазов и прочих драгоценных камней в Габоне и Конго» — это основной вид деятельности, как было заявлено в уставе акционерного общества «Black Diamonds of Africa». Был у акционерного общества и свой слоган: — «Думай о будущем! Делай деньги на алмазах, как на чёрных». Дело потихоньку раскручивалось, и акции сначала подорожали до двух долларов, а потом и до пяти, и даже до восьми.

Убедившись, что бизнес начал приносить доход, Шнеерзон оставил на спирт заводе Леона, а сам рванул в Новый Орлеан, играть в карты и продвигать новый аттракцион невиданной щедрости. Он решил организовать подпольный тотализатор на грядущие события. Ему и самому поначалу слабо верилось в те пророчества, которые изрекал Мамба, но после предсказания смерти Александра III, восшествия на престол Николая II, он решил рискнуть.

В будущем 1898 году Мамба напророчил САСШ войну с Испанией и последующий захват её колоний на Филиппинах, Кубе, Гавайских островах. Стоило сыграть на этом.

В Новом Орлеане, в обществе отъявленных завсегдатаев различных игровых клубов и полуподпольных казино, Шнеерзон громогласно утверждал, что не позже, чем через полгода, САСШ аннексируют Гавайские острова, а Куба станет протекторатом САСШ. Он бился об заклад, клялся, чем угодно и, в конце концов, сформировал приличный капитал под свою полуподпольную букмекерскую контору.

Но пока события не состоялись, он работал мелким букмекером и искал любую возможность увеличить доход к тому, который уже и так имел. Самогонный бизнес набирал обороты и стал приносить ощутимый доход, но пока ещё не был вскрыт. Полиция постепенно стала чуять неладное, но думали пока на мелких самогонщиков, и не в Бостоне.

И Шнеерзон, на время оставив Новый Орлеан, вернулся в Бостон, где затеял продажу легальной русской водки, срисовав этикетку с одной из бутылок, которая приплыла из-за океана. Первая партия алкоголя отбыла вместе с ним в Новый Орлеан и дальше в Мексику, а оттуда в государства Южной Америки.

А из Мексики потекла текила в обратный путь, всё больше запутывая надзирающие органы. Срака мастерски подставлял мелких конкурентов, «сливая» полиции небольшие партии алкоголя и отводя удар от себя.

Шнеерзон не жалел денег на взятки, подкупая через подставных лиц всех подряд, в чём ему помогал Стив Роджерс, получавший за это комиссионные. Но и возможность в любой момент уплыть в Африку Лёня Шнеерзон предусматривал, для чего была куплена небольшая парусная яхта и названа им «Snake».

Многие подумают, что он был доволен и хотел просто разбогатеть, оставшись в Америке, и будут правы. Леонид Шнеерзон давно уже достиг всего, о чём мечтал в Одессе, подсчитывая копейки, вырученные самыми различными способами. Но разбогатев, он не получил удовлетворения от этого и творческая жилка толкала его дальше. Да и легализоваться здесь было затруднительно.

Американское правосудие, оно такое. Сегодня ты друг и лепший кореш, а завтра тебя «возьмут», потому что изменилась политическая конъюнктура. А в Африке всегда тебя ждут и, можно сказать, надеяться на тебя. Это чувство — дарить надежду, было необычным в ощущениях. Лёня был сентиментален и всегда норовил помочь старушке донести тяжёлую сумку, что, правда, не мешало ему ограбить её сразу же. Чувства — это одно, а жизнь — это другое.

Риск, аферы, авантюры, приключения заставляли кипеть кровь в его жилах. А впереди виделись ещё большие приключения, множество авантюр и возможностей заработать больше денег. Он ещё не успокоился и не собирался успокаиваться.

Гори, гори, моя звезда, гори всё ярче, до конца!

* * *

Следующая глава в этой книге последняя. Больше книг бесплатно в телеграм-канале «Цокольный этаж»: https://t.me/groundfloor. Ищущий да обрящет!

Глава 22 Ритуал Вуду

После долгого перерыва прибыл армянский купец Вазген, который привёз давно ожидаемый орден Венценосного орла. Получилось действительно очень красиво. Четыре заострённые секировидные лопасти германского креста, сделанные из золота, были усеяны прекрасно огранёнными чёрными алмазами.

Молодой венценосный орёл давно уже был пойман и ждал своей участи быть подаренным самому Германскому кайзеру. Мундир африканского паши тоже был готов. Можно было сказать, все подарки в сборе. Оставалось дождаться только представителя второго рейха, который, отчего-то, не торопился.

