Андрей Васильев

Работа над фальшивками, или Подлинная история дамы с театральной сумочкой. Архивный роман

Марине Хмелевой

Deus conservat omnia — Бог сохраняет все.

Геральдический девиз рода Шереметевых

Искусство давно перестало быть магией. Сегодня это, как ты вполне верно заметил, предварительный сговор.

В. Пелевин

Жизнь — такая система, где все загадочным образом и по какому-то высшему плану закольцовано.

Ю. Трифонов

В оформлении обложки использованы фрагменты рисунка Владимира Лебедева 1917 года из собрания автора.

Предисловие

Лежащая перед вами книга получилась случайно. Более всего она похожа на незапланированного, но желанного ребенка.

Сызмальства мне казалось, что настоящий мир устроен не так, как о нем рассказывают взрослые, а совсем наоборот. Даже любимый роман Гюисманса, который я перечитывал несколько раз, как только открыл социальные глаза, назывался — «Наоборот». Нацепив очки, я открыл для себя другую книгу того же автора — «Без дна», которую откладывал только ради «Голема» Майринка, «Заупокойной мессы» Пшыбышевского и прочих тому подобных сочинений, описывающих изнанку реальности.

В школе и в институте мои подозрения относительно фиктивности видимого жизнеустройства только усилились, а наступившая перестройка доказала, что я был прав. Последовавшее затем «вставание с колен» подтвердило, что я был прав вдвойне. Все обстоит совсем не так, как кажется на первый взгляд. И на второй, впрочем, тоже. Не говоря уж о третьем и четвертом.

В профессиональном отношении меня более всего интересовал феномен двойников. Психопатологическая схоластика записывает эти своеобразные переживания «подмены» в число банальных симптомов страшной болезни, но мне всегда представлялось, что за поверхностью явления просвечивает иная сущность.

A realibus ad realiora — «от реального к реальнейшему» — «Другая жизнь и берег дальний», как писал Пушкин, куда не проложено прямых позитивистских дорог.

Только музыка и поэзия. Или молчаливые афонские исихастские практики, гурджиевские «движения», суфийские танцы дервишей, холотропное дыхание и запрещенные вещества. Эти методики, однако, в основном продают билеты в один конец или отличаются досадной мимолетностью. Остановить мгновение нельзя без помощи темных сил. Отзвучав, несмотря на все попытки ретенции удержать ее в душе и сознании, мелодия исчезает навсегда. По словам Хаксли: «Музыка это доказательство: Бог существует. Но только до тех пор, пока звучат скрипки». Однако проникнуть в то лишенное времени и пространства место, где она хранится, мы не можем. Разве что ненадолго заглянуть через какую-нибудь картину.

Отец Павел Флоренский называл икону «окном в мир горний». На такие высоты по многим причинам я рассчитывать не мог, поэтому мне оставалась живопись, также, по словам философа, претендовавшая на то, чтобы «вывести зрителя за предел чувственно воспринимаемых красок и холста в некоторую реальность». В таинственную область, лишенную хода времени. Туда-то мне и хотелось попасть. Или хотя бы заглянуть одним глазком.

Но на моем пути стояло одно препятствие — сомнение в подлинности увиденного. И речь не шла об иллюзии или галлюцинации.

«…живописное произведение разделяет со всеми символами вообще основную их онтологическую характеристику — быть тем, что они символизируют. А если <…> произведение никуда за себя самого не выводит, то не может быть и речи о нем как о произведении художества; тогда мы говорим о мазне, о неудаче»[1]. И о подделке, продолжу я вслед за Флоренским.

Много лет я собирал разнообразные свидетельства по этой теме, понимая, что в основном сталкиваюсь с субъективными суждениями и формально недоказуемыми мнениями. В юридическом поле эта проблематика фактически отсутствовала, хотя с каждым годом все больше и больше стремилась войти в публичный оборот в качестве занимательных детективных нарративов.

Найдя безусловно доказанный случай клонирования картины, хранящейся в строго охраняемых запасниках Русского музея, я закричал «караул», чем спровоцировал громкий скандал. Речь идет о картине Бориса Григорьева «В ресторане» и ее фальшивом двойнике, именуемом «Парижское кафе». Лично для меня история привела к разрыву отношений с людьми, любые контакты с которыми изначально были ошибочными и компрометантными.

Поползновение создать судебный прецедент закончилось оправдательным приговором, объясняемым доказанностью всего на свете, кроме умысла. Я не считал и не считаю это неудачей или поражением. Гласный процесс позволил создать широкое поле для обсуждения проблем фальсификации произведений искусства, невзирая на лица и институции. Только таким образом удалось ввести в правовую плоскость целый ряд принципиальных документов и, возможно, стандартизировать их применительно к последующим попыткам такого рода. Правда, мне их предпринимать, скорее всего, не суждено. Я объелся этим мороженым на сто лет вперед. Кроме того, недоказанность умысла синонимична отсутствию смысла. А с этим я еще как согласен. И не только применительно к живописи.

Одновременно у меня накапливался разнообразный литературный материал, который нуждался в систематизации и приведении в элементарный порядок, поскольку это был костюм, сшитый на живую нитку. Даже скорее винегрет или «варево», существовавшее в виде малосвязанных между собой обрывков и фрагментов, за исключением обширного предуведомления. Большая вводная глава была достаточно цельной и осмысленной. Ее некоторая акварельная размытость объяснялась отсутствием веских доказательств. Их замещали ностальгические воспоминания о прошлом, призванные послужить переправой в трижды удостоверенную реальность наших дней.

Я не придавал этой первой части сочинения большого значения, но отчего-то все же надиктовал около сорока тысяч печатных знаков. Расширять или изменять черновик текста я и не думал, сомневаясь вообще в перспективах бумажного издания. Занимался я этой писаниной исключительно для собственного развлечения.

В августе 2016 года у меня приключилась оживленная переписка с обозревателем «Радио Свобода» Дмитрием Волчеком. Чтобы не углубляться в детали, я размещаю ее без всяких прибавлений и изъятий в особом приложении[2], но рекомендую не залезать туда сейчас, а читать в самом конце. На мой взгляд, она может послужить выразительным завершающим комментарием, несмотря на некоторые анахронизмы.

Результатом обмена письмами явилось предложение журналиста написать что-то вроде статьи про поддельное искусство для последующего размещения на сайте радиостанции. Я воспринял эту идею с энтузиазмом и принялся за практическое применение искусства кройки и шитья прежде написанных текстов, делая акценты на ходе и результатах недавнего судебного процесса.

Первая часть, посвященная исключительно давнему прошлому, не привлекала моего внимания до тех пор, пока в ней что-то не зашевелилось. Оказалось, что под грудой зачитанных до дыр коротичевских «Огоньков», листовок забытых митингов и прочего старого хлама теплится жизнь. То, что я самодовольно считал лишь «Венком мертвым» или высохшей ретортой самодеятельного алхимика, было утробой, вынашивавшей не совсем понятное живое существо. Меня это поразило, я вернулся к начальной части рукописи и выпростал это «нечто» наружу. Оказавшийся на воле «гомункулус» был тонок, рахитичен, прозрачен на свет, но подвижен и ужасно прожорлив. Я оглянуться не успел, как он громко заявил о своем первородстве, проглотил наиболее «вкусные» части изначального текста, не имеющие к нему никакого отношения, и продолжил переваривать окружающее с нарастающей силой.

Не без сомнения я решил помочь его росту и возмужанию, выполняя все прихоти и пожелания, даже если они казались мне нелепыми и спорными. С другой стороны, что может быть интереснее, чем выступать в роли комментатора у самого себя и собственных друзей и врагов тридцатилетней давности. Или разгадывать затейливые ребусы, составленные не то пятьдесят, а не то и сто лет тому назад.

Стоит отметить, однако, что до начала августа 2018 года у описываемого мной существа не было никакого скелета. Только хрупкий хитиновый покров, легко продавливаемый одним пальцем закономерного сомнения. Костяк появился лишь после посещения одного из государственных архивов Петербурга, где я, совершенно по благодати Божией и волшебному наитию, отыскал важнейшую информацию. Факты были настолько убедительными, сугубо конкретными и одновременно не укладывающимися ни в какие рациональные схемы, что мне не оставалось ничего другого, как использовать их в качестве основы. Тем более, что пришедшая вскоре из нескольких независимых заграничных источников объективная информация их полностью подтвердила и закрепила, придав всей конструкции статус юридически установленного события.

Все остальное было просто делом техники начинающего таксидермиста. Следовало лишь нарастить на кости болтавшиеся в жидком глиняном бульоне разобщенные мышцы и ткани, пригладить и нарумянить кожу, выдрать пинцетом лишние волоски, облачить в чистое белье и неприметное готовое платье. Загодя набить карманы всякой полезной всячиной, дать в руки чемодан с убийственными бумагами, а за спину закинуть рюкзак с фотографиями. Затем вложить ему в нарисованный рот бумажку — не с магическим четырехбуквенным заклинанием, а с таинственным для непосвященных шестизначным номером 434208. И долгим поцелуем в лоб вдохнуть осмысленную жизнь…

А главное — сформулировать для созданного мною Голема стратегическое задание и четкую цель, минимизирующую случайные и побочные жертвы.

Что из этого получилось? Понятия не имею.

Несколько слов я должен сказать о названии и концепции книги. В середине 1990-х годов газета «Коммерсантъ» опубликовала обширный материал под наименованием «Работа над фальшивками». Одним из его авторов был некий «Василий Андреев», инверсивное переворачивание имени которого одним щелчком легко открывает мне право хотя бы на часть заголовка и четко фиксирует срок давности, когда меня стала интересовать эта авантюрная материя. Тем более, что смысловое поле наименования намного шире банальных страданий по поводу мошенничества с поддельными картинами. Оно включает в себя и фальшивые репутации, и липовые доказательства, и лукавые мнения, и неловкие трагикомические положения. И многое, многое другое.

Распространенный в обществе взгляд на проблему заключается в том, что мы живем в реальном мире подлинных предметов и отношений, лишь изредка (но все чаще и чаще) атакуемом с «темной» стороны Луны различными инфернальными злодеями или просто анонимными вызовами времени. Прогрессистская, а по существу, телеологическая и манихейская философия жизни предполагает неуклонное движение вперед к неясной, но, безусловно, позитивной цели. Или невыразимой в настоящее время в конвенциональных понятиях в силу постмодернистского равнодушия либо политкорректности, что в сущности одно и то же. Хотя и так ясно, что «в будущее возьмут не всех». Либо же определяемой высшим руководством как «райское блаженство» в результате проигранной ядерной войны. И тот и другой взгляды сходятся или как минимум не противоречат друг другу, поскольку лежат в одной скучноватой посюсторонней плоскости, чуждой всякой «реакционной» метафизике.

Описанная картина создает впечатление эксклюзивности подделки для мира, ориентированного на подлинные ценности, где подлинность есть синоним истины, а не результат взаимной договоренности отпетых мошенников. Об этом все концепции такого рода. От очень упрощенно понятой в интересах начальства иудео-христианской философии истории через Гегеля с его разумностью всего сущего до Ленина с его практикой как критерием истины. Впрочем, если с практическим воплощением возникают проблемы, то всегда остается сила. Сентенция «учение Маркса всесильно, потому что оно верно» легко переставляет акценты внутри себя, не утрачивая циничного смысла.

Иной взгляд на Вселенную полагает, что все обстоит не совсем так или — точнее — полностью наоборот. Мы живем в абсолютно фальсифицированном мире, где передают фейк-новости, где события из жизни артистов и политиков — людей, сделавших имитацию и клоунаду подлинным призванием собственной жизни — составляют основное содержание новостных блоков. Мы давно любим и говорим о любви, как показывают в дешевом кино, и в качестве эталонов ссылаемся на Раневскую, Жванецкого и Райкина. Даже в президенты, если дать нам волю, мы выбираем актеров.

Наша собственная речь целиком состоит из цитат и заемных суждений. Стоит какому-нибудь начальственному обалдую произнести особенно примечательную чушь, как ее несколько месяцев, а то и лет повторяют с восторженным придыханием на всех углах. Мы участвуем в фальшивых выборах без возможности реального выбора, читаем фальшивые «последние» известия, смотрим фальшивые сериалы о фальшивой истории, написанной заведомыми фальсификаторами. С утра до вечера в бесконечных ток-шоу нами манипулируют профессиональные вруны, прикрывающие свою ложь агрессивным хамством. Нашей жизнью управляем не мы сами, а мнимости вроде курсов виртуальных валют и геополитических химер. Мы, вымазанные с ног до головы фальшивой косметикой, искажающей наш подлинный богоподобный образ, носим одежду фальшивых марок, вставляем фальшивые зубы и суставы и говорим фальшивые комплименты. Фальшивые суды судят нас за несовершенные преступления или за деяния, не являющиеся преступными. И оправдывают за реальные проступки. Даже приходя в церковь, мы не знаем доподлинно, тот маститый архиерей, что сейчас возносит молитву перед престолом, не фальшивый ли?

В этом мире подделок именно «живой музей», в том понимании, которое вкладывал в это понятие отец Павел Флоренский, соединяя сакральные символы с вечной примордиальной традицией или Philosophia perennis и освященной ими обыденностью, и наполненные экзистенциальным смыслом личные переживания составляют то единственно подлинное, что еще осталось во вселенной бесконечных копий, реплик, тавтологий и симулякров.

Поэтому именно «подлинник» — будь то человеческая позиция, выражающая не знающую внешних границ личную свободу; великая картина, высокая музыка и поэзия или иное проявление самости — вызывают такую ярость и стремление подвести под общий ранжир, нивелировать или уничтожить. Это не зависит, как правило, от персональной злой воли, которая может быть избирательной, и вполне рассудительной, и даже свободной, оставляя хотя бы возможность индивидуальных решений и переговоров.

Скорее, от групповой принадлежности, коллективной идентичности, убивающей любую субъектность, и продиктованной ей социальной конформности.

Хищная и обезличенная государственная машина, питающаяся — вот парадокс — теплой человеческой кровью, одним движением своих механических челюстей перекусывает позвонки, обездвиживая жертву. Ее первичные паразитические агенты с энтузиазмом добивают все, что еще может дышать и двигаться. А потом вполне академические сапрофиты, исполненные достоинства и веры в собственную миссию, еще столетия могут питаться падалью, проделывая в ней извилистые ходы и глубокие норы. Приноравливая ее для своих вполне прагматических целей. Создавая иллюзию, что именно этот конгломерат гнилой плоти, червей и их экскрементов является наиболее достоверным воплощением национальной культуры. С этих позиций они встраивают себя в мировой контекст, ищут себе оправдывающие параллели, рассуждают о духовности и ментальности. Попытка выкурить их оттуда или хотя бы, отвалив в сторону замшелый лежалый камень, показать воочию, как там все происходит на самом деле, вызывает отчаянный визг про потрясение основ, плевок в физиономию интеллигенции и прочие кошмары…

Нет нужды говорить, что первая — радужная — концепция никуда не годится, а прогресс, лишенный онтологической перспективы и духовной глубины, заключается исключительно в усовершенствовании всевозможных гаджетов, нарастании всеобщей суеты и неусыпного контроля за мыслями, словами и поведением.

Но и вторая, в полном соответствии с «парадоксом критянина» — раз все вокруг ложь, то и эти слова ложны, — не соответствует действительности. Нет на свете никакого «живого музея» и описанной Германом Гессе мифической Касталии, а вечную философию и примордиальную традицию просто выдумал, томясь от каирской скуки, печальный суфий Рене Генон.

А значит, в реальности существует только одинокий человек на обочине ойкумены с вьющейся у ног любимой собакой и автоматической винтовкой в руке. Впрочем, государственный запрет на владение оружием с легкостью преодолевается заменой его на банальный зонтик или трость. Да и сам человек при ближайшем рассмотрении оказывается просто шатающейся от ветра забытой и выгоревшей пошловатой картонной рекламой ковбоя Мальборо, падающей на землю и рассыпающейся в пыль от первого физического прикосновения.

И все в конце концов редуцируется в тот формат, с которого и начиналось. Остается только книга, только слово. Пачка листов формата А4, легко уносимая ветром или сгорающая в огне. А кроме того, разве теперь ее кто-нибудь читает? Максимум — смотрят картинки.

Мне не близки все эти спекулятивные конструкции и их диалектические метаморфозы, упирающиеся в крайности. От жизнерадостной тоталитарной утопии до депрессивного солипсического столбняка. И я, разумеется, не претендую ни на какие широкие обобщения и далеко идущие выводы. И не несу за них никакой ответственности, если кому-то все же придет в голову осмыслить историю, изложенную в этой книге в широких масштабах.

Я попросту рассказываю про частную и публичную жизнь одной-единственной картины — дома и за границей; о людях и учреждениях, имевших к ней отношение в разные времена. О переменчивости взглядов, хрупкости и надуманности репутаций и предполагаемом, но не принудительном значении живописных символов. Может быть, это будет кому-то интересно.

Другая задача, которую я поставил перед собой, заключается в попытке спасти от незаслуженного забвения и мародерства ленинградскую художницу Марию Марковну Джагупову и ее соседку, подругу, коллегу, близкого человека Елизавету Яковлевну Яковлеву. Устоявшийся канон рисует в качестве основных агентов беспамятства и фальсификации истории коммунистическую власть и ее политическую полицию. Это правда. Сколько людей, рукописей, картин, рисунков и нерожденных детей — пуля палача простреливает насквозь несколько поколений — безвозвратно исчезли в недрах системы тотального террора или ее эквивалента — стреноженного и пронизанного страхом безвоздушного общественного бытия. Но рассмотренный мной случай показывает, что все обстоит гораздо хуже. Коллеги по цеху и пламенные гуманитарии могут дать сто очков вперед любым партийным пираньям.

Несколько слов я должен сказать о жанровых особенностях моего сочинения. Когда я начинал его, движимый вполне определенным набором обжигающих и деструктивных эмоций, то чаще всего мне на ум приходило слово «пасквиль». Не в том пошлом и негативном смысле, которым злоупотребляли циничные советские пропагандисты, применяя этот устоявшийся литературный термин к произведениям неподцензурной словесности. Скорее, я склонялся к классическим образцам, прикреплявшимся жаждущими правды и возмездия римлянами к истукану, прозванному по не совсем понятной для нас причине «Пасквино». Однако, осознав масштаб описываемого явления, его распространенность и опасность, я понял, что пишу на самом деле не боевой листок, не «мазаринаду», а то, что в девятнадцатом веке именовалось «скорбным листом», а именно «историю болезни». Глубина поражения и распространенность метастазов вполне давали на это право и даже вменяли в обязанность. Всякий цивилизованный человек, дочитав книгу до конца, на мой взгляд, должен согласиться с этим суждением. И задуматься о радикальных методах лечения. Или причислить себя к организованным преступным группировкам. И поразмышлять на досуге о физическом устранении автора.

Но к финалу я понял, что смысл текста и шире, и глубже прикладных дисциплин обличения неправды и констатации недуга. Тем самым на первый план, совершенно против моей воли, стал выходить специфический жанр «назидательного романа», в том его понимании, какое Хосе Ортега-и-Гассет прилагал к небольшим по объему произведениям Сервантеса, констатируя: «Все рассказанное в этих романах неправдоподобно, да и сам читательский интерес зиждется на неправдоподобии».

Осознав всю глубину пропасти, в которую я падаю, рискнув раскручивать повороты сюжета в романной плоскости, я резко прекратил даже поползновения в эту сторону, удалив всю возможную и невозможную беллетристическую составляющую.

Однако архивные документы уже против моей воли персонифицировались, заговорили каждый своим языком, а некоторые даже приобрели тонкие абрисы лиц, походку и стать. Поэтому, по некотором размышлении, я решил остановиться на маловостребованном жанре «архивного романа», изложенного в форме истории тяжелой болезни с остаточными элементами пасквиля. Структура текста временами невольно имитирует «рамочное повествование». Торопливый читатель, следящий только за основной фабулой, легко может пропускать дополнительные и сопутствующие сюжеты.

В написанной мной истории есть и детективный компонент, но он является сугубо факультативным и ничего не определяющим. Столько лет прошло, и следы для уголовного преследования давным-давно остыли.

Более всего настоящая книга, на мой взгляд, может быть интересна молодым амбициозным художникам, желающим знать, что могут сделать с их творчеством и судьбами «благодарные» потомки, коллеги и просвещенные искусствоведы.

И еще в этой книге нет абсолютно никакой политики. Только бизнес, жадность, глупость, наглость и мерзость, as usual.

Без помощи некоторых людей моя работа никогда не была бы выполнена. Я искренне благодарен покойным Аркадию Зозулинскому, Соломону Шустеру, Александру Шлепянову и Нелли Смирновой.

Неоценимые сведения, соображения, крупицы информации или хотя бы лучи поддержки вольно или невольно мне передали Константин Акинша, Михаил Каменский, Валентин Шустер, Джоанна Викери, Доротея Альтенбург, Елена Гордон, Владимир Рощин, Михаил Мейлах, Алекс Рабинович, Иван Толстой, Александр Кузнецов, Павел Мельков, Анатолий Иванов, Наталия Курникова, Артур Чурлицкий, Виктор Касаткин, Александр Касаткин, Никита Семенов, Ильдар Кутуев, Рене Клеман, Ристо Румпуннен, Алена Спицина, Зинаида Курбатова, Марина Бокариус, Марина Басманова, Алексей Безобразов, Наталия Першина, Джеймс Баттервик, Наталья Шкуренок, Елена Кузнецова, Александра Матвеева, Сергей Светлаков, Мария Островская, Владислав Трифонов, Анна Эткинд, Юрий Штенгель, Евгения Левитина, Марина Бадхен, Александр Бадхен, Михаил Лепехин, Георгий Нисин, Борис Кантин и Сергей Литвинов.

Содействие мне оказали сотрудники петербургских архивов — ЦГАЛИ, ЦГА[3], Архива Академии художеств и Объединенного ведомственного архива культуры, Музея истории Санкт-Петербурга и Пермской художественной галереи.

Я благодарен за подробные консультации сотрудникам Российской национальной библиотеки, Нотариальной палаты Санкт-Петербурга и Пензенского художественного училища имени К. А. Савицкого.

Некоторые имена я не могу назвать, потому что не уверен в том, что упоминание не повредит им в их профессиональной деятельности и взаимоотношениях с коллегами и начальством, но мое сердце с ними.

А про кого-то я просто непростительно позабыл в суматохе, но мое сердце и с ними.

Особую благодарность я хотел бы выразить многочисленным бывшим и нынешним сотрудникам Государственного Русского музея — Наталье Козыревой, Юлии Солонович, Ирине Арской, Ирине Карасик, Евгении Петровой, Сергею Сирро, Елене Нестеровой, Григорию Голдовскому и прочим, вроде Игоря Прудникова, а также Константину Азадовскому, Михаилу Золотоносову и т. д. и т. п., которые своей липкой групповой солидарностью, а также органической неспособностью отличить добро от зла создали уникальный стимулирующий и тонизирующий эмоциональный фон, немало способствовавший моим изысканиям и размышлениям.

И совершенно отдельная благодарность — федеральному судье Анжелике Морозовой, эстонскому уголовнику Михаилу Аронсону и признанному специалисту и знатоку творчества Казимира Малевича Елене Баснер. Без их заинтересованного и деятельного участия эта книга никогда не была бы не только написана, но даже и придумана.

Пролог

Давным-давно в коммунальной квартире на краю ленинградского центра во дворе-колодце прямо «посреди неба» жили-были две женщины. Одна была постарше, другая, соответственно, моложе на целых пятнадцать лет. Первая умерла от голода в блокаду, вторая в семидесятые годы прошлого века от старости, болезней и скуки.

Ни детей, ни родных у них не было и никакой видимой памяти или воспоминаний о себе они не оставили. Как и миллиарды живых существ, они просто превратились в почву и траву, в супеси и суглинки, в былинки и лопухи. Тела их стали пригородной пылью, а мысли и чувства ничем.

Обе они, правда, имели некоторое отношение к вечному искусству. И одна из них — та, что помоложе — однажды написала портрет своей подруги. Картина вышла по тем временам довольно «формалистической» и хранилась у художницы дома. Ни выставить, ни опубликовать ее не было никакой возможности.

Незадолго до смерти, очевидно понимая его значимость, она отметила портрет в списке самых важных своих работ. А сведения эти опубликовали в одном из томов справочника «Художники народов СССР» в 1976 году. Трудночитаемым муравьиным петитом среди сотен и тысяч подобных названий. Никакого значения эта публикация не имела. Никто не обратил на нее никакого внимания. За исключением упоминаний в давно выброшенных на помойку каталогах мелких выставок, это был единственный памятный печатный знак, отмечавший былое существование художницы.

Можно ли почти через полвека после ухода — из таких скудных «потожировых следов» и «фрагментов ДНК» попробовать, хотя бы фрагментарно, воссоздать историю этих женщин? А главное, зачем? И кому это может быть нужно? Какое значение такие сведения могут иметь для нашего времени? Что они могут изменить? На что повлиять?

Вот сейчас и посмотрим…

Глава 1

Этиология и патогенез

Мы сидели на террасе ресторанчика, буквально «у самого синего моря», с приятелем, историком и журналистом, много писавшим в различные европейские издания о подделках русского авангарда и проделках людей, к ним причастных. Разговор в основном вертелся вокруг перспектив организации международной конференции, посвященной этой всемирной заразе. Идея созыва такого форума появилась около года назад, после громкого скандала в Генте, связанного с «коллекцией» Игоря Топоровского[4]. Расплывчатый и туманный проект пока существовал лишь на бумаге, хотя актуальность самого замысла никто не отрицал.

Услышав в ответ на вопрос, как развивается ситуация с картиной Бориса Григорьева «В ресторане» и ее незаконным братом — клоном «Парижское кафе», что меня этот сюжет совершенно перестал занимать, он искренне расстроился.

— Ну вот, незадача… А мы думали, что вы сделаете доклад. Расскажете, как там все происходило на самом деле, живым языком. Или хотя бы пришлете тезисы. История ведь поучительная и увлекательная. И, главное, оборвавшаяся на самом интересном месте. Можно сказать, на лету. Большие усилия и средства, как видно, были приложены. Кто подделал подлинник, хранящийся в запасниках ГРМ? Как это произошло? Писали по хорошему слайду или непосредственно с оригинала? Единственный ли это случай или есть еще примеры такого плодотворного сотрудничества музеев и жуликов?

— Конечно, есть. Кто подделал, известно в общих чертах. Реставратор вроде бы. Что изменится от того, что я назову вам его имя и должность? Ничего. Это будет просто мое заявление, подкрепленное предположениями и косвенными уликами, но не прямыми доказательствами. Я же не могу ссылаться на конфиденциальную информацию. Обо всем прочем я с удовольствием расскажу со всеми подробностями. Но попозже. Сейчас я буквально с головой утонул в другом, отчасти похожем, авантюрном сюжете. Он, кстати, формально связан с судебными перипетиями недавнего времени.

— Каким же образом?

— Судья Дзержинского суда Анжелика Морозова, которую можно упрекнуть в ангажированности и своеобразном правоприменении, но отнюдь не в отсутствии бытовой проницательности, во время одного из заседаний меланхолично заметила, что я не столько интересуюсь деталями конкретного процесса, сколько расследую какую-то свою, мне одному известную, историю. Это было похоже на правду. Точнее, и было правдой.

Я рассчитывал, что детектив с «Парижским кафе», в случае обвинительного приговора, послужит ключом или отмычкой — кому как нравится — к другому, еще более примечательному сюжету. Этого не случилось, но фортуна, не без косогоров и оврагов, все равно вывезла телегу жизни в нужное место. Хотя, сказать по правде, без истории с подделкой Григорьева наверняка не было бы и этого продолжения. Впрочем, выражаясь кинематографическим языком, это, возможно, не сиквел, а приквел. Причем более скандальный и даже в чем-то фантастический.

Отдали бы жулики мне деньги с формальными извинениями, не выясни я, что подделка является клоном музейной вещи, не ввяжись в тягомотный судебный процесс, закончившийся оправдательным приговором, — у меня не было бы убедительного и постоянного эмоционального стимула заниматься серьезным расследованием. Я вряд ли с головой залез бы в кропотливую архивную работу в случае самого мягкого обвинительного вердикта. Скорее пожалел бы дураков. Все закончилось бы на уровне банальной застольной болтовни и локальных слухов.

Так что речь здесь не идет о цепочке сознательных и холодно продуманных действий с четкой мотивацией. Можно употребить слово «судьба», можно — «фатальное стечение обстоятельств» или «рок». Как ни крути, оказавшись под его влиянием, довольно скоро понимаешь, что не ты принимаешь решения. Скорее решения просто реализуются через тебя. Это касается не только меня самого, но и моих оппонентов. Логика развития сюжета такова, что его невозможно прекратить волевым усилием. Он или сам достигнет конечного результата, который будет всем абсолютно ясен, и тогда постепенно выдохнется, потеряет краски, утратит детали, уйдет в песок, или… Даже не знаю. Не дай бог, кто-нибудь умрет. Или начнется война, которая обнулит старые счеты.

Связано это, конечно, с объектом расследования. Не будем употреблять ко многому обязывающее слово «великие», скажем, «значительные» произведения имеют свою судьбу. Они как вершины, рядом с которыми бездны и пропасти. Вот туда и придется заглянуть. А то и прыгнуть. И ваш вопрос о связи жуликов и музеев. Давайте я расскажу одну занимательную историю, а вы сами решайте, есть она, эта связь, или нет. Действительно, назовем ее «приквел» к делу о подделке картины Бориса Григорьева «В ресторане». Мне это сравнение нравится. Я люблю кино. Особенно детективные сериалы, в которых не надо никуда спешить.

— А что это за история? И как она связана с делом о подделке музейной картины?

— Я поначалу и сам не понимал как, исключая совпадение некоторых действующих лиц и исполнителей. Без особой цели, словно безумный изобретатель, собирал в обувной коробке разные затейливые детали непонятного механизма — авось когда-нибудь пригодятся. У меня такой, знаете, немного «плюшкинский» склад ума. Ничего не выбрасываю. А если и выбрасываю, то запоминаю место, куда выбросил. Потом начал их соединять между собой, сверяясь со своими воспоминаниями и старыми справочниками, журналами и каталогами. Понемногу стал вырисовываться странный и малопонятный объект. Дальше — больше, факт к факту, документ к документу, штрих к штриху. А когда все или почти все соединилось вместе, то я просто ахнул. Получилась, как я полагаю, «атомная бомба». В переносном смысле слова, разумеется. «Ядерный заряд» как минимум тактического назначения. А может быть и стратегического. Во всяком случае, жахнуть может так, что мало никому не покажется. Впрочем, воздействие будет избирательное, как у нейтронного устройства. Преимущественно эмоциональное и репутационное. Вот, даже красная кнопка с надписью «Запуск» имеется. Если хотите, я могу рассказать подробно. А хотите, сразу нажмем, не раздумывая… И текст разлетится по фейсбукам и специальным форумам. Несмотря на некоторое занудство изложения, кого-то он, безусловно, заинтересует. А у кого-то от него побегут мурашки по коже.

И кстати, помимо описанной мной общей схемы формирования сюжета, он, разумеется, связан с недавним судебным процессом и более глубинными отношениями. Чем-то вроде когнитивного диссонанса. Принципиального непонимания и брезгливого неприятия. Произнесенное ex cathedra решение, что сложные, многоступенчатые, продуманные действия по продаже «профессиональной подделки» (слова-то какие — оказывается, есть такая профессия — «изготовитель подделок»), выполненной с использованием музейного эталона, манипуляция обманной информацией для присвоения чужих денег, создание лживого алиби, etc. могут производиться без всякого умысла, чрезвычайно озадачило мой психиатрический разум. Было ясно, что состязаться с мафиозной круговой порукой в российском правовом поле совершенно бессмысленно. Все равно что воевать с ветряными мельницами. Хотя разница все же имеется. Мельницы просто вращают свои крылья по воле свежего ветра, а мои оппоненты, на которых «пробы ставить негде», виртуозно используют все виды самозащиты, переходя от лицемерной демагогии к тотальному отрицанию даже очевидных вещей.

И тогда я решил перенести процесс доказывания умысла в другую форму. Из судебного заседания — в роман, если угодно.

Для этого мне нужно было найти историю, в которой представлялось возможным доказать преступные намерения не на уровне чьих-то субъективных мнений и впечатлений — даже высказанных наиболее квалифицированными экспертами, — а математически, с помощью абсолютно неопровержимых фактов. Можно сказать, точных цифр и сухих документов. Причем доказать по старинке. С опорой на аутентичные и уникальные бумажные источники, находящиеся в государственном хранении, а не на компьютерные реконструкции и копии.

Кроме использования эпистемологических методов выяснения истины, построенных на достоверном знании, были еще сложности. Нужен был совершенно другой предмет дискуссии и расследования. Абсолютно иного уровня, высочайшей значимости и материальной оценки, чтобы противоположная сторона не могла сослаться на «копание в мусоре» и «мелкотемье». Григорьев просто хороший живописец и прекрасный рисовальщик, но отнюдь не философ.

— Вы так пренебрежительно относитесь к Григорьеву?

— Ну что вы! Это один из моих любимых художников! Но, при всем уважении, на эту роль он никак не годился. Был, что называется, мелковат. Ну что такое четверть миллиона долларов? Так, пустяки в масштабах многомиллионного художественного рынка… Требовались другие цифры, другое имя художника и совсем иные масштабы катастрофы.

— Опыт подсказывает мне всего одну фамилию.

— И вы правы. Речь у нас пойдет о Малевиче. Как вы понимаете, найти искомый объект с соответствующей «биографией» и уникальными свойствами было необычайно сложно. Кроме того, я не мог заниматься чужой историей, рассказанной посторонним человеком. Я должен был быть к этому лично причастен, хотя бы на начальном и финальном уровнях. Дотрагиваться собственной рукой. Видеть своими глазами. Терпеливо выслушивать побасенки и волшебные сказки. И иметь всю возможную информацию. Включая самую конфиденциальную.

Помимо этого, хотя слово «возмездие» никто не собирался вычеркивать из моего лексикона, я никак не мог по складу характера опускаться до личных выпадов и сведения мелких счетов. Так что ответ должен был быть «асимметричным» в том понимании, какое вкладывают в это понятие одержимые ресентиментом руководители одного крупного евроазиатского государства. «Ядерный удар» следовало нанести по штабам и центрам управления, обрубая системы коммуникаций и каналы финансирования, но избегая по возможности случайных и побочных жертв.

— Главное, не переоценивайте своих возможностей. А то может выйти смешно и совсем не страшно. Причем объектом насмешек окажетесь вы сами.

— Так случиться не должно. Вроде бы я все просчитал. И вот еще что. Сюжет должен был иметь если не юмористическую, то хотя бы анекдотическую составляющую. Нельзя было выставлять противоположную сторону коварными преступниками, коль скоро пришлось отказаться от использования категорий уголовного права. Значит, оставалось преподнести их, если получится, одновременно жуликами и простаками. А в некоторых ситуациях и полными идиотами. Желательно в наибольшем количестве и с максимальной концентрацией почетных должностей, титулов и званий.

А что значит выставить дураком? В большинстве случаев просто дать человеку свободно и спонтанно высказываться и действовать. Поскольку речь у нас идет об искусстве, то это должны были быть высказывания о художественном объекте. Зафиксированные документально. Атрибуции, экспертные мнения, публикации, музейные выставки, каталоги. Условия отнюдь не выглядели легко выполнимыми, хотя за последние годы в нашей стране и процветает жанр трагикомедии самых немыслимых положений. Короче говоря…

— Mission impossible?

— Вот-вот — «Миссия невыполнима», если уж оставаться в рамках кинематографического пространства. Была, однако, удивительная история — словно почти забытая городская легенда, — сидевшая у меня в памяти, как старая заноза, периодически воспаляющаяся от неосторожного прикосновения. Я помнил о ней и во время судебных слушаний, но не знал, как ее можно использовать и пристегнуть к делу. А объяснять смысл и нюансы сложнейшего, запутанного сюжета какому-либо постороннему поверхностному наблюдателю я даже и не пытался. Зачем плодить нелепости и ложные теории, не имея достаточно фактов? Чтобы гарантировать подозрения в душевном нездоровье?

Казалось бы, все безнадежно заглохло. Еще чуть-чуть, и всепоглощающее время, ежедневно поставляющее новые поводы для размышлений, плюс шквал международных экспозиций и похвальных рецензий самого высокого уровня прочно забетонируют чьи-то постыдные и опасные тайны до второго пришествия.

Но ничтожная комплиментарная статья в «Фейсбуке» о выставке Малевича в Москве, чья-то недоумевающая реплика, мои собственные кипящие эмоции и пара телефонных звонков запустили поначалу медленный обратный процесс, который с определенного момента стал набирать скорость курьерского поезда.

И, как говорят любезные, но самоуверенные французские официанты, подавая основное блюдо: Voila! Так что, сразу нажимаем на красную кнопку или сначала рассказать?

— Нет уж, будьте любезны все изложить подробно. Времени у нас предостаточно. Обстановка, как говорится, располагает. И зачин вполне интригующий, хотя я много видел «бомб», которые не взрывались. Или взрывались, но без какого-либо ущерба для окружающих. Никто даже и не замечал этих взрывов. Или калечили самого бомбометателя. Дело ведь не в «инфотротиловом» эквиваленте, а в значимости самого вопроса. Ну и в медийном эффекте, разумеется. Важен первый шаг. От того, где появилась стартовая публикация, очень многое зависит. В лондонской Guardian или в районной многотиражке. Это почти все определяет. Закажем еще бутылочку красного, и вперед.

— Хорошо, за первостепенное значение фактов я отвечаю головой. Но должен сделать несколько важных предуведомлений. Первое из них касается главных героев. Все они уже покинули этот мир. Причем довольно давно. Впрочем, кажется, у меня вообще в рассказе не будет живых людей. Может быть, только я сам. Одни покойники и документы. Бумаги, правда, подписаны ныне здравствующими и весьма процветающими особами. Но мы не обсуждаем ни человеков во плоти и крови, ни даже их деяния, ни, тем более, их внутреннюю мотивацию.

— Смягчающие или отягчающие обстоятельства. Благородство или низость поступков. Зачем увеличивать энтропию и приближать гибель Вселенной? Мы обсуждаем только то, что написано или напечатано ими. И подписано, кстати, тоже. Черным по белому, а иногда еще и в цвете. Если «имярек» подписывает документ, то, на мой взгляд, он должен за его содержание отвечать и пояснять смысл. Особенно, если в тексте он сам пишет: «Беру на себя ответственность». Вот и пришло время отвечать.

Если некто дает информацию в прессу от своего имени, то результат должен быть аналогичным. Вряд ли у кого-то достанет наглости запрещать ссылаться на незасекреченные документы и их анализировать. Хотя принадлежность к коллективу часто обеспечивает и солидарность в отстаивании самых неприглядных идей и извращенных представлений о ценностях. То, что, безусловно, отвергается личностью на субъектном уровне, легко принимается ей же как членом сообщества. Вот такой парадокс.

— Это устный рассказ, или вы собираетесь сотворить что-нибудь нетленное?

— Поначалу я думал ограничиться статьей, потом брошюрой, но, похоже, обилие информации требует чего-то большего.

— Книга?

— Наверное… Помните, у Аверченко был такой рассказ в сборнике «Дюжина ножей в спину революции» — «Осколки разбитого вдребезги»? Удачная метафора, на мой взгляд, чтобы описать жанр моего исследования. Особенно на ранних этапах. Масса разрозненных фрагментов, но их смысл и значение понятны только мне. Обывательская истина гласит, что нельзя склеить обратно не только разбитую любовь, но даже обыкновенную чашку. Что было, то прошло и назад не воротишь. «Река времен в своем стремленьи уносит все дела людей.». Но есть и другое мнение. Лев Шестов в работе «Скованный Парменид» свидетельствует о противоположном. Свобода побеждает принуждающие истины и преодолевает невыносимую тяжесть времени и причинно-следственных связей. Не Бог философов и ученых — тут он бессилен, — но Бог Авраама, Исаака и Иакова. Все можно вернуть и все исправить при наличии веры и воли. Остановить солнце, раздвинуть морские воды и передвинуть горы. И склеить чашку, разумеется. Хотя швы все равно остаются заметными. Но это касается явлений и событий, лежащих на поверхности. А как быть с тем, что происходит в условиях неочевидности? С тем, что видит — и то неотчетливо — глаз одного человека, которому противостоит чудовищная рутина коллективного разума и привычки? Мало сказать, что король голый. Это следует еще и доказать. Причем доказать людям предубежденным и самоуверенным. Но, чтобы собрать эти неоспоримые доказательства и сложить их в стройную систему, нужен тяжкий труд. Каторжная работа по подбору и каталогизации мелочей, никчемных подробностей, без всякой гарантии успеха.

— А не слишком ли много пафоса? Все равно это будет реставрация, а точнее, даже реконструкция чего-то утраченного и забытого. Не следует воображать себя демиургом. Легко потерять чувство меры и вкуса.

— Я сам больше всего на свете ненавижу патетику, но, поверьте, в этой истории для нее найдется немного места. Но лишь в самом финале. А пока вам придется привыкнуть к моим монологам. В конце концов, на протяжении многих лет я беседовал о том, что хочу рассказать, только с самим собой.

— Начинаю вас побаиваться, но выхода нет. Валяйте, я слушаю.

— Думаю, это будет не просто «книга», а «книжка с картинками». По мере повествования я буду их показывать и о них рассказывать. Иногда зарываясь с головой в опавшую листву архивных бумаг, а большей частью скользя по поверхности. Пару раз, за невозможностью нанять экскаватор, мне придется взять в руки лопату и кирку. А потом археологическую кисточку и ланцет. И постоянно использовать мощное увеличительное стекло. При внимательном рассмотрении многие предметы не таковы, какими кажутся на первый взгляд. Я не могу, как бы мне ни хотелось, совсем избежать предположений, хотя бы в форме риторических фигур, но постараюсь все же свести их к минимуму. Кроме того, мои гипотезы, если они и впрямь существуют, могут касаться лишь второстепенных и побочных аспектов. Основные тезисы мне представляются твердокаменными, строго доказанными и непробиваемыми для критики. Но формально сменить интонацию сомнения на твердое утверждение я смогу только в самом конце рассказа.

Вот, смотрите, у меня на айпаде есть старая черно-белая фотография, сделанная в далеком 1931 году. На ней изображена группа сравнительно молодых мужчин и женщин — самому пожилому из них всего пятьдесят два года, — на секунду присевшая, как стайка птиц, на ступенях наружной лестницы парадного крыльца Государственного Русского музея (ГРМ) в Ленинграде.

Казимир Малевич в окружении учеников и последователей на ступенях лестницы Государственного Русского музея. Ленинград, 1931 год (ЦГАЛИ. Ф. 483. Оп. 1. Д. 57. Л. 1-1об.)

Все они чем-то воодушевлены, сосредоточенны, полны планов на будущее, которое, не исключено, рисуется им в радужных тонах. Время такое, что еще возможно увидеть в собеседнике частного человека, а не потенциального доносчика или идеологического болвана, скандирующего пропагандистские штамповки.

Как жаль, что мы не слышим их разговор — полифония полусерьезных суждений и воркующей болтовни наверняка вращается вокруг основной темы или тем, задаваемых человеком в центре компании. Это как раз тот редкий случай, когда сamera lucida неведомого фотографа создает через сто лет, выражаясь языком Ролана Барта, возможности неразрывного, но неслиянного, и studium, и punctum моего исследования.

Со студиумом — культурной, общезначимой интерпретацией снимка — все понятно. Он определяется центральной фигурой, от которой визуально немного отделяются, со зримым почтением создавая ей орлиные крылья пустых пространств, преданные апостолы. Их одиннадцать. На роль двенадцатого, совершенно в духе «прозаседавшейся» эпохи, отважно заявлен набитый бумагами портфель. Хотя, не исключено, что его потаенная символика совсем другая и он воплощает собой идею вечной сохранности документа — АРХИВ. Перекликаясь в этой точке с другой картиной, о которой пойдет речь впереди.

Что касается пунктума — личной, экзистенциальной связи человека, изображенного на фотографии, и неравнодушного сопереживающего наблюдателя, — то этому посвящен весь нижележащий многостраничный текст. Этот снимок из того разряда, что следует осматривать сначала широким поверхностным оглядом, а потом, взяв лупу с подсветкой, разбираться в деталях и лицах. И непременно перевернуть, чтобы изучить все трудноразличимые надписи и пометки на оборотной стороне. Что бы мы делали без этих нитевидных карандашных или чернильных указаний, зачастую играющих роль полноценного паспорта, свидетельства о браке или справки о прописке?! Такое впечатление, что неведомый фотограф или комментатор знал или предполагал, что когда-нибудь потомок озадачится содержательной стороной подвыцветшего отпечатка.

Немного самодовольный чуть откинувшийся назад корпулентный мужчина в шляпе, на которой отчасти держится вся архитектурная громада Русского музея, а значит, и авангардного искусства ХХ века, представляет собой пространственно-осевой центр группы. Его зовут Казимир Северинович Малевич. Он окружен любящими и безмерно уважающими его учениками и последователями. Сделанная им мировоззренческая и художественная инъекция будет определять творческий путь этой молодежи на долгие годы. Напрямую или от противного, но в любом случае это самая важная встреча в их жизни. Не в бытовом, а в событийном и бытийном значении этого слова.

Слева от него, молодо выглядящая, беззаботно улыбающаяся женщина. Ее якобы зовут Елизавета Яковлевна Яковлева. Интонация осторожного сомнения, выражаемая частицей «якобы», ассоциируется по созвучию с фамилией и отчеством человека на фото и наилучшим образом передает ту дымку мнимости и неопределенности, что сопутствует этой особе на всем протяжении моего повествования. Но так, во всяком случае, написано карандашом на обороте снимка, находящегося в ЦГАЛИ в фонде Анны Александровны Лепорской[5].

Справа от наставника сидит сама Анна Александровна Лепорская (1900–1982), известная ленинградская художница, прожившая долгую жизнь, удостоенная многих выставок, публикаций и монографий. Сохранившая в своем доме значительный корпус текстов и рисунков учителя — Казимира Малевича. А также его преданных адептов — Николая Суетина и Ильи Чашника.

В «Википедии» — прошу прощения за источники такого рода, но это уже примета времени — ссылаться на Интернет-ресурсы, — о ней написано так: «Работы Лепорской был отмечены самыми высокими оценками на выставке Международной академии керамики в Женеве, на выставках в Брюсселе, Кабуле, Дамаске, Лейпциге, Осло, Вене, Будапеште, Турине, Гётеборге и во многих других городах мира. В 1970 году она была удостоена звания лауреата Государственной премии РСФСР им. И. Е. Репина. Работы А. А. Лепорской представлены в целом ряде музеев, наиболее полно — в Русском музее, музее Ленинградского фарфорового завода, в Псковском музее-заповеднике». И так далее, и тому подобное.

Не знаю, была ли она счастлива при жизни — об этом «Википедия» почему-то никогда не пишет, — но посмертная ее судьба вроде бы сложилась совсем неплохо. И на фотографии Лепорская выглядит целеустремленной и сосредоточенной. У нее также были преданные ученики, друзья и последователи, а круг ее общения включал в себя Ахматову, Шварца, Каверина, Тынянова, Стерлигова и многих других. После ее смерти приблизительно половина рисунков Малевича и других мастеров его круга, хранившихся в квартире Лепорской, оказалась за границей, а вторая половина в 2016 году поступила по завещанию ее падчерицы Нины Суетиной в ГРМ. Пожалуй, все ее знакомые относились к ней с почтением и любовью, исключая дышавшего буквально звериной злобой Николая Ивановича Харджиева. Причина его ненависти мне достоверно неизвестна, но в одном из интервью он говорил о художнице на редкость враждебно: «А к Малевичу кто только теперь ни примазывается — эта пройдоха Лепорская, одна из жен Суетина, теперь выдает себя за ученицу Казимира, каковой она никогда не была. Когда Малевич умирал, я удивлялся — почему она по нескольку раз в день ездит с улицы Белинского на Исаакиевскую? Оказывается, она, пользуясь обстановкой в доме, таскала его вещи, которые теперь продает в хвост и в гриву! Народная художница ‹…›!»[6]

Думаю, что эти суждения не только несправедливы, но еще и лживы. Да и на роль морального арбитра Николай Харджиев с его абсолютно криминальной историей вывоза собственной коллекции в Нидерланды, за которой последовала череда чуть ли не убийств и хищений, никак не годится. Доверия ему в таких вопросах, на мой взгляд, быть никак не может. Сам он, устами Надежды Мандельштам, навеки удостоился характеристики «сукина сына, евнуха и мародера». Впрочем, ответ с его стороны был вполне симметричным и выражался в следующих определениях: «.наглая невероятно. Иуда Яковлевна — женщина, у которой случайно не выросли усы»[7].

Фрагменты воспоминаний такого рода не несут в себе никакой объективной информации. Разве что могут свидетельствовать о нравах, царивших в этой среде. И на несколько мгновений оживлять забронзовевших покойников. Положа руку на сердце, а разве есть референтные группы, где превалируют иные отношения между людьми? Вряд ли.

Датский исследователь Троелс Андерсен (Troels Andersen), являющийся, пожалуй, единственным живым источником (и очень информированным) сведений об этих разногласиях, пишет в своей моногорафии: «After Suyetin’s death in 1954, Anna Alexandrovna, now solely responsible for the archive, gave many drawings and documents on loan to Khardzhiev. He did not return them as agreed, thus causing a break of relations. For a more than a decade afterwards she kept the remaining large body of drawings and documents under lock and key»[8].

Однако мне в моей истории Лепорская совершенно неинтересна, и здесь я с ней расстанусь, хотя мысленно, может быть, если захочу, сравню ее успешную судьбу с печальной жизнью ее товарки и соседки по фотографии. Впрочем, один сюжет в будущем все же потребует настойчивого упоминания ее имени. И даже его защиты от некоторых наших пронырливых современников.

Справа от Анны Лепорской в том же ряду, чуть склонив голову к центру композиции, сидит привлекательная молодая женщина. Густые темные волосы, зачесанные назад, обрамляют красивое восточное лицо. Она тоже выглядит счастливой, разве что немного задумчивой. Сдержанная полуулыбка может говорить о каких-то затаенных мыслях. А может свидетельствовать о неуверенности в себе и постоянной готовности к рефлексии. Ее зовут Мария Марковна Джагупова. Собственно говоря, она и является основной героиней моего повествования.

Биография Малевича общеизвестна и широко растиражирована, хотя и в ней есть темные места. Особенно это касается самых последних лет его жизни, омраченных тяжелой болезнью. Это странно, потому что ученики должны были бы все разложить по полочкам, учесть каждую мелочь, но этого не произошло.

О Яковлевой мы знаем лишь, что она родилась в 1882 году. К какому именно принадлежала сословию и в какой семье появилась на свет, неизвестно. На снимке — если верить поясняющим надписям и слева от Малевича действительно Елизавета Яковлева, — выглядит она значительно моложе сорока девяти лет, исполнившихся ей в 1931 году. Но данные о ее возрасте взяты из очень авторитетного источника. В 1927 году в залах Академии художеств была проведена выставка, посвященная десятилетию советского театрально-декорационного искусства. Она сопровождалась сборником статей, каталогом и «Материалами для словаря» ленинградских театральных художников. Архив Академии художеств бережно хранит стостраничное дело, посвященное хлопотам по организации этой экспозиции. Все первичные данные о Елизавете Яковлевне Яковлевой взяты в основном из этих источников.

Училась она у Л. В. Шервуда и Б. И. Анисфельда в студии М. Д. Бернштейна, в дальнейшем подвизалась в Театре музыкальной комедии и БДТ в качестве бутафорщицы и театрального художника. Участвовала в нескольких выставках, из которых наиболее значительной явилась как раз упомянутая выше экспозиция «Театрально-декорационное искусство в СССР 1917–1927» (Ленинград, Академия художеств, 1927 год).

Представила там эскизы декораций и костюмов к постановке «Сватовство» 1922 года, два варианта набросков эстрадной (!) установки к «Пещному действу» (не устаешь удивляться широте мышления театральных режиссеров начала ХХ века) и прочие театральные работы.

Была близка к Казимиру Малевичу.

Дочь Малевича Уна упоминает о ней в своих воспоминаниях как о «небольшой художнице»[9], которая ежедневно бывала в доме Малевича, где ее очень любили. Частота посещений может объясняться не только теплыми чувствами, но и городской топографией. Малевич жил на Почтамтской улице в доме Мятлевых, а Яковлева до 1929 года совсем неподалеку — в Прачечном переулке.

В примечаниях двухтомника «Малевич о себе. Современники о Малевиче» приводятся также сведения о том, что в начале 1930-х годов Малевич написал живописный портрет Яковлевой[10]. Ссылаются они при этом на каталог-резоне Андрея Накова[11]. Пока оставим указанную ссылку без должного отклика, заметив лишь, что французская публикация портрета, как и все последующие, похоже, действительно является единственным имеющимся в нашем распоряжении несомненным изображением этой всеми забытой женщины.

Умерла Елизавета Яковлева от голода и холода в феврале 1942 года. Похоронена была в братской могиле на Пискаревском кладбище.

В процессе работы, когда основной текст уже был написан, я нашел более подробные данные о месте рождения Елизаветы Яковлевой. Она появилась на свет в 1882 году в деревне Каменка Нижне-Ломовского уезда (сейчас районный центр) Пензенской губернии.

Любопытно, что в то же время в соседней деревне семья сельского священника Василия Лентулова получила желанное прибавление в виде младенца Аристарха.

В вышеупомянутом издании «Малевич о себе…» опубликована та же групповая фотография, что хранится в архиве Лепорской, но без уточнения конкретных персоналий. Пока я не увидел ремарок, поясняющих «кто есть кто», сделанных на обороте архивного отпечатка, я опрометчиво предполагал, что Яковлева — это женщина в берете в верхнем ряду справа. Иногда я думаю, что это женщина в черном берете, сидящая второй слева. И в настоящее время у меня нет полной уверенности в этом вопросе. В конце концов, безвестный комментатор, делавший отметки на обороте снимка, мог и обознаться. Эта неразбериха в идентификации образа отчасти символизирует путаницу, в основном намеренную, являющуюся основной константой моей истории.

Надо сказать, что я потратил довольно много времени, чтобы найти личное дело Яковлевой и ее достоверную фотографию, но потерпел сокрушительное поражение. Материалы Театра музыкальной комедии, просмотренные мной, не содержат ни одного упоминания о художнице. А вот в фонде БДТ в Объединенном архиве Комитета культуры, расположенном на краю света на улице Олеко Дундича, в списках сотрудников за 1920-1921-е годы она робко наличествует. Причем в самой достойной компании — вместе с Блоком, Бенуа и Добужинским.

По мнению современника, БДТ «всегда страдал одним недостатком — господством художника над режиссером»[12]. К сожалению, и там ее личного дела нет. Лишь несколько скупых упоминаний.

К. Малевич с учениками. 1933 (?). Опубликовано в книге «Казимир Малевич в Русском музее», СПб., 2000. Без пагинации между таблицами 54 и 55

Пару раз мне казалось, что я вот-вот уловлю ее подлинный облик, но обстоятельства всегда оставляли минимальную лакуну, где вольготно размещалось сомнение. Вот, например, фотография Малевича в компании учеников, датируемая, очевидно, началом 1930-х годов, когда он читал им «Лекции по истории мирового искусства». Их тщательно конспектировала Мария Джагупова, чьи записи должны были сохраниться в архивах. Саму Джагупову мы предположительно видим сидящей второй слева. Чуть насупившись, она ревниво заслоняет от склонных к непристойным шуточкам зрителей гипсовый бюст Антиноя. А левее от нее, немного в глубине, женщина старше среднего возраста, отличающаяся, как писали в старинных романах, благородством осанки. Она чем-то неуловимо похожа на «Яковлеву» с портрета Малевича, но этого поверхностного сходства явно недостаточно, чтобы радостно воскликнуть: «Это она!»

Кроме того, в таком случае полностью обесцениваются сведения анонимного комментатора, усадившего Елизавету Яковлеву «одесную» Малевича на снимке из архива Лепорской. Веселая и беззаботная девушка никак не сопрягается со знающей себе цену пятидесятилетней дамой со второй фотографии. С учетом этих обстоятельств, наше внимание переключается на следующую по счету женщину, в надвинутом на лоб черном берете. Но качество отпечатка не позволяет сделать определенных выводов, и, значит, жирный вопросительный знак продолжает висеть в воздухе, запутывая и окончательно обескураживая наблюдателя. А поиски тем временем приходится начинать с самого начала. Причем не в переносном, а прямом смысле. Исключая сведения о пензенской молодости, где и когда в нашей истории впервые появляется Яковлева? В середине 1910-х годов в «Мастерской» Михаила Давидовича Бернштейна.

Поразительно, но ни советская, ни российская историческая литература, кажется, не имеет в своих библиографических росписях ни одного монографического исследования этого уникального «учебного заведения». Во всяком случае, я таковых не обнаружил, за исключением коротких, мало к чему обязывающих упоминаний во всевозможных мемуарах. В гигантском своде сведений о русском авангарде, опубликованном в нескольких томах Андреем Крусановым, лишь один раз мельком упоминается это имя[13]. Это странно, потому что по составу участников не совсем обычная мастерская могла бы дать сто очков вперед иным художественным школам. В числе ее воспитанников мы находим Владимира Лебедева, Владимира Татлина, Николая Лапшина, Александра Волкова, Веру Ермолаеву, Соломона Юдовина, Михаила Ле-Дантю и… Елизавету Яковлеву.

«Нормальные герои всегда идут в обход», и, приложив не слишком большие усилия, я обнаружил фотографию костюмированного представления или капустника «Восточный Вечер», проходившего в Студии Бернштейна 15 декабря благословеннейшего предвоенного 1913 года. Скорее всего, такие перфомансы проводились ежегодно перед Рождеством и Новым годом, о чем свидетельствует переписка Ольги Лешковой с Михаилом Ле-Дантю, где много места уделено описанию всевозможных восточных одеяний и нарядов[14].

У меня нет описания представления, разыгранного в 1913 году, но о его характере можно судить по впечатлениям Лешковой о зрелище, поставленном в том же помещении через три года, в декабре 1916 года. Полное название спектакля звучало так: «Янко Первый, король албанский, трагедия на албанском языке 28 000 метров с участием австрийского премьер-министра, 10 000 блох, Брешки-Брешковского и прочей дряни».

Вот что пишет Лешкова: «.мы поехали в мастерскую, где я застала деятельные приготовления к трагедии. Так как вечеринка должна была быть торжественной, то стены были обтянуты золоченым холстом с широким по верху стен фризом, изображающим неистовые исступленные рожи, оставшиеся от какого-то предыдущего торжества. Вдоль стены, где входная дверь из коридора, была развешана декорация Албании футуристического характера, — работы Коли Лапшина, Веры Ермолаевой и Илюши [Зданевича. — А. В.]. <…> Так как конца пьесы Зданевич написать не успел, то публике было предложено самой закончить ее большим албанским дивертисментом с танцами, что и исполнялось более чем добросовестно до 9 У час. утра, когда временная хозяйка и фактотум мастерской выгнала из мастерской свободных албанских шкипидаров. <…>…эта особа в наше тугое, глухое, глупое время раздобыла для этого вечера больше 120 бутылок великолепного свежего холодного пива, 18 бут. коньяку и крепких вин, и что-то много легких и даже… некоторое количество… водки. У прислуг были лягушачьи маски, т. к. вечер был маскарадный. Публики, пропущенной через контроль, было 110 человек. <…> Почти вся публика была костюмирована и по составу своему оказалась весьма пестрого сорта, начиная от кровной титулованной аристократии и оканчивая самой отчаянной богемой. Были роскошные, бесконечно красивые и забавные костюмы, причем масса азиатских, разнообразных и экзотических»[15].

Снимок несколько мрачноват, но качество его таково, что, используя компьютерные ухищрения и хорошую увеличивающую оптику, вполне можно разобрать черты раскрашенных физиономий и детали маскарадных костюмов.

Безвестный фотограф, несомненно предчувствуя интерес неравнодушных потомков к различению забытых персоналий, снабдил всех участников нанесенными чернилами номерами, а на обороте разъяснил фамильную принадлежность.

Ужас и очарование таких снимков заключается в смешении несовместимого. Это Россия и Петербург в полушаге от нашего времени в историческом смысле. Веселые, свободные и буквально кипящие творческими идеями и надеждами. Какими они были и должны были бы пребывать «в веках», не захвати их безжалостные и циничные варвары, заразившие их, помимо тотального разгрома, всеми видами инфекционных идеологий. И это история в лицах наших почти что современников, родителей родителей или их старших братьев и сестер, сгинувших на Соловках (Святослав Воинов), расстрелянных в Караганде (Вера Ермолаева), погибших в блокаду (Магдалина, Мария и Нина Гадд), истлевших в заброшенных лагпунктах, испарившихся в недобровольном изгнании (Борис Ромберг, Инна Судравская-Ромберг) или сделавших советскую карьеру, наступив на самих себя в самом чувствительном и тонком месте. И вздрагивавших, должно быть, до самой гробовой доски от страха и унижения, отвращения и ужаса.

Фотография участников костюмированного представления «Восточный вечер», осуществленного в Мастерской М. Д. Бернштейна 15 декабря 1913 года.

Елизавета Яковлева отмечена 6 номером.

(ЦГАЛИ. Ф. 173. Оп. 1. Д. 197. Л. 1)

Надпись на обороте: 1. М. Д. Бернштейн, 2. Н. Ф. Лапшин, 3. Магдалина Гадд, 4. О. М. Черивешева, 5. Б. Г. Бернштейн, 6. Е. Я. Яковлева, 7. Король, 8. Н. А. Плерераки, 9. Винклер, 10. Мар. А. Плерераки, 11. Гр. [нрзб.] Евангулов, 12. Ромберг, 13. Находкин, 14. М. А. Плерераки, 15. М. А. Саско, 16. Лаванский («Голубой тигр»), 17. Фохт, 18. Судравская-Ромберг, 19. В. М. Ермолаева, 20. Поляков, 21. Кон. Поляков, 22. Кс. А. Слепушкина-Воинова, 23. Св. Вл. Воинов, 24.___, 25. Гадд, 26.___, 27. М. М. Корольков, 28.___, 29, 30. Матреша, [нрзб.], 31. Нина Гадд

Увеличенный фрагмент фотографии участников костюмированного представления «Восточный вечер».

Номером 6 помечена Елизавета Яковлева

(ЦГАЛИ. Ф. 173. Оп. 1. Д. 197. Л. 1)

Фотография Елизаветы Яковлевой (?) (ЦГАЛИ. Ф. 173. Оп. 1. Д. 198. Л. 4)

Номер шестой, или священная Гексада, знаменующая собой в оккультном мире все что душе угодно, от свастики до звезды Давида, досталась интересующей меня женщине, попытавшейся безуспешно скрыться, как всегда бывает с предметом усиленного розыска, под какой-то нелепой китайской шляпой или дурацким лопухом.

Дальнейшие поиски в том же архиве не дали ничего, кроме фотографии неплохого качества, где она — или опять не она — изображена уже во всеоружии достоинства человека, знающего себе цену. Или старающегося строго формализованным внешним образом и статью утвердить ее наперекор «железной» эпохе. Я — для себя — уверен, что фотография дамы в какой-то немыслимой авангардной шляпке, но сохраняющей при этом благородное достоинство врожденной дворянской осанки изображает Елизавету Яковлеву. Сравнительный визуальный анализ также подтверждает это. Но стопроцентных доказательств, принуждающих мыслительных оков, загоняющих нас в интеллектуальное стойло, все же пока нет. А делать выводы на основании предположений допустимо только последовательным гуманитариям. Поэтому я и оставляю образ Елизаветы Яковлевой в зоне остаточного сомнения до тех пор, пока стопроцентное документальное доказательство не совместит фотографию и документ. Наилучшим образом сделать это способно элементарное советское личное дело, но обнаружить его мне пока не удалось.

Что же до ее трудовой деятельности, то служила она в театре, очевидно, несколько лет, потому что еще пару раз появлялась в различных платежных ведомостях, чтобы исчезнуть к 1925 году. Неплохо, по сравнению с другими работниками, зарабатывала. Так, в декабре 1920 года вместе с премией и сверхурочными она получила на руки 37 973 рубля. Для сравнения — Александр Блок «заработал» 36 750 рублей, Мария Федоровна Андреева (жена Горького) — 36 750, а Александр Бенуа — 31 972 рубля[16].

В феврале 1927 года она еще на миг возникает из небытия, как принятая на временную работу через биржу труда, но в марте 1927 года скрывается уже навсегда, исключая мимолетное воплощение на фотографии 1931 года. К этому моменту уже никаких Бенуа и Добужинских в списках сотрудников БДТ, разумеется, не значится.

В выставочных каталогах 1930-х годов ее имя три раза отмечено в числе участников малозначительных экспозиций.

«Выставка работ женщин-художников» в феврале 1938 года в помещении клуба театральных работников (издан каталог); «Выставка ленинградских художников» в конце 1938 года в городе Пушкине (издан каталог); «Выставка женщин-художников Ленинграда» в марте 1941 года (издан каталог) в Доме культуры промкооперации — небезызвестной ленинградской «Промке» на Кировском проспекте Петроградской стороны[17].

Во всех этих мелких экспозициях вместе с ней принимала участие еще одна женщина, к истории жизни которой мы сейчас и перейдем без всякого перерыва.

Все, что нам известно о Марии Марковне Джагуповой, мы знаем только от нее самой. В середине 1970-х годов она заполнила пространный опросный лист для Биобиблиографического словаря «Художники СССР». Делала она это основательно, прибегая к помощи подробного черновика, сверяясь с документами и каталогами. Кроме того, она, как и всякий советский гражданин, дотошно фиксировала свое формальное существование во множестве заковыристых анкет, заявлений и зарплатных ведомостей, так что с точки зрения воображаемого небесного отдела кадров ее жизненный путь нам предельно ясен. Также различные архивы хранят ее переписку с родственниками и друзьями, конспекты прослушанных лекций и даже коротенькие мемуары, описывающие ужасы эвакуации из осажденного города по Дороге жизни.

Она родилась 15 сентября 1897 года на Северном Кавказе в Армавире. На формальный вопрос о национальности уверенно рапортовала «армянка», хотя правильнее было бы квалифицировать ее этноконфессиональную принадлежность как «черкесогайка». Не всякий сходу расшифрует это сложносоставное слово, объединяющее в себе кавказских черкесов-мусульман и армян-монофизитов (слог «гай» или «хай». Отсюда «Айастан» — Армения)[18].

Сама она без колебаний записывает себя в «крестьянское состояние», но зажиточная, как видно, семья жила в собственном каменном доме, девочка училась в городской гимназии.

История старых армавирских кварталов вносит некоторые коррективы в сословное самоопределение Марии Джагуповой. Три из них именовались Гяурхабл, Хатукай, Егерухай, производя свою топонимику от неверных (гяуры) или от прозвищ соседних черкесских племен, в окружении которых горские армяне жили веками. А четвертый имел название «Джагупхабл» по имени уздена Джагупа (Акопа) Джантемиряна, бывшего предводителем целой группы черкесогайских семей, отдельно проживавших среди бжедухов и шапсугов. Этот клан был последним черкесогайским сообществом, перебравшимся на постоянное жительство в местность, где в 1838 году возник Армянский Аул, ставший в дальнейшем городом Армавиром[19].

Возможно, что в иных социальных обстоятельствах анкета Марии Марковны Джагуповой выглядела бы совершенно по-другому, да и жизнь ее могла сложиться иначе.

Мария Джагупова

(ЦГАЛИ. Ф. 173. Оп. 1. Д. 193. Л. 1)

Одновременно с получением среднего образования она брала уроки рисования у ученика Д. Н. Кардовского Е. Н. Псковитинова, который жил в то время в Ставрополе. Скорее всего, именно от него она получила первую прививку интереса к современному искусству.

Ныне прочно забытый Евгений Псковитинов отнюдь не был посредственным провинциальным маляром. Он имел квартиру в Петербурге на Широкой улице и показывал свои работы на столичных выставках. Известны напечатанные в Тифлисе впечатления Псковитинова о «Бродячей собаке»[20]. Кроме того, он входил в основанную Павлом Филоновым в 1914 году «Интимную мастерскую живописцев и рисовальщиков» и даже подписал соответствующий манифест, так что с первыми художественными впечатлениями у нее все было в полном порядке.

Автор статьи в «Энциклопедии русского авангарда» И. А. Пронина полагает, что «Е. К. Псковитинов — дворянин, художник, поэт и журналист <…> мог писать текст манифеста и привнести в декларацию „Интимной мастерской“ свой авторский стиль — особый мессианский и повышенный патриотический пафос — в понимание призвания художника и в трактовку русской темы»[21].

Правда, сам Филонов в письме к М. В. Матюшину (1914 год) отзывался о Псковитинове весьма скептически: «Псковитинов — недоразумение, остатки той жалости, о которой и Вам известно», — но в нашем случае это ничего не меняет. Влияние среды, особенно в юности, бывает не менее определяющим, чем воздействие харизматической личности. Да и личность эта не замедлит появиться на горизонте, но немного позже. Зато какого, поистине вселенского, масштаба.

Не будь ее, этой личности, мы вряд ли сейчас столь подробно разбирали бы хитросплетения судеб этих давно умерших людей и пытались выловить буквально песчинки информации из груд распадающихся от времени старинных документов.

После окончания восьмого класса гимназии молодая девушка «решила посвятить жизнь искусству»[22] и переехала в Петербург. В столице недавняя армавирская гимназистка поступила учиться в Рисовальную школу Общества поощрения художеств, где директорствовал в то время Н. К. Рерих (ее преподавателями были И. Я. Билибин и Н. П. Химона). Под их руководством она обучалась до 1917 года.

Не думаю, что жизнь в столице и учеба в Рисовальной школе на Большой Морской улице были дешевым удовольствием по сравнению с условиями тихого провинциального Армавира. Это еще раз ставит под большое сомнение «крестьянский» статус моей героини.

«После Поощрения художеств», как пишет в своей автобиографии, хранящейся в ЦГАЛИ, сама Джагупова, она переехала в Москву, где оказалась в училище Федора Ивановича Рерберга. Возможно, что-то я невольно пропускаю — годы были динамичные и не совсем размеренные, — но в 1925 году, в самом конце, она опять приехала в Армавир «по семейным обстоятельствам», где до конца 1928 года преподавала в профессионально-технической школе рисование и черчение. «Жизнь в провинции меня не удовлетворяла», — отметила она в своем жизнеописании — ив октябре 1928 года, оставив опостылевшую и малооплачиваемую работу, переехала в Ленинград, где «в доме искусств включилась в работу экспериментальной группы художника К. С. Малевича».

Мария Джагупова

(ЦГАЛИ. Ф. 173. Оп. 1. Д. 193. Л. 13)

Эта фраза может дезориентировать внимательного читателя, знающего, что «Дом искусств» (знаменитый ДИСК) прекратил свое существование в 1923 году. Но Джагупова несомненно имела в виду Государственный Институт истории искусств (ГИИИ), в котором Малевич после ликвидации в декабре 1926 года ГИНХУКа заведовал отделом.

Отношения с руководством у него были «не очень». Директор, крупный ученый-византинист, академик Ф. И. Шмит называл великого супрематиста вместе с учениками «никудышными людьми». Они отвечали ему упреками в том, что институт занимается «изучением закромов в новгородских церквях, которые погибли в пламени нашествия Батыя»[23]. (При этом, как известно, хан Батый не дошел до Новгорода. Он остановил свою орду на расстоянии около ста верст от города на Волхове то ли из-за распутицы, то ли по иным причинам.) На этой политической демагогии отдел просуществовал еще довольно долго.

С момента приезда Джагуповой в Ленинград до фактической ликвидации «экспериментальной лаборатории изоискусства», которой руководил Малевич, в апреле-мае 1930 года прошло семнадцать месяцев. Вполне достаточно, чтобы «войти в курс дела», пережить инкубационный период и стать полноценным членом секты.

В 1930 году она вступила в РОСИЗО (товарищество художников, существовавшее в Ленинграде с 1929 года), где, попутно со станковой живописью, «работала по прикладному искусству на фабрике росписи тканей»[24]. Архивы хранят следы ее усердного десятилетнего труда в области «искусства текстиля и костюма».

С 1939 года она стала членом ЛОСХа (секция живописи), но в ленинградских выставках участвовала с начала 1930-х годов. Сама она как свою первую экспозицию отмечает важный проект 1934 года «Женщина в социалистическом строительстве». Однако, если уж быть совсем точным, то впервые она выставляла свои работы в Ставрополе в 1916 году, о чем свидетельствуют письма не совсем равнодушного к ней Псковитинова:

Писал, просил выслать для выставки этюды и рисунки. Выставка с 1 по 15 мая. <…> Из-за ваших работ остановка. Нельзя открыть отчетную выставку. Вы из лучших учениц и ваши работы необходимы[25].

Крупная газета Юга России «Отклики Кавказа», издававшаяся в Армавире, даже благосклонно рецензировала эту экспозицию.

Во время войны писала пейзажи блокадного города, работала в Эрмитаже, готовя экспонаты к эвакуации или консервации. В марте 1942 года была вывезена по Дороге жизни в состоянии тяжелой дистрофии, была в эвакуации в Перми, где трудилась, изготавливая пропагандистские Окна РОСТа. Затем вернулась в Ленинград в свою коммунальную квартиру, где занимала одну из двух комнат. Умерла в 1975 году, 14 декабря, не имея никаких наследников. Две ее сестры (Маргарита и Ева), брат Илья и двоюродный брат — ленинградский музыкант Саркис (Сергей) Амбарцумович Оганесянц — опочили раньше нее.

Все ее скудное имущество отошло прожорливому советскому государству. Ни мастерской, ни каталога своих работ, ни персональных выставок она никогда не имела.

Вездесущая «Википедия» ничего про нее не знает, но по таинственной причине ее имя достаточно просто находится в англоязычном интернете. В 1961 году престижная Grosvenor Gallery в Лондоне организовала с 9 мая до 10 июня выставку литографий группы советских художников, снабдив ее большим каталогом[26].

Среди двадцати семи участников — Британишский, Каплан, Курдов, Мордвинова, Неменова, Шендеров, Штейнберг, Васнецов, Ведерников и другие, включая Джагупову. Все они, судя по упоминанию в каталоге, были членами «Экспериментальной литографской мастерской» (19331996). Куратором этой экспозиции выступал очень известный в свое время человек — Эрик Эсторик (Eric Estorick, 1913–1993). Его имя сейчас носит галерея итальянского искусства в английской столице (The Estorick Collection of Modern Italian Art), а в начале 1960-х годов он был одним из пионеров изучения, экспонирования и продажи советского искусства за рубежом. Уроженца Бруклина и сына еврейских эмигрантов из России, его, по какой-то неведомой причине, охотно принимали в СССР.

Имя Эсторика недавно благожелательно и подробно поминалось в Петербурге, где в музее Анны Ахматовой в 2017 году была устроена выставка «Ленинградская литография. Место встречи», снабженная красочным каталогом. Промельком там упоминается и Джагупова, как участница лондонской экспозиции, но вся информация о ней укладывается в четыре скупых строчки.

Смысловые и хронологические сопоставления настойчиво предлагают поискать где-то рядом еще одно имя — Камилла Грей. Эта молодая женщина как раз в то время открывала для себя русский авангард, собирая материал для своей знаменитой книги «Great Experiment; Russian Art 1863–1922»[27], но данных о ее встречах с Джагуповой мне найти не удается.

Что до нашей героини, то, невзирая на английские достижения (которые она никак не отразила в советской анкете), ее вообще мало кто помнил и в прежнее время, а теперь уж и подавно. Разве что живший неподалеку художник Павел Басманов с дочерью Мариной навещал ее иногда да оставлял, уезжая из города, кота. Кот всякий раз возвращался домой холеным и откормленным. В этот кошачий дискурс так и подмывает вставить в качестве гипотетического провожатого Марины Басмановой одного рыжеволосого ленинградского поэта, известного своей любовью к кошкам, но прямых доказательств знакомства Бродского с забытой художницей нет.

Джагупова запомнилась Марине Басмановой удивительно красивой и благородной, но отрешенно одинокой женщиной. Вся комната в коммуналке была завешана и заставлена картинами. И это, пожалуй, все.

В процессе рассказа все вышеуказанные сведения будут дополняться или на некоторых уже известных деталях будет заостряться внимание. По ходу повествования будет еще упоминаться ленинградский кинорежиссер и знаменитый коллекционер Соломон Абрамович Шустер, также давно «переехавший на второй этаж», как оптимистично, избегая упоминания смерти, говорят старые рокеры.

Второе предуведомление касается, если можно так выразиться, методологической и общеобразовательной части расследования. О всевозможных фальсификациях, подделках-переделках, ошибках и недостоверных атрибуциях пишут в основном люди, далекие от самого предмета их репортерского внимания (искусствоведы, свято соблюдая омерту, как правило, хранят гробовое молчание). Кроме того, журналисты, за немногими исключениями, очень поверхностны. Мне — может быть, я ошибаюсь — не приходит на ум подробное, со всеми деталями, рассмотрение на многих страницах, с внимательным перебором версий и расковыриванием мелких подробностей, одного-единственного кейса. Авторов криминальных обзоров всегда тянет воспарить над схваткой и вынести преждевременное легковесное суждение, быстро опровергаемое судебной и житейской реальностью.

Попытка с Борисом Григорьевым не идет в счет, потому что все участники, исключая меня самого, постарались побыстрее вытеснить ее на периферию сознания и объявить бывшее небывшим. А музеи умудрились ее попросту проигнорировать. Так что несколько слов придется уделить самым общим соображениям. Вместе с тем к концу повествования всякий непредубежденный читатель должен будет согласиться с тем, что обобщение не всегда возможно. Есть случаи, которые следует отнести к разряду абсолютно уникальных. И вместе с тем проливающих яркий свет на типологию проблемы фальсификации произведений искусства.

Малоуспешность борьбы с подделками в рамках правового поля — о неправовых способах можно только догадываться, анализируя судьбы безвестно исчезнувших дилеров — имеет свои объяснения. В первом ряду причин лежит вопиющая неравноценность сторон в профессиональном плане.

С одной стороны, мотивированные огромными деньгами и азартной вовлеченностью, имеющие большой опыт и непомерные амбиции реставраторы, художники, искусствоведы, обладающие зачастую значительными финансовыми возможностями и коррупционными связями. На их стороне и вполне объяснимая народная симпатия к ловким мошенникам, обирающим богатых дармоедов — простой человек не покупает дорогих картинок. Этот «комплекс Робин Гуда» актуален и для стран с хорошо развитым правосознанием и подсознательно востребован даже среди работников юстиции. Обо всех прочих гражданах и говорить нечего. Лозунг «Грабь награбленное» умрет последним из всех демагогических приемов, направляющих энергию масс в нужном власти направлении.

По другую сторону линии фронта — плохо подготовленные и, как правило, равнодушные полицейские, слабо и извращенно представляющие себе существо и нюансы проблемы. Или энтузиасты-одиночки, гибнущие в море противоречивой разноязыкой информации. Просто физически не способные ее переварить, осмыслить и облечь в юридически приемлемые формы. Тем более, что и их мотивация бывает зачастую весьма экстравагантной и обусловленной не объективными обстоятельствами, но деструктивными эмоциями и всевозможными вытесненными комплексами. Или не совсем адекватным, диспропорциональным восприятием действительности. Максимум, на что они способны, это выдать хлесткую разоблачительную публикацию, обреченную немедленно утонуть в массе себе подобных противоречивых журналистских материалов.

Особенно это заметно сейчас, когда виртуальная реальность позволяет легко извратить суть проблемы и подать ее публике в искаженном свете. Так, пусть мягкий, но все же обвинительный приговор суда над шайкой мошенников в Висбадене (Заруг и компания) даже лондонской Times был подан как оправдательный вердикт.

Когда англичане, отчаявшись обучить не самых бестолковых лондонских bobby истории искусств, создали по инициативе Вернона Рэпли (Vernon Rapley) специальное подразделение по борьбе с преступлениями в сфере различных художеств Art Beat, укомплектованное пятнадцатью констеблями, имеющими искусствоведческое образование и опыт музейной работы, но никак не связанных с рынком, то раскрываемость преступлений такого рода в Лондоне увеличилась на 80 %[28].

Большое значение имеют также обстоятельства места и времени, своего рода «хронотоп» совершения преступлений, особенно если речь идет о подделке работы крупного художника и запредельно больших деньгах. Изощренные, многоступенчатые и внешне легальные схемы реализуются поэтапно в разных странах. Фальшивка малозаметно выходит на свет из одной юрисдикции, обзаводится правдоподобным, но лживым провенансом[29] в другой, приобретает профессиональное «экспертное» сопровождение в третьей, а продается через оффшорную компанию или подставное лицо в четвертой. Часто в посреднических цепочках задействованы люди, не подозревающие о том, что участвуют в жульнических махинациях, и с пеной у рта отстаивающие свое честное имя и полученные гонорары. Это делает полицейское расследование, а тем более судебное разбирательство фактически невозможным. На установление самого события фальсификации иногда уходят годы, а то и десятилетия, что никак не сопрягается с существующими для подобных преступлений сроками давности и продолжительностью человеческой жизни. Очень часто резво «взятый след» обрывается у реальной могилы на окраинном городском кладбище, что делает дальнейшие шаги юридически ничтожными.

Описанные сложности многократно увеличиваются, если речь идет не о подделке, изготовленной «с нуля», а о старой картине, «улучшенной» с помощью нанесения фальшивой подписи или хитрой выдумки облагораживающего происхождения. Следует добавить, что с объективной точки зрения Интерпол и прочие международные структуры, координирующие и направляющие усилия по борьбе с организованной преступностью, действительно имеют задачи и поважнее, чем ловля изготовителей и распространителей фальшивых картин. Хотя на эту коллизию можно взглянуть и с иных позиций, поставив во главу угла культурные и смысловые приоритеты.

Все вышесказанное, однако, никак не отменяет возможности и даже необходимости открыто обсуждать болезненные темы, задавать вопросы и высказывать сомнения, какими бы кощунственными они порой ни казались для кланового общества, строго поделенного на «своих и чужих».

Понятно, что наш мир, параллельно с бесконечным усовершенствованием всевозможных гаджетов, стремительно изменяется, выдумывая все новые и новые табу взамен устаревших. Но если древние запреты определялись традицией и религией, а потом претендующей на «марксистскую научность» тоталитарной идеологией, то новые — исключительно лицемерной политкорректностью и стремлением к постоянному контролю над поведением человека, не оставляя никакого места для частной жизни. Ни одна универсалия не подверглась за последние годы большей девальвации, чем наше представление о «свободе». Вся мировая литература, воскресни она сейчас в лице Шекспира, Гоголя, Достоевского, Ницше и им подобных, вскоре оказалась бы в тюрьме за нарушение множества общественных и законодательных предписаний, о чем и как можно говорить, а что заказано даже упоминать. Социальные сети со своей цензурной политикой и современное государство, «подсевшее» на компьютерную слежку за всем на свете, похоже, вот-вот добьют нашу вольность окончательно. Архаичные костры из книг больше не нужны. Они заменились хитроумной машиной, автоматически выискивающей неправильные слова и отправляющей человека по своему усмотрению «в бан» или под арест.

Нельзя называть черное черным, а белое белым, сомневаться в причинах и результатах войн и революций, историческом прогрессе, злокозненной русофобии англосаксов, тупости немцев, легкомыслии французов и имманентном величии Российской Федерации, существующей в окружении «дураков и пидарасов», упрямо не понимающих собственного счастья. Нежелательно делать «лайки» и «перепосты», ходить по улицам даже с нейтральными лозунгами, написанными на бумажке. Сурово возбраняется собираться «больше трех» и, тем паче, брать с собой детей. На это требуется специальное разрешение. Нельзя даже самостоятельно рассказывать друзьям о картинах в музеях — могут привлечь к ответственности за нелегальное проведение экскурсий — а вдруг вы скажете что-нибудь не то и не так.

Всеохватности современного государства, всерьез озабоченного «неуважением» к самому себе, выраженному в карикатурах и демотиваторах, противостоит не структурное разнообразие современного и свободного общества. Ему оппонирует его симметричный негатив. Та же модернизированная реинкарнация обкома КПСС, только с измененными знаками и самодовольной харизмой.

Где у власти «плюс», там «минус» и наоборот.

На месте утвержденья — отрицанье,

Идеи, чувства — всё наоборот,

Всё «под углом гражданского протеста».

Человека, дерзающего иметь собственное мнение и, тем более, его высказывать и отстаивать, задавят, если не с одной стороны, так непременно с другой.

Почти ничего уже нельзя, почти все уже запрещено или находится под строгим присмотром сверху или снизу. Положение невозможно сравнивать с советским временем в силу качественных отличий, хотя бы потому, что в те времена впереди, сквозь тучи, существовал утопический просвет. Надежда на пусть фантастические, но перемены. Сейчас наше будущее строго предопределено и фиксировано. От этой стабильности и прогнозируемости опускаются руки.

Но, пока еще возможно на экране личного компьютера выстукивать собственные еретические мнения хотя бы о произведениях искусства, давайте запрыгнем в последний уходящий вагон и, превозмогая «шум времени», попробуем прокричать что-нибудь важное.

Наша история начала развиваться около двадцати пяти лет тому назад. Впрочем, не будет большой ошибкой начать отсчет времени с декабря 1975 года или с середины тридцатых годов прошлого века, а то и немного раньше. Шаг за шагом, из мимолетных впечатлений, полустертых воспоминаний и обрывков документов складывался пазл, еще далекий от завершения, хотя общая картина, возможно, уже ясна.

Непосредственным поводом к написанию самого текста явилась выставка Казимира Малевича «Не только „Черный квадрат“» в павильоне «Рабочий и колхозница» ВДНХ, а точнее, интервью А. С. Шатских газете Artnewspaper под интригующим названием: «Половина публики стоит перед „Черным квадратом“ и думает, что ее дурачат». Прочитав эту статью, я мысленно согласился с автором, потому что, если и не половина публики, то хотя бы один человек — я сам — именно так и подумал. А потом решил, что пришло время описать на бумаге некоторые свои соображения и воспоминания, благо они имеют непосредственное отношение к одной из наиболее ярких и необычных работ, представленных в московской экспозиции.

Речь идет о совсем недавно вынырнувшем из «слепого небытия» портрете театральной художницы Елизаветы Яковлевой. Картине, привлекшей к себе внимание не совсем свойственной Малевичу чувственностью и глубинной, требующей вдумчивой дешифровки символикой. Подавляющее большинство широкой публики увидело это произведение впервые в 2013 году, а до этого даже не подозревало о его существовании.

Что касается узких специалистов, то не всякий из них настолько хорошо осведомлен в содержании статей, вышедших более двадцати лет тому назад на другом языке и на ином континенте.

Кроме того, информированность совсем не влечет за собой необходимости глубокого критического анализа. Есть множество примеров, когда недобросовестное или ошибочное суждение начинает свой кочевой путь от публикации к публикации, так что и опровергнуть его становится почти невозможно. Въедливое внимание к деталям почти всегда обеспечивает обвинение в ловле блох и крючкотворстве, а то и склонности к интригам и сутяжничеству. Высказаться «против течения» означает вступить в конфронтацию с коллегой или приятелем или вообще сместить негласное равновесие существующих мнений. Внести раскол в сложившуюся корпорацию с ее устоявшейся системой ценностей, незримых горизонтальных связей, сдержек и противовесов. Проще и комфортнее смолчать. Хотя честнее было бы прямо в глаза высказать суждение, что книга, монография, статья или иное научное достижение, исполненное имярек, есть, в сущности, полная или частичная «белиберда», и тем самым нажить себе смертельного ненавистника до конца дней и репутацию врага общества. Лицемерные комплименты у нас ценят значительно выше свободы слова и независимости мнений.

Впрочем, я отклонился в сторону. Вернемся же к картине Малевича. Она стоит того, чтобы заняться ей поподробнее. Ничего подобного публика еще не видела. Это настоящий шедевр последнего периода творчества художника, повторю я вслед за организаторами экспозиции. И задумаюсь про себя: «А если бы эту картину написал не Казимир Малевич, но какой-то другой, совсем неизвестный нам или прочно забытый, художник, то неужели наше мнение о ней радикально изменилось бы?»

С учетом вышеописанных корпоративных или групповых ценностных ориентиров и коллективной идентичности, скорее всего, да. Неужели ценность художественного произведения, его эстетическая и историческая значимость определяются не имманентными ему свойствами, а набором социальных и корпоративных клише, подстраивающих картину под свои тактические нужды, а потом выбрасывающих ее за ненадобностью из зоны своего внимания? В музей, на склад, на свалку, в чулан…

Казимир Малевич (?). Портрет Елизаветы Яковлевой

С глаз долой, из сердца вон?! Пока оставим этот вопрос без ответа, но лишь для того, чтобы вернуться к нему немного позднее.

Вот что пишет об этой работе куратор московской выставки — один из крупнейших в мире специалистов в области изучения творчества и биографии Казимира Малевича — Александра Семеновна Шатских:

Из шедевров позднего периода, когда художник возвратился к живописи, будут «Три фигуры в поле» (конец 1920-х) из собрания Дудаковых. А также замечательный портрет Елизаветы Яковлевой (1932) из Голландии, который был на выставках всего раза два-три, а в России вообще впервые. Елизавета Яковлева была другом семьи, художником-бутафором, она погибла в блокаду. Портрет, написанный авангардистом, мы покажем в особом сюжете, который возможен только у нас на выставке: вместе с единственной ее сохранившейся работой — портретом Людмилы Богдановой, племянницы Малевича[30].

Есть смысл обратить внимание на мастерское использование в этой фразе эффекта эксклюзивности, основанного на принципе товарного дефицита. Вербальная конструкция «только у нас» имплицитно содержит в себе, помимо удостоверения уникальности и возможности приобщения к группе счастливчиков, греющихся в лучах чужой славы, еще и вопрос: «Что же потеряет человек, лишив себя приобщения к такому редкому объекту, как недавно обнаруженная картина Малевича?» Но редко кто продолжает логическую цепочку дальше. А что происходит с человеком (или группой людей), становящимся жертвой лукавого обмана или невольной ошибки? И чем тогда оборачивается иллюзия эксклюзивности для них и для «рекламного агента»?

И на эти вопросы я попробую сформулировать свои ответы во время расследования.

Работа со злонамеренными фальшивками или над непреднамеренными ошибками — сразу обозначим эту принципиальную развилку, чтобы ввести в повествование сущностно необходимый на некоторых его этапах радикал законного сомнения — концентрирует свои усилия не только на исключении из академического, культурного и рыночного оборота вещей неподлинных. Она еще и фиксирует КАНОН, выражающий себя в так называемых каталогах-резоне, консенсусе профильных специалистов и в экспозициях на ведущих музейных площадках, как правило сопровождаемых подробными, иногда монографического характера, каталожными материалами.

Одобрение или вежливый «игнор» — «уровень наших знаний не позволяет включить вашу вещь в каталог-резоне, подготавливаемый нашим институтом» — так лицемерно пишет сотрудник парижского института Вильденштайна, фатально обрушивая чьи-то «большие надежды», связанные с картинами импрессионистов. От аналогичных инстанций — «комитет Василия Кандинского» и «комитет Марка Шагала» — полностью зависит атрибуционная и коммерческая судьба рассматриваемых ими произведений этих знаменитых авторов. А от института Restellini выявление множества фальшивых Модильяни. В качестве гнусных подделок они изгоняются из музейно-аукционного «рая» заоблачных цен и гуманитарных иллюзий. Иногда речь заходит даже об их физическом уничтожении.

Признание произведения подлинным по умолчанию располагает его вне зоны подозрений, утверждает его как эталон и потенциальный музейный экспонат. На него ссылаются в качестве подтверждающего, комментирующего или опровергающего стандарта, он служит аргументом в нескончаемых дискуссиях и спорах. В особенности, если его безупречность визирована мнениями ведущих мировых знатоков творчества художника, архивными свидетельствами и данными специалистов-технологов. В нашем случае речь идет о работе Казимира Малевича. Об эталонной работе, включенной в резюмирующий наши знания каталог-резоне этого великого мастера.

Значение эталона намного шире теоретического или прикладного употребления в рамках академических дискуссий или рыночных продаж. Все мы прекрасно понимаем, что визуальными маяками, межевыми знаками, разграничивающими границы цивилизации и варварства, света и тьмы, являются именно живописные или архитектурные шедевры, которым уготовано особое место в Ноевом ковчеге будущего в случае глобальной катастрофы. Для понимания этой сентенции достаточно один раз взглянуть на Парфенон, египетские пирамиды или Святую Софию. Фрески Джотто знаменуют для нас видимый переход от темных веков к Ренессансу. От душных и мрачных покоев умирающей Византии к свету европейского Возрождения. Именно они, а не громкие фразы (за немногими исключениями) отделяют друг от друга эпохи, маркируют мировоззренческие схемы и задают направление движения народам и поколениям. Внеси сомнение в их подлинность и генетическую преемственность, и целые царства повиснут в воздухе, утратят почву под ногами и смыслы собственного существования.

То же относится к ваянию и живописи. Одного незатейливого русского человека «выпрямила» Венера Милосская (Глеб Успенский). Другой, встав на стул, пристально вглядывался в лицо «Сикстинской мадонны» и рыдал, как ребенок (Достоевский). И даже аскетичный, суховатый богослов вроде священномученика Илариона (Троицкого), заведомо чуждого слезливой чувственности и латинских прелестей, ощутимо «плывет» перед «иррациональным, сверхразумным, мистическим», заключенным в живописном образе[31].