Между тем, наступал 1897 год, и мне надо было основательно поторапливаться. К этому времени вернулся Ярый, со своим уже десятитысячным отрядом. Во всех крупных селениях им были оставлены небольшие отряды, сформированные из местных негритянских племён, вооруженных холодным оружием, с редкими вкраплениями захваченных трофейных, преимущественно старых или очень старых, ружей.

Но и воевать им сейчас было не с кем. Леопольдвиль был покинут европейцами. Там остались только местные аборигены, да первые потомки европейцев. Разборки на Атлантическом побережье утратили свою остроту и силу по причине уменьшения, как населения, так и претензий, из-за отсутствия боеприпасов к винтовкам и банального голода.

Пока я ждал войска Ярого, вернулся из похода и Саид, приведя вместо пяти тысяч — две. Остальные остались с Мванги, либо погибли в боях. Вернулся в Банги и Палач, и Жало, и Бедлам, и все священники. Все они были поражены случившимся с Момо и не знали, что сказать и что подумать.

Каждый из них отреагировал на это по-своему. Я мельком отслеживал их реакцию, особо не вдаваясь в подробности. Общий ход их мыслей мне и так был ясен. Все они были поражены предательством Момо, а также тем, как легко он поддался уговорам араба. Ну а то, как я поступил потом с Момо, не удивило их, а напугало, но, скорее из-за того, что мой гнев мог пасть на любого из них незаслуженно, чем сам факт наказания.

Между тем, собрав всех, я приготовился совершить другое действо. Я постоянно совершенствовал свои знания местных лекарственных растений, а также средств и методов лечения с их помощью, постоянно искал новые способы и разведывал древние.

Знания приходили ко мне отовсюду, главным образом, от людей из других племён и селений. Научившись читать по-коптски, я смог изучать древние трактаты египтян, которые привезли мне из Абиссинии и Каира.

На этом же языке были написаны и пергаменты, которые я нашёл в хижине древнего унгана. Старик рассказывал мне о ментальной передаче знаний, скорее из пафоса, чем по-настоящему. Накопленные им знания были отражены в целой охапке пергаментных свитков, глиняных табличках и изрезанных ножом тонких деревянных дощечках.

А выпитый отвар просто подстегнул умственную деятельность мозга, способного теперь воспринимать большой объём информации, запоминая её и раскладывая по полочкам внутри себя. Эти знания были, практически, бесценны. Я многое узнал, но многое было мне, по-прежнему, недоступно, так как я не смог расшифровать и прочитать всё, что досталось мне в наследство от старика.

Но, лиха беда начало. Всё это предстоит впереди. Ещё будут идти ко мне с поклоном, так как до, по-настоящему, эффективной медицины, как минимум пятьдесят лет, а то и больше. Вот где деньги-то! А они со мной воевать… дураки. Я ещё университет прикладной медицины сформирую. И обзову его — Африканская Академия Вуду, терапии и гомеопатии.

Собрал же я их для того, чтобы провести обряд духов Вуду. Да, я решился на него, как это не покажется странным, учитывая мою принадлежность к христианству.

И вот я, надев унганский наряд, состоящий из головного убора, украшенного клыками и рогами зверей, перьями крупных попугаев и страусов, собирался приступить к обряду. Наряд свисал по спине и елозил со скребущим звуком. Этот звук настораживал всех присутствующих, что было прекрасно заметно по их напряжённым лицам.

На ногах моих были обручи из мёртвых засушенных змей, а на руках медные и костяные браслеты, и не все эти браслеты были сделаны из слоновой кости, некоторые и из человеческой. На груди болтался и подпрыгивал в такт унганского обряда крупный золотой коптский крест.

Как это всё гармонировало между собой? Да никак! Так же, как сообщения о неблаговидных поступках священнослужителей. Но, в отличие от них, я верил в то, что собирался сделать. И вера моя была, как никогда, сильна.

Потеря соратника, попытка переворота и, наверняка, не последняя попытка меня убить, здорово разозлили моё сердце, воспылавшее жгучей ненавистью к некой женщине, которой я не сделал ничего плохого. Речь шла о королеве английской, и я решил ей… отомстить? Нет… помочь.

Я же почти доктор, врачеватель человеческих душ. Действо было назначено на вечер. Как только он наступил, широкая вытоптанная площадка, выбранная за чертою города в саванне, приняла меня, вошедшего на неё в своём унганском наряде. Два воина несли за мной кожаный мешок, до поры до времени скрывавший от чужих глаз предметы обряда.

Площадку обступило огромное количество народа, с факелами в руках. Посередине площадки была разложен костёр, в который я плеснул густой спиртовой раствор каучука. Чиркнув одной из оставшихся у меня спичек, я швырнул её в подготовленные дрова.