Наш меркантильный и малообразованный современник, трактуя тему живописных подделок исключительно в плоскости дерзкого мошенничества и материального ущерба, как правило, даже не подозревает, на каком гигантском интеллектуальном фундаменте основана нынешняя жалкая торгашеская реальность. Какие люди ломали свои головы, чтобы совместить библейский запрет на создание изображений с трогательным императивным призывом Плотина: «Не уставай лепить свою статую». Сколько чернил и крови пролилось для того, чтобы целые цивилизации смогли отстоять свои принципиальные позиции в этом непрерывном искрящем противоречии.

Есть большой соблазн объяснить иудейское и мусульманское иконоборчество не строгим монотеизмом, исходящим из буквы (но не духа) Писания, а разочарованием в тварности всего сущего, в том числе и в подделках, но все же не будем переходить границы разумного. Хотя если начать разбираться в деталях и исторической конкретике, то в обозначенной гипотезе нет ничего невероятного. Эллинская и римская стабильность — как писал Гораций, «богам покорствуя, владеешь ты землей» — круговое время и отсутствие самой идеи развития и конца истории в качестве философской доминанты радикально не совпадают с горячечной семитской апокалиптикой, жаждущей восстановления Храма и завершения исторического процесса «прямо сейчас». К чему мозаики и статуи, если уже завтра мы «увидим Новое Небо и Новую Землю»?

В качестве еще одного важного предуведомления хочу заметить, что все мое повествование построено исключительно на фактах и документах. Опубликованных, архивных или сопутствующих самой картине в качестве пакета атрибуций, исследований и письменных мнений исключительно комплиментарного свойства. Я нигде и никогда не выступаю в качестве источника и донатора этих свидетельств, всякий раз указывая легальные и легко проверяемые пути доступа к ним. Я их не опровергаю, не подвергаю сомнению, но позволяю себе лишь сухой комментарий и сравнительный анализ, призванный выявить и по возможности объяснить существующие противоречия.

Никто и никогда гласно не усомнился в качестве этого произведения. Никто публично не обратил внимания на различия в датировках и оценках подписи художника. Насколько мне известно, никто не попытался прочитать символику отдельных деталей картины и предметно сравнить качество живописи с безусловными работами Малевича того времени. Предпринимались только попытки достаточно примитивного «формального» анализа. И то в основном в рамках активной и не лишенной лукавства «предпродажной» подготовки. Так что все, написанное мной, является в буквальном смысле слова «освоением целины», поэтому заранее прошу прощения за возможные неточности, хотя я и старался их избегать, многажды старательно перепроверяя буквально каждый факт и каждую строчку.

Если где-то иной раз и прорывается мое личное отношение к тому или иному аспекту этой истории, то оно носит сугубо оценочный характер и не должно вредить беспристрастному анализу объективной информации. По возможности я категорически избегаю ссылок на устные сообщения, особенно если они повисают в воздухе без последующего документального подтверждения. Впрочем, если человек говорит «ничего не знаю» или не отвечает на вежливое письмо, то я оставляю за собой право упомянуть об этом. В особенности, если это «незнание» позднее опровергается убедительными документальными сведениями.

Я абсолютно исключаю из текста криминальный и коммерческий нарративы, хотя они, конечно, присутствуют в самом ближайшем оперативном доступе и готовы одним кликом компьютерной мышки ворваться в сугубо гуманитарный сюжет, щедро засыпая его именами, кличками, учеными званиями и суммами банковских переводов. Я не делаю этого по многим причинам, но прежде всего потому, что правовой дискурс полностью противоречил бы заявленной задаче использования эпистемологических, практически точных, достоверных методов, основанных исключительно на неоспоримых фактах.

До последних, подводящих итог страниц я по возможности также стараюсь избегать какой-либо моральной оценки, хотя и там нравственный ригоризм мне по большому счету чужд. Слово «фатум» если не нивелирует понятие свободы воли, то делает его более гибким и раздумчивым, учитывая всевозможные привходящие и форс-мажорные обстоятельства. Впрочем, я не могу иногда отказать себе в нарочитой демонстрации физиологической брезгливости, тем более, что чувство отвращения во многом предопределило написание этой работы, делая ее чем-то вроде генеральной уборки и санации помещения. Невозможно жить в комнате, не ликвидировав источник опасной инфекции или хотя бы не обработав ее локацию мощным обеззараживающим средством, каковым отчасти является эта книга.

Российское «право» на всем своем широком географическом пространстве от Москвы до самых до окраин и в сакральной плоскости — от «духоносных скреп» до «солсберецких скрипалей» — производит обманчивое впечатление. Внешне это суровая равнина, где царствуют закон и порядок. Но стоит опрометчиво ступить на нее, как, проваливаясь по уши в трясину, понимаешь свою ошибку. То, что казалось твердой почвой, на деле оборачивается зыбучими песками или вонючей топью, обитатели которой мастерски выучились жонглировать юридическими категориями, всегда оборачивая их в свою пользу, особенно в сфере практического применения. По-настоящему они опираются исключительно на административные связи, обусловленные властными вертикалями. Или их клановые и групповые аналоги, в том числе и коррупционные, лицеприятие и сиюминутную целесообразность. В вязком болоте, разумеется, есть радующие твердые островки исключения, но в целом «температура по больнице» близка к критическим значениям. Воевать с системой в одиночку бессмысленно, исключая случаи, когда война абсолютно неизбежна и является нравственной необходимостью. Надеяться на правозащитные или полицейские структуры бесполезно за их полным отсутствием или фиктивным, имитационным существованием.

Обычный человек из плоти и крови или тонет в этой пучине безвозвратно, или потрепанным и обессилевшим чудом выбирается на твердую почву, радуясь, что остался цел. Находятся и такие, что приноравливаются жить без воздуха, окончательно теряя человеческие облик и достоинство. И даже производят детей, уже органически понятия не имеющих о зеленой траве, синем море и свежем воздухе. Воспринимающих их как угрозу собственному благополучию.

Вот поэтому я напрочь отказываюсь от каких-либо правовых коннотаций, апеллируя только к фактам. Не будучи ограниченным в этой области никакими барьерами, кроме собственных «табу», обусловленных конфигурацией личности, я стараюсь держаться в плоскости достоверного знания, основанного только на фактах, не имеющих никакого прагматического значения. Они или есть, или их нет. Нет и не может быть препятствий, не позволяющих мне называть вещи своими именами.

Если какой-то объективный момент может быть истолкован двояко или трояко, то я непременно на это указываю. Если некто, воруя чужие деньги, подделывает подпись или сообщает заведомо ложные биографические сведения, относящиеся к другому лицу, то я просто констатирую наличие такого рода действий, не делая никаких выводов, хотя они и очевидны.

Если возникает обоснованное подозрение в хищении документов с целью скрыть другое, более серьезное преступление — хотя что может быть хуже, — то я непременно допускаю возможность их случайной утраты.

Мои оппоненты невидимы. У них нет лиц, потому что я рассматриваю только документы. Но, судя по этим формальным следам их деятельности, «они» уверенно плавают на поверхности и в глубинах своего «правосудия», основанного на политических и практических резонах, в которых важнейшую роль играет принадлежность к определенному коллективу и «социальная близость». А также широко понятые политические нюансы.

Если надо, то любая мелочь может быть политизирована вплоть до государственной измены. Но без нужды важные события, действительно имеющие политическое и уголовное измерения, предстают ребячьей шалостью, забывчивостью или невинной «национальной особенностью». За примерами далеко ходить не надо. Они у всех перед глазами. Так что останемся же «при своих». Я постараюсь вести себя прилично и максимально корректно, полностью игнорируя юридический и политический контекст, попросту описывая сложившуюся ситуацию. А со стороны «надзирающих инстанций» хотелось бы, как это пишется в официальных бумагах, «рассмотрения по существу», что, впрочем, абсолютно невозможно представить.

Хотя мне была бы безусловно интересна формальная правовая оценка рассказанной истории. Особенно если ее инициирует западная сторона, где, на мой взгляд, присутствует классический потерпевший, ставший финальной жертвой в цепочке циничного обмана, а также целая вереница престижных организаций и лиц, понесших колоссальный моральный, репутационный и материальный ущерб.

Если мне будет необходимо выразить мое отрицательное отношение к той или иной ситуации — не к человеку — в максимально негативной форме, то я всегда могу покинуть сферу антропологических дисциплин и начать говорить о комментирующих параллелях из области паразитологии или инфекционных заболеваний. Право на аналогии, уподобления и метафоры пока еще никто не отменял, но все же я постараюсь максимально воздерживаться от пейоративных выводов и суждений. Фактура истории такова, что в них, откровенно говоря, просто нет никакой нужды. Двойные толкования вряд ли возможны.

Также прошу простить меня за пару раз использованное чуть выше и в названии слово «фальшивка». По большому счету от этой «лобовой» плакатной лексики в ряде случаев следовало бы отказаться, но заменять емкое определение на более сложные сочетания слов, подразумевающие еще более сложные понятия, не хочется.

Речь идет о замечательной, абсолютно подлинной картине, которой, возможно, вполне осознанно присвоили чужую, украденную биографию. И заменили имя художника на коммерчески более значимое. А настоящее имя постарались уничтожить.

Приводимые мною факты — линейные ли, располагающиеся в строгом хронологическом порядке — или циркулярные, вращающиеся на бесконечной карусели перекликающихся и ссылающихся друг на друга авторов, нуждаются в точке опоры для наблюдателя, желающего поместить себя в их завораживающий и немного утомительный ряд. Для этого я выстраиваю рядом с ними нечто вроде наблюдательной площадки или фундамента из воспоминаний, с которого без всякого перекидного мостика мне легко оказаться прямо в ткани повествования. Дочитав до конца, читатель поймет, что эти самодеятельные мемуары в своей «материальной части» полностью подтверждаются объективными данными. Что касается их тональности и окраски, то они, конечно же, совершенно субъективны и пристрастны.

Итак, обо всем по порядку. Начнем благословясь.

Глава 2

Анамнез жизни

«Разве можно верить пустым словам балерины» — это стародавнее мнемоническое правило почти забыто в суетливом современном Петербурге. Относится оно, абстрагируясь от символических коннотаций, к перекличке улиц от Витебского вокзала до Техноложки — Рузовская, Можайская, Верейская, Подольская, Серпуховская, Бронницкая. В советское время фрондирующие граждане по своему вкусу иногда заменяли балерину на большевиков или блядей, что политически и полемически заостряло всю вербальную конструкцию, не делая ее, впрочем, ложной. Второе наименование местности — Семенцы — восходит к располагавшимся здесь некогда слободам лейб-гвардии Семеновского полка. Вот что пишет об этом видный петербургский историк-краевед С. Е. Глезеров: «В 70-80-х годах XIX века почти все деревянные постройки слободы были снесены, и район стал застраиваться многоэтажными доходными домами. К концу века „Семенцы“ превратились в гигантский притон, один из криминогенных центров Петербурга. Однако, в отличие от Сенной площади, здесь обитала „солидная“ публика — воровские „авторитеты“, рецидивисты, налетчики и „воры в законе“»[32]. Говорят, одно время по своему криминальному статусу Семенцы оттеснили на второй план даже печально знаменитую Лиговку. Они были своего рода Марьиной рощей по-питерски. Традиция эта продолжилась

и после революции — в годы НЭПа. Ведь именно здесь, в Семенцах, попал в засаду и был застрелен на пороге воровской «малины» знаменитый в ту пору налетчик Ленька Пантелеев. К началу 1930-х годов жесткими мерами властей район был очищен от «антисоциального элемента» и заселен «пролетариями».

Несмотря на принудительный трансфер коренного населения, genius loci Семенцов, как видно, во многом остался прежним, давая повод, вслед за Ключевским, задуматься о географической предопределенности человеческого поведения.

Итак, где-то в запутанных каменных дебрях этого скучноватого лабиринта, почти лишенного зелени и каких-либо архитектурных достопамятностей, в начале 1990-х годов мой добрый знакомый, которого проще всего было бы описать как толкового самородного художника, всеядного коллекционера — «блошника» и «холодного» (т. е. не имеющего никакой официальной точки приложения своих усилий вроде галереи или магазина) торговца всякой антикварной всячиной, показывал мне целую связку (кипу, груду) холстов неизвестного художника первой половины ХХ века.

Люди подобного рода — автодидакты, влюбленные в свое увлекательное и авантюрное занятие — то ли отрешенные от мира сталкеры, то ли увлеченные золотоискатели, то ли матросы с затонувших кораблей, а иногда и жестокие пираты, безжалостно топившие конкурентов, — зачастую разбирались в объектах своей любви значительно лучше иных патентованных специалистов, «учившихся забесплатно». Они, в отличие от дипломированных искусствоведов, были вынуждены платить за свои ошибки из собственного кармана. И порой платить очень дорого. И иногда не только деньгами.

Мы пьем бесконечный «купеческий» чай, приближающийся по крепости к облегченному «чифиру», болтаем о том о сем и одновременно смотрим расставленные вдоль стены разнообразные картинки. Дома такого рода, как правило, изобилуют трудно сочетаемыми предметами, представляя собой нечто среднее между музейным запасником, лавкой старьевщика и складом утильсырья. Расколотая пополам нефритовая ваза работы Фаберже, колесо от проданного четыре года назад автомобиля, сорок сороков всевозможных рам, рамищ и рамочек, и сотни всевозможных однообразных картин, нивелирующих своей избыточностью само представление об искусстве как о чем-то неповторимом и уникальном. Глаза разбегаются в разные стороны и моментально «замыливаются» от избытка противоречивой визуальной информации, лишая вещи индивидуальности, создавая эффект галдящей назойливой толпы. Но в том, давнишнем, случае все было не совсем так. В толпе была отчетливая доминанта.

Яркие, профессиональные, «мастеровитые» работы в основном без подписей и опознавательных знаков… Разве что на обороте непонятные письмена: «райфо окт. р-на», свидетельствующие о прохождении через неведомые государственные бюрократические барьеры, таинственные номера, даты и невообразимо копеечные цены с учетом тогдашней инфляции. В основном там были пейзажи, несколько натюрмортов и, кажется, портретов. Среди последних выделялся, буквально бросался в глаза образ сравнительно молодой, точнее моложавой, женщины с небольшой театральной сумочкой в чуть приподнятой немного манерным жестом левой руке. Из уважения к его яркой живописной особости он не стоял на грязноватом полу, а висел на стене, выторговав себе привилегию в виде личного гвоздя. От более скромных сестер и братьев его отделяло и наличие примитивной узкой рамы, скорее обноски, свидетельствовавшей о своеобычном к нему уважении.

Вместе с тем во всех вещах угадывалась единая узнаваемая авторская манера. Эти картины, как явствовало из лаконичного сопутствующего объяснения, были куплены на Васильевском острове неподалеку от Андреевского рынка в тесном подвальном магазинчике, торговавшем выморочным скарбом. Пожитками, оставшимися после смерти человека, не имевшего наследников, чье имущество, таким образом, перешло равнодушному государству.

То ли я запомнил с первого раза «густую» восточную фамилию — Джагупова. То ли это естественная аберрация памяти, оценивающей события прошлого с сегодняшней точки высокомерного всепонимания — не так важно, потому что множество раз это имя за последние годы назойливо крутилось у меня в голове, требуя если не кровавой кавказской вендетты, то хотя бы элементарной справедливости. И провозглашения простой человеческой и юридической правды.

Хотя вряд ли я вообще запомнил бы эту историю, когда бы не последующие события, растянутые на три, без малого, десятка лет. Данные мне тогда пояснения, требовавшие проверки и критического отношения, в дальнейшем смешались с другими, еще более недостоверными, а потом подверглись жестокой ревизии с помощью архивных данных, так что я, сказать по совести, отчетливо помню только сам факт придирчивого осмотра этих картин и весьма поверхностного их обсуждения. Важно отметить, что человек, показывавший мне картины, ничего не выдумывал. Он знал фамилию художника и не скрывал ее от возможных покупателей.

Следующий эпизод относится приблизительно к тому же времени, то есть к 93-94-м годам прошлого века, тысячелетия и исторической эпохи. Мы с давно покойным Соломоном Абрамовичем Шустером едем на моей машине в ближний пригород, кажется куда-то на Карельский перешеек, смотреть очередного «Малевича». Как раз тогда, как из рога изобилия или гигантского помойного ведра, ежедневно сыпались на публику удивительные живописные «шедевры». «Родченко», «Татлины», «Кандинские» в буквальном смысле слова «шли косяком». Эти «психические атаки клонов» были рассчитаны на то, что хоть одна из картин получит вожделенную экспертизу и обеспечит владельца или посредника большими деньгами на долгие годы. А может быть, на один поход в казино. Инфляция и социальная динамика лишали постсоветские банкноты функций капитала и сокровища, превращая их в подобие игральных фишек.

Рассказы о происхождении таинственных картин можно было классифицировать по законам формирования сюжетов русской волшебной сказки. В них, как правило, фигурировали пожилой профессор из Витебска (Полоцка, Одессы и т. п. мест, подобранных по принципу максимально затрудненной проверяемости), недавно отдавший Богу душу, и его домработница — чистая душой, сердцем и разумом благодетельная матрона, унаследовавшая гигантское собрание беспредметных картин, которое она незамедлительно желает продать, не чувствуя расположения к такому «холодному» и «головному» искусству, характеризуемому ей как «крестики-нолики какие-то».

Сама коллекция хранится в надежном и укромном месте, недоступном постороннему глазу, а сейчас в Петербурге наличествует лишь несколько работ, предложенных к продаже. Она настолько торопится к себе в богоспасаемый Мухосранск, что сделка должна быть совершена как можно скорее. Буквально немедленно. Даже на условиях заведомо невыигрышных для наивного продавца — сопутствующий рассказ о многомиллионных ценах западного рынка звучал рефреном в виде бесплатного приложения. Провинциальная домработница иногда проявляла удивительную осведомленность о колебаниях стоимости русского искусства в Лондоне и Нью-Йорке.

Разумеется, эти сюжеты предполагали вариативный набор наиболее правдоподобных версий на стадии кульминации, но завязка, как правило, была довольно однотипной и кроилась по единому шаблону. Разве что витебский профессор мог переродиться в какой-либо иной культурной ипостаси, предполагавшей наличие в его доме немыслимых авангардных сокровищ. В качестве приправ в рассказ иногда добавляли душещипательные элементы вроде чудовищных политических репрессий, кровавых расправ, конфискаций или военных приключений. Первое могло служить причиной сугубой секретности: «Эта картина была у нас спрятана. Вы представляете, что с нами сделали бы, узнай „они“ — палец указывает куда-то наверх в потолок, возводя поклеп на безвинных соседей, — что у нас хранится „Малевич“?» Особую роль всегда играла увлекательная «трофейная» фабула, примешивавшая к поднадоевшим отечественным людоедам Ежову, Абакумову, Меркулову и Рюмину элегантных Розенберга и Мюллера в исполнении Табакова и Броневого, но к моей истории она, к сожалению, не имеет никакого отношения[33].

* * *

Женщина средних лет в каком-то бесформенном балахоне, заляпанном жирными пятнами, и с претензией на провинциальную богему, не чуждая изобразительного искусства во всех его разнообразных проявлениях, от музейно-академического до рыночно-коммерческого, несколько запинаясь, растягивая слова, моргая и очень волнуясь, уверяла нас, что обнаружила безусловного и прекрасного Малевича. Голос ее при этом звучал до чрезвычайности проникновенно и убедительно, претендуя на безграничное доверие.

После обмена светскими любезностями, чаепития, комплиментов собачке, кошечке и бессловесному мужу следует короткая ознакомительная преамбула и откуда-то из соседней плотно закрытой комнаты, где явно сидел кто-то посторонний, ожидавший окончания показа и переговоров, извлекся, словно соткался из воздуха, насыщенного культурными аллюзиями, а возможно, и преступными миазмами, уже виданный мной портрет. Мы молча изучали его минут пятнадцать, разглядывая таинственные граффити на оборотной стороне, холст, гвозди и кромки, обнюхивая буквально каждый квадратный сантиметр.

Для постороннего глаза выглядит странно и даже диковато, но многие знатоки действительно обнюхивают предмет, подозревая какие-то недавние вмешательства и временно регрессируя до состояния первобытного охотника, доверяющего обонянию больше зрения и, тем более, мусора пустых слов.

«Химия какая-то», — говорил тот же Шустер, учуяв запах свежего даммарного лака от холста, якобы сто лет пролежавшего в пыльной кладовке.

Но в тот раз никакой химии не было. Была картина. Вещь старая, нереставрированная и удивительно красивая. На плохоньком любительском подрамнике надпись «Портрет Яковлевой» и, может быть, дата — 1935 год, но относительно последнего я совсем не уверен. Просто не помню, хотя услужливое самовнушение неустанно нашептывает мне нечто подобное. И опять эти загадочные обозначения на оборотной стороне холста. Никакой подписи нет. Ни на лицевой поверхности полотна, ни на обороте.

Въедливый перекрестный допрос о происхождении вытащил наружу наиболее приближенный к усредненной ленинградской реальности рассказ в духе монохромного коммунального экзистенциализма поздних повестей Юрия Трифонова. Про анонимных соседей по даче, которые то ли сами являлись родственниками этой Яковлевой, то ли были коротко знакомы с ними. Традиционный сюжет о чердаке или антресолях, где люди хранили шедевр, опасаясь даже упоминания запретного имени Казимира Малевича. Правда немного обытовленный, причесанный и спущенный на землю. Картина, со слов продававшей ее женщины, была «не засвечена». Пришла, что называется, «с адреса», минуя многочисленных посредников, коллекционеров, «крутяг» и «бегунков», сохраняя тем самым весьма условную «девственность» в понимании художественного рынка. Безукоризненный и трогательный «интеллигентный» провенанс.

Полное, однако, несовпадение с первоначально услышанной мной версией о безродных покойниках, неизвестных художницах и магазине выморочного имущества. С учетом характера того места, где я впервые увидел портрет, тезис о «незасвеченности» и «невинности» не выдерживал никакой, даже самой мягкой, критики. Скорее, наоборот, вызывал в памяти некогда популярный, а ныне полностью развенчанный советский роман, где в одной из сцен цыгане продавали деду Щукарю лошадь, надувая и его, и ее в прямом и переносном смысле.

Рассказ интеллигентной дамы, продававшей картину, однако, лился тихим ручейком и прерывать его снижающими культурный пафос циничными ремарками было совсем неуместно. Вопросы о биографии модели получали быстрые заученные ответы, но, опять же, вся конкретика вышла за пределы моих интеллектуально-мнестических способностей. Вряд ли ответы были развернутыми, иначе я что-нибудь запомнил бы. Единственное, что четко врезалось в память, было слово «соседи».

Возможно, я запамятовал еще один существенный момент, но, кажется, вопрос о продаже или цене даже не ставился, хотя в первом случае, когда я видел картину в Петербурге, цена звучала. Где-то между пятьюстами и тысячей долларов, что было не так уж и мало для начала 1990-х годов, когда двухкомнатная квартира стоила около трех тысяч долларов. Я не купил тогда эту картину, потому что у меня попросту не было таких огромных по тем временам денег. С точки зрения нынешнего благосостояния и современных финансовых запросов совсем невозможно понять ценообразование на первостепенные предметы искусства даже тридцатилетней давности, не говоря уж о более ранних советских временах.

Следует заметить, что покойный Шустер очень хотел иметь в своей огромной и очень качественной коллекции полноценное масло Малевича. Пусть не супрематического периода, но узнаваемое и значительное. Можно даже сказать, что у него было нечто вроде зудящей обсессии на этот счет, что и выразилось в написании им текста «Малевичи, Кандинские и Шагалы в моей жизни». Этот увлекательный рассказ был опубликован не без моего скромного участия издательством «Трилистник» в 2005 году в книге Шустера «Профессия коллекционер». При случае и без оного он никогда не упускал возможности посетовать, что по молодости лет уступил «Цветочницу» профессору Политехнического института Абраму Филипповичу Чудновскому, владевшему весьма значительными средствами и свойственными почтенному возрасту способностями не торопясь, лежа в засаде добиваться поставленной цели.

Импульсивный и артистический Соломон обладал потрясающим «сканирующим» глазом, удивительной (при довольно слабом здоровье) энергией и въедливой, немного начетнической эрудицией в сочетании с очень хорошей памятью. Имена давно покинувших земную юдоль людей, известных лишь тем, что были соседями или родственниками какого-нибудь художника или собирателя, хранились в его голове в удивительном порядке и извлекались на свет быстрее любого современного «Гугла». Если отказывала память, на помощь приходили всевозможные ведомственные справочники, адресные книги и блокноты, хранившие сведения обо всем и обо всех.

Вместе со своим другом, сценаристом «Мертвого сезона» Александром Ильичом Шлепяновым, напоминавшим структурой личности, артистизмом и — кто без греха — авантюризмом какого-нибудь Поджо Браччолини, он внимательно отслеживал даже пустейшие объявления о продаже старой мебели или домашней утвари, справедливо полагая, что в утомленной варварством бесчисленных «понаехавших» жильцов петербургской квартире рядом с руинированным шифоньером вполне может висеть и картина. А то и несколько. Две витрины с подобными завлекательными коммерческими предложениями регулярно обновлялись на улице Желябова неподалеку от Невского, вдохновляя интересантов на все новые и новые экспедиции за спрятанными сокровищами.

Режиссерская профессия, безусловно, накладывала отпечаток на его мировосприятие. Он мыслил, если так можно сказать, «сценарно», а не «эпизодно», имея какой-то свой, не всем и не совсем понятный замысел о жизни, близких людях и своих увлечениях. С одной стороны, ему, как образованному и разумному человеку, была не чужда проблематика, выраженная Эрихом Фроммом в бинарной оппозиции «иметь или быть». С другой… Вещи, особенно произведения искусства или уникальные предметы, как пленительные сирены, имеют свою завораживающую и обволакивающую харизму, втягивающую в свой водоворот весьма значительных и состоявшихся людей. Даже Блаженный Августин отдавал им должное:

«Есть своя прелесть в красивых телах, и в золоте, и в серебре, и во многом другом подобном»[34]. Редко кому удается преодолеть эту губительную магию и вслед за Симоной Вейль благодарить ограбившего ее мерзкого вишистского чиновника за дарованное ей «бесконечно-драгоценное сокровище бедности»[35].

Но меньше всего я склонен сейчас погружаться в глубины психологии коллекционирования и вылавливать из них совершенно необязательные и даже вредные для моей истории потаенные смыслы и толкования. Она совершенно о другом.

Кроме того, обладая жесткой практической хваткой, Шустер был все же настоящим гуманистом в прямолинейном итальянском смысле слова. Человеком очень широких взглядов и доброй души, непрестанно помогавшим и ближним, и дальним, что совсем не означает невозможность для него при случае воспользоваться какой-нибудь мизерикордией или услугами госпожи Тофаны. Филантропия и гуманизм совсем не синонимичны мягкотелости. Скорее, наоборот.

К описываемой ситуации, впрочем, это никакого отношения не имеет. Никакой благотворительностью в ней и не пахло. Скорее речь шла о коварном предварительном сговоре и холодном преступном расчете.

Так что Соломон, конечно, начал бы выяснять возможности покупки и стоимость предмета, иди речь просто о работе неизвестного художника. А кроме того, мертвой хваткой вцепился бы в посредника, пытаясь выяснить подлинную историю картины. Все же она, без сомнения, некогда была написана человеком, если не эстетически (мировоззренчески), то формально очень близким к Казимиру Малевичу, вызывая некоторыми деталями прямые ассоциации с его поздними портретами. Но картина позиционировалась как безусловная работа самого великого авангардиста с подобающими этому имени почтительными реверансами, ценообразованием и происхождением. Хотя последнее выглядело весьма и весьма туманно. Если не сказать больше.

По всей вероятности, в антикварном магазине или просто «с рук» была куплена красивая вещь неизвестного или малоизвестного художника, и по принципу «похожести», опираясь на аналогии, ее пытались выдать за произведение большого мастера. Называлась эта операция «исполнять чьи-либо обязанности».

Отвлекаясь немного в сторону — подобным «улучшающим» процедурам подвергались не только картины. Например, серебряным предметам, стилистически напоминающим продукцию фирмы Карла Фаберже, грозила почти неизбежная операция «фаберения», приведшая к появлению популярного в определенных кругах глагола «фаберить» или «отфаберить». Это варварское вмешательство увеличивало цену в десятки, а то и в сотни раз. Английский или немецкий серебряный холодильник для вина классического стиля и благородных пропорций, уязвленный европейской восьмисотой пробой и полный печальных аристократических воспоминаний, после несложных манипуляций руками «мастеров» обретал 84 или 88 русскую пробу, клеймо Фаберже и личный знак «главного серебряника», мастера Юлиуса Раппопорта, что приносило чистую прибыль в сотни процентов. Такая же участь неизбежно ждала западные изделия с гильошированной эмалью, даже произведенные фирмой «Картье». Перфекционист и индивидуалист «Фаберже» элементарно стоил значительно дороже очень качественной, но фабричной швейцарской продукции.

Михаил Перхин и Хенрик Вигстрем, как и сам Карл Фаберже, от возмущения непрерывно переворачивались в своих гробах, но бороться с этим безобразием было бессмысленно.

Нынешние обитатели Квинса и Бруклина, унеся с собой за океан ностальгическую память о стройной системе ценностей позднего СССР, забыли остерегающие запреты и скооперировались с циничными высокотехнологичными китайцами. Вместе они завалили весь мир новодельными «фаберами», «сазиковыми» и «хлебниковыми», сбив цены и почти уничтожив своими умелыми, беспощадными пальцами осеннюю прелесть «эмалевого крестика в петлице» и грустную романтику последних Романовых.

Возвращаясь к исследуемому портрету — скорее всего, попутно для него сочинили и красивую «волшебную сказку». На этот счет в Ленинграде-Петербурге существовали выдающиеся изобретатели, новаторы и рационализаторы, досконально вычислявшие возможность того или иного холста играть чужие и навязанные роли. Слова Цицерона об Александрии, считавшего этот город «источником всех трюков, всех обманов, из которых берутся все сюжеты для писателей мимов», вполне применимы и к северной столице России, придуманной Петром Великим примерно по тем же основаниям, какими руководствовался его еще более великий македонский предшественник. Мнение же Достоевского о том, что «Петербург есть самый умышленный город на свете», напрямую ложится в основание моих напряженных поисков злого «умысла». Популярное в народнической и советской традиции слово «сказитель» приобрело в джунглях развитого социализма совсем иное значение.

В ход при этом шли любые ухищрения. Русификация западного полотна путем добавления какой-нибудь привлекательной детали в стиле «рашен деревяшен» вроде «тройки с бубенцами» или «гимназисток румяных» с вызывающими стойкую культуральную изжогу «конфетками-бараночками»; нанесение фальшивой подписи солидного (но не до опасной чрезмерности) отечественного мастера были просто легкими детскими забавами и шалостями.

История о благообразной, интеллигентной «петербургской» старушке, ставившей потенциального клиента «на место» тщательно выверенными фразами: «Ах, простите, я сегодня никак не могу вас принять. Сегодня в Большом зале (Филармонии) концерт Гилельса. Разве вас там не будет? Вы не любите классическую музыку? В таком случае наш разговор не имеет никакого смысла. Как можно интересоваться живописью и быть равнодушным к музыке?» — у которой на стене тщательно и целенаправленно артистически захламленной комнаты в гигантской коммуналке невыцветшее прямоугольное пятно, хранившее память о фотографии покойного мужа, являлось творческим стимулом для написания нескольких десятков новодельных беспредметных композиций, уходивших прямиком к заезжим иностранцам, более чем близка к реальности. Выгоревшие «довоенные» обои по периметру, точное попадание в размер и девственный цвет стены под картиной служили стопроцентным доказательством вожделенной подлинности. Как и бледные тени безликих соседей, припадавших к стенам общего коридора в поисках портвейна и вермута и пугавших робких визитеров.

— Посмотрите, голубчик! Эта вещь висит здесь уже пятьдесят лет. Вы первый, кто снимает ее с гвоздя, — вовремя пущенная слеза, кружевной платочек из рукава промокает смеющийся глаз.

— Я вам очень доверяю. Сама не знаю почему. Я такая неопытная в этих вопросах. Если бы не операция (помощь сестре, отъезд за границу, плата за обучение племянника и т. д.), я никогда бы не рассталась с этим Малевичем (Филоновым, Родченко, Татлиным).

Старушка, кстати, работала не столько за деньги, сколько ради социальной востребованности, встреч с «интересными людьми» и возможности десятки раз рассказывать благодарным простакам все новые и новые выдуманные истории из своей жизни. Ее словоохотливость не знала формальных границ, оставаясь при этом в пределах реальности. В какой-то степени это был бесконечный хэппенинг и перфоманс с участием первых имен русского искусства, в котором основную роль играла давно уже покойная NN. Ведь подделки на старой стене, приносившей доход самим фактом своего существования, происходили по ее словам непосредственно от Малевича, Филонова, Кандинского и почему-то художника Беляшина. Довольно известный и очень неплохой петербургско-ленинградский живописец специализировался в основном на автопортретах в мрачноватой по колориту шаржированной псевдорембрандтовской манере. На всех своих изображениях он показывал зрителю язык, таращил глаза и вообще всячески издевался над «клиентом». Но подделок его картин я никогда не встречал. Его соседство с Малевичем было абсолютно невозможно по многим причинам, но старушка была непоколебима. У нее, очевидно, были связаны с этим мастером и еще с почти забытым Николаем Черновым-Краузе какие-то трогательные сентиментальные воспоминания юности. Таким образом, и Беляшин, и Чернов, по всей видимости, триумфально «въехали» в изобилующую лакунами историю русского авангарда, расцвечивая своим богемным видом извращенное восприятие некоторых американских стажеров. А может быть, и сошли на ближайшей станции после пересечения границы, устыдившись своего невольного номинального участия в бесстыдных аферах.

Помимо перечисленных имен через нее активно реализовывалась «графика Лебедева», выполненная по трафаретам и состаренная в какой-то плохо отрегулированной муфельной печке. Этого Лебедева в товарных количествах до сих пор продают на мелких европейских и американских аукционах. Опознать его очень просто по несколько «пережаренному» внешнему виду и чуть обугленным краям.

«Воспоминания» о художниках конвертировались в конфеты, рыбно-колбасные деликатесы, очень небольшие, буквально символические, деньги и восторженное поклонение. Такое случалось и случается сплошь и рядом до сих пор. Подозреваю, что некоторые из этих историй, будучи записанными въедливыми славистами, были напечатаны где-нибудь на Западе, а потом прочно вошли в соответствующий канон, где и «отлились в гранит» для будущих поколений.

Общеизвестно, что «Петербургские зимы» Георгия Иванова, «Портреты» Юрия Анненкова и «На берегах Невы» Ирины Одоевцевой весьма далеки от исторической правды. И что с того? Разве это меняет нашу искреннюю симпатию к этим замечательным авторам на презрительный скепсис? Ведь никакой «истории» как таковой не существует в природе, пока какой-нибудь чудак не запишет свою версию прошедших событий, чтобы оправдаться перед потомками, отомстить врагам или закрепить за собой кусок ничейной территории. Ясно, что его вариант прочтения прошлого как минимум субъективен, а как максимум в чем-то лжив. Но он не идет ни в какое сравнение с так называемым «научным» изложением, которое лживо во всем, от начала до конца, поскольку укладывает «живую жизнь» в прокрустово ложе выдуманной теории.

В общем, до выяснения столь деликатных тонкостей, как стоимость или, как говорили в то время, «цена вопроса», дело не дошло. Или мне это осталось неизвестным.

По дороге в город мы живо обсуждали все увиденное и услышанное, хотя с моей стороны употребление глагола «обсуждать» звучит несколько самонадеянно. Но у Соломона был такой «псевдосократический» способ выяснения истины с помощью «диалога с варваром». Чем менее образованным и искушенным оказывался собеседник, тем более он ему доверял в вопросах непосредственной оценки художественного произведения, да и некоторых деликатных жизненных ситуаций тоже. Это, разумеется, никак не исключало его весьма продуктивных контактов со специалистами и профессиональными искусствоведами. Скорее делало их диапазон максимально широким. Так он регулярно и подробно спрашивал своего внука, что тот думает о той или иной картине. Нет нужды говорить, что эти «дискуссии» с девятилетним мальчиком — в духе «Рассказов Вельзевула своему внуку» Гурджиева — помимо всего прочего, принесли ощутимую педагогическую пользу. Если мы что-то и помним хорошо, так это лишенные какого-либо морального содержания события раннего детства. И именно они, окрашенные любовью, доверием и страхом потери, а не вбиваемая палкой директивная педагогика последующих десятилетий, определяют нашу жизнь вплоть до самой смерти.

Кроме того, не лишним будет добавить, что я, разумеется, в мельчайших подробностях рассказал ему обо всех обстоятельствах моего первого знакомства с картиной и назвал фамилию предполагаемого автора — Джагупова.

— Знаете, что почти все дети являются гениальными художниками? Почему это? Поглядите на их потрясающие рисунки. На чувство цвета. На перспективу, соответствующую подлинной метафизической реальности, а не мнимостям реального мира. Ведь фигура отца действительно значительно выше самого высокого дерева. А что с ними происходит, когда они вырастают? Полное разочарование. Как будто им серую пыль или песок бросают в глаза. Это не только мое наблюдение. Многие авторы проводят контрастную границу между поколенческими особенностями восприятия. Крученых уделял творчеству детей большое внимание. Вспомните «Собственные рассказы и рисунки детей». Или Малевич, издавший книгу «Поросята» совместно с некой Зиной В. одиннадцати лет. Или интерес к искусству негров[36]. Или внимание к лубку. К народному искусству. Или творчеству душевнобольных[37].

Они становятся, вырастая, заложниками расхожих оценок и чужих вкусов. Поэтому есть смысл выяснять не только мнение искусствоведа, зажатого в тиски навязанных суждений и в инерцию дисциплинарных штампов, но и искреннего профана, если только он не врет, не стремится произвести нужное впечатление, а говорит от самого сердца. Что бог на душу положит. Помните платоновскую притчу о пещере? Не вникая в подробности, узники пещеры не могут видеть реальный мир не только из-за особенностей подземелья, но и потому, что они находятся в оковах, мешающих им даже повернуть голову.

Отчасти это метафора не одних лишь формальных особенностей человеческого познания, но и социальных условностей. Простому человеку просто или проще говорить правду. А ребенку тем более. Его еще не успели заковать в кандалы. Не дорос, можно сказать[38].

— Ну, ладно, Соломон Абрамович, вы немного преувеличиваете. Если следовать вашей логике, то дети должны отличать и хорошую музыку. Прямо-таки заслушиваться ей, благо там отсутствуют словесные построения, которые могут быть им непонятны. А в реальности, стоит им дотянуться до вожделенной кнопки, они врубают на всю мощь что-то вроде «Ra-ra-rasputin / Russia’s greatest love machine» и прочую тому подобную гадость. Иной раз хочется их за это придушить.

— С музыкой вообще сложно. С одной стороны, это элемент культа. «Рождение трагедии из духа музыки». С другой — постоянный раздражающий шумовой фон, мешающий сосредоточиться. Более агрессивный, чем плохая живопись и литература. Книги можно не читать, а на картины не смотреть. От музыки никуда не спрячешься. Аполлоническое и дионисийское. Музыка имеет отношение ко второму. Может быть, есть какие-то биологические ритмы и звуковые ряды? Я просто не знаю. Хотя ничто не может так воодушевить человека, как музыка. Когда я слышу первые звуки «Марша Радецкого», то несколько секунд ощущаю себя цирковой лошадью. Действительно, есть это противоречие. Оно для меня неразрешимо. Но давайте поговорим о портрете. Что вы о нем думаете? Есть у вас какие-то соображения об авторстве? Или немного шире — о круге авторов, в котором могла появиться эта картинка? А о символике? Мне кажется, тут есть о чем порассуждать. Не каждый день встречается такая выразительная и таинственная вещь.

И вот мы, не будучи связанными никакими приличиями, условностями и границами, около полутора часов болтаем об увиденном чарующем портрете, высказывая различные догадки и гипотезы. Непреложной истиной является тот факт, что вещь это старая, как говорится, «во времени», и происходит она из ближайшего окружения Малевича. Действительно, связь ее с поздними портретами этого мастера ощутительна и неоспорима. Особенно в некоторых деталях, но никак не в общем впечатлении. Как-то все в ней более «гуманизирование», все более легковесно и даже воздушно по сравнению с самим основоположником, чьи последние работы такого рода совершенно статуарны, если не сказать «железобетонны». Лишены какой-либо динамики и даже потенции к движению. «Гробы повапленные», как говорят о таких «иератических» предметах, неуловимо напоминающих причудливо раскрашенные египетские саркофаги или старые торговые манекены, в которых отчетливо ощущается «надгробность» и близкий финал пути.

А вот дальше начинаются сплошные субъективные предположения и фантазии, сводящиеся в сухом остатке к тому, что доктринер и визионер Малевич (пророк и тайнозритель для тех, кто любит побольше сахара) на излете своей не столь уж долгой жизни, окрашенном специфическими волнениями, связанными с раком предстательной железы, никак не мог написать такую поразительную вещь. С таким удивительным колоритом, с такой внутренней амбивалентной эротикой. Такую имплицитно озорную и кокетливую и такую одновременно зажатую и тревожную в неопределенности выбора, стоящего перед моделью, безусловно связанной с автором портрета глубоко личными чувствами и переживаниями.

— А как же не учитывать механизмы сублимации и обостренное ощущение либидинозной катастрофы? Может быть, как раз наоборот? Только в этот период и только этот мастер мог написать такую глубокую вещь? Вспомните «Смерть Ивана Ильича». Для того, чтобы написать шедевр, не нужно высоких размышлений. Следует просто вовремя упасть с лестницы и толково умереть. Почему мы так охотно политизируем или психологизируем картину, но никогда ее не «физиологизируем»? Она же прежде всего телесна, материальна, и лишь потом люди усваивают ей свои «народные чаяния», как говорила Ахматова. Чем ближе человек к искусству или литературе, тем более он является монофизитом, фокусируясь исключительно на «духовном». О духовности этого «духовного» вежливо умолчим. А на самом деле, возможно, все обстоит совсем не так. Картина, в отличие от стихов и особенно музыки, всегда материальна. Это четыре дощечки (иногда больше), один квадратный метр тряпки, немного масла, красок и прочих расходных материалов. А все остальное — это человеческие воля, усилия и наши представления. Согласитесь, из уважения к азам методологии надо анализировать произведение искусства, распределяя физику и пневму в соотношениях хотя бы пятьдесят на пятьдесят.

— Но почему тогда никто и никогда об этом не слышал? Современники, ученики, семья должны были знать и помнить. Кто-нибудь да проговорился бы. Таинственная вещь — она взялась из ниоткуда. И, боюсь, уйдет в никуда. Я, если угодно, тоже не сегодня родился и провел в разговорах с людьми, близко знавшими Малевича, времени побольше, чем вы вообще размышляли на эту тему за всю вашу короткую и довольно безалаберную жизнь. Я говорю об Эндерах, прежде всего.

Она ведь держит в своих руках, украшенных перстнем — найдите мне кольцо хотя бы в одном портрете этого художника, — на ниточке не сумочку. Она держит сердце. Воплощение переменчивой судьбы, независимой от сухого рассудка. Может быть, даже взвешивает на каких-то незримых весах — «ты взвешен на весах и найден очень легким». Или играет им… Какая такая любовная драма в этот период жизни Малевича, у которого вся жизнь расписана учениками, родственниками и адептами, составившими фактически сгруппировавшуюся вокруг него секту? В хорошем и широком смысле слова, разумеется. Помните, как называлась статья в «Ленинградской правде», формально уничтожившая ГИНХУК? «Монастырь на госснабжении». И Пунин где-то пишет: «Супрематизм нельзя понять не войдя в секту». И это кольцо — на указательном пальце левой руки. Я навскидку не помню знаковую систему ношения колец, исключая обручальные, конечно. Но это ведь целый сигнальный кодекс. Система опознавательных знаков, по которой без слов и взглядов можно было дать знак посвященному. Оповестить об опасности, расположении, тревоге или неприязни. Понимаете, насколько мы обеднели, утратив эти навыки и языки?

— Ну да, не очень-то этот водевиль вяжется с нашим представлением о Малевиче. Может быть, она держит в руках не сердце, а простату? Предстательную железу. Увеличенную и гиперемированную притом. Вы уж извините, но при таких разговорах во мне всегда просыпается стихийный прозектор. Кстати, довольно часто в околомедицинском фольклоре используется эта шутливая аналогия. Сравнение сердца и простаты. А кольцо на указательном пальце, кажется, символ власти. Но точно не припомню. И странное сочетание мехового воротника и опушки на рукавах с супрематическими декоративными — иначе и не скажешь — элементами. Никакого глубинного смысла эти полоски иметь не могут. Мех, кольцо, золото головного убора — символы высокого статуса? Может быть, власти? Доминирования?

— Ну, это уже совсем вульгарно. Не надо при мне затрагивать некоторые темы и в особенности части тела. И даже гипотетически давать их в доверительное управление незнакомым дамам с кольцами всевластья.

— На мой вкус, дискурсы «художник и власть» или «художник и народ» значительно вульгарнее. Вроде надписей в общественной уборной. Розанов писал, что связь между полом (сейчас мы сказали бы «сексом») и Богом значительно прочнее и глубиннее, чем таковая между Богом и моралью. Хотя, понятно, что теперь все думают по-другому. А плоскость — художник и сома, художник и собственное тело… У нас это никто даже не артикулирует. Я иногда читаю предисловия к каталогам выставок. Удручающее чтиво, исполняемое по раз и навсегда утвержденному образцу. Но никто и никогда не пишет о соматике мастера. О его руках, ногах и спине. Только об идеологии. Спроси кого-нибудь об этом, ответят гортанным недоумевающим возгласом или промычат что-нибудь нечленораздельное. Да еще и обругают. В лучшем случае наиболее «продвинутые» что-то лепечут о «психологических аспектах». Но у русских и у евреев ведь явные проблемы с телесностью. И с формами ее воплощения в искусстве. Одни не имеют отвлеченного представления о потустороннем мире, полагают, что все проблемы можно решить физическими методами, и занимаются де-факто вивисекцией и членовредительством. Отрезают себе и другим что-нибудь важное, чтобы сотворить нового человека. Получается иногда Франкенштейн. Иногда Буратино или Голем. А в основном — Колобок. Весь советский опыт об этом. Или идея физически воскресить избранных покойников. Посмотрите внимательно на мавзолей. Большевики несомненно сохранили труп вождя в надежде воскресить его средствами науки. Тогда, начитавшись Федорова, многие питали иллюзии относительно вечной жизни, обеспеченной физическими методами. Без всякой метафизики и нравственного усовершенствования. А потом удивляются, что вокруг одни гомункулусы расхаживают. Скопчество как распространенное социальное явление могло появиться только в России.

А другие только что обрели телесность — мускулы, как писал Макс Нордау — и тоже все не слава богу. Столько веков запрета на изображение тела и лица дают, конечно, мощный эффект распрямившейся пружины в смысле повышенной творческой активности. Однако, увы, — из-за этого сплошные нарушения схемы тела и искажения перспективы. Кстати, про Колобка, — знаете, Ориген полагал, что мертвые должны воскреснуть в шарообразной форме. Он считал шар наиболее совершенной формой, как в дальнейшем Малевич — куб. Таким образом наши крестьяне все сплошь стихийные последователи Оригена. И Малевич им должен быть близок. И это единственное, что примиряет меня с окружающей действительностью.

— Давайте-ка оставим всю эту вульгарную физиологию на некоторое время, а то у меня от ваших рассуждений всегда начинает болеть что-нибудь шарообразное, тем более, что после третьей фразы вас вообще заносит куда-то не туда. И уж, если вам угодно продолжать размышление в таком экзотическом ключе, то почему, говоря о простате, вы совсем забываете о другом возможном и даже более вероятном толковании. Опирающемся на факты, а не на висящие в воздухе предположения. Знаете ли вы, как называется на нью-йоркском городском арго эта сумочка? Нет? Ну, попробуйте догадаться. Pussy Purse. И уж если она что-то и символизирует, кроме сердца, то это, конечно, вагина. Причем не только в Нью-Йорке. А, можно сказать, повсеместно в мире, рефлексирующем символы обыденности, а не слепо копирующем их из других культур. Понятно, что склонный к схематизации и обобщениям Фрейд видел эту символику в любой полости или углублении, начиная от ножен сабли и заканчивая железнодорожным туннелем, но и он в «Толковании сновидений», кажется, специально выделял женскую сумку, проводя прямую и косвенную ассоциативную связь с вагиной. Не помню, о чем у него шла речь конкретно, но эта корреляция умножается во сто крат, когда речь идет о лишенном прямого утилитарного значения ярком предмете, расположенном чуть ниже пояса. И хранящем в себе какую-то мелкую безделицу и одновременно нечто очень важное и судьбоносное. Могущее быть востребованным в любую минуту и в любой обстановке. Современный человек, неосмотрительно расколдовавший окружающий мир, лишился способности, присущей нашим — точнее, вашим — бабушкам и дедушкам понимать язык знаков и символов. Может быть, эту вещь писала лесбиянка? Или бисексуалка? И тогда ее амбивалентная символика читается довольно легко. Но где нам отыскать открытые сведения о тщательно укрытых альковных тайнах? Как правило, они спрятаны за семью печатями, лицемерно утаиваемы и обречены забвению. Кажется, в письмах Чайковского брату Модесту его уличные короткие знакомства с юношами зашифрованы как встречи с девицами. Все эти «Луизы» и «Полины» на поверку оказываются усатыми искателями приключений или просто «альфонсами».

Редко случается, что люди не скрывают своих тайных пристрастий и практик. Помните, вы меня водили к вашим знакомым смотреть какой-то супрематический фарфор?[39] Вот они-то в одну секунду считали бы этот контекст и символику и объяснили бы вам и нам все, что следует знать об этой картине. Уверяю вас, она полна знаков, обращенных к «грамотным» (тоже термин из этой среды), и ее вполне возможно понять и растолковать[40].

Слава богу, что она без муфты. Этот аксессуар еще сложнее ридикюля. Это и утроба, и вагина, и даже хранилище для револьвера. Образ террористки, вынимающей из муфты оружие, тоже крайне двусмысленный. Извлекающий из глубин сознания фигуру андрогина. Но у нас есть шляпка — символ подчинения и покорности — покрытая голова. И символ власти — ассоциация с короной. Тем более, что она написана кадмием, а желто-золотой цвет — это символический цвет верховной и сакральной власти. Это ведь не формальное противоречие, а вполне содержательное, выраженное в читаемых символах?

Кроме того… кроме того, ну не написал бы он так руки. Не то что не сумел бы. А может быть, и не сумел. Не бог весть какой был художник в ремесленном отношении, а в смысле маэстрии совсем никакой. Он ведь совсем другие задачи перед собой ставил. Он был мыслитель, философ. Он вообще не считал такого рода детали элементами живописи. Мало того, считал их противоречащими живописи. Такое бывает, когда талантливый ученик, отдавая должное великому учителю, начинает его перерастать в техническом отношении. Но не дотягивать идейно. А метафизику просто не понимать и даже посмеиваться над ней. Классический конфликт поколений. От него ведь во второй половине 1920-х годов стали разбегаться ученики.

В случае с Малевичем это совсем несложно. Как правило, молодой человек или девушка с совершенно иной чувственностью и зачастую более мастеровитый. И не совсем отягощенный доктринальными императивами. Понимающий их не как онтологические принципы, а как предпродажную подготовку или способ понравиться, произвести впечатление — нечто поверхностное — или метод, применимый в промышленной графике, росписи фарфора, дизайне. Френч Че Гевары, например. Символ сопротивления или образец для хорошо продающегося готового платья? Хотя это очень грубо. Легковесно, может быть? Эта картина прекрасна. А Малевич и категория красоты находятся в разных плоскостях. Он значительно больше, чем красота. А красота — это очень и очень много. Почти все. Но она совсем не синонимична гармонии. У Малевича это деконструкция мира до уровня первоэлементов. Трудно свести воедино такие разные отвлеченные материи, разными людьми наполняемые разными смыслами. Помните историю с вашим Цыбасовым[41]?

— Конечно, помню, но меня вот что занимает. Молодой человек идет в армию, и, прежде чем дать ему в руки автомат Калашникова, мы с помощью конкретных методик пытаемся объективировать структуру его личности и даже предсказать его поведение в экстремальных ситуациях. Описать эмоциональный фон, импульсивность, систему ценностей и приоритетов, всевозможные фиксации и акцентуации. И даже высказать проективные рекомендации. Причем делаем это, основываясь на предпочтениях и интерпретациях цвета и беспредметных форм. Я имею в виду методики Макса Люшера и Германа Роршаха. А почему мы не можем пойти «другим путем»? Не от человека к цвету, а от цвета к человеку, то есть к художнику. Используя палитру вот этой, например, картины, что мы сейчас видели, тестируем ее, используя бесконечное множество накопленных данных, и получаем, что с высокой степенью вероятности писал ее не страдающий злокачественной опухолью пожилой печальный и запуганный человек, а молодая женщина? Или «юноша бледный со взором горящим»? Причем все эти данные могут быть объективированы, верифицированы и даже уложены в репрезентативные таблицы. Искусствоведение ведь к настоящему моменту представляет собой сферу эстетского знаточества, превратившего восприятие искусства в нечто подобное священнодействию, закрытому для профанов. Я не предлагаю поверять алгеброй гармонию. Я всего лишь предлагаю дополнительный метод. Или методы, потому что на этом пути один способ познания неминуемо потянет за собой другой. И мы не знаем, какую систему взглядов мы получим на выходе, если этот выход вообще существует[42].

— А вы читали Берджера? «Искусство видеть»[43]?

— Конечно. Но он, если я правильно помню, предлагает рационализировать восприятие картины. Грубо говоря, разрезать ее на куски. И расслоить на слои. Я же говорю совершенно о другом. Об использовании методик, которые успешно работают, но не доступны рационализации и вообще контролю сознания. Их нельзя подделать и имитировать, они апробированы и приняты на вооружение, но позитивистская интерпретация их если не невозможна, то с трудом достижима. Разве что когда-нибудь в далеком будущем. Не сейчас. Их надо просто немного перенастроить. Причем речь идет не о феноменологии с ее сугубо субъективным экзистенциалистско-персоналистским арсеналом методов. Он сам нуждается в дешифровке. Я говорю о прикладной дисциплине, использующей общепонятный словарь. Очень бедный, примитивный, но понятный. Благодаря ему картина начнет говорить сама. Без толмача и интерпретатора в виде искусствоведа. Почему человек с высшим естественным или техническим образованием должен иной раз выслушивать какой-то детский лепет применительно к живописному произведению?

И добро бы это было просто мнение. Нет, этому мнению присваивается объективный статус, вдалбливаемый с помощью идеологического отбойного молотка. И меняющийся, кстати, в зависимости от политической или социальной конъюнктуры. Солоухин в «Письмах из Русского музея» приводит забавный пример искусствоведческой интерпретации картины Сурикова «Покорение Ермаком Сибири». «Оттепельный» экскурсовод трактовал это произведение следующим образом: «Суриков хотел показать народ. Он не выделял роль вождя. Ермак — не на первом плане, а в центре толпы. Он ничем особенным не выделяется, кроме руки, протянутой вперед. На первом же плане — казак с веслом, казак с ружьем, казак, заряжающий ружье, и вообще главное — не вождь, а народ». А в сталинское время его коллега имел иное мнение: «Ермак расположен в центре композиции, чем подчеркивается его роль вождя, атамана, полководца. Он стоит под знаменем, под Спасом-нерукотворным и под Георгием Победоносцем. Чувствуется, как его воля цементирует атакующее войско. Все воины сплотились вокруг него и готовы сложить головы, но не выдать своего атамана».

И где же в этих полярных суждениях объективность? Где концепция? Где собственное видение? Это сплошная постыдная идеологическая конъюнктурщина и ничего более. Позор, да и только.

— А вы не допускаете мысли, что если картина заговорит, то станет невообразимо скучной? Превратится в банальную иллюстрацию. Юлий Клевер и Владимир Маковский разговаривают всем понятным языком. Вы хотите их услышать? Почитайте Надсона и Боборыкина. Или лучше Лейкина и Брешко-Брешковского. Вы вообще разговаривали когда-нибудь с художниками? Спросите кого-нибудь из них, что такое истина. Они скажут, что она круглая. И будут по-своему правы. Но, кстати, портрет, что мы видели, и так может все рассказать о себе простым русским языком. Причем со множеством конкретных и, возможно, трагических деталей. Вы видели номера на обороте?

— Видел.

— И вы говорите, что, когда вам показывали эту картину в первый раз, там были еще аналогичные работы? И все с такими номерами?

— Да, было несколько картин. И все с номерами. Первые цифры у всех были одинаковыми, а последние различались. То есть явно речь шла о каком-то списке или ведомости. Что-то вроде реестра, описи имущества.

— Найдите его. Это сложно, но не невозможно. А вдруг там будет написано: «Малевич». Представляете, штук десять подлинных холстов, снабженных убедительными старыми документами. Прибыль делим пополам. Шучу, шучу! И хотя ваша идея мне претит своим туповатым техницизмом, что-то в ней определенно есть. И Бехтерев, и Павлов интересовались работами экспериментальной лаборатории Малевича в ГИНХУКе. В частности, восприятием человеком цвета. И даже заступались за него перед начальством. Да и сам он мыслил вполне в плоскости «Главнауки», которой и принадлежал ГИНХУК, называвшийся им «Бактериологическим институтом Живописи или Искусства, клиникой, в которой анатомируют искусство». Другое дело, что нынче этот сциентизм, эта «научность» смотрятся абсолютной архаикой. Те же Малевич и Матюшин, высказывая свои идеи, опирались на таких авторов, как Петр Успенский, Шмаков или Гурджиев, сочетая их идеи с социальной утопией. Кто сейчас из насквозь позитивистского и циничного искусствоведческого круга всерьез будет упоминать эти имена? Другое дело — связь творческой активности и художественного радикализма с либидо. Она ни у кого не вызывает сомнений. Достаточно посмотреть на Машкова, Лентулова и Кончаловского времен «Бубнового валета» и сравнить их ранние вещи с работами 1930-х годов. И никакой политический и идеологический диктат тут ни при чем. Или он второстепенен. А кроме того, стая, травившая Шостаковича или Тышлера, Прокофьева или Лентулова за формализм — она только объясняла свои действия идеологией. На самом деле там, в глубине, совсем другие причины. Тоже лежащие ниже пояса. Критик и интерпретатор — это почти всегда «импотент» в творческом отношении. В лучшем случае — печальный вуайерист. Впрочем, как и коллекционер. Собирание искусства может кастрировать творческие намерения. Зачем стараться и переживать, если можно просто все купить? Не расстраивайтесь, из любого правила есть исключения.

Человеку трудно признаться даже самому себе, что в основе его активного спонтанного поведения лежат либидо и голод. Угасание первого и набитый живот меняют картину и картины. Из всех этих художников как будто выпускают воздух. Такая же история произошла и с Шагалом. Дело тут не только в формальной стороне вопроса. Что-то случилось с его — даже шире — с их цветом. Он или поблек. Или стал грязным. Любопытно, что у гомосексуалиста (тогда еще не было в широком ходу слова «гей») Челищева видны эти же процессы. Не знаю, как правильно их назвать.

— Инволюцией?

— Хорошо, инволюцией. Так вот, у Челищева они приобретают совершенно другой характер. От неогуманизма и сюрреализма к анатомической деконструкции человеческого тела, а потом и вовсе атомарному разложению субстанции. Какая-то космически светящаяся «электрическая» живопись. Как вы думаете, это связано с особенностями его сексуальности? Или имеет иные причины?

— Не знаю, надо подумать. Креативность гомосексуалов многими рассматривается как имманентно присущая им черта или свойство. А на самом деле она скорее свидетельство постоянного внутреннего конфликта между личными и социальными табу и сексуальной практикой, включая очень тонкие переживания раннего детства. Нюансы отношений с отцом и особенно с матерью, сыгравшие роль полноценного импринтинга. Своего рода перманентно включенный вечный двигатель. Творчество ведь не спонтанная функция личности, а, скорее, восполнение дефицита, заполнение лакун, попытка разрешения противоречий.

Узловатых дней колена

Нужно флейтою связать.

А в случае «особенной сексуальности» противоречия неразрешимы. То есть огонь полыхает вечно, пока жив человек. Легитимизация однополой любви снимет эту проблему раз и навсегда. Пройдет время, и человечество заговорит об особой творческой энергии гетеросексуального меньшинства. Особенно если его будут шпынять со всех сторон. Как-то двусмысленно прозвучало?

— Ничего страшного. Хорошо, что я не доживу до этих времен!

— Не доживете ли? Сомневаюсь. Время летит быстро. Но что касается Малевича, он, как и Пикассо, имел в своей структуре личности несколько отсеков. Что-то вроде подводной лодки. По мере затопления одного переходил в другой. Так что эти последние портреты, если с формальной живописной точки зрения и не очень важны, то для понимания его психологии они просто бесценны. Кстати, а что вы думаете о нарочитых, якобы супрематических, орнаментах на одежде моделей в вещах 1933–1934 годов? Какая-то поверхностная символика. Ведь никакого глубинного смысла эти полоски нести не могут по определению. Разве что эти орнаменты просто дань времени. Коль скоро всемирная утопия накрылась медным тазом, то осталось внедрять ее мелкие приметы в социалистический быт. Например, в искусство текстиля. Так сказать, «бытовой супрематизм». Или «супрематизм с человеческим лицом».

— Я думаю, что с ним случилась самая ужасная для художника вещь. Он перестал видеть то, что было ему и только ему и внятно, и зримо во все периоды его жизни, исключая последний. Живописец метафизически ослеп. А раз так, он формально определял свой малый круг, свое истощенное и отчаявшееся войско внешними атрибутами. Шевронами и нашивками, кругами и полосками. И все это на черном фоне космической ночи. Люди, лишившиеся зрения, выстраивают таким образом осязательные ориентиры в своих мрачных комнатах. Или вот еще аналогия. Коронации последних византийских императоров. Глиняная посуда, жалкие яства, но короны горят драгоценными камнями как символами былого величия. Правда, при ближайшем рассмотрении они оказываются простыми цветными стекляшками. Алмазы и рубины давно заложены или проданы. Об этом есть прекрасные стихи Кавафиса:

Волнующая есть одна подробность

венчания на царство Иоанна Кантакузина

и госпожи Ирины, дочери Андроника Асеня.

Поскольку не было почти у них алмазов

и настоящих изумрудов и сапфиров

(в великой бедности отчизна пребывала),

они надели стеклышки цветные. Кусочков множество

стеклянных, красных, синих, зеленых.

И, признаюсь, ничего

нет унизительного, гадкого для чести,

по-моему, в кусочках этих грустных

стекла цветного. В них скорей — подобье

какого-то печального протеста и неприятья нищеты несправедливой.

Они — лишь символы того, что полагалось

и что иметь бы, несомненно, полагалось

в момент венчания владыке Иоанну Кантакузину

и госпоже Ирине, дочери Андроника Асеня.

А теперь обратите внимание на колорит портрета, что мы сейчас видели. У него в качестве фона условный зеленый луг и голубое небо, а не вечный мрак полярной ночи, как во всех других поздних портретах основоположника супрематизма. В этой вещи есть внутренняя динамика, неопределенность, надежда и возможность выбора. Ни художник, ее написавший, ни его модель не собираются умирать. И супрематические элементы в ней не стекляшки в короне дряхлеющего императора, а украшения наряда красивой и любимой женщины.

— Мне странно слышать, что Малевич метафизически ослеп. Скорее наоборот. Некоторые физические недуги и отчаяние обострили в нем внутреннее зрение. И если раньше он видел впереди великую утопию и построение нового мира, то под конец жизни всем сердцем ощущал мировую скуку, в которую выродилась русская революция. Да еще скуку, густо окрашенную и пропитанную кровью.

— Не будем спорить. Сойдемся на том, что эта картина не могла быть написана Казимиром Малевичем в последние годы жизни. Да и в ранние тоже. Она абсолютно чужда его представлениям о живописи и его философии. Но из нее могут сделать Малевича. И это будет очень плохо, потому что такой тайнозритель и мастер, как Малевич, вовсе не нуждается в фальшивых, пусть и щедрых, подарках и искажении собственной биографии. А такой замечательный живописец, как подлинный автор этого портрета, совершенно не заслуживает беспамятства и забвения. Никому нет никакого дела, сколько «марин» написал Айвазовский. Сотней больше, сотней меньше, это проблема, волнующая торговцев и покупателей, украшающих свой крупнобуржуазный быт. Но Малевич… Это настолько значимое имя, это такое «осевое» имя для всей нашей цивилизации, что любой недостоверный росток на его творчестве, дай ему прорасти, неминуемо даст побеги в виде ложных толкований и интерпретаций. Вспомните Ван Меегерена, написавшего фальшивого Вермеера с религиозной тематикой. С этой картиной может случиться нечто подобное.

— Какая поразительная разница между воплощением инволюции художником и писателем! Художник в буквальном смысле слова слепнет или переходит к вялой и грязной фигуративной живописи. Писатель же получает все новые и новые возможности для рефлексии и ее воплощения на бумаге. Если бы Набоков был художником, смог бы он живописать «Лолиту»? Скорее всего, нет. Впал бы в меланхолию, запил и умер. Может, вышла бы липкая, пошлая порнография или педофилия. А Пастернак? «Доктор Живаго»? Хотя тот же Набоков называл этот роман «Доктор Мертваго». Ложится в ткань нашего разговора. Самый яркий пример, конечно, Артюр Рембо. Как будто тумблер переключили. Был великий поэт, а стал простой торговец пряностями и оружием. Хотя я-то думаю, что у него уже была саркома и именно опухоль управляла с этого момента его жизнью. Вы не видите аналогии с простатой Малевича? И вот еще какая мысль только что пришла мне в голову. Почему мы считаем, что сумочка в руках модели символизирует только сердце? Она похожа на волчок или юлу, а эта детская игрушка нагружена множеством древних смыслов. Во-первых, она символизирует движение без перемещения в пространстве. Своего рода подобие духовной жизни, кружение по спирали, водоворот, как великая порождающая сила. Вращение как условие равновесия, то есть гармонии. Кружение дервишей, может быть… Не говоря уж о ханукальном волчке. У него четыре грани, и на каждой высечено по одной букве. «Нун», «Гимель», «Эй» и «Шин». Понимать их следует как фразу «Нес гадоль ая шам», что означает «Великое чудо произошло здесь». Фактически, это колесо истории или река времен. Картина эта совсем не простая, если не сказать больше. Какое чудо она нам сулит? И когда оно будет явлено окружающим? А принесет ли это открытие кому-нибудь радость? Или, возможно, обратное.

— Я бы не стал привлекать к разгадке вашу доморощенную каббалу. Хотя это лежащий на поверхности универсальный принцип. Просто он нас заведет в такие дебри! Между прочим, применительно к «Черному квадрату» эта традиция существует очень давно. Причем в двух толкованиях. Историческом и конспирологическом. Второй нам не очень интересен, поскольку он носит вторичный и в основном антисемитский характер. Речь идет о нанесении на стену комнаты прямоугольного черного пятна — «Зейхер лехурбен» — в память о разрушенном иерусалимском Храме. Де-факто это «черный квадрат». Об этом написано в «Кицур Шулхан Арух» и в некоторых воспоминаниях[44]. В частности, Михаил Гершензон держал у себя в кабинете «Черный квадрат» прямо перед глазами. Правда, в еврейской традиции его размер должен быть «ама на ама». То есть «локоть на локоть». У Малевича он, кажется, больше. Хотя, если измерить сам квадрат, исключив белые поля… И, если уж мы заговорили о каббалистических методах, давайте попробуем примитивную гематрию. Всякая буква и всякое слово имеют числовое значение. Люди, как правило, выражают имя или слово в цифрах для последующих гадательных упражнений. Вспомните многочисленные умственные упражнения, связанные с апокалиптическим числом зверя — 666. В некоторых рукописях мы видим иное число — 616. И мы можем попробовать пойти этим путем. От цифр на обороте картины к попытке реконструировать имя целиком. Хотите?

— Мне очень хочется, но немного не по себе от этих магических способов выяснения истины. Они отчетливо попахивают серой. Никто к нам не явится «в дыму и пламени»? Кроме того, всегда есть соблазн разделить число так, как нам нужно. Выпадет семерка, а у нас 34. Дальнейший ход действий понятен. Может быть, в другой раз?

— Хорошо. Попробуем дома. Вы обратили внимание, что полтора часа мы беседуем только о символике картины, совсем не упоминая формальные характеристики? Разве что про полоски на воротнике вспомнили. И можем, дай нам волю, еще пару часов проговорить об этом. Помните, как она держит шнурок от сумочки, делая нечто вроде петли? Давайте я исполню сочинение на евангельскую тему про верблюда и игольные уши. А вы про петлю, удавившую Иуду. И, уверяю вас, при некотором сосредоточении и свободном полете ассоциаций нам будет что сказать об этом. Всякий образ является презентацией Вселенной, лежащей за его плоскостью. Это как будто отверстие или замочная скважина, и миллиарды душ стремятся проникнуть через эту дыру, чтобы донести до нас крайне важную информацию, прошептать недошептанное. Но они не умеют толком говорить на нашем языке, и дыра слишком мала, да и мы самонадеянны и глупы. Когда окажемся по ту сторону, то поймем, быть может, но будет поздно.

Или давайте увидим в этом ридикюле маятник и обсудим его таинственное мантическое значение. И колебания от любви до ненависти, от смерти до рождения. И наоборот. Все это напоминает детский калейдоскоп или «игру в бисер», в которой ограниченное количество разноцветных стеклышек за счет одного мыслительного движения полностью меняет картину своего расположения и его предположительного толкования. Видите, стоило мне процитировать Кавафиса с его стекляшками вместо драгоценных камней, как они немедленно появились в другом месте. Да и в каждой блестке, оказывается, содержится буква. А в каждой букве цифра. И все вместе они составляют множество комбинаций таинственных слов и непонятных аббревиатур.

Но дама, только что показывавшая нам картину, напротив, концентрировала все внимание на формальных характеристиках, делая на них акцент и фактически выстраивая на этом фундаменте логику атрибуции. Стыдно признаться, но критики формальной школы, придумавшие ярлык «формалисты», были в чем-то правы. Не по существу, а по форме. Как можно говорить о таком важном предмете, игнорируя или сознательно уплощая его содержательную и символическую стороны? Это не отказ от формального анализа, от мимесиса. Это дополнение к нему. Точнее, наоборот. Формальный анализ должен идти последним. И знать свое место. Если только в картине нет ничего, кроме формы. Можно запутаться в этих взаимных придирках и пониманиях их сути. «Сосуд она, в котором красота, или огонь, мерцающий в сосуде». Для нас художник — прежде всего медиум, открывающий окна и двери в иные миры. А для большинства людей это производитель очень дорогих и красивых обоев. Разве не так?

— Мне кажется, что у Заболоцкого в сосуде «пустота». Но ваш вариант по сути правильнее. В идеале сосуд должен содержать «красоту» и быть «прекрасным». Единство формы и содержания. Это касается беспредметной живописи даже в большей степени, чем фигуративной. Ведь за ней лежит видение катастрофы, распад видимого мира на первоэлементы и рождение новой Вселенной. Не каждому дано заглянуть так глубоко в суть вещей. Для этого потребно мужество. Тертуллиан писал: «Для нас не имеет значения, какова форма, ибо мы почитаем бесформенные изображения». Странно, что его мысли никак не используют современные теоретики искусства. И призыв «бросить с парохода современности» всевозможных классиков не очень нов. «Уничтожайте памятники нечестия», — сказано за 1800 лет до Маяковского. Еще полчаса, и я, пожалуй, могу сдавать в очередной раз кандидатский минимум по марксизму-ленинизму.

— Вряд ли. У Маркса внутри довольно пошлого сосуда, архитектурно напоминающего торт «Полярный» или одесский оперный театр, не красота, а бесчеловечное учение о классовой борьбе и прочие «наукообразные» кошмары. А у нас сновидения, свободные ассоциации и затаенные желания. И, кроме того, вы знаете, мы уже приехали. Во двор заверните, пожалуйста.

Должен сказать, что довольно непросто воскрешать в памяти «пустодорожную» болтовню тридцатилетней давности, совершенно не предполагавшую самой сутью своей быть запечатленной в вечности. Она выглядит дурацкой, наивной, хаотичной, претенциозной и бессистемной. Все равно, что пересказывать пьяный разговор в ночном купе или ни к чему не обязывающий треп с миловидной соседкой в салоне самолета. Я прекрасно помню, как в юности мы часами разговаривали с друзьями, но, убей меня бог, не могу воспроизвести и десятой части того свободного, порхающего пустословия.

Однако тональность старинного разговора с Шустером и его приблизительную разветвленную фабулу я помню до сих пор очень отчетливо, как и отдельные фразеологические обороты. А разговор о номерах и списках просто врезался в память как своеобразная напутственная инструкция к отсутствующему, точнее еще даже не изобретенному, техническому устройству. Я не предполагал, что когда-нибудь найду эту конструкцию или окажусь в ситуации, когда ее можно будет применить, особенно в «военных» целях. Однако прошла четверть века, и начатые некогда фразы, провисевшие в воздухе десятилетия, получили логическое завершение, а рутинная и, в общем-то, бытовая история закольцевалась самым неожиданным, просто невероятным образом.

Доехав до города, накурившись до одури какого-то особенного ВипЫП’а, который Шустер добывал даже в условиях полнейшего железного занавеса, и усевшись пить чай на увешанной разухабистым агитационным фарфором и некогда принадлежавшими Илье Машкову расписными подносами кухне, мы, разумеется, тут же залезли во все существующие и доступные справочники и каталоги, перевернули вверх дном подшивки журналов и именные указатели к различным сочинениям, включая биобиблиографический словарь «Художники народов СССР». В третьем томе этого издания, вышедшем в свет в 1976 году, мы обнаружили статью о Марии Марковне Джагуповой с ее довольно подробным жизнеописанием и списком основных работ.

Статья о Джагуповой из биобиблиографического словаря «Художники СССР» (с. 354–355)

Под 1935 годом значился «Портрет Е. Я. Яковлевой» (холст/масло, к сожалению, без указания размеров), и у нас не возникло ни малейшего сомнения в том, что несколько часов назад мы держали в руках именно эту замечательную вещь. Я, конечно, не до конца уверен, но мне сейчас представляется, что Шустер в тот раз впервые услышал это имя — Мария Джагупова. А он был знаком лично с очень и очень многими людьми, причастными к авангардному искусству, в обеих российских столицах и провинции. В начале 2000-х годов я изучал его переписку и мог составить впечатление о широте его контактов. Обозначало ли это незнание художника лишь тот факт, что Джагупова существовала весьма инкапсули-рованно, замкнуто и мало или совсем не общалась с друзьями молодости? Не знаю. Круг этих людей, как правило, был очень узок, и даже те из них, кто стремился вытеснить из памяти увлечения ранней юности и забыть обжигающие ужасом былых угроз и напастей имена, все равно оставались где-то поблизости. В пределах полуторачасового трамвайного путешествия, телефонного звонка или срока доставки почтовой открытки. И обстоятельства их жизни были хорошо известны. Даже враждебные отношения или неприязнь не исключали упоминаний в письмах, воспоминаниях и разговорах. Мы хорошо видим это на примере Харджиева.

Джагупова — такое складывается впечатление — находилась немного в иной вселенной. Или на темной стороне Луны. Косвенно это соображение подтверждается тем, что масштабные проекты постсоветского времени, связанные с именем Малевича, за немногими микроскопическими исключениями, не включают ее имя в свои подробные реестры. Например, «Энциклопедия русского авангарда» не упоминает о ней ни единым словом. Аналогичную картину являет и пятитомник сочинений Малевича.

Такой осведомленный исследователь, как Троелс Андерсен, в частном письме, отвечая на мой прямой вопрос, пишет: «The name Maria Markovna Djagupova does not ring any bells»[45].

Да и более интимные источники — от записей Константина Рождественского и работ Харджиева до поздних дневников Семена Ласкина — обходят ее стороной.

Возможно — и это только предположение, построенное на неявном устном сообщении, — некоторые особенности личности и образа жизни художницы помещали ее во что-то подобное полосе отчуждения относительно других учеников Малевича. Можно провести прямую аналогию с положением Павла Челищева в сообществе художников, где ненависть яростного гомофоба Андре Бретона буквально выдавливала его на обочину группы. Есть характерная фотография, на которой в центре, величаво, как члены Политбюро, плечом к плечу сидят Бретон, Ив Танги, Макс Эрнст, Марк Шагал, Мондриан и другие, а на самом заднем отшибе, буквально отделенный социальной пропастью или задвинутый в позорный угол, печально и потерянно притулился русский художник. Одно утешение — Жана Кокто Бретон ненавидел еще больше. А Илье Эренбургу и вовсе набил морду «за все хорошее», связанное с советской политикой.

Фотография разворота каталога выставки Artists in Exile в галерее Pierre Matise в Нью-Йорке (март 1942 года).

Нижний ряд слева направо: Роберто Матта, Осип Цадкин, Ив Танги, Макс Эрнст, Марк Шагал, Фернан Леже.

Верхний ряд слева направо: Андре Бретон, Пит Мондриан, Андре Массон, Амеди Озанфан, Жак Липшиц, Евгений Берман.

Стоят: Павел Челищев, Курт Зелигман

Хотя случались и в этой сфере существования самые разнообразные чудеса. Много лет тому назад после смерти соседки мне досталась груда старых книг. В основном это были разрозненные тома дореволюционных собраний сочинений. Я их сложил в картонные коробки, закинул на антресоли и не притрагивался более двадцати лет. Потом, испытывая крайнюю нужду в деньгах, решил пересмотреть содержимое пыльных ящиков, в надежде найти что-нибудь пригодное для продажи букинистам. Перелистывая не имеющие никакой коммерческой стоимости издания, я случайно обнаружил, что под коленкором с именем Пушкина на передней крышке нет никакого «солнца русской поэзии». А есть искусно переплетенный блок чистой бумаги в восьмую долю листа со множеством рукописных стихов различных авторов. Почти все они, так или иначе, были посвящены покойной соседке и связаны с Крымом. Точнее с Коктебелем. Многих имен я навскидку установить не смог, а некоторые были вполне понятны и без долгих разысканий. Так, в частности, с десяток стихотворений и нежных посвящений были написаны Виктором Андрониковичем Мануйловым, два произведения подписаны инициалами «ВЩ», за которыми, на мой взгляд, мог скрываться только Владимир Щировский, еще одно было авторизовано пушкинистом Борисом Томашевским, другое пушкинистом же Дмитрием Якубовичем. А вот еще два литерами MW, за которыми легко угадывался Максимилиан Волошин, тем более что и почерк совпадал до мельчайших характерных деталей.

Загадка заключалась в том, что нигде и никогда, ни в каких подробнейших справочниках эта соседка не упоминалась. Владимир Петрович Купченко, с которым я был коротко знаком, проделал титаническую работу, расписав жизнь и встречи Волошина вплоть до мельчайших нюансов, буквально по часам и минутам. Но никакой Зинаиды Александровны Сергеевой в его реестрах найти не удается. А я ведь ее довольно хорошо помню самой ранней и приметчивой детской памятью. Как она ходила и разговаривала. Вплоть до характерных жестов.

То есть она, как и, возможно, Джагупова и бесконечное множество других людей, чьи жизни были подрезаны на лету советским удушливым обжимом, существовала в самом центре города, в круге очень известных людей, была секретарем П. Е. Щеголева, но имя ее исчезло. Просто провалилось в какую-то черную мрачноватую дыру. И причиной этому была не опала, не репрессии, а простая случайность.

Это удивительная и малопонятная особенность русской жизни, сохраняющей в своем ландшафте такие неприметные с воображаемого исторического «верху» складки и укрывища. Пока ненароком не провалишься в них целиком или не спрячешься намеренно, спасаясь от недремлющего ока государственной системы, даже и не поймешь, что они существуют в природе. Разумеется, это касается не только искусства, но и прочей житейской обыденности[46].

А сколько людей, просто не попадавших в унисон с эпохой, сбивавшихся с церемониального шага и не умевших петь хором, варилось в своем перепревшем соку, играя в вечный интеллектуальный или метафизический пинг-понг со стеной собственной тюремной камеры или коммунальной комнатушки в дальнем конце коридора в окружении ничего не понимающих соседей и запуганных до исступления близких.

Я как-то на улице познакомился с пожилым инженером и, зацепившись словесно и глазолюбно, подружился с ним — Николаем Захаровичем Андреевым — до самой его смерти в 1982, кажется, году. Он меня поразил тогда рассказом о своих духовных исканиях и жизненном пути, рассказав, что после гибели своего гимназического друга — Загребина (мне отчего-то физиологически приятно оживлять несколькими движениями языка эти всеми позабытые фамилии) — он никогда, то есть лет тридцать, ни с кем не разговаривал ни на какие отвлеченные темы. Но каждый день, воротившись домой из своего абсолютно бессмысленного НИИ, уходил с головой в волшебные миры верховного синтетического учения системы арканов. При этом, однако же, он осознавал себя настоящим христианским социалистом, читал все тридцать лет пятитомник «Основы христианства» Михаила Тареева, священника Григория Петрова и аббата Ламенне. Интеллектуально он так и остался на уровне социальной и политической проблематики начала века. Такое впечатление, что идейный ураган современности пронесся где-то высоко над его головой.

Одержимый юношеской идеей тотального антисоветского просвещения, долженствующего радикально изменить окружающий мир, я принес ему на несколько дней «Август четырнадцатого» Солженицына и до сих пор помню животный ужас в его глазах при виде бесцензурного парижского издания, да еще с автографом автора. Оно проламывало брешь в его, строившихся годами, оборонительных конструкциях. Делало эту линию Мажино совершенно бессмысленной перед лицом хитроумного неприятеля. И каково же ему было ежедневно — пусть и вполуха — слышать из кухонного репродуктора брежневские пыхтящие «сиськи-масиськи», а самому молча продумывать штейнеровский социальный манифест, повествующий о трехчленной структуре видимого мира. И это при том, что никакого видимого мира, во всяком случае в христоцентричном штейнеровском понимании, давно не существовало в природе.

На его примере было физически ощутимо полное духовное безвоздушье советского времени, не лишенное, однако, утопических надежд и чаяний. И кто знал, что, пробив стену, мы просто окажемся в другой, более просторной камере. Или в канализационном коллекторе с пробитой головой. Или просто на городской свалке. Уже без возможности выхода или взлета.

Для таких людей, как этот Андреев, еще существовали возможности сублимации. Уход в эзотерику, мистику, аутистические духовные практики и увлечения или какие-нибудь безобидные культурные досуги вроде необременительного в финансовом плане коллекционирования спичечных этикеток или значков. Это были шаткие соломенные загородки, создававшие мнимую защиту от морозной стужи эпохи.

Взять, например, задумчивых девушек, переходящих от картины к картине на любой мало-мальски значимой выставке и что-то записывающих в свой блокнот. Неужели они делают это с какой-то прагматической целью? Они же никогда больше не прочитают свои заметки. Нет, они пытаются упорядочить хаос. Описанная и тщательно систематизированная, действительность становится не такой страшной, обретая иллюзию управляемости и предсказуемости. Абсолютное же большинство совсем лишено и таких возможностей, топя свои неотрефлексированные экзистенциальные ужасы в убогом, засасывающем быте, магической религиозности, телевизоре и водке.

Разве что регулярно повторяющиеся чемпионаты мира и Европы по футболу да периодические Олимпиады создают у них ощущение стабильности и упорядоченности Вселенной.

Вот так и закончился второй эпизод, связанный с портретом Елизаветы Яковлевой. Пару раз, промельком, мы в дальнейшем еще упоминали в разговорах эту работу и, возможно, даже занялись бы ей повнимательнее. Но жизнь, не будучи осведомленной о наших планах, распорядилась совсем иначе.

Вскоре, совершенно неожиданно, отправившись на открытие выставки «Берлин — Москва», умер в Германии Соломон Шустер. Попросту задохнулся во сне, как герой какого-нибудь грустного рассказа Сирина или Газданова. Началось совсем иное существование — «базар и уют», — и я думать забыл о примечательной картинке с таинственной символикой и загадочным противоречивым авторством. Тем более, что их вокруг меня было неимоверное множество. Настало время вселенского перемещения людей и вещей, стремительно растущих цен, размывания старых советских понятий, коллекций и обиходов, обрушения авторитетов, появления совершенно «новых русских», лишенных комплексов и утопических надежд усталого позднего «совка».

Все вышеописанные события, не имевшие никакой общественной значимости, тем паче давно ушли бы в песок, превратились в смытые псевдореминисценции, уравнялись в правах со снами, вымыслами и галлюцинациями, когда бы не получили через почти десяток лет безусловное и резкое — как рвущий утреннюю просоночную тишину телефонный звонок — документальное подтверждение. Кроме того, не будь их, этих субъективных и очень дорогих мне воспоминаний, я через тридцать лет не только не знал бы точного места, где нужно проводить археологические раскопки. Я вообще не предполагал бы необходимости копать.

Глава 3

Анамнез болезни

«Тайные пороки академиков» — так называется книжка Крученых, Клюна и Малевича, номинально имеющая отношение к этой запутанной истории. Описывающая ее уже на уровне провокационного броского заголовка. Заостряющая внимание на словах «академики» и «тайные пороки». Собственно говоря, других слов нам пока и не нужно.

Прошло почти десять лет. Фактически сменилась историческая эпоха. Проще стало ездить на Запад, появились другие люди, контакты, музеи, книги, отношения, деньги. Вся эта заполошная рубежная жизнь начала 1990-х годов, протянутая между полным комплексов ущербности покойным СССР и нынешней напыщенной, прагматической Россией, со всеми ее разговорами, мечтами и фантазиями, вдребезги разбившись о новый быт и циничную «политику», постепенно стала уходить в область фантастических преданий.

В следующий раз я увидел черно-белую фотографию портрета госпожи Яковлевой с авангардной сумочкой-ридикюлем в руке на страницах каталога-резоне Казимира Малевича, изданного доктором Андреем Наковым в начале 2000-х годов в Париже[47]. Это была, безусловно, та же картина, что я дважды держал в руках в нервном перестроечном Петербурге.

Только вальяжная la vie parisienne оказала на нее несомненное благотворное влияние. Она уже как-то «подобралась», приосанилась и на пару лет омолодилась, как и положено стареющей красотке. Подкрепляя новый статус, ей сопутствовали солидные французские документы, которые правильнее всего было бы назвать ксивами, поскольку часть из них безусловно принадлежала к разряду фальшивок. К их числу относилась, прежде всего, подпись на оборотной стороне, представлявшая собой литеры «К» и «М», разделенные между собой сакральным супрематическим символом — черным квадратом на белом фоне.

Надо отдать честь доктору Андрею Накову — он указал, что эта подпись не является подлинной и «нанесена другой рукой» — «verso. inscr. d’une autre main». Этот изящный эвфемизм позволил ему определиться с авторством. Напиши он прямо — «поддельная подпись» — ив сложном атрибуционном процессе возникла бы неловкая пауза, способная повлиять на коммерческие перспективы. Также он обратил внимание на наличие различных надписей карандашом и шариковой ручкой на оборотной стороне холста и подрамнике, датировав их семидесятыми годами ХХ века, что полностью совпадало и с моими собственными воспоминаниями.

По непонятной мне тогда причине, он заострил внимание на размерах картины (82 см × 64 см), указав, что они могли измениться при натягивании холста на подрамник. Скорее всего, речь идет о подведении кромок, подумал я тогда. Никакие другие объяснения не приходили в голову, тем более что мне было не с кем поделиться впечатлениями о публикации в каталоге-резоне. Соломон Шустер давно лежал на комаровском кладбище, а человек, у которого я некогда впервые увидел портрет, не был расположен предметно его обсуждать. Попытки такого рода я предпринимал неоднократно, но всякий раз он виртуозно уходил от прямых вопросов, переключая внимание на иные сюжеты.

Надо сказать, что за последние тридцать лет я несколько раз говорил об этой картине со многими знающими людьми, не рассказывая им о своем опыте общения с произведением. Лишь двое самостоятельно, без всяких наводящих вопросов высказали осторожные сомнения в авторстве Малевича. Все остальные были буквально загипнотизированы публикациями, выставками и мнениями ведущих специалистов. Скорее всего, это известный феномен восприятия живописи ушами, а не глазами. Ориентация на чужое, тем более авторитетное, мнение, а не на собственное впечатление, которому большинство людей почему-то верит значительно меньше, решительно отказываясь от субъектности даже в таком малозначительном вопросе. С этим отчасти связан ажиотаж с грамотно раскрученными выставками Серова (Москва) и в особенности Брейгеля (Вена), посещение которых стало признаком «хорошего тона» для «продвинутого россиянина». Магия слов «экспертиза», «профессор», «академик», «каталог» и прочих всегда преодолевается с огромным трудом, а для постсоветского человека бумажка с печатью является почти окончательным доводом в любом споре. Тем более, что она освобождает и от ответственности. Мои робкие возражения, как щитом, отбивались соображениями, что относительно «Портрета Яковлевой» существует полный консенсус мнений всех ведущих мировых специалистов, а значит, и обсуждать тут нечего. Любопытно, что в ответ на сугубо вероятностные предположения о возможности обнаружения прямых доказательств иного авторства один крупный «ученый» прямо сказал, что такой поворот был бы очень вреден для его «науки». Подозреваю, что под «наукой» он имел в виду репутации и благосостояние конкретных лиц и учреждений.

Резонные доводы относительно неизмеримо большего значения Казимира Малевича для мировой и российской культуры и следующей из этого невозможности приписывания ему чужих работ, конечно, тоже находили отклик: «Если вы обнаружите нечто абсолютно убедительное и непробиваемое для критики, то тогда конечно. Молчать об этом будет нельзя. Но, пока ничего подобного не произошло, следует помалкивать. Бездоказательная болтовня способна серьезно повредить рынку. Даже гипотезы и догадки в таком вопросе, как имя художника, для столь знаковой картины абсолютно неуместны. И дело не только в ней, но и в репутации специалистов, высказавших о работе свое безапелляционное суждение. В этих вопросах очень важен контекст. Крушение в одном месте может вызвать эффект домино. Возникнут недоумения относительно других вещей, подтвержденных этими экспертами. Вы можете представить себе отдаленные последствия? Они могут быть катастрофическими. Если у вас есть колебания и сомнения, то лучше помалкивайте и не произносите о них ни единого звука».

Я прислушался к «мудрому» совету и до самого конца не проронил ни слова о конечной цели моих изысканий. Ума не приложу, каким образом отразятся на художественном рынке их результаты. Может быть, и позитивно, не знаю. Но я очень боюсь, что они будут восприняты как звено в череде постоянных скандалов с подделками, периодически сотрясающих как Россию, так и Запад. Это было бы печально, поскольку рассматриваемый мной случай относится совершенно к другой сфере махинаций с произведениями искусства. Несмотря на то, что и в нем фигурирует циничный обман, предварительный сговор, бесчестные манипуляции, огромные деньги и полное отсутствие совести, он и шире, и глубже. И ставит вопросы, не имеющие прямого отношения к уголовным преступлениям. Точнее, вписывает их в гуманитарный контекст, где речь идет о моральной ответственности за свои поступки людей, причисляющих себя к интеллигенции и вещающих не только от своего имени, но и от имени определенной социальной группы.

Однако вернемся к делу и внимательно прочитаем все, что напечатано в солиднейшем французском издании. Этот текст был первым и единственным достаточно подробным и профессиональным описанием картины, выполненным выдающимся знатоком творчества Казимира Севериновича Малевича доктором Андреем Наковым. Таковым он остается и сейчас по прошествии шестнадцати лет после выхода каталога, хотя ученый на своей интернет-странице и оповещает публику о подготовке им нового, «пересмотренного и дополненного» варианта своей книги. Любопытно, войдет ли туда интересующий меня портрет.

Помимо технической характеристики предмета очень коротко доктор Наков дал сведения и о модели. Елизавета Яковлевна Яковлева (1882–1938) была художником по костюмам и декоратором, активным в 1920-1930-е годы. Служила в БДТ (Большой драматический театр) и Театре музыкальной комедии в Петрограде-Ленинграде и входила в окружение Малевича начиная с конца 1920-х годов.

Еще больший интерес представляют приведенные им данные о провенансе картины. Было указано, что она происходила «из семьи Яковлевой» в Петербурге, затем находилась в анонимном петербургском же собрании, а в настоящее время живет-поживает в частной коллекции в Голландии.

Конкретных сведений о «семье» портретируемой и о российской коллекции, откуда якобы происходит картина, исследователь не приводит. Как и не сообщает о том, каким образом произведение оказалось на Западе.

Списать его «трансфер» на парашютистов Отто Скорцени или испанскую «Голубую дивизию» вряд ли возможно с учетом четко обозначенного в провенансе «петербургского собрания». Это означает, что картина находилась на балтийских берегах после переименования Ленинграда в Санкт-Петербург (1991 год) и, соответственно, могла пересечь границу только с оформлением всех необходимых документов. Или без таковых. Контрабандой.

Была также зафиксирована дата первого введения портрета в публичный искусствоведческий оборот. В этом качестве указывался 1995 год, когда крупнейший американский исследователь творчества Казимира Малевича доктор Шарлотта Дуглас опубликовала в статье «Suprematist embroidered ornament» фотографию портрета, снабдив ее следующим примечанием, не допускающим вольного толкования относительно авторства и датировки: «In 1934 Malevich painted a splendid portrait of the Leningrad theater designer Elizaveta Iakovleva. Dressed in a cadmium yellow hat and a coat with a Suprematist collar, she slyly exhibits a bright red Suprematist handbag. This painting has recently been discovered»[48].

Весь период времени между журнальной публикацией Шарлотты Дуглас и выходом из печати каталога Андрея Накова портрет привычно пребывал в зоне глухого молчания. Никаких упоминаний о нем в прессе или монографиях я не обнаружил. О том, кем, как и где он был счастливо discovered[49], доктор Шарлотта Дуглас не упоминала. Но датировка портрета 1934 годом четко зафиксирована в ее журнальной статье. В этой же публикации точно указан размер произведения — 32,5 × 24,5 дюйма, что в переводе на сантиметры составляет 82,55 × 62,23. Запомним эти размеры, опубликованные в американском журнале в 1995 году.

Доктор Андрей Наков датирует полотно приблизительно — circa — «са. 1932», что свидетельствует об отсутствии у него каких-либо четких данных о времени написания картины.

Скорее всего, речь идет о некоторых умозрительных предположениях, построенных на свидетельствах близких людей, утверждавших, что тяжело больной художник за год до смерти не написал ни одной работы, подумал я тогда.

Страница из каталога-резоне Казимира Малевича, составленного доктором Андреем Наковым

Страница из каталога-резоне Казимира Малевича, составленного доктором Андреем Наковым

Описание портрета Елизаветы Яковлевой из каталога-резоне доктора Андрея Накова

При этом следует учитывать, что слово «год» можно понимать в календарном смысле, имея в виду 1935 год или 1934 год либо просто промежуток времени в двенадцать месяцев перед смертью художника. Или вообще, памятуя о библейских днях творения, подходить к этому вопросу сугубо аллегорически.

Важный момент, безусловно нуждающийся в уточнении. Но, как поймет читатель позднее, исследуемая картина вряд ли может оказать в этом вопросе реальное содействие. Скорее, максимально затруднить поиски решения задачи, направив исследователя по ложному следу.

Если бы портрет упоминался в воспоминаниях родственников и учеников мастера, выставлялся где-либо или публиковался в периодической печати, то такой знаток, как Андрей Наков, непременно упомянул бы об этих фактах. Но ничего подобного сделано не было.

Прочитав внимательно (и многократно перечитав) краткую информационную справку в каталоге доктора Накова, я тогда же воскресил в памяти все обстоятельства моих свиданий с этим произведением, с трудом припомнил фамилию Джагуповой, легкомысленно обозвав ее Джафаровой, и опять полез рыться в справочниках и каталогах. В третьем томе биобиблиографического словаря «Художники народов СССР», как и ранее вместе с Соломоном Шустером, я еще раз, испытав ностальгический трепет, перечитал биографию художницы, почерпнутую из ей же заполненной анкеты. Такого рода редупликации, вызванные жесткой рациональной необходимостью или сентиментальными эмоциями, как правило, остаются в памяти надолго, если не навсегда. Особенно, если речь идет об общении с такими яркими людьми, как Соломон Шустер. И с такими картинами, как портрет Яковлевой.

И опять первое, что бросилось мне в глаза в опубликованном списке работ, был портрет Е. Я. Яковлевой. Никакой ошибки тут быть не могло. Сама Мария Джагупова, так же, как и Яковлева, входившая в окружение Малевича — только более востребованная и известная (участница множества довоенных выставок в Ленинграде), — давала о себе такие подробные сведения, не допускавшие двойных или двусмысленных толкований.

Сопоставив собственные впечатления о нескольких работах Джагуповой, якобы купленных в магазине выморочного имущества на Васильевском острове, с воспоминаниями о поездке с Шустером на Карельский перешеек и обсуждении виденного там портрета с данными из каталога Накова, я для себя подумал, что тут дело явно нечисто. Получить необходимые сведения, чтобы прояснить ситуацию, можно было лишь в одном месте. И я собрался поискать информацию о картине и ее авторе в ЛОСХе.

Я был формально знаком с тогдашним председателем правления Санкт-Петербургского отделения Союза художников РФ Альбертом Чаркиным и рассчитывал на его помощь и содействие. Но намерения эти по каким-то уже стертым из памяти причинам остались на уровне благих пожеланий и досужих размышлений. То ли что-то меня отвлекло, то ли вся эта история продолжала оставаться чужим делом, вызывавшим лишь поверхностный, праздный интерес. А влезать в чужие дела было как-то странно и не принято. А может быть — и это скорее всего, — я уже тогда почувствовал со стороны собеседников в ЛОСХе явное нежелание обсуждать некоторые вопросы, связанные с картинами, принадлежавшими этой организации.

И я опять же забыл о портрете Яковлевой еще на несколько лет. Помимо природной лени и текучки необязательных дел меня останавливали и вполне понятные отрезвляющие резоны. Что я мог противопоставить авторитетнейшему французскому изданию и мнению его автора, крупнейшего исследователя творчества Казимира Малевича? Как я мог опровергать публикацию доктора Дуглас? На каком основании? Кто я был такой? Кроме собственных совершенно бездоказательных воспоминаний — в основном лирического свойства — и туманного упоминания в биобиблиографическом словаре у меня не было никаких аргументов. И, главное, зачем я стал бы так поступать? Где-то в далекой Голландии находилась картина, которую я якобы видел десять лет тому назад. И что дальше? Что из этого следует? Может быть, я видел копию или реплику? Возможно, я попросту ошибся. Никто ведь не жалуется, не посыпает голову пеплом. Всех все устраивает. Какой-то городской сумасшедший, апеллирующий к покойникам и параноидной интуиции, скажут окружающие и будут абсолютно правы. Может быть, ему все это просто приснилось? Явилось в «тонком видении»? Нашепталось голосами внутри пустой головы? «Какое мне дело до вас до всех, а вам до меня?» — подумал я. Посмотрели, обсудили, наплевали и забыли.

Году в 2008-м, если мне не изменяет память, в самый разгар всемирного бума на русское искусство, мне внезапно позвонили стародавние американские друзья. Люди весьма состоятельные, одновременно авантюрные и осторожные, что бывает нечасто «под одной обложкой», и покупающие иной раз под настроение то очень дорогое русское искусство, которое давно стало международным синонимом очень больших денег и огромного финансового риска. Для собственного домашнего развлечения, сдержанного «бонтонного» бахвальства и выгодных инвестиций. Перебивая и нежно осаживая друг друга, как это делают действительно любящие супруги, они рассказали, что им предложили купить замечательный поздний портрет Малевича с полным пакетом всех интернациональных экспертиз, необходимых для проведения подобной сделки. Читатель уже догадывается, что речь шла об изображении Елизаветы Яковлевой.

Страница из американского журнала Art Journal (Spring. 1995. V. 54. N1. P. 42–45), где впервые был опубликован портрет Елизаветы Яковлевой

Я не стал оповещать их о том, что коротко знаком с картиной и даже дважды держал ее в своих объятиях, но попросил прислать мне по электронной почте всю доступную документацию. Она оказалась достаточно подробной, очень представительной по статусу участников экспертного процесса, а по содержанию так просто удивительной, поскольку наглядно демонстрировала всю внутреннюю кухню изготовления подобного рода экспертных заключений и степень достоверности приведенных в них фактов. Точнее, поразительную для людей, причисляющих себя к ученому сословию, вольность в обращении с фактами и полную методологическую недобросовестность.

Кроме того, полученные бумаги давали предварительную возможность выстроить хронологию бытования картины после того, как мы с покойным Соломоном Шустером разглядывали ее в буколических окрестностях Петербурга. И, соответственно, приблизительно определить период, когда портрет покинул Россию и, выправив себе документы, отправился в долгое заграничное путешествие. Скорее всего, навсегда.

Вот список полученных мной документов:

1. Хорошая цветная фотография.

2. Ссылка на химико-технологическое исследование, проведенное в известной лаборатории доктора Эрхарда Ягерса (Erhard Jagers) в немецком городе Борнхайм. В нашем случае это бумага довольно бессмысленная с точки зрения установления даты создания произведения, поскольку речь идет о работе, разброс предположительных датировок которой простирается от 1932 до 1935 года, — столь тонкой калибровки своих методов

технологи еще не достигли. Более того, эта бумага даже вредная с точки зрения ответственного музейного экспонирования и серьезной коммерции, учитывая противоречивую репутацию доктора Ягерса — фигуранта некоторых громких уголовных дел последнего времени[50].

Впрочем, для полноты картины я приведу полностью текст этой экспертизы, тем более что в ней есть очень важные для меня уточняющие детали и подробности.

3. Копии публикаций картины в каталоге-резоне Андрея Накова и в статье Шарлотты Дуглас.

В качестве биографической справки модели прилагались краткие сведения, полностью совпадающие с биографией Марии Джагуповой, почерпнутые из дважды упоминавшегося мной третьего тома биобиблиографического словаря. Правда, дата и обстоятельства смерти, скорее всего, были взяты просто из головы. Или исходя из расхожих интеллигентских представлений о том, как следовало умереть «приличному человеку» в сталинское время. То есть в результате неправосудных «политических» преследований.

Джагупова в реальности умерла в декабре 1975 года. А Яковлева — вот что пишет о ней авторитетный справочник, бесцеремонно отбирая у нее один год жизни за счет небольшой ошибки в дате рождения:

Блокада. 1941–1944. Ленинград: Книга памяти: в 35 т.

Т. 35. СПб., 2006. С. 303 (фрагмент)

Запомним этот адрес: Канонерская улица, дом 3, квартира 29. Он нам еще очень пригодится. Кстати, в домовой книге по этому строению указано, что Яковлева эвакуировалась из Ленинграда 5 марта 1942 года.

Фрагмент записи в домовой книге по адресу Канонерская, дом 3, квартира 29 с ошибочной информацией об эвакуации Яковлевой

Думаю, что эти сведения ошибочны. Скорее всего, она умерла в суете и неразберихе, готовясь к выезду из Ленинграда.

Чтобы разъяснить для себя это противоречие, я обратился с вопросами к Анатолию Яковлевичу Разумову, руководителю Центра «Возвращенные имена» при Российской национальной библиотеке, ответственному составителю и редактору Книги памяти «Ленинградский мартиролог», члену Петербургской Комиссии по восстановлению прав реабилитированных жертв политических репрессий, члену Правозащитного совета Петербурга. Его ответ на мое письмо: «Рабочее предположение: готовили к эвакуации, но умерла» — полностью совпал с моими догадками.

Любопытно, что другое мое предположение о том, что домовые книги являлись основным источником информации для Книги памяти, оказалось ложным. Вот что написал Разумов:

Нет, основным источником домовые книги не являлись.

Плохо, что рабочие группы при районных администрациях не учитывали источники в своей рабочей картотеке при формировании справок для Книги памяти.

Так что теперь все заново каждый раз.

Справка основана либо на записи в ЗАГСе, либо по кладбищенскому учету.

Причем Пискаревское кладбище при многих справках фигурирует совершенно необоснованно.

Для моих целей, однако, представленной информации было вполне достаточно. Можно считать установленными приблизительную дату и место смерти Елизаветы Яковлевны Яковлевой.

Вот все сведения о портрете Яковлевой, полученные мной тогда в отдельном документе, счастливо сохранившемся в моем почтовом ящике:

К. Малевич.

Портрет Е. Я. Яковлевой. Ок. 1932 (1934?).

Холст, масло. 82×64 см

На обороте: буквы К и М, разделенные супрематическим знаком черного квадрата на белом фоне

Литература:

Andrei Nakov. Kazimir Malevicz. Catalogue raisonne. Paris: Adam Biro, 2002. N PS-253. P. 403 (ил.).

Ch. Douglas. Suprematist Embroided Ornament. The Art Journal.

Spring, 1995. Fig. 9. P. 45 (ил.).

Сертификаты:

А. Наков, Париж

Е. Баснер (Русский музей, СПб.)

Техническая экспертиза:

Х. Егерс, Германия

Провенанс:

семья Е. Я. Яковлевой

Биографическая справка

Яковлева, Евгения [так в документе! — А. В.] Яковлевна

Р. в 1897 г. в Армавире.

Умерла в 1938 г. в Ленинграде (репрессирована).

Училась в школе рисования ОПХ в 1920 г. у Билибина и Химона.

В 1930 г. работала с Малевичем.

Участница выставок в 1932 г. в Ленинграде.

Среди работ — серии пейзажей Баку, Крыма, Ленинграда.

Работала в области текстиля.

Придирчивый читатель может сравнить эти данные с приведенной выше фотографией страниц из словаря «Художники народов СССР» со статьей о Марии Джагуповой, чтобы увидеть несомненное и неслучайное совпадение биографических сведений.

Также в качестве «экспертизы», очевидно призванной сопровождать коммерческую сделку, было приложено машинописное «мнение» старшего научного сотрудника ГРМ, видного специалиста и знатока творчества Малевича Елены Вениаминовны Баснер. В этой недатированной (что вообще свойственно для данного исследователя, почти никогда не указывающего числа, месяца и года на составленных ей документах) бумаге при внимательном изучении бросались в глаза некоторые приметные обстоятельства. Я попробую разобрать их последовательно, шаг за шагом, рассматривая все варианты появления разночтений и недоумений.

Недоверчивого современника, справедливо не допускающего даже гипотетической возможности подписания важнейшего экспертного заключения, напрямую завязанного на заоблачные финансовые перспективы и вероятные музейные экспозиции, интеллигентным и образованным человеком без указания даты составления и адресата, я направляю прямиком в Приложение 4 в конце этой книги. Там он найдет несколько примеров аналогичных бумаг.

Следует заметить, что подобным странным недугом страдает не только доктор Елена Баснер. Крупнейшая институция национального искусства — Государственный Русский музей — вплоть до последнего времени, помимо официальных мнений о подлинности произведений, переданных гражданами для проведения экспертизы, выпускала в свет без всякого надлежащего оформления и за наличный расчет так называемые «тройки». Это были имитации официальных экспертиз, подписанные тремя сотрудниками музея. Никаких дат на эти филькины грамоты также не ставили, зато заверяли их печатью отдела кадров и подписью некой госпожи Биндюковой (слава богу, не Бандюковой), бывшей старшим инженером этого самого отдела. Можно извинить некоторую артистическую безалаберность людям, связанным со свободным искусством, но я теряюсь в догадках, чем объясняется такая вольность поведения опытной кадровички да и сотрудников ГРМ, по рукам и ногам повязанных служебными инструкциями.

Впрочем, начальник отдела кадров ГРМ товарищ Морозов, заверяя эти бумажки в отсутствие Биндюковой, все же датировал приложение своей круглой печати.

По моим сведениям, качество и стоимость неформальных экспертных услуг определялись философской максимой свободного рынка — «любой каприз за ваши деньги» — и варьировались в зависимости от сложности задачи и скорости исполнения где-то в диапазоне между 500 и 1000 долларов.

Недатированная машинописная «экспертиза» портрета Елизаветы Яковлевой, подписанная доктором Еленой Баснер. С. 1–2

Разумеется, коллекционерам да и простым людям такого рода бумажки были совершенно не нужны, но их вовсю использовали мелкие дилеры, галеристы, а также всевозможные аферисты, продававшие картины доверчивым гражданам, благоговевшим при виде печати с литерами ГРМ и не особенно вникавшим в нюансы документооборота. До сих пор многие петербургские антикварные магазины пытаются пристроить художественный товар, удостоверенный такими музейными тройками.

Особая опасность и подлость этой плодотворной «культурной деятельности» заключалась в том, что, обладая подобной экспертизой, самый законченный жулик мог не бояться обвинения в умышленном обмане. У него на руках была «бумажка с печатью», оберегающая его лучше любой охранной грамоты.

На мой взгляд, эта активность содержала в себе все признаки мошенничества и злоупотребления служебным положением. В так называемых тройках неизменно указывалось проведение технологических исследований, однако официально картины на территорию музея не вносились и никаких действий с ними не производилось. Таким образом, владельцев работ или вводили в заблуждение, или в музей можно было внести и, соответственно, вынести из него все что душе угодно. Любопытно, что то ли в разговоре со мной, то ли на допросе в суде один из наиболее активных деятелей, работавших в этой сфере, сотрудник технологического отдела господин Сирро сказал, что он никого не обманывал и действительно использовал технологические методы — очки и увеличительное стекло. Возразить что-то на это невозможно. Принимай я рассказываемую историю близко к сердцу, то порекомендовал бы оппонировать таким, с позволения сказать, технологам с помощью сугубо физических методов. Например, в форме хорошей оплеухи или затрещины. Но поскольку я просто рассказываю небезынтересную и поучительную историю, то направляю читателя прямиком в Приложение 5, в котором можно увидеть образцы «троек» ГРМ.

В противоположность северной столице, московские специалисты, выдавая экспертизы на фальшивую живопись, никогда не пренебрегали требованиями, сформулированными еще в «Письмовнике» Курганова, и всякий раз четко указывали дату создания документа и имя заказчика.

Вернемся, однако, к самому документу. Прочитаем его спокойно и внимательно. Эмоции здесь совершенно неуместны и даже вредны.

Прежде всего, конечно, бросаются в глаза размеры самой работы. Андрей Наков в своем каталоге, остающемся до сих пор единственным общепризнанным и всеобъемлющим изданием такого рода о Малевиче, указывает размеры 82 × 64 см, оговаривая, что они могли незначительно измениться при натягивании на подрамник.

Измениться относительно чего? Где та отправная точка, от которой следует отсчитывать эти изменения? И на каком вообще основании он делает подобное смелое заключение? Как правило, специалисты, описывая картину, фиксируют ее актуальные размеры и прочие характерные признаки. Понимая при этом важнейшее идентифицирующее значение таких параметров произведения, как его высота и ширина. И не делая непонятно на чем основанных гипотетических предположений о возможных манипуляциях. Разве что исследователь сам был свидетелем и участником этих действий. Или держал в руках документ, где указаны другие размеры. Вряд ли доктор Наков собственноручно занимался перетяжкой полотна.

Напомню, что Шарлотта Дуглас в статье 1995 года, где впервые был опубликован исследуемый портрет, также указывает размеры в дюймах — 32,5 × 24,5, что почти совпадает с размерами Андрея Накова. У Баснер четко указаны параметры работы: 79,5 × 59 см. Вот от этих абсолютно точных цифр, очевидно, и отсчитывает изменения Андрей Наков. Другого объяснения этой разнице в размерах вроде бы нет. Французский исследователь вряд ли акцентировал бы внимание на такого рода изменениях, не имей он перед глазами некую атрибуционную бумагу с иными цифрами. Или не знай он абсолютно точно о производившихся с холстом манипуляциях.

Исходя из вышеописанных метаморфоз с размерами, я делаю предположительный вывод, что размеры доктора Баснер являются первичными данными о физических параметрах произведения.

Поразившись тому, что мне приходится изучать ученые мнения недавнего времени, применяя методы, которыми руководствуются какие-нибудь бледные филологи-классики или замшелые патрологи, вычисляя в палимпсестах святоотеческих писаний отсылки к уничтоженным еретическим манускриптам, я продолжил увлекательное чтение.

Следующее обстоятельство, как пишет доктор Баснер, «совершенно однозначно: это произведение является подлинной, подписной и датированной работой К. С. Малевича (1878–1935)».

При этом, что любопытно, исследователь, верный принципам игнорирования фиксации времени, не приводит этой самой даты создания картины. Для музейного работника с многолетним стажем работы подобный нюанс выглядит совершенно невероятным, но это факт. Работа датирована, но дата то ли засекречена, то ли не заслуживает даже мимолетного упоминания?! Неужели она настолько не важна для исследователя? Звучит оскорбительно и нелепо применительно к ученому, предложившему «новую хронологию» творчества Малевича и сделавшему себе мировое имя на этой достаточно убедительно доказанной гипотезе.

А мы с вами хорошо помним 1934 год доктора Дуглас и около 1932 года доктора Андрея Накова. Такое впечатление, что, когда Баснер держала картину в руках, на обороте была какая-то дата — 1935 год, как указывала применительно к собственной работе Джагупова? 1934 год, указанный Шарлоттой Дуглас? Или какой-то иной? Может быть, с учетом сведений о том, что смертельно больной Малевич за последний год своей жизни не написал ни одной картины, произведению прибавили лет? Мол, написал в 1934, подписал в 1935. А потом и еще два — для верности?

(Кстати, в интернете я видел указания и на 1929 год)[51].

Скорее всего, метания с определением времени создания картины были обусловлены информацией о течении болезни Малевича, почерпнутой из свидетельств современников.

Все же сам жизнеутверждающий «воздух» этого портрета совсем не вяжется с выраженными затруднениями мочеиспускания, изматывающими болями внизу живота и постоянными мыслями о скорой мучительной смерти.

Таким образом, два важнейших идентифицирующих признака произведения — размеры и датировка — не проясняют ситуацию, а, скорее, максимально усложняют ее, вводя противоречия в ту сферу, где их по определению быть не должно. Или они должны быть внятно объяснены. Что может быть яснее года рождения и физических параметров младенца? Это первые вопросы, задаваемые счастливой родильнице. И разве может в ответе на этот вопрос содержаться лукавство? Но у нас ясности нет никакой. Сведения о подписи, сообщенные Баснер и Наковым (и доктором Ягерсом, замечу я, забегая вперед), вообще радикально не совпадают друг с другом.

Далее идет подробная искусствоведческая оценка произведения. Ее анализ я не могу проводить по этическим соображениям, поскольку абсолютно не являюсь специалистом в этой области эзотерического знания, хотя и считаю ее чем-то вроде гаруспиций — прожективного гадания по внутренностям идоложертвенных животных, приносившего немалые доходы адептам соответствующих языческих культов. Тем большей профанацией смотрится, на мой взгляд, наукообразное концептуальное «искусствоведение», прилагаемое к картине, вызывающей обоснованные вопросы или как минимум недоумения в связи с несомненными противоречиями в объективных данных. Хотя, отвлекаясь от частностей, наибольших успехов человечество достигло, руководствуясь не анализом Соловьева и Киселева или Гозмана и Каспарова, а как раз пристально вглядываясь в извилистые узоры кровеносных сосудов на поверхности печени заколотого баранчика.

Любопытно, что Виктор Пелевин в своем недавнем романе IPhuck 10, описывая сегодняшний искусствоведческий жаргон, приходит приблизительно к тому же выводу, если можно так выразиться, «с другой стороны»: «Лингводудос (проф., сл.) — техника НЛП, на которой основаны современная философия и теоретическое искусствоведение. Суть Л. — создание и использование языковых конструктов, не отражающих ничего, кроме комбинаторных возможностей языка, с целью парализации чужого сознания. По сути это лингвистическая ddos-атака, пытающаяся „подвесить“ человеческий ум, заставляя его непрерывно сканировать и анализировать малопонятные комбинации слов с огромным числом возможных смутных полусмыслов»[52].

Разумеется, все вышесказанное не относится к профессиональному стилистическому анализу, который легко объективируется, если опирается на достоверные факты и верифицируемые признаки, а не на волюнтаристские оценочные наблюдения и эмоциональные впечатления так называемых (дипломированных) искусствоведов.

Все же, будучи полным профаном, хотел бы отметить суждения Елены Баснер о композиции портрета Яковлевой, чтобы сравнить их с ее же размышлениями о пространственно-композиционных принципах творчества Малевича, высказанными в кандидатской диссертации.

Экспертиза «Портрета Яковлевой» Композиция портрета строится по тому же принципу, что и большинство поздних фигуративных постсупрематических картин художника. Четко выраженное осевое расположение фигуры подчеркнуто здесь V-образным воротником, ромбовидной сумочкой, как бы зрительно продолжающей эту ось симметрии, и положением рук изображенной. Такая осевая композиционно-пространственная схема чрезвычайно характерна для живописных произведений Малевича конца 1920-х — начала 1930-х годов, причем как для произведений «второго крестьянского цикла», так и для «реалистических» портретов.

Для сравнения можно привести, например, «Портрет ударника», 1932 год, Гос. Русский музей.

Кандидатская диссертация

Однако самое, быть может, примечательное в этой картине [речь идет уже о «Цветочнице» — А. В.] то, что, на мой взгляд, окончательно решает вопрос о времени ее создания, — это ее композиция, выстроенная по тем же законам, что и большинство постсупрематических произведений Малевича, рассмотренных в предыдущей главе. Ведь, по сути дела, перед нами все та же симметричная осевая конструкция, где функцию центральной оси выполняет фигура цветочницы, одновременно определяя собой — как и в рассмотренных выше «Сенокосе» (ГТГ), «Жницах» и большинстве других работ «второго крестьянского цикла» — четко заданную вертикаль переднего плана, тогда как стаффажные фигуры справа и в глубине разрешают все ту же задачу построения математически выверенной сокращающейся (или в обратном движении — разворачивающейся на зрителя) перспективы.

Аналогичная постсупрематическая пространственно — композиционная конструкция заложена в основу и другого классического «импрессионистического» полотна Малевича — «Девушка без службы» <илл. 43>, датированного им самим 1904 годом. Сидящая фигура героини задает необходимую фронтальную вертикаль, от которой строится уходящая вглубь пространства картины перспектива, а четко читаемые горизонтали (подчеркнутые в данном случае не только дорожкой с прогуливающимися людьми, забором и краем зеленого газона, но даже брусьями скамьи) являются все теми же, неизбывно существующими в постсупрематическом сознании художника последовательно сокращающимися планами, словно «нанизанными» на центральную ось[53].

Как психиатру мне, конечно, хотелось бы порассуждать здесь о постсупрематическом сознании художника и неизбывно существующих в нем планах, но избранный жанр и требования политкорректности связывают меня по рукам и ногам.

Но безапелляционное суждение о подписи — «наконец, имеющаяся на обороте холста подпись художника, имеющая в себе его монограмму — черный квадрат, идентична эталонному образцу подписи на знаменитом „Автопортрете“ 1933 года» — абсолютно не совпадает с точкой зрения Андрея Накова, что подпись на обороте нанесена «другой рукой».

О собственных воспоминаниях я скромно умалчиваю, хотя, забегая сильно вперед, скажу, что черный квадрат на портрете Яковлевой нанесен робкой, неуверенной в себе и, может быть, стесняющейся своего святотатства рукой. Кроме того, он фактически спрятан под левый верхний угол подрамника, и непонятно, каким же образом он мог быть нанесен на полотно. Разве что процедура нанесения подписи могла совпасть со временем, когда картина была снята с авторского подрамника и существовала в рулоне перед отправкой за границу. Вряд ли Казимир Малевич специально ненадолго восстал из гроба в первой половине 1990-х годов, чтобы лично подписать портрет. Разумеется, это мое личное, сугубо оценочное суждение и предположение.

Обращает на себя внимание полное отсутствие в документе, подписанном российским исследователем, каких-либо сведений о происхождении работы. Любой вменяемый образованный человек, а уж тем более музейный работник, хорошо осведомлен о первостепенном значении провенансных разведок в установлении автора картины. Тем более, когда речь идет о таком художнике, как Малевич, любая крупица новой информации о котором просто бесценна. И тем паче, что свое мнение высказывает профильный узкий специалист мирового уровня, плавающий в этой материи как рыба в воде.

Заканчивается экспертиза Е. В. Баснер оптимистическим выводом и перспективным самопожеланием: «Исходя из опыта многолетней музейной и научной работы над творчеством Малевича, беру на себя ответственность утверждать, что данное произведение является одним из наиболее значительных и совершенных по замыслу и исполнению полотен Малевича поздних лет. Мне бы хотелось включить анализ этого произведения в свою работу, посвященную изучению живописного творчества Малевича постсупрематического периода».

Это мнение, как мне кажется, было высказано Е. В. Баснер первой среди исследователей. До Андрея Накова и Шарлотты Дуглас, а если говорить точнее, до апреля 1995 года, что я попробую доказать чуть ниже и что уже сейчас косвенно следует из примечания Накова об изменении размеров. Однако, вопреки намерениям, Е. В. Баснер никогда и нигде больше не упоминала об обнаруженной ей неизвестной работе Малевича.

Мало того, в 1999 году она не без успеха защитила очень интересную кандидатскую диссертацию о хронологии постсупрематической живописи Малевича. Там есть часть, посвященная группе поздних портретов, к которой, безусловно, должна быть отнесена обсуждаемая здесь картина, буде это действительно подлинный Малевич. Однако и в диссертации ни сном ни духом не упомянут замечательный портрет Елизаветы Яковлевой. Я не нахожу рациональных объяснений этим фактам. Разве что они лежат в тщательно скрываемой от публики засекреченной конспирологической сфере.

Как писал еще до Второй мировой войны известнейший голландский историк искусства Абрахам Бредиус — «Это прекрасный момент в жизни любителя искусства, когда он внезапно оказался перед неизвестной до сих пор картиной великого мастера, нетронутой на оригинальном холсте. Одна из его самых больших работ, совершенно отличная от всех его других картин, и все же каждый дюйм Вермеера… Ни в какой другой картине великого мастера Делфта мы не находим такого чувства, такого глубокого понимания библейской истории — благородный человек, выраженный через высший уровень искусства»[54]. Правда, эти восторженные суждения он высказывал перед картиной «Христос в Эммаусе», написанной для выгодной продажи знаменитым фальсификатором Ханом ван Меегереном. Думаю, не меньший энтузиазм вызывала у него работа того же мастера подделки «Христос и грешница», выполненная для маршала Геринга. Но какое это теперь имеет значение? Разве что Бредиус считал послевоенный арест ван Меегерена и обвинение его в государственной измене плевком в лицо всей голландской интеллигенции? Но мне про это ничего неизвестно.

Может быть, Елена Баснер полностью изменила свое «мнение» об атрибутированном ей как «Малевич» произведении и пожелала максимально дистанцироваться от его постпродажной судьбы?!

Возможно, с этим связан тот факт, что мнение российского специалиста никак не упомянуто в каталоге-резоне Андрея Накова? Но тогда сертификат Баснер не фигурировал бы и в нынешних подробных досье, сопровождающих картину уже в наше время (об этом позже — см. Приложение 7 и Postscriptum).

А может быть, молчание было обусловлено ригоризмом каких-нибудь ВАКовских правил или музейных требований относительно публикации неизвестных работ? Но это предположение опровергается самой же Еленой Баснер, которая в 1998 году опубликовала в журнале «Наше Наследие» большую статью под названием «Неизвестный Малевич»[55], где как подлинная работа художника воспроизведена «Супрематическая мадонна», воскрешающая в памяти картины из одиозной «коллекции Игоря Топоровского»[56].

Портрет Яковлевой и в этой публикации никак не упоминался, хотя лучшего места для введения в культурное пространство неизвестного Малевича и представить себе невозможно. Впрочем, если бы Елена Баснер позднее пересмотрела свои взгляды и отказалась от первоначального мнения, то, как беспристрастный и честный исследователь, очевидно, публично заявила бы об этом на фоне последних выставок в Амстердаме, Бонне, Лондоне и Москве, где выставлялся «Портрет Яковлевой». Хотя бы из стремления к академической добросовестности и чувства коллегиальности, дабы уберечь сотоварищей от опрометчивых шагов и суждений.

Ни для кого не секрет, что в ученой среде зачастую неформально действует нечто вроде принципа преюдиции. Факты, ранее сообщенные одними уважаемыми исследователями, сплошь и рядом принимаются без надлежащей проверки их коллегами. Но заявлений о неподлинности или об экспертной ошибке не было, а значит, дела обстоят просто великолепно.

Была еще одна возможность внести коррективы в экспертную оценку «Портрета Яковлевой». В 2004 году в солидном московском журнале «Пинакотека» Елена Баснер опубликовала небольшую заметку, посвященную поздним портретам Малевича. Точнее, одному портрету. Читатель напрасно замер в предвкушении сенсационного саморазоблачения. Речь в статье действительно шла о возможной атрибуционной ошибке, но совершенной, если так можно выразиться, в другую сторону. А может быть, как раз в ту, что надо. Начинается публикация в «Пинакотеке» интригующе: «Исправлять собственные ошибки, как известно, всегда малоприятно, даже если есть все возможности сослаться на уважительные объективные причины. И все же, если в результате такой „работы над ошибками“ выясняется подлинный и вполне очевидный автор произведения, признать, что „был неправ“, значительно легче. Тем более, когда этот автор — один из величайших мастеров отечественного искусства»[57].

Далее следует короткий рассказ о незаконченном портрете Анны Лепорской, происходящем из дома художницы и долгие годы считавшемся ее автопортретом. Именно в таком качестве эта работа экспонировалась на выставке живописи Лепорской в 1996 году в ГТГ (каталог составляла сама Баснер в группе с другими учеными — Е. Петровой, А. Боровским, В. Ракитиным и пр. — и даже написала обширную вступительную статью).

К 2004 году, когда исследователь то ли уволилась, то ли была уволена из ГРМ после выставки «В круге Малевича», одним из кураторов которой она являлась и которую правильнее было бы назвать «Шире круг» из-за экспонировавшихся на ней явных фальшивок Эль Лисицкого, ее мнение в корне переменилось[58]. Она пришла к выводу, что незавершенный автопортрет Лепорской на самом деле является ее портретом, исполненным Малевичем. Никаких радикальных изменений ни в самой картине, ни в зрительном аппарате и морфологии головного мозга homo sapiens, ни в исторических источниках о творчестве Лепорской за восемь лет не произошло. Просто исследователь посчитал, что «подчеркнутая отстраненность, отчужденность модели <…> сильно подрывают версию об автопортрете». А «ряд композиционно-пластических особенностей и главное — характер образного решения <…> определенно позволяют соотнести его с поздним портретным творчеством Казимира Малевича»[59].

На мой непросвещенный взгляд, эти суждения, которые язык не поворачивается назвать иначе как спекулятивными и волюнтаристскими, можно соотнести только с цитатой из последнего романа Пелевина про «лингводудос» и задуматься вообще о методологии современного искусствоведения, особенно в той ее части, что имеет отношение к экспертизе, а значит, и к очень большим, иногда запредельным, деньгам.

В статье о портрете Лепорской есть для нас еще один важный фрагмент. И касается он сравнения «характера живописного письма в „Портрете Лепорской“ с особенностями живописного почерка Малевича в поздний период творчества»[60]. Мне же интереснее сравнение текста статьи о Лепорской с экспертным мнением Баснер о портрете Яковлевой.

Статья в «Пинакотеке»

Лицо Лепорской, в особенности лоб, веки, подбородок проработаны тем же вязким, с избытком белил, прихотливым, пластичным мазком, который весьма характерен для живописных произведений Малевича начала 1930-х годов[61].

Экспертиза портрета Яковлевой

Портрет отличает чрезвычайно характерная для поздних работ Малевича манера письма — вязкая, с избытком краски, живописная кладка, неровный, «колеблющийся» мазок.

Такое впечатление, что местами при составлении атрибуционных мнений используется нечто вроде шаблонов, напоминающих типовые текстуальные болванки в компьютерах современных адвокатов и нотариусов. Правда, юристы берут за свои услуги несопоставимо меньшие деньги и не страдают столь завышенной самооценкой.

В «Пинакотеке» российский ученый заканчивает свою краткую публикацию следующей сентенцией: «Таким образом, со всей определенностью можно предположить, что у А. А. Лепорской долгие годы хранился ее портрет работы К. С. Малевича, начатый им в начале 1930-х годов и по каким-то причинам оставшийся незаконченным. Именно поэтому она и не подписала его на обороте, в отличие от своих произведений, поскольку сама прекрасно знала, кто был его настоящий автор»[62].

С точки зрения формальной логики знание, основанное на спекулятивном предположении, является абсолютным нонсенсом, ведь у автора нет никаких эмпирических данных, позволяющих сделать подобный вывод. Только «подчеркнутая отстраненность» или «характер образного решения», но я и так слишком много времени уделил разбору крохотной статьи в старом журнале. Хотя странно, что образованному человеку и специалисту не пришло в голову элементарное объяснение, что Лепорская не подписала эту работу, поскольку она не была закончена. Впрочем, я располагаю несколькими подлинными вещами Лепорской, происходящими непосредственно из ее дома, но не имеющими никаких подписей на оборотной стороне. Так что приговор доктора Баснер как минимум нуждается в тщательной проверке. В конце книги я еще вернусь ненадолго к этому портрету в связи с совершенно другими обстоятельствами.

К вышесказанному следует добавить, что имя Марии Марковны Джагуповой как раз было прекрасно известно российскому исследователю, что можно, в отличие от казуса с портретом Лепорской, доказать документально. Елена Баснер упоминает ее в своей диссертации: «Новый существенный „поворот к импрессионизму“ происходит зимой 1929 года, когда, почти три года спустя после разгрома ГИНХУКа, вокруг Малевича собирается „Кружок по изучению новой западной живописи“. Записи заседаний этого кружка, которые вела одна из его участниц, М. М. Джагупова, хранящиеся в том же частном архиве, помогают восстановить не только основные положения („установления“) теоретических занятий, проводимых Малевичем, но и — что особенно для нас важно — конкретные практические указания, которые он давал ученикам»[63].

Далее, на четырех страницах диссертации, которую легко скачать из интернета за 500 рублей, Елена Баснер цитирует выдержки из конспектов Джагуповой[64].

Упоминаемый здесь «частный архив» представляет собой, по всей видимости, архив Николая Суетина и Анны Лепорской, недавно поступивший по завещанию Нины Суетиной в ГРМ. Я не исключаю, что там обнаружатся новые данные, проливающие свет на историю портрета Яковлевой[65].

Прочитав два последних документа, присланных мне дующими на воду осторожными американцами, я, наверное, испытал те же разнообразные эмоции, что и охотник за древними манускриптами, впервые проникший через дырку в полу по веревочной лестнице в каирскую генизу. Грубо говоря, старинную священную помойку, куда, дабы не осквернить ненароком Тетраграмматон, иудеи на протяжении столетий бросали истертые папирусы. Похожие чувства испытывает и сотрудник «Храма книги» Иерусалимского музея Израиля, развертывающий только что найденный кумранский свиток, вносящий радикальные перемены в канонические тексты. Сердце его отчаянно бьется, взор туманится, язык пересыхает.

Речь идет о двух письмах — экспертизах, написанных доктором Андреем Наковым по-английски в 1995 году. Именно от них я и отталкиваюсь в своих рассуждениях, полагая, что размер доктора Баснер является первичным[66].

Возможно также, что Елена Баснер измеряла картину «в свету», то есть фиксировала размеры изображения, ограниченные примитивной рамой или «обноской», в которой произведение существовало в 1990-е годы, когда я дважды держал его в руках.

Я хорошо помню наличие «обноски» в первом случае просмотра портрета и почти уверен в ее присутствии во втором случае. Все же человеческая память имеет свои естественные пределы.

Нельзя исключить также, что доктор Баснер излагала свое мнение, уже расставшись с картиной, а размеры ей устно или письменно сообщил некто посторонний, совершив описанные мной выше ошибки. Установить последовательность событий и причины неточности сейчас вряд ли возможно без привлечения к делу самих участников. А это, на мой взгляд, по разным причинам принадлежит к области самых фантастических предположений. Хотя кто знает, какие еще пируэты припасло для нас грядущее.

Первый документ четко датирован апрелем 1995 года (этот вывод можно сделать, исходя из содержания второго письма), второй — самым концом 1995 года, поскольку в нем указано, что в 1996 году, то есть в будущем времени, должен выйти из печати каталог-резоне.

Я привожу здесь полностью текст писем в переводе. Следует, наверное, сказать несколько слов о докторе Андрее Накове, но, чтобы не перегружать книгу подробностями, просто даю ссылку на его интернет-страницу[67]. Это большой ученый и, без преувеличения, один из крупнейших мировых знатоков творчества Казимира Малевича.

Также отмечу, что в момент написания своих писем французский исследователь, безусловно, датирует картину 1934 годом и никак не комментирует подлинность подписи, зато четко указывает провенанс: Санкт-Петербург, частная коллекция. Так что информация А. С. Шатских относительно того, что картина впервые приехала к нам из Голландии, мягко говоря, не совсем достоверна.

Любопытную историю развертывает Андрей Наков, повествуя о биографии модели — Елизаветы Яковлевны Яковлевой. Если в первой части своей экспертизы он правильно указывает ее год рождения — 1882 — и вообще верно описывает ее жизнь за исключением обстоятельств смерти, то во втором письме на первый план уверенно выходит Мария Джагупова. Ссылаясь на неких анонимных и всезнающих «Russians» — «oh, those Russians», — обреченно подпевает ему при этом популярная в 1990-е годы группа Boney M, — он производит Яковлеву на свет в год рождения Джагуповой (через 15 лет после реальной даты появления на свет!). Затем (как и Джагупову) обучает ее в Рисовальной школе Общества поощрения художеств у Билибина, правда жестоко умерщвляет в 1938 году, списав ее гибель на происки товарища Сталина. Вряд ли его можно за это упрекнуть. Я лично могу засвидетельствовать, что найти информацию о Елизавете Яковлевой необычайно сложно. Почти невозможно. А Накову, как мне представляется, сознательно поставляли заведомо ложные сведения, взятые из биографии другого человека. Очевидно, нельзя было оставить такой выдающийся портрет без истории жизни модели, а значит, и без должного провенанса.

Для привередливого западного рынка данные о происхождении картины, публикации ее изображения и сведений о ней и выставочная история являются важнейшими компонентами пакета документов, сопутствующего любой серьезной работе крупного художника. В конечном счете, эта информация имеет большее значение, чем субъективное и оценочное мнение искусствоведа, и сопоставима только с результатами химико-технологического исследования, поскольку является объективной. Сознательный обман в предоставлении этих данных или умолчание о существенных деталях неопровержимо свидетельствуют о намерении ввести в заблуждение потенциального покупателя или музейных коллег.

Любопытно, что в России акценты расставляются несколько иначе и частное оценочное суждение эксперта может превалировать над объективными данными или полностью их игнорировать. Подавляющее большинство так называемых экспертиз вообще обходит стороной эти нюансы атрибуционного процесса, заменяя их простой биографической справкой о художнике.

Возможно, это имеет уважительные основания и обусловлено невообразимым количеством казусов, связанных именно с выдумыванием провенанса для фальшивых или сомнительных работ.

Правда, и технологи теперь так наловчились лукавить в интерпретации своих исследований, что не совсем понятно, кому все-таки следует отдать пальму первенства — им или искусствоведам. Подделка архивных данных также встречается, но значительно реже. Хотя в моем архиве есть копия поддельного разрешения на вывоз из РСФСР произведений искусства, датированная 1928 годом. С такими бумагами фальшивки, изготовленные в Петербурге, легко находили дорогу на скандинавские аукционы.

Обращает на себя внимание поразительная информированность и начитанность неизвестных «русских», предоставивших французскому исследователю не придуманные фантастические сведения, а конкретные данные, имеющие отношение к биографии Марии Джагуповой. Пройдя весь извилистый путь поисков сведений о Джагуповой и Яковлевой, я не могу представить себе, что это было осуществлено людьми, не имевшими отношения к изучению истории и теории искусства и к музейной деятельности. На всех этапах этой хроники, на мой взгляд, неизменно прослеживаются высокий профессионализм и погруженность в предмет специального изучения, перемешанные с низким преступным умыслом. И редкостным, просто запредельным нахальством.

Приходится признать, что наглость или особая дерзость, как правило, сопутствуют качественным подделкам или махинациям с произведениями искусства. Возможно, в этом проявляется подсознательное стремление фальсификатора в финале все же утвердить свое авторство, конгениальное подделываемому прототипу. Оставить свой несмываемый след в истории искусства и криминальной хронике.

Короче говоря, за нагромождением собственных воспоминаний, хитроумной схоластики умозрительных искусствоведческих построений, фальшивых подписей, противоречивых дат, измененных размеров и таинственных надписей на обороте картины передо мной сияла прекрасная живопись. И две всеми позабытые женщины — Мария Джагупова и Елизавета Яковлева, — сплетая свои жизни в один тугой, нераспутываемый клубок, явно силились что-то рассказать окружающим языком символов, намеков и знаков.

Не стоит сомневаться, что для меня, имевшего за спиной опыт долгих дискуссий с Соломоном Шустером о таинственной символике этого портрета и вариантах его происхождения, секретные бумаги Елены Баснер и Андрея Накова явились просто официальным письменным приглашением к участию в увлекательной шахматной партии без контроля времени, а может быть, и в целом турнире или сеансе одновременной игры. За спиной у меня не было никакого административного ресурса, никакой поддержки, но внутренне я чувствовал себя вполне готовым к такому ответственному состязанию. Правда, окончательное понимание сути этого вызова пришло значительно позже.

Первая «экспертиза» доктора Андрея Накова, датируемая апрелем 1995 года

Вторая «экспертиза» доктора Андрея Накова, датируемая концом 1995 года

Казимир Малевич. Женский портрет, 1934

Холст/масло, 82х64 см

На обороте справа вверху инициалы К и М, разделенные Супрематическим символом — черным квадратом на белом фоне.

Провенанс:

Собственность Елизаветы Яковлевой, Санкт-Петербург.

Частная коллекция.

Примечание: модель — Е. Яковлева (родилась в 1882 году —?). В 1916 году она начала работать в Петербурге в качестве театрального художника в БДТ и в Театре музыкальной драмы. Тогда же подружилась с Малевичем. Позднее в тридцатые годы ее работы утратили прежнее внимание в силу ее левых (то есть авангардных) настроений. Умерла в поздние семидесятые годы. Ее работы получили публичное признание во время выставки «Театрально-декорационное искусство СССР» (Л., 1927; см. С. 248 и 396).

Рентгенографическое исследование холста позволяет пишущему эти строки быть абсолютно уверенным в атрибуции этой картины как работы Малевича. Данные рентгенографического исследования выявляют технику и рисунок, типичные для произведений Малевича.

Эта картина включена в мой каталог-резоне художника, который будет опубликован Editions Hazan в Париже в 1996 году.

Стилистический комментарий

Эта работа относится к последнему периоду творчества Малевича, периоду постсупрематических композиций, портретов, написанных после 1932 года (в 1932 году Малевич в последний раз публично выставлял супрематические работы).

В этот период Малевич написал несколько портретов, частью более-менее реалистических, остальные экспрессивно аллегорические, а также тех, на которых лицо модели было выполнено в реалистической (но также и в высокой степени символической) манере, в то время как композиция следовала стилизованному аллегорическому супрематическому канону. Портрет Яковлевой принадлежит к этой исключительно важной и редкой группе работ, в которых художник обращается к знаковым стилистическим средствам Ренессанса, используя формальный постсупрематический лексикон (под конец жизни Малевич ставил себе цель добиться «синтеза всей западной живописи»). Также к этой группе принадлежит один из его самых знаменитых автопортретов 1933 года, портрет его жены Натальи Андреевны Манченко, также ее сестры Ангелики (ученицы Малевича) и портрет чрезвычайно известного историка искусства Николая Пунина. Все эти работы находятся в настоящее время в коллекции петербургского ГРМ (см. каталог выставки «Казимир Малевич 1978–1935» (Национальная галерея искусств, Вашингтон, 1990), кат. 89, 90, 91, ил. с. 117, 118, 119).

Портрет Елизаветы Яковлевой впечатляет тщательной проработкой знаковых элементов, размещенных в центре композиции (руки модели и маленькая сумочка). Как и во всех других портретах этой небольшой, но очень важной группы работ, очевидная жесткость композиции призвана подчеркнуть интенсивность внутренней экспрессии модели. Эта экспрессия в какой-то мере «заморожена» для того, чтобы подчеркнуть благородство безупречной живописи.

Постсупрематические элементы являют себя в жесткости жестов и неподвижности взгляда модели. Сложность этой чрезвычайно изощренной формальной композиции достигается набором треугольных форм, поднимающихся вверх от сумочки до верхней части головы, вызывая в памяти некоторые динамические (магнетические) супрематические композиции 1915–1916 годов.

Параллельные поля, представленные цветами одежды модели, отсылают к некоторым другим постсупрематическим композициям конца 1920-х годов (таким, как «Тюрьма» и «Красный дом» (1932 год), обе в коллекции Русского музея).

Отвечая на ваше недавнее письмо, касающееся «Женского портрета» 1934 года Казимира Малевича, я подтверждаю, что эта работа включена в каталог-резоне, подготовкой которого я занимаюсь последние годы. Он должен выйти из печати в 1996 году в Париже. Номер этой работы в каталоге: PS-242.

Что касается самой картины, я могу добавить к своему предыдущему комментарию (см. экспертизу, датированную апрелем 1995 года), что модель Елизавета Яковлева родилась в 1897 году и умерла в 1938 году в Ленинграде. Как говорят «русские», она была репрессирована (пострадала от политических репрессий и сгинула в коммунистических чистках тех лет). Она училась в художественной школе ОПХ (Общества поощрения художеств) у И. Я. Билибина и, как я уже ранее писал, работала театральным декоратором и дизайнером. Она принимала участие в нескольких заметных выставках, а также в большой экспозиции того времени: «Советская живопись за XV лет. 1932». Она была близка к Малевичу начиная с конца двадцатых годов и работала под его руководством в 1930 году. Помимо пейзажей и театральных работ она создавала эскизы для тканей. Для того, чтобы ответить на ваш вопрос относительно числа поздних работ и в особенности портретов, написанных Малевичем в последний период его жизни (1927–1935), я должен довести до Вашего сведения, что они делятся на два вида:

а) более или менее реалистические работы, такие, как портрет его шурина Павлова или портрет брата художника Мечислава;

б) символические портреты — его автопортрет, портрет искусствоведа Пунина, портреты его последней жены. Эта последняя группа безусловно имеет более высокий художественный интерес.

Портрет Яковлевой принадлежит к группе символических изображений и, насколько мне известно, является единственной работой подобного рода в частных руках.

Завершая рассмотрение документов доктора Накова, я должен отметить, что упомянутое им в первом письме рентгенографическое исследование, позволившее ему «быть абсолютно уверенным в атрибуции этой картины как работы Малевича» и выявлявшее «технику и рисунок, типичные для произведений Малевича», никогда более никем не упоминалось, и данные его, даже в резюмирующей части, не приводились. Нет также сведений о том, кем, когда и где проводилось такое исследование. А узнать это было бы крайне любопытно и важно. Особенно если оно было выполнено в России. Нет никаких оснований считать, что оно проводилось в Борнхайме доктором Ягерсом, поскольку немецкий специалист занимался портретом Яковлевой в сентябре 1997 года, а доктор Наков пишет о рентгенографии в апреле 1995 года. Есть большой соблазн указать на одно профильное учреждение в Петербурге (ГРМ) как на наиболее вероятное место для проведения этой манипуляции, благо там работала в то время одна из экспертов (Баснер), но я воздержусь от бездоказательных гипотез.

В начале этой главы я обещал рассмотреть мнение достопочтенного доктора Эрхарда Ягерса. Самое время сделать это сейчас. Я приведу полный текст его пятистраничного заключения в русском переводе. Чтение довольно скучное в силу специфики документа, но, погнавшись за исчерпывающей полнотой свидетельств, приходится иногда жертвовать дешевой занимательностью. А несколько позже я расскажу об интересном опыте своего личного общения с известным немецким специалистом, работающим в тандеме со своей женой Элизабет.

Вот перевод, выполненный профессиональным переводчиком (сам я, увы, могу читать по-немецки только со словарем, понимая лишь основной смысл текста на уровне «Гитлер капут» и «Хенде хох»), предлагавшим заверить свою работу апостилем. Пока, скорее всего, в этом нет необходимости.

Первый лист оригинала экспертизы доктора Ягерса

Химико-технологическая экспертиза д-ра Эрхарда Ягерса

Профессор, доктор Элизабет Ягерс, дипл. химик

Доктор Эрхард Ягерс, дипл. химик

Естественнонаучное консультирование в области сохранения искусства и культурного достояния

Лаборатория микроанализа

18.09.97

Казимир Малевич: Портрет мадам Е. Яковлевой (81 × 64 см), дат. 1934 г. Масло на холсте

Естественнонаучное исследование материала красок и структуры живописной техники

Живописное полотно представляет собой портрет дамы с красной сумкой на фоне ландшафта (неба и луга). Картина не подписана.

Основание картины и грунтовое покрытие

Основанием является довольно грубый холст с неравномерной структурой.

На основании лежит чисто-белое, предположительно нанесенное машинным методом грунтовое покрытие.

Искажение и красочные слои

Искажение вследствие компактной манеры письма не распознается. Красочные слои нанесены местами пастозно и часто многослойно.

Примененные материалы

Для анализа материала из выбранных областей, покрытых краской, были целенаправленно отобраны мельчайшие пробы, идентификация пигментов и связующих веществ проводилась с помощью микроскопических, микрохимических и физико-химических методов (инфракрасная спектроскопия, растровый электронный микроскоп с подключенной рентгенфлуоресценцией). Во время исследования методами РЭМ/ЭРС (энергодисперсионной рентгеновской спектроскопии) удалось целенаправленно определить отдельные слои пигментов в шлифах.

В качестве пигментов были выявлены:

Грунтовое покрытие содержит карбонат кальция (мел).

Связующее вещество — высыхающее масло, льняное.

Грунтовое покрытие содержит в качестве связующего вещество, содержащее белок и растительное масло. Лак не распознается.

Описание проб

Проба 1. Белый. Белый из сумки В/Д = 19 × 34 см

Описание и состав пробы

Проба состоит из чисто-белого красочного слоя со слегка сероватой загрязненной поверхностью.

Выявлены цинковые белила без добавления прочих пигментов или наполнителей. Связующим веществом белого красочного слоя является масло.

Под белым слоем распознаются остатки красного красочного слоя, происходящего из соседней красной области. Этот слой пигментирован красным кадмием и связан маслом.

Проба 2. Синий-Зеленый. Зеленый из сумки В/Д = 19 × 32 см

Описание и состав пробы

Проба состоит из сине-зеленого, очень гомогенного и тонкодисперсно пигментированного красочного слоя.

Выявлена изумрудная зелень, смешанная с синим кобальтом и цинковыми белилами. В качестве связующего вещества идентифицируется масло.

Под сине-зеленым слоем находится компактный слой связующего вещества и грунт, состоящий из карбоната кальция.

Проба 3. Красный. Красный из сумки В/Д = 16 × 28 см

Описание и состав пробы

Проба состоит из красного красочного слоя, смешанного с белым.

Выявлена киноварь, смешанная с цинковыми белилами, в качестве связующего вещества идентифицируется масло.

Наблюдаемый под красным белый слой — это грунт, состоящий из карбоната кальция.

Проба 4. Зеленый. Зеленый из фона (луг) В/Д = 4,5 × 56 см.

Описание и состав пробы

Проба состоит из смеси белого, зеленого и синего.

Выявлены синий кобальт и изумрудная зелень, смешанные с цинковыми белилами, в качестве связующего вещества идентифицируется масло.

Проба 5. Синий. Синий из фона (небо) В/Д = 70 × 49 см.

Описание и состав пробы

Проба состоит из голубого красочного слоя.

Выявлена смесь из синего кобальта с цинковыми белилами, в качестве связующего вещества идентифицируется масло.

Проба 6. Желтый. Желтый из сумки В/Д = 19,5 × 34,5 см

Структура и состав пробы (последовательность слоев снизу вверх):

Проба 7. Синий-Черный. Пальто В/Д= 7,5 × 9 см

Проба состоит из пастозного черного красочного слоя, состоящего из костного угля в масляном связующем веществе. На нем частями лежит темно-синий слой, пигментированный берлинской лазурью.

Состояние картины

Картина находится в довольно хорошем состоянии. По краям наблюдаются отдельные повреждения красочного слоя. Сильный диагональный кракелюр позволяет заключить, что картина в прошлом хранилась или перевозилась в виде рулона.

Результат

Выявленные средства живописи являются типичными и употребительными материалами начала XX века. Масляное связующее вещество по своим спектроскопическим показателям выглядит полностью полимеризовавшимся и равномерно состарившимся. Результаты анализа не противоречат, таким образом, причислению картины к творчеству Казимира Малевича и, соответственно, датировке 1934 годом.

Для нас в этом «естественно-научном консультировании» важны некоторые существенные детали. Хотелось бы иметь их побольше, но «за неимением гербовой, пишем на простой».

Во-первых, еще одно подтверждение многократно звучавшей датировки произведения — 1934 год. Хотя из текста документа непонятно, откуда немецкий технолог взял эту дату.

А во-вторых, поразительное для эксперта-технолога полное игнорирование подписи на оборотной стороне холста. И вообще глухое молчание относительно надписей, отмеченных Андреем Наковым в каталоге-резоне и Еленой Баснер (подпись-монограмма) в ее экспертизе. О личных воспоминаниях я опять же скромно умалчиваю.

В-третьих, существенным моментом является констатация немецким экспертом диагональных кракелюр, что, по мнению специалиста, «позволяет заключить, что картина в прошлом хранилась или перевозилась в виде рулона». Согласимся с компетентным мнением ученого немца, а сами запишем в своем секретном taschenbuch — «предположительно контрабанда». Какой безумец будет сворачивать в рулон подлинник Малевича, не проклеив его предварительно специальным клеем и папиросной бумагой? А вдруг отвалится фрагмент драгоценной живописи? И зачем вообще это делать, если только произведение не перевозится через границу нелегально?

Отметим еще, что при снятии — натягивании холста на новый подрамник мог изменяться размер, на что нам прямо намекал в своем каталоге-резоне доктор Андрей Наков. И побредем дальше.

Хотя следует сказать пару слов о принципах, которыми руководствуется доктор Ягерс в своей научной и, очевидно, предпринимательской деятельности. Я могу судить о них, исходя из интервью немецкого профессора, данного им газете Art News в январе 2009 года. Там указано, что он на пару с женой Элизабет проводил исследования множества русских авангардных работ, продававшихся в маленьких аукционных домах и галереях по всей Западной Европе. Эрхард Ягерс рассказал журналисту, что

«он подтверждает работу, если ничто не говорит против атрибуции — если он не видит причины не подтвердить ее». Он заявил, что «почти никогда не атрибутирует картину „жестко“ и делает это только в том случае, если работа имеет хорошую документацию»[68].

То есть атрибуция, утверждающая авторство того или иного художника, основывается не на фактах, свидетельствующих об авторе, а на отсутствии фактов, опровергающих утверждение того или иного «мирового эксперта». На мой взгляд, эта новаторская методология имеет отношение, скорее всего, к пожеланиям заказчика и требованиям художественного рынка, а не к научной добросовестности. Что касается «хорошей документации», то вся моя книга посвящена именно обсуждению качества и содержания подобных документов.

Как видно, в нашем случае ученый немец принял соломоново решение. Возможно, подпись в виде черного квадрата говорила против атрибуции (как и множество иных надписей на обороте). А крупный гонорар активно вотировал за. Вот и был принят, как и во множестве иных случаев сомнения, вердикт в пользу гонорара. Но это мои сугубо умозрительные предположения. А как иначе объяснить, что европейский ученый с противоречивым, но все же громким именем просто выкидывает из исследования такую важную деталь, как подпись художника?! Просто не упоминает о ее существовании! Перед тем, как на время расстаться с Эрхардом Ягерсом, не забудем указать, что многие сомнительные полотна, фигурировавшие в «коллекции Эдика Натанова», были снабжены технологической экспертизой лаборатории из Борнхейма. Материалы судебного процесса в Висбадене также дают возможность утверждать, что доктор Ягерс является безусловным бенефициаром в многотрудном деле продвижения фальшивок в широкие народные массы. Полагаю, что судебное исследование картин Игоря Топоровского также не раз даст нам возможность услышать фамилию Ягерса, склоняемую европейской прессой во всех падежах.

Наверное, мне следовало поведать о своих сомнениях, догадках и опасениях американским друзьям. Описать наше давнишнее путешествие с Соломоном Шустером по окрестностям Петербурга в поисках спрятанных сокровищ. Тем более, что он был для них непререкаемым авторитетом как в вопросах установления подлинности картин, так и в некоторых нюансах, касающихся коллекционирования, атрибуции и реставрации. Подробно пересказать наш разговор о сумочках, простатах, вагинах и ханукальных волчках. Но сделать это в трансатлантическом телефонном разговоре было весьма затруднительно. А сделка расстроилась сама собой — стороны не сошлись в цене. Количество нулей в долларовом инвойсе — шесть или семь — иногда это важно даже для очень богатых людей. Правильнее сказать, для них это даже важнее, чем для бедных. Иначе они и не были бы столь неприлично богаты.

И опять пролетело несколько лет. Россия встала с колен, а у меня параллельно развился артроз обоих коленных суставов. И опять мы не совпали с родной страной ни в моторике, ни в динамике, ни в душевной устремленности.

За этот период мы встречались трижды. Елизавета Яковлева наконец решила покинуть свое скромное голландское уединение и начала выходить в большой свет. Подозреваю, что яркая выставочная история понадобилась владельцам в преддверии потенциальной крупной продажи. Сам я в это время был отчаянно занят своими делами, но все же находил время, чтобы мельком повидаться и поболтать о том о сем.

Первый раз это произошло в Амстердаме в музее Стеделейк (Stedelijk Museum) в 2013 году. Дама с алой театральной сумочкой имела оглушительный успех. Ее появление в обществе сопровождалось такими откликами в прессе:

We were able to include a private loan that has never been publicly exhibited before. It is an outstanding painting — a late figurative portrait of artist and designer Elizabeta Yakovleva. The painting differs from most of the late, post-Suprematist works, and is part of a series of portraits in which Malevich returned to classical painting. Simultaneously, you can clearly see Malevich’s artistic developments. The quality of this unique work is fantastic23.

Мы получили возможность включить в экспозицию вещь из частного собрания, никогда прежде не выставлявшуюся. Эта картина отличается от большинства поздних постсупрематических работ и является частью серии портретов, в которых Малевич возвращается к классической живописи. В то же время вы можете видеть художественные достижения Малевича. Качество этой уникальной работы фантастическое (перевод мой. — А. В.).

С последним утверждением я был абсолютно согласен, тем более что высказано оно было отнюдь не случайным человеком, а крупным специалистом и знатоком творчества Малевича, куратором музея Стеделейк Гертом Имансе (Geurt Imanse).

Мы долго стояли — она, впрочем, висела на стене — пристально глядя друг другу в глаза. Как и тридцать лет тому назад, мне безумно нравился этот портрет, и я очень жалел, что не купил его за те жалкие пять сотен долларов, каковые хотел за него первый владелец, при всей своей смекалке и ушлости никогда бы не рискнувший поставить на него чужую подпись. Тем более мастера такого масштаба, как Малевич — все же наглость должна иметь какие-то разумные пределы.

К эстетическим оценкам добавились и ностальгические переживания. Ведь в разлуке, как и в постоянных размышлениях друг о друге, прожито уже почти тридцать лет. Можно сказать, половина сознательной жизни. Но что же мне делать теперь, когда портрет начал свое триумфальное шествие по миру? «Да ничего, пошли вы все…» — отчетливо пронеслось в моей, обремененной совсем другими мыслями, голове. И опять же я думать забыл про прекрасное изображение коварной Яковлевой, по таинственной причине играющей чужими сердцами, кошельками, волчками, простатами и прочими многозначными символами.

После Амстердама картина съездила еще на выставку в Бонн — «Kazimir Malevich and the Russian Avant-Garde» (Bundeskunsthalle, Bonn, 8 March — June 22, 2014). Но выбраться туда я не смог.

Все же назойливое преследование неодушевленного предмета по всей Европе выглядит как-то неприлично и отдает сурово порицаемым лицемерным современным обществом сексуальным харассментом. Хотя я в этой истории мог претендовать максимум на невинный крафт-эбинговский фетишизм.

Знаю, однако, что и в Германии был издан красочный каталог и произносились подобающие случаю приветственные речи и панегирики. Лилось недорогое шампанское, и стройные улыбчивые девушки в коротких черных платьях разносили малосъедобные тарталетки.

Следующая встреча произошла в Лондоне в галерее Тейт Модерн (Tate Modern) в 2014 году. Там госпожа Яковлева тоже блистала. Сексапильная блондинка с восторженно-проникновенными неискренними и заученными интонациями, рассказывая о Малевиче в рекламном ролике, задумчиво прохаживалась вдоль стены, где, среди других картин великого авангардиста, висел и обсуждаемый портрет[69].

Отклики были самыми трогательными и положительными, хотя пресса иногда и затрагивала болезненные темы. Так, радиостанция Voice of Russia озаглавила свой материал следующим образом: «The first retrospective of work by Kazimir Malevich opened at the Tate Modern in London earlier this month — provoking a row about the provenance of some of his work»[70].

Впрочем, в этой публикации речь шла скорее об общих впечатлениях о ситуации с подделками русского авангарда и о необходимости создания международного экспертного совета — чего-то вроде ООН для искусства, — чем о конкретных картинах. И опять мы долго смотрели друг другу в глаза, упиваясь общим потаенным знанием и — а почему нет — взаимной симпатией. Я ни в коем случае не мог быть ей судьей. Скорее наблюдателем, преданным доброхотом и со-узником, испытывающим искреннюю симпатию, переходящую в восхищение. Возможно, она даже просила помочь ей выбраться из деликатного положения, чреватого ужасными репутационными последствиями для многих людей и учреждений. А может быть, ей просто невыносимо хотелось домой.

Третья встреча — в Москве, — как и установлено законами жанра, была роковой. Я совершенно не планировал с ней пикироваться, вступать в какие-то психологические контры и утомительную своей бессмысленностью телепатическую полемику. Но обстоятельства моей собственной жизни, претенциозный каталог московской экспозиции, а также газетные статьи настроили меня на бескомпромиссно воинственный лад. Кроме того, именно в Москве, также глядя на буддистскую полуулыбку Елизаветы Яковлевой, я впервые отчетливо и с некоторым затаенным ужасом подумал о совершенно выкинутой мной из памяти, совести и сознания Марии Джагуповой, предположительно и написавшей этот портрет. До этой минуты Джагупова была лишь мертвым сочетанием букв, слов и дат в мало востребованных справочниках и каталогах. У нее не было ни лица, ни тела. Очеловечить и персонализировать ее, посмотреть в глаза, подать руку, ощутить телесное тепло и задать простой вопрос просто не приходило мне в голову.

Впервые я увидел ее фотографию только в середине 2018 года. До этого момента у нее не было даже внятного облика. Не встретившись с человеком лицом к лицу, пускай в форме черно-белого паспортного снимка, легко нафантазировать о нем всякое. В том числе и совсем дурное.

Пока картина просто висела в иностранном доме незнакомого человека, числясь в сугубо профессиональных справочниках работой Малевича, конфликт тлел вялым торфяным пожаром где-то глубоко под землей. Но оказавшись на столичных стогнах и подмостках под светом прожекторов и в центре активного журналистского внимания, она предсказуемо разбудила старые сомнения и никому пока еще непонятные стихии. Я буквально кожей, физически ощутил идущие от нее флюиды тревоги, возмущения и жестокой обиды. Забегая вперед, скажу, что многие люди чувствовали этот трагедийный энергетический жар, не ставя под вопрос авторство Малевича — с какой это стати? — а просто воспринимая сквозящее от полотна явное неблагополучие.

Об этом говорил мне в телефонном разговоре, правда обозначая свои чувства иначе, проницательный голландский реставратор доктор Милко ден Леев (Milko Den Leeuw). А директор Национальной портретной галереи в Лондоне доктор Николас Куллинан (Nicholas Cullinan), возможно интерпретируя этот внутренний конфликт через восприятие цвета, писал об исследуемой работе:

In this poignant painting we come full circle from the Black Square, from color being sublimated in order to heighten the dramatic impact of the birth of suprematism, to color being one of the few ways in which Malevich could tacitly allude to the innovations he had pioneered and that were now themselves suppressed[71].

Эта пронзительная картина замыкает круг, идущий от «Черного квадрата», от сублимации цвета, подчеркивающего взрывной эффект рождения супрематизма, к цвету, который Малевич использует как один из немногих способов, исподволь отсылающих к нововведениям, автором которых он являлся и которые в этой работе сами себя преодолевают (перевод мой. — А. В.).

Господи, что же происходит вокруг?! Как такое вообще может быть?! Ведь это, скорее всего, картина совершенно другого художника. Ее символика, ее удивительная эмоциональная наполненность свидетельствуют о неизвестных нам глубоких и неоднозначных отношениях между этими всеми позабытыми женщинами — maybe not in the Biblical sense.

Кто знает, что свело их вместе под один коммунальный советский кров? Художницу и ее модель. Были ли они возлюбленными, подругами, компаньонками, сообщницами, единоверцами? Или другой, неведомый нам, жизненный расклад толкнул их друг к другу почти в тесные объятия? (На тот момент, признаюсь сразу, я еще не знал, что незадолго до начала войны они поселились в одной квартире.) Что же мы все делаем, коль скоро в угоду деньгам, жалким амбициям и собственному тщеславию выкидываем на помойку подлинное содержание этих неведомых нам, но, безусловно, многомерных, а может быть, и трагических связей? И ради чего? Неужели для того, чтобы «Коммерсантъ» в свойственной этой газете высокомерно-блудливой манере отмечал:

Среди работ, представляющих поздний, «реалистический» период, наряду с портретами последней жены, матери и «Автопортетом» 1933 года в рембрандтовском стиле, выделяется «Портрет Елизаветы Яковлевой» (1932), прибывший из частной голландской коллекции (его впервые показывают в России). На вполне реалистично, мастерски написанном портрете молодая женщина одета в пальто с воротником супрематической расцветки и держит в руках супрематически расписанную сумочку: трогательный и вполне провидческий образ «русского сувенира», в который открытия Малевича превратились сто лет спустя[72].

Хотя, сказать по правде, в чем-то обозреватель этой газеты очень близко подошел к тщательно скрываемой истине.

Владелец картины — крайний справа, рядом со своей женой Инге.

Рядом с ней посол Нидерландов в России Рене Джонс-Бос

Или для того, чтобы неведомый мне портал Finparty писал: «Коллекционер Филип ван ден Хурк, например, предоставил для экспозиции портрет Елизаветы Яковлевой, созданный художником в 1932 году. Говорят, картина на выставках была всего пару раз, а до России и вовсе доехала впервые. Гордый владелец с удовольствием позирует рядом с полотном. „Храню этот портрет дома. Время от времени перевешиваю на новое место“, — говорит ван ден Хурк»[73].

Большая, конечно, честь для и без того зашуганной и приниженной русской культурной самооценки. Какой-то никому неведомый голландец, которому на самом деле можно только искренне посочувствовать, потому что он, скорее всего, стал жертвой жуликов, вряд ли что-то понимая в советских обстоятельствах 1930-х годов, таскает многострадальный портрет туда-сюда по своему наверняка немаленькому дому.

На «счастливого» владельца картины можно даже посмотреть вживую и услышать его пояснения[74]. Любопытно, что он говорит по поводу введения картины в публичный оборот, употребляя глагол «обнаруживать» (повторяя в этой части Шарлотту Дуглас), но не рассказывает о деталях этого таинственного «обнаружения». Хотя подобные нюансы были бы крайне важны для установления правдивого провенанса. Я подозреваю, что голландскому собирателю «напели» целую мыльную оперу о происхождении и приключениях картины. Очень надеюсь, что у него будет возможность подробно рассказать об этом не только журналисту, но и внимательному, благорасположенному голландскому судье. Хотя пока это только мечты и фантазии.

От прочих СМИ не отставал и «Первый канал», двусмысленно (и, возможно, справедливо) отметив сложившееся у его корреспондента «ощущение, что под именем „Казимир Малевич“ действовал целый отряд творцов, перевернувших все сложившиеся представления об искусстве»[75].

Более простодушная «Российская газета» восхищалась, очевидно, искренне:

Очень тонко выстроенная экспозиция, позволяющая представить «живого Малевича», с импрессионистическим пейзажем 1906 года, написанным на обороте старой разрезанной картины, с монументальным «Косарем» (1912), с кубофутуристическими полотнами и поздним невероятной красоты «постсупрематическим» портретом Елизаветы Яковлевой (1932), в сущности, полемична по отношению к любимой версии самого Малевича. <…> Как он говорил: «В супрематизме живопись исключена, с живописью давно покончено и сам художник — пережиток прошлого»[76].

Надо отметить, что непосредственные и наивные девушки-журналистки, думающие, наверное, о чем-то своем «девичьем», порой оказывались значительно прозорливее маститых искусствоведов и своих коллег мужского пола, испытывавших полный восторг перед картиной:

Вместе с тем чудеснейшее среди остальных немногочисленных живописных полотен выставки, несомненно — «Портрет Елизаветы Яковлевой» (1932), из частного голландского собрания: трогательнейший женский образ, постимпрессионистская техника, знаменующая возвращение Малевича к Сезанну, а через него и к Рембрандту[77].

Коллекцию хвалебных отзывов можно воспроизводить и дальше, но, думаю, и приведенных примеров вполне достаточно для создания устойчивого мнения о реакции прессы и публики. Вместе с тем, памятуя назидательную риторику «Трех свиданий» Владимира Соловьева, я постоянно держал в уме приведенное в этих стихах суждение генерала-резонера:

Конечно, ум дает права на глупость,

Но лучше сим не злоупотреблять:

Не мастерица ведь людская тупость

Виды безумья точно различать.

А потому, коль вам прослыть обидно

Помешанным иль просто дураком, —

Об этом происшествии постыдном

Не говорите больше ни при ком.

И ни с кем не обсуждал подробно таинственный портрет Елизаветы Яковлевой. Хотя несколько старых знакомых, также помнивших эту работу с начала девяностых, позвонили мне в растрепанных чувствах с вопросом, видел ли я и что могу сказать о такой сказочной метаморфозе. Я неизменно отвечал, что видел и знаю обо всем с начала 2000-х годов, но никакими объективными уважительными основаниями что-то заявлять публично не располагаю. В конце концов, кто я такой, чтобы подвергать сомнению вполне заслуженный мировой авторитет Шарлотты Дуглас, Андрея Накова, Герта Имансе, Елены Баснер и Александры Шатских в вопросах определения подлинности работ Малевича? И уж точно у меня не хватит никаких физических и моральных сил, чтобы бодаться с такими «монстрами рока», как музей Стеделейк в Амстердаме и Тейт Модерн в Лондоне. Или дирекцией Национальной портретной галереи в столице Соединенного Королевства.

Кроме того, не симпатичный и сладострастный юноша Луций, раздаривающий милым девушкам «отроческие надбавки» в качестве любовного гонорара, превратился в грязного, вонючего и похотливого осла. А картина никому не известной, всеми позабытой одинокой и несчастной женщины стала полотном Казимира Малевича, вызывающим всеобщее пламенное восхищение. Я не нашел в прессе ни одного отзыва, где содержалось бы сомнение в авторстве Малевича. Никто не ставил под вопрос и качество живописи. Было о чем поразмышлять, прежде чем громко кричать «караул» или «свистать всех наверх».

Я все время держал где-то в закромах воображения своеобразный мистико-авантюрный поворот сюжета — а что сама Джагупова, прогуливаясь в тенистых садах Элизиума вместе со своей загадочной подругой, думает о сложившейся ситуации? Не лестно ли ей, что ее труд, пусть с опозданием, столь высоко оценен публикой и профессиональным сообществом? Может быть, ей нравится внимание и почет, оказываемый ее произведению?

А видя с самого верху немного дальше, чем доступно нам здесь, на земле, и памятуя о моих переживаниях и намерениях, она знает наперед, что все неминуемо должно закончиться чем-то вроде финальной сцены гоголевского «Ревизора».

Впрочем, я с трудом сдержался, когда уважаемый московский коллекционер и знаток живописи Юрий Носов опубликовал в своем фейсбуке заметку о московской выставке с упоминанием обсуждаемого портрета:

Выставка подлинных работ Малевича.

Утомившись от обсуждения на ФБ фальшивых Малевичей в Генте, сегодня впервые после вернисажа 23 ноября 2017 побывал в павильоне «Рабочий и колхозница» и в спокойной обстановке, без вернисажного ажиотажа и толкотни, внимательно осмотрел экспозицию подлинных работ Казимира Севериновича. Получил в подарок, как участник, четыре каталога. Не хочу походя комментировать творчество такого гения, как Малевич. Пусть все, кто любит искусство, используют уникальный шанс увидеть работы из провинциальных музеев, частных коллекций, редкие документы, которые уже никогда не будут собраны в таком количестве в одном месте. Скажу только, что даже для меня, хорошо знающего творчество КМ, многое пришлось увидеть впервые. Например, замечательный «реалистический» портрет Елизаветы Яковлевой 1932 года из частной голландской коллекции.

Сначала я, разумеется, очертя голову со всей решимостью кинулся в смертельный бой, но потом вовремя взял себя в руки:

Андрей Васильев. …я знаю эту работу почти 30 лет. Еще с тех времен, когда у нее не было фамилии Малевич. Она сначала носила другую фамилию, потом была н/х, потом стала носить фамилию Малевич. Такая же история с годом рождения. Сейчас она 1932 года. А когда-то была 1935. Потом 1934 под вопросом. Единственное, что я знаю твердо, это ее провенанс. И он прекрасный. Но его почему-то скрыли и сделали девушке другое происхождение. История прямо со страниц Уилки Коллинза или Эжена Сю.

Дмитрий Захаров. Заинтриговали, кто-то из учеников? Питер — призрачный, таинственный город, в нем постоянно происходят какие-то превращения. Лет 17 назад одна картина из Питера была НХ, потом стала, например, малоизвестным Спандиковым, потом еще кем-то, а теперь и вовсе — Ларионовым!

Андрей Васильев. Специалисты считают, что это Малевич. Я не специалист, но я точно знаю, что ей придумали год рождения, провенанс и еще кое-что. Вот ее промежуточные данные. Она уже «малевич», но еще не 1932 год.

К. Малевич

Портрет Е. Я. Яковлевой. Ок. 1932 (1934?).

Холст, масло. 82*64 см

На обороте: буквы К и М, разделенные супрематическим знаком черного квадрата на белом фоне.

Литература:

Andrei Nakov. Kazimir Malevicz. Catalogue raisonne. Paris: Adam Biro, 2002. N PS-253. P. 403 (ил.).

Ch. Douglas. Suprematist Embroided Ornament. The Art Journal. Spring, 1995. Fig. 9. P. 45 (ил.).

Сертификаты: А. Наков, Париж

Е. Баснер (Русский музей, СПб.)

Техническая экспертиза: Х. Егерс, Германия

Провенанс:

семья Е. Я. Яковлевой

Биографическая справка

Яковлева, Евгения Яковлевна

Р. в 1897 г. в Армавире.

Умерла в 1938 г. в Ленинграде (репрессирована).

Училась в школе рисования ОПХ в 1920 г. у Билибина и Химона.

В 1930 г. работала с Малевичем.

Участница выставок в 1932 г. в Ленинграде.

Среди работ — серии пейзажей Баку, Крыма, Ленинграда. Работала в области текстиля.

…

Я не спорю, что это Малевич. Я не понимаю, почему изменили данные.

Этот разговор происходил на странице Юрия Носова 26 января 2018 года. И на тот момент, как видит читатель, мне самому ничего не было до конца ясно. Я очень высоко ценю сведения, получаемые нами от органов чувств и собственной памяти, но при этом понимаю, что лишь объективные факты на уровне независимого документа и безупречного свидетельства являются доказательствами. А без доказательств нет никакого смысла высовываться со своими жалкими сомнениями.

Кстати, рискуя свободой, кошельком и репутацией, я все же попытался отчасти повторить подвиг отважного рядового Александра Бренера, нарисовавшего на голландском беспредметном Малевиче большой зеленый знак доллара. Я попробовал залезть Яковлевой «под юбку», чтобы поглядеть на оборот картины, тем более что сама выставка была организована, можно сказать, «en sous-vetements»[78] у колхозницы на ВДНХ. Просто, шалея от собственной наглости и дерзости, самоуверенно подошел к портрету и приподнял его снизу, силясь взглянуть на оборотную сторону. Слава богу, работа не упала. Сигнализация предательски промолчала, обалдевшие смотрители метнулись было за околоточным, но попытки мои были тщетны. С тыльной стороны картина была наглухо задраена плотным листом картона. Взрывать ее надо было только изнутри.

Намаявшись без толку в суматошной столице, воротившись в Петербург и с грустью задумавшись о превратностях человеческой судьбы, я пришел к выводу, что вполне могу потратить какое-то время, чтобы попытаться выяснить истину хотя бы для самого себя. Сплошь и рядом бывает, что самоуверенная обывательская очевидность при детальном рассмотрении выворачивается наизнанку и предстает совсем в другом, отрезвляющем обличье. Ответить на вопросы и снять накопившиеся недоумения могли только документы. При их наличии, разумеется. Кроме того, я ни на минуту не забывал нашу поездку на Карельский перешеек с Соломоном Шустером и поставленные тогда вопросы, так и оставшиеся без вразумительных ответов. А долги надо отдавать всегда. Особенно врагам и мертвым друзьям.

Первое действие, которое я предпринял в указанном направлении, было написание Шарлотте Дуглас вот такого письма. Все же именно она в моем сознании числилась протагонистом этой увлекательной и все более стремящейся к детективному формату истории. Вдруг все объясняется очень просто, а мои сомнения надуманны, беспочвенны и вызваны болезненным воображением и гипертрофированной мнительностью. Памятуя о корпоративной солидарности, правильнее именуемой круговой порукой, не знающей государственных и моральных границ, я попросил отправить письмо мою помощницу. Это было разумным решением, потому что аналогичное послание, отправленное мной Андрею Накову от собственного имени через его сайт — все же мы были шапочно знакомы и он когда-то один раз бывал у меня дома — осталось без ответа.

Письмо Шарлотте Дуглас (май 2018 года):

Dear Dr. Douglas!

My name is… and I have an ongoing interest in the last paintings of Kazimir Malevich.

In the 1995 magazine article you published a portrait of Elizaveta Yakovleva by Kazimir Malevich (oil on canvas, 82,0 × 64,0) — Andrei Nakov Catalogue Raisonne PS 253.

As I understand it was the first publication of this wonderful painting, but I have failed to find any information about the provenance of this portrait.

Do you happen to know the date it was created? Do you have a photo of the reverse side?

Have you examined it personally? All these questions are very important for me because I am preparing an article about psychological world of late Malevich.

The portrait looks a little bit unusual because of its emotionality and the peculiar freshness of the artistic vision. There are also some contradictions in dating of this painting.

Excuse me for taking your time but all the above information could be really invaluable for me.

Hoping to hear from you soon.

Yours faithfully

…

Дорогая доктор Дуглас!

Меня зовут…, и я чрезвычайно интересуюсь поздними работами Казимира Малевича.

В 1995 году в журнальной статье Вы опубликовали портрет Елизаветы Яковлевой (холст/масло, 82 × 64, номер в каталоге-резоне Андрея Накова PS 253).

Насколько я понимаю, это была первая публикация этой замечательной картины, но я отчаялся найти какую-либо информацию о происхождении портрета.

Может быть, Вам известна дата его создания? Есть ли у Вас фотографии оборотной стороны?

Изучали ли Вы его лично? Все эти вопросы крайне важны для меня, поскольку я готовлю публикацию о психологическом состоянии Малевича в последние годы его жизни. Этот портрет смотрится немного необычно из-за его чувственности и необычной свежести художественного видения. Также есть некоторые противоречия относительно датировки картины.

Простите, что отнимаю Ваше время, но вся вышеперечисленная мной информация может оказаться просто бесценной для меня.

Надеюсь скоро получить от Вас известия.

Искренне Ваш… (перевод мой. — А. В.)

Ответ от Шарлотты Дуглас пришел через короткое время. Он был по-американски простодушным, лишенным всякой псевдовизантийской российской изворотливости, вежливым и крайне информативным.

Ответное письмо Шарлотты Дуглас (май 2018 года):

Dear…

Thank you for your email.

I am afraid I cannot be of much use to you. I agree it is a perfectly wonderful painting by Malevich, but that it about all I know. I received a large transparency of it from a friend in St. Petersburg, sent to me without any information whatever. I published it in the hope of attracting more information, but without any real success.

About ten years ago, a couple of conservators from the Academy Conservatory in The Hague, the Netherlands, came to my house to discuss the painting. They had it, and apparently had done quite a bit of research on it, and were seeking more information. They said they knew the owner, but were not at liberty to reveal his name.

I have the name of one of these people: Milko den Leeuw.

That’s about all I know. If you find out anything further about this lovely work, please do let me know!

Best wishes,

Charlotte.

Дорогой…

Спасибо за ваше письмо.

Боюсь, что от меня вам будет мало пользы. Я согласна, что это исключительная по качеству живопись Малевича, но это все, что я знаю. Я получила хороший слайд от друга из Петербурга, отправленный мне без всякой информации, и это все. Я опубликовала его, чтобы получить больше информации, но без особого успеха.

Около десяти лет тому назад парочка реставраторов из Академии реставрации в Гааге (Нидерланды) появилась в моем доме, чтобы обсудить эту картину. Она была в их распоряжении, и, очевидно, они занимались ее исследованием и искали дополнительную информацию. Они знали владельца, но не имели права раскрывать его имя.

Я знаю имя одного из этих людей: Милко ден Леев.

Это, в общем-то, все, что мне известно. Если вы раскопаете что-либо интересное об этой работе, пожалуйста, дайте мне знать.

Всего наилучшего,

Шарлотта. (Перевод мой. — А. В.)

Таким образом, на роль первооткрывателя и протагониста уважаемый доктор Шарлотта Дуглас никак не могла претендовать. Она получила от «друга» (или «подруги») из Петербурга — опять этот чертов Петербург (картина же впервые приехала к нам в 2017 году из Голландии, по словам Александры Шатских) — хороший слайд и опубликовала его в надежде привлечь внимание заинтересованной публики. Похвальный поступок, в особенности, сопровождайся он знаком вопроса — а Малевич ли это? А может быть, кто-то из учеников? Вряд ли это изображение посылал ей человек, далекий от искусствоведения и музейного дела. Обычно между коллегами существуют неформальные отношения, невзирая на пограничные кордоны и расстояния.

В диссертации доктора Елены Баснер есть тому прямые свидетельства — «Этой же теме посвящена одна из еще не опубликованных статей Шарлотты Дуглас, известная мне по рукописи, любезно предоставленной автором»[79].

Но гадать не будем, хотя выбор и не велик, а пойдем дальше. Ведь не вина, а скорее беда доктора Дуглас, что в каталоге-резоне Андрея Накова эта журнальная публикация уже приобрела несколько иное звучание — почти экспертного мнения последней степени убедительности. Я мог бы сказать, что американского исследователя цинично использовали ее коварные коллеги и друзья, но не стану этого делать. Прямых доказательств у меня нет. Но веские основания так считать есть.

Вместе с тем, ответ доктора Дуглас задал направление новых поисков, указав незнакомое мне прежде имя — Милко ден Леев (Milko den Leew). Ранее я никогда не слышал об этом человеке. Вездесущий гугл за несколько секунд собрал о нем следующую информацию: реставратор живописи, специализирующийся на технических и научных методах исследования произведений искусства. Свои навыки в реставрации и «пиктологии» (такого слова я прежде не знал, но биограф Милко ден Леева расшифровал мне эту дисциплину как аналитический метод атрибуции и оценки живописи) он приобрел в студии Dora van Dantzig в Амстердаме. К слову, отец Доры ван Дантциг Мориц ван Дантциг был одним из главных разоблачителей Хана ван Меегерена. Покончив навсегда с образованием в 1989 году и пройдя интернатуру в проекте, посвященном старым голландским мастерам XVII века, он два года спустя в 1991 году основал Мастерскую реставрации и изучения живописи (ARRS). С этого момента активно сотрудничая с ведущими мировыми музеями, крупными дилерами и частными коллекционерами, он одновременно публикует статьи и выступает на профильных конференциях. Его перу принадлежит новаторская монография о вновь обнаруженной картине Эдуарда Мане. В круг его профессиональных интересов, помимо старых мастеров, входят и русские художники — Казимир Малевич и Наталья Гончарова. Картинки гугла являют всему просвещенному миру образ Милко ден Леева чуть ли не в обнимку с — кто бы мог подумать — живописным образом Елизаветы Яковлевой! Что может лучше свидетельствовать о как минимум неравнодушном отношении реставратора к картине, являющейся центром моего расследования?!

Для меня, повсюду видящего, с несколько параноидной фиксацией на эмоционально значимых деталях, указующие символы и иносказательно комментирующие подсказки, эта фотография явилась просто небесным откровением, указывающим, что я стою на верном пути. И впрямь, озираясь назад, уже закончив основную часть своей работы, я вижу массу принципиально важных моментов, внезапно возникавших из хаоса исторической неразберихи именно в ту минуту, когда в них появлялась насущная необходимость. Без них, без этих маленьких обнадеживающих зацепок, я давно бросил бы этот и вправду тяжелый и совершенно неблагодарный труд. Можно объяснять затейливые подсказки просто совпадениями или случайностями, но я сторонник теории акаузального (беспричинного) смыслового взаимодействия. Эмоциональная вовлеченность и онтологическая значимость создают нечто вроде силового поля, не знающего или пренебрегающего категориями места и времени, позволяющего иногда устанавливать трансперсональное общение с давно ушедшими людьми и переселяться в иные временные пояса. Не в буквальном смысле слова, разумеется. Другое дело, что контакты эти осуществляются не вербально, а, скорее, чувственно и нуждаются в тщательной дешифровке и интерпретации, отметающей банальные искушения и параллели. Причем все свидетельства такого рода отнюдь не являются физическими феноменами принуждающего порядка. Не хотите обращать на них внимания — не обращайте. Существуют миллионы людей, для которых этой проблематики не существует вовсе, и они полностью удовлетворены собственной жизнью, протекающей в одном измерении. Правда, говорят, что, оказавшись на том свете и столкнувшись с загробной реальностью, многие из них сходят с ума. Об этом пишет Сергей Маковский в книге «Портреты современников», описывая реакцию Волошина на смерть Иннокентия Анненского:

Люди, умирающие скоропостижно (как Иннокентий Федорович), не успевши приготовиться к иному существованию в другом измерении, бесконечно изумлены в первое время, что все вокруг них словно так, да не так… Вот спешит он на лекцию и никак не может найти нужной книги (что часто бывает во сне), и тело у него будто невесомое, насквозь стен проходит, и предметы, чего не хватишься, ускользают, и страшные возникают образы, исчадия загробного полусуществования… Положение трудное. Многие от неожиданности, догадавшись внезапно, что они — мертвые, сходят с ума…[80]

Но я был еще жив, и у меня не было выбора. С мнимо разумного советско-российского ума я сошел еще до момента рождения. А никакой подходящей альтернативы за шестьдесят лет жизни подобрать мне так и не удалось. Я был именно на чувственном уровне очень зависим от ситуации. Мне хотелось найти рациональное объяснение, ткнуть пальцем в виновных и доказать почти недоказуемое. Ведь я своими глазами видел оборот, где не было никаких черных квадратов, но была масса таинственных надписей. И я слышал фамилию Джагуповой применительно к этой работе, когда большинства современных «мировых экспертов» не было и в помине. Я имею в виду профессиональную плоскость их активности на художественном рынке, разумеется. Конечно, можно объяснить такого рода феномены аффективно обусловленным сужением сознания с повышенной концентрацией внимания на зонах непосредственного интереса и почти полным игнорированием всего прочего, не укладывающегося в гипотезу. По такой классической схеме возникает большинство ошибок, как в научных исследованиях, так и в детективных сюжетах. Но это уже вопрос оценки и уровней понимания. Никто не волен командовать мной в этих тонких вопросах. Разве что мягко указать на явные несоразмерности и натяжки.

В общем, доктора Милко ден Леева мне, что называется, сам бог послал. И я уселся читать все, что пишут про него в интернете. Больше всего комплиментов ему раздал журнал для толстосумов Forbes. Он косвенным образом объяснил и его внезапное появление в доме Шарлотты Дуглас в 2008 году. Как раз в тот момент мои американские друзья рассматривали возможность приобретения картины, а журнальная статья о Милко ден Лееве, правда вышедшая несколько позднее, называлась так: «This man could save you millions — Or help discover them»[81].

Такого рода рекомендации были вполне в духе моих заокеанских друзей, буквально помешанных на поисках всемирных шедевров. Сейчас я не стал бы столь доверчиво относиться к подобным рекламным протуберанцам, но в тот момент статус голландского специалиста и его высочайшая квалификация меня обнадежили. Поговорить с Милко ден Леевым было просто необходимо. Как скрупулезный голландский реставратор и «conservateur» (русский язык лексически выходит победнее и под словом «консерватор» понимает нечто другое, чего, впрочем, в России и не существует вовсе), он должен был, без сомнения, фиксировать каждый шаг своей работы. А значит, именно у него — незаинтересованного, в сущности, человека и безусловного профессионала — можно было рассчитывать получить фотографию оборотной стороны или, на крайний случай, просто описание существующих на ней многочисленных знаков и надписей. И подробный независимый комментарий относительно качества живописи, свойств использованных материалов — красок и холста. Кроме того, наивно-утопическое представление о «протестантской этике» создавало отчетливые предпосылки честного и открытого разговора о картине.

В России распространенной нормой и практикой является отсутствие не только снимков различных этапов реставрационного процесса, но и самого фотографирования произведения при поступлении его в музей. Так, в истории с поддельным Григорьевым я столкнулся с фактом, что официально музейную вещь не фотографировали даже при ее оформлении в качестве экспоната ГРМ. В дальнейшем специалист, приводивший ее в порядок и представлявший свою работу на аттестационную комиссию, также якобы пренебрег услугами штатного фотографа. Каким образом авторитетная комиссия, присудившая реставратору некоторую высокую категорию, оценивала его работу и сравнивала состояние «до» и «после» вмешательств в авторскую живопись, остается для меня загадкой. И это при том, что для каких-то частных целей картину фотографировали без всякого надлежащего оформления другие сотрудники музея.

Голландский реставратор живописи Милко ден Леев. На заднем плане портрет Яковлевой

Была надежда, что в Нидерландах нет такого дефицита морали, совести и фотопленки, люди умеют пользоваться камерой и «Портрет Елизаветы Яковлевой» имеет при себе полное реставрационное досье, с которым можно будет свободно ознакомиться и, если потребуется, сделать копии всех документов. В крайнем случае я рассчитывал на взаимовыгодный бартер. Я ведь тоже мог многое рассказать об этой работе, сознавая, однако, что особой радости мой рассказ не принесет ни владельцу картины, ни искусствоведам, писавшим о ней хвалебные отзывы и атрибутировавшим ее как несомненное произведение Казимира Малевича. Оставалось только взять телефонную трубку, набрать номер и позвонить.