Дрова, обильно смоченные смесью спирта и каучука, вспыхнули и, затрещав от переизбытка желания сгореть, а также зачадив дымным пламенем, начали активно гореть. От этого дыма все, близко стоящие к костру, зачихали. Костёр, исторгнув из себя дико ревущее пламя, мигом осветившее всё вокруг, через пару минут почти угас, дав мне возможность начать унганский обряд.

Положив доски на принесённые сюда издалека плоские камни, я разложил на них атрибуты ритуала Вуду и принялся бесноваться вокруг них в боевом танце. Мои браслеты гремели, соприкасаясь друг с другом. Головной убор усиленно шелестел, а порывы ветра доносили до зрителей запах благовоний, масел и растительных экстрактов, которые я нанёс на своё тело.

Привели Момо. Он сначала бездумно пялился на огонь, а потом, с началом моего танца, стал тихонько подвывать, неотрывно глядя на меня. Кукла Вуду с короной на голове, изображающая английскую королеву, слепленная из чёрного пчелиного воска с добавлением глины и масел, лежала на импровизированном помосте.

Рядом с ней стояла серебряная чаша, и лежали острые деревянные спицы. В процессе дикого танца я подливал в чашу зелья из разных флаконов, которые по очереди доставал из мешка. Вскоре чаша была наполнена. Я смочил в ней острые спицы и, бормоча вслух слова, стал поочередно вонзать их в куклу Вуду.

— Да приобрети, Виктория, совесть, да убоись меня! Да будешь ты награждена всеми добродетелями, присущими самому слабому из нас. Да будешь ты добра, да будешь ты честна, да будешь ты делать только то, что говоришь сама и твои лорды. Да будешь ты поступать со мной так, как хотела бы, чтобы поступали с тобой. И да свершится на то воля Божья и всех африканских богов, кто меня слышит и знает обо мне, в том клянусь я тебе и себе! Аминь!

Сказав заклинанье, я вытащил все спицы из куклы и бросил их в огонь со словами:

— А если нарушишь ты своё слово, то пусть падёт на тебя кара, которую ты заслужила. И да свершится высшая справедливость, наказав тебя так, как наказала бы ты себя сама! Взяв чашу в руки, я дунул на неё, погнав из чаши на огонь расплескавшуюся жидкость.

Вспыхнуло пламя, поглотив деревянные спицы и горючую смесь эликсиров, распространив вокруг костра острый запах лечебных и ядовитых настоев. Вторя мне, дико завыл Момо. Его одинокий вопль поднялся высоко над землёю и умчался в ночь, разогнав своим криком диких зверей и заставив притихнуть людей. Обряд был закончен.

Но оставлять его атрибуты было нельзя. Подняв большой палец вверх, я дал знак своим воинам разогнать онемевших от страха и почтения зрителей.

Воины, не сразу пришедшие в себя, начали поспешно разгонять собравшихся и уводить по домам тех, кого не держали свои ноги. Это были, в основном, женщины, но и некоторые особо впечатлительные аборигены мужского пола долго ещё шептали вслух слова молитв безвестным богам, передвигаясь на подрагивающих от испуга конечностях, пока не исчезли в сгустившейся темноте.

Я сжёг куклу и доски и присел на двух одиноких валунах, собираясь коротать здесь всю ночь. Ярый попытался увести меня, но я так взглянул на него своими глазами, угрожающе блеснув белыми белками, что он отступился и, бормоча про себя не расслышанные мною слова и сгорбившись, ушёл вместе со всеми, оставив меня наедине со своими мыслями.

Мне же нужно было спокойно обдумать всё, что случилось. Действие унганского зелья ещё продолжалось. Отчего мои мозги работали как многоядерный процессор мощного компьютера. Этим зельем не следовало злоупотреблять, и поэтому надо было воспользоваться возможностью обдумать свои поступки и действия в усиленном режиме, что я и собирался сделать.

Прежде всего, надо было продолжать создавать запасы продовольствия и боеприпасов, а также, добывать и складировать каучук, который потом можно было продать. Каучук добывается в Конго, а складироваться будет в Банги, доставляемый сюда по воде.

Пора снова напасть на Габон, пока рас Алула бродит по Нигерии. Очень хотелось узнать реакцию французов на моё письмо. В этом письме я описал свои пожелания и предъявил определённые требования, а также озвучил границы тех территорий, которые считал своими и на которые не собирался допускать французов. Сложное, в общем, письмо.

Я бы так и сделал, но тревожные вести, доходившие из Судана, требовали изменить мои первоначальные планы. Дервиши просили меня о помощи. Предлагали, правда, мало. Немного золота, товары и свободную беспошлинную торговлю. Но дело было не в этом, дело было в том, что у меня это был единственный союзник. Пусть коварный и недалёкий, пусть временный, но союзник.