Обычно люди готовятся к такого рода разговорам, составляют их план, выстраивают стратегию, припасают каверзные вопросы и ловушки. Но я не являюсь сторонником подобных приготовлений, полагаясь на волю Провидения и интуицию. Да и профессиональная принадлежность обязывала держаться искрометной спонтанности и сиюминутной ориентировки на местности. Отмечу, впрочем, что такого рода тактика пару раз приносила мне большие неприятности.

Добыть телефон столь известного и осведомленного человека оказалось делом совсем несложным. Даже фотография в интернете изображает его с мобильником в ухе, как бы приглашая немного поболтать о чудесном портрете, брезгливо и отстраненно наблюдающим за происходящим. (Сейчас эта фотография исчезла со всех сайтов, но в кэше ее еще можно обнаружить.) И в тот же день я набрал его номер.

Мы проговорили минут сорок, и узнал я следующее: все данные о надписях на обороте соответствуют действительности, картина и впрямь то ли перетягивалась на другой подрамник, то ли к старому холсту подводились кромки, и, возможно, с этим связаны замечания в каталоге Накова о предположительном изменении размеров[82].

Экспертное мнение Елены Баснер и статья Шарлотты Дуглас также фигурировали в его обширном досье. Скорее всего, портрет покидал священные рубежи любезного отечества без должного таможенного оформления — может быть, в рулоне — и с этим связаны пертурбации с подрамником. Впрочем, все эти суждения не имели большого значения. По мнению реставратора, эта работа являлась безусловным подлинником Малевича, а интрига заключалась в том, что на ней изображена не Яковлева, а какое-то другое лицо! Такое часто случается с опытными и знающими людьми, чуткими к загадочным неопределенностям, но облекающими свою безотчетную тревогу в ложные или фантастические суждения. Полемизировать с ним на этот счет я не стал, а попросил прислать мне фотографию оборотной стороны, коль скоро пресса характеризует его как человека, строго документирующего каждый шаг своей работы. Он сослался на ревнивого и мнительного владельца, без разрешения которого выполнить мою просьбу не может, но попросил прислать письмо, сформулировав интересующие меня вопросы. Объяснив, что у него в конторе многие сотрудники владеют русским языком, что меня приятно удивило, предложил писать по-русски, что я с удовольствием и сделал:

Дорогой Милко,

в продолжение нашего содержательного разговора о замечательном портрете Яковлевой работы Малевича я формулирую вопросы, которые возникают у всякого человека, знакомого с этой поистине выдающейся картиной и с документами, ей сопутствующими.

Речь идет прежде всего о разнице в датировках. Доктор Дуглас дает дату 1934 год. Доктор Наков «около 1932», доктор Баснер просто пишет, что вещь подписана и датирована, но не пишет, каким годом.

Далее, размер. Доктор Баснер дает один размер, доктор Наков и все последующие описания другой.

Далее, подпись. Доктор Баснер пишет о подлинной подписи Малевича, сравнивая ее с эталоном из Русского музея. Доктор Наков пишет о подписи, нанесенной другой рукой.

В связи с этими разночтениями особое значение приобретают надписи на оборотной стороне, датированные семидесятыми годами XX века, о которых пишет доктор Андрей Наков в своем каталоге-резоне. Однако нигде и никогда эти надписи не воспроизводились. А именно они способны пролить свет на происхождение и бытование этой картины.

Нет ли возможности, испросив согласие у владельца, получить изображение этих надписей? По моим соображениям, там должны быть упоминания «Октябрьского РайФО», какие-то номера и обозначения.

Я, со своей стороны, гарантирую полную конфиденциальность полученной информации. При личной встрече мы можем обсудить полученные нами материалы, что, несомненно, послужит академической науке и изучению творчества Малевича в последние годы его жизни, а также более пристальному изучению окружения Малевича в середине тридцатых годов.

Мой телефон +79ХХ-ХХХХХХХ

Искренне Ваш,

Андрей Васильев.

Никакого ответа на мое обращение не последовало. Это не свойственно учтивым, как правило, европейским интеллектуалам. Вместе с тем, внутреннюю мотивацию этого человека, как и владельца картины, которому, очевидно, было доложено о моем звонке и письме, понять я могу. Некий безликий незнакомец из телефонной трубки, которого можно описать и как «подозрительного иностранца с варварским акцентом», просит прислать фотографию таинственных знаков, нанесенных кем-то в семидесятые годы на оборот картины. Голландский реставратор спрашивает русскоязычных коллег, что означают эти иероглифы. Никто не может дать ему ответ, но априори ясно, что ничего хорошего. И без них эта картина является неоспоримым прекрасным «Малевичем», признанным мировым экспертным сообществом. А что будет, если иероглифы будут расшифрованы? Кто знает? Лучше точно не будет, а вот хуже — запросто. И поэтому разумнее не отвечать на письма.

Хотя, возможно, отвечать на вопросы, поставленные в другой форме, все равно придется[83].

Итак, к этому моменту я собрал всю имеющуюся на белом свете информацию из опубликованных источников и доступных экспертных документов, но оказался перед глухой стеной, в которой не было ни окна, ни двери, ни узкого просвета, откуда брезжило бы наше невысокое северное солнце. Лишь одинокий портрет Елизаветы Яковлевой виртуально присутствовал на пустом пространстве, напоминающем ленинградский краснокирпичный брандмауэр, тая в себе загадку, недоступную поверхностному пониманию. Хотя никто другой, кроме нее, и не мог бы дать мне ответа о собственном происхождении. Поиски в художественных журналах того времени или выставочных каталогах были заведомо обречены на провал, потому что такая насквозь и даже нарочито «формалистическая» — в терминах социалистического реализма — картина никак не могла быть опубликована или выставлена в середине тридцатых годов. Году в 1931-м или 1932-м это было еще с трудом, но возможно. В 1935 году — более чем сомнительно.

Лексическим выбором эпохи ко времени ее создания уже стало название статьи человека с «говорящей» фамилией Бескин, увидевшей свет в 1936 году — «С поличным». Хотя, чтобы снять возможные упреки в недостаточном знакомстве с первоисточниками, доложу, что я потратил несколько библиотечных дней на то, чтобы тотально просмотреть доступные журналы по искусству середины тридцатых годов. Все было безрезультатно. Пропаганда Осипа Бескина и Платона Керженцева, направленная против «формализма», била по штабам и генералам, оставляя после себя выжженную землю и скорчившиеся трупы:

Позиции «аналитической» живописи, вперемежку с патологическими приемами самого упадочнического экспрессионизма, занимает ленинградская группа Филонова. Здесь налицо смехотворное (если бы оно не было столь болезненно) совмещение самого примитивного, вульгарного материализма (пресловутые «формулы»: комсомольца, ленинградского пролетариата, мирового расцвета и пр.) с кошмарными, мистическими фантазиями: трехглавые люди, лица с оголенными, как на анатомических таблицах, мышцами и т. п.

Супрематисты, бессюжетники — рыцари черных квадратов и геометрических сочетаний ровно закрашенных плоскостей, отрицающие начисто какое бы то ни было идеологическое содержание искусства, обломки крушения времен тех «славных плаваний», когда при помощи Наркомпроса (в годы военного коммунизма) футуризм и формализм самозванно пытались занять «вакантное место» пролетарского искусства… до организованного возмущения этим фактом широкой пролетарской общественности (по линии живописного руководства активизированы были в этот период Штеренберг, Пунин и др.). Лидеры остатков этого направления — Малевич, Клюн, Суетин[84].

Забавно и грустно читать эти инвективы в наше время, когда крупнейшие музеи мира соревнуются друг с другом, почитая за честь выставлять в своих стенах «обломки крушения» «дегенеративного», как писал доктор Геббельс, искусства. А торговцы и коллекционеры платят миллионы за сомнительные «почеркушки» и явные подделки.

Для легкомысленных женщин с супрематическими сумочками и колечками на тонких дворянских пальцах в этой боевой периодике просто не было места. Их могли, даже не заметив, только раздавить колесами идеологической машины и превратить в лагерную пыль. От эстетического несоответствия до политической чуждости и классовой враждебности расстояние было меньше одного робкого шага.

Вместе с тем архивные данные не во всем совпадают с официальной прессой. В 1936 году еще находилось место для «Общегородской дискуссии» (или ее имитации) на тему о формализме и натурализме в искусстве[85]. Горком ИЗО выделил для участия в ней аж тридцать пять человек, включая Эвенбах, Кибрика, Дормидонтова, Курдова и прочих, но наших близких знакомых среди ее участников найти не удается. Их к таким важным мероприятиям и близко не подпускали. А кроме того, было ли им что сказать? Возможно, они и мыслили цветами и образами, сумочками и воротничками, бретельками и вытачками, а не вербальными конструкциями, трижды процеженными сквозь мелкое идеологическое сито.

Я в сотый раз вглядывался в портрет Яковлевой, понимая, что если на протяжении столь долгих лет ее живописное изображение, а через него и сам человек, просто сместившийся из видимого трехмерного пространства и линейного времени в какую-то другую область, но от этого не переставший существовать, думать и переживать, требует к себе такого пристального чувственного внимания, то в нем самом и зашифрован ответ на все поставленные вопросы. Может быть, где-то и существовала любительская фотография, зафиксировавшая эту картину в интерьере или иных четко идентифицируемых обстоятельствах, но найти ее не представлялось возможным. Я даже не представлял себе, где ее следует искать. Хотя отыскался человек, убеждавший меня в наличии такого снимка. Я счел это опасным искушением и правильно, должно быть, сделал. Напрасные поиски иголки в стоге сена могли длиться вечно, обернуться пагубной idee fixe и закончиться ничем. Вместе с тем, если такой отпечаток где-то хранится, то никогда не поздно будет предъявить его публике.

Принцип иконичности в противовес иконоборчеству утверждает прикладное значение образа. Его первейший смысл не в том, чтобы сделать образ объектом слепого поклонения и простираться перед ним ниц, а в том, чтобы, почитая образ, всеми средствами рассказывать нам о первообразе. Давать о нем максимум экзистенциально важной информации, добиваться наивозможнейшего равенства между означаемым и означающим, не переступая, однако, границ дозволенного догматами. Восточное сознание редко различает эти тонкие грани. Сначала оно обожествляет истукана, золотит его и усыпает цветами, а потом, как не оправдавшего наивных упований, с плеча рубит топором. И эти истории повторяются бесконечно на всех социальных и персональных уровнях.

Мне же, исходя из понимания соблазнов и искушений, нужно было попытаться разгадать сложную метафорику самой исследуемой работы, встроиться в ее энигматический лад, чтобы понять причины ее тревожной неупокоенности. Хотя они-то как раз были у меня на виду. Только имя, знак, слово — а не образ и не физис — природа, — подверженные изменению и тлению, включают человека в упорядоченные космические ряды и иерархию поколенческих слоев. Изымите из формально бессмысленного чередования малопонятных гортанных звуков лишь одно прозвание — «Авраам родил Исаака; Исаак родил Иакова; Иаков родил Иуду и братьев его», — и ход человеческой истории необратимо изменится, исказится, а то и вовсе может опасно накрениться. Мы знаем лишь их имена, но не представляем себе их лиц и фигур. В лучшем случае, как писала Вера Панова, это «Лики на Заре», тающие в молочно-утренней бессловесной просоночной мути.

Но и имен нам достаточно, чтобы нарисовать, написать и запечатлеть сотни и тысячи вариантов человеческого воплощения и земного бытования. Каждая эпоха видит по-своему события и героев библейской истории или эллинской мифологии, оставляя в неприкосновенности лишь их священные имена. И через имя человек вновь способен воплотить образ в самые различные формы и состояния, вплоть до локального цвета и невербализуемой беспредметности.

Россия прожила последние семьдесят лет своего бытия лишенной природного имени, и результат у нас у всех перед глазами — «ненареченной быть страна не может, одними литерами не спастися», как писал Михаил Кузмин. В имени человека, в волшебном музыкальном сочетании гласных и согласных — как, например, у Давида Самойлова — «а эту зиму звали Анна, она была прекрасней всех», — в аллитерациях и ассонансах, в смысловых нюансах утраченных значений греческих, тюркских, еврейских и славянских слов закодирована и вся судьба конкретной личности, и судьбы ее близких, в зависимости от степени их взаимного влияния, притяжения и переплетения. А жизни Марии Джагуповой и Елизаветы Яковлевой к тому времени уже сплелись для меня в трудно распутываемый тугой узел. Изучая выцветшие каталоги старых выставок, где они участвовали, сначала врозь, а потом все больше вместе, я понял, что где-то года с 1940-го, а то и с начала 1941го у них возникает общий адрес. До этого момента Джагупова жила на Васильевском острове, а Яковлева — с 1929 года — на Канонерской улице в Коломне[86].

Каталог выставки женщин-художников Ленинграда, март 1941 года. Обложка и развороты 2–3 и 10–11 страниц, где указан адрес Марии Джагуповой — Канонерская, д. 3, кв. 29

Поначалу я думал, что они начали жить вместе после начала войны. Такое случалось, если в чей-то дом попадала немецкая бомба или деревянное здание разбирали на дрова, а жильцы разбредались кто куда, имея на руках филькины грамоты жэковских справок или ордеров. Но Джагупова и Яковлева поселились совместно в двухкомнатной квартире неподалеку от Покровки за десять месяцев до нападения Гитлера на СССР. Скорее всего, Джагупова поменяла свою комнату на Васильевском острове на аналогичную площадь в квартире, где уже жила ее подруга. Всякий согласится, что даже очень близкая дружба лишь изредка предполагает ведение общего хозяйства и солидарный быт. Какие-то неизвестные нам, но очень тесные узы связывали этих женщин.

Добравшись в конце концов до труднодоступного архива жилищного агентства Адмиралтейского района, где отсутствует не только телефон, но, кажется, и электричество, я нашел подтверждение своим догадкам. Действительно, 20 сентября 1940 года в домовой книге зафиксирован обмен комнатами. Мария Джагупова навеки соединилась с Елизаветой Яковлевой под одной крышей. И только смерть, как ни банально это прозвучит, через полтора года смогла на время разлучить их.

Для меня, посвятившего в юности много счастливого ночного времени чтению всевозможных «Философий имени» — от отца Сергия Булгакова, Флоренского и Лосева до, вослед за сэлинджеровской Фрэнни, «Откровенных рассказов странника» — и хорошо осведомленного о всевозможных «имяславских» спорах начала прошлого века, есть большой соблазн ввести в повествование еще одну комментирующую плоскость. А именно начать рассуждать о моих героинях как о женщинах, носящих, в сущности, одну фамилию с корнем «Яков», но с разной «огласовкой». Связать их близость с мистической аурой, сопутствующей всякому человеческому имени. Ведь даже советские аббревиатуры вроде Сталена, Тролена и Владлена черпают энергию из самых мрачных закоулков преисподней. Однако шаги в этом направлении чрезмерно усложнили бы и без того непростой сюжет, так что я пока воздержусь от спекуляций на эту безусловно интересную тему.

Круг обязательного чтения типового позднесоветского молодого человека представлял собой взрывоопасный винегрет из взаимоисключающих сочинений. Фердинанд Соссюр и Леви-Стросс соседствовали с «Книгой перемен» Шуцкого и «Тайной доктриной» Блаватской, а «Добротолюбие» со «Священной книгой Тота» и «Архипелагом Гулаг». Любая сентенция способна вызвать тектонические сдвиги в дремлющем цитатном аппарате, созданном этой «либереей», и начать умозрительное строительство концепции даже на пустом месте. Отмечу лишь, что Флоренский в своей книге «Имена» уделяет особое место имени Яков. Вот что он пишет:

Одно из таких исторических имен: Яков. От древности и до наших дней с ним, и в больших и в малых масштабах, связаны вихри, около имени Якова возникающие, столкновения, потрясения, коварства, заговоры; около этого имени кто-то попадается, нередко гибнет. Это не бессильно сплетаемая интрига, не просто личный расчет и не черное предательство из корысти или злобы, а скорее планомерное развертывание некоторого исторического дела, уловленный ритм истории, собранный в один фокус и попирающий все стоящее на пути. Это огонь страсти, но страсти не чувства, а воли и рассудка, и нет такого, на что бы не покусился он, если оно попытается остановить разгоревшийся пожар. Разумеется, таково имя Яков в масштабе историческом; в личном же — оно не достигает этой грандиозности, но тем не менее определяет характер и поведение, ярко выраженные родоначальником всех Яковов — праотцем Иаковом[87].

Знай люди, «химичившие» с портретом Яковлевой, об этих грозных предостережениях, то, возможно, воздержались бы от своих действий. Хотя вряд ли.

Кстати, записи в домовых книгах также таят в себе массу таинственных цифр и буквенных шифров, датируемых тридцатыми годами, повествующих посвященному о проведенных учетах и проверках. Не знаю, есть ли сейчас специалисты, способные определить значение этих загадочных энкавэдэшных знаков, сокращений и пометок. Я не встречал публикаций на этот счет, хотя архивистам и краеведам есть где поупражняться в этой малоизученной области.

В общем, разгадать, где следует искать ответы на заданные вопросы, было совсем несложно. Центром портрета была сумочка, отчасти отсылающая нас к групповой фотографии из архива Лепорской, с которой начался мой рассказ. Там в этом качестве фигурировал набитый бумагами обычный канцелярский портфель. Уменьшение размеров центрального объекта изображения, набухание его киноварью, как свежей человеческой кровью, свидетельствовало, что я на верном пути.

Ридикюль, vanity bag, но более всего — российская мошна, — от которой три коротких и дерзких ассоциативных шага до чьего-то бьющегося исстрадавшегося сердца, до пораженной раком предстательной железы Малевича и до этимологически связанных с мошной же отпетых мошенников. Прямо в центре картины было изображено символически преображенное замкнутое пространство, с заключенными в нем пока не совсем понятными мне ценностями или важными сведениями. Противопоставляющее себя таким образом поверхностной авантажности супрематического наряда и преходящей красоте женского лица.

«Довольно поверить знакам, чтобы создать волну силы. И знаки могут сопровождать событие, как знамена. Символы хранят сущность мирозданья» — это внеконфессиональное воззрение, высказанное женой одного из учителей Джагуповой, Еленой Рерих, внятно каждому человеку, хоть раз в жизни отметившему для себя неслучайность и внутреннюю смысловую связь происходящих вокруг событий.

До сих пор я считал, что театральная сумочка знаменует собой алое пылающее человеческое сердце — Cor Ardens — Вячеслава Иванова или того же Николая Рериха. Или бесконечно вертящуюся ханукальную юлу — физическую метафору гармонии и равновесия, достигаемых лишь в вечном спиральном движении. Или сгущение витрувианского человека до «Лона Авраамова»: «Начало гениталий находится как раз посредине тела», как писал Витрувий.

Однако в контексте эзотерической философии имени и значимости для всего хаотического здания современной мировой культуры Казимира Малевича символы могли поменяться местами. Уступить свое место чему-то более важному с учетом многослойной и трудно постигаемой внутренней иерархии знаков, недоступной поверхностному пониманию.

Чувства, зная цену своей мимолетности, робко отступили на второй план, дав волю и простор достоверному и беспристрастному документу. Замкнутым местом, где следовало искать сокрытые сокровища и разгадки всех тайн, мог быть только архив.

Глава 4

Объективные данные и лабораторные исследования

Смерть малоизвестного и непубличного человека в СССР, да и в любом другом социуме, исключая небольшие общины, ведущие традиционный образ жизни и поминающие своих покойников в рамках устойчивых процедур памяти практически вечно, напоминает падение тяжелого предмета в стоячую воду, затянутую болотной ряской. Чавкающий негромкий звук то ли смыкающейся земли, то ли вязкой тины, суета поминальных формальностей, круги по антропогенной поверхности, затухающие в исторически ничтожное время, и личность, как и тело, исчезают в туманных просторах на берегах Стикса и Леты. А вскоре и воспоминания о них уходят туда же вместе с соприкасавшимся близко окружением. Из следующих поколений разве что какая-нибудь девочка, оставлявшая на лето кота у сердобольной соседки — мудрый кот с его девятью жизнями и клубочком пряжи, знаменующей запутанные, но не оборванные нити судьбы, не случайное в этой истории священное животное — и бегавшая за хлебом в угловую булочную, еще вспомнит старушку из квартиры 29. Но потом уйдет и она, и летейские воды окончательно сомкнутся над их головами, а потом всех укроют вязкие слои последующих поколений. А «река времен в своем стремленью» продолжит свой бег все дальше и дальше по нескончаемому однообразно-бессобытийному кругу. Никакой самый подробный архив не удержит их одинаковых имен и типовых биографий, не пересчитает их немудрящий скарб, не вычертит на бумаге или холсте их прекрасный профиль.

С Марией Марковной Джагуповой все произшло немножко иначе. Скажем прямо, совсем не так. Провидение — уверен, именно оно сохранило ее бумаги, рисунки, картины. Конечно, не полностью. Разумеется, с озадачивающими лакунами и интригующими недоумениями, но сохранило. Большая — хотел бы написать большая, но это не так — часть осела в ЦГАЛИ — Центральном государственном архиве литературы и искусства, расположенном на Шпалерной улице в Петербурге.

Джагупова жила одна в комнате площадью 27 квадратных метров. Наверное, сейчас во всем белом свете только я один знаю, сколько у нее было пар туфель, стаканов, тарелок и вилок. И уж точно ни один человек, кроме меня, не ориентируется в остатках жалких сбережений на ее существующей лишь в виртуальном пространстве сберкнижке. Реальные деньги в мизерном количестве давным-давно отошли государству.

Все остальное место, исключая узкую старушечью кровать, трехстворчатый шифоньер, тумбочку, пару ампирных стульев и мольберт, занимали картины. Затруднительно сказать с точностью сколько, потому что заносчивые описи не учитывали работы на бумаге, но, думаю, около трех сотен. Может быть, чуть меньше. Очевидцы, путаясь за давностью лет, рассказывают о том, что не сохранили реестры. В целом их судьба сейчас выяснена мной вплоть до мельчайших подробностей, хотя известная петербургская галеристка Кристина Березовская в журнальной статье 2006 года «Вчерашний официоз» утверждала, что «Мария Джагупова трагически погибла в Ленинграде, большая часть ее работ считается безвозвратно утраченной»[88].

Никакими сведениями о трагической гибели художницы я не располагаю, хотя, конечно, уход и 78-летнего человека, как и всякая смерть, является трагедией. С этим не поспоришь. Что касается картин, то и их судьба высчитывается, благодаря существующим описям и спискам. Были бы желание, смекалка и усидчивость.

Впрочем, Березовская, пожалуй, единственный человек в мире, кто вообще написал и опубликовал несколько добрых слов о художнице:

Одной из учениц Казимира Малевича, яркой и преданной его последовательницей была Мария Марковна Джагупова (1897–1976), удивительная художница, через всю жизнь пронесшая уроки своего наставника, сумевшая сохранить и развить его теории композиционного и цветового решения полотна. Мария Джагупова трагически погибла в Ленинграде, большая часть ее работ считается безвозвратно утраченной. Однако даже незначительное число сохранившихся картин являют нам творчество зрелого мастера, с узнаваемым, ни на кого не похожим стилем. Постепенно оригинальный колорит работ Джагуповой привлекает все большее внимание ценителей: ее картины выставлены на ближайший аукцион MacDougall с эстимейтом 6–9 тысяч фунтов[89].

Следует поблагодарить ее за этот отважный и благородный поступок, даже если он и имеет характер исключительно рекламного хода. Мне до этого нет никакого дела. Хотя тезис об «узнаваемом, ни на кого не похожем стиле» можно легко оспорить.

Интересно, что огромный профильный форум «Артинвестмент», учитывающий и обсуждающий все на свете, вплоть до любого художественного мусора, при пользовании функцией поиска дает нулевой результат на фамилию «Джагупова», а в информационной своей части сообщает лишь несколько строчек ее формальной биографии.

Впрочем, все эти интернет-ссылки и краткие житийные справки просто дублируют друг друга, ставя перед читателем единственную задачу определения, кто у кого украл абсолютно бессмысленную и недостоверную информацию.

Но, пока суд да дело, мы пытаемся разобраться с ее фондом в ЦГАЛИ. Не знаю, кто персонально озаботился судьбой этого интеллектуального имущества, но 1154 произведения искусства и два чемодана различных бумаг 28 сентября 1976 года были переданы в ЦГАЛИ из Районного финансового отдела Октябрьского района Ленинграда. Не прошло и полутора лет, как весь материал был полностью разобран, рассортирован, описан и составил 213 дел фонда Р-173.

Ленинград-Петроград-Петербург — город не совсем маленький и внес свою — возможно, несколько преувеличенную в апологетических изданиях — лепту в мировую культуру. Но число личных фондов в ЦГАЛИ совсем не соответствует этому вкладу. Их ничтожно мало. Нет смысла поименно перечислять людей, не отложивших по тем или иным причинам своих меморабилий на архивных полках, но многих действительно славных и заметных имен мы там не увидим. Однако имя Джагуповой на них есть.

Я давно знал о существовании фонда художницы, но до появления «Портрета Елизаветы Яковлевой» на публичных выставках в престижных музеях первого ранга у меня не было ни времени, ни физических сил заняться вплотную этим вопросом. Теперь этот час настал.

Собственно говоря, я хотел только внимательно просмотреть список работ, составленный самой художницей, и убедиться в существовании в нем «Портрета Елизаветы Яковлевой».

В самом номинальном наличии этого списка в ЦГАЛИ всякий может убедиться, кликнув на соответствующую ссылку[90].

Зная, как составляются подобные бумаги, я рассчитывал увидеть там точные размеры и описание объективных характеристик произведений. Может быть, еще какие-нибудь примечательные уточняющие детали. Например, фотографию картины, проливающую мгновенный яркий свет на распутываемую мной историю. Или удостовериться в обратном. В полном отсутствии каких-либо упоминаний о портрете. Стоя в бесконечной пробке на Приморском проспекте, мы с женой обсуждали сложившуюся ситуацию.

— Сейчас я увижу, что там ничего нет, и мы навсегда вычеркиваем фамилии Джагуповой и Яковлевой из нашей записной книжки. И вообще из жизни. Нельзя тратить столько времени на поиски того, чего не существует. На погоню за призраками. Это, конечно, интересно, но как-то бессмысленно. Или наоборот, я нахожу в списке этот портрет, размеры совпадают, еще какой-нибудь нюанс бьет в глаза. И мы все это публикуем в качестве основного блюда, снабдив подобающими гарнирами и закусками — получай, фашист, гранату от советского солдата! Разумеется, в качестве предположения или версии, но в такой форме, что любому непредвзятому человеку все сразу станет ясно. Что ты об этом думаешь?

— Нет, дорогой, ты ничего не понимаешь. Есть законы жанра, а мы ведь последние годы живем в увлекательной атмосфере детективного сериала. Если это так, то ты не получишь никакого списка. Это ведь важный для тебя документ, не так ли? А коли так, то его украдут воры, он случайно сгорел сто лет тому назад или лопнувший водопровод ненароком залил его горячей водой, перемешанной с боевым отравляющим веществом «Новичок». Или «Старичок», что более соответствует текущему моменту. Наконец, черный гриф-падальщик, пролетая над Шпалерной улицей, избирательно опростался на дело 192 фонда 173. Но, уже уходя, ты увидишь нечто такое, что заставит тебя продолжать поиски. Ты разве не помнишь кино, которое мы смотрели третьего дня?

— Послушай, но это нонсенс. Бред, чепуха. Что ты мне голову морочишь! Я иду в Государственный архив. Наше государство Российская Федерация. Пусть умеренный, но я патриот. Это казенное учреждение. Там не летают падальщики. Только ходят с портфелями, выполняя специальные задания. И не текут трубы. Точнее, текут, но не при таких обстоятельствах. И сериалы не имеют никакого отношения к действительности. Сегодня же мы все узнаем.

— Ну-ну, поглядим. Надежды юношей питают.

— Если быть точнее, то юношей питают науки и они же подают отраду старым. Вот сейчас я и докажу тебе предметно пользу такой науки, как источниковедение.

Читатель уже сообразил, должно быть, что моя жена была абсолютно права. Милая девушка, выдавая мне пачку заказанных дел, краснея, смущаясь и робея, сказала:

— А 192 дела нет. Оно у нас числится в розыске.

— Как в розыске? В каком еще розыске? Разве такое может быть? А когда же вы его найдете? На следующей неделе? Или пораньше?

— Нет, может быть через год-два. А может быть, и вообще не найдем.

— Как такое может быть? Сама идея архива заключается в гарантированной сохранности документа. Может быть, сходить к директору?

— Сходите, конечно, если желаете, но толку не будет. У нас есть свои методы поиска. Ускорить их практически невозможно.

Полностью сбитый с толку, расстроенный и обескураженный, я уселся смотреть выписанные мной для полноты картины многочисленные папки с рисунками, решив скрупулезно обследовать весь фонд — авось что-нибудь полезное и найдется. За последние сорок лет три-четыре человека — в основном известные мне при совершенно неблагоприятных обстоятельствах — пролистывали некоторые избранные материалы Джагуповой. Анкеты, конспекты, документы, клочки воспоминаний.

Требование о предоставлении дел из Фонда Марии Джагуповой в ЦГАЛИ.

Список работ указан находящимся «в розыске»

Например, одна дама, пристально интересовавшаяся творчеством художницы, опрашивалась полицией в рамках прокурорской проверки по поводу предположительного хищения работ Владимира Лебедева из коллекции Бориса Окунева. Она предлагала издателю Шумакову купить у нее картину «Обнаженная», которая согласно завещанию должна была находиться в Русском музее. В полиции она объяснила, что очень любит искусство, а изображение нашла в интернете. На этом проверка и закончилась в строгом соответствии с поговоркой: «На нет и суда нет».

Какой-то совсем незнакомый мне историк даже писал о предмете моего расследования что-то вроде статьи — «Мария Джагупова — малоизвестные страницы художественной жизни Ленинграда 20-30-х годов». Но в интернете я следов этой публикации не обнаружил. (Она оказалась студенческой курсовой работой, счастливо избежавшей печатного станка.)

Но рисунками, которые в слегка чрезмерном количестве населяли множество дел, никто не соблазнился. Я был первым и единственным, кто удосужился внимательно просмотреть эти папки за сорок лет хранения.

Перебирая бесконечные листы, листки, листочки, обрывки бумаги с остатками чужого, никому, похоже, не интересного творчества, я вдруг вздрогнул. С одного из них[91] прямо в глаза бросились очертания знакомого лица. Выученная мной до узнавания в темноте поза и «супрематическое» одеяние с приметными полосками на стоячем воротнике. На меня — с подготовительного черно-белого карандашного рисунка — пристально смотрела Елизавета Яковлева собственной персоной. Никаких признаков копийности или вторичности в стремительном наброске не усматривалось. Напротив, это было предварительное графическое осмысление хорошо известного мне живописного образа.

Выходит, я не ошибался! Значит, Джагупова действительно имела прямое отношение к портрету, возможно превратившемуся путем хитроумных манипуляций в знаковую редчайшую работу Казимира Малевича? Единственную из серии поздних портретов, по словам премудрого доктора Накова, еще находящуюся в частных иностранных руках. Как еще иначе прикажете все это понимать и толковать? Важным было и то, что рисунок соседствовал в папке со своими многочисленными собратьями, выполненными в той же манере и на аналогичных листах бумаги.

Гипотетическое предположение, что Джагупова могла сделать этот рисунок, сидя рядом с мастером и учителем, писавшим в тот момент маслом живописный портрет Яковлевой, разумеется, также незамедлительно пришло мне в голову. И даже произвело в ней некоторый вполне объяснимый кавардак. Но, честно говоря, как раздумчивый, так и быстрый перебор наличных фактов не позволил включить такой вариант развития событий в перечень версий. Никто и ничто не свидетельствовало в его пользу. Разве что предположительные умозаключения экспертов могли сгодиться на этот случай. Но они-то как раз ничего не знали о рисунке. С какой стати им было рыться в архивных залежах преданной прочному забвению художницы? Их построения строились на ложных и придуманных фактах происхождения картины и биографии модели. И на волюнтаристском и спекулятивном формальном анализе.

Подготовительный рисунок Марии Джагуповой к «Портрету Елизаветы Яковлевой»

(ЦГАЛИ. Ф. 173. Оп. 1. Д. 116. Л. 27)

Впрочем, одного рисунка было явно недостаточно для скоропалительных сенсационных выводов. Нужно было найти что-нибудь еще и, конечно, продолжать поиски списка работ. Как всегда бывает в таких случаях, первый приступ к материалу, не дав ничего существенного, неминуемо расширяет кругозор и создает зацепки, руководствуясь которыми можно идти дальше. А я буквально в первый же день обнаружил рисунок. Это обнадеживало и придавало сил. Одновременно я всюду пытался отыскать хотя бы микроскопические следы Елизаветы Яковлевой. С ней все обстояло значительно сложнее. Она, очевидно, действительно была совсем «маленькой художницей», как писала о ней дочь Малевича Уна. А такие люди, как правило, почти не оставляют заметных «отпечатков пальцев», проживая свою, возможно наполненную глубоким смыслом и яркую, но совершенно неприметную частную жизнь. Найти о ней что-нибудь «неформальное», личное, позволяющее нарисовать или составить «словесный» портрет, было почти нереально. Где-то могло храниться подробное откровенное письмо, полное значимых деталей, или дневник, хранящий тайну исповеди, но рассчитывать на такую редкую удачу не приходилось. Подобное открытие могло произойти только случайно. Сначала следовало воссоздать умозрительный контекст ее жизни, найти в нем смысловые точки и судьбоносные события, населить эту ткань, хотя бы минимально, публичными людьми, чтобы иметь возможность привязки к документам и публикациям, и лишь потом начать поиск. Поиск, суливший в лучшем случае десяток минимальных упоминаний о рождении, крещении, говении, приеме в гимназию, окончании учебы, паре переездов, замужестве, родах, пенсионе и смерти. То есть обо всем том, что и составляет по большому счету внешнюю схему человеческой жизни во все времена. И это было бы программой максимум-максиморум в моих поисках.

Карминно-красные кирпичи ежегодников «Весь Петербург» и «Весь Петроград» за несколько предреволюционных лет никакой помощи мне оказать не смогли, хотя со страниц последнего относительно счастливого российского года, саркастически нумеруемого цифрами «1917», мне и подмигивала какая-то разбитная домашняя учительница Яковлева Е. Я., жившая на Васильевском острове. Но установить ее тождество или родство с «маленькой художницей» я не мог, да и не очень стремился.

Месяц-другой скрупулезного исследования с увеличительным стеклом в руке подшивок «Солнца России» или «Синего Журнала» гипотетически сулили какие-то плоды. Но это могла быть только групповая фотография ужасного качества, подвергшаяся варварской ретуши, или просто фамилия в пространном списке, перечисляющем десятки ничего не говорящих забытых имен. У меня и без этого хватало упоминаний в архивных документах, весивших намного больше печатных ссылок. Не хотелось тратить время на заведомые пустяки. Вот если бы Яковлева с Джагуповой «засветили» свои имена в каких-нибудь скандальных мемуарах. Прислонились бы к какой-нибудь знаменитости. Промелькнули бы в предреволюционной судебной хронике или политических делах конца 1920-х — начала 1930-х годов вроде преследования группы живописно-пластического реализма, из-за которого погибла Вера Ермолаева, учившаяся вместе с Яковлевой в мастерской Бернштейна. Но на это не было даже и призрачной надежды. Ни в каких воспоминаниях, ни в каких именных указателях к «Минувшему», «Невскому Архиву», «Лицам» и прочим подобным изданиям эти женщины не фигурировали, предпочитая бульварной известности полное молчание об обстоятельствах своей жизни и смерти.

Я специально поехал в Хельсинки, где в университетской славянской библиотеке в режиме замедленного чтения проштудировал полный комплект эмигрантского журнала «Театр и Жизнь», изобилующего бытовыми подробностями ленинградской театральной жизни 1920-1930-х годов. Анонимные корреспонденты смаковали подробности арестов Ксендзовского и Сливкина, махинации с картинами художника Исаака Бродского, таинственную гибель балерины Лидии Ивановой и вообще не скупились на эмоциональные оценки советской действительности, но никаких упоминаний о Яковлевой там не было.

Нет нужды объяснять, что несколько недель я потратил на тотальный осмотр всего фонда Марии Марковны Джагуповой. К сожалению, больше никаких развернутых упоминаний об исследуемой картине не нашлось. Разве что в черновиках ответов на вопросы подробной анкеты для биобиблиографического словаря художница собственноручно вписала под пятым номером название «Портрет худ. Е. Я. Яковлевой» в список своих работ, указав год и технику исполнения — 1935, холст/масло[92]. Да в подробных письмах армавирских родственников, с провинциальной дотошностью вычленявших всякие бытовые нюансы и подробности, несколько раз присутствуют сердечные приветы Елизавете Яковлевне.

И на некоторых групповых фотографиях, изжелтивших временем микроскопические лица давно исчезнувших с лица земли смеющихся людей, вроде бы присутствует Яковлева. Так говорят бледные нитевидные карандашные надписи на оборотных сторонах снимков. Но старые отпечатки настолько выгорели и почти развоплотились, что воспроизвести их на этих страницах не представляется возможным. Да и самому разобраться невмоготу. Модные шляпки, бросающие тень на лица, однотипные прически, неудобные ракурсы — без следа испарившийся невинный флирт давно минувших лет — делают всех этих веселящихся или задумчивых умерших людей похожими друг на друга, создавая ощущение мизансцены из довоенного кино.

И еще: на выцветшем воспроизведении театральной декорации постановки Театра музыкальной комедии «Сиятельный парикмахер» с оборота тончайшим грифелем написано «Е. Яковлева». А рядом другое имя: «Борис Эрбштейн», молниеносно помещающее одну из наших героинь в исключительно рафинированную ленинградскую художественную среду.

Черновик списка работ Марии Джагуповой.

Под пятым номером упомянут портрет Е. Я. Яковлевой 1935 года

(ЦГАЛИ. Ф. 173. Оп. 1. Д. 191. Л. 16)

Но что это? Следы невоплотившегося романа, просто знак вежливости, souvenir d’amour? Теперь уже ни за что не угадаешь, хотя это и безумно жалко, потому что Эрбштейн — это Хармс, Шостакович, Заболоцкий, Введенский и тому подобная публика, куда, возможно, следует вписать и Яковлеву. Но в каком качестве? Бессловесной статистки, нахохлившейся в углу дивана? Или активной участницы беседы? Чьей-то подруги, возлюбленной, товарки? Может быть, просто доброго человека, конфидента, способного выслушать откровенное признание, дать совет, помочь? Нет ответа…

Но это и череда арестов, лагерей и ссылок, завершившаяся в 1963 году натянутой веревочной петлей в приволжском летнем лесу. Для таких, как Эрбштейн, места в советской стране было маловато. Хватило только на березовый сук и яму за кладбищенской оградой.

А для Яковлевой с Джагуповой? Казалось бы, соседство с Малевичем по умолчанию обеспечивает им интерес части общества, сноски в монографиях и унылую кандидатскую в пединституте, определяющую им роли второго плана на подступах к Олимпу или у его подножия.

Но ничего подобного не случилось или не сложилось. Мемуары и монографии «как в рот воды набрали», если напрямую спрашивать их об этих всеми позабытых женщинах. А множество статей во всевозможных журналах и сборниках, учитывающих любую мелочь, крутящуюся вокруг крупных и средних фигур русского авангардного искусства, не видит их вовсе. Такое впечатление, что их просто никогда не существовало. Или их кто-то выдумал. А потом одумался или передумал, да так, что в истории остались одни намеки, помарки и черновики. Подлинных документов и картин почти нет. Не будь архивного фонда Джагуповой в ЦГАЛИ, мы вообще ничего бы не знали об этой женщине.

Кроме того, в отдельной папке, опровергая суждение Александры Шатских о том, что на всей земле сохранилась одна-единственная работа Яковлевой, представленная на выставке в Москве, хранятся два вялых натюрморта художницы[93], выполненные в 1937 году.

С оборотной стороны на них наклейки с именем и адресом. Общим адресом Яковлевой и Джагуповой.

В папках с работами Джагуповой, населяющими ее фонд, на удивление нашлись картинки, воскрешающие в памяти некоторые хрестоматийные произведения Малевича. Правда, какие-то, если так можно выразиться, «переработанные» в духе текущего момента или дамской мечтательности. С привнесением лирики и сентиментальности, совершенно несвойственных суровому учителю.

Так, например, в работе 1932 года девушка, похожая на общеизвестную «Цветочницу», обзаводится кавалером и позирует с ним на фоне какой-то колонны непонятного ордера. Спутник производит странное впечатление. Длинные, возможно женские, волосы уложены под фуражку. Бедра, даже с учетом галифе, смотрятся широковато. Но, как писал Ярослав Смеляков, «молчит огнестрельная штучка на оттянутом сбоку ремне», подчеркивая его (или ее) доминантную роль в этой странной паре.

И все.

Мария Джагупова. Пара. 1932 год. Холст, масло

(ЦГАЛИ. Ф. 173. Оп. 1. Д. 115)

Ситуация отчасти напоминала развитие запутанного и напряженного сюжета в каком-нибудь черно-белом хичхоковском фильме, где единственным естественным цветовым пятном оставался таинственный портрет. Эта женщина, несомненно, только что присутствовала на сцене. Вот след ее узкого ботинка. Вот еще дымится в пепельнице тонкая папироса с выразительным, напоминающим фрагмент японской гравюры оттиском губной помады. Вот где-то хлопнула входная дверь, прозвенел звонок в длинном и узком коридоре, печальный отстраненный голос в телефонной трубке задал бессмысленный вопрос, на который отозвалась заевшая пластинка или ворчание сковородки на коммунальной кухне. Протрещал рассохшийся паркет, канализационные трубы отозвались своей привычной музыкальной партией в ответ на капель навеки сломанного водопроводного крана. Многим из нас знаком этот образ недавнего прошлого, слагающийся из обрывков фантазий и воспоминаний, подавленных чувств и вытесненных желаний, волнующих детских запахов и беспричинно воскресающих давних послевкусий на кончике пересохшего языка. Но достоверного снимка этой женщины нет. Вообще ничего нет, а значит, все упирается в одну точку и бесконечно вращается вокруг портрета, который неизвестно кто и когда написал. Тот редкий случай, когда разница в давно спрессованных временем, почти неразличимых годах определяет все. Если он написан в 1935 году, то это не Малевич, если в 1934 — наверняка не Малевич. А если раньше? Разве это может быть Малевич? И на каком основании возникает это «раньше»? Амбиции экспертов наезжают на факты, перепуганные факты прячутся от криминальных версий и готовы смириться с любыми фантастическими домыслами, лишь бы не скатиться в бытовую коммерцию или глухую циничную уголовщину.

Разноголосица в датировках объяснится для меня только в самом конце, когда я увижу «подпись Малевича» на обороте картины. А пока оставалось только гадать на кофейной гуще и строить самые причудливые теории и предположения.

Для меня, видевшего картину дважды в 1990-е годы и не имевшего никаких иллюзий относительно авторства Казимира Малевича, архивных свидетельств было вполне достаточно. Но скептически, а то и враждебно настроенный придирчивый читатель, еще не лишенный интеллигентских иллюзий, имел полное право размазать меня по стенке, замучив вопросами, на которые у меня пока не было четкого и аргументированного ответа, выйди я с такими хлипкими фактами на сцену на потеху широкой публике. Следовало копать дальше, но навык архивной работы, бывший у меня когда-то в начале восьмидесятых годов, когда я проводил долгие вечера в ЦГИА (Центральный государственный исторический архив), роясь в делах Департамента Герольдии, был во многом утрачен. Его нужно было постепенно восстанавливать почти с нуля.

Кроме того, тогда я занимался только прицельными генеалогическими разведками, даже получая за это какие-то небольшие деньги. А теперь разброс тем и персоналий был намного шире и запутаннее. Не оставляло и четкое ощущение недоброго «дыхания за спиной». «Некто в сером» сравнительно недавно пробежался — к счастью, очень торопливо и поверхностно — по большинству этих папок с совершенно противоположной целью. Убрать по возможности все видимые свидетельства связи между Джагуповой и Яковлевой. Особенно следы исследуемого портрета. Все нужно было начинать буквально с самого начала, выстраивать некоторые сюжеты заново, опираясь на только что обнаруженные и совсем не осмысленные, не отлежавшиеся факты.

Помимо этого, я знал за собой свойство чересчур глубоко залезать в материал, порой в ущерб поставленной задаче. Теоретически в архивах можно сидеть вечность, потому что со временем понимаешь, что скопления пыльных бумаг представляют собой отнюдь не свидетельства о прошедшей жизни, а саму эту жизнь. Причем в наиболее достоверном, документальном ее изводе, подтверждая тем самым мысль Фолкнера о том, что «прошлое не мертво. Оно даже не прошлое».

Мне уже виделся плавный переход из ЦГАЛИ в какие-то иные хранилища, названия которых я мог только измыслить, потому что никаких продуманных траекторий поиска у меня пока не было.

Я написал письмо в Пермь, в местную художественную галерею, откуда мне молниеносно прислали списки и фотографии всех работ Джагуповой, имевшихся в их собрании. Написал в Мурманский краеведческий музей, написал в Армавирский краеведческий музей, в Нижнеломовский краеведческий музей Пензенской губернии, Пензенское художественное училище и еще в пару экзотических мест, надеясь в каждом из них получить хотя бы крупицу информации, позволяющую сделать следующий робкий шаг или осветить по-новому всю ситуацию.

Ожидая ответов, часть из которых так и не пришла, а остальные были в основном совсем не информативны, я продолжал обследование фонда художницы в ЦГАЛИ.

С учетом супрематической сумочки и пальто с характерными полосками надо было подробно обследовать все материалы, связанные с ее работой на Фабрике «ИЗО», располагавшейся в самом центре Ленинграда в доме 9 по Думской улице. Сейчас там средоточие модных клубов и кабаков, где периодически случаются дерзкие драки и даже перестрелки. Такой эмоциональный фон вполне соответствовал моему взгляду на ситуацию с загадочным портретом.

Сразу скажу, что обнаружить архивные материалы, связанные с этой фабрикой, да и вообще со странным учреждением «РОСИЗО» и его внебрачными или законными детьми «Горком ИЗО» и «Ленизо», мне пока не удалось. Никаких данных о них в справочниках и путеводителях нет, а «Архивный комитет Петербурга» в ответ на мои письма с вопросами о месте нахождения их фондов прислал нечто расплывчатое и двусмысленное, призывая заплатить небольшую сумму за формальные поиски. Деньги я заплатил, но толком ничего разыскать не удалось. Скорее всего, это произошло по причине разобщенности этих материалов по различным архивам и фондам.

Натюрморт Елизаветы Яковлевой. 1937 год. Холст/масло, 56*43

(ЦГАЛИ. Ф. 173. Оп. 1. Д. 212)

Оборотная сторона натюрморта Елизаветы Яковлевой. На наклейке указан ее адрес: Канонерская улица, д. 3, кв. 29

(ЦГАЛИ. Ф. 173. Оп. 1. Д. 212)

(Вскоре после написания этих строк я «по уши» залез в фонд СОРАБИСА (Ф. 283) в ЦГАЛИ, где хранится много разрозненных сведений, связанных с деятельностью Горкома ИЗО, но ничего способного радикальным образом изменить взгляд на проблему пока не обнаружил.) Не исключено, что через короткое время после публикации этого текста я все же откопаю что-нибудь важное. Но принципиальные положения, на которых держится эта книга, вряд ли могут быть радикально поколеблены. Возможны коррективы в каких-то частностях, но не в главном вопросе об авторстве исследуемого портрета. Как убедится читатель, дочитав до конца книги, имя художника определяется абсолютно достоверно с точностью до шестого знака в строгой математической формуле.

Вместе с тем придирчивый осмотр нескольких альбомов с эскизами дизайна тканей для текстильной фабрики РОСИЗО дал массу всевозможной информации. Джагупова трудилась там почти десять лет, бережно сохраняя среди своих бумаг разнообразие цветных рисунков, набросков, платежных документов и удостоверений. Многочисленные театральные сумочки, украшенные супрематическими аппликациями или вышивками, платья с чуть ли не вертикальным архитектоном на подоле[94]. Одеяния, чрезвычайно напоминающие облачение Яковлевой на портрете. И тоже до меня, за все время существования фонда, эти документы никто даже не удосужился просмотреть, хотя, по-моему, там материала должно хватить на парочку добротных диссертаций. Более всего эти рисунки просятся уехать в долгую командировку за границу, чтобы послужить иллюстрациями к статье Шарлотты Дуглас о супрематических вышивках. Той самой, где впервые явил себя миру портрет Елизаветы Яковлевой. Или повисеть в почетном окружении аналогичных картинок Александры Экстер или Сони Делоне на какой-нибудь престижной выставке в Центре Помпиду или в МОМА (Музей современного искусства в Нью-Йорке).

В каталогах экспозиций тридцатых годов зафиксировано участие в них Марии Джагуповой как живописца. Но в ее архиве есть сделанная в 1935 году фотография целого стенда, где она выступает исключительно как художник по тканям. Шторы, скатерть, абажур и все прочие предметы, включая большое панно на стене, исполнены по ее эскизам. И буквально во всех деталях невооруженным глазом заметен еще не остывший выраженный «постсупрематический след»[95].

Стенд Марии Джагуповой на неустановленной выставке 1935 года

(ЦГАЛИ. Ф. 173. Оп. 1. Д. 163. Л. 4)

Абстрагируясь от нашей истории, разве не странно, что в самом центре Петербурга в одном из основных профильных архивов лежит такой уникальный материал, но никто — и это при нынешнем-то всеобщем помешательстве на русском авангарде, особенно в его прикладной ипостаси — ни разу им не заинтересовался? Парадокс, если не сказать больше. Очевидно, люди заняты чем-то другим, более важным. Надеюсь, что после этой публикации какая-нибудь задумчивая ученая девушка проштудирует папки в фонде Джагуповой, связанные с текстильным дизайном. А если ей захочется копнуть поглубже, то я смогу подсказать еще несколько перспективных архивных фондов, возможно хранящих в буквальном смысле слова материалы для размышления, а может быть, и настоящие сокровища.

РИСУНКИ ИЗ АЛЬБОМА МАРИИ ДЖАГУПОВОЙ

(ЦГАЛИ. Ф. 173. Оп. 1. Д. 174. Л. 2, 11, 34, 35, 43)

В работе над этим текстом у меня все время возникал с трудом обуздываемый соблазн углубиться немного в разбегающиеся по разным направлениям темные коридоры и откопать что-нибудь никому не известное и занимательное, но стержневой сюжет о портрете Яковлевой постоянно держал меня в тонусе и не давал не то что ступить и шага в сторону, но даже подпрыгнуть на месте. Если будут силы и время, то я непременно займусь расследованием нескольких загадочных историй, проявивших себя в форме ярких документальных противоречий с привычной реальностью за тот период, что я копался с портретом Яковлевой. Правда, некоторые из них, даже на первый взгляд, тянут на полноценные уголовные дела с предсказуемым концом. Но отмеченная в самом начале повествования социальная близость уголовников и их респектабельных покровителей, как и ложно понятая политическая целесообразность заметания пыли под ковер, вряд ли позволят довести подобные сюжеты до логического финала. Для этого нужны четкое осознание важности проблемы, энергия и политическая воля. По всем трем позициям, к сожалению, наблюдается явный дефицит. В сухом остатке только бесконечная демагогия и личные материальные интересы.

Отвлекаясь немного, выскажу осторожное предположение, что при скромности и монохромности женских платьев того времени яркие и необычные vanity bags — pussy purses, очевидно, служили важнейшими модными аксессуарами, подчеркивавшими, наряду с драгоценностями, статус женщины или всевозможные символические коннотации, включенные в «костюмный код» конкретного отрезка времени. Мне приходилось встречать «кольчужные» театральные сумочки, сделанные из серебра и из чистого золота с рубиновыми и сапфировыми застежками. В одном почтенном ленинградском доме долгое время, рядом с работами Шагала, Фалька, Леже и Альтмана, в специальной витрине висели ридикюли, изготовленные Соней Делоне и Александрой Экстер. Только что я видел такую сумочку на выставке Берн Джонса в Тейт Британ (Tate Britain). Разумеется, если копнуть чуть глубже, вся эта семиотика повседневности оборачивается свободными или направленными сексуальными ассоциациями, как, впрочем, и вообще вся философия моды. Покинув эпоху, мы с трудом способны самостоятельно восстановить или реконструировать ее бытовую символику, а в особенности значение того или иного аксессуара. Тут способен помочь только личный опыт в форме подсказки. Или поиски аналогий в окружающей повседневности. Я могу засвидетельствовать под присягой, что на определенном этапе брюки-клеш с чудовищными раструбами, клиньями, цепочками, пуговицами и чуть ли не лампочками, работавшими от батареек в кармане, значили для моих сверстников значительно больше, чем угроза ядерной войны или двойка в четверти.

Еще раз пять, испытывая безграничное терпение сотрудников, я с ослиным упрямством заказывал исчезнувший список работ, пока не убедился в полной бессмысленности этих попыток. Это дело исчезло из свободного архивного доступа надолго, а может быть, и навсегда.

Параллельно я решил заказать еще и дело номер 165 из фонда Джагуповой. Под этим номером в описи числились «Конспекты лекций по истории мирового искусства, технике живописи и др. Автограф». Это была собственноручная запись лекций Казимира Малевича, сделанная на 71 листе его прилежной ученицей. Культурная да и материальная значимость это объекта, принадлежащего российскому государству и им же бережно хранимого, не подлежит никакому сомнению. Это прямая речь основоположника супрематизма, записанная на десятках страниц непосредственным слушателем. Возможно, с поясняющими рисунками, пометами и разъяснениями!

Увы, оказалось, что данное дело также числится в розыске. У меня нет никаких цивилизованных комментариев на этот счет. Хотелось бы получить их от полиции. Но высказанные мной многократно соображения относительно корпоративной солидарности (а на самом деле — круговой поруки) делают это желание трудно реализуемым. Хотя исчезновение важных архивных дел окончательно переводит ситуацию за грань разумного и допустимого. Особенно, если в ряде научных публикаций и даже диссертаций эти исчезнувшие дела фигурируют в качестве источников, находящихся в анонимном частном владении. Конкретно я имею в виду «Конспект лекций Малевича». Допускаю, что речь может идти и о машинописной копии, изготовленной кем-то и когда-то, хотя это только мое умозрительное предположение. Кем, когда и как она могла быть изготовлена, если оригинал находится в архиве с 1977 года? И куда же в таком случае подевался оригинал из ЦГАЛИ?!

Иногда архивные кражи все же раскрываются, похищенные документы частично находятся, но к ответственности привлекаются в основном «шестерки». Так было в фантастическом по наглости систематическом ограблении ЦГИА в Петербурге, осуществленном Владимиром Файнбергом. Его подельник Зайцев получил одиннадцать лет колонии, милиционер Беспамятных, пускавший воров по ночам в архив, девять лет. Сам организатор, кстати уже отсидевший часть шестилетнего срока за кражу из того же хранилища, был отпущен под залог, составлявший менее десяти тысяч долларов, и спокойно уехал в Израиль. Сумма ущерба от его кипучей деятельности составляла двадцать четыре миллиона долларов. О чем думал председатель Дзержинского суда Геннадий Стуликов, отпускавший вора на свободу, история умалчивает. О перипетиях этого дела можно узнать из обширной статьи в «Википедии», а конкретно о мотивации судебных решений по мере пресечения — из публикациии в «Коммерсанте»[96].

Повторное требование на выдачу архивных дел из Фонда Марии Джагуповой в ЦГАЛИ. В розыске числятся «Список работ» художницы (Д. 192) и конспекты лекций Казимира Малевича (Д. 165)

Из 2400 рисунков Якова Чернихова, похищенных из РГАЛИ, удалось вернуть около половины. Виновных не нашли, хотя было прекрасно известно, по каким путям, от кого к кому передвигались похищенные листы. Кто их продавал и кто платил за них деньги. Что позволено Юпитеру, то, как известно, не позволено быку.

Кое-какую информацию принес фонд ЛОСХа, который я решил обследовать, отчаявшись найти еще что-либо полезное в фонде Джагуповой. Без подробного списка работ это были разрозненные сведения о художнике без картин. Надо было во что бы то ни стало найти следы ее исчезнувших произведений.

Фонд Р-78 общественной организации «Санкт-Петербургский союз художников» Союза художников России (Санкт-Петербург, 1932 — по наст. вр.) огромный. В нем сосредоточены материалы о деятельности этой организации с 1932 года по настоящее время. Предварительно я наведался в сам Союз художников, расположенный в историческом здании Императорского общества поощрения художеств на Большой Морской улице (там, кстати, училась Джагупова). Однако из-за царящего в этой организации тотального беспорядка — Министерство юстиции обратилось в суд с иском о принудительном закрытии Петербургского отделения Союза художников по причине многочисленных нарушений закона — никакого толка добиться не смог. Сотрудники виртуозно футболили меня из кабинета в кабинет, принимали за секретного агента непонятно какой специальной службы или предлагали возглавить несуществующий отдел частного коллекционирования, долженствующий обозначить дух грядущих перемен. Услышав вопросы относительно событий сорокалетней давности, они немного смягчались, памятуя о сроках давности, ностальгически улыбались, вспоминая нечто удалое, но саму суть проблемы игнорировали, как абсолютно неуместную. Им явно было не до того.

Тем не менее я нашел в описях персональных материалов коротенькое — всего 19 листов — пожелтевшее личное дело Марии Марковны Джагуповой[97].

Прекрасное «нездешнее» лицо на фотографии паспортного размера «с уголком». Членский билет с констатацией даты смерти. Иссушающая подробность анкет сталинского времени, где — с учетом известных нам сейчас обстоятельств — некоторым дерзким вызовом смотрятся собственноручные «показания» — «с 1930-го года состояла в экспериментальной группе художника Казимира Малевича». В этой части официальные документы Союза художников не совсем совпадают с данными из черновика ответов Джагуповой на вопросы для словаря «Художники народов СССР». Напомню, что в них она указывает конец 1928 года как приблизительную дату включения в работу «экспериментальной группы Малевича».

Фотография Марии Джагуповой.

1946 год

Членский билет Союза Художников СССР Марии Джагуповой

Комната 27 квадратных метров в коммунальной квартире на последнем этаже. Выше только чердак и небо. Лифта нет. О мастерской не заходит даже и речи. Две военных медали — «За оборону Ленинграда» и «За доблестный труд» — и одна «всеобщая» ленинградская награда — юбилейная медаль «В память 250-летия Ленинграда». Эвакуация в город Молотов (девичья фамилия Пермь), реестр всевозможных коллективных выставок, перечисление отдельных, должно быть, наиболее «кошерных» работ. Но никакого упоминания о Елизавете Яковлевой. Обычная российско-советская биография давно умершей неприкаянной женщины. Большие надежды, горькая одинокая жизнь, типовой конец.

Совершенно очевидно было, что поиски следует поскорее заканчивать, все материалы сложить в отдельную папку, каковую закинуть на чердак до полной и окончательной естественной утилизации.

Для очистки совести я все же решил еще раз прошерстить все описи архивного фонда ЛОСХа. От тетради к тетради, страница за страницей. Вдруг я что-то пропустил, не заметил какую-то важную деталь, ключевое заветное слово. Дело было уже не во мне, а в осязаемо присутствующем в моем сознании, не отпускающем ни на минуту чувстве своеобразного долга по отношению к этим совершенно мне чужим, много лет назад ушедшим женщинам. Мне приходилось встречать зависимость подобного рода у старых одиноких музейщиц, влюблявшихся в своих — давно умерших — подопечных. Или у учительниц, которых угораздило воспитывать в юные годы видных политиков или знаменитостей. Несмотря на одиозную репутацию их повзрослевших учеников, они по-прежнему несут за них своеобразную моральную ответственность, оправдывают совершенные безобразия и преступления, но при этом рассчитывают на взаимность. До конца своих дней они предполагают греться в лучах их славы, стирать пыль с залысин гипсовых бюстов «на родине героя» и делить ответственность за все. Этот симбиоз невозможно разрушить или дискредитировать. Да и стоит ли пытаться? Многим людям, глубоко уходящим в предмет своего исследования, знаком этот невинный духовный вампиризм.

Вот и у меня, похоже, начало формироваться что-то подобное в отношении Джагуповой и Яковлевой. Нафантазировал я себе, безусловно, сверх всякой меры, о чем, впрочем, нимало не жалею. Завышенные ожидания всегда выступают в роли мощного энергетического источника. Без аффективного горючего двигатель «человеческой машины» не работает. По словам Канта, душа, полная чувств, — «это высшее из возможных совершенств». Действительность все равно оказалась ярче всех фантазий.

Тем больше хотелось вернуться к реальности и оказаться на твердой земле. Или окунуться с головой в теплое соленое море и забыть обо всем, что осталось на берегу.

Слезящиеся глаза, второй час ночи, тридцать пятая чашка чая, шестой или седьмой виски без даже робкого намека на содовую.

В не раз уже просмотренной четвертой описи 78 фонда на меня смотрело дело 1002 под названием «Список произведений художницы Джагуповой М. М.». На пяти листах. То ли я не заметил этот материал раньше, то ли зажмуривал от усталости глаза, автоматически одновременно кликая мышкой. Или он сам намеренно прятался в тень, кокетливо испытывая на прочность мое упорство. Во всяком случае, судьба повелительно указывала мне искать все дальше и дальше.

Заказав вожделенный список, я все дни, остававшиеся до момента посещения архива, находился в состоянии понятного возбуждения и даже некоторой горячки, которую коллеги в XIX веке вполне могли бы назвать мозговой. Знай я, какой ужасный афронт ожидает меня после знакомства с документами Союза художников, предпринял бы какие-нибудь меры медицинского или алкогольно-профилактического характера. Или просто волевым усилием отложил работу с ними на некоторое время, дав надеждам и планам срок перегореть и улечься в приемлемые рамки. Такие состояния являются плодородной почвой для формирования ложных гипотез и скоропалительных выводов. Внутренне я без всяких документов уверенно предполагал… нет, уже доподлинно знал, как происходило дело. После смерти Джагуповой картины передали в ЛОСХ, а оттуда их или попросту украли или, соблюдая формальности, продали каким-нибудь ушлым жуликам, изменившим авторство ученицы Малевича на самого великого авангардиста.

Слухи о продажах картин из хранилища ЛОСХа ходили по городу давно и упорно. Начиная с первого приступа «горбимании» и возникновения нездорового интереса ко всему русско-советскому, выразившемуся в триумфальных торгах лондонских аукционов 1989 года и выездной сессии Sotheby’s в Москве, где за сумасшедшие по тем временам деньги был продан Гриша Брускин со своими гипсовыми истуканами, на западных площадках стали появляться лосховские вещи. Иногда они меняли авторство, а в качестве провенансного источника указывался не Петербург, а Берлин или Париж. Это могло соответствовать действительности, потому что основные каналы вывоза — причем легального по форме — проходили именно через Францию и Германию. Полудилеры, полуконтрабандисты, полугалеристы Басмаджан (он все же был крупным коллекционером), Варшакова, Балакирева и другие вывозили картины вагонами и грузовиками. Зачастую за эти работы они или ничего не платили законным владельцам, ссылаясь на «усушку-утруску» на границе и прочие форс-мажорные обстоятельства, или расплачивались сущими копейками много лет спустя. Больших успехов эта деятельность не принесла никому. Басмаджан вообще бесследно исчез. Говорят, что его чуть ли не сожгли в какой-то муфельной печке[98].

Наталья Балакирева, которую я прекрасно знал, умерла от героиновой передозировки, балансируя между бандитами и тюрьмой. Первым она была должна «по гроб жизни» за их душное покровительство, а вторая гостеприимно открывала перед ней свои широкие двери.

Варшакова попала под суд во Франции. Чем он закончился, мне неизвестно. Вряд ли ей выписали премию или наградили орденом Почетного легиона. До сих пор часть вывезенных произведений периодически всплывает на том или ином аукционе, чтобы опять уйти на дно на долгие годы. Хотя количество вывезенного материала впечатляет. Очевидец писал: «На подпарижской даче Натальи Варшаковой, открывшей бешеную торговлю „счастьем“ и „славянским шармом“ сразу после таинственного исчезновения Басмаджана в глубокой России, полиция обнаружила 4000 картинок, измалеванных красками Подольского промкомбината!

Сотни соблазнительных блондинок и брюнеток, воображаемый мир вечноцветущих садов, песчаные пляжи и белые паруса, соломенные шляпы и детвора! Размер картинок точно соответствовал малогабаритным гостиным современности»[99].

В самом конце девяностых годов моего знакомого, работавшего над каким-то бизнес-проектом в Сочи и маявшегося там от периодического безделья, осенила идея объехать бывшие ведомственные санатории и дома отдыха в поисках советской реалистической живописи, украшавшей в изобилии холлы и номера люкс всесоюзных здравниц. Его затея окончилась ничем. Директора бледнели, холодели, что-то мямлили про пожары, наводнения, списание, передачу на другие объекты и прочие варианты неподсудной дематериализации вверенного им имущества. Лишь одна честная женщина, которой было нечего терять, поскольку объект ее попечения действительно сгорел дотла, рассказала, что в самом начале последнего десятилетия ХХ века из Москвы приезжала настоящая «зондеркоманда», под руководством какого-то чина из центрального аппарата Художественного фонда. Они и вывезли все, что было возможно сдвинуть с места или снять с гвоздя. «Карательная экспедиция» не коснулась только собственности совсем уж одиозных структур, вроде КГБ и Министерства обороны, способных дать сдачи посторонним или просто не пустить их на охраняемый объект. Там на славу потрудились свои собственные сотрудники.

Посетовав на грабительские нравы жадных московских «прихвати-заторов», честный «красный директор» созналась, что сохранила для отечественной культуры две поздних картины Кончаловского, снабдив их экспертизами Краснодарского музея имени Коваленко. Подлинность удостоверяли не только музейные бумаги, но и алюминиевые инвентарные бирки на подрамниках с выбитыми на них названиями санаториев и номерами.

Приятель мой работы эти купил за вполне адекватные имени автора суммы и очень удивился, узнав, что заплатил за современные копии, изготовленные совсем недавно. Настоящими оказались только бирки и гвозди. Вот такой безостановочный и, как писали в советское время применительно к земледелию, «безотвальный» процесс производства денег буквально из воздуха. Циничный арт-бизнес явственно обозначил себя и в глубинке. Ясно, что, имея украденный или списанный оригинал, можно до бесконечности производить с него вполне убедительные подделки. Рассматривая недавно материалы финского уголовного дела, посвященные участию российских «экспертов» в реализации различного фуфла на скандинавских аукционах, я искренне обрадовался, встретив знакомую фамилию сотрудника Краснодарского музея, кандидата наук Сергея Михайловича Г. Своими «экспертизами», по мнению финских следователей, он способствовал махинациям с четырьмя картинами Бакста на 650 000 евро, одной картиной Пуни на 50 000 евро, одной картиной Клюна на 59 000 евро, двумя работами Кандинского на 520 000 евро, одной работой Сурикова на 370 000 евро. Отрадно видеть, как специалисты провинциальных музеев выходят на международный уровень. Хотя, сказать по правде, и немного грустно[100].

История «списания» и «утилизации» произведений искусства в СССР и современной России еще не написана. Но если кто-нибудь возьмется за этот неблагодарный труд, то вот конкретный случай из недавнего времени. Моему знакомому предложили купить большую «марину» известного русского художника конца XIX века Леонида Демьяновича Блинова. Он решил посоветоваться со мной и показал картину, доставленную к нему прямо домой. На обороте огромного полотна явственно проступали черные инвентарные номера. Не составило большого труда выяснить, что морской пейзаж числится в каталогах как собственность Центрального военно-морского музея Министерства обороны РФ. Правда, никто ее не похищал. Она была передана в Центральный дом офицеров, как некогда выражались знающие люди, «на провис», и находилась там долгие годы застоя, повышая культурный уровень личного состава. Затем в Доме офицеров случился плановый ремонт и какие-то люди, за нею пришедшие — имен их история не сохранила, — приехали и забрали морской пейзаж, оставив вместо него филькину грамоту несуществующей реставрационной конторы. Ремонт закончился, утраченную картину, как водится, списали — не подавать же заявление в полицию на самих себя — а потом, дав немного отлежаться, пустили в продажу. Перспективы не то что возврата государственного имущества, но просто возбуждения уголовного дела с целью выяснения и надлежащего правового закрепления всех обстоятельств происшествия равны нулю. Нет потерпевшего, нет и преступления. (В случае с Блиновым все сложилось против обыкновения удачно. Произведение удалось возвратить в музей благодаря принципиальности человека, которому предложили его купить.)

Но подобные сюжеты с картинами все-таки относятся к области казуистики, а вот книги из запасников фундаментальных научных библиотек разворовывались до последнего времени возами. С предположительным участием самих сотрудников. А потом издания в красивых полукожаных переплетах появлялись на московских аукционах, где уходили за весьма значительные деньги, невзирая на библиотечные штампы советского времени на титульном листе и семнадцатой странице. Покупали их в основном для подарков — взяток чиновникам или для придания солидности собственным начальственным кабинетам. Никто эти книги не читал и читать не будет. За отсутствием потерпевших какое-либо расследование и в этих случаях невозможно.

Но не надо смотреть с таким мрачным пессимизмом на деятельность правоохранительных органов. Если вас поймают на границе с принадлежащей вам лично книжкой столетней давности, не имеющей никакого культурного и материального значения, пустяковой серебряной монетой николаевского времени или, не дай бог, картинкой, то приготовьтесь получить не «двушечку», как любит говорить высшее политическое руководство, а значительно больше.

В Ростове-на-Дону двадцатишестилетний американский гражданин российского происхождения Евгений Кравцов получил три года тюрьмы за попытку вывезти из страны две серебряных монеты рублевого достоинства, красная цена которых не превышала шестидесяти долларов[101]. Не знаю, может быть, к нему «неровно дышали» ростовские власти, но в любом случае эта и множество ей подобных историй являют собой образ правления — дикий и кровожадный.

Начальство объясняет эти драконовские меры заботой о сохранении внутри России ее культурного достояния. Но парадокс заключается в том, что вас могут привлечь к уголовной ответственности и за незадекларированный ввоз культурных ценностей. Формально есть надежда и возможность получить уголовное дело и реальный срок, если на парижском книжном развале вы купите книгу восемнадцатого века или картину за несколько сотен евро и повезете ее в Россию просто как частную собственность стоимостью ниже фискальных таможенных требований. Пройдя через зеленый коридор, будьте готовы к унизительным объяснениям, угрозам, вымогательствам, шантажу и всем прочим мерам из арсенала российской государственной машины, требующей от гражданина декларирования любого пустяка как культурной ценности.

А пройдя по красному коридору, приготовьтесь объяснять, почему вы хотите декларировать предмет, купленный за столь незначительную сумму, что он не подлежит письменному декларированию. Зачем хотите запутать государственные структуры, уполномоченные «держать и не пущать» опасных преступников, а не всякую мелочь пузатую.

Мне лично приходилось по требованию сотрудников таможни брать в Министерстве культуры справку о том, что я заплатил на лондонском аукционе Christie’s именно ту цену, которую стоит купленное мною произведение. И не фунтом больше. Доводы рассудка, вопиющие о публичных торгах, общедоступных результатах, вывешенных в интернете, инвойсах и платежках, не были внятны бдительной российской таможне. Ей была нужна только справка с круглой печатью российской «уполномоченной» конторы. И никак не меньше.

Список работ Марии Джагуповой, составленный после ее смерти сотрудниками ЛОСХ

(ЦГАЛИ. Ф. 78. Оп. 3. Д. 218)

Получив такой травматический навык, я теперь намеренно декларирую все, купленное за границей, вплоть до зубной пасты и пары носков. И требую тщательного осмотра товаров, перемещаемых через государственную границу. Метод, конечно, жестокий, но необходимый и неизменно приносящий пользу. Бдительные офицеры, наученные горьким опытом, завидев меня, исчезают в своих каморках, предоставляя мне эксклюзивное право беспрепятственно миновать все кордоны и заставы.

В самом конце июля 2018 года я наконец раскрыл вожделенную и таинственную папку. Это было письмо в Октябрьский райфинотдел от 14 сентября 1976 года (исх. 766[102]), подписанное председателем правления ЛОСХа, заслуженным художником РСФСР Б. С. Угаровым: «Ленинградская организация Союза художников просит передать произведения, оставшиеся после смерти художницы Марии Марковны Джагуповой, имеющие художественную ценность для ЛОСХ, а именно…» Далее следовал список картин на пяти машинописных листах. Всего 279 номеров, причем последний, 279 пункт включал в себя: «18 шт. разные. м. б. картон» («м. б.» следует понимать как «масло, бумага»).

Итого 291 картина Марии Джагуповой. Но портрета Елизаветы Яковлевой среди них не было. Мало того, он даже никак не упоминался в реестре ЛОСХа, а это означало, что его вообще не существовало. Кто лучше маститого Бориса Угарова и чиновников Союза художников был осведомлен о том, что хранилось в квартире Джагуповой в далеком 1975 году на момент ее смерти? Возможно, его не было никогда, а все вышеописанное мне просто привиделось, приснилось и сложилось в стройную бредовую систему под влиянием совокупности внешних и внутренних причин. А может, портрет и существовал когда-то, но давно был продан самой художницей или подарен кому-нибудь «на долгую память», что делало весь процесс доказывания абсолютно бессмысленным. А может быть, он просто находился в запаснике какого-нибудь музея, будучи переданным туда еще при жизни художницы, а я искал неизвестно что и неизвестно где. Синюю птицу, иголку в стоге сена или вчерашний день.

Я только теперь уже понимаю, что могло быть множество причин, по которым исследуемый портрет не попал в письмо Угарова. Отсутствие информации о его наличии, антиформалистские установки двух искусствоведов, принимавших участие в описи имущества Джагуповой, простая халатность или воля Провидения. Я лично, памятуя об обещанном поэтом Божьем суде над наперсниками разврата, склоняюсь к последнему варианту объяснения.

Если бы картина оказалась в ЛОСХе, то мое расследование было бы невозможным. Она бы просто исчезла, не оставив следов. Если бы картина попала в один из музеев, то в моем расследовании не было бы никакой нужды. Она мирно спала бы в тишине запасников.

Работа прошла по тому единственному, узкому и извилистому пути, миновав бесчисленные ловушки и бездонные пропасти, на котором на нее были нанесены. Впрочем, не будем забегать вперед, а последуем дальше. До конца еще ох как далеко.

Сразу два обстоятельства между тем открывали неширокую, но соблазнительную дверь в бесконечные пространства увлекательной бытовой конспирологии. На первое место, разумеется, претендовал приключенческий сюжет с похищенным списком работ (Д. 192), составленным самой Джагуповой. Буйная фантазия рисовала подмены списков, сговор с продажным нотариусом, ночной взлом дверей, трель милицейского свистка и прочие сцены из малобюджетного детективного кинофильма.

А вдруг там было несколько безусловных супрематических и крестьянских Малевичей?! А, допустим, Джагупова, чтобы спасти от уничтожения беспредметные картины учителя, записала их своими пейзажами?! И теперь я, как Ипполит Матвеевич Воробьянинов или, скорее, отец Федор, буду обречен до конца своих дней гоняться по всему миру за ее холстами и безжалостно смывать их в поисках какого-нибудь квадрата или круга. Вот достойнейшее завершение жизненного пути и хороший сюжет для сериала.

Список этих смелых мечтаний и предположений можно было продолжать до бесконечности, особенно с учетом перспективы продажи начинающему сценаристу или какому-нибудь Буратино, желающему повыгоднее вложить свои несметные капиталы. Но я не пошел в ту сторону и даже не оглянулся в ответ на отчаянные иллюзорно-галлюцинаторные призывы, так что забудем авантюрно-криминальное направление розыска навсегда. Хотя, возможно, у нас еще появится возможность приблизиться к нему с другой стороны. Кто знает…

На второе место, таким образом, выдвигался вполне реалистический бытовой вариант объяснения путаницы с портретом, уводящий, однако, в тоскливое советское бюрократическое никуда. Связан он был с позицией номер 6 в списке ЛОСХа, официально именовавшейся «Женщина с сумочкой». На первый взгляд, эта картина номинально соответствовала описанию портрета Яковлевой, но с толку сбивал размер. «Женщина с сумочкой» далеко превосходила все модельные стандарты и, хотя по вертикали была, в общем-то, одного роста с предметом моего исследования, но горизонталь путала все карты. Даже если речь шла об ошибке измерения, то все равно вылезать со своими сомнениями, имея такую убийственную разницу, было невозможно. Точнее, возможно, но для этого требовалось перелопатить неизвестно где хранящиеся бумаги людей, измерявших картины сразу после смерти художницы. Прошло более сорока лет. Уже и в живых-то почти никого не осталось, кто помнил бы Марию Джагупову, а я хочу найти выдуманный, точнее «изобретенный» мной документ, способный доказать предполагаемую ошибку в измерении какой-то никому, кроме меня, не нужной картины. К тому же находящейся где-то в Голландии. Возможно, находящейся где-то в Голландии. А возможно, существующей только в моем болезненном воображении.

Ситуация настойчиво толкала меня на знакомый многим исследователям путь подгонки фактов под умозрительную или, скажем прямо, фантастическую концепцию. Отсюда было недалеко до прямой фальсификации или безумия. Первого я не опасался, сызмальства вымуштрованный суровыми учителями в верности методологической дисциплине, а вот второе…

Со времени смерти Джагуповой и нотариальных действий в ее квартире минуло почти полвека. Я немедленно представил себя в элегантном темном костюме лежащим в красивом полированном гробу с бронзированными латунными ручками. Потом отсчитал от этого момента сорок три года вперед и увидел несчастного человека будущего, вознамерившегося разобраться в моих хаотических бумагах, исписанных нечитаемой скорописью. Трудно представить себе участь тяжелее. Я сам сейчас не смог бы сделать этого даже под страхом смертной казни.

Описания сложно выстроенного, глубоко эшелонированного и причудливо систематизированного параноидального бреда то и дело возникали в моем воображении. Впрочем, в описываемом случае хватило бы просто доминирующей или сверхценной идеи, чтобы превратить в ад как собственную жизнь, так и существование близких людей. А значит, обо всем этом следовало просто забыть, как о страшном сне. Элементарно выкинуть все, связанное с загадочным портретом, из головы, вытащить мешающий ходить камешек из ботинка и начать жить дальше. Итак, полгода — даже больше — с того момента, как я увидел картинку на московской выставке, обе дамы — Джагупова и Яковлева — не давали мне и одного дня покоя и пару раз даже снились в удушливом и безвыходном черно-белом кошмаре в стиле скандинавского film noire. И все же я настолько сжился со всеми этими людьми, вчитался в письма их родных и друзей, знал суммы остатков на сберегательных книжках и размеры обуви, что вот так просто все бросать и уходить было нехорошо. Неправильно. Совершенно невозможно. Сюжет требовал логического завершения, а не летаргического сна или болезненного обрыва.

Я решил еще походить в ЦГАЛИ, чтобы почитать документы из фонда ЛОСХа. Вдруг там обнаружится какой-нибудь не замеченный мной ранее акт приемки картин, удостоверяющий ошибку в размерах. Или иная бумага, способная перевернуть ситуацию с ног на голову. Например, финансовый документ, подтверждающий продажу картин «на сторону». В любом случае просто так сдаваться обстоятельствам полностью противоречило моему характеру и намерениям. Устраивало лишь мягкое, продуманное отступление на заранее подготовленные позиции. С сохранением погон, знамен, полковых реликвий и личного оружия.

Кипы бумаг Союза художников начала девяностых годов навевали зеленую тоску. Несброшюрованные кирпичи в 200–300 страниц, полные резолюций по поводу преодоления последствий застоя, стагнации и аллилуйщины и прочей позднесоветской лабуды. Последние фырканья прогорающей идеологической горелки и неумолимо наползающий дикий рынок. Точнее, крикливый базар. Свары из-за дележки мастерских, воровства и кумовства. Слезные просьбы о выделении материальной помощи в размерах 5000 рублей. Бесконечные ходатайства о разрешении вывоза картин за рубеж. Сто резолюций правления о выделении денег на ремонт главного сокровища творческого союза — автомобиля «Тойота». Муть несусветная и никакого просвета. Глотком свежего воздуха смотрелось обращение Председателя правления ЛОСХа Е. Д. Мальцева к начальнику Управления КГБ по Санкт-Петербургу и области С. В. Степашину с просьбой «предоставить список бывших сотрудников из числа членов ЛОСХ и ЛОХФ, исполнявших свои обязанности в качестве осведомителей на протяжении предыдущих лет». Любопытно, какой ответ он получил? Скорее всего, ответа не было.

Или возмущенное послание того же Мальцева, адресованное премьер-министру Е. Т. Гайдару, с требованием отмены 600-процентной вывозной пошлины на произведения современных художников. Цифра и впрямь выглядит анекдотически. Апеллировал Мальцев при этом не к духовным скрепам, а «ко всем цивилизованным странам мира», и угрожал тем, что «художникам впору выйти с шапкой на Невский проспект или искать криминальные пути реализации произведений, чтобы кормить свои семьи». Пошлину быстро отменили, побираться, кажется, никто не пошел, а вот с криминальными путями, как теперь принято говорить, все сложно.

Сразу оговорюсь, что это изначально было неправильным направлением поиска, и больше не будем об этом. Скорее всего, картины Джагуповой, попавшие в ЛОСХ (де-юре в Худфонд), как и множество других произведений, складированных под крышей здания на Большой Морской, были распроданы в начале девяностых годов, а может быть, и позже. Нужны были деньги для затыкания гигантских дыр в бюджете, выплаты жалования голодным сотрудникам и на прочие расходы. Эта тема интересная и перспективная, но она уводит нас далеко в сторону от предмета розыска. Кроме того, я не нашел официальных документов, санкционировавших такого рода продажи, так что пока эти суждения остаются на уровне слухов и предположений. Если подобные бумаги где-то существуют, то можно попытаться доказательно установить генезис нескольких сотен не совсем понятных работ очень значительных ленинградских мастеров, появлявшихся некогда на внутреннем и международном рынке.

И поразиться причудам и скачкам ценообразования при продаже из ЛОСХа (Худфонда) и в случае дальнейшей реализации на лондонских или континентальных аукционах. Впрочем, это точно не моя задача и не мое дело. Хотя основания для размышлений есть. В том числе и документальные.

Если же картины, поступившие в ЛОСХ, были попросту украдены, то для возбуждения дела необходимо заявление потерпевшего, каковым в данном случае является сам ЛОСХ. Вряд ли эта почтенная организация будет писать заявление в полицию на саму себя и своих сотрудников, к тому же давно перебравшихся в мир иной.

Перечитав строки про ЛОСХ, я понял, что невольно упростил и «спрямил» ситуацию. Передать картины Джагуповой в ЛОСХ просил Б. С. Угаров — председатель правления этой организации. А, как я выяснил позднее, поступили произведения в формальное владение Ленинградского отделения художественного фонда РСФСР. Разбираться в хитросплетениях отношений между этими двумя монстрами или, точнее, сплетшимися змеями, головами двухглавого орла или сиамскими близнецами, я не стал. Тем более, что Худфонд давно «почил в бозе», а члены Союза художников, с которыми я беседовал, сами не могли понять, куда же делись живописные коллекции, принадлежавшие покойному Худфонду.

В ЦГАЛИ имеется фонд Р-373 — «Ленинградское отделение художественного фонда РСФСР (1944–1993)», включающий в себя 604 единицы хранения с 1947 по 1975 год. Где хранятся материалы с 1976 по 1993 год — дата ликвидации Худфонда, — мне неизвестно. Я пытался несколько раз выяснить это в самом Союзе, но никакого внятного ответа не получил. То ли они сами не знают, то ли не хотят раскрывать тайны. Будет очень жалко, если выяснится, что архив за эти годы просто уничтожен.

В 1994 году в Центральном выставочном зале «Манеж» проходила выставка «ЛОСХ. Музейная коллекция». Среди 400 экспонатов были, как говорят, произведения Петрова-Водкина, Альтмана, Бродского и все созвездие мастеров так называемой «ленинградской школы». Каталог, против обыкновения, не был напечатан. Судьба этих культурных сокровищ никому неизвестна — они бесследно исчезли.

Немного успокоившись после сокрушительного поражения со списком Союза художников, я задумался о том, все ли возможности использовал, все ли запертые двери подергал в поисках истины. Подсказка, как и в первом случае, могла идти только от самой картины. В конце концов, истолкование символики сумочки-мошны как указание на архивное хранение было правильным. В ЦГАЛИ я обнаружил массу всего интересного, но это «все» проходило, если так можно выразиться, по эстетическому ведомству, было связано с картиной как с художественным произведением, оставалось, таким образом, на уровне субъективных мнений и впечатлений, а не фактов и доказательств. Логика розыска подсказывала идти дальше, нырять за плоскость холста, где был только оборот. Оборот, как мы помним, испещренный загадочными иероглифами. В навязчивом перебирании бесчисленных рисунков, чтении писем и анкет я как-то совсем упустил из виду эту часть расследования.

Стендаль, переживший во Флоренции состояние, напоминавшее культурный амок, своеобразное помрачение сознания, в котором реальность и плоскость живописного полотна путались местами, наплывали друг на друга, растворялись одно в другом, сожалел, что у картины не бывает страниц, которые можно было бы перелистать вперед или назад, чтобы поглядеть на прошлое и будущее изображенных героев. Мое собственное психическое состояние иногда напоминало мне самому «синдром Стендаля» или «иерусалимский синдром», описываемые некоторыми авторами в контексте явной душевной патологии. Но, в отличие от ситуации, запечатленной великим писателем, в моей картине как раз было некое подобие страниц, доступных пониманию в случае знания языка и обстоятельств нанесения на полотно таинственных знаков.

Отец Павел Флоренский писал: «В иконе есть душа — ее надписи». Написание имени (то есть наименование образа) приравнивалось к его освящению. Картина, конечно, не икона, но без надписей икона становится картиной. А с ними обретает имя, о котором у нас уже был краткий разговор несколько выше. Может быть, действительно дело в надписях, даром что они зашифрованы в наборе непонятных цифр. Расшифровать их — и все если не освятится, то несомненно осветится ярким светом.

Выбора у меня не было. Сама судьба, чертыхаясь, нашептывая про себя имя Шампольона и поминая всуе розеттский камень, вынуждала отворить скрипучую, много лет не открывавшуюся пифагорейскую дверь и вступить на давно никем нехоженую тропу занимательной нумерологии. Пифагор верил в бессмертие и переселение душ. Он проповедовал, что число есть не только выражение, но и суть вещи. Портрет Яковлевой был вещью. На него были нанесены никому непонятные цифры и буквы. Следовало в них разобраться. И поскорее.

Надо сразу отметить, что в моем распоряжении было несколько фотографий различных картин Джагуповой. Часть из них, находящаяся в ЦГАЛИ, в Музее истории Петербурга и в Пермском музее, имела девственно чистый оборот и лишь иногда обычные авторские инскрипты на подрамниках. Названия и даты. А живопись, обретавшаяся в частных руках, вся, без исключения, была покрыта надписями, напоминавшими граффити на обороте портрета Яковлевой. Одна из работ носила название «Спортсмен» и была выполнена вроде бы в 1934 году. Вторая — портрет какого-то овцевода — была написана в самом конце тридцатых годов. У одной был «родной» подрамник, а у второй новый, но на холсте шариковой ручкой были нанесены таинственные обозначения. Цены и упоминания райФО меня не очень занимали — они удивляли, но были в целом понятны, — а вот многозначные комбинации цифр составляли предмет основной интриги. По моим представлениям, это могли быть только инвентарные номера. В советском просторечье «инвентари». В голове вертелась гипотеза, что работы Джагуповой находились на балансе неведомой организации и получили инвентарные номера, будучи по сути дела государственным имуществом. Потом что-то случилось (например, гласность, перестройка и ускорение), и организация, владевшая ими, решила их продать, чтобы картины не мешали стремглав бежать вперед к светлому будущему. Надо было найти организацию. Под ногами все время путался нашкодивший ЛОСХ, мешавший сосредоточиться и съевший массу драгоценного времени, но, потратив пару месяцев, я научился не обращать внимания на эту собачонку. Хотя поначалу я склонен был присваивать именно бухгалтерии Союза художников загадочные цифры на картинах.

Необычным представлялся мне и тот факт, что никто из исследователей, видевших оборотную сторону холста (Баснер и Наков), не описал подробно эти «царские знаки» и не опубликовал их фотографии. Складывалось впечатление, что они их немного побаивались. Хотя не могли не отметить их наличие (Наков). А доктор Эрхард Ягерс из Германии так и вовсе их проигнорировал. Хотя у всех людей, интересующихся проблемой подделок, должна быть в оперативной памяти довольно стройная схема аргументации, выдвинутая покойным Владимиром Тетерятниковым, именно с опорой на «инвентари» доказывавшего поддельность икон из коллекции авиапромышленника Джорджа Хана. В настоящее время, ссылаясь на те же номера, ему не без успеха оппонирует современный исследователь Елена Осокина[103].

Отвлекаясь от темы мошеннической фальсификации провенанса, пренебрежение этими письменами выглядит странновато для столь маститых исследователей, как Баснер и Наков. В любом случае таинственные знаки могли бы пролить свет на бытование самой картины, смену ее владельцев, выставочную историю. Возможно, указать пути поиска других работ великого мастера. Логика подсказывала, что, если эти номера есть в наличии, значит, где-то в недрах давно почивших канцелярий под спудом хранится и список, в котором они фигурируют. И список этот по определению является наиболее объективным свидетельством, способным пролить свет на происхождение картины и указать точное имя ее автора.

Я попытался представить себе примерную схему, в соответствии с которой он мог возникнуть. Работая в обычной больнице в психосоматическом отделении, я сам десятки раз сталкивался с подобными ситуациями. Пожилая женщина умирает в своей квартире, в больнице или на улице — принципиального значения это не имеет. Возможно, она покончила с собой или ее убил пьяный сосед. Это не очень хорошо с точки зрения общественной морали и способно объяснить интерпретацию ее смерти как трагедию, но для нас главное, что в доме не было пожара (такие слухи доносили до меня некоторые доброхоты, которых я опрашивал в поисках информации). В противном случае ЦГАЛИ не получил бы два чемодана документов. Огонь радикально противоречит сухой бумаге — благодаря Рэю Брэдбери все мы знаем температуру ее возгорания. Наследников нет или их не находят, и все имущество отходит государству в лице того же райФО. Но между покойником и государством в лице райФО стоит районный нотариус. Без его участия любые легальные действия с имуществом покойной невозможны.

За отсутствием в середине семидесятых годов системы частного нотариата все мое внимание концентрировалось в одной точке — Государственной нотариальной конторе. На 1993 год (дата ликвидации государственного нотариата) в нашем городе было 153 нотариуса и 23 государственных конторы. В 1975 году их было предсказуемо меньше. Элементарный топографический расчет сводил все усилия и поиски в одно место — в Первую государственную нотариальную контору (ГНК). Убегая от моего расследования и заметая следы, она располагалась то на Фонтанке, 72, то на Гражданской улице, 26, то на канале Грибоедова, всякий раз выбирая место дислокации неподалеку от дома Джагуповой. Последним государственным нотариусом, выключившим свет в покидаемом ей в 1993 году помещении, была Галина Александровна Юрова.

Вот в этом направлении и следовало рыть обещавший быть длинным и темным подземный ход. Возникала лишь одна неразрешимая проблема. На каком основании нотариальные архивы откроют передо мной свои бронированные двери? Образы диккенсовских нотариусов, стряпчих и поверенных толпой роились в моем воображении, препятствуя дальнейшему розыску, увлекая в «Холодный дом» и в долговую тюрьму. Я не родственник, не полицейский, не журналист, не ученый. Просто какой-то сумасшедший пенсионер, ищущий выдуманное им же Эльдорадо. Такие персонажи с нездоровым блеском в глазах, скачкообразным мышлением и спутанной речью толпами осаждают государственные учреждения. Умелые сотрудники виртуозно научились отбиваться от них, изматывая отписками и волокитой, отправляя из кабинета в кабинет. Тем не менее попытаться стоило.

Не составило большого труда выяснить, что архивы многочисленных нотариальных контор перемещены в единое государственное учреждение со странным, немного кафкианским по звучанию, названием — Центральный государственный архив личных составов (ЦГАЛС). Эта таинственная контора разбросала свои длинные щупальца — филиалы по всему городу. В моем случае внимание привлекал неброский отдел, расположенный на Варфоломеевской улице, дом 15. Он хранил в своих недрах документы бывшего Центрального нотариального архива Управления юстиции Санкт-Петербурга. Нотариальные документы (наследственные дела, завещания, свидетельства, договоры и др.), поступившие не только от ликвидированных государственных нотариальных контор и от нотариусов, сложивших свои полномочия, но и от действующих частнопрактикующих нотариусов, передающих свои документы на депозитарное хранение. На 1 июля 2018 года в отделе числились 74 фонда нотариальных документов на 311 500 единиц хранения.

Было совершенно ясно, что все эти сумрачные фонды и единицы хранения, обязанные своим существованием исключительно семейным разделам и бренности бытия, таят в себе уйму персональных данных и личных тайн ушедших людей и их еще живых наследников и подступиться к ним будет абсолютно невозможно. Разве что взять этот архив лихим кавалерийским приступом. Но попытка не пытка, и на переговоры был отряжен мой друг с неотразимым личным обаянием и убедительными адвокатскими корочками. Эфемерный расчет на то, что они произведут впечатление и двери приоткроются, отчасти оправдался. Директор, выслушав не совсем обычную просьбу, отправил моего ходатая к любезному сотруднику. Тот, покопавшись где-то в закромах минут пятнадцать, вынес наследственное дело номер 272 676, которое назвал «списанным». Означает ли это, что оно подлежит скорому уничтожению, я так и не понял. Ничего копировать он не разрешил, но позволил из его рук осмотреть содержимое.