Была нейтральная для меня Абиссиния, во главе с Менеликом II, с интересом присматривающаяся ко мне, но не решающаяся на союз из-за проблем с внебрачным сыном предыдущего негуса.

Спустя некоторое время после проведения обряда, пришёл небольшой отряд немцев из Камеруна, которому я отдал свои дары и несколько писем. В свою очередь, забрав у них те, которые предназначались мне, и распрощался с ними. Оставалось надеяться на более действенную помощь от Германии, а также реакцию на мои подарки и предложения крепкого военного союза.

В подтверждении заинтересованности Второго Рейха во мне, стали доходить сообщения о поставках мелкими партиями оружия и боеприпасов, а германский представитель, некий Рихард, не назвавший мне свою фамилию, сообщил, что на поставку любого оружия в Африку местным аборигенам наложено эмбарго, которое подписали все ведущие европейские страны.

Это не обрадовало меня, но и не огорчило. Что-то подобное я и так ожидал, и был к этому готов. Накопленного оружия у меня хватит, чтобы вооружить пятидесятитысячную армию. Пулемётов было больше двадцати. Да двадцать четыре орудия, с приличным запасом снарядов к ним, грели моё чёрное сердце и внушали надежду на то, что я смогу пережить оружейное эмбарго.

Нужно было просто спровоцировать Англию и Францию на неадекватные поступки, и дальше колесо истории закрутилось бы в нужную мне сторону. И это всё было впереди.

Надо было собирать войско и выступать на помощь дервишам, которые тоже собирали огромные, даже для них, силы, забирая под свои зелёные знамёна всех подряд. Но у них не хватало огнестрельного оружия и слаженности. Потеряв много сильных воинов в бессмысленной войне с Абиссинией, они теперь были готовы упасть перезрелой грушей в руки английских колонизаторов. Мне это было не нужно. Мне нужен был весь Судан.

Он, в основном, был населён чернокожими племенами, активно смешивающимися с арабами и берберскими племенами. Эта земля хранила много тайн, а также была свидетелем многих конфликтов, происходящих за всё время её существования. И значит, мне надо было поспешить. Отчаянно поспешить…

* * *

Король Бельгии Леопольд II под давлением убытков, отчаяния и критики своих действий во всех газетах многих стран, продал территорию Конго, принадлежавшую лично ему, правительству Бельгии. Это произошло 10 января 1897 года.

Вырученная сумма еле покрывала его расходы, принеся, в основном, моральную компенсацию. Тем не менее, король-торгаш смог выторговать себе отступные комиссионные, за будущие продажи каучука со всех своих бывших личных территорий, в размере двух процентов от общего оборота. На том и успокоился.

Бельгийское Королевство не имело своего военного флота и обратилось за помощью к Англии и Франции, проигнорировав при этом Германию. Представители обеих держав с радостью согласились поддержать бельгийского производителя столь всем необходимого каучука.

Захват чёрным царьком территории бельгийского Конго никого не устраивал, и вскоре две небольшие канонерские лодки, по одной от каждой державы, конвоировали небольшой транспортный пароход, с батальоном бельгийской пехоты, направленный для захвата морского порта Матади, на реке Конго. А в Бомо высаживался целый полк пехотинцев, чтобы отрезать подходы отрядам Мамбы к устью Конго и столице Боме.

В Гвинейском заливе продолжали курсировать боевые корабли английского флота, не допуская к берегам Габона пароходы САСШ. Это были, в основном, канонерские лодки и лёгкие крейсера со смешанным ходом — парусно-паровые.

Находящийся в Матади небольшой отряд молодых воинов, оставленный Ярым, смог дать всего лишь один залп в сторону канонерских лодок, и напуганный артиллерийскими выстрелами с кораблей, разбежался, растворившись в прибрежных джунглях.

Ободрённые лёгкой победой, с канонерских лодок посыпались бельгийские солдаты, вооружённые винтовками маузер и экипированные в лёгкую светлую форму, состоящую из шорт до колена, рубашки из плотной ткани и пробкового шлема на голове. Заняв порт, они отправились дальше, следуя по восстановленной железной дороге, надеясь закрепиться в покинутом ранее Леопольдвилле и заново захватить всю огромную территорию Конго.

* * *

Кайзер Вильгельм II разглядывал переданный ему из Африки, богато украшенный золотом и драгоценными камнями, мундир африканского паши. Нет, он не собирался носить его, но иметь в качестве коллекции, единственный в своём роде экземпляр, почему бы и нет. Это изрядно тешило его самолюбие.

А вот орден Венценосного орла пришёлся ему, как нельзя, кстати, если не сказать больше. Это было настоящее произведение искусства, достойное любого короля. Носить его, открыто он не собирался, но носить и владеть — это не одно и то же. Приближённые были в курсе его приобретения и уже выразили своё восхищение.

Подарок ему понравился, как и те дела, которые предлагал чернокожий король. Но заключать союз с дикарём, пока было ещё рано, нужно было подождать и… готовиться, готовиться, и ещё раз готовиться. А там, можно будет подумать и о склонении Мамбы к протекторату, и тогда Германия станет крупнейшей колониальной державой и утрёт нос Англии и Франции.

Эх, мечты, мечты, и грустно вздохнув, кайзер аккуратно положил, полученный в подарок от Мамбы, орден в резную шкатулку из слоновой кости, покрытую затейливыми африканскими узорами.

* * *

Габриэль Огюст Аното вертел в руках конверт, из плотной грубой бумаги, уже предварительно вскрытый. Решившись, он достал из него листок папирусной бумаги, на котором крупным почерком, на русском языке значилось послание от чёрного короля Иоанна Тёмного.

Рядом был приложен перевод с русского, услужливо сделанный по приказу замминистра иностранных дел Франции. Текст послания гласил:

«А пленных ваших возвращаю вам через князя Андроникова, через его обещания о выкупе и под гарантии русского царя-императора Николая II. И ведомо мне о том, как вы запретили продавать мне и другим таким же, как и я, любое оружие, независимо от его предназначения. Не в силах я этому помешать и не надеюсь на ваше снисхождение. А токмо, генерал Эжен Ларуа и другие французы, не подвергались в плену унижениям и усекновениям разных частей тела, которые творят ваши одноязычные собратья, с ведома одного из ваших монархов. Да то дело… на вашей совести пусть будет. От себя хочу напомнить, что хоть в оружии мне будет отказано, да не отказано мне будет в орудиях сельского труда, станках и утвари домашней, кои гарантировал мне словом императора князь Иосиф Андроников. Ежели он обманул меня, прикрываясь словом государя-императора, а вы не в союзе с ним, тогда впредь считаю себя свободным от всяких обязательств, перед кем бы то ни было, и уничтожать буду ваше племя нещадно, не взирая ни на возраст, ни на положение, ни на пол. Засим, остаюсь всегда Ваш… Иоанн Тёмный, король Буганды, султан Судана Южного, князь народов банда и прочих».

Постскриптум: А добавлю ко всему вышесказанному — Всё люди, что черны кожей, то мои, а всех остальных, будь то арабы, берберы или белые, оставляю вам. Правьте ими, или владейте на своё усмотрение. А токмо чёрные, все мои!

Писано младшим визирем, под диктовку, числа двадцатого, месяца зимнего, а года 1896, Емельяном Муравьём.

Ещё раз перечитав данное письмо и, отчего-то, грустно вздохнув, Габриэль Огюст Аното поднялся из глубокого роскошного кожаного кресла и, забыв закурить, как он обычно делал в трудных ситуациях, отправился в кабинет главы правительства Франции.

* * *

Президент САСШ Уильям Брайан, недавно занявший этот пост, с раздражением слушал доклад своего главы министерства иностранных дел о положении дел в Африке. В основном, их попытка экспансии была сорвана, а дела в Либерии шли всё хуже и хуже. Либерия, изначально получившая большие территории, сейчас существенно уменьшилась, уступая приграничные области территориям, находившимся под протекторатом Великобритании и Франции.

И они ничем сейчас не могли им помочь, а также, репатриировать очередную партию негров из САСШ. Желающих добровольно поехать на Родину, среди чернокожего населения, уже не наблюдалось, ну да их можно было и не спрашивать.

Пара провокаций, суды Линча в разных белых городках, и поток испуганных людей снова заструится в направлении ржавых сходней Атлантических корыт, готовых только на одно — дорогу в один конец. И пусть будут счастливы, если доплывут живыми и здоровыми, а не потонут или помрут от голода, тесноты или болезней. Ну, это он, конечно, утрирует. И продукты, и врачебная помощь будут, и даже на первое время они будут всем обеспечены. А потом…, потом будет видно.

А тут ещё, совсем некстати заключённое соглашение об оружейном эмбарго, которое нет возможности нарушить. Мелкие поставки оружия и боеприпасов не могли решить этой проблемы. Тем не менее, они были, а один из каналов, который организовали Шнеерзон со Сракой, контролировался правительством САСШ.

Естественно, они об этом не знали, и даже не могли предположить, почему смогли покупать большие партии новых винчестеров по дешёвке, и никто об этом до сих пор не узнал. Большая политика требует множества мелких шагов. Как и большой корабль, зависящий от любой течи в своём корпусе.

К сожалению, на сегодняшний момент военно-морские силы САСШ насчитывали, всего лишь, пять броненосцев и два броненосных крейсера, а ранг среди самых сильных флотов имели, лишь, пятый.