И опять фатальная неудача. Никаких списков, никакой обнадеживающей конкретики там не было. Тридцатистраничное унылое посмертное делопроизводство было посвящено поиску наследников, каковых за полгода не сыскалось, и выплате мизерной компенсации совершенно постороннему человеку, хоронившему по третьему разряду несчастную Марию Джагупову. Единственной ощутимой пользой от визита в ЦГАЛС было формальное подтверждение того факта, что художница умерла, не оставив наследников, и все ее имущество отошло государству, к коему и следовало обращать дальнейшие вопросы и претензии.

Как известно, «нет таких крепостей, которые не могли бы взять большевики», и я отыскал нотариуса Галину Юрову, описывавшую в мае 1976 года картины Марии Джагуповой. Она еще жива, входит в ветеранский совет Нотариальной палаты, находится в здравом уме и трезвой памяти, только плохо передвигается. Увы, но и здесь меня ждал афронт. Помимо самого факта составления описи, слившегося для нее в один ряд с другими аналогичными событиями, бывшими содержанием ее профессии за долгие годы, она ничего не помнила. Кроме того, она никак не могла понять, зачем мне нужны ее воспоминания, что вызывало понятную настороженность и отчуждение. Ничего поделать с этим было нельзя.

В меланхолическом предосеннем настроении, готовясь подписать акт о безоговорочной капитуляции и подумывая, какие почетные условия себе выторговать у безжалостной фортуны, я, застряв в глухо застывшем, смердящем транспортном тромбе, отчужденно размышлял о мистическом характере различных советских учреждений на примере такой организации, как райФО. Она вроде бы существует в реальном мире, но попытка найти ее концы в интернете тонет в море бессмысленных и дезориентирующих ссылок. Она должна бы подчиняться районным властям, то есть в условиях 1976 года — Исполкому райсовета. Ходить с ним на демонстрацию и в баню, выпивать, разводить шуры-муры и решать вопросы и так далее. Но в архивах Октябрьского исполкома обнаружить ее следы мне не удалось. Упоминаний было море, но самого фонда — нет как нет. Вот, например, в советском здравоохранении существовала четкая вертикаль власти — поликлиника, больница, райздрав, горздрав, минздрав. Но были и больницы городского подчинения, и ведомственные поликлиники, и стационары. То есть наличие вертикали не противоречит наличию многочисленных коллатералей и горизонталей. А милиция или КГБ не подчинялись районным властям вообще, хотя и раскланивались при встрече. У них своя властная вертикаль — участковый, РУВД, ГУВД, МВД.

Звуковым фоном для моих печальных и бесплодных умствований служило автомобильное радио, в течение получаса упрямо твердившее нахальным голосом какого-то эхомосковского пророка нечто маловразумительное про властную вертикаль и федеральное подчинение, делая на этих словосочетаниях явный интонационный акцент. Мол, ну догадайся же, болван! Сколько можно намекать тебе на такие очевидные вещи?! Хватит ходить вокруг да около! Погляди наверх! В это мгновение в голове у меня явственно щелкнул виртуальный тумблер и все осветилось ровным и ярким светом. Ну конечно, как же я, дурак, не догадался сразу! РайФО не подчинялся местной советской власти, хотя и застывал перед ней в лицемерном книксене. Он замыкался на профильную центральную структуру. Разве можно было доверить районным расхитителям социалистической собственности то, что можно присвоить на городском уровне? Не знаю, как там она называлась в 1975–1976 годах, но сейчас она именуется Комитет финансов Санкт-Петербурга!

Я лихо развернулся на сто восемдесят градусов через двойную сплошную, поправил на голове посеребренный бритвенный тазик, прекрасно защищающий от губительных космических лучей, перебросил из руки в руку бессмысленное символическое копье и, пришпорив Росинанта, поскакал к высящейся на горизонте сумрачной горе. Недобрым неоновым светом, напоминающим око Саурона, на ней сияла вывеска «Комитет финансов».

Мое затянувшееся повествование, похоже, приближается к концу, потому что волшебные силы бесчисленных магов и чародеев, полгода загадывавших мне головоломные загадки и уводивших на гибельные ложные пути, наконец истощились и перестали действовать. А их носители молча отступили во мрак, потупив печальные взоры. Пройдя все уровни в этой бесконечной компьютерной головоломке, я оказался перед последним препятствием. Единственной настоящей трудностью теперь представлялся огромный объем фонда Р-1853, хранящегося в Центральном государственном архиве, расположенном в Петербурге на улице Антонова-Овсеенко. Это учреждение с долгой историей, плавно менявшее наименования исходя из обстоятельств текущего момента и политической конъюнктуры. Перечислим их по обратной хронологии:

с ноября 2011 года — Санкт-Петербургское государственное казенное учреждение «Центральный государственный архив Санкт-Петербурга» (ЦГА СПб);

2008–2011 — Санкт-Петербургское государственное учреждение «Центральный государственный архив Санкт-Петербурга» (ЦГА СПб);

1991–2007 — Центральный государственный архив Санкт-Петербурга (ЦГА СПб);

1974–1991 — Центральный государственный архив Октябрьской революции и социалистического строительства Ленинграда (ЦГАОР Ленинграда);

1964–1974 — Ленинградский государственный архив Октябрьской революции и социалистического строительства (ЛГАОРСС);

1941–1964 — Государственный архив Октябрьской революции и социалистического строительства Ленинградской области (ГАОРСС ЛО);

1936–1941 — Ленинградский областной архив Октябрьской революции (ЛОАОР);

1927–1936 — Архив Октябрьской революции Ленинградской области (АОРЛО);

1925–1927 — Архив Октябрьской революции (АОР).

На 1 января 2018 года это хранилище содержит в своих мрачных недрах 4724 фондов и 3 379 329 единицы хранения.

Если хитроумный Кощей Бессмертный и хотел спрятать где-нибудь свою жалкую тощую смерть, то лучше места искать не приходилось.

Фонд Р-1853 (Комитет финансов СПб) содержит в себе 99 описей (часть из них почему-то засекречена), в каждой из которых множество дел с неимоверным количеством страниц. Искать иголку в этом стоге сена, не будучи уверенным, что она там есть, дело неблагодарное, но попробовать стоило, тем более что и деваться было некуда. Это был явный конец пути, и дальнейшей дороги впереди не просматривалось. Это сейчас я понимаю, что для создания аксессуаров и причудливых гарниров у меня еще есть возможности в нескольких государственных хранилищах. Благо, основное блюдо уже приготовлено, пышет жаром и только ждет своего часа, чтобы оказаться на столе в нужное время. Но на тот момент еще не был получен ответ на основной вопрос, так что мелкие детали представлялись совершенно несущественными.

Разумеется, всевозможные внутриархивные поисковики на фамилию Джагупова реагировали со стойкостью красных партизан, которых угораздило попасть на допрос в Гестапо, так что оставалось только выстраивать логические цепочки, чтобы попытаться выяснить, где же могут содержаться заветные сведения. О возможности их уничтожения по истечении положенного времени думать не хотелось, хотя слово «списанное», произнесенное в другом хранилище относительно наследственного дела, не внушало большого оптимизма.

На удивление быстро я нашел то, что гипотетически могло мне пригодиться. Опись 49 представляла собой «Архивную опись дел постоянного хранения Октябрьского Райфинотдела с 1946 по 1990 год». Раскрыв ее, я увидел 151 дело, из которых одно манило меня потенциальной особой ценностью, несмотря на мало что говорящее постороннему и равнодушному глазу название: Дело 62. «Личные дела граждан, имущество которых призвано (так в оригинале — я бы написал «признано») подлежащим конфискации, выморочным и перешедшим по праву наследования к государству: Депелян — Дмитриева». Где-то между таинственным чернооким Депеляном и прозаической простушкой Дмитриевой могла спрятаться и неуловимая Джагупова. Она или находится там — в канцелярском земном представительстве царства мрачного Аида — или ее нет вообще, отчетливо пронеслась тревожная мысль.

Заказать искомые документы через интернет оказалось невозможным. Пришлось тащиться на улицу Антонова-Овсеенко. Этот район в фольклорной ленинградской топонимике некогда именовался «Три хохла» в честь своих «небесных» покровителей — Дыбенко, Крыленко и Антонова-Овсеенко — и примыкал к другой, не менее «сакральной», части города, именовавшейся ширнармассами «Страной дураков», отталкиваясь от наименований составляющих его улиц Наставников, Ударников, Энтузиастов, Передовиков и Новаторов. Так что место для поиска сокровищ, много лет назад зарытых Лисой Алисой и Котом Базилио, выглядело просто идеальным.

Заполнить элементарную анкету, оформить пропуск и заказать материалы оказалось делом пустяковым и очень быстрым — вообще хочется раздать массу виртуальных и реальных комплиментов современным петербургским архивам и их замечательным сотрудникам — и я отправился гулять дней на пять. Как ни странно, никакого невроза ожидания у меня не было, и спал я, против обыкновения, превосходно.

Появившись в архиве в назначенный день и час, не испытывая никакой горячки и не питая особых иллюзий, я получил вожделенную сброшюрованную тетрадь формата А4. Ее начало и конец были плотно закрыты чистыми листами бумаги с надписями «Не вскрывать». Надежно охраняемые законом о защите персональных данных, там попрятались до смерти перепуганные Депелян и Дмитриева. Впервые за сорок лет какой-то хам и невежа потревожил их сладкий сон.

А в центре, накрепко прошитые суровой ниткой, — вот где заканчивается она, нить Ариадны из клубка, которым забавлялся кот Басмановых, временно гостивший у Джагуповой — абсолютно свободно и бесцензурно, наплевав на все защиты личных интересов — а что нам, собственно говоря, скрывать? — лежали почти сто листов увлекательного делопроизводства, посвященного наследству замечательного ленинградского художника Марии Марковны Джагуповой.

Я был первым, кто запросил эти материалы за все время их существования. И опять же, Провидение расположило людей и предметы в той единственно возможной конфигурации, когда законы о защите личных данных перестали действовать в отношении покойной Джагуповой. Ее имущество и творческое наследие стали государственной собственностью, а государственный Левиафан воплощает в себе все, за исключением человеческой личности.

Запросы, отношения, входящие — исходящие… Не всякому понятная и приятная куртуазная поэзия отечественной бюрократии, от чтения которой я получал в тот момент ни с чем не сравнимое наслаждение. Никакие стихи или изысканная проза не смогли бы в тех обстоятельствах заменить для меня благоуханный канцелярит нотариального документа. Но основную часть корпуса бумаг составляли разнообразные списки. И среди них главный, основной, долгожданный, первичный, дорогой и единственный: нотариальная опись имущества, хранившегося в опечатанной комнате коммунальной квартиры номер 29 дома номер 3 по Канонерской улице.

Минуты две-три я помедлил листать эти как будто ослепшие от времени страницы. Все же для тотального уничтожения idee fixe потребно некоторое время. Резкие движения в таком вопросе неуместны и могут привести к каким-нибудь нежелательным кармическим последствиям. Я наступал на эти грабли не один раз. Кроме того, теперь было совершенно ясно, что здесь и сейчас мои поиски по большому счету заканчиваются. А я уже привык к существованию в роли промежуточной — между сосредоточенной ищейкой, уткнувшейся носом в землю, и посторонним зевакой-наблюдателем, сидящим на высоком виртуальном заборе. Ведь лично у меня, кроме эмоциональной вовлеченности и праздного любопытства, не было никакого практического интереса распутывать все эти дела давно минувших дней. Одновременно я прекрасно сознавал, что ни одному человеку на земле я не принесу радости своими открытиями, если они действительно состоятся. Мало того, я отдавал себе полный отчет, какими страшными проклятиями покроют меня все участники и соучастники перемещений и продаж злополучного портрета. Мне было трудно даже представить себе те ярость и разочарование, которые неминуемо обрушились бы на голову незадачливого владельца, узнай он о своем горе-злосчастии.

А полная обойма крупнейших мировых специалистов, как мыши, десятилетия питавшихся отходами творчества Малевича? Проложившие в нем свои ходы-выходы, наладившие неформальные связи и создавшие свой собственный мышиный язык. А список ведущих музеев с их гигантскими юридическими службами, от которых темнеет в глазах и хочется немедленно написать явку с повинной безразлично в каком преступлении? А море газетных и журнальных статей самого что ни на есть комплементарного свойства? Как по отношению к картине, так и к кураторам выставок, принимавших холст в свое закрытое для посторонних «высшее общество». Если робкое обвинение искусствоведа в продаже подделки картины Григорьева было квалифицировано как «плевок в физиономию отечественной интеллигенции» (по выражению М. Б. Пиотровского), то в случае со «сменкой» Джагуповой на Малевича одним плевком явно не отделаешься. Можно гарантированно получить по упрямой голове в прямом и переносном смысле.

Единственное, что искупало все мои усилия, переживания и потраченное время, были судьбы самой Джагуповой и ее подруги Яковлевой. Кто-то может со мной не согласиться, но, на мой взгляд, только ради этого стоило немного потрудиться и даже ввязаться в самую жестокую драку. Их-то, «униженных и оскорбленных», некому было защитить, кроме меня.

Вдобавок, помимо расплывчатых и сентиментальных моральных рефлексий, я отчетливо понимал, что никто на всем белом свете, за исключением меня самого, не был способен довести распутывание клубка небылиц, намотавшихся вокруг портрета Яковлевой начиная с середины тридцатых годов до логического конца в 2018 году. А это, пусть и громко сказано, все же имело некоторое гуманитарное значение. Хотя как минимум несколько человек были в курсе почти всех метаморфоз, случившихся с картиной, никто из них по разным причинам не хотел выяснять все двусмысленные обстоятельства, дышать архивной пылью, писать письма за границу и вообще «выкапывать силовой кабель в неположенном месте». При этом никто из них не был осведомлен о подробном содержании всей истории от начала до конца. Каждый владел своим «участком» нарратива, лишь приблизительно догадываясь о том, что происходило на соседней «дистанции». Весь путь от начала до еще неизвестного на тот момент финала постепенно целиком и полностью оказался под моим властным управлением в результате моих и только моих архивных изысканий.

Я, может быть, согласился бы с их обывательской позицией не ворошить прошлое, иди речь о каком-то другом имени. Но помимо личных отношений двух всеми позабытых женщин оставался еще один заинтересованный человек — Казимир Северинович Малевич, который также, несомненно, ушел бы в долготу лет и веков, обремененный чужим произведением в послужном списке. Все же это настолько крупная стиле-, формо- и смыслообразующая фигура, что не хотелось портить столь явной несуразицей и его биографию.

Шайка сентиментальных женских писательниц во всеоружии готовых романтических шаблонов о неразделенной тайной любви больного мастера к загадочной незнакомке уже готова была выползти из-за угла, расточая лицемерные сладкие улыбочки, чтобы начать свою вредоносную деятельность. Симпатичная девушка-искусствовед, на которой я решил протестировать свои опасения, на вопрос о том, что она думает об этом портрете, особо не раздумывая, ответила, мечтательно закатив глаза, про невыразимые личные отношения между умирающим художником и прекрасной моделью. В общем, прихлопнуть их следовало одним махом, как и всех прочих золотистых навозных мух.

Однако все вышеописанное могло произойти только в одном-единственном случае, представлявшемся очевидным пока только мне. Если бы я безусловно, математически, на уровне абсолютно достоверного документа доказал, что портрет написан Джагуповой. Задача совсем не выглядела простой, хотя полгода тому назад я мечтал найти в ЦГАЛИ просто список ее работ с хотя бы приблизительно совпадающими размерами. Или видел во сне страдающую слоновой болезнью «Женщину с сумочкой» с талией в 142 сантиметра, волшебным образом превращающуюся в модель с почти идеальной фигурой — 82 на 64 сантиметра.

А теперь меня устраивал только инвентарный номер в архивных документах, совпадающий с таковым на спинке картины, хранящейся в сумрачном и бессрочном голландском заточении. С точными размерами и названием, зафиксированными более сорока лет тому назад неподкупным и строгим советским нотариусом. А кому и зачем было его подкупать в то время?

Аппетит приходит во время еды. Главное, не отравиться. Окружающая нас атмосфера многими описывается как невообразимо токсичная. Головокружение от успехов никого еще не доводило до добра. Набрав в легкие побольше воздуха, я зажмурился и прыгнул в черную холодную воду.

Глава 5

Летальный исход

Сейчас, кажется, в среде людей, интересующихся всевозможными культурологическими материями, преобладает представление о культуре как о чем-то изначально присущем, имманентном определенному обществу. Самосоздающимся в соответствии с механизмами, описанными Рут Бенедикт в книге «Модели культуры». Один «этос» может полностью или частично не совпадать с другим «этосом». «Что русскому здорово, то немцу смерть». И наоборот. Например, индейцы амазонского племени бороро считают себя большими красными попугаями арара. А их соседи из племени трумаи, даром что живут неподалеку, напротив, описывают свой статус как принадлежность к водным рептилиям. И ничего с этим не поделаешь. Все давно и жестко предопределено. Не свободный человек является хозяином своей судьбы, а, как пишет Светлана Лурье в предисловии к книге Бенедикт, «социальное и культурное окружение фактически лепит из личности все, что ей угодно, личность становится как бы частью культуры». Лишается тем самым субъектности и богоподобия, свободы воли и личной ответственности.

Впрочем, этнонимы или именования социумов можно перетасовывать по собственному усмотрению и произволу, не наступая, по возможности, на мозоль политкорректности, чтобы не нервировать стоящую на страже — чуть не написал «на стреме» — прогрессивную общественность или политическую полицию, что, в общем-то, одно и то же. Это создает возможности создания множества ни к чему не обязывающих вербальных конструкций, дающих средства к существованию бесчисленных гуманитариев, культурологов и просто жуликов.

Нотариус Галина Юрова, техник-смотритель Тамара Кабанова, понятая Василиса Горбатюк, старший инженер Главного управления культуры Тамара Болознева, консультанты по пропаганде ЛОСХ Елена Клочкова и Александра Цветова 18 мая 1976 года (на самом деле их работа продолжалась несколько дней, вплоть до 31 мая) словом и делом доказали, что они придерживаются более традиционных взглядов на культуру. Они не атомизировали ее на отдельные «этосы», не вели пустые дискуссии, а рассматривали как нечто самоценное, однородное и, что особенно важно, противостоящее не соседям по евразийской равнине, а природному хаосу и дикому варварству. Взгляд совсем непопулярный в наше экологически-ориентированное время.

Они сняли печати и подробно измерили, описали и справедливо оценили, сообразуясь со своими представлениями, все, что находилось в комнате. От стоптанных румынок и вытертого жакета до картин, каковых оказалось более 200. Выморочное имущество было оценено в десять тысяч двести семьдесят один рубль шестьдесят копеек. Я привожу эти, казалось бы, ничего не говорящие современнику цифры, потому что очень скоро они сыграют свою роль в последующих удивительных событиях.

Пока же меня интересовало только одно. Я хотел найти «Яковлеву», но, сто раз обжегшись в своих напрасных упованиях и фантастических версиях, прагматически предполагал, что «Женщина с сумочкой» из списка ЛОСХа радикально уменьшится в талии со 142 до примерно 60 сантиметров и приблизится к почти модельным размерам расфранченной супрематической красотки с Канонерской улицы. Тогда я мог бы сформулировать вежливую гипотезу и опубликовать ее в форме заметки в какой-нибудь вульгарной сетевой многотиражке. Рассчитывать на большее мне уже не приходилось. Жизнь приучила довольствоваться малым.

Вооружившись мощной лупой с подсветкой, строка за строкой я начал разбирать нотариальную «скоропись» прошлого века, мысленно благословляя писавшего анонима. Имея опыт работы с архивными историями болезни, я очень хорошо знаю, что такое «врачебный почерк» и до какого отчаяния, вкупе с мигренью и приступом глаукомы, он может довести исследователя, особенно в неумеренных дозах. С другой стороны, старая многотомная эпопея страданий какого-нибудь безумца, запечатленная несколькими поколениями ординаторов, получавших «литературное» удовольствие от собственных писаний, иногда перерастает в настоящий авантюрный роман с предсказуемым и, увы, грустным концом.

Писарь, помогавший нотариусу в далеком мае 1976 года, или сам нотариус, если он собственноручно составлял многостраничную опись, явно хорошо успевал в школе на уроках чистописания. Строки ложились идеально ровно, и смысл всех слов и цифр был абсолютно понятен с первого же взгляда. Но что это меняло?!

Нет на белом свете таких горестных выражений, способных описать постигшее меня разочарование. Вторая страница описи[104] начиналась с позиции номер «8». «Женщина с сумочкой», оцененная в 50 рублей, была поперек себя шире и точно укладывалась в 142 сантиметра, фигурирующие в списке ЛОСХа. Полгода изменчивая надежда маячила на горизонте, приманивала, кружила голову, вертела хвостом, отталкивала, интриговала и вот. Все было кончено.

Просто из чувства долга я стал листать реестр картин дальше, пока не дошел до седьмой страницы нотариальной описи. При взгляде на позицию «53», как пелось в некогда популярной молодежной песне, «мое сердце остановилось, мое сердце замерло… отдышалось немного и снова пошло».

Первая страница нотариальной описи имущества Марии Джагуповой

(ЦГА. Ф. 1853. Оп. 49. Д. 62. Л. 47)

Вторая страница нотариальной описи имущества Марии Джагуповой. Первая позиция под номером 8 — «Женщина с сумочкой»

(ЦГА. Ф. 1853. Оп. 49. Д. 62. Л. 47 об.)

Оцененный ровно в тридцать сребреников (рублей) — цифра, безусловно, символическая во многих измерениях этой истории, — на меня смотрел «„Портрет Яковлевой“, 64 на 82, без рамы, 1 штука, состояние хорошее»[105]. Размер буквально до миллиметра совпадал с параметрами, указанными в каталоге-резоне хитроумного парижского доктора Андрея Накова.

Сразу скажу, что после обнаружения списка работ художницы в фонде ЛОСХа в ЦГАЛИ, где отсутствовало упоминание о портрете Яковлевой, и после таинственного исчезновения списка картин Джагуповой из ее фонда в том же архиве я совершенно не надеялся на такую немыслимую удачу. Она меня буквально ошеломила, выбила из седла настолько, что я оставил все бумаги на столе и пошел прогуляться вокруг здания архива, благо погода была прекрасная, чтобы привести в порядок взбесившиеся нервы.

В этом месте рассказа, находись я внутри настоящего детектива, следящим за мной преступникам или специальным агентам ЦРУ или ГРУ следовало бы похитить бумаги или хотя бы подменить их на заранее приготовленные фальшивки. Но ни один человек во всей вселенной не знал, что я нахожусь в этом архиве. Ни одна живая душа понятия не имела о моей находке. Разве что Джагупова и Яковлева, сидя на облачке и, как пелось в другой песне, «свесив ножки вниз», с интересом наблюдали сверху за течением событий. Они-то понимали, что в их совместной судьбе наступил долгожданный переломный момент.

Воображение рисовало различные варианты развития линий повествования, но никакая, пусть и самая смелая, фантазия не могла предугадать тот поворот судьбы, что стал мне известен, когда я вернулся в читальный зал. Это лишний раз доказывает, что даже самый изощренный сочинитель никогда не сможет соревноваться с жизнью в выдумывании сюжетных зигзагов. Писатель, даже прочно встроенный в коллективный поток сознания и увлекаемый им в неизвестные дали, все равно руководствуется вымышленными интересами и мотивами.

Страница нотариальной описи имущества Марии Джагуповой с упоминанием «Портрета Елизаветы Яковлевой» (позиция 53)

(ЦГА. Ф. 1853. Оп. 49. Д. 62. Л. 49 об.)

Жизнь определяется только суммой свобод миллиардов человеческих воль в единицу времени. И акаузальным смысловым взаимодействием. Тем, что имел в виду Набоков, писавший, что российская история на определенном этапе может рассматриваться как «перегон между станциями Бездна и Дно». К этому я бы, конечно, добавил параллелизм Ипатьевского монастыря и дома Ипатьевых, Распутина и Путина, но кто только до меня этого не делал, упражняясь в поверхностных ассоциациях и символических параллелях. На самом деле окружающий мир и вправду полон тайн, лишь малая часть из которых дает о себе знать поверхностными словесными парадоксами. А действительность, будучи и глубже, и мудрее, чем мы можем себе представить, не устает демонстрировать нам бесконечные примеры полной несостоятельности всех наших представлений о «рациональном» устройстве видимого мира. Мамардашвили писал об этом так:

…есть какие-то внутренние законы у событий или какая-то внутренняя форма, выражающаяся часто какими-то почти магическими переголосками, перекличками, то, что символисты называли соответствиями (correspondences)[106].

Другое дело, что позитивистские методы познания совершенно непригодны для исследования такого рода переживаний. Инсайт, состояние «самадхи» или «океаническое чувство», метанойя и катарсис доступны только свидетельскому описанию в рамках «многообразия религиозного опыта», «экзистенциального озарения», описанного Ясперсом, или свободного художества. Живописного, музыкального или литературного. «Чтобы принять откровение, нужно его уже знать, оно уже должно быть, иначе мы его даже не могли бы узнать», — продолжает философ. Имея собственный мистический опыт в этой тонкой сфере, лежащей на грани двух миров, я многократно пытался для самого себя выразить его в рациональных формах, пока не убедился в полной методологической невозможности такого рода попыток — «О чем невозможно говорить, о том следует молчать», пишет Витгенштейн, заканчивая «Логико-философский трактат» и имея в виду, очевидно, дискурсивное мышление. Это суждение, однако, совершенно не отменяет попыток постижения иной реальности с помощью всевозможных изобразительных средств или особых состояний сознания.

Дальнейшие события я опишу не столь подробно, потому что для постороннего и равнодушного читателя, автоматически скользящего по поверхности строчек, все эти списки и номера могут оказать услугу разве что в качестве снотворного и ничего более. Хотя сам я чрезвычайно люблю печатные реестры во всех их архаичных дотошностях и давно утративших актуальность подробностях. Сухие списки промтоваров, вывезенных Робинзоном Крузо с погибшего корабля, представляются мне базисом европейской цивилизации. Ведь никто не узнает, не дочитав до конца, что бочонок с подмокшим порохом на самом деле может хранить в себе еще много полезного и смертоносного зелья, способного помочь расправиться с шайкой каннибалов и спасти невинную жертву.

Так Даниил Хармс, отправляясь на короткое время из Ленинграда в Детское Село, составлял подробный список предметов, способных пригодиться ему в пути и оградить от ужасов окружающего мира. А он-то знал толк в психопатологии обыденной жизни.

Как ни крути, это не только способ психологической защиты, но и вернейшее средство от всевозможных мошенников и жуликов.

Справка Ленинградского отделения Художественного фонда РСФСР о взятии на учет картин Марии Джагуповой

(ЦГА. Ф. 1853. Оп. 49. Д. 62. Л. 21)

Некогда составленный и подписанный прозаический канцелярский документ способен обрушить гигантскую пирамиду, составленную из лжи и фантазий. В качестве примеров можно привести секретные протоколы к советско-германскому пакту или Катынское дело. Вот почему власть в любой стране мира так болезненно относится к вопросу об открытии архивов. Правда, действовать медлительная Немезида иногда начинает с опозданием, перекрывающим все сроки давности, но тут уж ничего не поделаешь. Впрочем, конечный суд ничего не знает ни о каких сроках. У него совсем другой отсчет времени, принципы доказывания и представления об ответственности.

После смерти Джагуповой, против рутинного коммунального разбойного обыкновения, хищные соседи и пьющие горькую дворники ничего не украли, педантичные нотариусы все описали, а затем состоялось самодеятельное представление на тему прокимена Великой Пятницы «Разделиша ризы моя себе, / и о одежди моей меташа жребий».

Государственный музей истории религии и атеизма получил на вечную молитвенную память две иконки. Ленинградский государственный архив литературы и искусства (ЛГАЛИ) — ныне ЦГАЛИ — два объемистых чемодана документов, десять книг по искусству и 1154 штуки всевозможных рисунков и этюдов общим весом 116 кг.

Пермская художественная галерея оказалась счастливой обладательницей 15 полноценных полотен. Эвакуация в Молотов через 30 лет аукнулась благородным поступком бескорыстных местных музейщиков.

А Музею истории Ленинграда отписали 20 живописных работ, пошедших ему впрок. Часть этих картин несколько раз выставлялась на временных выставках за последние годы, а одна вроде бы постоянно висит на стене в одном из филиалов. Среди них и автопортрет художницы 1934 года, экспонировавшийся в ГРМ в далеком 1935 году[107]. И вообще, Марию Джагупову в этом музее ценят и любят.

Не пропали даром и усилия заслуженного художника России Бориса Угарова. Ленинградское отделение Художественного фонда РСФСР в лице некого товарища Савченко В. П. рапортовало 8 декабря 1976 года в Октябрьский райфинотдел о том, что 96 картин Джагуповой, принятые по акту 05–36 от 28 сентября 1976 года, взяты этой организацией на учет и ответственное хранение[108].

Я уже писал выше об этих картинах[109].

Хорошо было бы узнать их дальнейшую судьбу. Хотя не думаю, что возможно обнаружить все концы. Знающий человек рассказывал мне, что видел картину «Мордвиновой», некогда бывшую работой Джагуповой. Другой описывал аналогичные трансформации с работой «Кондратьева», имевшей «в девичестве» иное авторство. У меня самого есть некоторые смутные опасения, касающиеся натюрморта Анны Лепорской, хранящегося в одной частной коллекции. Убедиться в основательности этих подозрений теперь отчасти будет возможно, сверив номера. Например, позиция 77 — см. Приложение 6 — до миллиметра совпадает с лотом 97, проданным аукционом MacDougall’s в июне 2007 года7. В списке картин, переданных в ЛОСХ, он назывался «Школьницы», а в аукционном каталоге — Two Young Pioneers, Oil on canvas, 94*79.

Разница между пионерами и школьниками для меня, учившегося в советской школе, близка к нулю.

Картина Марии Джагуповой «Школьницы».

Воспроизведена в каталоге аукционного дома MacDougall’s

Картина Марии Джагуповой «Южный пейзаж с тополями».

Воспроизведена в каталоге аукционного дома MacDougall’s

Позиция 10 из первого списка в Приложении 6 — «Южный пейзаж с тополями», 64 × 74, холст, масло, скорее всего преобразилась в лот 98 того же аукциона[110] — Landscape, Oil on canvas, 63 × 74.

Я думаю, что это даже хорошо. Точнее, совсем неплохо. И судьба работ Джагуповой, прошедших через серьезные западные аукционы, высоко и справедливо оцененных, опубликованных в каталогах и проданных на открытых торгах, только идет ей на пользу. Даже если их изъятие из хранилища Худфонда прошло с нарушениями грозного российского законодательства. Это лучше, чем сгинуть в безвестности или утратить авторство.

Люди, заплатившие за эти картины большие деньги на публичном аукционе, наверняка хранят их должным образом, проявляя внимание и уважение к памяти художницы. Чего никак нельзя сказать о ее коллегах и сотоварищах из ЛОСХа. Если работы ушли «налево» без всякой фотофиксации и превратились в фальшивые де-факто картины финансово более востребованных мастеров, то это можно назвать гнусным мародерством. И добро бы таким позорным промыслом занимались чужие люди или несмышленые комсомольские варвары, но никто из посторонних не имел доступа в закрома Союза художников. Даже члены ЛОСХа с многолетним стажем и выдающимися заслугами рассказывали мне, что никогда не бывали на верхнем этаже здания на Большой Морской улице, где за семью печатями располагалось гигантское хранилище произведений ленинградских художников, формировавшееся на протяжении многих лет. Формально оно находится там и сейчас, но что происходит внутри, неизвестно. Возможно, проходящая сейчас в связи с иском Министерства юстиции о ликвидации петербургского отделения Союза художников тотальная ревизия прояснит положение. Я написал в это учреждение несколько вежливых писем и раз пять встречался со всевозможными функционерами, которые очень удивлялись наличию у меня на руках списка работ Джагуповой, переданных в 1976 году в их Союз. Рефреном звучало: «А эта бумага у вас откуда?» А про себя, возможно, другое: «Ведь все уничтожено!»

Последняя информация, полученная от них, свидетельствовала, что ни одной картины художницы, как и документальных следов их пребывания, в Союзе художников не обнаружено. Ни одной! Бог им всем судья.

Впрочем, обо всем по порядку. Хотя еще одно небольшое отступление.

Ведущая институция национального искусства — Государственный Русский музей, на ступенях парадной лестницы которого мы когда-то познакомились с нашими героями, не проявил ни малейшего интереса к получению в свои фонды работ Джагуповой, чего, впрочем, нельзя сказать о некоторых его пронырливых сотрудниках, действовавших, если можно так выразиться, частным порядком и в более поздние времена. Я специально поинтересовался неофициально, есть ли в ГРМ ее произведения. Оказалось, есть один эстамп 1959, кажется, года. Однако фотографий этого эстампа, как водится, никто не делал. Может быть, я ошибаюсь относительно наличия ее картин в ГРМ, но легальных способов проверить эти сведения у меня нет. В печатном каталоге ее фамилия не значится[111].

Впрочем, у сотрудников этого музея есть весьма уважительные основания для пренебрежения наследством малоизвестной одинокой художницы.

Как раз в то время, когда происходили нотариальные перипетии с ее наследством, летом 1976 года, директор ГРМ Василий Пушкарев отчаянно пытался заполучить в государственную собственность работы Малевича, находившиеся в музее с 1930-х годов на временном хранении. Наследницы основоположника супрематизма Нинель Быкова и Уна Уриман написали письмо в Министерство культуры с просьбой поскорее вернуть им их фамильное имущество.

Подозреваю, они уже понимали, каким сокровищем номинально владеют. Пушкарев вступил с ними в долгие и мучительные «переговоры с целью получения дарственных». Да-да, не купчих, а дарственных. Если кто-то услышал слово «вымогательство», то я его не произносил. Оно просто носится в воздухе. История эта необычайно любопытная и пролонгированная на десятилетия, как и джагуповская, впрочем. Но к нашим сюжетам она имеет лишь то отношение, что все ее участники ходили туда-сюда по Невскому проспекту в одно и то же время, спотыкались о неровности асфальта, шепча про себя фамилию Малевич, пили кофе в «Сайгоне», глазели по сторонам и могли видеть, разглядывая пыльную витрину комиссионного магазина, одну удивительную и примечательную картинку. Об этом, однако, чуть позднее.

И это все? Можно передохнуть? Нет, не все. «И еще не весь развернут свиток / И не замкнут список палачей…» — как писал Максимилиан Волошин.

Не совсем понятно, какими критериями руководствовались компетентные специалисты-искусствоведы ЛОСХа, какие получали руководящие указания, но часть живописных произведений была, очевидно, признана, как принято сейчас говорить, «маловысокохудожественными» и без колебаний отправлена на реализацию в комиссионный магазин, расположенный по адресу Невский проспект, д. 102.

Заведение это представляло собой вульгарную ленинградскую комиссионку, но с очень высокими потолками и претензией на дешевый опереточный аристократизм. На первом этаже торговали разнообразной подержанной рухлядью. Шубами, пальто, костюмами, ботинками и прочим, как говорят домушники, «мягким товаром». А на галерке, куда необходимо было подниматься по обшарпанной мраморной лестнице, буквально «возносясь ввысь», всевозможным «искусством». В основном, картинами. В заключительных кадрах советской рекламы, которую легко можно найти в интернете, мелькает это примечательное место[112].

В предреволюционный период здание, где располагался описываемый магазин, принадлежало купцу с «говорящей» фамилией Змеев. У него арендовали помещения редакция большевистского журнала «Вестник Жизни» и сатирический журнал «Адская почта». Духи преисподней очевидно еще долго кружили над этим местом в поисках легкой поживы.

До открытия в 1980-е годы — не помню точно когда — специализированного магазина на Наличной улице, имевшего невообразимо сложное административное подчинение (то ли Союз художников, то ли Академия художеств, то ли все вместе плюс торговое ведомство), это была единственная коммерческая точка в Ленинграде, где можно было легально купить или продать произведение искусства, условно подходившее под рубрику «антикварная живопись». Для современных живописцев, графиков и прикладников существовала лавка «Союза художников» в самом начале Невского, сам ЛОСХ и выставочный зал СХ РСФСР на Охте, открывший свои двери в 1970-м году. Там тоже присутствовала какая-то коммерческая составляющая, и можно было за сравнительно небольшие деньги украсить свой социалистический быт.

Всевозможная бронза и фарфор имели значительно больше возможностей для реализации. Часы и канделябры, особенно точно определявшиеся как «грузинский товар», благодаря всевозможным «прибамбасам» и «наворотам», повышающим социальный статус владельца сообразно вложенным в их приобретение деньгам, все же имели какую-то утилитарную ценность. В них можно было воткнуть свечку или определить по их бою, который час. Картины, памятуя суждение Оскара Уайльда об абсолютной бесполезности искусства, такими качествами никогда не обладали. Использовать их в народном хозяйстве было затруднительно.

Принадлежал магазин номер 24 на Невском проспекте, д. 102, структуре под названием Ленкомиссионторг (ЛКТ), впадавшей в свою очередь своими изобильными «водами» в «море» Управления торговли промышленными товарами, бывшее в свою очередь частью необозримого «океана» Главного управления торговли Ленгорисполкома. Это важно иметь в виду, поскольку в торговых точках, входивших в ЛКТ, царили строгие пуританские правила, умерявшиеся только простой и понятной человеческому сердцу коррупцией. А также разными хитростями, практикуемыми испокон веков коммерческими людьми. Установления, определявшие правила покупки и продажи бывшего в употреблении хлама и всякой бытовой техники, были прописаны аж в 1956-м оттепельном году и не менялись до самой смерти советской торговли в жестоких объятиях свободного рынка. Вещь, не пользующаяся спросом у населения, по истечении установленного законом времени сурово уценивалась.

Я сам, будучи совсем молодым человеком, странствуя по солнечной стороне Невского проспекта и слогом Марлинского беседуя с приятелями, заходил в этот магазин просто поглазеть по сторонам. Денег у меня не было, как и стен, требовавших украшения картинами, но любопытства было не занимать. Помню воочию или со слов конфидентов гигантский варварски яркий диптих Аристарха Лентулова под названием «Голгофа» — в магазине, «страха ради иудейска», он именовался немного иначе. Занимавший половину галерки и постоянно терявший в цене, он безусловно доминировал среди худосочных и бледных живописных собратий до того момента, когда его милостиво не соизволил купить за сущую финансовую безделицу некто Розенфельд. Не следует его путать с родным братом Беллы Шагал Яковом Самойловичем Розенфельдом, также не чуждым прикосновению к прекрасному. Это был какой-то другой, никому неведомый и таинственный Розенфельд, владевший, как видно, тайнами предсказания будущего.

Не так давно я видел эту картину Лентулова в Москве. Стоила она около пяти миллионов североамериканских долларов, и, кажется, от прилипчивых интересантов не было никакого отбоя. Занимательно было наблюдать, на фоне такого пренебрежения потрясающим «бубнововалетским» Лентуловым, как, со скоростью утилизации в голодный год горячих пирожков с дохлой кошатиной, расхватывалась всякая так называемая «русская школа», не имевшая как тогда, так и сейчас никакого художественного значения, кроме ура-патриотического. Все же безоглядная любовь к родине и настоящее искусство не всегда совпадают в реальных пространствах. Только в «умышленных» и вымышленных.

Продолжим, однако, про Джагупову. После того, как музеи, ЛОСХ и архив забрали то, что им было нужно для полного счастья, пришла очередь самого государства, уважившего народную интеллигенцию, заявить о своих неотъемлемых правах.

Хмурым октябрьским утром 8 октября 1976 года (в реальности процедура заняла несколько октябрьских дней — восьмое и двенадцатое октября) старший экономист В. М. Соловьева, зав. складом номер 2 Корзунова З. В. и товаровед Иванова А. М. составили «Акт описи и оценки имущества номер 24, принадлежавшего Джагуповой М. М.». Этот последний документ, подводивший окончательный итог взаимоотношениям художника и государства, человека и общества, важен для нас не меньше, чем первичная нотариальная опись. А для моего расследования даже значительно больше. Тем паче, что при его составлении присутствовала все та же искусствовед Е. А. Клочкова, консультант по пропаганде ЛОСХа, которая, собственно говоря, и производила окончательную материальную оценку.

Воодушевленный активным долголетием нотариуса Галины Юровой, я попытался найти следы этой Клочковой в обитаемой части вселенной. Вдруг она еще жива и может, как непосредственный участник событий, рассказать что-нибудь интересное и поучительное. Увы, и она давно покинула этот скучный мир живых, что сухо констатирует сайт ЛОСХа — Клочкова Елена Александровна (19.09.1921-08.06.1996). Такая же судьба постигла и другого искусствоведа — Александру Владимировну Цветову (31.07.192111.12.1984), принимавшую участие в составлении нотариальной описи.

А жаль, ведь мне так не хватает свежей «человечинки» реальных свидетелей и их сбивчивых объяснений случившейся удивительной метаморфозы. Как униженная, мнительная золушка из выморочного имущества коломенской старушки — Джагупова жила в петербургском районе Коломна, который и сейчас лежит на отшибе всех больших путей и дорог (даже метрополитена там нет) — оказалась звездой в Париже и Лондоне. Ударилась ли она оземь, вошла ли в пылающий костер, бросилась ли в кипящую воду, чтобы обернуться прекрасной принцессой? Или совершила все три действия сразу? А может быть, ее просто поцеловал некто вроде Мефистофеля — простой русский черт, нанеся при этом незаметно на спину черную метку с супрематическим квадратом? Не знаю.

Причем меня занимает не столько фактическая сторона дела — она совершенно прозрачна, хотя и удивительна, — сколько психологическая мотивация людей, изучавших историю искусств в Ленинградском университете имени А. А. Жданова или Академии художеств. Ежедневно, на протяжении всей жизни имевших дело с картинами, выставками и художниками. Закаленных бойцов идеологического фронта, собаку съевших в дискуссиях о живописи, рисунке и композиции. Воевавших не на жизнь, а на смерть с формалистами и абстракционистами всех мастей. Стойких разоблачителей вражеских диверсий и провокаций на ниве искусства. Что это? Личное эмоциональное выгорание, постепенная замыленность зрения или изначальный «свиной глаз», очень часто присущий «профессионалам от искусства»? Иначе они не производили бы в товарных количествах столько безвкусицы и художественной тухлятины.

Или социально-политическая установка по борьбе с формализмом, подхваченная ими от небесного патрона их университета товарища Жданова, плавно спланировала на уровень коллективного бессознательного и закрепилась там навечно? Думаю, второе верно.

И компетентный очевидец в своем дневнике дает предельно жесткий ответ на мои вопросы: «Даже тетки из райкома партии не так страшны, как лосховские. Те, лосховские, имели соответствующее образование — и уже потому стояли твердо»[113]. Я сам множество раз сталкивался с аналогичными поворотами судьбы, когда весьма продвинутые и все понимающие современники, что называется, «в упор» не видели своего счастья. Ну ладно счастья — это разговор особый и трудно формализуемый — банального материального благополучия, на которое они были «заточены» самой природой своих профессиональных занятий.

Лет двадцать тому назад мои добрые знакомые попросили помочь им в продаже гигантской живописной работы Ильи Машкова «Натурщицы в мастерской». Картина эта была довольно знаменитой среди людей, интересующихся искусством начала ХХ века. Впервые она появлялась на выставке общества «Бубновый валет» в 1916 году, а потом несколько раз каталась по заграницам с экспозициями Фонда культуры в бытность его главой Дмитрия Сергеевича Лихачева. Воспроизводилась во всех каталогах, монографиях и, кажется, даже на рекламных афишах, привлекая всеобщее внимание своей грубоватой «нативной» эротикой и немудреной символикой. Она безусловно вступала в противоречие с типовыми фантазиями постсоветского человека, раздираемого манией величия и чувством собственной неполноценности. Казалось бы, этот ценностный конфликт должен был обеспечить невообразимые финансовые перспективы. Но не тут-то было.

К моему удивлению, никто эту картину долгое время не покупал даже за сравнительно небольшие деньги. Придирчиво рассматривавшие ее потенциальные покупатели — люди состоятельные и оборотистые — брезгливо морщились и говорили, что натурщицы «уж очень некрасивые» или похожи на каких-то бывших родственников, которых хотелось бы видеть не в обнаженном виде на стене гостиной, а в гробу. Что размер великоват и картина не влезает в машину (это было сущей правдой), и несли прочую подобную ахинею.

Илья Машков. Натурщицы в мастерской, холст/масло, 1916 год.

Источник фотографии https://artchive.ru/artists/1216~Il’ja_Ivanovich Mashkov/works/370670~Naturschitsy_v_masterskoj

Полгода или год она занимала половину моей квартиры, вызывая противоречивые эмоции у гостей, но в конце концов с большим трудом нашла себе постоянного владельца за какую-то сравнительно невеликую сумму[114].

Прошло несколько лет, и цена в пять-семь миллионов долларов за эту работу уже никак не выглядела бы преувеличением ее реальной стоимости. Скорее наоборот. Какой небесный «худсовет» определяет такие причудливые перемены в калькуляциях?! Где подводят этот жестокий «гамбургский счет»?

Хотя, с другой стороны, все мы знаем не менее впечатляющие примеры катастрофических падений цен на предметы, совсем недавно будоражившие и без того воспаленное воображение. Говорят, что какой-то японский мизантроп даже завещал похоронить себя вместе с купленным за бесконечные миллионы долларов Ван Гогом. И, кажется, не совсем настоящим при этом. Тонкое, но весьма извращенное, на мой вкус, желание даже на том свете оказаться с дорогущим фуфлом под мышкой. А может быть, это был его единственный добрый поступок за все время земного существования? Убрать хотя бы одну фальшивку из публичного оборота. В таком случае это было весьма похвальным распоряжением душеприказчикам и наследникам.

Вместе с тем, если принять за основание концепцию, что ценится не сам художественный предмет, а сопутствующая ему культурная мифология и всевозможные чаяния, то все встает на свои места. Правда, возникает прямая аналогия с прибамбасами, очаровывавшими абхазских торговцев мандаринами, конвертировавших свои сверхдоходы в аляповатую бронзу и пошлейших фарфоровых путти. Впрочем, у каждой социальной группы своя система ценностей, свои авторитеты и «мандарины» и свои эстетические стандарты. Не нам о них судить. Думаю, что со мной согласится каждый, кто дочитает до конца всю историю.

Умело раскрученная торговцами и полная истинного драматизма история импрессионистов, русского авангарда, абстракционизма, концептуализма или стрит-арта способна принести миллионы и миллиарды. И стать полноценной главой в истории мирового искусства. Лишь бы в ней обильно текла настоящая кровь, голодом сводило животы, чахотка сжигала молодые легкие, а реальная петля затягивалась на тонкой шее. Но просто прекрасная картина неизвестного художника зачастую обыденно «не находит спроса у покупателей», как пишется в официальных документах, в чем мы не замедлим убедиться прямо сейчас. Или взлетает, как ракета, обретая нужное громкое имя, место в востребованном контексте и нагловатого спонсора — я чуть было не написал сутенера, — опекающего ее на старте карьеры и получающего немалые дивиденды в дальнейшем. Можно сказать, всю последующую жизнь стригущего свои бесконечные выигрышные купоны.

Я сам оказался невольно вовлеченным в такого рода проект, связанный с именем замечательного русского художника Павла Федоровича Челищева, умершего в 1957 году в полной людской оставленности и позабытости. В 1930-е годы он общался с «правильными» людьми — Гертрудой Стайн, Сальвадором Дали, Андре Бретоном, etc., — что навеки «прописало» его в первых рядах европейского сюрреализма и символизма и вывело из провинциального «гетто» русского искусства. Потом он уехал в Америку, где тоже был весьма успешен и в начале 1940-х годов даже устраивал персональную выставку в МОМА. После войны он вернулся в Италию и умер, погруженный в метафизические размышления, в добровольном затворе во Фраскати, неподалеку от Рима. Гигантское полотно «Феномены», ныне украшающее (а для кого-то, возможно, «устрашающее») постоянную экспозицию ГТГ, его близкий друг Линкольн Кирстайн в 1962 году лично привез в кабинет Екатерины Фурцевой свернутым в гигантский рулон. Надо отдать должное министру культуры СССР, распорядившейся передать произведение явного «дегенеративного искусства» в музей, а не отправить на городскую свалку. Все же советские чиновники первого ранга, даром что были внешне «дубоваты», иногда обладали «нутряной» смекалкой и видением недоступной их осознанному пониманию отдаленной перспективы.

Массу других картин и рисунков получила по завещанию сестра Челищева Александра Заусайлова, тихо жившая в Москве и дождавшаяся хрущевской оттепели. Провалявшиеся несколько лет без движения картины были проданы наследниками буквально за копейки, в чем я тоже принял посильное участие в качестве покупателя. На западных аукционах его вещи тогда тоже почти ничего не стоили. В моде было совсем иное «искусство».

Но грамотная кампания по «раскручиванию» художника — а в его случае необходимо было просто «реанимировать» старые связи с европейским модернизмом первого ранга, чуть иначе расставить акценты и вытереть пыль с поблекших фотографий и холстов — моментально принесла свои плоды. Несколько успешных выставок, нужные статьи и толковые монографии сделали его чуть ли не хедлайнером, а цены на картины подняли до небес. Все же редко кто из соотечественников так запросто писал портреты Джойса и Эдит Ситвелл. Новый русский коллекционер, полагающий, что хорошее воспитание, рафинированность и допуск в высшее общество можно купить за деньги или взять нахрапом, принялся судорожно «колотить» в аукционных залах Европы и Америки, задрав стоимость живописи до заоблачных высот. В случае с Челищевым это было полностью оправданно. Частная инициатива и купеческая сметливость полностью заместили собой неповоротливый государственный «разум». Хотя и Фурцевой не откажешь в стихийном стратегическом предвидении, да и просто в добром женском сердце.

Первая страница Акта описи и оценки картин Марии Джагуповой, отправленных на реализацию в комиссионный магазин номер 24

(ЦГА. Ф. 1853. Оп. 49. Д. 62. Л. 28)

Страница «Акта описи и оценки» картин Марии Джагуповой.

Позиция 48/53 — «Портрет Елизаветы Яковлевой» / страница нотариальной описи имущества Марии Джагуповой

(ЦГА. Ф. 1853. Оп. 49. Д. 62. Л. 33)

С Джагуповой случилось обратное. Ее постарались навсегда вычеркнуть из русского искусства, из родного творческого союза и из исторической памяти. Лишить не только имени и авторства собственных картин, но даже биографии. Хотя, сказать по правде, я бы никогда не стал сравнивать эти два имени, когда бы не криминально-оценочный нарратив. Все же это совсем разные величины и планеты, двигающиеся по собственным, нигде не пересекающимся, траекториям. Впрочем, сейчас даже в ведущих музеях на столах сотрудников и руководства большей частью видишь не профильные журналы, а аукционные каталоги. И разговоры об искусстве, вместо причудливых идеологем и концепций, с тоскливой неизбежностью конвертируются в фунты, доллары и евро, не имея других осязаемых ориентиров и опознавательных знаков. Причем делается это в ужасающей плебейской манере.

Вот как рекламируется лекция о Петрове-Водкине в современном Петербурге: «С 3 июня „Натюрморт с сиренью“ 1927 года — самая дорогая русская картина, стоящая больше 9 миллионов фунтов стерлингов. У нее есть „близнец“ — написанная в 1932 году „Черемуха в стакане“ из Русского музея, где находится лучшее собрание работ художника. <…>

На нашем арт-завтраке мы разберем не менее ценное произведение Петрова-Водкина „Мельница“, написанную в 1912 году, находящуюся в собрании KGallery, и продолжим рассказ об удивительной живописи русского художника».

Проходит это «пафосное» мероприятие под заголовком «Петров-Водкин вырвался вперед!». Вход 580 рублей, причем в эту цену входит и какое-нибудь «скудное брашно». Кофе с черствым круассаном или что-то вроде этого. Пошлятина, конечно, редкостная, но не безграничная. Аналогичное мероприятие, посвященное Сомову, называется «Раздевая маркизу». Ну что тут поделаешь? Не на конюшне же сечь.

А коли так, то Мария Джагупова имеет полное право потеснить не только сгрудившуюся перед ней толпу коллег и товарищей, не только заносчивых толстопузых грандов Союза художников СССР, не только носителей первых имен русского и советского искусства. Ввертываясь своим узеньким плечиком все вперед и вперед, расталкивая соседей, она должна занять свое место в самом первом ряду. Посреди самых великих и знаменитых, если судить потенциальной материальной оценкой, формулируемой в международных денежных знаках и восторженных откликах. Правда, речь идет только о качестве живописи, но отнюдь не о ее имени. Увы, ее совсем никто не знает. Ее просто принимают за кого-то другого.

«Единый могучий Советский Союз», заграбастав половину Европы, лелея утопические мечты о соединении всемирного пролетариата и контролируя больше половины нефтегазовых запасов вселенной, отчаянно нуждался в мелких деньгах на текущие расходы и поддержание падающих штанов. Поэтому, должно быть, он настойчиво требовал своей доли от продажи пальто «мехового кролик д/волосый крашенный в коричневый цвет на корсаже вытертое до кожевой ткани по всей площади разрывы подкладка рваная в затеках кожевая ткань гнилая» и джемпера «ручной вязки женск. с дл. рукавом р 46 желтого цвета рисунчатый выношенный вытерт локти и низки рукавов секутся подмышки свалялись молью трачен» и так далее.

Не знаю почему, но эти простодушные товароведческие описания, сделанные на каком-то поистине «всеобщем языке» — «койне», используемом, с учетом национальной специфики, во всех документах такого рода во всех странах мира, иногда звучат для моего слуха как какая-то суровая варварская поэзия. Шатры вандалов после разграбления Рима. Ритмичная перекличка зурны и бубна, будто повисшая в густоте вечерних сумерек. Мрачные воины со зверскими лицами, освещаемые отблеском пламени костра, делят между собой разное шмотье, откидывая куда-то в угол ненужное в кочевом хозяйстве художество. Никакой пылкий апологет ушедшей империи вроде Проханова и никакой злопыхательный и язвительный Шендерович никогда не смогут сочинить о советских буднях ничего более репрезентативного.

В этот список, наряду с двумя рулонами «дермантина галантерейного» стоимостью 7 рублей и корзиночкой «с крышкой маленькая декоративная вязаная из раст. волокна рваная», как несчастные, измотанные ожиданием своей участи узники, не способные послужить Левиафану иначе как ценой собственной утилизации, попали и картины. Среди них мы видим так и не успевшую спрятаться в музее или в ЛОСХе неуклюжую «Женщину с сумочкой», так долго водившую меня за нос, и гордый в своей прекрасной самости «Портрет Яковлевой».

Подозреваю, он уже давно знал о звездном пути, ему предначертанном. Одним этапом, даже не дав оправиться и покурить, их отправили на панель Невского проспекта, выдав последнему, вдобавок к 53 номеру нотариальной описи, дополнительный номер товароведческого реестра — 48. Отныне он писался в официальных документах — 48/53, попутно обретя на своей надменно выпрямленной спине шестизначный номер товарного ярлыка, о котором я пока умалчиваю, чтобы сохранить хоть некоторое подобие интриги. Скажу лишь, что на наше счастье номера ярлыков почему-то размашисто записывали шариковой ручкой на самом холсте. Думаю, что это было обусловлено характером собственника. Им выступало само советское государство. Это и сохранило цифры для благодарного и любопытного потомства. И существующего в неявной космической перспективе справедливого голландского суда.

Обычной практикой было писать номера на приклеенной к подрамнику бумажке, которая легко срывалась и выбрасывалась за ненадобностью. Сами покупатели часто аккуратно снимали ярлыки, чтобы хранить их отдельно от произведений. Делалось это по разным причинам. Чтобы скрыть магазинную цену, чтобы ввести в заблуждение потенциального клиента или собственную жену, сатаневшую от расточительной траты денег на бессмысленные картинки. Чтобы держать в порядке собственную бухгалтерию. Бог весть. В таких случаях установить факт прохождения картины через комиссионный магазин было затруднительно, если не невозможно.

Я знаю анекдотический случай, когда два человека на исходе 1970-х годов заключили пари под девизом «ни дня без покупки картины». Ежедневно, исключая выходные дни, они являлись в этот магазин и покупали все равно что, дабы выиграть спор. Победитель получал в качестве приза все приобретения соперника за отчетный период. Чем-то такой возвышенно идиотский способ провождения времени напоминал забавы французской аристократии перед самым 1789-м годом. Маловерным я готов предъявить фотографию гигантской стопки товарных ярлыков, ставшей своеобразным свидетельством очередного петербургского безумства.

Тридцать пасмурных ноябрьских дней 1976 года лежат для нас в полосе темной неопределенности. Мы знаем лишь, что картина находилась в магазине на Невском проспекте. Висела ли она на стене, томилась ли в темной кладовке, будучи «отложенной» каким-нибудь статусным любителем или даже не была распакована после трансфера из какого-нибудь склада — нам неизвестно.

Проходит чуть больше месяца, и грозный Ленкомиссионторг — фамилия его директора случаем не Эйхман? — телефонограммой просит райФО направить представителя для уценки «Портрета Яковлевой», как и других живописных работ, «не пользующихся спросом у населения». Такое впечатление, что изнывающее от эстетического дефицита «население» просто требует хорошей живописи вместо безнадежно формалистической Джагуповой.

В начале декабря 1976 года «Елизавета Яковлева» получает легкую пощечину и уценивается на 6 рублей, то есть на 20 %, как и другие картины Джагуповой. Ее никто не берет. Она никому не нужна. Новая цена портрета составила ровно 24 рубля. Чуть дешевле девяти поллитровых бутылок «Московской» водки, если исчислять стоимость искусства в наиболее популярной в то время универсальной советской «валюте».

Снисходительный читатель, возможно, меня простит, но я уже настолько очеловечил для себя эту картину, настолько привык с ней разговаривать и даже гладить по голове, что любые больничные и тюремно-лагерные «простоволосые» жалобные коннотации применительно к ее судьбе в тот период времени не кажутся мне неуместными. Тем более блистательным выглядит ее триумф и международное признание в наши дни. Кульбиты такого рода довольно редки, но и они касаются в основном сокровищ, случайно найденных понимающим человеком на блошином рынке или в лавке древностей. Тот же Шустер, рассказывая о подобных случаях, всегда приводил в пример чье-то меткое высказывание, что любой дуралей, имея шальные деньги и хороших консультантов, может собрать прекрасную коллекцию. Но только действительно знающий человек с несколькими шиллингами за душой способен разглядеть в полумраке лавки венского старьевщика среди всякой ненужной дребедени офорт Рембрандта в первом или втором состоянии.

Мы же имеем дело с более ярким, возможно уникальным, случаем, когда картина сначала брезгливо игнорировалась ученым и знаточеским сообществом вплоть до полной ее аннигиляции, а потом, выражаясь поэтическим языком, «взорлила» до самых небес. Но под другим именем и в другой среде. Хотя почему другой? Среда была той же самой, и тип людей был тот же, что и всегда, только внешние обстоятельства немного изменились.

Скорее всего, здесь применима старая суфийская притча, повествующая о том, что, несмотря на слезные вопрошания и молитвы и не принимая во внимание личные заслуги, проситель получает от Создателя только то, что принес сам. А с учетом того гнилостного мусора и «осколков разбитого вдребезги», которым забито сознание современника, он может рассчитывать только на подделки и стилизации. Если случайно ему попадется по-настоящему прекрасное произведение, то он его сначала максимально унизит, а потом исказит до неузнаваемости, примеряя к собственному помоечному уровню.

Естественное недоумение, возникающее у любого «нормального человека», знакомого с этой историей: «а что же такое искусство?» И существует ли оно вообще в реальном мире? Или речь идет только о сумме наших волюнтаристских представлений, способных изменить вектор своих пристрастий в течение нескольких исторических мгновений, и ни о чем более?

Раньше это расплывчатое понятие определяли в рамках эстетики, ориентированной на классические образцы, оперируя понятием «гармонии». Теперь используют еще более зыбкий термин «эстезис», включающий в себя все что угодно и удобно человеку, его употребляющему. И желающему включить в зону «эстетического» любой предмет или действие, особенно введя их на «территорию искусства». То есть музея или галереи. Или расширив эту территорию до размеров Центрального парка, Красной площади или Литейного моста. А возможно, и всей планеты. И не становится ли тогда война просто потрясающим по силе воздействия перфомансом, имеющим безусловное экзистенциальное и онтологическое значение?

Пока повесим ответ на этот вопрос в воздухе. Хотя практика актуального искусства современности, как в лице отдельных представителей, так и в форме смелых кураторских проектов давно дала нелицеприятный ответ на этот вопрос, что, впрочем, совсем не мешает мне продолжать свой рассказ.

Страница «Акта переоценки» картин Марии Джагуповой, произведенной в декабре 1976 года. Позиция 27/48 — «Портрет Елизаветы Яковлевой»

(ЦГА. Ф. 1853. Оп. 49. Д. 62. Л. 23 об.)

Конец его уже не за горами. Опровергая первоначальные версии, с возмущением поджимая губы и одергивая помятые платья, доказали свою полную невиновность ЛОСХ и Худфонд. Непричастными оказались музеи, да и вообще все советское государство. Оно, конечно, от природы было туповато, неповоротливо и «образ правления имело похожий на турецкий», как писал Флетчер, но неужели кто-то может вменить ему в обязанность отвечать за профессиональную некомпетентность или жульнические наклонности служивших ему верой и правдой искусствоведов и прочих «идеологических работников»? За изменения вкусов и пристрастий? За их полную эстетическую слепоту? За штампованность их сознания и трафаретность поведенческих клише? За вульгарность и напыщенность плоских суждений? Конечно нет. Разве что оно могло прикрыть своих социально близких клиентов в случае острой необходимости. И то до определенных пределов. А могло так «стукануть» кулаком по столу, что от всех причастных и деепричастных остались бы одни печальные воспоминания. И ничего более.

Все дальнейшее напоминало бы серьезную драму, иди речь о человеческих судьбах и живых людях из плоти и крови, но, поскольку повествование бесконечно вращается вокруг никому не нужной старой картинки, обозначим этот жанр как трагикомедию с элементами фарса, бурлеска и водевиля. Поставленная много лет назад малыми силами и провинциальными самодеятельными актерами на панели Невского проспекта, она, по мере развития технических средств, международных связей и увеличения сумм вложенных в нее денег, постепенно превращается в полноценный голливудский сериал с крупными европейскими и американскими игроками в главных ролях.

Но пока никто ни о чем не подозревает и даже не догадывается. Жизнь идет своим чередом. В конце концов, только я наделяю эту картину субъектностью, отношусь к ней как к живому существу или окну в вечность и, пусть опосредованно, ощущаю ее боль, обиду, разочарование и желание отомстить. Все прочие видят в ней бессмысленный, неодушевленный предмет. Объект насмешек и манипуляций, стоимость и значение которого стремительно уменьшаются, тая буквально на глазах. С тридцати рублей — моя месячная стипендия в Первом ЛМИ составляла в те годы 36 рублей — до…

Сейчас, любезный читатель, мы наконец-то узнаем, сколько же стоит настоящее искусство!

Прошло чуть больше месяца, и 25 января 1977 года не знающий жалости Ленкомиссионторг вновь требует к себе телефонограммой представителя Октябрьского райФО. И опять уценка, назначенная на 27 января. Почему-то ее результаты в архивном деле не зафиксированы (очевидно, она была перенесена на более поздний срок), но 3 марта 1977 года грозный инспектор Мещерова, циничный товаровед Павловский и зав. отделом Панкрева безжалостно утрамбовывают растерянную и полностью утратившую былую самооценку «Яковлеву» аж на 40 %.

С учетом того, что мне известно теперь, действия давно ушедших в болотистую ленинградскую землю безвестных инспекторов и усердных товароведов выглядят какой-то фантасмагорией, безумным наваждением. Но все они подтверждаются подробными архивными документами. Знали ли они, могли ли представить себе в самых смелых видениях и отчаянных фантазиях, что «не пользующийся спросом у населения» портрет неизвестной тетки — интересно было бы послушать какой-нибудь их профессиональный унижающий комментарий на ее счет — будет в исторически обозримое время продаваться за миллионы долларов? Скажи им — не поверили бы, обсмеяли, опираясь на свои помоечные должности, звания и красные корочки. Хотя всякий из нас понимает, что ежедневно, ежечасно и ежеминутно, не исключая времени ночного сна, рядом с нами открываются уникальные возможности, способные радикально перевернуть нашу жизнь, и разверзаются бездны, готовые поглотить нас безвозвратно. Разница между ними совсем невелика. Или ее нет вообще. Люди, превратившие работу Джагуповой в Малевича — пока напишем слово «возможно» применительно к этому превращению, но уже скоро, скоро необходимость сомневаться отпадет совсем, — ведь не планировали стяжать на этой метаморфозе больших денег, высокого положения или всесветной славы. Это, скорее всего, была рутинная, быстрая операция, не предполагавшая роковых последствий. Так, мелкая фармазонская афера, каких всегда случалось с избытком в городе трех революций Петербурге-Петрограде-Ленинграде. Приснись им мой «архивный роман», они проснулись бы в липком поту и до утра не могли бы забыться сном от жуткого, кошмарного наваждения. А может, посмеялись бы от души, сознавая свою полнейшую безнаказанность, и выпили бы бутылочку-другую на помин души раба Божия Казимира и раб Божиих Марии и Елизаветы.

Кажется, еще немного, и намаявшаяся до полного изнеможения «Яковлева» истончится до листка папиросной бумаги, а потом и вовсе испарится с лица земли, обретя вожделенный вечный покой, что совсем не синонимично физическому уничтожению.

Я твердо верю в загробную жизнь кое-каких домашних животных (собаки, лошади, кошки, отдельные гуси и утки, считавшие своим отцом Конрада Лоренца) и некоторых исчезнувших произведений искусства и архитектуры. Например, храма Святых Апостолов в Константинополе, мозаик Церкви Успения в Изнике или «факультетских» панно Климта. Относительно людей en masse такой уверенностью я не располагаю.

Но за 14 рублей 40 копеек портрет наконец-то покупает некий таинственный незнакомец, сыгравший, возможно, лучшую в своей жизни эпизодическую роль «доброго самаритянина». Пока нам ничего о нем неизвестно. Сделать такой вывод становится возможным из сведений о последующих уценках. «Портрет Яковлевой» в них больше не упоминается. А полноватая «Женщина с сумочкой», оставшись без симпатичной товарки, совсем загрустила. Дальнейшие следы ее, униженной и обесцененной почти до нуля (до трех рублей, если быть совсем точным — см. Приложение 6) материальной оболочки, для нас теряются безвозвратно. Меня, впрочем, не оставляет надежда, что, в случае публикации этого сумбурного текста, кто-нибудь на него откликнется, перевернет висящие на стене или заточенные в темной кладовке непонятные картины и сверит номера. Тогда некоторые работы Джагуповой выйдут на свет божий из сорокалетнего забвения. Был бы хороший повод устроить нечто вроде маленькой экспозиции с «гвоздем программы» в самом ее логическом центре.

Столь долгий срок продажи, к слову сказать, совсем не свидетельствует о полном отсутствии интереса просвещенной ленинградской публики к нашей картине. Или о выраженном клиническом идиотизме этой самой публики. О последнем, впрочем, можно было бы и поспорить.

Комиссионная торговля советского времени имела свои законы и правила, обусловленные невысокой (правильнее сказать, довольно низкой) платежеспособностью населения. Людей состоятельных ведь было совсем немного. Точнее, их было ничтожно мало. И они в основном предпочитали складывать свои сбережения в трехлитровые банки и закапывать в огороде до прибытия следователя с понятыми, собственной смерти или внезапной денежной реформы, обесценивающей их активы. Таким образом, совсем не выглядит преувеличением описание их статуса как «глубокая конспирация», а «трешка до получки» была очень распространенным жанром финансовых взаимоотношений.

Следует также иметь в виду, что в середине 1970-х годов еще никто не отменял торжественного обещания Хрущева, что «нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме». Разнонаправленность векторов социального движения создавала в обществе нечто вроде турбулентности. Кто-то цинично ехал осваивать целину или попросту «за туманом», рассчитывая на дивиденды в грядущем коммунистическом раю. А кто-то со всей беспечностью юной души искренне включался в валютные операции, фарцовку и контрабанду в надежде на сиюминутную прибыль.

Так что не исключено, что в день предполагаемой уценки какой-нибудь малоимущий любитель прекрасного, накопивший искомую сумму в 15 рублей, уже истаивал под дверью, чтобы немедленно заплатить за давно примеченную картину. Как правило, такие энтузиасты просто врывались в помещение в момент открытия и носились по залу как угорелые, собирая товарные ярлыки, с которыми потом устремлялись в кассу. Особо ушлые и оборотистые тут же торговали оторванными бумажками, сбывая их с небольшой прибылью менее расторопным товарищам. Де-факто перенося в зал антикварной комиссионки нравы, царившие в очередях за дефицитными холодильниками, мебельными гарнитурами и «макулатурными» томиками Александра Дюма. Я помню даже супружескую пару, преуспевавшую в этом беспроигрышном бизнесе за счет численного превосходства над конкурентами. Прозвище «четыре руки» максимально точно описывало их семейную идиллию.

Образцы товарных ярлыков магазина номер 24 Ленкомиссионторга

Тут самое место показать, как выглядели эти пресловутые товарные ярлыки. И попутно сфокусировать внимание читателя на украшающих их шестизначных номерах. Даже сторонний человек уже догадался, что эти цифровые символы очень многое значат для моего расследования.

Кстати, не следует думать, что различного пошиба выжиги, оторвы и маклаки составляли основной контингент покупателей «галерки». Там были, например, профессора Ленинградского политехнического института — П. Г. Лойцянский, И. И. Палеев и А. Ф. Чудновский (и примыкавший к ним профессор баллистики Военномеханического института Б. Н. Окунев), предопределившие самим фактом своего существования разделение всего ленинградского коллекционирования живописи на три школы — академическую, политехническую и стомато-гинекологическую. Первые собирали западных старых мастеров и русскую «классику», вторые «Мир искусства» и более позднее фигуративное искусство — Машкова, Лентулова, Фалька, Павла Кузнецова, Тышлера, etc., а третьи — Клевера, Тихова, Порфирова, Навозова и прочую «обстановочную живопись» для богатой гостиной или приемной зубного техника. Золото багета и коричневато-зеленоватая гамма «русских академиков» служили твердой гарантией долговечности зубного протеза или эффективности тайного гинекологического вмешательства.

Любопытно, что никто не собирал, насколько мне помнится, то, что сейчас гордо именуется русским авангардом. Георгий Костаки, если не брать в расчет Николая Харджиева, действительно был первым и почти единственным. Правда, некий Борис Грибанов в своей прелюбопытной книге «Картины и Жизнь» (М., 1999) пытается отстоять свой приоритет, но верить ему, на мой взгляд, никак не следует, хотя прочитать его опус непременно стоит.

Претензии же на первенство Эдика Натанова, семейства Закс и Игоря Топоровского следует пересылать заказной почтой непосредственно в МВД, Следственный комитет, ФСБ, а для пущей верности еще и в ФБР. Нельзя исключить, что когда-нибудь количество обращений перейдет в качество и репрессивная машина откроет огонь не по бедным студентам, а по настоящим мошенникам.

Не оставляли вниманием это место и кинорежиссеры — тот же Соломон Шустер, например, или Александр Шлепянов, интересовавшиеся вообще всем на свете. От ассиро-вавилонской клинописи до послезавтрашнего авангарда. И Сергей Соловьев, собиравший русскую наивную живопись. И уютнейший маленький человечек со старорежимной бородкой-клинышком в неизменном костюме-тройке — Сигизмунд Натанович Валк, которого все звали за глаза «меньшевиком» (он был беспартийным историком-архивистом, доктором наук с на удивление безупречной для советского историка профессиональной репутацией).

И художники, и заезжие москвичи, «щедрые, как воры» по выражению Александра Амфитеатрова (вроде Игоря Сановича, Игоря Качурина, Якова Рубинштейна, Владимира Мороза или супругов Игоря Попова и Татьяны Александровой, имевших в определенных слоях общества прозвище «землероев»), устраивавшие набеги на ленинградские официальные и подпольные торговые места в поисках запрятанных сокровищ.

О «землероях» я искренне рекомендую прочитать замечательный романтический очерк Соломона Шустера с одноименным названием. Много о них пишет и Сергей Григорьянц в недавно вышедших воспоминаниях «В преддверии судьбы» (СПб., 2018). Эти «ленинградские поездки» были даже многократно воспеты в знаменитой (в узких кругах) «Поэме» Якова Зака, напечатанной впервые в книге Соломона Шустера «Профессия коллекционер»:

Я полюбил Петра творенье,

Корректный город — Ленинград,

Мосты, чугун его оград…

Там громче голос вдохновенья

И тише общерусский мат.

Собственно говоря, вся эта поэма посвящена, как писали в советских официозах, «соревнованию двух столиц» в области всевозможного круговерчения различного искусства и сопровождающих этот процесс очень больших денег.

Фальшивку шишкинского леса

Отдам за врубелевских две,

Так думал молодой повеса,

Летя на дизеле к Москве.

Были там и просто вдохновенные расхитители социалистической собственности, не знавшие, куда разместить уворованные миллионы, грузинские и прибалтийские цеховики, абхазские торговцы цитрусовыми, узбекские хлопковые бароны и прочая «почтенная» публика, балансировавшая на тонкой ниточке между тюрьмой по расстрельной статье 93 прим. и членством в бюро провинциального обкома.

Были жены крупных чиновников, превращавшиеся в одночасье в жен декабристов, вроде народной артистки СССР Ларисы Пашковой — жены директора Союзгосцирка Анатолия Колеватова. В лучшие свои времена она увозила из Ленинграда целые фургоны ампирной мебели и картин, размещая их промеж клеток со львами и тиграми. Впрочем, чахоточный советский декабризм плохо заканчивался. Та же Пашкова, не дождавшись мужа из лагеря, покончила с собой. Были люди, зарабатывавшие сказочные для советского обывателя суммы на каких-то госзаказах монументальной пропаганды и покупавшие картины буквально возами, руководствуясь популярной максимой тех лет — «куча все спишет». И действительно прилежно списывала, потому что в груде неопознанных художественных объектов всенепременно отыскивалось жемчужное зерно. Или нечто, способное исполнять обязанности такового. Оправдывал свои действия такой человек, как правило, следующим умозаключением: «Ну не может же в такой груде картин все быть фальшивым? Хоть что-то же должно быть настоящим!» В большинстве случаев это допущение звучало довольно смело. Все могло быть и, как правило, было не совсем настоящим. Или почти настоящим.

Мне доводилось видеть подобные «собрания», покрывавшие все стены захламленных ленинградских квартир, стоявшие неприступными штабелями или устилавшие полы в гулких нежилых комнатах. Указывая на какую-нибудь особенно выдающуюся живописную мерзость, измученный финансовыми иллюзиями и транскультурными галлюцинациями наследник, одержимый идеей поскорее «все продать и уехать», мягко замечал, что покойный имярек (на котором пробы ставить негде было, настолько он по самые уши сидел в торговле подделками) считал это страшилище, допустим, Сезанном. В качестве финансового обоснования выгоды от покупки он указывал, что Эрмитаж им предлагал за картину сто тысяч, но они готовы отдать прямо сейчас за 500 рублей по причине крайней нужды в деньгах. Понятно, что и эти вольные атрибуции подлежали радикальной коррекции, а суммы неминуемому и жестокому умалению. Иногда такие «тени забытых предков» превращались в профессиональных торговцев фальсифицированной памятью, привыкая продавать непонятные холсты, нарастившие, за годы разговоров о них, мнимую историческую плоть, просто ради процесса торговли. Забавно, но эти свойства передаются даже через многие поколения. Подобный склад «художественного товара» принадлежал некому Осипову, бывшему во время войны прокурором в блокадном Ленинграде и сделавшему, благодаря своей прибыльной должности, «запасы нетленного искусства» на много десятилетий вперед. Все закончилось, когда пронырливый и фантастически коммуникабельный мошенник Михаил Поташинский подбил бывшего «законника» наладить контрабандный экспорт его высокохудожественного барахла за границу, дабы обеспечить безбедное существование после намечавшейся эмиграции. Это сейчас мы знаем, благодаря интернету и открытости границ, правду об очень невысоких ценах на рядовое старое искусство на Западе, исключая «грандов», разумеется. Но тогда, в условиях железного занавеса, любая западная дощечка неизвестного мастера объявлялась в Ленинграде непревзойденным шедевром, сулившим в случае успешного контрабандного вывоза полновесные миллионы немецких марок или австрийских шиллингов.

Концессионеров предсказуемо арестовали. Осипов умер в тюрьме от инфаркта, не дожив до суда, а судьба его собрания неизвестна. По достоверным слухам, в основном это были старые копии и сплошные «н/х» (неизвестные художники), так что в известном смысле можно утверждать, что он пострадал «ни за что», а может быть, даже и «за идею» свободного рынка. Я тоже считаю, что искусство не должно знать замков и границ, а картины следует разрешить перемещать по миру без пошлин и ограничений, но с непременной регистрацией, чтобы точно знать, «где что лежит».

Звучит странно, но через сорок один год мне удалось отыскать человека, чей отец купил тогда несколько картин Марии Джагуповой. По его словам, продавались они буквально за копейки и среди них были даже беспредметные холсты, что архивные документы категорически не подтверждают. Если его информация соответствует действительности, то, опасаюсь, их также постигла печальная судьба. Они потеряли иллюзии, девственность, подлинное авторство и приобрели чье-то другое, более узнаваемое и коммерчески востребованное.

Помимо сына одного из покупателей я отыскал, фигурально выражаясь, и отца. Почтенный ленинградский собиратель из, как говорил Паниковский, «раньшего времени» подробно рассказал мне о том, как в один прекрасный день на галерке выставили разом около пятнадцати работ Джагуповой. Ничего подобного прежде там не происходило. Граждане реагировали на такое буйство красок и формалистические изыски дружным смехом, показывали пальцами и даже издевались над моим прозорливым собеседником, утащившим домой несколько картин «с разноцветными глазами». По его словам, никто эту живопись не покупал, за исключением отдельных позиций. Находящиеся до сих пор в его коллекции три картины имеют на оборотной стороне номера товарных ярлыков и упоминания райФО Октябрьского района. Приобретенный им портрет молодого человека в кепке-«лондонке» был обменен собирателем на что-то более подобающее его вкусам. Через пару лет означенный портрет уже числился «Владимиром Лебедевым», имел «подлинную подпись» и продавался значительно дороже. Еще через несколько лет солидный человек предложил моему собеседнику купить «настоящего Матисса», якобы вывезенного в качестве трофея из Германии. Читатель уже сообразил, что в роли дорогущего космополитичного француза выступала ветреница Джагупова, как губка вбиравшая в себя стили и направления. Надписи на оборотной стороне с упоминанием райФО служили в этом случае подтверждением оприходования советскими органами военной добычи.

Как там все обстояло на самом деле, сейчас знает весьма ограниченное число людей, но одно можно сказать с абсолютной уверенностью. Если «Портрет Яковлевой» проходил через нотариальный осмотр при составлении первичной описи, в которой участвовали два искусствоведа, представителя ЛОСХ, затем через оценочную комиссию, в которую также входили отнюдь не дураки и простофили, а затем попал в комиссионный магазин на Невском проспекте, где отделом живописи руководил чрезвычайно опытный Михаил Дмитриевич Фролов, то никакого черного квадрата на оборотной стороне у него не было и быть не могло. Помимо этих очевидных обстоятельств, следует помнить, что ленинградские музеи имели нечто вроде «jus primae noctis» (право первой ночи) в этом магазине (как и в его специализированном преемнике на Наличной улице). Был отведен особый день — кажется, один раз в неделю, — когда представители городских музеев просматривали сданные на комиссию картины. Их могла не привлечь к себе живопись — нет ничего переменчивее эстетических стандартов эпохи, но никак не черный квадрат с монограммой. Имя Малевича, как и конгениальные ему имена Филонова, Кандинского, Шагала и — немного на особицу — Ларионова, всегда обладало притягательной магической силой, невзирая на прямые идеологические запреты и обывательские предубеждения. В особенности эта культурная мифология была актуальна в Ленинграде и Москве. Напомню про навязчивые действия Пушкарева, как раз в то время стремившегося заполучить в безраздельное музейное владение произведения Малевича, находившиеся в ГРМ на временном хранении.

Я опять, в который уже раз, скромно умалчиваю о самом себе, дважды «не видевшем» никакого квадрата, поскольку формально не могу считаться объективным свидетелем. Моя позиция, полагаю, предельно ясна непредубежденному читателю.

Расположение «галерки» — еще одно распространенное название этого магазина (говорили еще «у Фролова», а про соседних букинистов — «у Кошелева», «у Козлова», «у Алисы», «Степанторг») — в створе улицы Марата, неподалеку от Московского вокзала, «Сайгона» и букинистических магазинов Литейного делало это место чрезвычайно востребованным и популярным. В буквальном смысле слова это был всеобщий проходной двор. И люди, посещавшие его, были образованны, начитанны и «подкованы» значительно лучше нынешних претенциозных и дегенеративных «собирателей», несмотря на все скорые интернеты, каталоги-резоне и несметные деньги. Для сегодняшних «коллекционеров», в подавляющей полноте случаев, это просто обстановка их скучных богатых домов с легко просчитываемой инвестиционной составляющей. Или регресс к доэдипальной стадии развития сексуальности, предполагающей унылую фиксацию на упорядоченной систематизации окружающего мира. Им кажется, что они могут все на свете собрать, расставить, повесить и опубликовать, чтобы защититься от пронизывающего сквозняка современности, не понимая, что любой сильный порыв социального вихря с легкостью сметет их соломенные загородки. Об этом в большинстве случаев свидетельствуют и издаваемые ими глянцевые каталоги обширных, но скучных и отнюдь не эстетских собраний.

Хотя, на самом деле, как мне кажется, уже давно на улице ничем не пахнет: запахи моего детства — корюшки, оттаивающей земли, пеньки, смолы и множества исчезнувших ленинградских вещей — «ветер знакомый и сладкий» — ушли насовсем. А если и повеет иногда чем-то свежим, то и это поветрие оказывается прямым производным тоски и нестерпимой скуки. Большинство советских коллекционеров, кого мне посчастливилось знать, затыкали Лентуловым или Фальком окно в окружающий мир, чтобы не видеть победивший и торжествующий соцреализм окрестностей. Свежий же воздух свободы им был насущно необходим. Меркантильные резоны в подобных случаях неминуемо отодвигались куда-то на второй или третий план.

Неудачный в этом смысле пример, но годится в качестве трагического символа или комментирующей параллели — судьба Николая Харджиева. Парадокс, но даже в советских условиях он был до максимума свободен, но стремился к еще большей воле, какой не бывает в реальном мире. И погиб, не получив ее и в эмиграции.

Впрочем, в моих субъективных наблюдениях велика доля ретроспективной идеализации недавнего прошлого, в котором — и этого нельзя отрицать — присутствовала значительная доля социальной и политической утопии, а также сознания своей личной миссии по сохранению запретного или отвергнутого искусства. Этот «идейный» или гуманитарный компонент ныне отсутствует совсем. Гневные филиппики Хрущева, направленные против Неизвестного и Фалька, сейчас смотрятся совершенно анекдотически в духе архаики дореволюционной прессы. Кому сейчас придет в голову смеяться над шутками «Нового Сатирикона»? Большинство людей их просто не поймет. Как и освободительный пафос дискуссии об искренности, возникшей после статьи Владимира Померанцева. Или полемику «Нового мира» и «Октября», в которой все участники клялись в верности «иделам Октября» и поливали друг друга вонючими помоями, формально сохраняя политическую невинность.

Нужно обладать специальными знаниями, чтобы считывать этот совершенно недоступный абсолютному большинству соотечественников потаенный контекст. И понимать при этом его полное гуманитарное ничтожество. Мир давным-давно живет по другим законам и оперирует иными ценностями.

«Идеология» же замещается изготовлением в товарных количествах и промышленных масштабах де-факто второго издания русского искусства в форме гнусных подделок (Игорь Топоровский, Эдик Натанов и т. д.). Давным-давно уже никого не интересует никакая утопическая идея. Только амбиции и деньги, что, в общем-то, одно и то же.

Поразительно, что с падением коммунистического режима для многих из «советских» коллекционеров «отверженные» картины оказались уникальным средством передвижения по миру и источником достойного существования. То есть действительно приобрели некоторые идеологические функции, принудительно навязывавшиеся им советским режимом. Покойные Валентина Козинцева и Надежда Симина на своих «Шагалах» объездили буквально весь белый свет. Последняя, следует сказать, оказалась владелицей коллекции волею случая. Она была соседкой одинокого маленького старичка — Сигизмунда Валка, — помогала и ухаживала за ним. Не имевший родственников Валк — все его родные сгорели в пламени холокоста, — отписал ей в своем завещании все собрание, состоявшее из таких же небольших, как он сам, по размерам картин. Шагала, Сомова, Петрова-Водкина, Нарбута, Бакста.

Принимающие стороны — крупнейшие музеи мира — оплачивали владельцам картин все расходы на путешествия и пристойное пребывание в их странах, да еще регулярно добавляли небольшие суммы «на пропитание» на скуповатой родине за воспроизведение в каталогах и на открытках.

Маленький этюд «Над Витебском», принадлежавший Симиной, в конце концов дерзко похитило в Америке малоизвестное подразделение Организации освобождения Палестины, скромно именовавшее себя «Международный комитет искусства и мира». Причем кража произошла не в подворотне, а на закрытой вечеринке в Еврейском музее на «музейной миле» Пятой авеню, посвященной открытию помпезной экспозиции Шагала. В этом, очевидно, заключался какой-то особый преступный шик, всегда сопутствующий радикалам.

Поиграв с ним несколько месяцев, как котенок с клубком шерсти, и убедившись в невозможности безопасной продажи краденого, а может быть, действительно думая, что таким образом можно добиться мира на Святой земле, пламенные арабы отправили холст почтой куда-то в Арканзас, торжественно заявив, что делают это в надежде на дружбу между евреями и палестинцами.

За время нахождения Шагала в суровой террористической неволе выяснились пикантные нюансы получения страхового возмещения за похищенный предмет. Российские «культурные» чиновники конфиденциально сообщили владелице, что, если она хочет получить страховку — один миллион долларов, — нужно будет «поделиться» двадцатью процентами от причитающейся суммы. То есть 200 000 долларов, как говорится, «вынь да положь». Кто из них выступал в качестве «толкача и ходатая», я не знаю, но догадываюсь. К всеобщему счастью, благородные палестинцы вовремя одумались, и картина вернулась к законному владельцу без всяких легальных страховых выплат и тайных откатов.

Я описываю все это столь подробно потому, что, на мой взгляд, до начала 1990-х годов в чьем-то скромном собрании портрет Яковлевой безусловно существовал как работа Джагуповой или просто красивая «картина неизвестного художника». С ней могли происходить разнообразные эволюции. Может быть, некий анонимный владелец потратил много сил и времени для восстановления имени художницы и пытался «раскрутить» ее. Возможно, этот анонимный хозяин вообще не придавал большого значения авторству и вдохновлялся самой живописью. А может быть, картина простояла двадцать лет лицом к стене и владелец, озабоченный бесконечным приобретением различных холстов, забыл о ней в тот самый момент, когда принес ее в свою «пещеру Лейхтвейса». Для кого-то важно обладание, для кого-то бесконечное любование, а для кого-то на первый план выступает врожденный хватательный рефлекс. Об инстинктах не спорят.

Всякое могло случиться за эти годы, но я-то первый раз увидел эту вещь как несомненную работу Марии Джагуповой. С достаточно подробным и в целом почти достоверным сопутствующим рассказом. Кто знает, какие метания и конвульсии сотрясали работу между 1977 годом и началом 1990-х годов. Ведь лишь на излете горбачевской перестройки чей-то очень опытный, профессиональный и совсем бессовестный глаз разглядел в портрете потенции сменить пол и имя живописца. А чья-то не менее опытная воровская рука поставила на оборотной стороне фальшивую подпись. После чего дело стало только за сочинением убедительного провенанса, охмурением покупателя и выгодной продажей.

Ясно, что авторитет этих беззастенчивых анонимов — Андрей Наков называет их в своем письме робко и загадочно «Russians» — был достаточно высок, чтобы повлиять на экспертное решение необычайно амбициозного и самоуверенного болгарско-французского специалиста. И это при том, что Наков уже в то время был буквально «фиксирован» на разоблачении всевозможных мошенников и фальсификаторов. Его послужной список включает в себя «кровавые» битвы со многими жуликоватыми европейскими дилерами и покровителями преступников. Достаточно набрать его фамилию в гугле, чтобы убедиться в безусловных бойцовских качествах и горячем балканском темпераменте автора каталога-резоне Малевича. Кстати, в числе его противников числится и не раз упомянутый мной Игорь Топоровский. Но и на старуху, как говорят мудрецы, бывает проруха, а опытные пловцы тонут чаще тех, кто вовсе не умеет плавать.

Надо сказать, что это «возвышенное» занятие — сочинение легенд о происхождении или облагораживание имен художников и их моделей — процветает до сих пор и вряд ли закончится при нашей жизни. Скорее, освоит новые рубежи и территории.

Много лет назад я купил за сущие копейки у ныне покойного, также «холодного», торговца с совершенно неблагозвучной кличкой выразительный анонимный женский портрет. Много времени и работы с источниками ушло на выяснение авторства ученицы Филонова Алисы Порет. Огромных трудов стоило выяснить, что на картине изображена родная тетка режиссера Ильи Авербаха Татьяна Владимировна Стракач[115].

Потом картина эта мне постепенно опостылела, и я расстался с ней путем обмена или продажи. Каково же было мое удивление, когда на выставке в ГРМ «Круг Петрова-Водкина» Татьяна Стракач преобразилась в автопортрет самой Алисы Порет. Горе Марии Ильиничны Авербах, номинально утратившей единственный живописный образ собственной двоюродной бабушки, не знало границ, но устроители музейной экспозиции были неумолимы. Раз написали в каталоге, что автопортрет Порет — получается почти в рифму, — значит, Порет. Никакие доводы разума и призывы к совести на них не действовали. Я сознательно констатирую здесь факт этой сравнительно мелкой ошибки, чтобы хоть каким-то образом он был зафиксирован на бумаге и оппонировал ложным сведениям в музейном каталоге.

Или другая, еще более поразительная история. Много лет тому назад я купил на Невском проспекте в магазине напротив Александринского театра, имевшем фольклорное прозвище «Три ступеньки вверх», женский портрет, не имевший вообще никакого авторства, даже в качестве робкого предположения. Заплатив за него буквально «три копейки» и прилежно отреставрировав, я повесил его где-то над дверью в коридоре и жил с ним много лет, приветствуя по утрам, пока он мне не наскучил. У скуки были и сугубо прозаические корыстные основания. Близкий приятель буквально извел меня назойливыми просьбами уступить ему этот портрет. Чтобы он отстал навсегда, я заломил за картину ошеломительно-запретительную цену, в надежде, что она его отпугнет. Однако не тут-то было. Охота пуще неволи, а за слова приходится отвечать, и в результате портрет был продан, а через какое-то время появился на той же выставке «Круг Петрова-Водкина» как работа Леонида Чупятова, изображающая его жену Ксению. Я к этой музейной атрибуции отнесся с некоторым понятным скепсисом, ни на чем, впрочем, не основанным, кроме эмоций. В свое оправдание скажу, что и музейная атрибуция, на мой взгляд, также имела исключительно чувственное обоснование и базировалась не на фактах, а на впечатлениях. Затем этот портрет появился еще и на московской выставке в галерее «Наши художники», и я сам почти уверовал в авторство Чупятова. А в 2018 году третье свидание — как и с Яковлевой — спутало все карты и стало роковым.

«Чупятов» появился на выставке под названием «Жёны» в Музее русского импрессионизма, основанном крупным предпринимателем Борисом Минцем. Я об этом, живя за границей, знать не знал, пока мне не позвонила в расстроенных чувствах Зинаида Курбатова — внучка академика Д. С. Лихачева, видевшая много раз эту картину у меня дома и хорошо знавшая ее историю.

— Как же так, Андрей, — обратилась она ко мне с нескрываемым упреком, — почему в каталоге московской выставки дана совершенно ложная, фантастическая информация?

— Понятия не имею, о чем вы говорите. Вещь давно не моя. Уже прошла через две выставки. Сейчас полюбопытствую, что там понаписали составители.

И действительно, в каталоге было напечатано черным по белому, что «Портрет Ксении» (странноватая плебейская фамильярность, на мой вкус) находится в собрании некоего Владимира Левшенкова (я не знаком с этим господином, введенным, очевидно, в заблуждение), а до этого обретался в собрании Евгения Малышева (мой покойный друг, некогда арендовавший магазин на Невском, где я и купил этот портрет), до этого было «собрание Д. С. Лихачева», а ранее «собрание И. Е. Аничкова». Вся эта информация была просто выдумкой чистой воды, поскольку у Малышева, жившего, к тому же, со мной в одном доме, никогда не было никакого «собрания». А две картины других художников, висевшие у него на стене, я знал прекрасно.