Это не позволяло им навязывать свои условия европейским державам, далеко от своих берегов. Но САСШ активно развивалась, и не за горами те времена, когда их флот будет занимать уже не пятое место, как сейчас, а уже в 1910 году — третье.

* * *

Королева Великобритании чувствовала лёгкое недомогание, списывая это на изменчивую погоду. Вчера она впервые испытала прилив любви к ближнему, напугав, как себя, так и неожиданно обласканного нищего бродягу, встреченного на пути из резиденции Виндзор в Парламент.

Такие, малообъяснимые с точки зрения логики, поступки стали всё чаще преследовать её. Понимая, что с ней творится что-то не то, королева постепенно стала отходить от государственных дел, препоручив их лорд-канцлеру и премьер-министру правительства, а также, своему старшему сыну, а сама стала заниматься меценатством, беседами с философами и известными писателями.

Пригласила она к себе и известного русского писателя Льва Николаевича Толстого, чтобы поговорить с ним о человеческой природе и душе, в общем, и о загадочной русской душе, в частности. Неожиданно для себя, она открыла целый мир, лишённый меркантильности, забот, тревог, тяжких дум и ненависти. И погрузилась в него целиком.

Маркиз Солсбери был рад, и одновременно не рад, такой, внезапно свалившейся на него, чести. Да, недолго длились его сомнения, Великобритания, подчинившись воле премьер-министра ЕЁ правительства, поплыла в нужном направлении, усилив натиск на аборигенов африканского континента и готовясь к войне с бурами.

* * *

Князь Иосиф Андроников с помпой въезжал в столицу Российской империи, сопровождая французских пленников, во главе с генералом Пьером Эженом Ларуа. Его миссия оказалась не только не провальной, а просто триумфальной. Сидя в экипаже, предоставленном правительством царской России, с другими участниками сего путешествия, он самодовольно подкручивал свои усы.

Французы были уже приняты государем-императором Николаем II, обласканы им и отправлены домой, во Францию. Французское правительство, скрипя сердцем, согласилось оплатить выкуп товарами. Они даже прислали, почти всё, в порт Ревеля, где оно и было складировано, для последующей отправки чёрному королю.

Но, оказалось, прислали они не всё, и не всё было достойного качества. Император Николай II, когда ему доложили об этом, был недоволен таким отношением французов к обязательствам, которые он вынужденно взял на себя.

Будучи одним из немногих, облачённых властью, людей, верных своим принципам, а также, верный своим обязательствам, он распорядился дополнить нехватку, оплатив эти товары из своих личных средств, а также, по его распоряжению, товары не надлежащего качества были заменены на хорошие.

Вскоре всё было отправлено, по морскому пути, в сторону порта Дуалы, находящегося в Камеруне. Уж его губернатор найдёт возможность переправить это Иоанну Тёмному.

Подарок, который получила от Иоанна Тёмного императрица, очаровал её. Драгоценные розы были прекрасны, и сразу же заняли самое видное и достойное, с точки зрения императрицы, место в её личном будуаре.

Два молодых орла, символизирующие двуглавого российского орла, красовавшегося на гербе страны, заняли своё место в вольере и стали наиболее часто посещаемыми птицами в небольшом зоопарке, принадлежащем особам царской фамилии.

Состоявшийся приватный разговор между Николаем II и его женой, бо́льшим образом касался полученного императрицей письма. Сама она не решилась его вскрыть, это сделал доверенный слуга, но в её присутствии. Затем, письмо взяла в руки бесстрашная баронесса Мария Ивановна Велио и, раскрыв, негромко прочитала его вслух.

Убедившись, что опасности, о которой было указано на конверте, нет, Императрица подхватила письмо и, уже про себя, внимательно перечитала его. Сердце тревожно ёкнуло и тяжело забилось в груди.

— Почему ты не хочешь помочь ему, Ники?

— Аликс, почему ты настаиваешь на своём? — вопросом на вопрос ответил ей Николай II.

— Потому, что я верю в то, что он провидец. Он ни разу не ошибся. Он что-то знает, что не знают обычные смертные. И потом… и она начала цитировать слова письма:

— «И будет у тебя пятеро детей, и пятым будет Алексей. Виктория, королева северного острова, проклянёт его своей кровью. За то будет страдать он от тяжкой болезни. Береги его. В этой шкатулке лекарства, которые облегчат его муки, дадут силы справиться с болью. Мои слова — золото, чужие — железо. Железо рубит золото, но золото дороже железа. Времена пройдут, и сталь покроется ржавчиной и истлеет, а золото продолжит сиять дальше. Верь мне. На вас божий крест. Всё в руках божьих, не всё можно изменить, но спасти вашу жизнь в моих силах. Многое открыто мне, но немногое я могу сказать».