Зинаида Курбатова разгневалась в связи с упоминанием Д. С. Лихачева, поскольку тот тоже не только не имел никакой «коллекции», но был еще и достаточно принципиальным противником такого рода увлечений, полагая упорядоченное собирание искусства прерогативой культурных учреждений. Однако Лихачев писал о Леониде Чупятове в своих «Воспоминаниях», рассказывая об Игоре Аничкове, и несколько работ художника хранилось у родственников Лихачева — у мужа одной из его дочерей Сергея Зилитинкевича. Означенный господин Зилитинкевич когда-то продал всех своих Чупятовых через малышевский магазин. Среди них была принципиально важная для творчества этого художника картина «Покров Богородицы над блокадным городом», датированная 21 сентября 1941 года (по старому стилю) — днем пожара Бадаевских складов и Рождества Богородицы. Я сам когда-то, много лет назад, писал об этой картине как о важнейшем произведении послереволюционного русского искусства.

Но жулики, придумывая фальшивую историю происхождения работ, не учли существования на белом свете внучки Лихачева, некогда своими руками измерившей все картины Чупятова, хранившиеся в доме Зилитинкевича, и развесившей их по стенам его квартиры. В этом заключался их роковой просчет.

Вот из такого внешне правдоподобного мемориального «сора» и был составлен поверхностно убедительный, а на самом деле совершенно лживый провенанс. Сделано это было или с целью «повышения капитализации» картины, или просто из пустого тщеславия. Других объяснений вроде бы нет.

Произведение искусства «любит» существование в мемориальной среде, насыщенной значимыми именами и ностальгическими воспоминаниями. Без выставочных наклеек и знаменитых родственников ему неуютно жить на свете. Может обидеть любой наглец, что, собственно говоря, и случилось.

Нет нужды говорить, что вся эта замысловатая «историческая» конструкция была обречена на катастрофическое обрушение. Хотя сделана была профессионально и со знанием дела. Странно, что люди, вроде бы достаточно натасканные и расчетливые, не помнят, чем закончилась история со старухой, корытом и золотой рыбкой. Провенансные сказки могут иметь успех, если люди, их придумывающие, вовремя останавливаются на пути сочинения облагораживающих фантазий. Включают критические тормоза. Любая гигантомания губит их на корню.

Кроме того, такая явная недостоверность легенды предсказуемо ставит под сомнение и стилистический анализ, и технологические исследования. Хотя с последними в истории с Чупятовым все безусловно обстоит благополучно.

Такого рода сюжеты совсем не являются исключительно российским достоянием. Восточный немец Конрад Куяу (Konrad Kujau) после войны настолько наловчился писать акварели, подписывая их популярным в народе именем «Адольф Гитлер», что составил себе приличное состояние. Все закончилось, однако, плачевно, потому что, воодушевленный успехом, он написал несколько томов «дневников» фюрера и продал права на их издание за несколько миллионов (!) марок какому-то британскому таблоиду. Афера раскрылась, и немец получил четыре с половиной года тюрьмы. После освобождения он стал очень популярной фигурой в Штутгарте и даже баллотировался на пост местного бургомистра. Общество достаточно спокойно смотрит на мошенничество в сфере искусства, полагая его чем-то вроде детских шалостей или способа отмщения сильным мира сего.

Я в детстве собирал открытки и, разумеется, хорошо помнил много раз воспроизводившуюся до революции картину второстепенного польско-еврейского художника Станислава Бендера «Погром». Двое напуганных «харедим» стремглав убегают от погромщиков, спасая от осквернения свитки Торы, завернутые в талес. Дурная копия этого идеологически выдержанного произведения была продана в конце XX века в Амстердаме за 3700 долларов. Через несколько лет (в 2007 году) — переподписанная именем замечательного еврейского художника Исахара Бер Рыбака — эта же работа принесла уже около 200 000 долларов на русских торгах. Пикантность ситуации заключалась не только в банальной фальсификации подписи и авторства, но и в том, что проделано это было в пространстве одного аукционного дома Christie’s. Возник скандал, потому что мой покойный друг Аркадий Зозулинский, обративший внимание на эту метаморфозу, не стал молчать. Вмешалась серьезная западная пресса (Art News)[116] и специалисты по творчеству Рыбака, живущие в Израиле, но это отнюдь не помешало через десять лет глобальному еврейскому онлайн-цен-тру Jewish.ru опубликовать картину Бендера как произведение Рыбака и собрать сотни сочувствующих комментариев под заведомой неправдой[117].

Впрочем, совершенно необязательно, чтобы путаница с провенансом или с именем модели того или иного портрета имела криминально-прагматические корни. Я сам однажды невольно оказался втянут в приключение подобного рода. Все тот же вездесущий Аркадий Зозулинский, обладавший выдающимися знаниями и хорошим «глазом», предложил мне купить за приемлемую, в сущности, цену женский портрет работы Альфреда Эберлинга. Он знал, что больше всего на свете мне нравится разбираться со всякими живописными тайнами и загадками. Особенно если они связаны с Петербургом и конечными годами исторической России.

Я же, с одной стороны, решил мелочно поторговаться, а с другой, глупо покрасоваться. Цену я назвал завышенной, а неизвестную на портрете определил как балерину Тамару Карсавину. В «оконцовке», как говорят нынешние тинэйджеры, продать мне картину с моей же волюнтаристской атрибуцией владельцы отказались, но поставили ее на лондонский аукцион

MacDougall’s, где я, проявив невообразимую смекалистость, граничащую с полным идиотизмом, купил ее в три раза дороже, чем за нее хотели первоначально. По прошествии не столь уж долгого времени выяснилось, что и модель носит совершенно другое имя. Безвестная жительница Петербурга Ирина Сергеевна Максимович заместила гордую Карсавину, предъявив для этого более чем уважительные основания. Эта история, надеюсь, будет подробно исследована в одном пражском альманахе[118]. Но сами поиски настоящей модели и выяснение обстоятельств ее судьбы были настолько увлекательны, что я совершенно не жалею о лишних затратах денег и времени. Кроме того, в методологическом отношении сюжетные кульбиты с мнимой Карсавиной очень помогли мне и в настоящем расследовании, удерживая от опрометчивых шагов и скоропалительных выводов.

Альфред Эберлинг. Портрет Ирины Максимович

Таким образом, само по себе наличие провенансных нестыковок и даже фантастических выдумок не говорит ни о чем. Сплошь и рядом, гоняясь за длинным долларом, настоящие вещи «усиливают» с помощью немыслимых историй и пышных родословных. А ремесленные старые копии или тусклые беспомощные вещи неизвестных художников могут иметь такой безукоризненный провенанс, воспитываться и жить в такой рафинированной среде, что им позавидует иной музейный экспонат первого ряда. Хотя нанесение фальшивой подписи, конечно, переводит сюжет из неумышленно-ошибочного в несомненно криминальный ряд. Подпись художника в цивилизованных странах, таких как Нидерланды, является товарным знаком, а его подделка карается по закону и оценивается в два года тюрьмы вне зависимости от полученной выгоды.

Впрочем, в нашем любезном отечестве наверняка найдется судья, небескорыстно считающий, что осуществляется эта манипуляция без всякого злого умысла и с наилучшими намерениями. На этот счет существует даже циничная поговорка: «Несмотря на подпись, вещь настоящая». Да и относительно самой подписи художника возможны самые трагикомические повороты судьбы.

Лет двадцать тому назад я гулял по Петроградской стороне с приятелем, болтая о том о сем и попутно заходя во всевозможные подвальные лавчонки и к частным торговцам домой, благо я знал их всех как облупленных. Рассматривали мы разные книжки, гравюры, картинки, короче говоря, культурно проводили время. И вот в какой-то угрюмой каморке я обратил внимание на беспредметный холст в углу, заваленном старыми газетами и журналами. Меня как будто что-то стукнуло изнутри, и я, рискуя жизнью, полез на груду хлама разглядывать эту картинку. Следует при этом добавить, что я терпеть не могу беспредметное искусство, но признаю за ним особое значение. Исходя из базового тезиса, что всякое подлинное художество есть теофания, точнее — эпифания, — то есть Абсолют являет себя с помощью гармонии в таких произведениях, как, например, «Весна» Боттичелли, или «Мадонна в скалах» Леонардо да Винчи, или «Послы» Гольбейна. А хаос или дьявол — в образах деконструкции пространства и предметного мира. Правда, он может сбить с толку и выглядеть как «Ворошилов на лыжной прогулке» или «Два вождя после дождя», но это уже немного другой, постмодернистский взгляд на проблему. С помощью несложных нейролингвистических приемов я купил эту картину буквально за гроши, отнес к себе домой и в буквальном смысле слова поставил к стенке. На протяжении последующих пяти лет никакого особого внимания я ей не уделял, разве что чертыхался, ударяясь об ее углы в самые неподходящие моменты жизни. В этом качестве она, скорее всего, дожила бы до второго пришествия, но судьба сулила ей иное предназначение.

Где-то в начале нынешнего тысячелетия одна добрая знакомая, ныне играющая важнейшую роль в федеральной культурной политике, загорелась идеей сделать выставку авангардных картин неизвестных художников под названием «Неопознанный художественный объект» — НХО. Критериев отбора было всего три. Неопознанность, подлинность и художественная значимость. На вопрос, могу ли я дать что-нибудь для этого проекта, я сразу ответил, что ничем помочь не могу. А потом вспомнил:

— Да вот, разве что эту штуку. Сам не знаю, зачем я ее купил. Что-то в ней такое есть. А что именно — не знаю. Не умею объяснить. Не иначе, наваждение какое-то… Идеально подходит по критерию «неопознанности».

Сказано — сделано, и картина уехала в Москву, а я про нее и думать забыл. На открытие экспозиции я не поехал и никакого значения всей этой истории не придавал до тех пор, пока мне не позвонил кто-то из московских знакомых и впроброс, мастерски лавируя среди множества необязательных сюжетов, не поинтересовался, не моя ли там на выставке висит картинка.

— Моя, а что такое?

— Да нет, ничего.

Еще через день позвонил другой стремительный персонаж и без экивоков спросил, не хочу ли я ее продать. Потом третий. А еще через пару дней, открыв газету «Известия», я увидел на третьей полосе — жаль, что не на первой — статью, повествующую о том, что выставка «Неопознанный художественный объект» ознаменовалась большим научным открытием. На ней была обнаружена беспредметная картина Любови Поповой и что даже ради одного такого события был смысл разводить весь сыр-бор. На фотографии, иллюстрирующей статью, был изображен задумчивый академик Д. В. Сарабьянов, пристально, с видом Шерлока Холмса, разглядывающий мое приобретение. Трогательная подробность, тянущая на двусмысленную метафору, зафиксирована журналистом: «Главной же сенсацией стало то, что на одной из супрематических картин удалось обнаружить подпись Поповой. До прихода экспертов эта картина висела на выставке вверх ногами»[119].

Возможно, экспертам ради этого события и пришлось встать с ног на голову, но я, безусловно, обрадовался такому удачному стечению обстоятельств. Во-первых, мне нравится, когда обыденная жизнь приобретает кинематографические свойства в духе трагикомедии Бастера Китона. А во-вторых, очередному московскому абоненту в ответ на вопрос о желании продать картинку я с искренней печалью в голосе сказал, что, наверное, сложные семейные обстоятельства вынудят меня расстаться с ней, но никак не меньше, чем за полмиллиона долларов. А куда деваться, ведь это никому не известное, замечательное, «подписное» масло Поповой.

Беспредметная композиция неизвестного художника, ошибочно атрибутированная как работа Любови Поповой

О подробностях обретения столь редкой работы я предусмотрительно распространяться не стал. Да меня никто об этом и не спрашивал.

Последующие недели две прошли в каком-то ожесточенном торге и привередливом выборе из нескольких возможных покупателей, пока не грянул гром среди ясного неба. Московский синклит, посовещавшись и рассмотрев подробно, все-таки остановился на солидарном мнении, что это не Попова, а «круг Поповой», «квадрат Поповой» или что-то вроде этого. Полмиллиона долларов растаяли в воздухе, как утренний туман, а картинку эту я то ли продал кому-то за вполне человеческие деньги, то ли поменял на что-то более близкое сердцу. Про подпись уже никто и не вспоминал.

Я никак не могу исключить, что еще повстречаю свою «Попову» на жизненном пути. Любопытно, какую громкую фамилию она будет носить на этот раз? И какую подпись прятать за пазухой?

А вот другая печальная повесть из российской жизни. Лет тридцать тому назад практически за бесценок мне достался гигантский холст, изображающий северный русский город (один метр на три метра почти в буквальном смысле слова), свернутый в рулон и без всяких опознавательных знаков. Не столько картина, сколько мастерски написанное декоративное панно в стиле «модерн», вызывающее у зрителя одновременно множество разнонаправленных ассоциаций — от ранних Кандинского и Рериха до Константина Коровина и Аполлинария Васнецова.

Панно Василия Денисова «Северный город»

Я потратил уйму времени и сил, чтобы установить точное авторство этой замечательной работы. Выяснилось, что ее написал достаточно известный мастер-символист Василий Денисов (1862–1922). Отыскались в одной достойной московской коллекции даже многочисленные подготовительные рисунки к этому произведению. Удостоверив и оснастив свои находки официальной экспертизой Государственного Русского музея, я вынужден был расстаться с такой гигантской орясиной, поскольку она в буквальном смысле слова перегораживала всю квартиру, выполняя роль плотины, препятствующей свободному передвижению людей и капиталов. На стене для нее не было достойного места, а на полу она могла только пострадать от неосторожного обращения. Кроме того, картина все же должна выполнять свои эстетические и просветительские функции, а не прозябать на никому не доступном складе.

Экспертиза Государственного Русского музея, подтверждающая авторство Василия Денисова

Воспроизведение картины Василия Денисова как произведения Николая Рериха в каталоге Московского Международного салона изящных искусств (2005. С. 231)

Прошло несколько лет, и как-то в Москве, прогуливаясь по очередному антикварному салону, я увидел на роскошно оформленном стенде претенциозной столичной галереи знакомый холст и «рванулся из строя к нему». Надменный Денисов даже не посмотрел в мою сторону. Теперь он звался Николаем Константиновичем Рерихом, имел соответствующую подпись, официальную экспертизу ГТГ, подписанную, кажется, Марией Валяевой, и даже рекомендательное письмо за подписью некого Льва Рериха, племянника художника. Этот дерзкий «сын лейтенанта Шмидта» писал, что вырос в комнате, на стене которой висело указанное панно любимого дядюшки, несказанно повлиявшее на его нравственный облик. В минуту жизни трудную он решил расстаться с ним и продал его прекрасно мне известному и многократно упоминавшемуся на этих страницах Соломону Абрамовичу Шустеру. Все это было лукавством от начала до конца. Причем лукавством бессмысленным и вредным. Картина была уже загублена как подлинник Денисова и ни при каких обстоятельствах не смогла бы стать подлинным Рерихом. Хотя бы потому, что все последующие, более достоверные, экспертизы зарубили ее на корню, отвергнув как работу Рериха. То есть она просто стала красивой картиной неизвестного художника, с которой какие-то подозрительные граждане долгое время производили жульнические махинации.

Прошло три десятка лет, и я спросил одного знакомого, осведомленного об этой безумной афере:

— А что там Денисов-Рерих? Устроил ли он свою личную и социальную жизнь? Вернулся ли в родную гавань? Или продолжает бесцельно перегораживать чье-то жилое пространство?

— Нет. Все по-прежнему. Можно его купить. И недорого. (Надо заметить, что, превратившись в Рериха, он просил за себя около миллиона долларов с некоторым лишком.)

— Почему бы и нет. За исходные деньги. Я ведь помню цену, которую я платил за холст неизвестного художника. Это и есть его справедливая цена с учетом вредоносных и дурацких действий, произведенных якобы высокими профессионалами. Порча настоящей значительной картины, получение ложной экспертизы и подложного письма. И, как результат — «На пороге сидит его старуха, а пред нею разбитое корыто…»

И это при том, что несколько лет тому назад на пике цен российского художественного рынка эту картину было вполне возможно абсолютно честно продать как произведение Денисова за весьма значительную сумму.

Интуиция мне подсказывает, что я еще раз окажусь владельцем многострадального Василия Денисова и восстановлю его скромное, но честное имя[120].

Не следует думать, что все вышеописанное относится исключительно к бессловесной живописи. Подделывают все, что может принести деньги, прагматическую выгоду или — и это следует поставить на первое место — удовлетворить амбиции или компенсировать психологические комплексы и личностные лакуны. Звучит парадоксально, но фальсификация живописи и графики является менее трудоемким и сложным процессом, чем подделка старинных рукописей.

Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы изготовить фальшивые деньги или картины. Необходимо всего лишь соблюдать несколько дисциплинирующих условий, и успех почти наверняка обеспечен.

Во-первых, надо иметь доступ к эталонам и грамотно их оценивать. Во-вторых, сдерживать собственные творческие поползновения и следовать за протагонистом, даже если его эстетика и мастерство представляются наивными и недостаточными. А система ценностей и характер мышления примитивными. Это случается сплошь и рядом. Часто поддельщики являются более опытными и изощренными мастерами, особенно с технической точки зрения. Да ив уме и критической рефлексии им не откажешь.

В-третьих, строго соблюдать технологический хронотоп и не стремиться спрямить пространство и время с помощью новейших материалов, как бы этого ни хотелось.

В-четвертых, иметь набитую руку и соответствующие навыки. Логистика реализации и выдумывание правдоподобных историй, как правило, целиком и полностью ложатся на плечи других людей, чьим призванием и профессией является просто вульгарное жульничество. Обман граждан с целью присвоения их денег.

На этом фоне немыслимой архаикой — вроде использования секстанта и астролябии при наличии исправно работающего GPS — смотрится фальсификация рукописей исторических фигур первого ряда. Конечно, было время, когда такого рода попытки не только осуществлялись, но и имели громкий успех, отчасти резонирующий в политике и народном сознании вплоть до настоящего времени. Есть множество совсем неглупых и даже образованных людей, искренне убежденных в подлинности Велесовой книги, Протоколов Сионских мудрецов, плана Даллеса и тому подобных литературных мистификаций. Мало того, есть фальшивки, сомнение в подлинности которых до сих пор граничит с потрясением основ мироздания и государственной изменой, но в целом это уходящий мир. В многодельной и трудоемкой подделке старинной картины на первый план все равно выступают живописные достоинства и недостатки и лишь во-вторых начинает сводиться дебет с кредитом всевозможных умозрительных доказательств «за и против». А при экспертной оценке вновь обретенной рукописи Толстого или Достоевского залп за залпом бьет система «Град» современного критического источниковедения. Нет никаких шансов остаться в живых отважному одиночке, решившему бросить вызов этой бездушной машине. Поэтому, вослед за Блоком, записавшим в дневнике: «Гибель Titanic’a, вчера обрадовавшая меня несказанно (есть еще океан)», — невольно в душе возникают двойственные чувства. С одной стороны, неприятие и возмущение гнусным корыстным посягательством на «основы основ», а с другой, уважение к отчаянной авантюре одинокого безумца. Как умирает традиционная почта в ее личностном — от человека к человеку — конвертно-марочном измерении ожидания письма — хождения на почту или нетерпеливого посматривания на дорогу — не видно ли почтальона, не вьется ли пыль из-под копыт, — так медленно отходит в прошлое и филателия — наиболее организующая социальное пространство область человеческой культуры. Она, должно быть, всегда будет существовать в лице каких-нибудь избранных любителей, чудаков и отшельников, но обобщенный мальчик школьного возраста — полноватый очкарик во фланелевой рубашке в клетку, — поддерживавший ее на финансовом плаву своими многомиллионными дотациями, социализирующий и усмиряющий свой пубертатный хаос с помощью треугольников с орхидеями Рио Муни и экзотической авиапочты Эритреи, покинул ее безвозвратно. Расчетливые Стив Джобс и Билл Гейтс, играя на своих электронных дудочках, окончательно увели его в свой глянцевый виртуальный мир, лишив домашнего уюта, круга света настольной лампы с зеленым абажуром и трогательной машинерии увеличительных стекол, зубцемеров и клястеров.

Я как-то провел социологический эксперимент, опросив нескольких подростков, что говорят им слова «черный пенни», «розовый маврикий» и «леваневский с маленькой буквой „ф“ в перевернутой надпечатке». Они посмотрели на меня как на социально опасного, агрессивного идиота, угрожающего мирному покою их цифровой вселенной, населенной бирюзовыми аватарами и звездными воинами. Подсознательно они понимают, что клочок тонкой бумаги с синеватым штемпелем, как бабочка Брэдбери, способен разрушить их хрупкий целлулоидный мир. Еще держатся, как краали отважных буров-африкандеров в окружении варварского зулусского моря, французский Ивер, немецкий Михель, швейцарский Цумштайн, американский Скотт и английский Стэнли и Гиббонс, но и их дни сочтены. Бывая в Лондоне, я всегда захожу в магазин Stanley-Gibbons на Стрэнде. Некогда там кипела жизнь. Теперь обсыпанный перхотью пожилой изможденный клерк, которого я помню брызжущим энергией юным counterjumper-ом, сидит в тоскливом одиночестве, перебирая никому не нужные груды почтового «стандарта».

Поддельные письма Михаила Лермонтова

Я все это написал исключительно в качестве лирического отступления, потому что в океане окружающей дикости еще сохранились анахореты, не просто собирающие знаки почтовой оплаты, но скорее брезгающие ими в поисках так называемых «цельных вещей». То есть не собственно марок, но конвертов с марками, прошедшими почту, освященных или оскверненных штемпелями — кому что нравится, опираясь на исходные установки. И даже более точно — конвертов, нашедших адресата в «звездные часы человечества», как их определял Стефан Цвейг — день взятия Парижа пруссаками или 9 января 1905 года. Или в другие подобные громкие даты. Или содержащие в себе письма всевозможных известных людей. Даже если эти знаменитости прославились исключительно своими макабрическими свойствами. Для таких собирателей нет на белом свете ничего прекраснее и желаннее писем Сталина или Гитлера. А если бы оба диктатора адресовали свои послания Джеку-потрошителю, Чикатило или друг другу, то такой переписке просто не было бы цены.

Лет пять тому назад один из таких подвижников позвонил мне по телефону и, переминаясь через какие-то околичности, спросил, не могу ли я зайти к нему, чтобы посмотреть письма Лермонтова.

— Кого-кого?!

— Лермонтова… Михаила Юрьевича… Позвонил какой-то странный человек… Ты в курсе, что я даю объявления о покупке старых почтовых отправлений. Сказал, что ему срочно нужны деньги и он хочет продать несколько писем. Но на них нет марок — сургуч, печати всякие… но 1841 год. Это не моя тема, ты же знаешь…

Я поразился такой верности принципам — если бы ему предложили письма Цезаря, или Кромвеля, или, допустим, апостола Павла, то он точно так же не придал бы им особого значения за отсутствием знаков почтовой оплаты.

— Давай поглядим. Пусть принесет к тебе, а я ненароком зайду или что-нибудь в этом роде придумаем. Лишь бы нечаянно не вспугнуть.

Сказано — сделано. Через несколько дней мы сидели на нуждающейся в тотальной санобработке в костюмах химзащиты кухне моего приятеля, пили бесконечный чай, по сравнению с которым лагерный чифир показался бы диетическим напитком, успокаивающим расшатанные нервы и, как гномы в трилогии Толкиена, вели разговоры про всякие клады и сокровища. Раздался робкий звонок в дверь, и появился необыкновенно бледный, заикающийся, спотыкающийся и роняющий на пол предметы, очень худой интеллигентского вида человечек средних лет. Без всякой психологической оптики было видно, что ему то ли неловко, то ли стыдно, короче говоря, ужасно некомфортно все происходящее.

— Вот, можете помочь мне?.. Очень нужны деньги… это письма… хранились в семье. много лет… прабабушка… дедушка… мама… тетка… болезнь… деньги на лечение.

— А у вас дома еще есть такие материалы?

— Есть. И довольно много. Письма Тютчева… Любовные… Четыре письма… Достоевского. Я хотел их сжечь… очень уж непристойные… с подробностями. гнусными. к жене. Можете мне помочь? Положение буквально безвыходное. Все это очень срочно. Не терпит отлагательства.

Трясущимися руками он расстегнул потрепанный рюкзачок, неприметно болтавшийся где-то за спиной, как крылышки умученного цыпленка, и достал усталую картонную папку с махристыми завязками, напоминающими кальсонные штрипки. В ней, отделенные друг от друга аккуратными прокладками из папиросной бумаги, лежали два письма.

Помочь можно было двумя способами. Или вызвать полицию, что, зная особенности нашей жизни, было бы любопытно, но абсолютно бесполезно.

Или купить их по дешевке, в качестве забавного курьеза. Сделаны они были неплохо, а анализировать содержание накоротке — здесь и сейчас — неспециалисту без справочной литературы было совсем невозможно. Да и специалист сразу не разобрался бы. Но и поверхностным оценивающим взглядом отмечалось, что бумага подвергалась термической обработке и вообще во всей этой истории была какая-то очевидная «химия». Однако сказать мягкому, интеллигентному человеку прямо в глаза, что он лукавит и хочет залезть в чужой карман, было совсем неловко. Печальное свойство неуверенных в себе современников, не способных не только дать карманнику по рукам, но даже сказать ему, что видят его попытки стянуть кошелек. И становящихся, таким образом, его прямыми соучастниками.

— Скажите, вы читали книгу Моргенштерна «Психографология»? — зачем-то задал я бессмысленный вопрос. Дело в том, что толстенный труд Ивана Федоровича Моргенштерна, изданный в 1903, кажется, году, валялся в конце 1980-х годов во всех букинистических магазинах, наводя ужас даже на законченных библиофагов. Прочитать его было возможно только под страхом сурового тюремного наказания. Но что-то невыразимо грозное звучало и в фамилии автора, отдающей масонской тайной и суровой тевтонской неумолимостью. И в самом названии, напоминающем о карательной психиатрии, лоботомии и смирительной рубашке.

По указанной ли причине, а может, по какой иной, на продавца этот вопрос произвел какое-то ужасное, прямо-таки деморализующее впечатление. Он начал мямлить, что не читал, но непременно, буквально завтра же прочитает.

— Ну что вы, не стоит. Уже, пожалуй, поздно.

— А что же делать? Можно это продать?

— Продать нельзя. Если кто-то купит, то будет громкий скандал, крупные неприятности и все такое. Вплоть до уголовного дела. Ведь это фальшивки. Неправда ли?

Он мастерски ушел от ответа.

— А что же делать-то?

— Давайте мы купим это у вас, как бы выразиться поделикатнее… скажем, как потешную безделицу. За символическую сумму. Совсем символическую.

— Сколько?

— Вот столько-то.

Предложенные деньги были совершенно незначительными. Если бы владелец рукописей был хоть на долю процента убежден в их подлинности, то с возмущением отказался бы от кабальной сделки. Но он сделал вид, что думает. Тоскливо оглядел кухню, напоминавшую в этот момент пыточную камеру в ожидании утренней генеральной уборки после кровавой ночи, и буркнул:

— Ну ладно, идет.

После чего взял не пересчитывая скомканные банкноты, что-то проблеял, помялся и исчез. Больше я никогда его не видел. Думаю, что он был кем-то вроде муляжиста, изготавливавшего копии рукописей для музейных или каких-либо иных экспозиций. А может быть, служил в секретной службе и фабриковал компрометантные любовные записки для шантажа объектов вербовки. Других вариантов для объяснения его экзотических навыков не усматривается.

Буквально третьего дня я достал из ящика конверт с «письмами Лермонтова». Химия делает свое дело. Они буквально рассыпаются в прах. Кстати, по содержанию это умелая, но наивная компиляция из различных лермонтовских корреспонденций. А Марии Петровны Столыпиной — адресата этих посланий — никогда не существовало в природе. Что-что, а родословная Столыпиных изучена досконально.

И все-таки есть что-то трогательное в рассказанной истории. Где-нибудь в Купчино или на Гражданке, в занюханной семиметровой кухоньке, самопальными орешковыми чернилами пишется альтернативная история, появляются несуществующие возлюбленные, призрачная почта несет никогда не написанные письма. Еще минута, и пуля Мартынова пролетит мимо. Ясно, что деньги, как таковые, здесь не имеют никакого значения. Или скромно «знают свое место» в предпоследнем ряду причин. А впереди только амбиции, только непомерная гордыня. Только любовь. И только к самому себе.

Помимо житейских, трагикомических и криминальных сюжетов, связанных с подделками, меня всегда занимал их континуум. Нудное бытование не только здесь и сейчас в звездный час разоблачения или триумфального облапошивания простака, но и в долготе тягучих дней.

Всякий неподлинный предмет, приписываемый великому или значительному мастеру, несет в себе возможность и даже перманентную жажду собственного разоблачения. Нечто вроде необоримой тяги, влекущей преступника к месту преступления. Талантливый фальсификатор выполняет свою работу не столько и не только по материальным причинам, но, в большей степени, руководствуясь разбитыми надеждами, неудовлетворенными амбициями, завистью, ревностью к более удачливым коллегам, добивающимся успеха легальным путем. Или ненавистью к художественным критикам и специалистам, не оценившим его талант. В СССР да и в России это на протяжении десятилетий еще и просто радикальное несоответствие цен внутреннего — в основном черного — антикварного рынка, возможностей гигантского западного галерейного и аукционного мира, достижимого только путем контрабанды, и мнимостей на отсутствующем в принципе легальном отечественном художественном небосклоне. В такой ситуации мастер, чувствующий свой талант, способности и технические возможности, порой самой логикой окружающей действительности и ее грабительских условий был обречен на заискивающую перед ничтожествами нищету или гордую, но секретную, преступную активность. Человек, подделывающий работу великого мастера, подсознательно без сомнений ощущает себя конгениальным ему и, если фальсификация проходит успешно, получает не только деньги. Он получает часть славы и романтического ореола, сопутствующих протагонисту. Единственный фатальный недостаток заключается в том, что никто не должен узнать об этом удивительном родстве душ прототипа и подражателя. А платой за триумфальное разоблачение является тюрьма или могила. Преодолеть эту печальную антиномию и снять противоречия фактически невозможно.

«Плохие художники копируют, а хорошие воруют», — писал Пикассо, забывая, что воровство строго карается по закону. Классическим примером такого рода конфликта между талантом и социальными условностями является судьба Эрика Хебборна, сначала изготовившего более тысячи рисунков «старых мастеров» в отместку за непризнание его искусства лондонской галереей Colnaghi. Затем осужденного к небольшому сроку лишения свободы. Написавшего после освобождения несколько руководств для желающих заняться подделкой произведений искусства. Ставшего признанной мировой знаменитостью, правда, сомнительного толка. И убитого в 1996 году на малолюдной римской улице. Преступление это до сих пор остается нераскрытым.

Впрочем, иногда речь идет просто о шутке, мистификации, нечаянно принесшей большие деньги, но также ожидающей, пусть посмертного, но все же вывода на чистую воду.

В доме моих знакомых с незапамятных времен висел уменьшенный «авторский» вариант знаменитого произведения Генриха Семирадского «Фрина на празднике Посейдона». Замечательная старая подписанная вещь в родной «абросимовской» раме без малейших признаков реставрационных или иных посторонних вмешательств. Когда цены на русскую салонную живопись достигли апогея, они решили дорого продать свою фамильную драгоценность и обратились в Русский музей за экспертизой, без которой негоция такого рода была невозможна. Нынешний нувориш приобретает, прежде всего, гербовую бумагу о подлинности и лишь затем произведение искусства. Продать картину без экспертизы сейчас возможно только мне и еще паре городских сумасшедших. Да и то, возможной ценой глобальных неприятностей.

Никаких сомнений в результатах обещавшего быть рутинным исследования у них не было. Картина находилась в «приличной» семье с дореволюционных времен, и как специалисты, так и знатоки очень высоко оценивали качество живописи. «Подпись в тесте», разорванная тончайшим естественным кракелюром. Дата, вековая пыль и мумии давно почивших клопов в пазухах между подрамником и холстом. Все как полагается. Кажется, существовал даже дореволюционный чек из магазина то ли «Дациаро», то ли «Аванцо». В музее тоже все шло гладко до момента проведения рентгенографического исследования. Под авторской живописью, прямо на грунте, буквально на всем пространстве холста красовалась гигантская подпись копииста, не оставлявшая никаких надежд разочарованным владельцам полотна. Известный художник — Альфонс Жаба — не просто полностью написал свое имя и фамилию, но и поставил дату — 1912 год. Семирадский же покинул этот мир на десять лет раньше.

Не думаю, что Альфонс Жаба обладал такими удивительными пророческими способностями, что мог предсказать в начале ХХ века использование рентгена в исследовании живописи, но факт остается фактом. Он аккуратно подписал для расточительных и чванливых современников написанную им прекрасную копию именем Семирадского, сделав из нее авторскую реплику, а на самом деле качественную подделку. А для наших современников через много лет триумфально вернул себе авторство. Пусть и ценой обрушения финансовых ожиданий незадачливых потомков первоначальных владельцев. В его оправдание можно сказать, что вряд ли он предвидел столь отдаленные последствия. Да и вообще, скорее всего, он не предполагал такого ажиотажа вокруг салонной живописи. Один бог знает, что было у него в голове.

Всякому разумному человеку ясно, что через несколько лет я повстречал вновь эту самодовольную красотку «Фрину», но уже со вполне «правильными» с точки зрения художественного рынка московскими бумагами, вернувшими на место «авторство» Семирадского. Стоимость также соответствовала громкому имени и историческому моменту. А что же рентген, спросите вы. Ну не каждый же визит к врачу сопровождается рентгеновским исследованием. Небезвредная, доложу вам, процедура. Это уже забота и головная боль следующих поколений.

Впрочем, за очень немногими исключениями, лишь подтверждающими правило, мошенничество оканчивается нищетой, потерей репутации и горькой безвестностью.

Однажды, оказавшись по сложным семейным обстоятельствам без собственной крыши над головой, я краем уха услышал, что некто по соседству продает маленькую дворницкую квартирку. В качестве временного пристанища или гарсоньерки она меня совершенно устраивала, и я отправился осматривать ее, рассчитывая торговаться до умопомрачения. Стоила она недешево, а денег было совсем в обрез.

Глубина третьего по счету от мрачной подворотни двора-колодца, никогда не видевшего и проблеска солнечного света, скрывала в полном смысле этого слова чудовищную трущобу, лишенную горячей воды и даже намека на ванную комнату. Вся она была заставлена вонючей помоечной рухлядью, завалена тряпками, газетами и пустыми бутылками. На колченогом кухонном столе, выкрашенном облупившейся шаровой краской, лежали непогребенные мощи нескольких гигантских черных тараканов. Зажав нос платком, я собрался было вежливо послать подальше алчного владельца — цена была сумасшедшая для такой жуткой норы, — как вдруг заметил гриф старой скрипки, боязливо выглядывавшей из-под шкафа. Вытащив ее наружу и посветив фонариком в отверстие левой эфы (резонаторного отверстия в верхней деке) — электричество в берлоге было отключено за хроническую неуплату — я увидел приклеенный к нижней деке старый этикет. Сколько позволяли глаза, привыкшие к разгадыванию всяких ребусов, я разглядел на нем благородную латинскую надпись, напечатанную переходной антиквой: «Antonius Stradiuarius Cremonensis; Faciebat Anno 17». Последние две цифры, которые я просто сейчас не помню, были вписаны черными орешковыми чернилами и соответствовали годам жизни кремонского мастера.

Ошеломленный свалившимся на меня потенциальным богатством, я с деланым равнодушием засунул скрипку обратно под шкаф и спросил, согласен ли хозяин продать мне свою халабуду прямо сейчас. Я намерен выплатить ему немедленно большой задаток, а он сегодня же отдает мне ключи и больше не появляется в квартире никогда. Все формальности мы нотариально оформляем c максимально возможной скоростью и расстаемся довольные друг другом. Предложение его устроило, мы ударили по рукам и буквально на следующее утро я приступил к детальному обследованию доставшейся мне собственности. День, проведенный за раскопками, помимо аллергического насморка и чесотки, принес и ощутимо позитивные результаты. К вечеру я оказался счастливым обладателем еще трех скрипок Страдивари, одного инструмента, умело сработанного Джузеппе Гварнери, и редчайшей, причудливой формы, как будто надутой изнутри, скрипки божественного Якоба Штайнера.

Мы оформили купчую на квартиру за три дня. Пару недель, шастая по интернету, я потратил на поиски поместительной виллы с морским видом на острове Патмос, неброского «Астон Мартина» и солидного частного банка в одном из швейцарских кантонов, способного обеспечить тайную сохранность моих предположительных миллионных капиталов. И приблизительно еще три месяца ушло на то, чтобы установить простой факт. Все скрипки были искусными подделками, изготовленными в начале ХХ века.

— А кто был ваш батюшка? — спросил я при случае бывшего владельца трущобы, встреченного мной на улице.

— Поляк из Лодзи. Болеслав Томашевский. Он был кем-то вроде скрипичного мастера. Я его почти не знал. Странный, как говорят, был человек. Все время чего-то боялся. Ни с кем не дружил. Очень был нелюдимый и раздражительный. Под конец жизни совсем опустился. Пил. Ни с кем не разговаривал. Там в квартире должна где-то быть его фотография. В рамке красного дерева.

— Я нашел. Вернуть вам ее?

— Нет-нет, мне она не нужна. Можете выбросить. А почему вы спрашиваете?

— Да так. Без всякой причины. Просто любопытно.

Из таких историй можно составить целое собрание познавательных и нравоучительных сочинений, чем я, возможно, и займусь на старости лет. А пока мной приведен целый ряд примеров от добросовестного заблуждения, обусловленного недостатком информации, до сообщения заведомо ложных сведений, продиктованного тщеславием или стремлением повысить потенциальную капитализацию предмета. И далее, до нанесения фальшивой подписи и составления подложных писем.

Но во всех этих случаях, по большому счету, не было никаких потерпевших, толком не было и материального ущерба. А если и был, то весьма давно и размеры его были не столь уж велики. Не было колоссальных моральных потерь, ибо, если наши рассуждения верны, то крупнейшие западные музеи выставляли под именем Казимира Малевича замечательную работу малоизвестной ленинградской художницы, вводя тем самым свою многотысячную публику в невольное заблуждение и мороча голову друг другу. Вряд ли английские или голландские газеты писали бы об этой работе: «The quality of this unique work is fantastic», знай они имя настоящего автора и подлинное происхождение портрета. Он просто не имел никаких шансов оказаться в их поле зрения.

Глава 6

Дифференциальная диагностика

Мои дальнейшие записи местами носят характер переработанного дневника наблюдений с добавлением промежуточных выводов, поскольку сделаны до получения из-за границы фотографий оборотной стороны картины и пакета сопутствующих документов.

Пришло, однако, время подвести некоторые предварительные итоги. Возьмем виртуальный лист чистой бумаги и разделим его вертикальной чертой на две равные половины. Обозначим левую часть как «неМалевич» или «Джагупова», что, безусловно, правильнее, а правую — «Казимир Малевич». Какие факты свидетельствуют о том, что «Портрет Елизаветы Яковлевой» является произведением Марии Джагуповой?

Наличие этой работы в собственноручно составленном списке ее вещей, совпадение размеров с параметрами, указанными в нотариальной описи и в последующих подробных реестрах Ленкомиссионторга, существование в ЦГАЛИ подготовительного рисунка, нахождение этого произведения в квартире после смерти художницы, доказанное абсолютно неопровержимо. Что еще? Совместное проживание двух женщин, удостоверенное домовыми книгами, сведениями о прописке и публикациями в каталогах 1941 года. Приветы, передававшиеся в письмах родными Джагуповой «Елизавете Яковлевне». Эскизы супрематических сумочек и платьев, живописные работы более позднего периода с похожими «супрематическими» компонентами. Стилистические и колористические особенности портрета, отличающие его от безусловных произведений Малевича.

Наверное, я что-то пропустил… Или неправильно оценил? Или неверно расставил приоритеты? Возможно. Даже скорее всего. Например, я никак не упомянул автопортрет Джагуповой из запасников Музея истории Санкт-Петрбурга с аналогичными орнаментальными полосками на воротнике, написанный в 1934 году. Выполненный в реалистической манере, он как будто знаменует своими деталями принадлежность к тайному обществу и верность раз и навсегда данным обетам. А помимо этого и чисто живописные возможности автора.

А что на противоположной половине листа? Там нет ни одного достоверного факта. А те, что есть, являются вымышленными, придуманными и даже напрямую лживыми. Причем всякий доказанный лукавый аргумент, как в интеллектуальной телевизионной игре, автоматически добавляет сто очков противоположной стороне. Например, фальшивая подпись Малевича, нанесенная, как деликатно отмечает Андрей Наков в своем каталоге-резоне, «другой рукой». Или путаница с размерами. У меня есть всего четыре объяснения, почему Елена Баснер внесла в текст своей экспертизы ложные размеры.

Или на тот момент она еще не научилась пользоваться рулеткой, или сделала это намеренно, чтобы, в случае возникновения неприятных последствий, заявить, что она измеряла и видела другую работу. Или проводила свои измерения картины, когда последняя была снята со старого подрамника и находилась в рулоне, зафиксировав актуальные параметры самой живописи, но не подрамника. Или она измеряла картину «в свету», фиксируя «де-факто» высоту и ширину видимой плоскости холста, помещенного в дешевенькую раму-обноску. Нельзя исключить и пятый вариант, что ошибку совершил некто другой, сообщивший российскому специалисту ложные размеры. Но загвоздка в том, что все последующие исследователи на Западе учитывали в своих мнениях ее экспертные суждения, ее «опыт многолетней музейной и научной работы над творчеством Малевича», тактично не замечая или игнорируя путаницу с размерами. И их аннулирование, как и отказ от ее экспертизы вообще, автоматически влечет за собой катастрофическое обрушение всей гигантской экспертной и знаточеской оценочной лестницы, по которой картина за двадцать лет жизни на Западе добралась до ведущих музейных площадок Европы. Без экспертизы доктора Баснер картина полностью лишается даже намека на легитимное российское происхождение. В таком случае ее история начинается с Андрея Накова и упомянутых им таинственных и несомненно криминальных «Russians». За спиной у парижского специалиста просто «черная дыра», в которой, однако, производят рентгеновское исследование живописных произведений и филигранно манипулируют нюансами жизненных коллизий всеми забытых художников. Одно заведомо ложное или сомнительное суждение, расположенное в начале логической цепочки, нивелирует весь процесс доказывания или, во всяком случае, ставит его под серьезное и обоснованное подозрение.

Я склоняюсь к тому, что российский исследователь составил свое мнение в короткий период между получением доктором Шарлоттой Дуглас «хорошего слайда» из Петербурга, опубликованного в весеннем выпуске журнала The Art Journal за 1995 год с размерами 32,5 × 24,5 дюйма (82,55 × 62,23 см), и написанием доктором Андреем Наковым первого экспертного письма в апреле 1995 года с указанием размеров 82 × 64 см. Между этими временными вехами произошло несколько событий. Картина снималась с подрамника, скручивалась в рулон и соответственно на время теряла первоначальные параметры, что, очевидно, и дезориентировало доктора Баснер. По всей видимости, именно тогда в левый верхний угол оборотной стороны был поставлен «черный квадрат». Нанести его при наличии подрамника просто технически невозможно, в чем мы убедимся несколько позже. Тогда же, будучи засунутой в какой-нибудь тубус, работа контрабандой, очевидно, пересекла государственную границу России.

Сходные проблемы возникают и в вопросе о датировке этого произведения. Елена Баснер пишет, что работа подписана и датирована, но не указывает никакой даты. Андрей Наков и Шарлотта Дуглас в 1995 году солидарно обозначают 1934 год. В 1997 году к ним присоединяется доктор Ягерс. А потом через несколько лет французский специалист начинает медленно отступать назад.

Так датирована картина или нет? Всякий непредубежденный наблюдатель согласится, что это вопрос крайне важный. Возможно, определяющий. Тысяча девятьсот тридцать пятый год делает авторство Малевича просто невозможным, 1934-й полагает его весьма и весьма проблематичным.

Так откуда же взялся мифический 1932 год, под которым эта картина сейчас широко выставляется и воспроизводится? Складывается впечатление, что это не датировка, основанная на объективных фактах, а определение времени написания работы, что называется, «от противного».

Эксперт изначально волюнтаристски и на основе заведомо ложного провенанса и примитивного формального анализа утверждает авторство Малевича. А в дальнейшем подгоняет под него год написания картины, то упоминая подпись, то забывая о ее существовании. Нет ни одного обстоятельства, даже гипотетически указывающего на 1932 год, кроме одного. В 1932 году Малевич был физически здоров, полон сил и работал. А в 1934 лежал пластом и страдал от тяжкого недуга, сопровождавшегося глубокой депрессией и канцерофобией. Эти переживания никак не сопрягаются ни с мастерской живописью, ни с амбивалентной символикой, ни с цветовой гаммой портрета. Но в таком случае все рассуждения о времени создания картины просто ничего не стоят, являются ничтожными спекуляциями и висящими в воздухе пустыми предположениями. Обусловлены они только желанием во что бы то ни стало хронологически обосновать экспертное мнение и «натянуть» на него авторство Малевича.

Еще значительнее проблемы, возникающие в связи с биографией модели — Елизаветы Яковлевны Яковлевой. Если и Наков, и безвестные «Russians», очевидно обеспечившие Накова сведениями о произведении, а может быть, и предоставившие саму картину, давали о ней сведения, совпадающие с биографией Джагуповой, то они, с высочайшей степенью вероятности, знали, кто такая Джагупова. Не могли же они придумать сведения про армавирское происхождение, рисовальную школу, работу с текстилем и прочие мелкие детали просто из головы? Скорее всего, они брали фрагменты ее реальной биографии для пущей убедительности, поскольку оставлять этот замечательный портрет в зоне полной загадок анонимности было совершенно невозможно. Непременно нашелся бы пытливый исследователь, который начал бы копать в архивах. И бог знает, что он смог бы там выкопать, особенно имея доступ к отделу рукописей Русского музея.

Закончив работу, я теперь понимаю, что тайну можно было раскрыть, двигаясь и в обратном направлении. Увидев на выставке в Москве исследуемую работу, не восторгаться попусту, а задаться элементарным вопросом: кто вы такая, гражданка Яковлева? Почему о вас никто ничего не знает? Где вы живете? По какой причине Казимир Малевич написал ваш прекрасный портрет, пренебрегая своими доктринальными установками и догматами?

С легкостью обнаружив адрес благодаря старым выставочным каталогам и книге памяти «Ленинград. Блокада. 1941–1945», пойти в домоуправление и справиться о соседях. Да и без ЖЭКа можно увидеть совпадение адресов в каталожных материалах. Узнав фамилию соседки — Джагупова, — заглянуть в биобиблиографический словарь и увидеть упоминание «Портрета Яковлевой».

Далее совершить увлекательное путешествие в ЦГАЛИ и внимательно просмотреть фонд художницы. Отыскать документы, которые удалось найти мне. Заподозрить неладное, убедившись в исчезновении списка работ и конспектов лекций Малевича. Единственную трудность я вижу в обнаружении подробных данных из райФО Октябрьского района в ЦГА. Но, если я сообразил, где надо искать эти материалы, то и другой исследователь, во всеоружии всевозможных ходатайств и «отношений», был бы способен на это. Я совсем не считаю себя семи пядей во лбу. Скорее, наоборот.

Это означает, что и неведомые «Russians» пользовались единственным доступным печатным источником информации — биобиблиографическим словарем «Художники народов СССР». А следовательно, были осведомлены о наличии среди работ Джагуповой «Портрета Яковлевой». Возможно, также они пользовались архивными материалами из фонда Джагуповой в ЦГАЛИ. Некоторые фамилии, указанные в листе пользователей, вызывают массу недобрых ассоциаций и даже отчетливых подозрений. И тогда исчезновение архивных дел (списка работ Джагуповой и конспекта лекций Малевича) изобличает этих продувных «Russians» лучше любых свидетельских показаний. Разумеется, это происходит в том случае, если дела действительно похищены, а не «заложены» в какой-либо другой фонд. Если поставить перед собой конкретную задачу, то так называемую «закладку» можно обнаружить довольно быстро. Ведь данные о том, кто запрашивал пропавшие материалы за последние годы, строго фиксируются. И не затрачивая больших усилий, можно установить имя человека, последним получившего на руки злосчастный список работ.

А можно оставить эту задачу другим поколениям, когда некому будет предъявить конкретные претензии. За примерами далеко ходить не нужно. Фальшивки, обнаруженные недавно в Ростовском музее, «списали» на московского коллекционера Игоря Качурина, покинувшего мир живых много лет тому назад. Может быть, так оно и было, но покойнику уже за себя не постоять. Ведь архивное дело не терпит суеты и изначально лишено человеческих эмоций.

Дерзость, если не сказать наглость, конечно, сверхъестественная, но, с учетом мирового опыта, не уникальная. И лишь на наш сегодняшний, оснащенный компьютерами и интернетом, взгляд, потому что двадцать пять лет назад в бессетевую «эпоху невинности» разобраться в этой истории было бы абсолютно невозможно. Да и сейчас, как видим, для этого требуются поистине нечеловеческие поисковые усилия, туманная изначальная информация, которой я владею просто по счастливой случайности, и необыкновенная удача.

В качестве смягчающего обстоятельства можно указать на предшественников современных архивных татей, действовавших намного радикальнее. В истории знаменитого одесского ювелира Израиля Рухомовского, изготовившего поддельную тиару Сайтаферна, проданную в Лувр, есть фантастический эпизод. Его заказчики, братья Лев и Шепсель Гохманы, или Гаухманы, наняли рабочих, сбивших древние греческие надписи с какой-то античной плиты. Взамен был нанесен другой текст, подтверждавший подлинность изделий Рухомовского. Кстати, последний якобы не знал, для каких целей он изготавливает «скифское золото». То есть в его действиях не было никакого умысла. Как это нам знакомо!

Ну и, наконец, я сам. Разумеется, одержимый черной злобой на весь белый свет и врожденными некрофильскими наклонностями, я мог все просто выдумать, но почему это «все» подтверждается архивными бумагами, которых никто никогда не видел (включая меня) до 2018 года? Я придерживаюсь очень высокого мнения о собственных медиумических способностях, но не до такой же, поистине непристойной, степени. Есть области, в которые не проникает даже моя, несколько параноидная, интуиция.

Таким образом, для любого вменяемого и разумного человека, не обремененного членством в организованных преступных группировках, шайках контрабандистов и фальсификаторов, музейных сообществах и органах российского правопорядка и сохранившего некоторые базовые представления о добре и зле, совершенно ясно, что «Портрет Елизаветы Яковлевой» написан ее подругой и соседкой Марией Джагуповой!

После ее смерти он не попал ни в один музей, и его отверг или не заметил придирчивый ЛОСХ. Оцененный в 30 рублей, он оказался в обычном комиссионном магазине, был дважды уценен, продан за 14 рублей 40 копеек неизвестно кому и всплыл со дна через пятнадцать лет в совершенно иной социально-политической обстановке.

Он переходил из рук в руки, ему изобрели иное — коммерчески более выгодное — авторство, подделали подпись на оборотной стороне холста, сочинили лживую биографию, сопроводили ошибочными или заведомо ложными экспертизами, трижды продали-перепродали… Ну и так далее, пока он не остановился передохнуть в буржуазной голландской коллекции. Провисев там чуть меньше двадцати лет, он начал выходить в свет и, на свою (или на мою) голову, вновь повстречал меня. С этого момента началась последняя глава в его запутанной и многострадальной истории. Возвращение блудной дочери в отеческий дом или развязка мелодраматического южно-американского ситкома. Хотя, возможно, сериал будет продлен еще на несколько сезонов. Все же ставки в этой игре без правил очень высоки.

Так, да не так. Помимо всевозможных нестыковок, натяжек и передергиваний — чего стоит «подпись, нанесенная другой рукой» и путаница с датировками, — де-факто льющих воду на мельницу авторства Джагуповой, на противоположной стороне чистого листа находятся опубликованные или подписанные, пусть вяло, но аргументированные мнения четырех ведущих мировых специалистов и знатоков творчества Казимира Малевича.

И четыре представительные выставки, широко разрекламированные мировой прессой. Три экспозиции в ведущих музеях мира: Стеделейк Музей в Амстердаме, Бундескунстхалле в Бонне и Тейт Модерн в Лондоне. А четвертая и последняя — под кураторством Александры Шатских и «под юбкой» у колхозницы — в Москве, возможно, не уступает первым трем по значимости.

И мы никак не можем игнорировать эти факты, тем более что, немного разбираясь в психологии искусствоведов-экспертов, да и вообще людей интеллигентных и безусловно порядочных, вынуждены констатировать два доминирующих в этой среде свойства. Ригидное упрямство в отстаивании однажды высказанных спекулятивных суждений, даже если стопроцентно доказана их ошибочность и несоответствие фактам. (Особенно это явление распространено в гуманитарной среде, где оно неминуемо обрастает всевозможными «интеллигентскими» и политическими коннотациями.)

И круговую поруку, пардон, корпоративную солидарность, не знающую ни физических, ни моральных, ни интеллектуальных границ. Обусловлено это не только общим падением нравов и клановыми предрассудками, но и практически повсеместной вовлеченностью вполне респектабельных академических ученых и музейных кураторов в один из самых криминальных видов деловой активности — арт-бизнес. Провести четкую разделительную черту между торговлей искусством и наукой об искусстве сегодня практически невозможно. Наличие любой, самой пустяковой, но экспертизы, написанной человеком, имеющим диплом искусствоведа и опыт практической работы по профилю, дает индульгенцию мошеннику, ссылающемуся на отсутствие умысла и наличие уверенности в подлинности работы. Ведь на нее имеется «экспертиза». А сам «эксперт» всегда сошлется на свое неотъемлемое право на ошибку, замыкая тем самым порочный круг, разорвать который не удается ни полиции, ни судьям, ни прессе. Причем это «право» не влечет за собой ни способов исправления ошибки, ни мер наказания или воздействия. Это просто «неотъемлемое право» приносить своими действиями колоссальный материальный и моральный ущерб и не нести за это никакой ответственности.

Пожалуй, сложившееся положение можно только «взорвать» с помощью чудовищного скандала, испепеляющего псевдоученые рассуждения, репутации и миллионы долларов, заплаченных за подделку. Мне представляется, что в рассказываемой мной истории есть такой «ядерный» потенциал. Особенно если вслед за ней «сдетонируют» другие, не менее громкие, сюжеты.

К тому же эти мнения специалистов зафиксированы в четырех красочных каталогах экспозиций (голландском, немецком, английском и российском) и одном каталоге-резоне Андрея Накова.

Свобода дискуссий в Советской армии, тайно и напряженно изготовившейся к оккупации Чехословакии или Афганистана, представляется несравнимо более широкой, чем таковая в профессиональной искусствоведческой среде. Я попросил Джона Боулта (через знакомого) высказать свое мнение об обсуждаемой картине. Ответ его был быстр, строг и лаконичен: «Maybe ask Aleksandra Shatskikh? John». Просто цитата с советского плаката времен берлинского кризиса: «Не влезай, опасно! Ясно?»

И, таким образом, с формальной точки зрения, пока у нас, очевидно, нет окончательного ответа на вопрос, является ли «Портрет Яковлевой» работой Марии Джагуповой.

Или, несмотря на все противоречия и вопросы, перед нами уникальная прекрасная работа Казимира Малевича, оцениваемая в баснословные миллионы долларов?

Или жесткие факты неопровержимо доказывают авторство забытой ленинградской художницы? Нет ответа… Или все-таки есть? Сложная поставлена задача.

Любой разбитной адвокат, сознательно искоренивший в себе даже рудименты чести и совести, или дипломированный искусствовед, с детства осведомленный о прекрасном, но ничего не знающий о плохом и хорошем, или журналист, отстаивающий за немалые деньги клановые или групповые интересы, прочитав все вышесказанное, тут же предположит, что Малевич просто написал Яковлеву в присутствии Джагуповой, которая одновременно с этим сделала свой собственный рисунок. А в дальнейшем, оказавшись владелицей портрета после смерти своей соседки Яковлевой, из черной зависти или других низменных мотивов приписала себе создание картины.

Правда, с психологической мотивировкой этих действий, возможно, возникнут проблемы. Совершенно непонятно, зачем ей было так поступать. Ведь ни финансовых, ни престижных преференций от гипотетического присвоения авторства портрета она не имела. Особенно с учетом горьких судеб самой художницы и ее модели. Да и доказательств для таких предположений тоже нет никаких.

Но никто ведь не отменял право свободного образованного человека высказывать гипотезы, догадки и предположения. Даже если в приличном обществе — где оно находится, кстати? — они называются гнусными инсинуациями. Хотя, я думаю, опытные юристы смогут обеспечить и более убедительные объяснения. А если доказательств будет мало или не будет совсем, то есть же бессмертная формула про истину, не требующую доказательств — «учение Маркса всесильно, потому что оно верно». И распространенное самоотождествление интеллигенции с совестью нации также может сыграть свою роль.

Коль скоро столь компетентные и нравственные люди, да еще в таком ошеломляющем количестве и качестве, посчитали, что это работа Малевича, то как смеют какие-то подзаборные шавки даже раскрывать рот, сомневаясь в вердикте настолько безупречных специалистов? Да еще ссылаться на выживших из ума нотариусов, невежественных товароведов и никому неизвестных художниц! Мало ли что она там понаписала в начале семидесятых годов в своей анкете, эта парвеню Джагупова! Ее ведь никто не знает. А мы здесь все свои!

Никто также не отменял возможности роковых совпадений. Особенно в этой запутанной истории, где слово «рок» буквально прописалось на постоянной основе и не дает о себе забыть ни на одном крутом повороте повествования.

Да, Джагупова действительно писала свою подругу и соседку Яковлеву, согласятся они. И в этом нет и не может быть никаких сомнений. Мы верим архиву, как себе. Ну разве что немножко меньше. И, по удивительному стечению обстоятельств, портрет этот имел те же размеры, что и портрет той же модели работы Малевича. Чудеса, да и только! Но мы верим в чудеса, когда они нам выгодны.

Совпадение по времени написания? Середина тридцатых годов? Не правда ли, какой удивительный синхронизм и в этом, ваша честь! Чего только не случается на белом свете?! Докажите, что это невозможно! На белом свете есть множество предметов одинаковых размеров, расцветок и физических свойств, совсем не обозначающих их полное тождество. Весь мир состоит из копий, аналогий, тавтологий и симулякров! В нем нет ничего подлинного, ни одного оригинала! (В этом месте расторопному адвокату следует привести затасканную цитату из Екклесиаста о том, что «нет ничего нового под солнцем».)

Эти доводы справедливы и непробиваемы для формальной критики. Найти конкретного человека, нанесшего фальшивую подпись, невозможно. Разве что он сам явится с повинной. И, кстати, докажите, что она фальшивая. Ведь ее никто толком не исследовал. Мнение Андрея Накова в каталоге-резоне?! Так это же только единичное мнение. Мы найдем на него другое, не совпадающее и убедительно опровергающее. «Не золотое, а простое». Как мычание! Например, Елены Баснер. Она написала, что подпись подлинная. А любое сомнение… Хотя здесь это правило не работает. Ведь мы не в суде, а просто на страницах книги. Ведь ни один из технологов, исследовавших картину, ничего не написал про подпись в своих заключениях. Они ее просто проигнорировали. А отсутствие сведений не означает ничего, кроме отсутствия сведений. Ни да, ни нет[121].

Выдуманное происхождение от мифических родственников Яковлевой? Неужели кто-то сомневается в том, что таллинский житель Михаил Аронсон внезапно вспомнит об очередной горячо любимой троюродной бабушке?

Разумеется, высказанные подозрения и отмеченные несовпадения ставят большой вопросительный знак на коммерческих перспективах картины и на ее последующей выставочной судьбе. Но для судебного преследования, тем более уголовного, их, пожалуй, маловато.

Для читателей, плохо осведомленных о нравах и обычаях, царящих в среде творческой интеллигенции Санкт-Петербурга, я должен дать короткую справку. Вышеупомянутый Михаил Борисович Аронсон — по паспорту «Бомондович» (все же принадлежность к «высшему обществу» спрятать не удается ни при каких обстоятельствах) — является четырежды судимым эстонским гражданином и ео ipso «хроническим» уголовником-рецидивистом, никогда не жившим в северной столице России, но настойчиво влекомым к ней неясными позывами, скорее всего духовно-криминального характера. Подробности родословной отважного сына Бомонда, а заодно и всей его почтенной семейки, можно узнать из публикации журнала «Город 812»[122].

Кстати, вполне возможно, что имя Бомонд происходит не от французского «beau monde», что означает в переводе «высший свет», а от имени Боэмунд, славным носителем которого был один из предводителей Первого Крестового похода Боэмунд Тарентский. Так что, как ни крути, а очень возможно, что бабушка Аронсона таки «согрешила с водолазом».

Правда, автор статьи в еженедельном городском журнале в своем абсолютно «бескорыстном» стремлении обелить жуликов доходит до явно фантастических предположений, что с паспортом Евросоюза можно въехать на территорию России через Белоруссию без всяких виз и отметок пограничной стражи. Но как не порадеть во всех смыслах близкому и родному человечку! Или, может быть, журналист не имеет заграничного паспорта и никогда не выезжал за пределы Российской Федерации? А о зарубежных поездках судит по собственному опыту путешествия в Киев и Минск в брежневские времена? Против этих доводов «медицина бессильна».

Явившись по собственной воле в петербургскую полицию, «искренний» правдолюб Аронсон дал объяснения, что фальшивый «Григорьев», совсем недавно изготовленный с использованием сокрытого в запасниках музейного эталона, с довоенных времен хранился в доме его бабушки Геси Абрамовны. Также он подтвердил, что принес подделку (после того, как факт фальсификации был установлен длившейся четыре месяца (!) московской экспертизой) для продажи не на аукцион или в антикварный магазин, а прямо домой к искусствоведу Елене Баснер. Прибегая к ней, как к последней надежде. Причем сделал это, пренебрегая как законами физики, так и государственными установлениями, поскольку не пересекал в этот период границы Российской Федерации, а находился в Эстонии. Паранормальные способности этого гражданина к телепортации были позитивно оценены и удостоверены федеральным судьей Анжеликой Морозовой.

Совершенно ясно, что для такого неординарного человека ничего не стоит творчески переработать, преодолеть и легитимизировать затруднения с портретом Елизаветы Яковлевой. Хотя его брат, Валерий Аронсон, в разговоре со мной под диктофонную запись рассказал, что «Мишу просто попросили дать такие показания очень уважаемые люди».

На тот момент я воспринимал подобные заявления чересчур буквально и эмоционально, склоняясь к рискованным конспирологическим выводам. Ассоциативный ряд словосочетаний «уважаемые люди», «бомонд» и «Михаил Борисович» уводил куда-то высоко и далеко в казенно-патриотическом направлении, медленно сгущаясь в общеизвестный образ почтенного музейного работника с благородными сединами и в малиновом кашне. Но сейчас я отношусь к этим вербальным конструкциям вполне нейтрально и даже положительно. Они свидетельствуют о том, что наше общество не разобщено, не атомизировано, а, напротив, «за столом никто у нас не лишний». Ни эстонский гражданин и уголовник Михаил Борисович (Бомондович) Аронсон (ныне пребывающий где-то в далеких европейских бегах), ни его наниматели, какие бы посты они ни занимали и какими бы средствами давления ни располагали. Они делают вместе одно большое и важное дело копирования и тиражирования — хорошо, что не воровства — культурных ценностей, продвижения их в широкие народные массы и отмазывания от неприятностей попавших в переплет коллег и соучастников[123].

Письмо М. Б. Пиотровского Г. С. Полтавченко (архив автора)

Тем более, что в истории с фальшивым Григорьевым, как выяснилось в процессе следствия, в качестве «уважаемого человека» фигурировал некто Владимир Белевич, проживающий в Стокгольме. Основным занятием этого шведского гражданина являются масштабные махинации на энергетическом рынке России, наносящие чудовищный ущерб на государственном уровне. А участие в обороте подделок следует считать чем-то вроде невинного хобби. А за хобби разве наказывают? В крайнем случае могут немного пожурить[124].

Нетерпеливому читателю, никак не желающему ждать выхода в свет следующего тома «Работы над фальшивками», я рекомендую взглянуть на этот документ, чтобы понять тот политический уровень, на который иной раз отважно взбирается мошеннический нарратив. И попутно задать несколько неудобных вопросов. Почему никто никогда не слышал о картинах Рубенса и Гварди, подаренных ведущему музею страны? Откуда у таинственных «инвалидов силовых структур», патронируемых бывшим губернатором, такие немыслимые культурные ценности? Подлинные ли это произведения искусства или нет?

К сожалению, в рассматриваемой нами теме мы иногда вынуждены довольствоваться какими-то ксерокопированными бумажонками. Их невозможно использовать в суде или в полицейском расследовании. Но сама важность темы и ее гуманитарная наполненность дают нам право хвататься за любую соломинку, вводить в общественный оборот любую информацию, которая представляется нам важной. В конце концов оппоненты всегда могут подать в суд, предъявить претензии и потребовать возмещения ущерба. Пока, правда, такого не случалось.

Разбираясь в хитросплетениях оборота фальшивок, вдумчивый наблюдатель еще не раз увидит бессознательную — надеюсь — синергию вполне интеллигентных, «порядочных» людей и самых отъявленных мошенников. Связано это с общим негативным отношением к институту права как к «крючкотворству» и к частной собственности как к «краже». Этот «тренд» восходит не к Прудону, считавшему кражей только крупную капиталистическую собственность, а скорее к крестьянской общине с ее уравниловкой, круговой порукой и отсутствием какой-либо морали по отношению к «другим». Или к иным формам традиционного общинного устройства, стремящимся жестоко подавлять всякую личную свободу и агрессивно распространять свои групповые стандарты на сферы, им не принадлежащие. За неимением силовых ресурсов для этого могут использоваться всевозможные неформальные методы воздействия и ангажированная пресса.

Особенно ярко этот симбиоз заметен в экспертном обеспечении безусловных подделок. Все они имеют чью-то «окончательную бумагу», позволяющую легко обманывать покупателя или вводить в заблуждение культурные институции, а в случае «шухера» без особых проблем уходить от ответственности. Он ярко выражен и в отношении к требованию говорить правду в суде, легко заменяемом на ложь в пользу коллеги, знакомого или члена коллектива. Как сказала мне одна почтенная сотрудница ГРМ, объясняя свое явное лжесвидетельство: «Мы же все воспитывались во дворе. Нас так учили с малолетства. Своих не сдавать». Против этих доводов и возразить нечего. Все так и есть. Жаль только, что двор у них был «задний, проходной и грязный».

Поиски финального ответа об авторстве портрета опять приводят к надписям на обороте. Не зря несколько ночей подряд мне не давала покоя какая-то пифагорейская ерунда. Снились разноцветные цифры, разговаривающие между собой на неведомых восточных наречиях. Что можем мы противопоставить темному природному хаосу, всеуничтожаю-щему потоку времени и козням жуликов, как не божественную гармонию знаков и чисел? Я совсем забыл об одном обстоятельстве, упомянутом мной несколько выше при описании мытарств работ Джагуповой в Ленкомиссионторге. Речь идет фактически о пинкодах, личных идентификационных номерах. Причем, как в швейцарских или дубайских банках, более других озабоченных безопасностью своих клиентов, шестизначных. Присвоенных отверженным картинам в далеком 1976 году комиссией райфинотдела при направлении их в комиссионный магазин. Я имею в виду номера товарных ярлыков. Все картины Джагуповой, прошедшие через магазин, как несчастные, «топтавшие» немецкую или советскую зону, получили такие опознавательные знаки, напоминающие зэковские татуировки, нанесенные шариковой ручкой на оборотную сторону холста. Человек, выводивший на материи эти номера, как видно, очень старался. Паста ли в шариковой ручке была суховата или он прилагал усилия не по разуму, оставляя помимо чернил еще и отчетливые вдавленные следы на тряпке. И именно о них писал Андрей Наков в своем каталоге-резоне. И именно их я видел дважды на картине Джагуповой четверть века тому назад. И именно их мы обсуждали с покойным Соломоном Шустером как потенциальные ориентиры и свидетельства для точного установления автора портрета.

У меня был в наличии уникальный номер товарного ярлыка «Портрета Яковлевой», зафиксированный в 1976–1977 годах во множестве архивных документов РФО Октябрьского района, прозябающих в Центральном государственном архиве Санкт-Петербурга. Вот этот номер — 434208. Он был присвоен картине в октябре 1976 года и сопровождал ее во всех уценках вплоть до реализации в марте 1977 года, отражаясь в веренице бюрократических бумаг.

Фрагмент архивного документа (ЦГА. Ф. 1853. Оп. 49. Д. 62. Л. 33), в котором впервые появляется номер товарного ярлыка «434208»

Оставалось лишь получить из-за границы фотографию оборотной стороны картины, хранящейся в частном собрании в Голландии, и поглядеть, совпадут ли цифры и буквы. Или добиться от ревнивого владельца разрешения увидеть картину живьем и лично осмотреть ее со всех сторон в поисках магазинных номеров. Или предпринять попытки завладеть архивными материалами Андрея Накова, Эдгара Ягерса, Доротеи Альтенбург и Милко ден Леева. Наличие такого количества звеньев в длинной цепи посредников и коллаборантов сулило удачу. Одно из них неминуемо должно было дать слабину.

С другой стороны, изводило душу опасение. А вдруг этих цифр вообще нет на «Портрете Яковлевой» или их удалось уничтожить при реставрации, и все мое исследование автоматически отправится в виртуальную помойку, оставив дурное послевкусие на долгие годы?

Дублирования холста я не очень опасался. Конечно, кому-либо из промежуточных комиссионеров во избежание скандала или по другим неведомым причинам могла прийти в голову идея разрубить гордиев узел без особых хлопот. Просто дублировать материю и заявить, что никаких фотографий оборота не сохранилось.

— Действительно, что-то такое было. Какие-то непонятные каракули. А теперь, уж извините, нет. Реставратор все намертво задраил.

Но при таком развитии событий под дублировочный холст уходила бы и пресловутая подпись художника, включающая в себя «сакральную» монограмму «Черный квадрат», «идентичную эталонному образцу подписи на знаменитом автопортрете», как отмечала в своем заключении доктор Елена Баснер. Ситуация, наилучшим образом описываемая русской пословицей «Нет худа без добра».

Покажите мне отчаянного безумца, заклеивающего своей рукой главную икону современности — «Черный квадрат» Малевича! Я обниму его, как родного брата, и пожму его мускулистую рабочую руку. Это будет означать, что эпоха хаоса и деконструкции закончена, а мир опять вступил в новый эон цельного миросозерцания, не разбитого на первоэлементы и атомы. Космическая ночь позади, а впереди безмятежное будущее виртуальной вселенной.

Надо еще учесть, что, начиная с доктора Андрея Накова, все участники передвижений холста были, по-моему, уверены в его безусловной принадлежности Малевичу, просто игнорируя противоречия, как это, увы, часто бывает принято в гуманитарной среде. Следовательно, с какой стати они должны были уничтожать непонятные им номера? Напротив, таинственная советская цыфирь действовала по принципу средневековых переписчиков древних рукописей — «graeca sunt non leguntur» («по-гречески, не читается»), сообщая картине ауру многозначительной таинственной достоверности. Так в классических американских фильмах-катастрофах положительный герой, спасающий мир путем разминирования ядерного заряда, непременно в самый ответственный момент за минуту до взрыва демонстрирует напряженному зрителю алюминиевую бирку с каким-нибудь потертым советским ГОСТом, призванную добавить фильму финальной убедительности в борьбе с мировым злом.

Кроме того, доктор Милко ден Леев — честно говоря, я запутался, кто там из них доктор, кто академик, а кто просто санитар, коновал или самозванец — славится тем, что строго документирует каждый этап своих реставрационных вмешательств, называя это свое ученое занятие «пиктологией». У него в архиве безусловно хранится подробный реставрационный паспорт, отражающий все этапы профессиональных вмешательств.

Каким образом вся эта почтенная и самоуверенная академическая публика будет выходить из ситуации с предательским задником, ума не приложу, думал я в начале своего расследования. К его концу выводы мои не изменились, разве что сам я подрастерял наивных иллюзий. На мой взгляд, ситуация очень близко подошла к безвыходной, как для владельцев картины, так и для многочисленных мировых экспертов, певших ей немыслимые дифирамбы.

После публикации моих заметок, как к ним ни относись, вряд ли будет возможно выгодно продать или выставить в серьезном музее портрет Яковлевой без всестороннего независимого исследования. И без недоуменных вопросов ко всем маститым искусствоведам, участвовавшим в продвижении этой картины вплоть до сегодняшнего злосчастного собственника и напыщенных выставочных кураторов. А если «пинкоды» совпадут, то нынешний владелец вполне сможет в судебном порядке без особых хлопот — благо он живет в Голландии, а не в «судебной столице России» Санкт-Петербурге — восстановить попранную справедливость и возместить материальный и моральный ущерб. Все же суды в Нидерландах до сих пор не вызывали таких нареканий, как в нашем любезном отечестве. Словосочетание «Гаагский трибунал» неизменно провоцирует разнообразные тревожные вибрации у большей части российского «политикума». А если к потерпевшему солидарно присоединятся еще и Стэд-лийк с Тейтом со своим моральным ущербом, то, может быть, и я, еще пребывая на этом свете, поверю в существование Немезиды.

Даже если, проигнорировав все доказательства, погрузиться в атмосферу фантастического бредового психоза и допустить невероятное — что у Джагуповой хранился подлинный Малевич, то встает вопрос о его вывозе из России. Кем и на каком основании он был перемещен через границу? Если это произошло нелегально, то Российская Федерация вполне может и всенепременно должна потребовать его возвращения ad patrem. Впрочем, даже гипотетическое обсуждение подобных обстоятельств не входит в мою задачу.

Но получить из-за границы фотографию оборотной стороны портрета, чтобы сверить номера, пока никак не получалось. Шарлотта Дуглас, к которой я обратился первой, такими снимками не владела. Напомню, что она никогда не видела работы в оригинале, но опубликовала ее фотографию как подлинника Малевича. Кстати, это не единственный случай такой беспечной доверчивости и самонадеянного поведения со стороны американского специалиста. Все же заочные экспертные суждения когда-нибудь могут выйти ей боком.

По какой-то неведомой причине ни Андрей Наков, ни реставратор Милко ден Леев, ни владелец картины Филип ван ден Хурк (хотя лично я к нему не обращался, рассчитывая на иные пути), этой информации мне не предоставляли. Я уже упоминал, что еще в мае 2018 года написал Накову письмо с просьбой прислать фотографии оборота. Ответа не было. После этого один весьма влиятельный общий знакомый много раз вкрадчиво и настойчиво просил его о том же. Любой разумный человек быстро сориентировался бы в причинах и последствиях такой настырности, разоружился перед партией и перешел на сторону светлых сил. Или предпринял бы отчаянную контратаку.

Доктор Наков же отвечал, что не может найти эти материалы в своем обширном архиве. Одновременно на своем сайте[125] он пишет, что готовится к переизданию своего каталога-резоне в дополненном и расширенном виде. Как он будет это делать без документации по такой важной работе, мне не совсем ясно. Явно неумолимый и жестокий рок тяготеет над некоторыми собраниями, экспертами и архивами.

В середине лета 2018 года я написал письмо доктору Эрхарду Ягерсу. Привычно не получив никакого ответа, я позвонил ему по телефону с просьбой прислать фотографии тыльной стороны и вопросом, как он мог не упомянуть в своем пятистраничном заключении о наличии на обороте различных надписей и монограммы с черным квадратом. Звонок мой вызвал в немецком лагере на другом конце провода некоторое замешательство, которое можно было охарактеризовать как паническое. Он попросил перезвонить на другой день, потом еще через день и в результате дал несколько уклончивый ответ. Относительно подписей и надписей он просто ничего не помнит. Мол, это было так давно.

А что касается фотографий оборота, то он не может прислать их мне по той причине, что бывшая владелица картины, немка Доротея Альтенбург, не разрешает ему это сделать. Я знал, что эта женщина была одной из промежуточных инстанций между Петербургом и нынешним владельцем картины. Обращаться к ней напрямую я пока не стал. Ее судьба была печальна и поучительна. То ли при жизни мужа — чрезвычайно состоятельного человека, — то ли сама по себе она вложила огромные средства в покупку множества русских авангардных картин.

Не знаю, руководствовалась ли она чистой любовью к искусству, какими-нибудь розовыми надеждами или просто гипертрофированными инвестиционными чаяниями, но большая часть приобретений была такова, что, когда представитель крупного аукционного дома (Sotheby’s) приехал к ней, чтобы отобрать несколько работ для будущих торгов, то увидел весьма сомнительные вещи, напоминающие искусные подделки. Следы, скорее всего, вели в культурную столицу России, город Санкт-Петербург. Об этом можно сделать вывод, если поискать упоминания некогда принадлежавших ей вещей в интернете. Например, о картине Родченко[126].

Сразу хочу отметить, что я не делаю никаких скороспелых выводов относительно подлинности этой картины. Лишь размышляю о провенансе. В представленных данных обращает на себя внимание отсылка к некоему Овсею Исааковичу Фридману.

Вот данные о нем в другой, с позволения сказать, «экспертизе», относящейся к другому «Малевичу», но из того же источника:

Bought from Kazimir Malevich by Ovsey Isaakovitch Fridman,

St. Petersburg, Russia (Russian Painter and Collector). Date uncertain.

(Note: In 1963 Fridman was accused of offering a bribe for a commission to produce posters for the Vulcan’ factory in Leningrad. Fearing the outcome of his trial, he entrusted his considerable collection of Russian Avant-garde paintings for safe-keeping to his friend Nonna Rufanova. Fridman was sent to a high security prison for 7 years. After his release, ill, impoverished and without any means of making a living, he sold a portion of his collection to Rufanova, who later emigrated to the United States.)

1980 — Sold to a private Russian collector in Moscow (Note: It is unclear whether the Russian collector bought the painting from Ovsey Fridman, prior to his death in 1982, or from Nonna Rufanova who was in the United States and living in difficult financial circumstances).

Приобретена в Санкт-Петербурге, Россия, у Казимира Малевича Овсеем Исааковичем Фридманом (российский художник и коллекционер). Дата не установлена.

(Примечание: в 1963 году Фридман был обвинен в даче взятки, связанной с участием в производстве плакатов для фабрики «Вулкан» в Ленинграде. Опасаясь исхода судебного разбирательства, он доверил свою значительную коллекцию работ русского авангарда на сохранение своему другу Нонне Руфановой. Фридман был помещен на семь лет в тюрьму строгого режима. После освобождения, больной, обнищавший и лишенный средств к существованию, он продал часть своей коллекции Руфановой, позднее эмигрировавшей в США.)

1980 год. Продана частному коллекционеру в Москве. (Примечание: Неясно, купил ли российский коллекционер картину у Овсея Фридмана незадолго до его смерти в 1982 году, или у Нонны Руфановой, находившейся в США и пребывавшей в сложных финансовых обстоятельствах) (Перевод мой. — А. В.).

По-моему, этот занимательный текст напоминает немного засушенный и слегка трансформированный для современных реалий вариант речи Остапа Бендера на похоронах Паниковского:

Здесь лежит Михаил Самуэлевич Паниковский, человек без паспорта.

Остап снял свою капитанскую фуражку и сказал:

— Я часто был несправедлив к покойному. Но был ли покойный нравственным человеком? Нет, он не был нравственным человеком. Это был бывший слепой, самозванец и гусекрад. Все свои силы он положил на то, чтобы жить за счет общества. Но общество не хотело, чтобы он жил за его счет. А вынести этого противоречия во взглядах Михаил Самуэлевич не мог, потому что имел вспыльчивый характер. И поэтому он умер. Все.

Несколько человек в России и за границей проводили независимое расследование относительно «коллекции Фридмана», привлекая к нему музейные и ведомственные архивы. Действуя врозь, они пришли к общему выводу, что такого собрания не существовало. Все отсылки к Фридману — реально существовавшему авантюристу, хорошему художнику и, по всей видимости, производителю подделок — являются фикцией, призванной вскружить голову доверчивым иностранцам и «втюхать» им произведенные в Петербурге «профессиональные подделки.

Поразительно, как много людей на Западе до сих пор безгранично верит во все эти волшебные сказки. Дело тут не в их наивности, жадности или глупости. Скорее всего, речь идет о неизбывной и не зависящей от государственных границ человеческой вере в чудеса, «алые паруса» и прочую романтическую лабуду. Обнадеживающая сентенция Гумилева — «Как будто не все пересчитаны звезды, как будто наш мир не открыт до конца» — цинично используется нашими ушлыми соотечественниками и их «европейскими и американскими партнерами» для охмурения доверчивых немцев, французов, англичан «и разных прочих шведов».

Даже самые циничные и недоверчивые из них все равно имеют «слабое место» и слепо верят в тайные склады с картинами Малевича и Кандинского, расположенные в каких-то узбекских кишлаках или провинциальных музейных катакомбах. Получив множество шишек и затрещин, они все равно наивно полагают, что Сталин лично был озабочен судьбой картин Малевича и специальными указами рассылал их по секретным хранилищам. Святые люди… Вряд ли товарищ Сталин вообще знал о существовании Казимира Севериновича Малевича, а самому художнику, скорее всего, следует быть благодарным банальным раковым клеткам, съевшим его простату и отправившим в могилу незадолго до знаменитого «польского» приказа НКВД № 00485, подписанного «железным» наркомом Николаем Ивановичем Ежовым 11 августа 1937 года. По этому секретному вердикту был расстрелян каждый шестой из проживавших в СССР поляков. Малевичу, с его не внушающим доверия «анамнезом», вполне светила такая веселая перспектива. Так что нельзя исключить, что судьба была к нему в конечном счете благосклонна. Все же лучше умереть в своей постели и в окружении любящей семьи и учеников — «с чады и домочадцы», — чем получить пулю в затылок в расстрельном коридоре «Большого дома».

Судьба Доротеи Альтенбург являет собой печальный, но поучительный пример удивительного простодушия западного человека перед загадочной восточноевропейской душой. У многих из них возникает «чувство вечной родины» при поверхностном контакте с российскими реалиями, особенно поданными в рекламно-экспортном исполнении. Как писал Рильке: «.внутренне я происхожу оттуда, родина моих чувств, мой внутренний исток — там».

Правда, у большинства это восторженное ощущение быстро исчезает после первого же прицельного удара по мозгам. Но любители острых ощущений быстро находятся снова, игнорируя пророческие, но неполиткорректные строки из Киплинга:

Будь начеку всегда:

Изменит иль одурачит

Языческая орда…

В качестве свидетельства можно вспомнить истории Игоря Топоровского в Генте, Эдика Натанова и Ицхака Заруга в Висбадене и массу иных аналогичных жульнических проделок.

Покойный Семен Ласкин в своем интересном дневнике, опубликованном недавно его сыном в журнале «Нева», пишет о выставке с участием Фридмана:

16.2.94. Вчера выставка Калужнина, Овсея Фридмана[127] и Гальперина Льва. Выступал и, кажется, хорошо… Лучший из всех Фридман — он был известен как жулик. Приносил в Худфонд дикую халтуру по технике безопасности — «Берегите лес!» <…> Поражает, с какой мощью осваивает Филонова Фридман[128].

Овсей Фридман был, очевидно, талантливым и бойким молодым человеком. В год смерти Малевича ему было всего двадцать девять лет, а он уже покупал его беспредметные холсты непосредственно у их смертельно больного автора. К тому же холсты, изготовленные лет через тридцать-сорок после смерти художника. Чудны дела твои, Господи. Аронсон незримо пересекает границы, Фридман ведет негоции с Малевичем после смерти последнего и «с мощью осваивает Филонова».

Бедный, бедный Филонов. Несчастный Малевич… Неужели некому вас защитить?

Чтобы предметно составить впечатление о методах «охмурения», которыми пользуются наши пронырливые соотечественники с целью выманить побольше денег у доверчивых иностранцев, есть смысл прочитать «экспертное мнение» некого Александра Арзамасцева[129]. Оформлено оно в форме письма Доротее Альтенбург. И речь в нем идет, разумеется, о Казимире Малевиче. Свидетельство «специалиста», как водится, не датировано. Размеры картины и техника исполнения также радикально проигнорированы. О стиле изложения и уровне аргументации предлагается судить читателю, имея в виду, что такая бумажонка стоит больших денег доверчивому покупателю.

Образец «экспертизы» в эпистолярной форме.

Письмо «специалиста» в области изучения русского авангарда Александра Арзамасцева немецкому коллекционеру Доротее фон Альтенбург

Дорогая Доротея!

Я хотел бы поделиться своими наблюдениями относительно небольшой супрематической картины (черный круг, красный прямоугольник). После тщательного изучения я могу подтвердить, что это, скорее всего, та же картина, что мы видим на фотографии берлинской выставки 1927 года.

Вот мои выводы.

Ваша картина, по всей вероятности, как и многие произведения, происходящие из Амстердама, была написана в 1927 году во время пребывания Малевича в Варшаве.

Генрик Сташевский и Юлиан Пшибось пишут об этом подробно (Предшественники абстрактного искусства в Польше. 1957. С. 11).

Мы можем видеть, что некоторые изменения были внесены в момент создания. Особенно это касается размеров черного квадрата. И это дает нам возможность утверждать, что мы имеем дело не с повтором существующей картины, но с оригинальным вариантом.

Интересно сравнить вашу картину с похожей работой из Гарварда (Синий круг, черный прямоугольник).

Судя по характеру живописи и отсутствию отличий, можно видеть, что это второй вариант того же супрематического мотива. Расстояние между кругом и прямоугольником (расположенным «нерегулярно») расходится с таковым на фотографии выставки Малевича 1927 года. Кстати, в каталоге-резоне, составленном Троелсом Андерсеном, картина из Гарварда, хорошо ему известная, отмечена как выставлявшаяся на той выставке. (В моем архиве даже имеются его письма к Д. Каршану.)

Теперь об истории этих двух картин. Как вам известно, купленная вами картина была приобретена в 1927 году во время пребывания Малевича в Германии известным немецким коллекционером и до последнего времени хранилась у его наследников (помните описание коллекции).

Что касается второй картины, то она оказалась в Гарварде как дар доктора А. Дорнера.

Это более сложная история, потому что мы знаем от Йопа М. Йостена, что Дорнер, уезжая из Германии в США, взял с собой одну картину и один рисунок Малевича, оставив взамен работу А. Явленского.

Почему он так поступил?

Может быть лишь одно объяснение. Картина была собственностью музея в Гарварде. Если бы она была принадлежностью выставки 1927 года, у нее не было бы владельца и ее изъятие не требовало бы компенсации.

В целом, это отдельная тема, которой никто не хочет заниматься, но я не могу объяснить некоторые обстоятельства.

Например, почему А. Дорнер в 1935 году передал А. Барру для экспозиции в МОМА несколько работ Малевича и продал две супрематических картины и два архитектурных проекта. Это означает, что у него были права так поступать. Я не сомневаюсь в честности Дорнера. Он был великим человеком. Если он подарил картину Гарварду, это означает, что она была его собственностью. (Перевод мой. — А. В.)

Вторая страница «экспертизы Арзамасцева», возможно, представляет для нас, озабоченных изнурительными провенансными разведками, еще больший интерес. Это настоящий «парад громких имен», не обеспеченных, однако, никакими свидетельствами, кроме самонадеянных утверждений самого «эксперта». Запросы, посланные в музей фон Тиссена в Мадрид и в Пушкинский музей в Москву, продемонстрировали, что французско-российский специалист, возможно, лукавит. О бароне фон Радаке там и не слышали.

На мой поверхностный взгляд, реально существовавшее дворянское семейство фон Радак искусно приплетено торговцами сомнительными картинами, чтобы обеспечить пристойно смотрящееся, но лживое происхождение. Что не удается приписать Овсею Фридману, берет на себя венгерский барон. Но при малейшем усилии и критическом отношении эти волшебные сказки рассыпаются в прах.

Пристальное исследование личности Александра Арзамасцева, проведенное въедливыми британскими журналистами Саймоном Хьюитом (Simon Hewit) и Джоном Хелмером (John Helmer), показало, что почти ничего из того, что сообщает о себе сын уважаемого московского ученого Александра Павловича Арзамасцева[130] — Александр Александрович Арзамасцев, — не соответствует действительности. Например, по адресу, указанному на его фирменных бланках — 36 Avenue Jean-Moulin, 75014, PARIS, — найти его невозможно. Там просто никто не знает о существовании такого человека. «Желтые страницы» в их персональной и деловой частях также хранят о нем гробовое молчание, что весьма странно для специалиста, предлагающего свои услуги в публичной сфере коммерческой экспертизы художественных произведений. Подписанные его именем заключения содержат орфографические ошибки, непозволительные даже школьнику. Вместо «certificates» он пишет «sertificates», вместо «soussigne» — «sousigne», слово «oeuvre» заменяет таинственным «oevre» и так далее. Последние двадцать лет господин Арзамасцев объявляет в прессе, что он готовит каталог-резоне Эль Лисицкого, однако никаких следов этого проекта обнаружить не удается. Французский юрист, у которого журналисты попытались получить консультацию относительно «sertificates» Арзамасцева, коротко ответил им, что «закон не для имбецилов».

Вторая страница «экспертного письма» Александра Арзамасцева

Этим лапидарным замечанием он хотел выразить мысль, что обилие ошибок в документе должно изначально насторожить потенциального клиента подобного «эксперта» относительно возможности мошенничества.

Мне же картина видится совсем иной. Как некогда косноязычный сибирский хлыст своими темными речами очаровывал немецких принцесс, доведя их de facto до стенки в грязном подвале, так и нарочитая безграмотность некоторых специалистов находит отклик в сердцах и кошельках доверчивых европейских и американских покупателей. Мало того, служит доказательством загадочности славянской души[131].

Человеку, относящемуся с понятным недоверием к моим волюнтаристским характеристикам господина Арзамасцева и его писаний, я предлагаю ознакомиться с фрагментами свободных показаний на судебном процессе в Германии Ицхака Заруга, предоставленными конфиденциальным источником. Вот как он описывает обретение им на постсоветском пространстве уникальной коллекции произведений русского авангарда:

Однажды мне позвонил незнакомец и представился Министром культуры Азербайджана. Его звали Бен Ято (Ben Yato). Возможно, имя произносится как-то иначе (нет нужды говорить, что обнаружить следы таинственного Бена Ято не удается). Я помог ему достать лекарство для жены, страдавшей каким-то сердечным недугом. Я принимал его в Тель-Авиве и помогал наладить контакты в госпитале. В свою очередь он захотел помочь мне, сведя с дилерами, которые могли продать мне картины. И он в самом деле оказал мне услугу. Я покупал картины из Азербайджана. По десять-двадцать штук зараз, когда это было возможно.

Позднее я установил прочные контакты с правительством Азербайджана и заключил соглашение, дающее мне право на производство поисков и раскопок множества значительных археологических объектов по ходу следования Великого Шелкового пути.

По условиям соглашения я нанимал как минимум триста рабочих, приобретал оборудование и вообще все необходимое для проведения раскопок и изысканий. Все документы были готовы к подписанию, но я не помню, подписали мы их или нет. Хотя мы отправили из Израиля кое-какое тяжелое оборудование и наняли персонал.

Затем до меня дошли предупреждения в виде слухов, что я не должен ехать туда, поскольку мафия вовлечена в эту ситуацию.

Это было опасно. У меня было два партнера, которые испугались и отказались продолжать работу. Они вышли из проекта.

Образец «экспертизы» Александра Арзамасцева

Я очень хотел продолжать, но видел сложности и опасности: плохая погода, много дождей, тяжелые условия, рабочие, ворующие все что плохо лежит и т. д.

Итак, я решил расстаться с этой идеей, смирился с потерей инвестиций, чтобы остаться целым и невредимым.

Между тем, у меня оставалось несколько дней перед отъездом домой, и я решил побродить по бакинским антикварным лавочкам. Не зная усталости, я без предупреждения заходил в каждый магазин и спрашивал, нет ли у них авангардных работ. Ничего не находилось.

Затем во время прогулки какой-то парень внезапно дотронулся до моего плеча и сказал, что знает место, где есть много авангарда. Он просил сто долларов за информацию.

Я сказал ему: «Послушай, я не хочу платить тебе сто долларов. Я дам тебе пятьсот или даже тысячу, если ты покажешь мне настоящие авангардные работы, независимо от того, куплю я их или нет. Я просто хочу увидеть их».

Он был вполне доволен моим предложением, и мы договорились встретиться утром у входа в отель, где я остановился. Он заехал за мной утром и отвез в какое-то место, расположенное приблизительно в восьмидесяти километрах от Баку. Мы подъехали к зданию, которое было похоже на школу или, может быть, правительственное учреждение с закрытыми железными воротами. Наш провожатый позвонил (вышел и вскоре вернулся с кем-то) кому-то, кто вышел коротко поприветствовать нас. Они открыли ворота, затем двери в подвал. Внутри было темно, не было электричества, и я попытался воспользоваться зажигалкой, но безрезультатно. Мой провожатый ушел, чтобы найти фонарь, и мы вошли в подвал. Я стал оглядываться по сторонам и, насколько я помню и понимаю, я увидел никак не меньше тысячи работ. Мой провожатый указал мне на груду картин по правую руку и сказал, что справа свалены авангардные работы. Я помню число произведений, потому что всякий раз, покупая что-либо, я отмечал источник в своих заметках.

Итак, там находилось двести пятьдесят живописных работ, и я видел, что все эти вещи принадлежали к разряду весьма значительных. Они были исполнены такими художниками, как Малевич, Кандинский, Попова и другими авангардными мастерами. В основном работы были в хорошем состоянии. Я согласился купить все. Мой провожатый просил довольно дорого, и мы торговались. Я сказал ему, что платежи должны быть сделаны несколькими траншами, и я могу перевести деньги через Москву. Мы обсуждали, что он должен привезти десять или двадцать картин к определенному времени по указанному адресу в Москве и получить за них деньги. Мы составили соглашение, но я хотел убедиться, что с картинами все в порядке. Я выбрал три-четыре холста, заплатил за них наличными и сказал, что немедленно забираю их с собой, чтобы провести все необходимые химические анализы и убедиться, что все в порядке. Я отвез картины в макроаналитическую [так в тексте! — А. В.] лабораторию в Германии [имеется в виду лаборатория доктора Ягерса — А. В.] и работы были признаны настоящими, что дало мне уверенность в подлинности остальных двухсот пятидесяти картин. В целом операция по перемещению двухсот пятидесяти произведений из Азербайджана в Москву была довольно сложной, но в течение нескольких месяцев все было сделано, и деньги были заплачены в полном объеме.