Король Иоанн Тёмный — первый и последний во мраке веков.

— И что, Аликс? Я уже знаю о другом его пророчестве, которое распространяет князь Андроников. Император, покопавшись в нагрудном кармане своего мундира, достал вчетверо сложенный тонкий листок бумаги.

Вот оно:

— Шипение змеи во тьме веков звучит для умных, не для дураков! Кто хочет, тот услышит, кто может — тот сможет, ищущий, да найдёт! Смелый погибнет, трус всех обманет. Тень предательства накроет страну, а вера погибнет в бою. На западе чернота, на востоке кровь, а посередине война. И брат пойдёт на брата, и сын поднимет руку на отца, бойтесь, люди, подлеца. Жди конца, не покоряйся врагу, власть оставь себе, к Богу обратись. Крест подними и с ним иди, и да не оставят тебя силы твои.

— И что я теперь, по-твоему, должен сделать? Кто этот предатель? Кто трус? Кто подлец? Кто на кого поднимет руку? Сплошные метафоры и недосказанности?

— Ну, Ники… это же пророчество, никто его сразу не расшифрует!

— А то пророчество, которое ты получила, оно понятное?

— Я не знаю, Ники. Мы пока ждём нашего второго ребёнка.

На этой фразе Николай II, поняв, что нельзя волновать беременную жену, решил свернуть разговор и сделал вид, что потакает прихоти любимой жены.

— Хорошо, Аликс, не будем спорить. Я помогу переселить к нему столько людей, сколько пожелают, как он и просит в своём письме. О более существенном мы поговорим с тобою, когда ты разрешишься от бремени. Надеюсь, к тому времени, всё наладится, как у нас, так и в Африке.

На этом опасный разговор был окончен, и супруги занялись другими делами. Николай II пересел к большому столу и стал работать, разбирая доклады, рапорта, сводки, постановления Правительства Российской Империи. А Александра Фёдоровна принялась за свои женские дела, стараясь не мешать напряжённо работающему мужу, и в то же время, обдумывая про себя полученные данные, о привезенных лекарствах, отправленных на исследования.

* * *

Штабс-капитан Ярослав Филиппович Мещерский стоял навытяжку перед начальником одного из отделов Генерального штаба Российской империи, курировавшего Южное направление.

— Докладывайте, Ярослав Филиппович, — предельно вежливо обратился полковник к молодому офицеру.

— Господин полковник, господа офицеры, — обратился Мещерский к другим, присутствовавшим здесь же офицерам.

— В течение года я находился в служебной командировке, в ходе которой посетил следующие страны — и он показал указкой, которую держал в правой руке, на карту Африки.

Огромная карта висела на стене и была расцвечена разными красками, среди которых встречались и белые пятна, без каких-либо обозначений.

— Я посетил следующие страны — Абиссинию, — он тронул указкой небольшую территорию, окрашенную на карте в коричневый цвет.

— Южный Судан, — и снова указка коснулась участка карты, но уже другого цвета, — после чего, я проник на территорию, контролируемую войсками Иоанна Тёмного, — и его указка коснулась и обвела обширную территорию, заштрихованную чёрными крупными полосами.

Эта территория была, в основном, покрыта белыми пятнами, указывающими на то, что никто из европейцев там не бывал, и не составлял картографию тех мест.

Из-за этой специфики, территория, занятая Мамбой, была похожа на зебру, что даже ментально передавало всю необычность этого явления.

— По своим впечатлениям, могу охарактеризовать короля Иоанна Тёмного как умного, властного, дальновидного правителя, спаявшего железной дисциплиной своих людей. Его откровенно боятся и беспрекословно выполняют его приказы, что достаточно необычно, судя по менталитету аборигенов. Никто не знает, как он стал таким, но все принимают его, как данность.

— Его армия обучена, и хоть и уступает в организации европейским, но для Африки, является самой организованной и дисциплинированной. Кроме этого, почти все солдаты умеют стрелять из огнестрельного оружия, а также, владеют простейшими ружейными приёмами.

Вся территория, захваченная этим вождём, усиленно засаживается сельскохозяйственными культурами. В городах, которых ровным счётом три, активно строятся мельницы, мастерские, продовольственные и оружейные склады. Мамба и его подданные приняли христианство, в лице коптской православной церкви.

— То есть, вы считаете, что налицо явные признаки первичной государственности, — перебил его полковник.

— Да, несомненно.

— Какие есть у него шансы удержать свою территорию?

— Высокие… господин полковник.

— Обоснуйте?!

— Территория огромна, слабо населена. Отсутствие дорог, плохая вода, множество ядовитых насекомых и змей. Влажный тяжёлый климат, перенасыщенный вредными миазмами и паразитами, проникающими под кожу и через кровь, не позволит захватить его территории белыми солдатами. Надежда есть только на аборигенов.

— Но, как показала практика, они не хотят воевать против Мамбы, либо уничтожаются в открытом противостоянии, в связи с более слабой организацией и отсутствием достойной мотивации.

— Вывод, господин капитан?

— ???

— Представление на вас уже отправлено, — счёл нужным пояснить полковник.

Воодушевлённым внеочередным повышением, Мещерский произнёс.

— Вывод следующий:

В случае увеличения армии, а особенно, если её боеготовность улучшится, или получит дальнейшее качественное развитие, а также, поголовного крещения всех, поклоняющихся языческим богам, племён, данный вождь способен захватить всю Экваториальную Африку, до Нигера на западном направлении, — и он указал указкой на эту реку. Всю пойму Конго, на южном направлении. Окрестностей озера Чад, на севере, и всю территорию Британской Восточной Африки, на восточных границах своей территории, вплоть до побережья.

— А побережье? — задал вопрос кто-то из присутствующих на совещании.

— Побережье, на сегодняшний день, ему недоступно, в связи с отсутствием флота и невозможностью купить и установить крепостные батареи в портах. Хочу добавить, что это весьма оптимистический прогноз. И в связи с принятым оружейным эмбарго, у Иоанна Тёмного не предвидится возможности пополнения необходимых для ведения войны ресурсов, что приведет, в конце концов, к его поражению.

Полковник Генерального штаба слегка дёрнул уголком рта, показывая своё негативное отношение к такому, весьма вольному, прогнозу, но ничего не сказал на это, оставив без внимания последние слова говорившего капитана.

— Что ж, господа, — обратился ко всем присутствующим полковник, — доклад уважаемого Ярослава Филипповича был весьма содержательным и интересным. На этом считаю его доклад полностью исчерпывающим, а посему, никого не смею задерживать.

Заскрипели выдвигаемые из-за стола стулья, а потом, вновь придвигаемые на свои места, и вскоре огромный кабинет, в здании Генерального штаба России, опустел. Полковник, проводив всех, в том числе, молодого новоиспечённого капитана, сел за стол.

Положив руки на зелёное сукно, полностью закрывавшее огромный стол и оказавшись за ним в одиночестве, он стал напряжённо вчитываться, сначала в доклад, а потом и в путевые заметки, а также, более пространные записки, оставленные Мещерским специально для него.

На их основе, полковник стал готовить уже свой доклад начальнику Генштаба России. Ну а уж, какие он там озвучит выводы, будет ясно после проведённой работы, над подготовленным Мещерским материалом. Работа предстояла трудная, долгая, но интересная.

Сведения, полученные от Мещерского, были дополнены ещё и данными от других участников экспедиции, в том числе и князя Андроникова. И выводы, которые он собирался представить генералитету, несколько отличались от тех, которые озвучил Мещерский.

Эпилог.

Король Иоанн Тёмный, он же Мамба, он же Иван Климов, в это время смотрел, как возводится новый его дворец. На этот раз, он заложил его в Баграме, и собирался обосноваться и править дальше там.

Город Банги оказался несчастливым для него и будил неприятные воспоминания, от которых он старался избавиться. К тому же, здесь уже была заложена огромная коптская церковь, которую начали строить из грубого кирпича, что называется, на века.

Имелись даже иконописцы и мозаичники, присланные из самого Каира. Жизнь кипела и урчала, грозя вырваться изнутри, либо чем-то очень хорошим, либо обычным дерьмом, из которого наполовину и состоит обычная жизнь. Главное, вовремя подстраховаться и перенаправить поток жизненных неурядиц подальше от себя. Но, об этом уже в следующей книге…

Content

Алексей Птица
Негритюд в багровых тонах

Глава 1. Глава первая… Печальная

Глава 2 Разгром.(Оборона «дурацкого брода»)

Глава 3 Экспансия

Глава 4 Разгром. (Бегство)

Глава 5 Неожиданности

Глава 6 Погоня

Глава 7 Отец Пантелеймон и другие

Глава 8 Приключения вождя

Глава 9 Битва за Уганду

Глава 10 Отступление или разгром?

Глава 11 Эликсир безумия

Глава 12 Казнить нельзя помиловать. (запятые расставь сам!)

Глава 13 Возвращение

Глава 14 Полный вперёд

Глава 15 Раббих-аз-Зубейра

Глава 16 Оружейное эмбарго

Глава 17 Вот так!

Глава 18 Отдарки

Глава 19 Пророчество

Глава 20 Предатель

Глава 21 Казнь

Глава 22 Ритуал Вуду