Я также посещал другие места, отвечавшие моему намерению охотиться за русскими авангардными работами, державшим меня на этом авантюрном поприще. Почти вся Россия знала обо мне как о человеке, покупающем предметы искусства и антиквариат. Люди начали предлагать мне все виды произведений искусства. Мой напряженный поиск приводил меня в места, о существовании которых я даже не мог себе представить в своем воображении. В какие-то заброшенные деревни и маленькие городки. Я человек, которого можно назвать «охотником за сокровищами». Другими словами, если где-то есть намек на загадку или приключения, или есть возможность заработать деньги, или вообще происходит что-то интересное, «я весь внимание».

Быть может, это безумие, но лишь таким способом я попадал в места, где находил качественный материал. Я находил предметы иудаики или рукописи тысячелетней давности. Или живопись безусловного музейного значения. Предметы, в буквальном смысле слова спрятанные от людских глаз.

Зная все вышеизложенное, я пока решил оставить в покое Доротею Альтенбург. В конце концов, она могла рассказать мне только о человеке, продавшем ей портрет Яковлевой, посетовать на конфликты интересов дилеров и экспертов, выступающих подчас в одном лице, и пожаловаться на кучу общих знакомых, пустивших ее по миру, а это мне было эмоционально тяжело и совсем неинтересно. Я и сам знал, что несколько известных мне российских искусствоведов со своеобразной репутацией и один петербургский «реставратор» долгое время паслись вокруг этой несчастной немки, обдирая ее как липку. В процессе этого «медосбора» она лишилась прекрасной виллы на Лазурном берегу, всего своего состояния, но зато приобрела два полновесных судебных приговора. А имя человека, «устроившего» ей «Портрет Яковлевой», я и так знал прекрасно. Как и личные данные персонажа, знавшего толк в мореходстве и мародерстве, когда-то запустившего картину в «дальнее плаванье» из российских территориальных вод.

Но мое повествование основано исключительно на документах и посвящено только установлению автора портрета. Я могу позволить себе порассуждать в общих чертах о мотивах мошенников, поискать смягчающие обстоятельства, прописать исторический фон, но не более. Все прочее, а в особенности персоналии, лежит за пределами моего расследования. Криминальные материи имели бы немалое значение, пиши я вообще историю «русской» подделки. Но таких наполеоновских амбиций у меня нет и никогда не было. Я занимался одной-единственной картиной. Причем подлинной и прекрасной.

Не оставляя надежды все-таки получить фото заветного задника, я написал доктору Герту Имансе в Амстердам. Два года назад голландский исследователь творчества Малевича ушел на покой, и вроде бы у него не было никаких формальных причин утаивать от кого-либо совершенно несекретную и, в сущности, банальную информацию. Любые серьезные музейные каталоги переполнены снимками оборотов и факсимиле подписей художников. Достаточно взглянуть, например, на каталог выставки Казимира Малевича, изданный ГРМ в начале нашего тысячелетия. Однако ответа не было и от него. Вообще никакого, хотя любезная сотрудница музея лично переслала ему мое письмо и написала мне об этом.

Я написал в Тейт Модерн куратору выставки Малевича, проводившейся в этом музее. Лондонский каталог был оформлен лучше своих голландских и немецких братьев и выглядел информативнее. Делал его куратор Ахим Борхард-Хьюм (Achim Borchardt-Hume). Все-таки английское воспитание дает о себе знать в любых экстремальных ситуациях. Даже когда корабль стремительно погружается в пучину, старший помощник капитана гладко выбрит и благоухает кельнской водой, а стрелки на брюках безукоризненны. Ответ был быстрым, вежливым и абсолютно бессмысленным:

I am sorry to say that I cannot provide any of the Information you require, either because it is not available or it falls within data protection. I wish you every success with your further research.

With best wishes,

Achim Borchardt-Hume

Director of Exhibitions and Programme

Tate Modern.

Я приношу свои извинения, но никак не могу предоставить запрашиваемую Вами информацию, либо потому, что не располагаю ей, либо потому что она подпадает под защиту персональных данных. Желаю вам дальнейшего успеха в вашем исследовании (перевод мой. — А. В.).

И на том спасибо, конечно. Доброе слово, оно и кошке приятно. Но о каких-таких «персональных данных» пишет этот ученый человек? Личные данные — это адрес, номер паспорта, телефон, год рождения, доходы, болезни, состав семьи. А я просил всего лишь фотографию оборота старой картинки.

Чуть забегая вперед, скажу, что доктор Ахим Борхард-Хьюм явно немного лукавил. У него, безусловно, были фотографии оборота. Ведь в галерее Тейт Модерн в процессе проведения в ее стенах выставки Малевича производилось подробное исследование всех выставленных картин: «Как обычно при организации наших выставок, мы провели тщательнейшую экспертизу всех работ, участвующих в предстоящей ретроспективе. Это картины с отличным провенансом и всем необходимым перечнем документов, они публиковались и выставлялись»[132].

Но что тут поделаешь? Есть такая профессия — наводить тень на плетень или вешать лапшу на уши. Если они пишут правду, то не могли не обратить внимание на разночтения в датировках и оценке подписи. А если пишут неправду, то, значит, лгут.

Написал я даже в самое осиное гнездо альтернативного «малевичеве-дения» доктору Патриции Рейлинг[133].

Бывшая жена Андрея Накова, она, как видно из ее пышной, почти монархической, титулатуры, также составляет свой собственный и, скорее всего, альтернативный каталог-резоне Малевича. Индустрия производства все новых и новых подделок требует, без сомнения, развития и экспертного обеспечения. Честно говоря, обращаясь к ней, я рассчитывал сыграть на понятных разногласиях между давно расставшимися супругами. Было известно, что если доктор Наков говорит «белое», то доктор Рейлинг никак не «черно-белое» или «серое», но непременно «черное»[134].

Эти обстоятельства позволили ушлому израильтянину Ицхаку Заругу вместе с подельником Моезом бен Хазазом выйти сухими из мертвой воды Висбаденского суда.

Израильский разведчик Виктор Островский в своих мемуарах «Обратная сторона обмана: Тайные операции Моссад»[135] упоминает Заруга как талантливого изготовителя фальшивых кредитных карточек. Со времени давних встреч с офицером Островским Заруг сказочно преуспел и перешел с кредиток на сомнительных Малевичей с Кандинскими. Андрей Наков давал на немецком процессе убийственные для подсудимых показания в качестве эксперта. Но хитроумная и циничная защита, знавшая толк в сложностях матримониальных обстоятельств, пригласила в качестве альтернативного специалиста доктора Патрицию Рейлинг, высказавшую противоположную точку зрения. Она заявила, что показанные ей картины «вписываются в представления о геометрии работ этого художника»[136]. Поразившийся глубокомысленности этого ученого суждения суд счел все сомнения и противоречия говорящими в пользу подсудимых и оправдал их по большинству пунктов обвинения.

Помимо многолетнего составления своего собственного каталога доктор Рейлинг известна руководством таинственной организацией INCORM, что расшифровывается как International Chamber of Russian Modernism[137]. Де-юре это сообщество сеет разумное, доброе, вечное, оповещая широкую публику о достижениях русского искусства. Де-факто является чем-то вроде масонской ложи и последним легальным приютом некоторых специалистов, находящихся в контрах с коллегами по сугубо профессиональным и коммерческим причинам. Аналогии с «фоменковской» новой хронологией и фиксацией происков пришельцев с иных планет вполне уместны, но подробное рассмотрение деятельности INCORM не входит в мои задачи, тем более что доктор Патриция Рейлинг ничего не ответила на мое письмо. По слухам у нее и без меня масса проблем и недопониманий со Скотланд Ярдом и Интерполом.

Московский искусствовед и художник Аркадий Шварцер со знанием дела пишет, что «пресловутый INCORM, по сути, являлся детищем израильских гангстеров. Хозяева галереи SMZ Заруг и Хазаз не только фактически организовали „палату русского модернизма“, но и щедро оплачивали „правильные“ экспертизы и нужные „научные труды“ членов этого псевдонаучного объединения»[138].

Я не могу ни подтвердить, ни опровергнуть эти сведения и поэтому обойду всю темную историю INCORMa подальше стороной, приведя в качестве иллюстрации одно из экспертных заключений Патриции Рейлинг.

Судя по всему, в мире существует, помимо актуального, где мы рассматриваем драму «Портрета Яковлевой», еще и альтернативный рынок русского авангарда. На нем царят свои правила, востребованы другие авторитеты, издаются альтернативные каталоги. Там, однако, ходят те же денежные знаки и, в случае возникновения споров, стороны апеллируют к тому же римскому праву. Чем-то ситуация на этом рынке напоминает мне рассказанную выше историю про «письма Лермонтова». Описывающую «вторую реальность», усиленно стремящуюся если не заместить, то завоевать себе теплое место рядом с первой. У меня нет никаких сомнений, что так и случится в самом ближайшем будущем.

Образец «экспертизы» сомнительной картины Малевича, якобы находившейся в коллекции Овсея Фридмана

Получая со всех сторон совершенно незаслуженные виртуальные пинки, зуботычины и от ворот повороты, я нисколько не расстраивался, потому что чувствовал все больше удовлетворения от своей увлекательной волонтерской деятельности. Нет ничего приятнее, чем в шестьдесят три года ощущать себя не пенсионной развалиной, а безбашенным бойскаутом и героем запутанного английского детектива с перспективой выхода на самые «верхи» искусствоведческого истеблишмента. Я выделил в своем расписании пару недель, чтобы лично навестить всех моих несостоявшихся корреспондентов и попытаться «разговорить» их в беседе с глазу на глаз. Хотя, конечно, тратить драгоценное время и кататься по всей Европе в поисках какой-то фотографии и сомнительного удовольствия личной беседы с доктором Ягерсом было жутко неохота. Мне вполне хватило и телефонного общения с ним. Звонить в дверь незваным и нежеланным гостем, дежурить у подъезда или загородного дома, задавать неудобные вопросы — что может быть противнее? Особенно, когда, заранее зная правдивый ответ, готовишься выслушать очередную порцию беспардонного вранья или легко прочитываемых словесных уловок.

Но почти полгода жизни потрачено на поиски, брошена на ветер куча денег да и нервы уже отнюдь не железные. Останавливать расследование на последнем этапе не хотелось. Тем более с отчетливым сознанием, что эти номера на оборотной стороне полотна реально существуют и дело только за их сверкой с архивными данными.

Я даже подумывал о том, чтобы вызвать огонь на себя и опубликовать всю историю без заключительной части, оставив ее под знаком риторического вопроса. В этом случае передо мной маячила перспектива грозного суда, если бы номер товарного ярлыка отсутствовал на обороте или был радикально уничтожен при реставрации. Клеветническое умаление достоинств подлинного Малевича могло влететь мне в округлую голландскую копеечку.

И тут, коль скоро в самом начале у нас поминалась структура волшебной сказки, я вспомнил классический сказочный сюжет, существующий в фольклоре самых разных народов. Речь идет об истории про тонущего в реке скупца, никак не понимающего спасительного смысла слова «дай». Обращение «дай руку» при самых добрых намерениях отправляет его на глубокое дно. А слова «держи руку» или «возьми руку» избавляют от напасти его бессмысленную жизнь.

Оказывается, все так просто. Нужно просто запустить через стороннего человека или солидную западную галерею, желательно никак не связанную с Россией, информацию, что на портрет появился солидный покупатель. Неужели никто не клюнет на такую привлекательную наживку и не захочет получить гигантские комиссионные?

Поразившись вчуже наивному простодушию собственной придумки, я немедленно позвонил своим американским друзьям и, не объясняя причины, попросил их срочно реанимировать идею покупки картины Малевича, высокомерно заявив, что цена не имеет принципиального значения, а к работе есть очень серьезный интерес. Чтобы замаскировать центральный пункт моего внимания, я составил небольшой список desiderata, куда включил портрет Яковлевой наряду с десятком других полотен общей стоимостью в двести-триста миллионов долларов. Само произнесение этой дурацкой высокомерной фразы про безразличие к цене и амбициозный список существенно подняли мою непоправимо увядшую самооценку. Собеседники на другом конце трансатлантического провода тоже несказанно обрадовались свалившемуся на меня баснословному богатству. Возможно, размечтавшись о гигантских куражных процентах, они пообещали сделать все, что в их силах. Уже через день по электронной почте я получил двадцатидвухстраничное красочное предпродажное досье на «Портрет Елизаветы Яковлевой», датированное 2015 годом. Оказалось, что работу активно продают за сумасшедшие деньги, превышающие сумму в 22 000 000 (двадцать два миллиона!) евро. Мое предположение, что активное экспонирование картины начиная с 2013 года было частью коммерческой артподготовки, похоже, полностью подтверждалось. Среди многочисленных хвалебных текстов и цветных фотографий в этом «рекламном буклете» было и изображение оборотной стороны холста и «подписи» художника.

Прозвучал финальный аккорд, все музыканты послушно опустили смычки, и круг времен замкнулся. Загадочные цифры, некогда случайно генерированные давно почившим в бозе скаредным Ленкомиссионторгом, проступили на оборотной стороне полотна, как «мене, мене, текел, упарсин». «Ты взвешен на весах и найден слишком легким». О ком это они? Обо мне или о картине? Или о сонме экспертов, прилежно и небескорыстно обслуживавших полотно все эти долгие годы? Воцарилась полная тишина. Сейчас наконец узнаем, что нас ждет. Свист и тухлые яйца или «бурные аплодисменты, переходящие в овацию», как писала некогда газета «Правда», празднуя очередную победу безумия над здравым смыслом.

Против обыкновения я не стал ни медитировать перед открытием документа, ни подыскивать в памяти подобающие моменту классические аналогии, а сразу перешел к делу. Кроме того, мне настолько надоели все эти лживые дифирамбы, многозначительные умозаключения и экскурсы в историю, содранные из общедоступной «Википедии». Меня интересовали только голые факты. Номера и знаки. Знаки и номера.

Я прикладываю в конце книги в качестве особо значимого приложения19 это досье полностью, но мы сейчас рассмотрим самые важные страницы, не оставив чуть позже пристальным вниманием и другие. Речь идет о странице номер восемь 19 См. Приложение 7. документа, на которой помещена фотография фрагмента оборотной стороны картины. В левом верхнем углу левого верхнего квадранта расположена довольно блеклая, нанесенная стесняющейся самой себя рукой (мое оценочное суждение) монограмма, состоящая из двух букв «К» и «М», разделенных между собой супрематическим символом — черным квадратом в рамке. Под черным квадратом видны еще два символа. Качество снимка не позволяет разглядеть их скрупулезно, но, на мой подслеповатый взгляд, это цифры «34». Ясно, что в случае возникновения какого-либо делопроизводства — уголовного либо гражданского — все эти знаки и цифры могут быть оценены в рамках судебной экспертизы с применением всех необходимых технических средств.

Эталонная подпись Казимира Малевича на обороте автопортрета («Художник»). 1933 год. Оборотная сторона. ГРМ

Фальшивая подпись Казимира Малевича в левом верхнем углу оборотной стороны портрета Елизаветы Яковлевой

Всякий желающий может сравнить эту робкую фальсификацию с приводимым мной эталоном — оборотной стороной подлинной картины Малевича «Автопортрет» из собрания ГРМ. И сделать тот же вывод, что сделал в своем каталоге-резоне доктор Андрей Наков — «подпись нанесена другой рукой».

Читатель, желающий продолжить свои исследования, может припомнить суждение доктора Елены Баснер о тождестве фальшивой подписи на портрете Яковлевой с эталонным автографом на автопортрете и изумиться поразительной знаточеской слепоте российского исследователя.

Вот откуда исходит, очевидно, первичная датировка работы 1934 годом. Когда я видел эту работу в начале девяностых, этой монограммы на холсте не было. «Мильон терзаний» относительно года написания был вызван именно этими литерами, поставленными какими-то «очумелыми ручками» в то время.

Понятно, какими хронологическими координатами руководствовался этот незнакомый нам человек. Исходным 1935 годом, когда картина была написана Джагуповой, годом смерти Малевича — май 1935 года, обывательским представлением о болезни великого авангардиста. То есть берем 1935 год, отнимаем для приличия один год и ставим дату — 34.

Надо отметить, что уровень знаний начала девяностых о последних годах жизни Казимира Севериновича примерно так и распределял его «труды и дни». Но с тех пор прошло много лет, наша информация о Малевиче существенно умножилась, благодаря океану изданной литературы, технические возможности увеличились, а осторожность при атрибуции многократно возросла. С этим и связаны, должно быть, колебания относительно датировки. Других объяснений у меня нет. Полагаю, что их нет и у специалистов (Баснер, Накова, Дуглас и так далее), буквально метавшихся между 1932 и 1934 годами и не знавшими, где и на чем остановиться и преклонить голову.

Хотя простая и честная квалификация подписи как поддельной просто «снимает» эту проблематику с повестки дня. Вещь не подписана, а имеющийся на обороте супрематический знак фальшивый. И точка. И мы тем самым просто возвращаемся на уровень 2002 года и громко повторяем честные слова доктора Андрея Накова только в чуть более полемической редакции — «фальшивая подпись».

Отсутствие лукавства в этой квалификации «черного квадрата» отнюдь не ставит жирный крест на атрибуции картины как подлинника Малевича. Нечасто, но встречаются безупречные вещи с фальшивыми подписями. Всякий обыватель, интересующийся темой подделок, помнит бессмертную сентенцию: «Несмотря на подпись, вещь настоящая». Однако настойчивое упрямство в отстаивании подлинности монограммы или ее боязливое игнорирование вызывают законное сомнение и даже отчетливые подозрения.

Анализ подписи для нас важен, но лишь как звено в цепи доказательств. И отнюдь не самое важное звено. Важнее для нас, при оценке совокупности доказательств, всевозможные экспертные выкрутасы вокруг подписи.

Общий вид оборотной стороны «Портрета Яковлевой»

Рассмотрим теперь внимательно страницу номер семь документа. Она представляет собой общий вид оборотной стороны полотна. Холст натянут на новый подрамник с крестовиной. На верхней части креста наклеен современный выставочный ярлык с данными о картине. Он нас совершенно не интересует, за исключением лишнего подтверждения, что рассматриваемая оборотная сторона принадлежит именно «Портрету Яковлевой». Увидев эту фотографию в моих руках, доктор Милко ден Леев сказал: «Это мой подрамник. Я натянул на него работу после реставрации». Для меня была бы важнее сохранность старого «родного» подрамника, но надежды на это мало. Хотя, как уже понял читатель, чудеса в пространстве этой книги встречаются на каждом шагу.

В левом верхнем квадранте сверху вниз с наклоном от края к центру видны три строчки надписи, выполненной шариковой ручкой. Возможно, под крестовиной подрамника находится еще цифра или цифры (цена полотна в советском комиссионном магазине), но нам они не видны. Когда я держал эту картину в руках примерно двадцать пять лет тому назад, у нее был подрамник без крестовины. Надпись довольно бледная, что может быть результатом реставрационных усилий по ее уничтожению, но прочесть ее совсем несложно.

Нижняя строчка представляет собой фразу «РФО ОКТ. р-на». Опыт советской жизни, рассмотренные архивные материалы и здравый смысл подсказывают, что эти сокращения следует понимать как «Районный финансовый отдел Октябрьского района».

Вторая строчка: первые две цифры почти не читаются, затем идет диагональная линия справа налево и вниз, затем римская цифра «Х» (то есть октябрь) и цифры «76», могущие обозначать лишь благословенный в своем сонном застое 1976 год. Эта дата совпадает с архивными данными об оценке живописи Марии Джагуповой, произведенной комиссией райФО Октябрьского района Ленинграда в октябре 1976 года («Акт описи и оценки номер 24»).

Верхняя строчка представляет собой шестизначное число. Первые пять цифр прекрасно различаемы — 43420. Последняя цифра также хорошо сохранилась, но она частично скрыта под крестовиной подрамника. Доступный обозрению нижний фрагмент позволяет уверенно предположить, что это цифра «8».

В моем распоряжении имеется фотография оборота картины Марии Джагуповой «Спортсмен», имеющей на обороте аналогичные надписи и номер товарного ярлыка 434209. Кстати, у «Спортсмена» родной подрамник, и на нем видны авторские надписи.

Также я располагаю фотографией картины «Портрет мужчины в шляпе». Она натянута на новый подрамник. На ее обороте имеется номер товарного ярлыка 434192. Я размещаю здесь снимки оборотов трех картин, позволяющих произвести их визуальное сравнение. Первый снимок — оборотная сторона «Портрета Яковлевой», второй снимок — оборот картины «Спортсмен», а третий — «Портрет мужчины в шляпе».

На второй и третьей картине присутствуют также цифры. «350» и «320». На мой взгляд, это цены из «Акта описи и оценки № 24 от 8, 12 октября 1976 года»[139], несколько «модифицированные» в начале девяностых годов путем прибавления цифры 3. Таким образом, «Спортсмен», оцененный в 1976 году в 50 рублей, обрел стоимость «350 рублей», а «Мужчина в шляпе» — «320 рублей».

Здесь следует заметить, что в 1970-1990-е годы обычной практикой уличных «перебросчиков» и «перехватчиков» были подобные махинации с ценами. Их мануальное «увеличение» с целью получения максимальной прибыли. Существовал целый набор граждан, не обременявших себя общественно полезным трудом в силу инвалидности или «подвешенности» в какой-нибудь конторе в качестве «мертвых душ» и «призраков коммунизма». Откликаясь на «неблагозвучные», но многое говорящие об их носителях клички, они проводили время своей суетной и скоротечной жизни у дверей магазинов и предлагали гражданам, желавшим продать старые книги, живопись или антиквариат, то, что сейчас красиво и точно называется — «деньги сразу». Они же очень часто, купив предмет где-нибудь на проспекте Огородникова у «Веры Ивановны» за одну цену, тащили его к Николаю Петровичу Кошелеву или Анатолию Ефимовичу Козлову, чтобы продать за совершенно другую. Разница в стоимости определялась элементарной городской топографией (на улице Марата и на Староневском проспекте цены были значительно выше, чем на относительно малолюдных и депрессивных окраинах), доскональным знанием библиографии и смоченным слюной указательным пальцем, стирающим старый штамп или его ненужный фрагмент, или, напротив, целой кистью правой руки, уверенно приписывающей нужную цифру. Для этих целей применялся и мелкий наждак и всякая «химия», если книга была отягощена библиотечным штампом. Титул и семнадцатая страница аккуратно вырезались, отмывались сложным химическим составом, потом желтились спитым чаем и виртуозно вклеивались обратно. Особенных успехов в этой трудоемкой процедуре добился некий гражданин Тормозов, откликавшийся на кличку «Пудель». Боюсь, что многие мои читатели лишатся социально-политической невинности, узнав об ухищрениях эпохи развитого социализма, на которую в качестве своеобразного нравственного эталона ссылаются многие современные ностальгирующие публицисты.

Кстати, за это полагался тюремный срок, как за спекуляцию, поскольку выученный наизусть Сопиков, Геннади или Бурцев, или справочник Кондакова, или намоченный слюной палец и ориентация в потемках цен, спроса и конъюнктуры, необычные для рядовых соотечественников, повелительно толкали гражданина к получению нетрудовых и довольно высоких доходов. Попытка уложить торговлю товаром, обладающим индивидуальными и уникальными качествами и свойствами, в административные схемы, предписанные Ленкнигой и Ленкомиссионторгом, приводила к забавным результатам. Советские букинистические магазины имели в своем распоряжении каталоги с рекомендованными ценами, по которым они были обязаны покупать книги у населения, выплачивая им деньги немедленно, за вычетом 20 %. Отказ в покупке был возможен только при наличии в магазине подобной литературы. Так называемой затоваренности. Составители этих каталогов, люди, безусловно очень знающие, но сидящие в Москве и витающие в эмпиреях, понятия не имели, что книга Карла Риттера «Землеведение Азии», оцененная ими рублей в шестьдесят за четыре тома, продавалась в Географическом обществе со склада по одному рублю.

Мотивация московского начальства вполне доступна рациональному анализу. Риттер был довольно редок, потому что весь его тираж осел на складах в связи с революцией 1917 года, но в столичных кабинетах в середине семидесятых об этом еще не знали. У них были свои заботы. Аналогичная ситуация складывалась с сочинением Григория Ефимовича Грум-Гржимайло (1860–1936) «Западная Монголия и Урянхайский край» и другими примечательными изданиями.

Любой «светлый ум», произведя простейшую калькуляцию, понимал сказочную выгоду от приобретения всей партии Риттера или двух последних томов словаря Семенова-Тяньшанского, способных материально обеспечить корыстного любителя географии на долгие годы. Кто бы мог подумать, что советская система треснет по швам, унося с собой в исторический водоворот не только поименованные мной книги, но и эпохальное сочинение Ивана Ивановича Мещанинова «Халдоведение». Означенный труд (весь тираж) хранился у ученого дома и по прошествии нескольких десятков лет был выкуплен кем-то из понимающих людей у безутешных родственников. Поскольку все отпечатанные экземпляры, приобретенные за копейки, оказались в одних руках, то и ценообразование на них диктовалось бесконтрольно и монопольно. Вскоре весь Советский Союз, в образе магазинов «Старой книги» в каждом приличном городе гигантской страны, был насыщен неразрезанными экземплярами «Халдоведения», в которых ни один человек, исключая покойного Ивана Ивановича (умер в 1967 году), не мог понять ни строчки. Между тем, эти книги, выглядевшие достаточно авантажно, постепенно раскупались для подарков знакомым официантам, которых почему-то в то время устойчиво именовали «халдеями». Я, закончив написание этой книжки, с удовольствием посвящу остаток своих дней основной теме труда Мещанинова — «Системе письма и чтению клинописных текстов халдов-урартов».

Для любопытного читателя специально сообщаю, что все сведения о манипуляциях со старыми книгами, гравюрами и картинами я приобрел лет сорок пять тому назад, непосредственно наблюдая жизнь некоторых участников этих действий «в полевых условиях» в кафе «Сайгон», располагавшемся на углу Невского и Литейного проспектов.

«Сайгон», безусловно, был местом абсолютно уникальным. Возможно, даже не имеющим подобий в Европе — разве что где-нибудь в благословенных городах Востока, где жизнь еще сохраняется в первозданной и наивной чистоте. И объяснялась эта уникальность совсем не составом публики, не какими-то внешними условиями, создаваемыми властью «за» или «вопреки» и уж точно не качеством кофе, — хотя он там и был отменным. Все определялось самим расположением этого «угла» на пересечении основной магистрали, идущей с востока на запад, и ее сестры, бредущей с севера на юг. Советская власть ведь только сама о себе мыслила в категориях прогресса и развития, а на самом деле во многом проседала до самого основания, как, собственно, и пела в своем партийном гимне — «до основанья, а затем». Выходило это, как правило, чудовищным боком, но в данном случае — с организацией дешевого «стояка», оснащенного импортными кофейными машинами — лары — покровительницы города — несомненно сжалились, подсказав им эту чудесную идею.

Метафизика перекрестка или русской напевной и жалостной росстани сама по себе заключает в себе переплетение всех возможных пластов существования, коллизий и судеб. Это место встречи сил добра и зла, идеального и практического разума, верха и низа, права и лева и так далее, а ввинченное в подмышку креста, наброшенного на гигантский город, созданный в неявной, но несомненной перекличке с классическими образцами — Петербург был основан ровно через двести пятьдесят лет — чуть ли не день в день — после падения Константинополя, — оно еще и многократно усиливает взаимное вихрение этих энергий.

Перекресток во всех символических системах считается притягательной и опасной точкой, где самое место святилищам и алтарям, тем паче перекресток Cardo Maximus и Decumanus Maximus, чем, безусловно, являются Литейный и Невский в топографии Питера. Но что остается городу и людям, которых оставили боги? В общем-то, только пить кофе. Желательно, крепкий.

Утром, с девяти до десяти, то есть до открытия букинистов на Литейном, Невском, улице Марата и Староневском, и с двух до трех — время обеда, — весь так называемый «перехват» собирался в первой части «Сайгона», чтобы обсудить новости, выпить коньяку или «северного сияния» — коньяк с шампанским в равных пропорциях и индивидуальных количествах, — составить «стачку», то есть сложиться в складчину на приобретение целой библиотеки, содержимого захламленной квартиры или какого-то иного товара.

Я до сих пор помню их загадочные «имена», звучавшие таинственной запретной музыкой воровских малин и пиратских шаек — Киргиз, Салага, Боря Полчерепа, Американец, Буддист, Колпинский, Сельский, Скорый, Саша-Жопа, Плюс-Минус, Берем и Едем, Игумен, Николай Николаевич «зеленая шляпа»[140] и прочие.

Большей частью поименованных мной людей уже нет в живых, и память о них истончилась почти до грани исчезновения, а некоторые, напротив, процветают. А кто-то даже составил своей жизнью некую перемычку между поэзией и торговлей, запечатлевшись в собственных стихах и в чужих эпиграммах:

Дети, видели ли где

Жопу в рыжей бороде?

Отвечали дети тупо:

«Это рожа дяди Юппа».

или

Яму ближнему копает

И в «Сайгоне» кофий пьет.

Продает и покупает.

Покупает. Продает.

Впрочем, оставим рассуждения о приписках, подчистках и сверхприбылях, уводящие нас в какую-то увлекательную, но совершенно постороннюю область, и сосредоточимся на цифрах, «украшающих» оборотную сторону холста «Портрета Елизаветы Яковлевой». Их беспристрастный анализ и знание основ арифметики, полученных еще в начальной школе, позволяют сделать несомненный вывод. Цифры и надписи на «голландской» картине, якобы никогда не пересекавшей границу Российской Федерации до выставки в Москве 2017–2018 годов (по мнению А. С. Шатских), совпадают с таковыми же как на двух контрольных образцах живописных произведений Джагуповой, так и с данными из списков райФО Октябрьского района Ленинграда, хранящихся в Центральном государственном архиве Санкт-Петербурга. Никаких двойных или тройных толкований этих данных, а также сомнений в их абсолютной достоверности быть не может.

Оборотная сторона «Портрета Яковлевой», опубликованного в каталоге-резоне Андрея Накова и атрибутированного как безусловная работа Казимира Малевича

Оборотная сторона картины Марии Джагуповой «Спортсмен», 1934 год, частное собрание, СПб. Не подвергалась реставрации

Оборотная сторона картины Марии Джагуповой «Портрет мужчины в шляпе», 1938 год, частное собрание, СПб. Не подвергалась реставрации

Таким образом, на оборотную сторону исследуемой картины кем-то (предположительно, товароведом Ленкомиссионторга) был нанесен шестизначный номер, или, как я его называю для удобства, «пинкод» 434208, полностью совпадающий с номером товарного ярлыка, присвоенного картине Марии Джагуповой «Портрет Елизаветы Яковлевой» сотрудниками Райфинотдела Октябрьского района Ленинграда и Ленкомиссионторга в далеком октябре 1976 года. Размеры картины в Голландии и ее наименование также полностью совпадают с характеристиками картины, описанной нотариусом Галиной Юровой, сотрудниками райФО и Ленкомиссионторга.

Указанная картина упомянута в собственноручно написанном Марией Джагуповой черновике списка ее живописных работ. Она поименована в томе третьем словаря «Художники народов СССР». Подготовительный рисунок к этому портрету хранится в фонде Джагуповой в ЦГАЛИ, как и многочисленные эскизы театральных сумочек с супрематической символикой.

Елизавета Яковлева была подругой и соседкой художницы Марии Джагуповой и проживала с ней вместе в одной квартире по адресу: Ленинград, Канонерская улица, дом 3, квартира 29. Эти факты подтверждаются выписками из домовой книги, публикациями в довоенных каталогах и данными из личного дела Джагуповой, хранящегося в ЦГАЛИ в фонде ЛОСХа.

Стоит еще добавить, что за все сорок лет архивного хранения я был единственным человеком, запросившим в ЦГА материалы Октябрьского райФО, имевшие отношение к наследству Марии Марковны Джагуповой, так что ни у кого не было возможности тайным образом проникнуть в голландский частный дом и нанести на портрет Яковлевой эти цифры. Ни один человек на земле просто не знал об их существовании и значении. Описанные мной надписи и цифры также упомянуты в 2002 году доктором Андреем Наковым в его каталоге-резоне Казимира Малевича.

С этого момента я, пожалуй, отказываюсь от заявленного в самом начале повествования и всякий раз лицемерно мной интонированного, формального «сомнения», получив неотъемлемое и честно завоеванное в неравном бою право утверждать полное тождество упомянутых предметов.

Никакого случайного совпадения размеров, техники исполнения и названия быть не может. Всесветно возвеличенная и многажды репродуцированная уникальная картина Казимира Малевича, пребывающая в голландской частной коллекции, на самом деле является работой всеми забытой ленинградской художницы Марии Марковны Джагуповой. И доказательств, в том числе теперь уже прямых и неопровержимых, этому множество, а фактов, этим утверждениям противоречащих, не существует вовсе.

«Она у меня хранится уже около двадцати пяти лет, с тех пор как ее обнаружили. Храню ее дома, в сухом месте. Это мой Малевич», — делился на выставке в Москве своими соображениями владелец картины Филип ван ден Хурк, не знавший о существовании приземляющей высокий пафос противоположной сентенции — «все у нас колхозное».

И вот, такой афронт! Картина все-таки «подмочила» свою безусловную атрибуцию, несмотря на «сухое место». Да еще как «подмочила»! Правильнее будет сказать с виноватой улыбкой: «она утонула», цитируя и пародируя известное политическое лицо. Хотя, на мой взгляд, безнадежно утонув в качестве подлинного Малевича, «Портрет Яковлевой» оказался не на дне, а на твердой земле. Он вернулся к себе домой, в родные кривоватые стены, протекающие мансарды и «улицы разбитых фонарей». С позволения сказать, в родную гавань! Только вполне академическим способом, а в потенции и с использованием общепризнанных правовых механизмов. Без применения лжи и насилия. С опорой на здравый смысл, архивные свидетельства и чувство справедливости.

Теперь есть все возможности для непредвзятых и честных исследователей заняться серьезным изучением как самой замечательной картины, так и историко-бытового фона, на котором она создавалась. Организовать небольшую выставку Джагуповой, что лицемерно обещал и не выполнил ЛОСХ после смерти художницы. Издать буклет, брошюру или небольшую книжку. Порыться еще в архивах (прежде всего в ГРМ, куда по понятным причинам мне нет никакого хода) в поисках новой информации.

В конце концов, история искусства хоть и не является полноценной наукой, что, на мой взгляд, мне удалось предметно доказать в этом расследовании, но она уж точно не является и «областью знания», униженно и заискивающе «вспомогающей» криминальному художественному рынку получать мошеннические сверхприбыли и обманывать честных людей. Это дисциплина, изучающая искусство как явление Бога «городу и миру». Так считал Александр Бенуа, печатавший на своих визитках: «Служитель „Аполлона“». Так полагал и Фаддей Зелинский, писавший, что «Бог являет себя в красоте (искусстве), добре (благе) и мудрости (философия)». Думаю, этого будет вполне достаточно и для компенсации моральных унижений Джагуповой, и для памяти Яковлевой. Да и для Казимира Малевича, учитывая его сложные отношения с Царем вселенной.

Единственную тончайшую версию — соломинку, за которую могут уцепиться оппоненты — а их ведь должно быть множество и репутационный вес их колоссален (как бы соломинке не обломиться!) — можно, на мой взгляд, совершенно не принимать в расчет. Она составлена исключительно из фантастических предположений, что Малевич таки написал этот портрет (неизвестно как, неизвестно где и неизвестно когда), а Джагупова воровским образом присвоила себе его авторство. И сделала это по совершенно непонятным причинам. В этой плоскости рассуждений люди, ставившие на картину фальшивую подпись и сочинявшие сказки о ее происхождении, могут рассматриваться как стихийные и бессознательные восстановители исторической правды. Обязавшись в самом начале повествования рассматривать все версии, я не могу игнорировать даже столь фантастические сюжеты.

Нужно совсем не иметь совести и полностью игнорировать все документально подтвержденные факты, чтобы отстаивать подобный вариант развития событий. Впрочем, это, как мы знаем, никогда не являлось препятствием для людей определенного сорта. Я предвижу многочисленные возражения, построенные на «многолетнем опыте изучения творчества Малевича». Одного не пойму: почему этот опыт не сочетается с беспристрастной оценкой неоспоримых архивных данных? И почему он должен непременно включать в себя игнорирование безусловных объективных обстоятельств и откровенную ложь (подпись, провенанс, биография модели и так далее)?

Правильнее иначе поставить вопрос: почему я — отставной врач пенсионного возраста — нахожу в архивах вышеописанные свидетельства? И почему это не сделали до меня все эти «крупные специалисты» и музейные работники, превратившие творчество Казимира Малевича в неиссякаемый источник собственного процветания и финансового благополучия?

Немного отвлекаясь, надо отметить, что сложившаяся коллизия ставит под сомнение популярное утверждение о примате в комплексе исследований произведения искусства химико-технологических методов. Многие люди видят в них прямо-таки панацею, защищающую рынок и музеи от вала подделок. Это отчасти справедливо, когда речь идет об искусно состаренных новодельных вещах или подлинных предметах, подвергшихся тайным манипуляциям, повышающим их стоимость и значение.

Мы же разбираем как раз тот случай, когда ни анализ использованных пигментов, ни датировка по «связующим», ни рентгенография не дают абсолютно ничего.

«Портрет Яковлевой» де-факто по всем физико-химическим показателям полностью синхроничен подлинным вещам Малевича первой половины тридцатых годов. Хотя беспристрастный сравнительный анализ разбираемой картины с эталонными работами Джагуповой и Малевича мог бы дать очень и очень многое. Характер подготовительного рисунка, анализ холста и использованных материалов.

Но фамилию практически никому не известной ленинградской художницы в связи с «Портретом Яковлевой» впервые во всеуслышание произношу в этой книге я. И полагаю, если владелец искренне заинтересован во всестороннем предметном выяснении истины или вопрос о химико-технологической экспертизе будет поставлен голландским судом, то такого рода исследование можно легко организовать. Российским судам я как-то не очень доверяю. Они не столько устанавливают истину, сколько решают поставленные перед ними вопросы.

Из двадцати двух страниц приложения, составляющих в основном всевозможные дифирамбы (при полном отсутствии достоверных фактов), которые всякий может прочитать со словарем или без оного, я все же переведу важный и много говорящий документ, который даже не нуждается в комментариях. Речь идет о письме двух сотрудников музея Стеделейк в Амстердаме, обосновывающих насущную необходимость приобретения этим знаменитым музеем «Портрета Яковлевой». Должен сказать, что я согласен с большинством их доводов, исключая атрибуцию этой картины как подлинника Малевича. Все остальное — про поздний период, про возвращение к фигуративности, роднящее Малевича с Новой вещественностью и Пикассо, про супрематический текстиль, про безупречную живопись — все это очень верно.

Я не касаюсь вопроса стоимости, потому что цена уникального предмета есть, прежде всего, сфера свободной договоренности продавца и покупателя. Стоит ли нам влезать в такие тонкие материи? И неужели наши эстетические пристрастия так привязаны к ярлыкам и именам, что, узнай эти почтенные образованные люди правду об авторе, они тут же откажутся от всех своих превыспренних слов и сошлют несчастную самозванку Джагупову в последнее пристанище униженных и оскорбленных, обратно на панель Невского проспекта? Все ведь должно закончиться там, где и начиналось. С последним ударом часов карета превратится в тыкву, лошади оборотятся мышами, а кучер — толстой крысой.

Впрочем, пусть не волнуются и не испытывают угрызений совести. Мы встретим ее как родную. А все случившееся с легкостью спишем на козни ГРУ или ЦРУ.

Вот этот замечательный документ[141]:

Стеделейк

4 ноября 2015 года

Тема: Приобретение картины Малевича

Настоящим письмом мы, музей Стеделейк, свидетельствуем о нашем серьезном интересе к приобретению работы Казимира Малевича «Портрет Е. Яковлевой», владельцем которой Вы являетесь.

По результатам первых переговоров о ценообразовании мы пришли к выводу, что упомянутая Вами цена, превышающая двадцать миллионов евро, является весьма значительной суммой для Стеделейка. Таким образом, из этого следует, что мы для того, чтобы иметь право распоряжаться подобными средствами, должны иметь заключение от официально аккредитованного оценщика произведений искусства.

Мы настроены на то, чтобы преодолеть трудности в приобретении этой работы, поскольку мы видим в этом уникальную возможность пополнить нашу коллекцию произведений Малевича. Мы тем самым полагаемся на нашу общую ответственность в написании истории искусства, в рамках которой, как это часто свидетельствует отдаленное и недавнее прошлое, общественное достояние зависит от частной собственности.

Стеделейк хранит в своем собрании ряд ключевых работ Малевича, представляющих различные этапы стилистического развития его загадочного творчества. В «Купальщике» мы обладаем иконой его фовистско-примитивистского периода. «Лесоруб» является шедевром кубо-футуристического периода, а «Англичанин в Москве» принадлежит к числу самых значительных работ его алогического этапа.

Наша коллекция содержит самое значительное в мире собрание геометрических абстрактных работ Малевича: от супрематических работ (из них пять (!)) экспонировались на выставке «0,10») до наиболее проникнутых космизмом абстрактных композиций, предваряющих переход к «Архитектонам» с крестами, плывущей в пространстве желтой плоскостью и тремя тонкими белыми абстракциями. Это уникальное сочетание живописных произведений было собрано воедино Малевичем на выставке в Берлине (1926) для демонстрации миру его художественных достижений, призванных, по его мысли, завоевать европейский мир искусства.

В настоящее время мы лучше понимаем обстановку тех лет. Малевич оказался в тупике вследствие политических обстоятельств конца 1920-х годов и вернулся в Россию, чтобы никогда уже больше не увидеть Запад. Но это, разумеется, не означало конца его художественного развития. Вернувшись в Россию, в суровых условиях диктатуры, претендовавшей на руководство и художественным развитием, он вернулся к фигуративной живописи.

Добровольно или нет, но он произвел один из наиболее таинственных поворотов в творчестве, когда-либо осуществленных художником. Почти все работы этого позднего периода находятся в российских коллекциях и, следовательно, являются редкостями на Западе.

Мы испытываем недостаток в работах этого периода, что для нас, в чьем управлении находится коллекция Харджиева с многочисленными рисунками того времени, является большой потерей. Для того, чтобы иметь возможность рассказывать историю одного из самых прекрасных произведений двадцатого века в стенах нашего музея, мы хотим сделать все возможное для завершения приобретения «Портрета Е. Яковлевой». Наше намерение заключается не только во владении «экземпляром последнего периода творчества», но в наших глазах подлинной иконой этого утраченного этапа, сопоставимой по значению с вышеупомянутыми шедеврами, репрезентирующими различные стилистические периоды.

Насколько нам известно, живописное произведение «Портрет Елизаветы Яковлевой» впервые было воспроизведено в новаторской статье специалиста Шарлотты Дуглас «Супрематическая орнаментальная вышивка» в американском журнале The Art Journal[142].

Эта работа включена в каталог-резоне Андрея Накова, изданный в 2002 году (PS-253, р. 403). В то время как в нескольких работах этого периода супрематические детали используются в одежде моделей, портрет Елизаветы Яковлевой выделяется из этого ряда, поскольку модель привлекает внимание к объекту в ее правой руке (для зрителя), описываемый как супрематическая сумочка. Для Шарлотты Дуглас именно этот объект был причиной размещения изображения картины, поскольку в ее статье приводились сведения о том, что Малевич выставлял две супрематические шали и подушку на знаменитой выставке «0,10» в декабре 1915 года. Впервые он показал публике свои супрематические картины уже в ноябре 1915 года в Москве на выставке современного декоративного искусства в галерее Лемерсье.

От этих супрематических тканей практически ничего не осталось.

«Портрет Яковлевой» является не только прекрасно написанным постсупрематическим портретом некогда знаменитой художницы [! — А. В.], но также одним из немногих документальных свидетельств активности Малевича в области супрематического текстиля.

Стеделейк непрестанно ищет взаимосвязи между различными частями своей коллекции от искусства текстиля до живописи. Включение этой картины в собрание Стеделейка обогатит в будущем вышеупомянутый междисциплинарный подход.

Стеделейк имеет одну из лучших в мире коллекций абстрактного искусства. Соня Делоне, Гончарова, Иоганнес Иттен, Барт Ван дер Лек и Тео Ван Дусбург дополняют и помещают в широкий контекст другие важные работы Малевича, Мондриана и Кандинского в нашем собрании.

Также Стеделейк имеет одну из важнейших коллекций работ, знаменующих собой отказ от абстракции в мировом искусстве. Этот «возврат к порядку» отмечался в работах Пикассо, Матисса, в Новой вещественности, которые после морального коллапса Европы после Второй мировой войны адресовали упадок утопических идей к абстрактному искусству. Именно в этот контекст удивительно точно попадает «Портрет Е. Яковлевой».

Этим письмом мы хотим довести до Вашего сведения наше искренне намерение сделать все, что в наших силах, чтобы сделать это приобретение возможным. Сказать по правде, нашим долгом здесь, в музее Стеделейк, является приобретение такой важной работы из частной собственности и помещение ее в публичное владение и хранение в Нидерландах. Наш музей, неизменно играющий главенствующую роль в исследовании и обнаружении произведений этого величайшего мастера двадцатого столетия, является наиболее подобающим собранием для этой картины.

Искренне Ваши

Беатрис Руф (Beatrix Ruf), Берт Руттен (Burt Rutten)

Поскольку авторы письма говорят о необходимости привлечения к процессу покупки независимого оценщика, я думаю, что можно рассматривать весь текст этой книги как подкрепленное некоторыми фактами и документами суждение независимого наблюдателя. Но никак не оценщика. Не знаю, кто теперь возьмет на себя смелость высказать мнение о рыночной цене этого произведения. И есть ли она вообще, эта цена.

Мы почти взобрались на самую вершину горного хребта. И в материальных оценках. И в хвалебных отзывах знатоков и экспертов. Дальше только солнце, только небеса и прекрасные холодные звезды. Глотнем же кристально свежего воздуха музейных высей, прочитав мнение о нашей картине директора Национальной портретной галереи в Лондоне доктора Николаса Куллинана[143]:

The bold bands of red and green that adorn the coat collar of the sitter in Portrait of E. Yakolevna, or the red of her strangely quadrangular purse — both of which are strikingly at odds with the naturalism of this portrait — are perhaps a form of encoded or suppressed suprematism, and one that suggests itself precisely through these geometrical blocks of solid color.

Дерзкие красные и зеленые полосы, украшающие воротник пальто модели на портрете Елизаветы Яковлевой, или красный цвет ее странной четырехугольной сумочки вместе вступают в резкое противоречие с натурализмом этого портрета и, возможно, являются формой закодированного или подавленного супрематизма, прицельно являющего себя с помощью этих геометрических форм локального цвета (перевод мой. — А. В.).

И будем постепенно спускаться вниз в долину. Нам тоже пора закругляться, а перед этим еще очень многое обсудить.

Глава 7

Окончательный диагноз

Наконец-то, после долгих блужданий в потемках, мы подошли к конечной точке нашего расследования. Ничего, что я окончательно поменяю единственное число на множественное, а то прыжки с «я» на «мы» и обратно меня изрядно утомили? Мы же разбираем эту историю совместно. Сам я уже давно сделал выводы и поставил жирную точку. Факты вроде бы собраны. Черта подведена.

Пришло время не только предварительных выводов, но и некоторых обобщений, точнее, интерпретаций описанных событий. Еще в предисловии я обещал воздерживаться от обобщений. Случай абсолютно уникальный.

Рассмотрим все варианты развития сюжета и версии случившегося подробно. Сразу скажу, что нанесение фальшивой подписи, выдумывание лживого провенанса, создание для модели ложной биографии, основанной на жизненных обстоятельствах совершенно другого человека, исчезновение архивного дела со списком работ Джагуповой, таинственная пропажа конспекта лекций Казимира Малевича из этого же фонда и многое другое исключают, на мой взгляд, возможность невольной ошибки. Речь, безусловно, идет о продуманных, систематизированных и жестко мотивированных финансовой заинтересованностью мошеннических действиях. Причем действиях циничных, дерзких и лишенных какой-либо смягчающей ответственность «гуманитарной» составляющей.

Я говорю, конечно, о «российском», первоначальном уровне бытования картины после того, как она всплыла на поверхность в начале девяностых годов двадцатого века. Сначала под собственным подлинным именем, а потом уже нагло переделанная в «Малевича».

Все, происходившее на Западе, сначала во Франции, а потом в Германии и в Голландии, можно описать как наивность, вопиющую халатность, пренебрежение элементарной методологией научного исследования, жажду заработать как можно больше денег, но никак не мошенничество. Во всяком случае, пока у меня нет прямых оснований утверждать обратное. Корни, основной ствол и магистральные ветви жульнических действий произрастают, набирают соки и находятся в России. А если быть точнее, в современном Петербурге, откуда происходит исследуемая картина. Именно в этом городе живут таинственные «Russians», поставляющие «правдивую» информацию Андрею Накову и посылающие «хорошие слайды» доктору Шарлотте Дуглас. На Западе мы видим только красивые, но малосъедобные плоды и побеги с буйной и яркой листвой вечнозеленого «долларового» цвета.

Самый поверхностный и простой дискурс для понимания нашей истории — это плоскость «пикарески» — классического плутовского романа. Бойкое повествование о том, как в меру образованные, приметливые и нахальные молодые (сравнительно) люди — типаж, определявшийся Остапом Бендером как «джентльмен в поисках десятки» — нашли некий прекрасный и недорогой художественный объект, который, чуть изменив и подправив, можно было выдать за нечто совершенно другое. Имеющее совсем иную, несравнимо большую, материальную стоимость и не знающее никаких границ культурное значение.

Понятно, что это было для них рутинной фармазонской «работой», как и для множества кладоискателей-гробокопателей подобного рода от времен римского очарования Элладой, когда в изобилии подделывались греческие древности, которые потом старили, зарывали в землю и с помпой находили для услады какого-нибудь доверчивого простака патриция. Также ясно, что они в трех как минимум аспектах были крепко-накрепко связаны с изобразительным искусством.

Во-первых, с точки зрения профессиональной искусствоведческой оценки полотна на предмет его способности убедительно сыграть роль подлинного «Малевича». Причем не в потемках лавки старьевщика или в суете ленинградской проходной подворотни, а на сугубо профессиональной музейной, галерейной или аукционной сцене. Для этого был необходим «насмотренный глаз», многократно имевший дело с эталонными вещами и способный адекватно оценивать и сравнивать предметы. Встраивать их в эстетический, исторический и знаточеский контекст. И это обстоятельство мне представляется первостепенным. На тот момент не существовало публикаций подписей Малевича, как на ранних, так и на поздних вещах. Соответственно, человек, нанесший фальшивую подпись, мог видеть ее только в Государственном Русском музее или на фотографии, сделанной с образца, хранящегося в этом музее. Причем не в экспозиции, доступной посетителям с улицы, а в закрытых для публики фондах. Других источников информации у него быть не могло. Тем более, что и доктор Баснер вполне солидарна с этим мнением, ссылаясь в своей «экспертизе» на эталон из собрания ГРМ.

Во-вторых, участникам спектакля был необходим квалифицированный специалист-реставратор, способный снять работу с подрамника и хотя бы примитивно законсервировать ее для вывоза за границу. Грамотно свернуть в рулон, проклеить специальной папиросной бумагой… Он же должен был поставить чужую подпись, явно руководствуясь знаниями и советами первого профессионала. Или действуя солидарно, играя с ним «в четыре руки». Судя по расположению подписи, она появилась, когда картина была снята с подрамника, в противном случае «подлезть» под него было весьма затруднительно, если не невозможно. Такого рода манипуляции превращали анонимного реставратора или художника в полноценного соучастника или даже в центральную фигуру всей воровской операции, квалифицируя его действия как «эксцесс исполнителя». Ведь доказать его связь со специалистом-искусствоведом возможно лишь в случае взаимных признаний. Вряд ли они составляли письменный протокол о намерениях и преступном сотрудничестве. С учетом сугубой секретности произведенных вмешательств этот «реставратор» должен был быть абсолютно доверенным человеком. Буквально старым другом или «близким родственником». А может быть, подельником, закаленным во множестве совместных злодейских операций.

Третий аспект, накрепко связывающий жуликов с «миром прекрасного», предполагал в них четкое понимание логистики реализации такого рода предметов, исключающей их широкое «засвечивание» в России, где их могли «опознать» нежелательные лица и тем самым «пустить под откос» все хитроумное предприятие. Тот факт, что я некогда дважды видел эту картину в разных домах, явился чистой случайностью. И случайностью, как следует из этой книги, роковой.

Кроме того, финансовая ситуация в постперестроечной России на тот период времени была такова, что продажа произведения на Западе была явно приоритетной. Тем более, что полноценная реализация за более-менее адекватные имени Малевича деньги была невозможна без атрибуции таких специалистов, как Андрей Наков и Шарлотта Дуглас. При всем уважении, доктор Баснер в основном годилась только для «внутреннего» российского употребления. И только в определенных кругах. Но в сочетании с западными специалистами и ее слово приобретало вес полноценной золотой монеты. Таким образом, вывоз картины за рубеж являлся насущной необходимостью для включения ее в международный рыночный контекст и получения за нее значительной суммы в конвертируемой валюте.

Помимо технических моментов, связанных с экспортом картины, нельзя не учитывать и личностный аспект рассказанной мной истории. Мы не видим в ней случайных людей. Только специалисты высочайшего уровня, связанные мощными коллегиальными связями и составляющие треугольник с вершинами в Петербурге, Париже и Нью-Йорке. Это не означает, что число действующих лиц ограничивается персоналиями, оставившими для нас свои подписи под документами. В реальности треугольник представляет собой объемную пирамиду, населенную тенями и призраками, почти не оставляющими следов.

Поэтому я опускаю здесь обсуждение ролей всевозможных мелких побочных и промежуточных фигур, потому что их значение ничтожно или формально недоказуемо. Мало того, часть из них, скорее всего, и не подозревала, что участвует в продаже «Малевича», думая, что продает за небольшие деньги просто красивую картинку «ленинградской школы». Это подтверждается мизерностью их гонораров и жестокой обидой, возникшей, когда им стала известна дальнейшая судьба некогда принадлежавшего им произведения.

Сказать по правде, вряд ли их досада была обусловлена печалью о русской культуре. Скорее, представлением о неравномерности распределения прибыли. И тревогой по поводу возможных последствий. Кое-кто из них попробовал было восстановить финансовую справедливость, но, столкнувшись с угрозой физического насилия, оставил эти попытки навсегда. А другая часть была твердо уверена, что является звеном в абсолютно легальной с точки зрения подлинности картины коммерческой сделке. И, пребывая «в своем праве», требовала свою законную долю, недоумевая по поводу некоторых странностей каталожных описаний и атрибуций. Упоминать здесь что первых, что вторых означает тревожить и беспокоить честных людей. Отныне забудем об их существовании навсегда.

Таким образом, на мой взгляд, три человека-функции на территории России определили судьбу портрета. Искусствовед, художник-реставратор и дилер. Тесно связанные между собой прочными узами родства, соседства или давней дружбы. Гадательное уточнение персоналий и гендерных принадлежностей не входит в мои задачи.

В подобном случае легкомысленной аферы рассказанная мной история мало чего стоила бы с общечеловеческой точки зрения. Так, забавный заезженный сюжет про симпатичных проходимцев, взявших свой огромный куш, обведя вокруг пальца целую компанию заносчивых дипломированных кретинов и легковерных нуворишей. У нас в памяти участниками аналогичных махинаций числятся и Микеланджело, и Лука Джордано, и Сальвадор Дали, и множество иных крупных и даже великих художников. Всем надо жить, особенно в молодости. Всем потребны средства для этой скоротечной жизни. И подлинное творчество множеством невидимых нитей связано не с унылым старческим морализаторством и внешней цензурой, а с пылающим либидо, искрометной авантюрой, а то и с уголовным преступлением. В конце концов, таковым его считают только несколько педантов или эксцентриков вроде меня да унылое государство, которое к тому же ленится его расследовать, как полагается.

Следует всегда помнить пророческие слова Пикассо: «плохие художники копируют чужие работы, а хорошие их воруют». Для читателя, не обремененного знанием гигантского списка плутовских проделок с произведениями искусства, я напомню аналогию с историей кошки — «Королевской аналостанки» Сетона-Томпсона, построенной по схожему принципу. Углубляясь в эти дебри, мы опять упремся в принцип иконичности, проблему тождества и разницы между образом и первообразом, означающим и означаемым, копией и оригиналом, репликой и симулякром и окончательно утратим стержень рассказа и его детективную оболочку.

В конечном итоге для большинства граждан важен заученный рассказ экскурсовода о том, что перед ними абсолютный шедевр, и собственное чувство минутного касательства к общепризнанному воплощению гениальности, а не злорадное сознание угрюмого одиночки, что на музейной стене висит качественная подделка. Но на свою удачу, а скорее, беду жулики нашли слишком хорошую, просто замечательную картину. И выдали ее за работу слишком большого, попросту великого художника.

«Джентльмен в поисках десятки» Ильфа и Петрова нечаянно-негаданно и совершенно против своей воли обернулся «Человеком в поисках смысла» Виктора Франкла. Причем смысла, лишенного моральных ограничений и перспектив, растерянно играющего корнями и приставками.

Философского смысла — преступного умысла — Божьего промысла — творческого замысла, растянутого на десятилетия и включающего в свою разветвленную мелкоячеистую сеть множество ничего не подозревающих, но жаждущих славы и денег, а то и просто сопричастности к великому искусству людей.

Как знаменитые алмазы имеют свою таинственную судьбу, где не поймешь, чего же больше — пролитой за них крови, преходящего мишурного блеска сменявших друг друга владельцев или холодного неземного света самого драгоценного камня, так и картины вроде «Портрета Елизаветы Яковлевой», очевидно, скрывают в себе нечто такое, что недоступно равнодушному или корыстному взгляду.

В период проведения основных манипуляций с этим холстом — нанесения фальшивой подписи и охмурения доверчивых иностранцев — кто бы мог подумать, что ему предстоит такая удивительная жизнь. И кто бы мог представить, какие унижения и приключения он уже претерпел на момент его чудесного превращения в «Малевича».

Чуткий к магии и мистике любого уникального предмета, а в особенности таинственного изображения, притягивающего сердца и взгляды, человек, возможно, поостерегся бы играть с такого рода роковыми стихиями, чтобы не оказаться в числе их жертв. Ведь истории о портретах, рассказанные Оскаром Уайльдом и тем более Гоголем, отнюдь не случайны. Особенно, если вспомнить, что последняя происходит отчасти в том же районе, в Коломне, где жили и Джагупова с Яковлевой.

«Вам известна та часть города, которую называют Коломною. Тут все непохоже на другие части Петербурга; тут не столица и не провинция; кажется, слышишь, перейдя в коломенские улицы, как оставляют тебя всякие молодые желанья и порывы. Сюда не заходит будущее…»

Да и площадь куска «шагреневой кожи» не только не беспредельна, но и стремительно уменьшается с каждой «провернутой» выгодной сделкой. И никогда не угадаешь, которая из них окажется роковой и последней.

Кроме того, в те годы еще не было компьютеров и интернета, люди по старинке писали бумажные письма, мыслили и действовали медленнее, чем сейчас, и звонили за границу, используя пластиковые карточки, вставлявшиеся в таксофон, или заказывая разговор через барышню-телефонистку. Они отнюдь не чурались стратегического планирования, но вся их стратегия тупо упиралась в государственный рубеж и на нем заканчивалась. Вещь, уходившая куда-то «за бугор» (особенно в случае контрабанды), исчезала из поля зрения навсегда. Даже в кошмарном сне невозможно было представить себе ускоренную обратную перемотку событий, не закрепленных ни на каком другом носителе, кроме зыбкой человеческой памяти. Да и тогдашняя разница в ценах между Западом и Востоком делала перспективу «реимпорта» такой картины совершенно нереальной.

«Новые русские коллекционеры» еще носили малиновые пиджаки и только накапливали первоначальный капитал в бандитских разборках и «распиле» государственного имущества, подкрепляя свои действия выразительной «распальцовкой». Им была совсем невнятна подобная живопись. Эстетические ориентиры этой публики находилсь в пределах, ограниченных «Родной речью» и крышкой конфетной коробки с изображением «Неизвестной» Крамского. Цветные вкладки перестроечного журнала «Огонек» смотрелись в их среде вызывающим авангардом.

Кроме того, никто не знал об архивных материалах райФО Октябрьского района Ленинграда, упрятанных до скончания века в темных недрах ЦГА. Горячечной, бредовой фантазией смотрелась бы даже гипотетическая возможность столь подробного документального восстановления жизненного пути всего одной картины художницы, совершенно вытесненной из человеческой памяти и формальных реестров. Вероятность такого развития событий была приближена к абсолютному нулю, если только постоянно не держать в памяти один из фундаментальных законов Мёрфи: «Если некоторая неприятность может произойти, то она обязательно произойдет».

Но в России никто ведь не руководствуется ни Паркинсоном, ни Мёрфи, ни даже Уголовным кодексом. Все происходит само по себе, «как фишка ляжет». Впрочем, в нашем случае я не стал бы говорить о неприятности, а употребил бы словосочетание «восстановление справедливости». И задумался бы о перспективе строгой «капиталистической законности».

Можно также предположить, что «портрет Яковлевой» сделал себя сам. Не благодаря, а вопреки противоречащим друг другу свидетельствам и разноголосице мнений нотариусов, товароведов, коллекционеров, искусствоведов, жуликов и экспертов. Это поразительное подтверждение давно известного факта, что люди, тратящие гигантские деньги на различное художество, владеют совсем не картинами и скульптурами, а всего лишь фантастическими иллюзиями. И, чем больше денег они тратят на свои увлечения, тем больше надувается мыльный пузырь их невообразимых мечтаний и гиперкомпенсаций, вытесненных детских страхов и комплексов, в любом случае неминуемо обреченный лопнуть. Если не при жизни тщеславного владельца, то в момент его смерти или чуть позднее.

В то же время подлинные произведения искусства, кто бы ни был их автором, сами выбирают себе временное пристанище по недоступной пониманию вольной прихоти или мистическому предназначению. В конце концов, эти мимолетные владельцы, исключая частности вроде Щукина, Морозова или Костаки, не имеют никакого значения и их имена интересуют только архивариуса, да и то не всякого.

Вряд ли в перипетиях подобного рода присутствует лицемерная моральная составляющая или какой-то назидательный потенциал. Скорее, нечто вроде слепого античного рока, неотвратимости судьбы. Или коловращения шарика рулетки, в самый ответственный момент выпадающего на роковое «зеро».

Кстати, занимаясь нашей фантастической историей, я периодически размышлял: а что сами-то героини думают об удивительном авантюрном спектакле, поставленном не без их прямого участия? Довольны ли они тем, как сложился безумный пасьянс, начатый в ленинградской коммуналке в далеком 1935 году, когда неупокоенный дух Малевича еще носился в эфире тревожного балтийского неба? По душе ли им фривольный и бездумный парижский шик? Или размеренный голландский бюргерский распорядок с устойчивой перспективой получения выгодных процентов на вложенный капитал?

Понравилось ли Джагуповой, что ее, несомненно, лучшая работа, полная любви, выразительных символов и знаков высокого мастерства, так высоко вознеслась ценой забвения авторского имени и первородства? И принимает ли она такие жесткие, не без бульварной достоевщинки, условия разоблачения? Не подсунет ли она под конец какую-нибудь двусмысленность или явное противоречие, позволяющие рассчитывать вопросы авторства «и так и этак»? И нашим, и вашим?

Я думаю, что она согласна на раскрытие ее авторства. Иначе таинственным и необъяснимым образом фортуна или какие-то иные силы не расставили бы в самых неожиданных местах столько подсказок и указующих стрелок, условиями понимания которых были только истероидная фиксация множества разных людей на самой картине да мои страсть к распутыванию головоломок и напряженно сконцентрированное внимание к сакральным мелочам. Ведь именно мелочи, приметные детали, поддающиеся углубленному символическому толкованию, как сумочка Яковлевой или ее супрематическое одеяние, воскрешают дух и признаки эпохи. Удостоверяют ее подлинность и смысл, судьбу и ничтожество, прелесть и очарование.

Не исключено, что и сама художница руководствовалась в жизни принципами, изложенными одним из ее учителей, Николаем Рерихом: «Высшие Силы общаются с людьми посредством символов и знаков, но немногие понимают этот язык. <…> Нужно уметь быть внимательным всегда. Нужно вчитываться в окружающие обстоятельства, как в глубокую, прекрасную книгу, данную для повседневного приложения»[144].

Нам, живущим в эпоху циничной «постправды», лишенным даже отвлеченного представления об «абсолюте», кажется нелепым и даже нарочито «придуманным», что еще совсем недавно множество людей в нашей же стране, бывшей на самом деле совсем-совсем другой, строили свою жизнь в соответствии с принципами, лежащими далеко от прагматики, клановой солидарности или политической сервильности.

Кроме того, следует всегда помнить, что в сердцевине даже самой беспардонной, но талантливой фальсификации произведений искусства деньги, как правило, стоят на втором, а то и на третьем месте. А на первом, явно доминируя и превозмогая меркантильные расчеты, — компенсация неудовлетворенных творческих амбиций и подсознательно предвкушаемое триумфальное обличение неправды и низвержение идолов. Очень часто внутри подлинных сюжетов о неподлинных вещах лежит вполне рациональная месть миру художественных критиков, равнодушных и высокомерных коллег и галерей, отвергающих аутентичные работы художников. Более всего подобная схема напоминает внутреннее представление истероидных психопатов или инфантильных подростков о реакции близких людей и общества на их воображаемый суицид. Только эта демонстративно-шантажная конструкция, загнанная в глубину весьма дисгармоничной и лишенной цельности человеческой личности, существует без надежды на внешнюю манифестацию, поскольку реализует себя более изощренным способом, чем физическое самоубийство. Путем обмана, воровства и рокового душевного разлада. Внутреннего противоречия между высоким искусством и низким преступлением, между раем и адом. Сам по себе этот внутренний конфликт может служить постоянным энергетическим стимулом для подлинного творчества. В какой-то степени громкое разоблачение, удовлетворяющее моральным императивам, может быть сопоставимо с расширенным самоубийством, вовлекающим в свои сети множество лишь косвенно причастных людей. В нашей истории их море, и все с пышными титулами и званиями. И непомерными амбициями. Не представляю себе, как некоторые из упомянутых мной «экспертов» будут находить общий язык между собой после обнародования всей истории. Или подобные «подставы» являются нормой в этой среде?

Я иногда задумываюсь — а стоит ли оно того? Что дороже: лицемерная справедливость по отношению к мертвым или могущая произойти реальная человеческая трагедия? Разрыв человеческих связей? Дурная молва? Депрессия? У долгожителей в памяти казус вполне благополучного профессора консерватории скрипача Сергея Дьяченко, покончившего с собой в Риме после того, как полиция предъявила ему обвинение в торговле поддельными скрипками.

Будучи признанным знатоком, он покупал инструменты за копейки на блошином рынке и продавал своим ученикам за сотни тысяч евро[145]. В его доме при обыске обнаружили двести подделок. И чего он добился своей тайной деятельностью? Позора и петли? Стоит ли такая игра свеч?

Ведь по большому счету кому-то надо за ущерб, нанесенный нашей историей, отвечать. И ответственность эта, пусть только моральная, может быть довольно суровой. Особенно, если потерпевшая сторона захочет раскручивать сюжет в судебной плоскости. Но в этой нравственной бифуркации единственное, о чем следует думать, это судьба самой Марии Джагуповой. Только она имеет действительно первостепенное и реальное значение. Все остальное просто пустяки. Полная чепуха.

В этом контексте любопытно проследить жизнь этой странной женщины, отнюдь не с первого раза принятой в ЛОСХ и горько, до слез, переживавшей, что товарищи (Тырса, Лебедев и другие) находят ее не совсем созревшей до принятия в их творческий союз. Коллеги рекомендовали ей еще «подучиться», когда исследованный нами почти досконально портрет был уже написан. Даже в последних полубредовых письмах она сводит какие-то уже неведомые нам и, возможно, вымышленные счеты, упоминая Ведерникова, Мордвинову и Кондратьева. Понятно, что я только намечаю осторожными мазками предполагаемые или явные темы обиды, зависти, гнева, разочарования и возмездия. Писать о них подробнее означает вступать на поле рискованного вымысла и фантазии. Или руководствоваться общеизвестными аналогиями, оказываясь тем самым на зыбкой почве имитации и подделки.

Но все же, помимо нашей воли, кружево легкомысленного плутовского сюжета комедии положений, а затем сентиментальная история жизни несчастной, позабытой художницы и одной ее картины перерастает в романтическую повесть о непризнанном мастере. Пускай скромно, но она занимает свое место в ряду общеизвестных произведений о таинственных портретах, поглощающих реальные судьбы их авторов и моделей. Замещающих их подлинные изображения, становящихся двойниками авторов, определяющих их посмертную судьбу.

Ее письма родным и даже черновики анкеты для статьи в третьем томе биобиблиографического словаря полны сетований на то, что у нее нет мастерской, что она живет одна в коммунальной квартире, в которой комнату ее любимой Елизаветы Яковлевой занимает какой-то мрачный алкоголик Соколов. Постоянные визиты милиции чередуются с дикими соседскими попойками. Двери взламываются и не запираются, пропадают вещи и растет тотальное отчуждение от окружающего мира.

При этом список ее живописных работ представляет собой перечень весьма значительных по размерам картин. Как она размещалась с ними в комнате площадью двадцать семь квадратных метров? Как и для чего она их писала вплоть до самой смерти, не имея никаких надежд на продажи или выставки? И не чувствуя никакого интереса со стороны родного творческого союза?

Рассудок ее непосредственно перед уходом, следует отметить, оставлял желать лучшего, что даже выразилось в нескольких кратковременных недобровольных путешествиях на Пряжку (располагавшаяся неподалеку от дома Джагуповой Вторая городская психиатрическая больница). Мрачный сумасшедший дом постройки времен императора Николая Первого, дававший пристанище многим знаменитостям от Пилсудского до Бродского, от Гаршина до Хармса. Врачебная этика не позволяет разглашать даже древние диагнозы, поэтому я могу лишь в общих чертах описать симптоматику. В ее случае параноидные переживания были связаны сначала с инволюцией, а потом и с возрастными изменениями сосудов головного мозга.

В письмах, предшествовавших этим событиям, любопытно пророческое содержание аффективно окрашенного старческого бреда. Мы вообще часто недооцениваем бред, фиксируя внимание на его формальных характеристиках и феноменологии, но забываем о ноуменальной стороне этого явления, выступающего не столько как факультативный симптом заболевания, сколько как защитная реакция личности на болезнь, стресс или онтологическую катастрофу. Зачастую в бредовых переживаниях гораздо больше глубинного здравого смысла и экзистенциальной остроты, чем в окружающей нас повседневно так называемой разумной действительности.

Я эти дни решила привести свой стеллаж в порядок, чтобы сделать выставку. А это ей не очень нравится [некий бытовой или вымышленный персонаж, не имеющий никакого значения. Что-то вроде управдома или чиновницы ЛОСХа, а возможно, просто плод больного воображения или галлюцинаторной активности. — А. В.]. Во-первых, я нашла несколько работ попорченных, зачириканных или сделаны обводки. Я тогда не поняла. Она говорит, да не может быть, даже лучше. Культурный человек не понимает, что у художников есть авторское право, и каждый хулиган, или мальчишка не имеет права зайти в мою комнату и подбирать мои работы и делать хулиганские поправки… Сейчас достала «Невский проспект» [картина находится в Музее истории Санкт-Петербурга. — А. В.]. Они и здесь накуролесили.3

На эту историю можно смотреть с романтической колокольни, но всякий романтизм, хотя бы в силу заложенного в нем высокого пафоса, нуждается в периодическом понижении градуса. В противном случае он выглядит сугубо карикатурно и даже анекдотически. Ведь на Невском проспекте, 102, в магазине номер двадцать четыре действительно и началось это куролесенье, которому, надеюсь, суждено закончиться очень скоро. При этом следует помнить, что карнавальное «куролесить» имеет вполне сакральный прототип — молитвенное призывание «Кирие элейсон».

Почти двадцать лет уйма различных «специалистов» — от твердокаменных женщин — консультантов ЛОСХа — до «собаку съевших» посетителей «галерки» Фролова на Невском проспекте — ничего существенного не различали в «Портрете Яковлевой», третировали его формальными унижениями, полагая недостойным находиться в одном из музеев или в хранилище ЛОСХа, и безжалостно уценивали его почти до нуля. Нельзя увидеть в их действиях злого умысла, равнодушия или беспросветной глупости — возможно, «глаза их были удержаны» и уж точно весь мир им виделся «сквозь тусклое стекло» советской обыденности. Выражаясь современным языком, их эстетическое чувство и система идей, его питавшая и «обслуживавшая», их «эстезис» был направлен совсем на иные объекты, оперировал другими категориями и проявлениями «прекрасного».

Прошло чуть меньше четверти века, и вся окружающая вселенная, весь подлунный мир переменились коренным образом. Не только ленинградские жулики и фарцовщики, «бомбившие фирму» и менявшие иконы в серебре и эмали и фальшивые беспредметные картинки на марлевые платья, джинсы и штампованные часы «Ориент», стали в одночасье респектабельными жителями Санкт-Петербурга. Но и задиравшие длинный нос дипломированные специалисты (хотя я не вижу между ними никакой существенной разницы) заметили, цитируя доктора Андрея Накова, «безупречную живопись».

Разумеется, все экспертные заключения, все печатные панегирики и все музейные выставки, как ключ к замку, ложатся в канву романтической истории о непризнанном художнике, получающем всемирное признание таким экзотическим, правда довольно варварским, способом. Хотя вдумчивый и придирчивый взгляд, осматривая сейчас работы Ван Мегерена, не может не изумиться, как современники не видели очевидную принадлежность его подделок — линии, позы, лица и в особенности колорит — современной ему бельгийской и фламандской живописи в стиле модерн. Скорее всего, дух времени — l’esprit du temps — диктует нерефлексируемые, малоосознаваемые эстетические стандарты, по умолчанию принимаемые широкой публикой и специалистами за эталон. Особенно если этот эталон отягощен таким невообразимо субъективным свойством, как красота. Все люди, с которыми я обсуждал «Портрет Яковлевой» заканчивали свои разветвленные умозаключения ремаркой: «Он ведь изумительно красивый», забывая о том, что сам Малевич проклял бы их на веки вечные за такую пошлую характеристику.

Приходится признать, что в истории с «Портретом Яковлевой», как и во многих иных случаях, косноязычный и малообразованный в обывательском смысле Малевич оказался прозорливее и мудрее Достоевского, утверждавшего, что «красота спасет мир». Происходит обратное, внешняя красота, а в особенности «красивость», от которой шаг до «конфетного» гламура, дезориентирует человечество и способна завести его в невылазные дебри.

Эстетический опыт всегда относителен и во многом зависит от субъекта восприятия.

Однако, вставив дежурную банальность про «красоту в глазах смотрящего», нельзя забывать и про стилистические особенности, без всяких эмоций и вкусовых пристрастий привязывающие работу к «кругу Малевича». Те самые формальные моменты, на которых делали акцент все эксперты, начиная с Елены Баснер и заканчивая Александрой Шатских. Хотя, сказать по правде, я не читал ее ученого мнения об этой картине. Только газетные и каталожные восхваления. Вряд ли она всерьез занималась «Портретом Яковлевой». Скорее всего, просто поверила на слово коллегам и близким подругам.

Эти формальные признаки супрематического «хорошего воспитания», эти «знаки отличия» — «кресты и нашивки» — ведь должны были видеть и весьма искушенные посетители магазина номер двадцать четыре на Невском проспекте в 1977 году? Как же они так позорно обмишулились? Как они могли не видеть то, что ясно видим сегодня мы? И на что сразу же обращаем первостепенное внимание. У меня нет внятных и разумных объяснений такому радикальному повороту в восприятии формальных и символических элементов живописи. В этом безусловно есть какая-то неразгаданная тайна, имеющая отношение не к тому, что есть искусство, а к последовательному отбрасыванию всех относимых к искусству предикатов, как ложных или неточных. Этот апофатический метод «погружения в Божественный мрак», из которого потом выступает подлинный, но невыразимый в человеческом языке образ совершенства, имеющий тройственную природу. Истины, Блага и подлинной Красоты.

Здесь следовало бы вставить пару сотен страниц о том, что никакого искусства, во всяком случае, в объективном смысле слова, не существует в природе. А есть лишь переменчивая сумма ходячих представлений и вечных сюжетов, меняющая свою окраску и вектор внимания в зависимости от моды, политики и настроений в обществе.

Но последовательное мышление потребует продолжения логической цепочки и задаст те же вопросы относительно общества и государства, демократии и выборов, свободы и права. И придет, вслед за популярным писателем, которого никто никогда не видел, к выводу, что даже и вселенной никакой нет. А то, что есть, «находится в чайнике некоего Люй Дунбиня, продающего всякую мелочь на базаре в Чаньани». Впрочем, и «Чаньани уже несколько столетий как нет, Люй Дунбинь уже давно не сидит на тамошнем базаре и его чайник давным-давно переплавлен».

Мысль эта, по сути, есть литературное переложение сентенции Бодрийяра, писавшего, что смысл и означаемое давно погребены под грудой презентаций и симулякров. Сам французский философ тоже вторичен и восходит, если покопаться, к Дионисию Ареопагиту, которого, увы, тоже, скорее всего, не существовало на белом свете. Зато есть улица Сен Дени, носящая его имя, где в протекающей и холодной мансарде сидит Генри Миллер и пишет «Тропик Рака», возвращая слову предельную телесность, доходящую до порнографии. Чем провоцирует многозначительного Бодрийяра: «Так же, как в окружающей нас повсюду порнографии исчезла иллюзия желания, в современном искусстве исчезло желание иллюзии»[146].

Я все же не буду переступать установленные мной самим пределы, залезать в посторонние материи и ограничусь тем, что скажу о шайке циничных плутоватых «жрецов», делающих деньги и диссертации на бесстыдной эксплуатации невинных человеческих пристрастий и лежащих за ними базовых инстинктов.

Картина Любови Поповой, исполняющая роль оконного стекла в заброшенном деревенском сарае, обнаруженная Георгием Костаки; или икона XV века, используемая в качестве ступеньки лестницы, ведущей на колокольню старой церкви; древние статуи Будды, уничтоженные фанатичными, но придурковатыми исламистами, являются хрестоматийными примерами полной атрофии эстетического чувства и бытового варварства.

Но, на мой взгляд, история с портретом Яковлевой бьет все мыслимые рекорды абсурдного, совершенно неправдоподобного развития событий. Мой жизненный опыт не подсказывает мне убедительных аналогий, кроме хрестоматийной басни про петуха и жемчужное зерно, получившей продолжение в виде сиквела, в котором самодовольный петух заканчивает исторический факультет Ленинградского университета имени товарища Жданова по кафедре истории искусств и становится дипломированным специалистом-искусствоведом. В самом деле, отсутствие самого искусства как объективной реальности ведь не означает пропажу концептуального искусствоведения как схоластической дисциплины, бесконечно и непрерывно созидающей предмет своего собственного исследования буквально из мусорного «ничего». У нас у всех в памяти множество подобных начетнических доктрин вроде «научного коммунизма» или не менее «научного» атеизма, «изучавших» несуществующие предметы и области знания. Безостановочно производивших ученые степени и диссертации, коллоквиумы, симпозиумы и съезды, «Ученые записки» и «Реферативные журналы». Любопытно, что сказал бы Винкельман о современном актуальном «художественном» творчестве и его ученом кураторском сопровождении. Наверное, очень удивился бы. А потом и удавился по-быстрому, дабы не иметь отношения к торжествующей современности.

Освальд Шпенглер считал, что к исходу XIX столетия, точнее сказать, к моменту окончания Первой мировой войны, тем более что онтологически — не календарно — эти события совпадают, человечество исчерпало позитивистские и систематические формы познания мира. Разочаровавшись во всем, оно оставило себе на будущее способ физиогномический. Я думал было поначалу, находясь под влиянием разнообразных чувств и соблазнов, сделать нечто вроде компаративной таблички и разместить друг против друга лица Джагуповой и Яковлевой с одной стороны, а образы людей, устроивших «сменку» их произведения на «Малевича», с другой. Но потом, поразмыслив, посчитал такого рода «немецкую» методику не совсем политкорректной. И, главное, радикально выходящей за обозначенные мной самим строгие границы исследования, исключающие анализ чего-либо, кроме достоверного документа. В конце концов, меня интересует только волшебный портрет, а не физиономии людей, к нему прикасавшихся, если только они не оставили документальных следов. А наследили они, как свидетельствует моя книга, изрядно.

Вместе с тем, я не могу не выступить и в роли совершенно бесплатного «адвоката дьявола». Я просто обязан сказать несколько искренних позитивных слов в защиту мошенников и обладающих «свиным глазом» искусствоведов семидесятых годов прошлого века. Определи последние портрет Яковлевой в музей как работу Джагуповой, судьба его была бы предрешена на долгие десятилетия, а то и до скончания века. Он бы тихо спал беспробудным сном в уютных запасниках Музея истории Санкт-Петербурга или Пермской картинной галереи с перспективой кратковременных подконвойных отлучек на второстепенные выставки. Просто задумайся они в его отношении о возможности атрибуционных загадок, допусти их хоть на одну секунду, и судьба его сложилась бы совершенно иначе. Мы никогда не услышали бы фамилию Джагуповой, а тем более Яковлевой. И уж точно никто не стал бы писать о них книги и ломать голову над их жизнями и творчеством. Выставлять работу в лучших музеях мира, публиковать в журналах и каталогах и восторгаться мастерством художника. Сами того не желая, «специалисты-искусствоведы» и аферисты, то действуя врозь, то вальсируя совместно, дали ему такой ослепительный старт, нарисовали такую увлекательную судьбу, что, подозреваю, не они были режиссерами этой пьесы, а сама одинокая, неприкаянная художница. Кто знает, какого накала страсти бушевали в ее истерзанной черкесско-армянской душе?! К каким «силам потайным, силам великим, / душам, отбывшим в мир неведомый» она взывала, чтобы навек запечатлеть себя в истории искусства в крепкой и неразрывной связке с Казимиром Малевичем?

Кроме того, нельзя не высказать холодный респект — без всякого сочувствия и моральных рефлексий — потрясающему «насмотренному глазу» протагонистов этой истории. И их проективному видению ситуации, хотя вряд ли они предполагали такое развитие событий. Все же «опыт многолетней музейной и научной работы» не пропьешь, не продашь и не заложишь. И избавиться от него волевым усилием, в отличие от искушения заработать большие деньги нечестным путем, невозможно. На Страшном суде, даже без благосклонного участия судьи Анжелики Морозовой, безусловно, им будет за это какая-нибудь легкая поблажка. Без их небескорыстных усилий мы были бы лишены самой возможности обсуждать судьбу исследуемой картины. Да и я, за отсутствием достаточного фактического материала и самого события шулерской подмены автора картины, никогда не написал бы читаемый вами текст.

Есть еще одна плоскость рассуждений, в которой существование рассказанной истории видится в уже совсем отвлеченном ключе. Речь идет о ее соотнесении с базовыми представлениями о должном в области культуры. О поведении людей, к ней причастных, о попытках реконструкции психологических мотивов их действий и о групповых паттернах и шаблонах, внесознательно определяющих их поведенческие стереотипы.

На поверхностный взгляд постороннего наблюдателя, чуждого членству в шайках и бандах и воспитанного, пусть плохонько, но в стереотипах европейской цивилизации, тут, кажется, нет и не может быть противоречий. Все предельно ясно. Деонтология дисциплинирует мышление, выстраивая барьеры и рамки, за которые не должен переступать даже «интеллигентный» человек, руководствующийся не десятью заповедями, а корпоративной и сословной солидарностью. Сознательный циничный обман, сочинение баек, призванных обеспечить получение больших неправедных денег, уничтожение самого имени и биографии одной героини и усвоение другой совершенно иного жизненного пути, подделка подписи, создание ситуаций, в которых коллеги и друзья и просто посторонние люди, не осведомленные о реальных обстоятельствах, попадают в невыносимо ложное положение, рискуют своей репутацией, положением в обществе и баснословными миллионами долларов или евро… Причем рискуют не разово, не в пустяковой бытовой неразберихе, а надолго, фактически навсегда, потому что ложные мнения, запечатленные в каталогах и научных публикациях, не в силах вытравить никакое время. И добро бы речь шла о людях, работающих «на земле» — экспертах аукционов и коммерческих галерей, дилерах и посредниках, которым свойственно и ошибаться, и ставить во главу угла торговые интересы. Но представленные документы касаются директоров и ведущих сотрудников таких музеев, как Национальная портретная галерея в Лондоне или Стеделейк в Амстердаме. То есть не только персональных судеб искусствоведов и чиновников, но и самих знаменитых музеев как институций, на которых держится вся современная цивилизация. Заместитель директора ГРМ госпожа Петрова также фигурирует в этих каталогах в качестве одного из кураторов.

С учетом перечисленных обстоятельств и медийной востребованности арт-детективных сюжетов большой резонанс нашей истории и разбор полетов неминуем.

Тут самое место еще раз сказать и трижды подчеркнуть, что я абсолютно уверен в искреннем заблуждении относительно авторства картины и Шарлотты Дуглас, и, тем более, Александры Семеновны Шатских. С некоторым тревожным сомнением в голосе я присоединяю к ним и Андрея Накова. Он получал все провенансные сведения от своих российских конфидентов. А они, как выясняется, ему беспардонно лгали и водили за нос.

И уж точно никаких претензий нельзя предъявить кураторам западных и московских музеев. Самим характером своей полезной деятельности они обязаны доверять узким специалистам, предоставляющим им сведения о произведениях.

В данном случае мы имеем дело с классической ситуацией «фальшивого купона», запущенного в обращение недобросовестными проходимцами. По степени общественной опасности они вполне сопоставимы с профессиональными ворами и строителями финансовых пирамид, оставляющими без средств к существованию множество людей, обрушивающими их жизни, судьбы и планы. А также «мифы и репутации».

Хотя, с другой стороны, всегда следует помнить достаточно взвешенное суждение английского исследователя проблемы подделок Ноя Чарни, писавшего: «Все историки искусства мечтают обнаружить утраченный шедевр. Историю искусства можно рассматривать как охоту за сокровищами для взрослых, сопровождаемую зудом жадности, адреналином и экспертизой. Коллективные чаяния радуют и истомляют художественное сообщество. Искра надежды, что некто напал на след утраченного произведения, создает такой импульс, что все противоречия могут игнорироваться, а нелепости не учитываться»[147].

Все вышеописанное в рассказанной мной истории мы наблюдаем с явным избытком.

Доктор Шарлотта Дуглас публикует как безусловный подлинник Малевича работу, которую она не видела иначе как на фотографии и о которой она ровным счетом ничего не знает.

Доктор Андрей Наков без видимых колебаний игнорирует даже фальшивую подпись и явные противоречия в датах, размерах и провенансе. Его, автора каталога-резоне и признанного знатока творчества Малевича, никак не заботит полное отсутствие сведений о портрете Яковлевой. Он не задает себе вопрос, каким образом такой яркий портрет мог оказаться незамеченным в очень узком и сплоченном круге учеников мастера. И даже не пытается поискать альтернативных объяснений или высказать закономерное сомнение.

Доктор Эрхард Ягерс вообще закрывает глаза на все, что противоречит его, до очевидности понятным, коммерческим интересам. В моем распоряжении имеется целый портфель его химико-технологических «заключений» на работы «Лисицкого, Клюна, Поповой, Кандинского, Чашника, Малевича» и, что очень близко к нашим расследованиям, Лепорской, и так далее. Лучше бы у меня их не было. Мир выглядел бы совсем иначе. Лучше, добрее, подлиннее.

А все прочие просто поют хором или слаженно танцуют хорошо заученный танец под кем-то сочиненную красивую и сладкую, но насквозь фальшивую мелодию. Придумывая параллельно новые концепции и гипотезы, под которые легко подверстывается вновь обретенный шедевр. Я абсолютно уверен, что, если бы не проделанная мной работа, «Портрет Яковлевой», укорененный в литературе и поднабравший академического веса как работа Малевича, породил бы через некоторое время массу смелых идей и предположений. А под эти новые концепции нашлись бы новые «подлинники». И так до бесконечности. В письме работников голландского музея легко прочитываются эти потенциальные возможности.

Я спросил чрезвычайно опытного западного специалиста, бывшего куратором нескольких выставок по всему миру, почему никто из музейных работников не прислал мне фотографий оборота.

— Да они даже не смотрят на задник картины в подавляющем большинстве случаев. Это же в основном коммерческо-развлекательные проекты. И к науке об искусстве как таковой они имеют очень опосредованное отношение. Вы думаете, что ваши доводы будут восприняты всерьез? Держитесь… Как только вы их опубликуете, несмотря на убедительность доказательств, вас обольют таким дерьмом. Обвинят в очернительстве, начетничестве, крючкотворстве, неуважении к авторитетам и традиционным методам научных исследований и прочих тяжких преступлениях. Хотя что может быть традиционнее кропотливой архивной работы? В конце концов, напишут в качестве гипотезы, что вы сами фальсифицировали архивные данные, вбросили туда все эти документы, подкупили сотрудников. И вы даже не сможете подать на них в суд, поскольку все гадости будут высказаны в форме предположения. А относительно портрета… Ну напишут, что не все так просто. Совсем не все однозначно. Что, хотя действительно есть вопросы, но точку ставить рано. Следует поразмыслить, поискать аналоги. Это займет много времени, нужны средства для проведения дополнительных исследований и так далее, и тому подобное до умопомрачения. И, главное, от вас потребуют еще картин Джагуповой. То, что вы мне показывали — рисунки, отдельные портреты, пейзаж — все это похоже в деталях. Но работ конгениальных портрету Яковлевой ведь нет…

Когда книга была уже почти сверстана, мне удалось опровергнуть тезис о Джагуповой как о художнице одной картины. Листая каталог-резоне Андрея Накова, я обратил внимание на пейзаж, опубликованный на странице 68 под номером F 53.

Пейзаж с рекой и стадом коров. Сюжет начала 1900-х гг., версия 1930–1932

Холст, масло 51,0 × 59,0

На обороте: надпись другой рукой: К М (буквы разделены супрематическим знаком — черный квадрат на белом фоне) датирован: 34 г. (1934 год)

Происхождение: Е. Яковлева, СТП (Санкт-Петербург) частная коллекция

Примечания: 1. Холст составлен из двух кусков, сшитых по горизонтали. При установке на подрамник размеры композиции были уменьшены примерно на один сантиметр.

2. На подрамнике и холсте есть надписи, относящиеся к семидесятым годам: 15/434215, 18.Х.76 г. РФО ОКТ. и № 261 (инвентарный номер художественного магазина в Ленинграде)

Он был у меня под подозрением в самом начале расследования, еще до похода в ЦГА и получения нотариальных и товароведческих списков. Сличив цифры, теперь всякий может убедиться, что перед нами под видом картины Казимира Малевича находится картина Марии Джагуповой «Пейзаж с коровами», оцененный в 1976 году в 15 рублей.

Как и на портрете Яковлевой, обращает на себя внимание однотипная фальшивая подпись, а также информация об изменении размеров на один сантиметр. Это свидетельствует, что французский исследователь получил подробные сведения от какого-то весьма осведомленного человека. Я не удивлюсь, если рано или поздно мы обретем и экспертное мнение об этом произведении, изготовленное в России и основанное «на многолетнем опыте музейной и научной работы над творчеством Малевича».

— Вы правы, есть очень близкие по композиции, по колориту, по художественному переосмыслению супрематических реминисценций, но «Яковлева» — это несомненный шедевр. А все остальное — просто хорошая профессиональная живопись. Впрочем, бывают художники одной картины. Вот более поздняя работа 1938 года. В списках Ленкомиссионторга она называется «Портрет мужчины в шляпе», номер товарного ярлыка 434192. Те же супрематические элементы, только более редуцированные — полоски на шляпе, домики с красными крышами, V-образный воротник.

А вот совсем поздняя вещь. Портрет художницы Александры Натановны Латаш, написанный в 1967 году. Он хранится в Пермской художественной галерее. Композиционные принципы, как видим, те же, что и в середине тридцатых годов, хотя определенно чувствуется дух иного времени. И, кроме того, как мы можем судить о совокупности ее произведений? Все, переданное в ЛОСХ, исчезло, за исключением двух картин, проданных в Лондоне. Все, попавшее в комиссионный магазин, растворилось в пространстве, опять же за исключением трех-четырех работ.

Любопытно, что уже после этого разговора я попросил знакомую осведомиться у А. С. Шатских, видела ли она оборотную сторону портрета Яковлевой, когда картина была на выставке в Москве и, как куратор, она вполне могла подробно изучить произведение. Оказалось, что нет. Картина была наглухо закрыта с тыла плотным листом картона, а снимать его «не было никакой нужды». Ну что тут скажешь.

Мария Джагупова. Портрет мужчины в шляпе. 1938 год.

Частное собрание. СПб.

Хотя я не исключаю, что невозможность демонтажа картины была жестко прописана в условиях договора о предоставлении произведения на выставку. Некоторые моменты в поведении владельца картины меня чрезвычайно настораживают. Особенно его активное нежелание исследовать подпись на оборотной стороне холста.

Однако в отечественной традиции, как ни странно, существуют на этот счет — о должном в культуре и об отношении к культуре — два полярных мнения. Выражены они были в архаичной и краткой, почти лапидарной, форме, в одном из самых знаковых столкновений принципиальных позиций на исходе так называемого Серебряного века. В «Переписке из двух углов» Вячеслава Иванова и Михаила Гершензона, увидевшей свет в 1921 году.

Напомню, что один из корреспондентов — Иванов — рассматривал культуру как открытую сокровищницу, из которой человек волен черпать все что ему угодно и потребно без всяких ограничений. Выводя понятие «культуры» через «культ» от Первоисточника с имманентными ему первичными категориями любви и свободы, исключающими насилие и принуждение. И рассматривая культуру как «культ отшедших и вечную память», сводя воедино преходящий мир земной и Вечность. Творца и творение. Мертвых и живых. Придавая тем самым культуре важнейшее «осевое» значение как в структуре человеческой личности, так и в мировой истории. Его оппонент Гершензон, напротив, видел в культуре «систему тончайших принуждений», де-факто вводя в нее элемент радикального насилия, запрета и наказания. И допуская тем самым возможность манипулирования культурой во внеположных ей целях. Ведь «тончайшее» легко сделать толстым и грубым. Достаточно лишь оснастить его ложью или соблазнами.

Мария Джагупова. Портрет художницы Александры Латаш. 1967 год.

Пермская художественная галерея

Интересно, что тема бинарной оппозиции в культуре звучит не только в «Переписке из двух углов», но ив ставшей классической книге Владимира Паперного «Культура Два», хотя, конечно, там акценты расставлены иначе. Как, впрочем, и в проекте Марата Гельмана «Россия 2», и политической партии «Другая Россия», и в дуумвирате на самом властном верху. Впрочем, последний пример имеет отношение не к культуре как таковой, а скорее к архаичным «близнечным мифам».

Нет нужды говорить, что способ существования культуры, описанный Вячеславом Ивановым, остался его собственным, сугубо умозрительным, достоянием, не разделенным, пожалуй, больше никем. Или почти никем. Например, Борис Вышеславцев писал о Свободе воли и Праве как о важнейших элементах культуры, выводя именно из них, а не из охлократического всеобщего волеизъявления, свое представление о демократии. Но кто теперь помнит Вышеславцева, а слово «Право» всегда вызывало у русского уха аллергию и раздражающее непонимание, еще в XIX веке выраженное поэтом Б. Н. Алмазовым:

По причинам органическим

Мы совсем не снабжены

Здравым смыслом юридическим,

Сим исчадьем сатаны.

Широки натуры русские,

Нашей правды идеал

Не влезает в нормы узкие

Юридических начал.

Впрочем, со временем оказалось, что, не влезая в правовые нормы, наши идеалы вполне вольготно себя чувствуют в не менее формализованных уголовных понятиях. А вот парадигма, описанная Гершензоном, оказалась единственно востребованной. Как до революции, когда культура явилась, с одной стороны, служанкой «освободительного движения», а с другой — выразительницей «охранительных начал». Лишенной тем самым как самостоятельного значения, так и функционального потенциала.

Так и после общероссийской катастрофы. Сначала, по соображениям политики и идеологии, слово было предоставлено «товарищу Маузеру». Потом жестокой цензуре, запретам на профессии, постоянной угрозе смены привычного быта на тюремно-лагерный арестантский уклад и выработке условных рефлексов на однообразные звуки партийной дудочки.

Когда от горячки классовой борьбы и земшарной республики советов осталась только «старая отцовская буденовка», найденная «где-то в шкафу», на место примитивным и варварским, но все же идеям пришли банальные деньги. Или все то, что в них конвертируется. Например, в качестве ultima ratio, бейсбольная бита или статья Уголовного кодекса.

Ведь невозможно иначе, вне схемы, лишь робко и пунктирно намеченной тончайшим и рафинированным Михаилом Осиповичем Гершензоном, осмыслить все те надругательства над культурой, творившиеся и творимые сначала правительством, а потом и гражданами. Впрочем, правильнее сказать, что они действовали всегда совместно. Хотя иногда и разнонаправленно. Но с наилучшими намерениями, обусловленными политической целесообразностью или групповыми интересами.

Но тот же Гершензон до революции призывал не к демократии, а к прекращению «тирании политики», отказу от коллективизма и диктата общественного мнения и обращению человека прежде всего к самому себе. То есть все же ставил на одно из первых мест идею личной свободы. Мог ли он представить, что отказ от общественности обернется не первенством личного начала, но исчезновением вообще всякой субъектности и торжеством тотальной круговой поруки? Сплоченностью не по содержательному признаку, не по зову совести, а по примитивному факту принадлежности к достаточно узкой группе, преследующей свои мелкие интересы?

А личность, предоставленная самой себе, обретет не свободу, а произвол. Начнет подделывать подписи и картины, судьбы и биографии, врать и воровать? В особенности архивные дела (если они действительно похищены, а не «случайно заложены» в другие фонды — дела 165 и 192 из фонда Джагуповой в ЦГАЛИ). Для прирожденного архивиста Гершензона, издавшего пять томов важнейших материалов, посвященных русской культуре («Русские пропилеи») и массу исторических книг первостепенного значения, это был бы страшный удар ниже пояса.

Культура, осознающая свою свободу и неразрывную связь с культом, способна выжить на любом обжигающем ветру или в условиях многовековой полярной стужи. Культура как служанка идеологии, услужливо продуцирующая для нее различные «смыслы» и «оправдания», после смерти хозяйки остается на панели. Там ее могут подобрать только бандиты. И вместо генеральных секретарей ей придется обслуживать паханов. Хотя, возможно, я прекраснодушно ошибаюсь и ответственность таких мыслителей, как Гершензон, за преобладание насилия в отношении культуры значительно выше, чем принято обычно думать. В этом отношении любопытны связи Гершензона с человеком, имя которого упоминается буквально на каждой странице моего текста. Андрей Белый в своих мемуарах описывает реакцию Гершензона на «Черный квадрат» Малевича следующим образом:

…Однажды М. О., поставив меня перед двумя квадратами супрематиста Малевича (черным и красным), заклокотал, заплевал; и — серьезнейше выпалил голосом лекционным, суровым:

— История живописи и все эти Врубели перед такими квадратами — нуль!

Он стоял пред квадратами, точно молясь им; и я стоял: ну да, — два квадрата; он мне объяснял тогда: глядя на эти квадраты (черный и красный), переживает он падение старого мира:

— Вы посмотрите-ка: рушится все.

Это было в 1916 году, незадолго до революции; перед квадратами

М. О. переживал свой будущий «большевизм»; с первых же дней революции — где Малевич, супрематисты? Но тогда обнаружилось: для своих кадетских друзей он — свирепейший большевик.[148]

Тот же Андрей Белый в специальном очерке 1925 года, посвященном Гершензону, пишет, что последний в своем кабинете повесил копию «Черного квадрата» и только что не молился на этот безусловный символ постницшеанской вселенной, лишенной предметности, вещественности, личного начала и даже солнечного света: «Я каждый день с трепетом останавливаюсь перед этой картиною; и нахожу в ней все новый источник для мыслей и чувств…»[149]

Любопытно сопоставить эти наблюдения с фрагментом из воспоминаний Полины Венгеровой, процитированных мной в описании моего путешествия с Шустером на Карельский перешеек. Есть ли здесь связь? Или это просто случайное совпадение?[150]

В поле моего личного зрения, разумеется, нет таких ярких примеров и громких имен современников, разрабатывающих и реализующих в той или иной форме тенденции разрушения, деконструкции и хаоса. А может быть, все уже уничтожено и разрушено «до основания», так что у меня попросту нет точки опоры и устойчивого ориентира. За необъятностью и пустынностью пространств линия горизонта в России всегда была замещена иллюзорными фантомами и даже галлюцинациями. Но в сфере изучения подделок произведений искусства, которой посвящена эта книга, случаев насилия, обращенных на художественные предметы, просто море, в котором легко утонуть.

Например, в рамках расследования дела по продаже фальшивой картины Бориса Григорьева «Парижское кафе» была проведена независимая судебная экспертиза оригинала, хранящегося в Государственном Русском музее. По поручению следствия занималось этим чрезвычайно авторитетное учреждение — Государственная Третьяковская галерея. Выяснилось — цитирую Акт комплексной химико-технологической искусствоведческой судебной экспертизы номер К2593/15 от 29 октября 2014 года, — что «при исследовании произведения выявлены обширные зоны вмешательства в первоначальную авторскую живопись. Помимо подклеенных при реставрации и тонированных разрывов и утрат вдоль краев композиции (зафиксированных в реставрационном паспорте, предоставленном Государственным Русским музеем) произведение активно прописано поверх первоначального слоя — наиболее активные переделки отмечены в правой части. Зоны позднего вмешательства в первоначальный авторский слой убедительно выявляются в UV-лучах.

Поздние вмешательства делятся на две группы. Первая — реставрация разрывов и утрат по краям листа, сделанная на высоком профессиональном уровне (отраженная в реставрационном паспорте, предоставленном ГРМ. Второе — интенсивная запись белилами и белилосодержащими красками в правой половине композиции, по верхнему краю и фрагментарно — в левой части. Первоначально эта запись рассматривалась нами как авторская переработка — настолько сильно и активно она изменяет первоначальный авторский замысел. Запись сделана материалами, схожими с авторской живописью по составу — цинковыми белилами или смесями на их основе. Однако свечение в UV и исследование при макроувелечении отчетливо определяет этот слой как инородный. <…> Представленный рисунок выявляет следы двух реставраций. Первая — реставрация разрывов и утрат по краям листа, сделанная на высоком профессиональном уровне (отраженная в реставрационном паспорте, предоставленном ГРМ). Вторая — более поздняя, интенсивная, сильно и активно изменяющая первоначальный авторский замысел…»

Мне представляются эти скучноватые канцелярские периоды не только впечатляющим (если вдуматься) описанием конкретного случая (де-факто тайного переписывания музейного экспоната) в рамках уголовного дела, но и яркой метафорой, описывающей ситуацию в культуре вообще. Осталось ли там вообще что-нибудь подлинное? Виден ли «авторский замысел», или и без макроувеличения заметен только коверкающий все живое «инородный» слой?

Государство сурово карает безумного или одурманенного одиночку, дерзающего без всякой рациональной цели повредить полотно Рембрандта или Репина, но ничего не предпринимает в отношении своих платных агентов, занимающихся, по сути дела, таким же вандализмом, но по несомненным корыстным мотивам. Могут возразить, что это казуистика, но разве случай с «Портретом Яковлевой» не перекликается с «Григорьевым» по основным параметрам — выдумывание ложного провенанса и внесение изменений в картину? Только «Яковлеву» изуродовали фальшивой подписью с оборотной стороны. И уничтожили — предали забвению — саму художницу. А с «Григорьевым» поступили еще радикальнее — чего с ним церемониться — переписали оригинал и создали клон.

А потом, основываясь на этих поздних посторонних вмешательствах, пытались обвинить умершего в 1961 году профессора Бориса Николаевича Окунева, владельца подлинника, завещавшего его музею, что это он сам или некто неизвестный в его доме изготовил подделку.

Заместитель директора ГРМ по научной работе Е. Н. Петрова в письме ко мне от 26 июля 2012 года (исх. № 1983/2) прямо так и пишет:

При всем самом глубоком уважении к Б. Н. Окуневу, мы не можем со всей уверенностью утверждать, что он не давал кому-либо между 1946 и 1984 гг. ему принадлежащую гуашь «В ресторане» на время.

Нам известны такие случаи!!! По другим ситуациям, также породившим копии, о которых владельцы даже не подозревали.

По-моему, аналогии открыто лежат на поверхности и просто напрашиваются на полемическое использование. Любопытно, что госпожа Евгения Петрова являлась одним из кураторов выставок в Амстердаме, Бонне и Лондоне и даже что-то там писала в каталогах о Малевиче, замдиректорствуя в музее, где хранится основная эталонная база произведений этого художника. Надеюсь, ей будет небезынтересно прочитать выжимки из моего сочинения.

Обложка каталога выставки «Живопись Анны Лепорской», Москва, 1996 год

Я абсолютно уверен, что очень скоро услышу «компетентное мнение», что Мария Джагупова элементарно выдала картину Малевича за свою работу. «Мировые специалисты», причем в таком оглушающем широкую аудиторию количестве, ведь не могут ошибаться. И если факты свидетельствуют против них, то тем хуже для презренных фактов.

Когда я писал этот текст, я еще не видел экспозиции «Неожиданный Малевич» в ГРМ, посвященной дару Нины Николаевны Суетиной ведущему музею национального искусства. Там выставлен незаконченный портрет Анны Лепорской. По утверждению организаторов выставки его автором является Казимир Малевич. Я упоминал его где-то в начале моей книги[151], разбирая небольшую статью Елены Баснер, опубликованную в журнале «Пинакотека». В 1996 году эта работа выставлялась в ГТГ как автопортрет Лепорской. Множество людей видело ее в доме художницы. Все эти данные были зафиксированы в красочном подробном каталоге, изданном Государственной Третьяковской галереей[152]. Вот его обложка. Картина опубликована на странице 57, номер по каталогу — 30. Черным по белому напечатано: «Автопортрет (незаконченный), начало 30-х годов, холст/масло. 98,3*77,5. Частная коллекция».

Прошло двадцать два года. Совсем недавно, в 2016 году, умерла Нина Николаевна Суетина, владевшая этой работой. Картина, сменив собственника, уехала на Запад. И теперь вернулась в Россию уже в качестве подлинника Малевича, имплицитно имея за душой совершенно иную стоимость. Соразмерную с именем основоположника супрематизма. Помимо экспертных кульбитов, основанных, насколько я понимаю, не на документально удостоверенных фактах, а просто на хорошо и выгодно конвертируемых «ощущениях», в ситуации заложен «динамитный» заряд чудовищной репутационной силы.

Автопортрет А. А. Лепорской на стене одного из залов ГРМ, выставленный как незаконченная работа Казимира Малевича

Если на протяжении стольких лет Анна Александровна Лепорская хранила у себя дома свой незаконченный портрет работы Малевича, выдавая его за свой собственный, то ее можно назвать совершенно бесчестным человеком. Зачем-то она скрывала от исследователей большое, пусть и незавершенное, «масло» своего учителя. Мало того, она выдавала эту работу за свою собственную. Де-факто совершала преступление, присваивая себе чужую интеллектуальную собственность и авторские права. Приходившие к ней в гости В. В. Стерлигов и Т. Н. Глебова обсуждали с ней эту работу, корили коллегу и подругу за «подражательность», что, возможно, и вынудило художницу не закончить автопортрет.

Но и этого мало, в доме Лепорской многократно бывал один из выдающихся исследователей творчества Малевича чех Мирослав Ламач. В ЦГАЛИ в архиве Анны Лепорской хранится обширное письмо[153], определяемое архивистами как письмо неустановленному адресату. Обращение «глубокоуважаемый Мирослав» и тема, обозначенная как «необходимость исправить те искажения, которые допущены в номере 2 журнала „Vytvarne umeni“ за 1967 год в статье о Малевиче, позволяют с абсолютной уверенностью утверждать, что это письмо Лепорской Мирославу Ламачу. Строго документально на основании сведений о штампах в его паспорте, сообщенных вдовой Ламача Андрею Накову, устанавливается, что «он регулярно приезжал в Советский Союз, начиная с апреля 1965 года и заканчивая 1974 годом. Помимо прочих направлений, он каждый раз посещал Ленинград в 1965-м, 1966-м, 1969-м, 1972-м и в 1974-м годах» и, очевидно, посещал Лепорскую, что следует и из упомянутого мной письма.

В этом письме художница подробно фиксирует и исправляет всевозможные мелкие ошибки и недопонимания в тексте, опубликованном в чешском издании. Никакого упоминания о своем портрете, якобы выполненном Малевичем, она не делает. Ни слова нигде не пишет об этом и Мирослав Ламач. Естественно предположить, что Лепорская познакомила бы столь заинтересованного и компетентного гостя с работой своего учителя.

Помимо чешского ученого, крупный датский специалист и исследователь творчества Малевича Троелс Андерсен в период с 1963-го по 1971 год работал в доме Лепорской, описывая ее архив. Как пишет современный автор: «Он работал в ее доме, был хорошо знаком с Ниной Суетиной, поэтому его выводы опираются на конкретные сведения, полученные от владельцев»[154].

Троелс Андерсен в своей подробной книге, посвященной архиву Лепорской, нигде не упоминает о портрете художницы работы Малевича. Вот что он пишет: «The majority of Malevich’s drawings and manuscripts only exists today thanks to the efforts of Anna Aleksandrovna Leporskaya (1900–1982)»[155]. И эта женщина присвоила себе авторство незаконченного портрета?! Зачем? Кого ей требовалось вводить в заблуждение? С какой целью?

После опыта тесного общения с сотрудниками ГРМ получив привычку доводить дело до конца и фиксировать документально любые свидетельства во избежание искажений и прямой лжи, я написал письмо доктору Андерсену с вопросом об этом автопортрете-портрете. Чтобы преодолеть возможную корпоративную солидарность, я попросил отправить его мою помощницу. Вот что он ответил:

…You mentioned in your previous mail, that the unfinished portrait was always hung in Anna Aleksandrovna’s studio. During the years 1963–1971 when I was repeatedly visiting her in the studio at Ulitsa Belinskaya I do not remember ever having seen it, neither on the wall or standing around.

Anna Aleksandrovna gave me the opportunity to photograph all of the paintings Malevich in her possession during my stay in 1965. In 1971 I spent four months in Leningrad, every week systematically photographing manuscripts, drawings and documents in her studio.

A negative statement is no proof, but to me it is unlikely that if it were a work by Malevich — she would not have mentioned or showed the painting during all these years.

Judging from the image you sent, it could perhaps be attributed to Rozhdestvensky or Suetin?»

…Вы отметили в вашем предыдущем письме, что незаконченный портрет всегда висел на стене мастерской Анны Александровны. С 1963-го по 1971 год, неоднократно навещая ее в мастерской на улице Белинского, я не помню, что видел его когда-либо на стене или стоящим где-то поблизости.

Анна Александровна предоставила мне возможность сфотографировать все произведения Малевича, бывшие в ее распоряжении, во время моего пребывания в России в 1965 году. В 1971 году я провел четыре месяца в Ленинграде, каждую неделю систематически фотографируя рукописи, рисунки и документы в ее мастерской.

Негативное утверждение не является доказательством, но для меня маловероятно, что будь он работой Малевича, то она не обратила бы на него мое внимание и не показала бы мне портрет в течение всех этих лет.

Судя по присланному вами изображению, не может ли он быть приписан Рождественскому или Суетину? (Перевод мой. — А. В.)

Помимо доктора Троелса Андерсена в 1978 году дом Лепорской посетила такая легендарная в музейном деле личность, как Понтус Хюльтен (Pontus Hulten). Из реестра его должностей и достижений достаточно отметить директорский пост в Центре Помпиду с 1973-го по 1981 год и кураторство в важнейших выставочных проектах ХХ века — Париж — Нью-Йорк, Париж — Москва, Париж — Берлин, Париж — Париж. При его участии была устроена большая ретроспектива Малевича 1978 года. Лепорская передала ему на временное хранение и для реставрации три работы основоположника супрематизма: живописные произведения «Бегущий человек» и «Белый конь» и гипсовый архитектон «Черный квадрат». Таинственным образом временное хранение превратилось в постоянное, а с Лепорской французы расплатились благодарственным письмом, обозначив в своих каталогах эти работы как «дар анонима». Доктор Хюльтен никогда и нигде не упоминал о незаконченном позднем портрете работы Малевича, хотя Жан-Клод Маркаде (Jean-Claude Marcade) так описывает его роль в «открытии» миру постсупрематического Малевича:

Стоит отметить, что ретроспектива Малевича и выставка «Париж-Москва» в национальном музее современного искусства в 1978–1979 годах позволили Понтюсу Хюльтену объявить об открытых им в запасниках Русского музея постсупрематических полотнах Малевича, из которых лишь немногие он смог показать на выставке Малевича. Он отметил их значение. В это время доминантной (и догматической!) была теория американского художественного критика Клемента Гринберга, считавшего подобное возвращение к фигуративности «реакционным»! Понтюс Хюльтен опроверг это суждение; он говорил об «искусстве вдохновленном и провидческом», которое отличалось «абсолютной независимостью и свободой» и указывало на «фундаментальную значимость художественного творчества и его автономную власть над априорной, логической и эволютивной теорией»[156].

Наконец, сам доктор Андрей Наков так описывает ситуацию после смерти художницы:

Чтобы закончить с документами и рисунками из наследства Лепорской; в 1991 году, в квартиру на улице Белинского, 11 (куда я всегда заезжал с визитом и которая была продана спустя много лет после смерти Анны Александровны), меня позвали люди, которые занимались ее наследством, для того чтобы рассортировать и упорядочить оставшиеся документы и рисунки.

В конце зимы 1991–1992 годов, в течение недели я, снабженный по моей просьбе, как я думал, единственным предметом, который мог бы мне понадобиться, ксероксом, разбирал этот архив, заперевшись в квартире в зимнем Ленинграде[157].

По результатам этой долгой «квартирной» работы в каталог-резоне попало множество произведений Малевича (графика), хранившихся у Лепорской. В научный оборот были введены неизвестные ранее произведения Николая Суетина, Ильи Чашника и Веры Ермолаевой, но никакого упоминания о «портрете Лепорской», исполненном Малевичем, мы в публикациях Накова не находим. В свой каталог-резоне он его также не включил.

И Андерсен, и Наков, слава богу, живы-здоровы. К ним вполне можно обратиться за справками и разъяснениями, что я и поспешил сделать. Но отчего же этим пренебрег музей, перед тем как радикально изменить свое мнение об авторстве портрета?

Фотография Анны Лепорской

(ЦГАЛИ. Ф. 483. Оп. 1. Д. 34. Л. 2)

Три приведенных свидетельства говорят нам о том, что ни сама Лепорская, ни три профессионала и знатока мирового уровня не увидели в висевшем на стене незавершенном автопортрете приложения руки Казимира Малевича. А теперь, когда картина стала собственностью коммерческой американской галереи, все чудесным образом поменялось. Вот только непонятно, в чью же пользу. Сам я, памятуя об Освальде Шпенглере, в качестве аргумента привел бы еще и физиогномические резоны. Посмотрите внимательно на Анну Лепорскую. И подумайте, а стала бы она воровским способом присваивать себе авторство чужой работы и беззастенчиво обманывать окружающих? А главное, задам вопрос еще раз. Зачем?!

Когда это делает насквозь изолгавшееся руководство ведущего музея национального искусства и американская коммерческая галерея, я могу понять их мотивацию. Но никак не способен ее одобрить и принять. Только брезгливо умыть руки. Но Лепорская?! Но Джагупова?! Но Окунев?! Зачем?!

Я столь подробно остановился на эпизоде с Анной Лепорской и ее автопортретом, потому что вижу в задействованной в этом случае схеме шаблон, по которому будет строиться защита авторства Малевича в «Портрете Яковлевой». Хотя перебить сухую правду архивных документов с помощью ни на чем не основанных предположений (наукообразного кликушества) им вряд ли удастся.

Итак, с Окуневым этот обманный прием был использован. С Лепорской он безусловно подразумевается, в случае возникновения закономерной полемики и недоумения. С Джагуповой, очевидно, следует просто подождать естественного развития событий.

Кстати, выставку «Неожиданный Малевич» вроде бы должны привезти в Москву. Неужели сотрудники Государственной Третьяковской галереи, никак не связанные с руководством Русского музея отношениями подчинения и лицемерного вежливого изумления, оставят эту историю без ответа? Неужели они наплюют на свой собственный каталог и совершенно безосновательно пересмотрят атрибуцию автопортрета Лепорской? Что-то мне подсказывает, что «Лепорская» до Москвы может и не доехать. В свое время фальшивых «Лисицких», «прокатанных» в Петербурге на выставке «В круге Малевича», постеснялись экспонировать в столице.

Помимо функции защиты собственных концепций с помощью совершенно недопустимых методов охаивания давно покойных художников и коллекционеров, не способных дать сдачи и постоять за себя, любой непредубежденный наблюдатель увидит в историях с портретами Лепорской и Яковлевой и черты иного сходства. Речь идет о лекалах, по которым подлинная картина достаточно скромного мастера, принадлежащего к окружению великого художника, путем умолчания о существенных фактах, выдумывания ложных деталей и назойливого оглашения волюнтаристских и ничего, по большому счету, не значащих расплывчатых оценочных мнений превращается в произведение несоизмеримо более значительного уровня. А потом этот наукообразный винегрет удостоверяется серией выставок и сопровождающих их каталогов, до блеска полируется комплементарными газетными рецензиями и вводится в публичный оборот.

Преодолеть все эти ухищрения и фанаберию правовым путем практически невозможно, поскольку при их формировании активно применяется то, что, используя советские штампы, именуется «служебным положением». И лицемерно поминается ни к селу ни к городу свобода научного творчества и действительно неотъемлемое право исследователя на формирование гипотезы. Причем это делается на всех уровнях — от директора музея до куратора и хранителя. Подобная тактика отнюдь не является отечественным изобретением, хотя фальшивки Эдика Натанова и катались как сыр в масле по провинциальным музеям от Ярославля до Урала, вызывая умиление у всеядных журналистов.

«В Нижнем встретились две одинаковые картины Малевича»[158], — писала об одной из таких выставок «Комсомольская правда», хотя следовало бы для начала просто позвонить полицию, а потом публиковать статьи. Но уже в разделе криминальной хроники.

Авантюры в Генте и Денвере построены в точности по тому же беспринципному принципу. И отстаивают себя от нападок прессы и полиции сходным образом. Бывший директор гентского музея Катрин де Зегер (Catherine de Zegher), хотя и просит скромно не сравнивать ее «с Жанной Д’Арк, готовой сгореть на костре», но именует себя «амазонкой, стоящей на стороне истории и искусствоведения»[159]. А ее сторонники сравнивают ее «преследование» с тем, «как Сталин поступил с Малевичем». При всей нелюбви к товарищу Сталину я вынужден все же быть объективным. Нет никаких сведений о том, что «лучший друг физкультурников» знал о существовании Малевича. Литературу вождь «любил» и ценил значительно больше живописи.

Единственное конвенциональное и мощное оружие в такой ситуации — гласное и упорное (упрямое) требование тщательного и подробного разбора полетов, публикации экспертных мнений и исторических свидетельств. В конце концов, несмотря на чудовищную банальность суждения, искусство действительно принадлежит народу, точнее, всему человечеству и каждому человеку в отдельности, а не каким-то активистам широкого профиля, думающим и о профессии, и о собственном кармане. Причем понятно, в какой очередности.

В этот же ряд насильственных действий встраивается и целая серия «вивисекций», производившихся над многочисленными картинами датских и голландских художников. Они покупались за гроши на западных аукционах и «оживлялись» русским стаффажем и кириллическими подписями. В дальнейшем «гибриды» Запада и Востока продавались в России за астрономические деньги как картины русских мастеров. Профессиональное объединение скандинавских живописцев, оскорбленных жульническими манипуляциями с работами своих предшественников, даже разразилось на этот счет возмущенным письмом. Но на него никто даже не обратил внимания. Подумаешь, «немчура» какая-то раскудахталась! А между тем только одна Третьяковская галерея руками и мозгами своих специалистов подтвердила отечественное авторство около двух сотен таких «оборотней в золоченых рамах». Посчитал ли кто-нибудь материальный ущерб, нанесенный такими действиями? Вряд ли. А моральный урон, нанесенный родственникам и наследникам всевозможных Андерсенов и Петерсонов? Дурацкий вопрос.

Примечательный случай произошел с картиной Сергея Судейкина из эстетически тонко подобранной рижско-израильской коллекции, составленной известным художником Александром Копеловичем. После смерти владельца его вдова выставила работу на лондонский аукцион Sotheby’s, где она была успешно продана неизвестному лицу, а через короткое время на рынке возник ее внешне неотличимый двойник. Время было уже вполне интернетное, и, очевидно для затруднения проверки полотна с помощью профессиональных сетевых поисковиков, копию-подделку нарекли другим именем. Без утомительного похода в контору «Известий» и внесения восемнадцати рублей за перемену фамилии она из «Судейкина» стала «Сапуновым» и была продана через шведское отделение аукциона Bukowskis. Карикатурность ситуации заключалась в том, что картину, вместе с поддельными же «Кустодиевым» и «Серовым», признанными фальшивками экспертизой ГРМ, проведенной незадолго до этих событий, привезли на предаукционную выставку в посольство королевства Швеции в Москве. Эксперт аукционного дома Елена Баснер, давая интервью прессе, откровенно рекламировала эти фальшивки:

Мне хотелось бы отдельно отметить небольшую, но музейного уровня работу Валентина Серова «На площади» (предварительная оценка — 215–265 тысяч евро) и пейзаж Алексея Боголюбова «Вид Крыма на Ай-Петри», который удалось атрибутировать совсем недавно (предварительная оценка — 300–400 тысяч евро). Есть также хороший Кустодиев и Сапунов[160].

Фальшивый Сапунов был продан за весьма значительную сумму московскому покупателю, и лишь ценой неимоверных усилий через несколько лет сделку удалось признать недействительной и вернуть деньги. Такого рода развитие событий является абсолютной казуистикой. Как правило, мошенничество остается безнаказанным.

Анекдот иногда приобретает поистине всемирный масштаб, смешивая уголовщину с политикой и международными отношениями. В 1915 году Борис Кустодиев написал гигантскую картину «Девушка на Волге». Работа много раз выставлялась и воспроизводилась, получая восторженные отзывы современников, но в конце двадцатых годов советское правительство по не совсем понятным сейчас причинам подарило ее японскому императору Хирохито. Я думаю, что этот подарок был связан с его формальным восшествием на престол в ноябре 1928 года под именем Сёва, что означает «просвещенный мир». Де-факто Хирохито царствовал с декабря 1926 года. Чем приглянулась «сыну Небес» и потомку богини солнца Аматэрасу пышнотелая русская красавица, не знаю, но она до сих пор украшает собой покои императорского дворца и, судя по отсутствию современных цветных фотографий, находится вне зоны публичного доступа.

Чтобы как-то восполнить эту лакуну, наши народные умельцы вернули девушку домой, поместив ее в близкий русскому сердцу национальный экстерьер — в березовую рощу. Совсем позабыть про японский полон им не удалось. Понатыканные без всякого смысла черно-белые палки воскрешают в памяти самые жестокие страницы «Сада пыток» Октава Мирбо, напоминая быстрорастущие побеги молодого бамбука, с помощью которых китайцы и японцы некогда пытали своих невольников.

В верхней части снимка изображение сомнительной картины, приписываемой Борису Кустодиеву. В нижней части подлинная картина Кустодиева «Девушка на Волге», хранящаяся в коллекции императора Японии

«Экспертиза» доктора Елены Баснер, относящаяся к сомнительной картине, приписываемой Борису Кустодиеву

Разумеется, картина приобрела и частное экспертное мнение, но музеи — и ГТГ, и ГРМ — от нее открестились как от чумы, что не мешает нам здесь сполна «насладиться» ее живописными свойствами. В нижней части страницы — картина, «живущая» в Японии. В верхней — ну, вы понимаете. Относительно экспертизы — без комментариев.

Понятно, что, не встречая никакого нравственного или правового противодействия, а, скорее наоборот, получая практическую, морально-психологическую и юридическую поддержку в случае возникновения неприятностей, связанных с вялыми претензиями потерпевших и полиции, это явление — сращивание культурных институций с откровенным криминалом с одной стороны и властью с другой — было обречено на то, чтобы принести обильные и «достойные» плоды. Мало кто знает, что ставший широко известным бельгийский житель Игорь Топоровский, выставивший в Генте при поддержке дирекции местного музея целое собрание всевозможного фуфла, отнюдь не простой «барсеточник» с Кузнечного рынка. Не так давно эта креатура покойного Михаила Лесина всерьез рассматривалась в качестве — держитесь крепче — одного из основных кандидатов на пост директора ГТГ. Вот пустили бы козла в такой замечательный огород.

В разгар моих собственных активных военных действий и препирательств с жуликами ко мне домой внезапно под вечер без всякого приглашения явился бывший сотрудник ГРМ Игорь Ефимович Прудников. Он был пьян и по этой причине необычайно словоохотлив. Не знаю, какую он занимал должность в музее и чем там занимался, но мне он заявил, что является «передастом» (его собственное, не лишенное точности, самоопределение) неких криминальных структур, и угрожал всевозможными карами и физическим насилием, если я немедленно не прекращу свою деятельность. Меня это «явление музея народу» не испугало, а даже порадовало. Поскольку факт угрозы был налицо и к тому же тщательно зафиксирован, в том числе и свидетельскими показаниями, я написал заявление в полицию, чтобы хоть формально и процессуально установить связь «творческой интеллигенции» культурной столицы с организованной преступностью.

Полиция, как и полагается, долгое время «ходила вокруг да около», не хотела его ловить и брать объяснения, а по повесткам он не являлся. Однако пара судебных решений о незаконном бездействии отрезвили полицейских. Где-то через год (!) им удалось побеседовать с Прудниковым, который фактическую сторону дела подтвердил (отрицать было совершенно бессмысленно), но относительно мотивов своего угрожающего поведения рассказал, что он просто выдумал свою связь с преступными кругами, так как считал, что таким образом он сможет заставить меня замолчать. По его мнению, это, в свою очередь, «могло благоприятно повлиять на развитие художественного рынка».

«Умри, Денис, лучше не напишешь!» Более убедительной характеристики «респектабельности» этих «коммерсантов» даже придумать невозможно. Они добились своего. Уверен, этот мой текст повлияет на арт-рынок самым «наилучшим», просто отрезвляющим образом. Если бы в результате публикации этот самый «рынок» закрыли на несколько дней «на переучет» и проверку документов, то ничего кроме пользы такие действия не принесли бы.

Все вышеописанные случаи не связаны с подделкой как таковой, являющей собой — вот, подлинное удивление — самый чистый и благородный вид преступного промысла, если только в этой сфере возможна подобная циничная дифференциация. Дело в таком случае идет просто о творческой деятельности, диапазон которой немного шире формальных правовых норм. Само по себе произведение может обладать неоспоримыми художественными свойствами, украшать чей-то быт и кров, пробуждать добрые чувства, способствовать интересу к творчеству, загадывать интересные загадки, и лишь возвышающий его стоимость обман относительно авторства, значения или возраста делает его орудием преступления. Обычная игра в казаки-разбойники, в которой благородные разбойники могут вызывать большую симпатию, чем преследующие их туповатые казаки.

Нас же интересует другая, совсем не детская забава, в которой казаки одновременно являются не просто разбойниками, но и ворами, и бандитами, и экспертами. И прокурорами, и судьями, и адвокатами, добавим в полемическом азарте. И в то же время, по их собственному мнению, персонифицируют собой российскую интеллигенцию, хранящую заветы, стоящую на славном посту и бла-бла-бла.

Последнее замечание, на мой взгляд, наилучшим образом иллюстрируется письмом Константина Марковича Азадовского, председателя Исполкома Санкт-Петербургского ПЕН-клуба, депутату Законодательного собрания Борису Лазаревичу Вишневскому. Казалось бы, человек такого склада превыше всего должен ценить свободу слова и, имея все возможности, реализовывать ее на практике, публиковать свои соображения в открытой печати. Однако он апеллирует к городовому — пусть и либеральному, — чтобы заткнуть рот журналисту. Причем в форме «привлечения внимания», вызывающей в памяти классическое «осмелюсь доложить». Как-то не укладывается в голове. Почему не оппонировать в открытой прессе? Неужели кто-то заткнет рот столь уважаемому человеку, не выслушает его доводов, не вникнет в аргументацию? Почему бы ему не подать в суд, если он видит нарушения своих или чужих прав? Почему бы не заявить в полицию, если, по его мнению, совершено преступление? Для меня все эти вопросы являются сугубо риторическими, но, как видно, общество вполне принимает такие способы воздействия на средства массовой информации.

Я рассматриваю этот случай как яркий пример описанного выше насилия в области культуры и бессознательной (а может быть, и нет) синергии жуликов с творческой интеллигенцией. Все это была бы громкая демагогия в духе газеты «Завтра» или иной патриотической прессы, страдающей тем же комплексом насильственных действий, лишь направленным в другую сторону. Но, возможно, хоть кто-то, прочитав внимательно этот текст, посмотрит немного глубже поверхности и задаст сам себе неудобные вопросы. Особенно в контексте вышеописанных объективных доказательств умышленного изменения авторства картины Джагуповой и уничтожения самого имени художницы ради получения материальной выгоды. Или поразительных пертурбаций с автопортретом Лепорской.

Дорогой Борис Лазаревич!

Извините, что беспокою Вас. Хочу привлечь Ваше внимание к публикациям в петербургской «Новой газете», посвященным так называемому «делу Баснер». Эту тему в течение последних месяцев постоянно освещает Н. В. Шкуренок. И как раз вчера я имел удовольствие ознакомиться с ее последней статьей, озаглавленной «На ваш ответ у нас вопрос» (Новая газета. 2015. № 60 (2376), 20 августа. С. 20). Я хорошо осведомлен о всех обстоятельствах и перипетиях этого уголовного дела. Давно и близко зная Елену Вениаминовну как человека безупречной честности, я даже не допускаю мысли о том, что она может быть виновна в инкриминируемом ей «мошенничестве». Я слежу за этим делом с 2011 года, а последние месяцы регулярно посещаю заседания в Дзержинском районном суде, где оно рассматривается. Ни одного доказательства умысла в действиях Баснер до настоящего времени не получено, и я очень надеюсь, что суд разберется во всех обстоятельствах этой грязной детективной истории, оправдает Баснер и поставит все точки над i. Но это — в будущем. А сегодня, как Вы, конечно, знаете, вокруг этого дела творится журналистская вакханалия.

Разумеется, Наталья Владимировна Шкуренок, журналист «со стажем», имеет право на собственную позицию. И я не стал бы возражать, если бы эта позиция излагалась в соответствии с фактами. К сожалению, это не так.

Каждая или почти каждая публикация Шкуренок содержит ошибки, передержки и передергивания. Цель того, что делает Наталья Владимировна, безусловно, заключается в том, чтобы опорочить Баснер или бросить на нее тень. Как очевидец, присутствовавший почти на всех судебных заседаниях, о которых пишет Н. В. Шкуренок, я могу утверждать это с полной ответственностью.

Не хотелось бы занимать Ваше время перечислением всех небрежностей, ошибок или попросту лживых утверждений Н. В. Шкуренок, содержащихся в ее вчерашней статье. Вот лишь некоторые примеры. Елена Вениаминовна Баснер именуется в статье Еленой Васильевной; о существовании поддельной картины Б. Григорьева в 2001 г. не было и речи (да и самой подделки в то время не существовало); никаких кулуарных «бесед» с искусствоведом Т. А. Галеевой, выступавшей в суде 5 августа, Шкуренок не вела (в статье упоминается о «короткой беседе в кулуарах»).

Особо хочу остановиться на рассуждении журналистки о том, что Елена Баснер «потратила более полумиллиона своих (?) средств на разработку оригинального инструмента определения временного периода создания живописных полотен». Во-первых, Е. В. Баснер работала несколько лет в международном аукционном доме Bukowski’s, где получала сравнительно высокую зарплату; во-вторых, трата суммы в 500 тысяч рублей, полученных законным путем, не образует «состава» — ни уголовного, ни морального. А вот вопросительный знак в скобках носит — в данном контексте — заведомо провокационный характер, ибо содержит намек на криминальный способ обогащения. Вы же знаете логику нашего обывателя: «Вон, смотрите, целых 500 тысяч из своего кармана вынула! Откуда у нее такие деньги!»

Тенденциозно изложена деталь, касающегося контурного и свинцового карандаша (советую Вам взглянуть в конец статьи, где об этом сказано). Не будь я, как говорится, «в теме», то даже я, специалист с высшим искусствоведческим образованием, ничего не понял бы в этой невнятице. Но для того и написано столь неясно, чтобы читатель задумался: а ведь что-то там, у этой Баснер, и в самом деле нечисто! Дешевый журналистский прием: многозначительные намеки, в которых нет содержания, но которые создают, тем не менее, негативное представление о человеке.

Я мог бы привести еще ряд конкретных примеров, иллюстрирующих манеру и тактику Шкуренок, механику ее подтасовок, извращения фактов и т. п. Шкуренок систематически — в том, что касается данного дела, — дезинформирует читателей «Новой», нарушая тем самым элементарные правила журналистской этики.

«Новая газета» совершила, на мой взгляд, серьезную ошибку, доверив освещение этого резонансного дела именно Н. В. Шкуренок.

Поверьте, Борис Лазаревич, мне весьма неприятно выслушивать все последние месяцы недоуменные вопросы со стороны моих друзей и знакомых, относящихся к «Новой газете» уважительно и с доверием: дескать, что же там с делом Баснер? Вот ты говоришь одно, а в «Новой газете» пишут обратное.

Это «обратное», если углубиться в суть, не что иное, как ложь и клевета, задевающие честь и достоинство Елены Вениаминовны, глубоко порядочного, интеллигентного человека, выдающегося специалиста в области русского искусства (что единодушно отметили все выступавшие в суде «свидетели обвинения»).

Именно так, т. е. как откровенную ложь, квалифицировали предыдущую статью Шкуренок «Нарисуем — будем жить» (Новая газета. 2015. № 32, 14 мая) адвокаты Баснер, письменно обратившиеся по этому поводу к Д. Л. Качаловой с просьбой опубликовать по этому поводу опровержение (которое, к сожалению, не состоялось).

И в итоге получается, что «Новая газета» выступает как рупор и союзник Следственного комитета РФ, затеявшего по команде А. И. Бастрыкина это постыдное «дело», о котором год с лишним тому назад определенно высказался М. Б. Пиотровский: «Плевок в лицо всей российской интеллигенции».

Прошу Вас, Борис Лазаревич, довести мою точку зрения до сведения Д. Л. Качаловой, с которой я не знаком (иначе написал бы ей напрямую).

Хотелось бы получить на это мое обращение письменный ответ.

Любопытно, а какой должен был последовать ответ на такое письмо? Сменить позицию газеты и убрать журналиста? Так и было сделано, потому что «друзья и знакомые» недоумевали относительно расслоения между «направлением» издания и сутью обвинения в мошенничестве с поддельными картинами, предъявленному человеку «глубоко порядочному, интеллигентному, выдающемуся специалисту в области русского искусства». Хотя что меня удивляет? Это обычное явление, ярко характеризующее российскую печать. Если на нее не давит один обком — КПСС, — то давит другой. Слова «либеральный» я не произнесу, потому что никакого отношения к либерализму эти неформальные связи не имеют. Либерализм — это свобода и право.

А в приведенном письме те же коррупция и административный ресурс, только вид сбоку, или сзади, или снизу. Или из какого-то другого неприглядного места. А может быть, их следует отнести к проявлениям все той же круговой поруки и жизни по понятиям. Только теперь уже чисто конкретно интеллигентским.

Чем они отличаются от уголовных, кроме завышенной самооценки и полной импотенции? Ума не приложу. И свобода слова понимается такого рода людьми весьма своеобразно. Вот, например, как делает это в публикации «Института региональной прессы» журналист Золотоносов, размышляющий об Аронсоне, якобы доставившем доктору Баснер фальшивую картину Григорьева:

На фотографии [Аронсона. — А. В.] изображен атлет с обнаженным торсом, весь в татуировках, с бандитской мордой, рядом с ним на тахте сидела телка, но одетая. Это обычная бандитская фотосессия со всеми фишками: наколки, телки и т. п. На еврея этот бандос похож так же, как я на балерину. Типичный «танкист» — в смысле «бык, атлет» <…> у Васильева есть высокостатусные друзья в Эстонии, они могли найти данные — тоже на Аронсона, но № 2 — с хорошим «провенансом»: наколки, судимости, мины, убийства… Весь набор. И, главное, отсутствовавшего в Петербурге летом 2009 г.[161]

Смысл этого весьма тонкого пассажа в том, что я поехал в Эстонию и с помощью тамошней полиции (у автора своеобразные представления о европейской полиции, сформировавшиеся, очевидно, под впечатлением общения с каким-нибудь отечественным участковым) подобрал там некого Аронсона, который подходил под описание другого Аронсона даже в части совпадений дат рождения и мест проживания. И даже обратился в эстонскую полицию с требованием его допросить. Единственный вопрос, возникающий в связи с этим, хорошо уже знаком читателю — зачем? И вы сомневаетесь, что эта публика будет отрицать свое участие в переделке Джагуповой в Малевича?!

Почитаешь такого рода тексты и начинаешь с грустью, а то и с отчаянием понимать, почему народ в своем подавляющем большинстве так тоскует о ханжеской и немилосердной советской цензуре. Но и прочитать-то так просто не получится. Теперь есть и другая форма контроля над прессой. Очевидно, в силу чрезмерной откровенности намерений и возможности установить заказчика, а может быть, по каким-то иным конспиративным причинам статья «Васильевский спуск» издателем (или автором) была убрана с сайта, и теперь обнаружить ее удается с большим трудом в кэше «Яндекса». Но все-таки удается.

Какое-то время я колебался, надо ли вставлять в книгу этот во всех смыслах «поносный текст». Но, поразмыслив, решил, что ничто так не характеризует эту социальную группу, как подобного рода «партийная литература». Ее единственное назначение — дезинформировать читателя, унизить оппонента и организовать «защиту» попавшего в беду земляка или члена организованной преступной группировки[162].

Кроме того, волей-неволей, но один и тот же круг людей торгует подделками, служит «передастами» у воров и бандитов, «ботает» в прессе про «наколки и телки», пишет «телеги» депутатам, рассуждает про «плевки в лицо всей российской интеллигенции» и считает себя и своих друзей «совестью нации». Хотя на этот счет известным политическим журналистом Владимиром Ульяновым было некогда высказано иное мнение.

Но меня в этой причудливой конфигурации более всего заботит нецелевое расходование средств американского налогоплательщика. «Институт региональной прессы» зарегистрирован как «иностранный агент» и существует на западные гранты. Хотелось бы более рачительного использования чужих денег, выделяемых на развитие демократии, а не на отмазывание от ответственности уголовников. А если в связи с «Портретом Яковлевой» возникнут судебные перипетии в Голландии, то кто тогда будет оплачивать судебные расходы и услуги адвокатов?

Такого рода обращения — а их было немало, — в том числе в совсем другие инстанции максимально высокого, даже конечного по российским меркам уровня, парадоксальным образом достигли своей стратегической цели. Я разобрался с подлинной историей «Дамы с театральной сумочкой». И кто же оказался прав? Или это Михаил Аронсон, в промежутке между отсидками, посылал доктору Шарлотте Дуглас «хороший слайд» портрета Яковлевой? Или «передаст» Прудников и был одним из тех неведомых «Russians», что поставляли доктору Накову биографические данные Джагуповой, подменяя ими биографию Яковлевой? Или реставраторы ГРМ, шалея от собственной наглости, ставили на оборотную сторону «Яковлевой» черный квадрат? Хорошо еще, что не «бубнового туза».

Не знаю. Всякое может быть. Мне нет никакого дела до всей этой «уважаемой» публики.

Моей единственной задачей было доказать, используя только факты, что картина, атрибутированная как «Портрет Елизаветы Яковлевой» работы Казимира Малевича, на самом деле написана художницей Марией Марковной Джагуповой. Мне представляется, что я с этой задачей целиком и полностью справился.

Но есть и третья плоскость в нашем сюжете. Самая неприятная. Сладковато-тревожная, выжимающая слезы и одновременно сводящая скулы душной ослепляющей ненавистью. Незримо таящая в себе скрытую угрозу.

Мне лично претит этот дух советской обличительной журналистики, противопоставляющей гнусно прагматические резоны преступлений высокому гуманизму жертв, но в данном случае такого рода подход, пожалуй, применим. Хотя назидательный нарратив недавних лет всегда предполагал посюстороннее воздаяние за грехи, причем помещаемое в исторически доступное читателю время и ограниченное стенами тюремной камеры или незримыми иглами общественного остракизма. В нашей истории ни на что подобное рассчитывать не приходится.

Жулье, манипулировавшее картиной в начале девяностых годов, вряд ли о нем думало, когда занималось «атрибуцией» холстов неизвестных художников, подыскивая им «приличных родителей». Преступление ведь никогда, за немногими исключениями, не содержит в себе стратегического плана. Ни Каин, ни Раскольников, ни Гитлер, ни Сталин не планировали такой удивительной перспективы в достижении результатов своей деятельности. Преступление — это всегда импульсивный или тактический ход. Разве что совершенно бескорыстный юноша Герострат оказался великим стратегом. Он добился своего. Человечество запомнило его навсегда.

Но Джагупова, ее имя, ее формальная биография и даже ее трагическая судьба были мошенникам хорошо известны. Они вовсю использовали обстоятельства ее реальной жизни в придумывании правдоподобного провенанса картины. Таким образом, они не просто переподписали работу, влепив на оборотную сторону черный квадрат, и заработали легкие деньги (кстати, совсем небольшие, по моим сведениям), но и уничтожили ее саму как личность. И как художника. Просто стерли эту женщину с лица земли, обрубив все связи с самой лучшей ее работой. Ликвидировали список картин, разворовали сами картины, заперев их жалкие остатки в гетто провинциальных музеев.

Мы уже обсуждали на страницах этой книги, что образ без имени становится просто картиной и, как всякая картина, со временем утрачивает черты индивидуальности, типизируется.

А потом проходимцы приписали портрет Малевичу, который при своей всемирной славе и почете совершенно не нуждался в подобных «царских», но воровских подарках. Мало того, полагаю, что в своей супрематической Валгалле он до сих пор толком не знает, как распорядиться с сотнями приписанных ему фальшивых холстов. Не зря же он тоже периодически посылает на землю тревожные сигналы, благодаря которым из собраний ведущих музеев исключаются искусные подделки. Однако с такими опытными фармазонами, как Топоровский и Натанов, ему одному не совладать. Нужна наша помощь.

Помимо имени художницы они прошлись бульдозером по всему сложному диапазону ее отношений с Елизаветой Яковлевой. И сделали его для нас совершенно непонятным, с трудом и с неминуемыми ошибками читаемым. Мы ничего об этом не знаем и можем только неуверенно предполагать, опираясь на архивные крошки и объедки. Попросту переставили на свой лад все акценты и детали, варварски выдрав из глубоко личной и трагической истории коммерчески выгодные обстоятельства. А кое-что еще и присочинив для важности — выдуманная смерть Яковлевой в 1938 году от рук советского режима целиком на их совести. Тот редкий случай, когда товарищ Сталин совершенно ни при чем. Тем самым неведомые мошенники лишили нас сейчас очень многих объективных сведений и доказательств. В начале девяностых годов еще были живы многие свидетели, еще было с кем поговорить. А сейчас я нашел только Марину Павловну Басманову, нотариуса Галину Александровну Юрову и пожилого собирателя, купившего в конце 1976 года четыре картины Джагуповой в комиссионном магазине. Но этого так мало, так ничтожно мало!

И самое смешное, что все это было проделано с банальнейшей целью мелкой, просто ничтожной, наживы. Трамвайной кражи кошелька с тремя рублями. Право слово, оставь они все как есть. Опиши эту историю в рамках увлекательного гуманитарного нарратива, они заработали бы значительно больше. Ведь, даже не будучи Малевичем, этот сюжет вьется у ног Малевича, выводит его в качестве одного из главных героев повествования.

Еще отвратительнее, что мошеннические проделки встраиваются или ложатся на до сих пор очень болезненную для многих соотечественников блокадную почву. Отношения Джагуповой и Яковлевой прервала не нелепая, случайная смерть, не болезнь, не людская злоба и прихоть, а вселенская беда, звучавшая до самой смерти как в творчестве художницы, так и в ее личных документах.

Переписка с родными 1941 года в этом отношении очень показательна. Любопытно, что в ней ни разу не произносится слово «война», но есть постоянное ощущение надвигающегося страшного бедствия, как будто приближающегося гибельного цунами. Буквально с первых июльских писем из Армавира звучит рефреном настойчивая просьба, потом требование немедленно уехать из Ленинграда. Этнические группы, веками находившиеся во враждебном обстоянии, бывают, чуть ли не на биологическом уровне, очень восприимчивы к потенциальным гибельным угрозам. И в самом последнем сохранившемся письме Джагуповой 1975 года тема блокады звучит, обостренная эмоциональным фоном старческого полубреда: «В общем, труд мой уничтожили за все мое существование. Снова настала блокада. Мои „товарищи“, те которые в блокаду не были здесь, а теперь ложью и грязью облепили меня. Могу назвать фамилии…»[163]

Знаковыми трагическими иллюстрациями к этой финальной грани рассказанной мной истории представляются два портрета, написанные Джагуповой и хранящиеся в запасниках Музея истории Санкт-Петербурга.

Первый — автопортрет 1934 года. Мастерски написанное, вполне реалистическое произведение, выставлявшееся на Первой выставке ленинградских художников в 1935 году[164]. Но, для посвященных, тайными символами принадлежности к братству учеников Малевича выделены те же полосы, что и на бесцензурном портрете Яковлевой.

Только чуть измененные и прикровенные, но в большем количестве. Их колеблющийся, немного зыбкий характер, на мой взгляд, является еще одной трагической комментирующей параллелью к словам директора Национальной портретной галереи Куллинана о том, что в конце жизни Малевичу оставался только цвет, чтобы полунамеком в условиях тотального террора и висящего в воздухе страха давать знать посвященным о своих прежних озарениях. Так и его ученица зашифрованными элементами супрематического декора тканей расписывалась в своей верности учителю.

Для сытого и циничного современника такой тайный язык покажется примитивным и недостаточным, но, выражаясь словами Солженицына из эпиграфа второго тома «Арихипелага Гулаг»: «Только ети можут нас понимать, хто кушал разом с нами с одной чашки».

И второй портрет, написанный в самые страшные дни блокады. Имя женщины, изображенной на нем, неизвестно, но мне хочется думать, что это второй портрет ее подруги и соседки Елизаветы Яковлевой. Во всяком случае, в смысловом и содержательном отношении он, несомненно, мог быть им. Голод и страдания, иссушая тело и заостряя черты, иногда лишают людей возраста, а иных даже молодят, выявляя их вечно ювенильную природу. В нем нет уже ничего «супрематического». Разве что какой-то намек на уходящую эпоху и окончательный крах вселенской утопии в размытых орнаментах платка. Это воплощение и персонификация чистого, беспримесного горя. Впрочем, возможно, это и автопортрет, вбирающий в себя два женских образа, связанных между собою и жизнью, и смертью, и общим домом, и общей судьбой.

Когда текст был уже написан, выяснилась знаменательная подробность. Сотрудники музея истории города, фотографируя эту грустную картину для моего исследования, обратили внимание, что под женским портретом на подрамник натянут еще один холст. Осторожно сняв верхнюю картину, реставраторы обнаружили скрытый от посторонних глаз вполне законченный пейзаж 1930-х годов работы Джагуповой. А на верхней планке подрамника надпись — «Елиз. Яковлева». Почти восемьдесят лет ее закрывали кромки холста. Таким образом, мои умозрительные предположения подтвердились. Заплаканная, измученная женщина на портрете обрела имя.

Автопортрет Марии Джагуповой, холст/'масло, 1934 год, Музей истории СПб.

Ни одна выставка, ни один фильм, ни одна статья не упоминает Джагупову в числе художников блокадного Ленинграда. Хотя множество ее работ, хранящихся в ЦГАЛИ, посвящены именно этой теме. Некоторые из них безлюдием и холодной обезличенностью напоминают какое-то облегченное советское издание «Меланхолии и тайны улицы» де Кирико.

Заваленные сусальными и сентиментальными образами блокады и отмечая ее снятие военным парадом, пропагандистским лаем и барабанной милитаристской риторикой, мы совершенно лишены ее подлинного живописного выражения, исключая частности вроде Леонида Чупятова. Теперь к нему можно смело добавить и Марию Джагупову.

Мария Джагупова.

Портрет Елизаветы Яковлевой (?), Музей истории СПб.

Все вышесказанное вызывает некоторую оторопь и недоверие, но знакомство с подлинными архивными материалами не оставляет возможности иного объяснения. Вплоть до самых последних дней ужасы блокады были для художницы важнейшими экзистенциальными переживаниями ее долгой и несчастной жизни. Составляли, возможно, по типу посттравматического расстройства, единственный смысл ее одинокого послевоенного существования.

Я не думаю, что люди, «химичившие» с картиной в начале девяностых годов, нечто подобное предполагали или думали в такой тональности о результатах своей «кипучей» деятельности. Скорее всего, они вообще ни о чем не думали, кроме денег. И тем более на правовом уровне «блокадные» упреки вряд ли уместны, но факт остается фактом. Если мы начинаем вникать в подоплеку событий и искать мотивы поступков чуть глубже поверхностной причинно-следственной связи, то неминуемо проваливаемся в этот пахнущий гноем и кровью исторический контекст.

Особенно, когда пестрой и галдящей оравой в него вваливается, прямо с вернисажной пьянки, музейно-парижская, голландско-американская, московско-петербургская гопкомпания во всеоружии своего канареечного языка, красочных глянцевых монографий, лживых экспертиз и каталожных публикаций. Да еще под ручку с «мотивированными» судьями, «прикормленными» прокурорами и бессовестными адвокатами.

* * *

Чтобы как-то «привязаться к местности», я решил сходить и посмотреть на то место, где жили Мария Джагупова и Елизавета Яковлева. Сейчас это очень привлекательно глядящийся — даже нарядный — отремонтированный петербургский дом. Вход в подъезд со двора. Как полагается, железная дверь с домофоном. Так просто не попадешь, но жильцы любезно пустили меня внутрь. Квартира на последнем шестом этаже без лифта. Милая молодая пара, необычайно воодушевившаяся от моего рассказа о том, что когда-то в их квартире жила художница, близкая к Казимиру Малевичу.

Разумеется, не только они, но и никто в подъезде, и в целом доме, да и вообще на всей земле не помнит ни Джагуповой, ни Яковлевой. Фамилия последней и не предполагает, исключая каких-нибудь знаменитостей, личной судьбы[165].

Через короткое время после смерти все эти яковлевы, ивановы, васильевы, петровы, сидоровы и им подобные смыкаются в однородную, неразличимую со стороны массу, чающую повторного и окончательного обретения личного бытия только в случае Второго пришествия.

Вся «парадная» свежо покрашена веселенькой, чуть ли не белой краской. Кажется, даже цветы стоят на подоконниках. Но очень легко, имея опыт пусть комфортного, но переживания русских зим, представить себе, какой ад кромешный царил здесь в январе-марте 1942 года. Тьма, могильный холод, запах дерьма, немытого тела и всесветной беды. Возможно, единственный, кто не испытывал значительных неудобств, были крысы. Все-таки обилие непогребенных покойников худо-бедно обеспечивало их постоянным источником пропитания. У того откусят нос или выпьют глаза, у другого обглодают губы и нагадят в растерзанное сердце. В оправдание подвальных пасюков следует привести элементарный пищевой инстинкт и отсутствие у них свободы воли. Чего не скажешь об их многочисленных двуногих собратьях, учинивших историю с портретом «Елизаветы Яковлевой» работы Марии Джагуповой.

Эпилог

Посмертный эпикриз

Я начал свой рассказ в жаркие два часа пополудни, а последние фразы прозвучали, когда солнце гигантским огненным шаром стремительно опускалось за морской горизонт. Приятель мой все это время молчал, периодически набивая трубку и заказывая бесконечные чашки с крепчайшим турецким кофе. Меня, несмотря на жару, под конец поколачивал легкий озноб. Потом он заговорил:

— Любопытная история вышла. Довольно страшная и какая-то беспросветная. Публиковать, конечно, надо, но никто вам не поможет в ее раскручивании и продвижении, а, напротив, сделают всё, чтобы помешать. Слишком громкие имена упомянуты, слишком серьезные репутации могут дать трещину и слишком большие деньги стоят на кону. С точки зрения уголовного преследования, у сюжета нет никаких перспектив. Преступление случилось очень и очень давно. Гражданский процесс? Владелец должен решать, начинать ли ему войну. Мы же не знаем, как оформлялась сделка, что за договор был заключен и на каких условиях. И в общем-то… Это не ваше и не наше дело. Хотя как журналисту мне такой процесс был бы крайне интересен. Но помните, вы всегда будете в меньшинстве. Даже с такой доказательной базой общество не примет ваши доводы. Скорее всего, их замолчат.

— Я всегда в меньшинстве. Скажу больше — я один и очень доволен этим обстоятельством. Никогда не видел существенной разницы между призывами «Пролетарии всех стран соединяйтесь» и «Возьмемся за руки, друзья». Поэтому мне и удалось подобраться незаметно.

— Вот и хорошо. Потому что явление, описанное вами, называется системой. А бороться с системой. Ну, вы сами все понимаете.

— Я понимаю, но у всякого грозного механизма есть слабое место. В 1991 году во время путча танковую колонну, вошедшую в Москву, остановили очень быстро. На тот момент многие люди имели опыт армейской службы, а не сидения в кафе «Жан-Жак». Просто сунули кусок арматуры в какое-то чувствительное место гусениц головной машины. Вот все остальные и встали. А у меня не «арматурина», а скальпель. Я все же потомственный «врач-вредитель» и могу что-нибудь жизненно важное перерезать. Впрочем, меня это не интересует. Режь не режь, но «от осины не родятся апельсины». Была такая циничная поговорка по месту моей последней службы.

— Не надо ничего и никого резать. Надо просто квалифицированно вскрыть этот ходячий труп и продемонстрировать всему миру, что у него внутри. Вам не удалось поговорить с голландским реставратором, занимавшимся картиной? Напомните, как его зовут.

— Милко ден Леев. Я встречался с ним в Амстердаме. Мы проговорили три часа в ресторане музея Стеделейк. Он обещал мне прислать имеющиеся у него материалы, но ничего не сделал. Более того, я получил письмо, в котором он предлагает мне заключить с ним договор о неразглашении информации — Non-Disclosure-Agreement (МПА) — и передать ему все найденные мной архивные документы. Такая конфигурация партнерских отношений представляется мне дискриминационной. Мой простой, но очень важный вопрос остался без ответа. Почему его команда — довольно большая, кстати — не исследовала подпись? С точки зрения химико-технологической экспертизы, это принципиальный вопрос. Ведь, на мой взгляд, она поставлена в девяностые годы. Значит, под ней не девственный холст тридцатых годов, а налет шестидесятилетней грязи и копоти, легко выявляемый современными методами объективного исследования. Он объяснил, что владелец картины не ставил перед ним такой задачи и категорически отказался оплачивать все поползновения, направленные в эту сторону. Понимаете, Андрей Наков пишет в своем каталоге-резоне, что подпись нанесена другой рукой. Доктор Ягерс просто не упоминает о наличии подписи. Пишет, что картина не подписана. А реставратор и технолог в Голландии не исследует подпись по каким-то неведомым нам причинам. Я могу предположить, что это за причины, но, боюсь, выйдет не совсем корректно. Видите ли, владелец не захотел исследовать авторскую эмблему. А как же профессиональный долг, протестантская этика и интеллигентская «порядочность»?! Все-таки подпись есть подпись! Так что никаких договоров ни с кем я заключать не стал и переписку прекратил. Пусть все идет своим чередом. Хотя я ему благодарен, потому что он показал мне превосходного качества цифровые фотографии подписи и надписей на обороте. Если дело дойдет до суда, ему придется их предъявить. А всем остальным специалистам объяснить публике, каким же образом цифра «34» превратилась в 1932 год.

— Еще с кем-нибудь встречались или беседовали?

— Да, я был в Кельне и несколько часов провел с Доротеей Альтенбург. На меня эта встреча произвела очень тяжелое, даже гнетущее впечатление. Подавленная, душевно опустошенная и несчастная женщина, разоренная в основном усилиями наших бессовестных соотечественников. На мой взгляд, ее единственная вина, а скорее — беда, заключается в излишней доверчивости. Дом ее разгромлен, все картины конфискованы полицией, поскольку она имела неосторожность купить что-то в Висбадене в галерее SNZ — Шалом, Натанов, Заруг — и попасть под общеевропейскую полицейскую «облаву». Насколько я понял из весьма запутанных объяснений, основным инициатором судебных преследований в ее отношении явился как раз нынешний владелец портрета Елизаветы Яковлевой. Он купил у Доротеи несколько картин, оказавшихся фальшивыми, потребовал возврата денег, но в качестве компенсации получил такую «несомненную вещь Малевича», как исследованный мной портрет. Не думаю, что у него или у Доротеи были сомнения в подлинности картины. Но какие-то опасения, возможно, присутствовали. Иначе он не препятствовал бы исследованию подписи. Что теперь будет, я не знаю. Насколько я понимаю, уступив голландскому коллекционеру права собственности на картину, Доротея Альтенбург формально сохранила какое-то право на несколько процентов дохода при ее возможной продаже. Ситуация запутанная и двусмысленная. Боюсь, что реальность совсем не соответствует букве договора, если он вообще существует.

Вдоль стен в доме Доротеи Альтенбург идут шкафы, наполненные тысячами пустых флаконов из-под духов. Вот такая застывшая метафора пролетевшей жизни, истаявшей прекрасными ароматами и обернувшейся сплошными иллюзиями и разочарованиями. И даже душевными и физическими страданиями. Если я испытываю в этой истории к кому-то из живых участников жалость и сочувствие, то только к ней. Про Джагупову и Яковлеву я не говорю. Они уже в раю.

— Доктор Ягерс ведь живет неподалеку, в Борнхейме — не встречались с ним?

— Нет, но разговаривал сто раз по телефону и писал «прелестные письма». Немецкий ученый очень вежлив и предупредителен, тем более что мадам Альтенбург отрекомендовала меня ему с наилучшей стороны. Всякий раз он отвечает, что ищет документы. Надо сказать, что у него есть как минимум два оправдания. Его исследование проводилось в доцифровую эпоху, и ищет он реальные фотографии, а не файлы в компьютере. Это может быть нелегко. А второе оправдание связано с тем, что ему до очевидности не хочется их найти. А я напоминаю, но не настаиваю. Ведь, как в случае с голландским реставратором, отсутствие ответа — это тоже ответ. Возможно, даже более информативный. Тем более, что, раз начавшись, разговор может получить неожиданное развитие и вывести на неудобные темы и конкретные случаи. Я располагаю таким несметным количеством химико-технологических экспертиз доктора Ягерса, что в глазах темнеет.

— А что Андрей Наков? Не пробовали еще раз обратиться к нему? Может быть, он что-то вспомнил? Или нашел утраченные документы? Или придумал, на худой конец, что-нибудь веселенькое и позитивное?

— Нет, но мой приятель обещал еще раз поговорить с ним «по душам». Если по этой линии появится любое движение до выхода книги, то я непременно вставлю полученную информацию в текст в качестве постскриптума. Все равно после публикации на него насядет какой-нибудь негуманный журналист, а то и несколько, так что давать комментарии ему придется. Перефразируя русскую пословицу: «Взялся издавать каталог-резоне, не говори, что не знал, что можешь оказаться в… газете». И вот еще одна деталь этой истории, на которой я, кажется, не акцентировал ваше внимание. «Портрет Яковлевой» много раз менял владельцев. Он дошел в своем экспозиционном и коммерческом росте до выставок в знаменитых музеях и баснословных сумм в европейской валюте. Но экспертное его сопровождение исчерпывается «филькиными грамотами» Баснер и Накова. И химико-технологической экспертизой доктора Ягерса, на котором, как говорится, пробы ставить негде. Отчего никто из этих важных европейских кураторов не спросил: «А где полноценные экспертизы? Где доказанный провенанс? Что это за номера на обороте?» Меня в свое время упрекала прогрессивная общественность, как это я посмел купить (не продать, а купить!) картину без экспертизы. А в случае с картиной Джагуповой никто таких вопросов не задает. Просто публикуют в каталогах, восхваляют в прессе, выставляют в музеях и просят двадцать два миллиона евро. Разве это не политика двойных стандартов, как любят говорить у нас чиновники МИДа?

— А доктор Елена Баснер? Ведь, судя по всему, она ближе всех стоит к истокам этой печальной истории. Не получилось взять у нее объяснения?

— Пока нет. Как-то все не с руки.

— Как думаете, будет она каким-нибудь образом реагировать на рассказанный вами сюжет?

— Откуда же мне знать? Ведь придется объяснять, где и при каких обстоятельствах она видела эту картину и на каком основании писала свое заключение. Рассказать подробно про разночтения с подписью, датой и размерами. Вряд ли удастся отговориться беспамятством. Все же это «Малевич». Непосредственный предмет ее многолетних исследований. Задача не из простых, доложу я вам. Но, я думаю, ее «мозговой штаб» справится. А общество ему поверит. Помните, как сказал Бродский, «если Евтушенко против колхозов, то я за». Мы ведь все за Бродского. А значит, за колхозы. То есть за раскулачивание?! Но, если серьезно, то вопросы должен задавать прокурор. А где же вы найдете в современной России такого прокурора? Она же не оппозиционер какой-то, не отщепенец и «яхту не раскачивает». Скорее наоборот, придает ей устойчивости и стабильности своим корпулентным составом. Плоть от плоти, так сказать.

— То есть все так и умрет, как умерли Джагупова с Яковлевой?

— Полагаю, что да. Разве что удастся найти еще что-нибудь «зубодробительное». Художественная литература и всевозможная боевая публицистика меня не очень интересуют. Хочется документа. Мандата или протокола, входящих — исходящих номеров, чтобы было на что ссылаться. К сожалению, для меня закрыт ведомственный архив ГРМ и конкретно архив Лепорской. Там должно быть много интересного и в том числе по нашей теме. Есть, однако, два момента, которые потенциально содержат в себе возможности развития в правовом поле. Первый связан с исчезновением двух дел из фонда Марии Джагуповой в ЦГАЛИ. Списка ее работ и конспектов лекций Казимира Малевича. На мой взгляд, оба эти материала имеют неоспоримое культурное значение и, таким образом, их хищение — если произошло именно оно, а не архивная «закладка» материалов в другой фонд — подпадает под действие статьи 164 УК РФ — «Хищение предметов или документов, имеющих особую историческую, научную, художественную или культурную ценность». Наказывается это деяние довольно строго. Если совершено группой лиц, то до пятнадцати лет. Что-то мне подсказывает, что срок давности по этому эпизоду мог еще и не наступить. Но, честно говоря, это не мое дело. Пускай Российское государство в лице своих многообразных органов, псевдоподий и щупалец само заботится о сохранности своих архивов. Позор, если оно униженно утрется в этом вопросе так, как оно многократно утиралось в связи с музейными махинациями, продажами и воровством.

— А второй пункт, где могут возникнуть правовые последствия?

— Он относится к области юридической экзотики. Жулики, выдав работу Джагуповой за картину Малевича, грубо нарушили ее авторские права. Да, она умерла и не осталось родственников, способных постоять за ее честь и доброе имя. Но в этом вопросе нет никаких сроков давности. И судебной пошлины нет. Любой человек может обратиться в суд с иском о восстановлении истины и справедливости хоть через сто лет. Я усиленно размышляю в этом направлении. Хорошо бы найти молодого амбициозного адвоката, бескорыстно желающего составить себе имя на таком необычном процессе. Дело в том, что судебный прецедент такого рода, помимо понятного общегуманитарного интереса, позволит вызвать в суд всех знаменитых экспертов и искусствоведов, которые высказывались публично о портрете Яковлевой. Разве вам не интересно будет их послушать? И закрепить их речи процессуально. А потом порассуждать на досуге о превратностях судьбы, методологии коммерческого искусствоведения и моральной нюансировке человеческого поведения.

— Еще как интересно, но все же… Я слушаю вас и про себя думаю, вспоминая попутно Пушкина: «Боже, как грустна наша Россия!» И продолжаю этот печальный ряд: Франция, Германия, Голландия, Англия. И далее. Господи, всюду все одинаково. Деньги и связанные с ними страсти. И страсти, находящие единственное выражение в деньгах.

— Пушкин произнес эти слова по прочтении начальных глав первого тома «Мертвых душ». Нам не ведомо, что бы он сказал, дочитав книгу до конца. И у меня, как вы изволили увидеть и услышать, в сочинении, исключая какие-то проходные фигуры, одни покойники и документы. Мертвые души. Кажется, я никого из живых не обидел?

— Пожалуй, нет. Я вообще не увидел в этом тексте живых. Вы сами, пообщавшись с зомби, в некотором роде. Не знаю, как бы выразиться поделикатнее.

— Они меня покусали? Вы это хотели сказать? Все безнадежно?

— Ничего, мы вас вылечим. В крайнем случае что-нибудь отрежем или введем мощное противоядие. Но вы не упомянули еще один важный момент, хранящий в себе потенцию развития в правовом поле. Вас ведь могут просто убить. Или покалечить, не дай бог. Распутывая такие детективные истории, надо иметь некоторые гарантии. Возможности нанести превентивный или ответный удар. Или открыть второй фронт. Пускай даже это будет посмертный удар возмездия. Система «Периметр» для частного употребления. Существуют люди, осведомленные о том, кто может быть заинтересован в таком криминальном развитии событий?

— Конечно, они есть. Эта книга существует и в немного расширенном и не совсем политкорректном варианте. И хранится в нескольких надежных местах. Так что все продублировано и подробно расписано. Но не будем о грустном.

— Разумеется, не будем, но мне так жалко, что все эти высокие слова про «интеллигенцию, духовность, подлинность, супрематизм», как выясняется, ровным счетом ничего не значат. Их просто нет в природе. Наименования есть, иконки есть, а сами файлы поломаны или отправлены в корзину. А если и находится что-то похожее, так это, как написано у вас в эпиграфе, в лучшем случае «предварительный сговор».

— А вот тут вы, батенька, не совсем правы. Про интеллигенцию я с вами согласен. Но остальное… Есть они, есть, еще как есть. И дух, и супрематизм, и «звезд ночной полет», и «гад морских подводный ход». Нет только категорического императива. С этим у нас выходит некоторая заминка. Вот, у меня в айпаде два документа, относящиеся к происхождению картины Казимира Малевича, как и заказывали, «Супрематизм духа». Прочитайте внимательно сначала первый. А потом и второй. В них заметно некоторое, выражаясь словами Ульянова, антагонистическое противоречие. Антиномия, можно сказать. А точнее, полный караул!

— Прочитал. Очень любопытно. С провенансом все понятно. Есть какие-то экспертные мнения об этой работе?

— Есть, есть. Да еще какие. Кстати, она опубликована в «Энциклопедии русского авангарда». Том второй, страница 153. И у нее наличествуют «родственники». Можно сказать, «родные братья и сестры» лейтенанта Шмидта, так что в подлинности картины и ее «внебрачных связях» еще предстоит серьезно разбираться. Мне, с моей любовью к двойникам, это будет очень интересно. Кстати, вы поняли, что «Джагупова» — это просто адыгейская огласовка фамилии «Яковлева»? Джагуп, Акоп, Иаков, Яков, Якоб. Некоторые люди еще продолжают утверждать, что видимый мир якобы что-то значит. А на самом деле, все совсем наоборот.

— Так что, значит, будет второй том?

— Я бы сказал, скорее, третий. Впрочем, следите за рекламой. И остерегайтесь подделок!

Документ, подписанный неким А. А. Кирановым, удостоверяющим происхождение картины Малевича «Супрематизм духа» из коллекции И. И. Палеева[166]

Заявление В. И. Палеева, полностью дезавуирующее «документ» Киранова

P. S.

Очень быстро, буквально на одном дыхании написав, а частично просто надиктовав без особых поправок эту книгу, я оказался на распутье. Писать было легче, чем принимать дальнейшие стратегические решения. Как на классической картине, живописующей неопределенность русской судьбы, дорог было всего три.

Первый вариант — издать текст на русском языке без всякой ознакомительной артподготовки — смотрелся привлекательно, но довольно утопично. Скорее всего, такая публикация пополнила бы собой бесконечные ряды выходящих мизерными тиражами книг, обреченных на забвение уже в момент «зачатия».

Столь же неопределенным смотрелся вброс материала в медийное пространство с помощью российских СМИ. Все же центр тяжести истории был явно смещен на Запад и статья в отечественном издании, даже влиятельном и цитируемом, предсказуемо прошла бы незаметно для замкнутого в себе европейского и англосаксонского мира. На нее просто не обратили бы никакого внимания.

Оставался третий путь — предать историю типографскому тиснению в таком месте, где ее никак нельзя было бы проигнорировать всем заинтересованным сторонам. Задачу облегчили высказывания влиятельных музейных бонз английской столицы и одно из мест экспонирования картины — Тейт Модерн. Это сделало сюжет интересным для такой газеты, как Guardian, о чем я не мог даже мечтать, начиная свое расследование.

Единственное, что интересовало газету с формальной точки зрения, называлось fact checking, то есть скрупулезная проверка соответствия сообщаемых сведений документально установленным фактам. Но с этим дело как раз обстояло благополучно. Все тезисы неоспоримо подтверждались архивными документами.

И все же я немного рисковал. Качество фотографий оборотной стороны, которыми я располагал благодаря полученному хитроумным способом рекламному предпродажному досье на портрет Яковлевой, оставляло желать лучшего. Номер был доступен визуальному анализу, но с помощью некоторых оптических ухищрений. А подпись была видна откровенно плохо. Я мог нарваться на недоверие и обвинения в неправильной интерпретации фотографий, хотя сам был абсолютно убежден в правильности своих выводов. Подтвердил мою убежденность и реставратор Милко ден Леев, показавший мне во время личной встречи в Амстердаме прекрасные снимки всех знаков, украшающих оборотную сторону полотна.

Помимо этого, я немного побаивался реакции владельца картины. Человека богатого и влиятельного. Не то чтобы это могло меня остановить, но ввязываться в бесперспективные судебные тяжбы в Европе мне никак не хотелось.

Однако, взвесив все аргументы за и против, я согласился на публикацию, появившуюся в воскресном приложении к газете Guardian 7 апреля 2019 года[167].

Статью перепечатали в нескольких местах, цитировали в новостях, а русскоязычный вариант газеты Art Newspaper напечатал мой более подробный комментарий к английской публикации, отличавшейся некоторой вполне понятной поверхностностью. Англичан все эти «русские дела» интересовали только в связи с музеем Тейт Модерн и похвальной оценкой портрета, высказанной директором Национальной портретной галереи[168].

Но несравнимо большее значение имел материал, появившийся в крупнейшей голландской газете De Telegraaf 20 апреля 2019 года[169]. Статья представляла собой краткое изложение истории и запись беседы с владельцем картины Филипом ван ден Хурком. К счастью, он занял вполне нейтральную позицию, охарактеризовав случившееся с ним как «удивительное приключение». Продемонстрировав умение «держать удар», он, тем не менее, решил обратиться к видному голландскому специалисту в области изучения русского авангарда, куратору русского отдела музея в Эйндховене Виллему Яну Рендерсу (Willem Jan Renders) с просьбой разобраться в существе вопроса и вынести независимое суждение. Разумеется, я предоставил в полное распоряжение «ревизора» весь свой архив, все наработки и соображения, попросив взамен совсем немного. Хорошие фотографии тыльной стороны картины и копии всех экспертных бумаг, сопровождающих полотно. Все же фотографии, входившие в рекламный предпродажный буклет, были не совсем качественными. Мой запрос был удовлетворен без всяких проволочек, полностью подтвердив выводы, сделанные в заключительных частях прочитанной вами книги. Ниже, рискуя надоесть, я привожу фотографии, полученные мной из Голландии непосредственно от владельца картины.

Подпись «Малевича»

Инвентарные номера Ленкомиссионторга на обороте картины

Что касается экспертиз Елены Баснер, полученных 14 мая 2019 года из Голландии, то мы видим фотокопию того же недатированного машинописного документа, что я приводил в начале этой книги, описывая события 2008 года. И видим его свободный перевод на французский язык, выполненный неизвестным человеком в январе 1998 года и отправленный кому-то по факсу. На мой взгляд, этот перевод должен был сопровождать коммерческую сделку. Очевидно, это была продажа картины покупателю, не знающему русского языка и предпочитающему «галльское наречие». Филип ван дер Хурк или Доротея Альтенбург? С учетом поставленных мной целей это не имеет никакого значения.

Копия французского перевода «экспертизы» доктора Елены Баснер, отправленная неустановленным лицом по факсу 13 января 1998 года. С. 1–2

Копия недатированной машинописной «экспертизы», подписанной доктором Еленой Баснер.

Получена от нынешнего владельца картины из Голландии. С. 1–2

Перевод, в отличие от оригинала, не подписан, что делает осведомленность о нем доктора Баснер маловероятной. Однако он неопровержимо свидетельствует, что «мнение» российского ученого было документально оформлено ранее 13 января 1998 года.

Полученные 14 мая 2019 года из Голландии документы, подписанные доктором Наковым, представляют собой те же самые бумаги, что я привел в начале этой книги, описывая события 2008 года. Только качество «голландских» копий значительно выше, чем таковое в экземплярах, полученных мной более десяти лет тому назад. Они легко читаются и датируются, исходя из обстоятельств, в них изложенных. Первое — апрелем 1995 года. Второе — концом 1995 года.

Обращает на себя внимание, что в экспертизе доктор Наков ссылается на рентгенографическое исследование, подтверждающее авторство Малевича. В публикации газеты Guardian французский ученый утверждает, что рентгенограммы, напротив, заставили его усомниться в принадлежности картины кисти Малевича: «I developed certain doubts about the portrait, especially after I saw the X-ray of it»[170].

По прошествии нескольких месяцев, насколько мне известно, доктор Наков заявил заинтересованному лицу, что вообще никогда не видел рентгенограмм портрета Яковлевой и не занимался изучением картины. Остается неясным, каким же образом полотно оказалось на страницах каталога-резоне. Оставим все эти разночтения на его совести. В конце концов, мне они только на пользу, поскольку подчеркивают полную методологическую несостоятельность некоторых экспертов. Тем более, что, невзирая на частности, доктор Наков согласился с убедительностью предоставленных мной доказательств авторства Марии Джагуповой.

Помимо сведений из Голландии я получил пространное письмо Александры Семеновны Шатских, также соглашающейся с переменой имени художника в случае с портретом Яковлевой. Она внесла существенные коррективы в мое первоначальное видение ситуации, написав, что автором текста о картине в каталоге московской выставки «Казимир Малевич. Не только „Черный квадрат“» была не она, а совершенно другой человек. Может быть, мне следовало бы переписать отдельные фрагменты и смягчить оценки, но я очень хотел по возможности воспроизвести диалектику расследования. Дать его картину в различных временных срезах и обстоятельствах. Чрезвычайно важным для меня явилось ее суждение, что выставленный в ГРМ как работа Малевича «портрет Лепорской» является «автопортретом» художницы.

Экспертиза доктора Андрея Накова, датированная апрелем 1995 года (Лист 1)

Экспертиза доктора Андрея Накова, датированная апрелем 1995 года, и ее продолжение, датированное концом 1995 года (Лист 2)

Таким образом, круг замкнулся, и если еще полгода тому назад никто в мире не выражал скепсиса по поводу принадлежности картины Казимиру Малевичу, то теперь, кажется, нет никого, кто сомневался бы в творческом приоритете Марии Джагуповой.

К сказанному следует добавить, что нынешний владелец произведения твердо решил не обращаться в суд. Он собирается приложить все усилия к розыску других работ забытой ленинградской художницы с целью организации выставки и издания каталога. О чем-то подобном вроде бы подумывает и Пермская художественная галерея.

К счастью, в этой истории никто не пострадал. Мелкие дилеры продолжают свой кропотливый муравьиный труд. Искусствоведы, претерпев мытарства и заушения, пишут за немалые деньги свои «экспертизы» и «мнения», а журналисты и литераторы обслуживают золотыми перьями интересы социальных групп и платежеспособных заказчиков. Кто-то разорился и вышел в тираж. А кто-то, наоборот, вскарабкался по общественной лестнице почти до самого верха, отворив двери Русского музея. На широких ступенях парадного входа, где мы когда-то познакомились с нашими героями, теперь вольготно расположились совсем другие люди. Каждому, как говорили древние, свое.

P. P. S.

Закольцовывая повествование у дверей Русского музея и ставя жирную точку, я думал, что расстаюсь с Марией Джагуповой навсегда. Однако не тут то было. Непрестанные размышления о художнице и поминания ее в прессе разбудили какие-то дремлющие силы и вызвали к жизни давно исчезнувшие картины. Из-под фальшивых подписей буквально начали проступать полустертые письмена. А непонятные холсты обретать документальные привязки и подготовительные рисунки, встраиваться в новонайденные нотариальные списки и перекликаться с потерянными без малого пятьдесят лет тому назад сестрами и братьями.

Первый случай такого рода имел характер почти анекдотический. Добрые знакомые рассказали, что некий аноним хочет продать большой выразительный натюрморт Артура Фонвизина. Занимаясь написанием этой книги, я почти потерял интерес к приобретению новых картин, но тут меня отчетливо кольнул какой-то внутренний импульс.

— Да, я очень хочу взглянуть на эту работу. Можете привезти ее ко мне домой? Или я сам готов поехать куда угодно и поглядеть.

Можно сказать, что я даже проявил некоторую инициативу, настояв на скорейшем просмотре. Как будто легкая тревога и безотчетная интуиция подсказывали необходимость тесного знакомства с произведением давно почившего московского живописца.

Экспрессивный и мастерски написанный маслом букет цветов, мало схожий с подлинными вещами Фонвизина, предпочитавшего с конца двадцатых годов писать акварелью. Ни малейших следов реставраций или посторонних вмешательств. Безусловные тридцатые годы прошлого века. На оборотной стороне никак не вяжущийся с образом тонкого, рафинированного и блестяще образованного мастера, каковым несомненно являлся Фонвизин, черной краской начертан пошлейший мадригал. Образец «парикмахерской» или «приказчицкой» лирики. Стихотворение «на случай», одновременно исполняющее роль подписи автора полотна. Подписи несомненно фальшивой.

Н. К — вой

Букет сей

Словно феерверк,

Мечтой пронизан…

С банальным

Пожеланием навек…

Артур Фонвизин

Сознательная ошибка в слове «феерверк», очевидно, должна была придать наивной убедительности вымышленному авторству замечательного и довольно дорогого в финансовом отношении художника…

Но под бьющей прямо в глаза лживой стихотворной пошлятиной, как на древнем палимпсесте, проступают бледные знаки. Размашистая надпись, нанесенная шариковой ручкой в 1976 году: «РФО Окт. Р-на. 30 р.» и номер 434206.

Глазам своим не веря, я лезу в фотографии смартфона, где скопированы все снимки, сделанные в архиве, и вижу отмеченную этим номером товарного ярлыка картину Марии Марковны Джагуповой «Белые цветы». Размеры, указанные в нотариальных списках, до миллиметра совпадают с параметрами мнимого «Фонвизина»…

Вряд ли кто-нибудь так искренне радовался, покупая неподлинный предмет, как это делал я, прижимая к сердцу драгоценные белые цветы Джагуповой, воскресшие, как Лазарь, из жульнического фальшивого небытия.

Второй случай извлек из глубин беспамятства работу Джагуповой, некогда переданную для хранения в Ленинградское отделение Союза художников — ЛОСХ. В одной из петербургских галерей, которую правильнее было бы назвать магазином, торгующим всяким «искусством», я увидел замечательный пейзаж, привлекший меня одновременно буйством и благородством красок. Я долго его рассматривал, соображая, кто бы это мог быть. Подсознательно у меня уже была наготове фамилия художника, точнее художницы, но верить в такие совпадения было довольно опасно.

— Кто автор этой картинки? Есть сведения?

— Да. Это Мария Джагупова…

— Ну, вот… начитались моих же собственных писаний и теперь будут выдавать за Джагупову все что угодно, — проворчал я себе под нос, а сам попросил разрешения сфотографировать полотно, чтобы дома повнимательнее изучить его. Мое недоверие было обусловлено тем, что на обороте не было никаких цифр и надписей. Это свидетельствовало, что через комиссионный магазин на Невском проспекте этот предмет не проходил и соответственно доказать его принадлежность забытой художнице будет практически невозможно. Никакими данными о происхождении картины галерея не располагала или не хотела делиться ими с потенциальным покупателем.

Один вечер работы с архивными документами и, главное, с огромным корпусом рисунков Джагуповой, отфотографированных в свое время в ЦГАЛИ, дал свои результаты. Непонятная картинка из маленькой петербургской галереи родилась на свет под наименованием «Обрыв к морю». Она была передана в ЛОСХ из райФО Октябрьского района в 1976 году и должна была бы бережно храниться в здании на Большой Морской улице.

Однако каким-то непонятным образом она оказалась в коммерческой галерее. Теперь это можно доказать документально с опорой на неопровержимые свидетельства. В этом месте мне следовало бы выразить уверенность, что новое руководство Союза Художников Санкт-Петербурга наконец разберется с судьбой формально принадлежащих ему культурных ценностей, но, честно говоря, надежды на такой исход у меня нет. Найти виноватых и соучастников теперь уже вряд ли возможно. Чего не скажешь о картинах. Думаю, что их мы найдем.

Вот сама картина, купленная мной в 2020 году.

А это подготовительный рисунок к ней, хранящийся в ЦГАЛИ в фонде Марии Джагуповой (ЦГАЛИ. Ф. 173. Оп. 1. Д. 82. Л. 29).

Воодушевленный своими изысканиями, я собрался с духом и позвонил в Париж доктору Андрею Накову. Оказалось, что он меня помнит, хотя встреча наша много лет назад была единственной и мимолетной. Кроме того, выяснилось, что он внимательно следит за публикациями о Джагуповой.

— Андрей Борисович, есть у вас возражения против моих выводов? Ошибся я в чем-нибудь важном и принципиальном?

— Нет. Возражений нет.

— Так это были фальшивки?

— Нет. Это были ошибки…

Ошибки… Фальшивки… Какая по большому счету разница. Лишь бы работа над ними принесла свои плоды.

Приложения

Приложение 1

Васильевский спуск

Заметки на полях судебного протокола

На первом заседании суда по так называемому «делу Баснер» 11 февраля 2015 г. выступал Васильев. Говорил долго. Мне, подробно беседовавшему сначала с Васильевым (http://www.online812.ru/2014/12/26/017/), а потом и с Баснер (http://www. online812.ru/2015/01/26/009/, http://www.online812.ru/2015/02/06/007/), заседание не принесло новой информации. Но хотя новых фактов и не было, очевидный интерес его выступление представляет с точки зрения той тактики, которую Васильев избрал. Эта тактика выявилась полностью.

Изменениям подверглась и репутация г-на Васильева, судя по всему его поведению старавшегося выглядеть респектабельно. И без того сильно подмоченная (за собственную ошибку при покупке картины, оказавшейся подделкой, коллекционер решил наказать искусствоведа Баснер, которая ошиблась точно так же, как и он сам), теперь репутация рухнула окончательно и бесповоротно, а респектабельность слетела, оказавшись маской. Поскольку на суде адвокат Васильева ходатайствовал об аресте имущества Баснер в качестве обеспечительной меры, а Васильев не возразил, то вряд ли кто-то будет иметь с ним дело после таких поступков.

Васильев. Тактика ближнего боя

Уже в беседе с Васильевым мне стало понятно, что у него, как и у следствия, нет доказательства основного обвинения — заведомого умысла Баснер на мошенничество, когда она сообщила Шумакову, что картина Б. Григорьева «Парижское кафе» подлинная. Следствие же утверждает и монотонно это повторяет, что будто бы Баснер знала изначально, что Аронсон принес ей подделку, а потом организовала продажу этой подделки Васильеву. Кроме голословного утверждения Васильева и следователей из Следственного комитета (СК), что Баснер знала о том, что продает подделку, следствие не располагает никакими доказательствами. Сама Баснер признает за собой только ошибку. Но при таком подходе можно обвинить кого угодно и в чем угодно.

Чтобы подпереть это шаткое и разваливающееся обвинение, утверждается следующее: оригинал «Парижского кафе» Б. Григорьева хранится в запасниках ГРМ, поступил в 1983 г. в составе части коллекции Окунева, а Баснер входила в состав комиссии, которая принимала в дар для Русского музея часть коллекции профессора Окунева. Поэтому Баснер помнила в 2009 г. внешний вид картины, ее изображение и место хранения.

Баснер же утверждает, что за 26 лет забыла, что эта темпера находится в ГРМ, а подумала, что она из коллекции Тимофеева. При этом техническая экспертиза арестованного при обыске компьютера Баснер показала, что фотография оригинала картины Б. Григорьева из ГРМ, сделанная в ГРМ 15 апреля 2009 г., была загружена в компьютер Баснер с USB-флеш-накопителя только в 2011 г. То есть уже после того, как Васильев предъявил свои претензии.

Естественно, Васильеву нужно, чтобы Баснер видела эту фотографию в апреле 2009 г., за три месяца до прихода к Баснер Аронсона, тогда весь детективный пазл удачно складывается. И Васильев об этой своей версии сказал мне, когда я брал у него интервью. То есть Васильев утверждает, что Баснер 26 лет хранила в памяти изображение картины Григорьева и место ее хранения.

Было понятно, что Васильеву очень бы хотелось, чтобы такое доказательство было. Но его нет. Фактами такая версия не подкреплена. Конечно, можно предположить, как это сделал Васильев, что у Баснер мог быть в 2009 г. другой компьютер, который — как сказал я — она потом бросила в Фонтанку. Но какой тогда смысл в аресте компьютера и его технической экспертизе в СК, если можно чего-то нафантазировать, что выгодно Васильеву и следствию?

В итоге доказательств того, что Баснер совершила преступление в виде мошенничества, нет вообще, а принцип презумпции невиновности, при котором следствие должно добыть доказательства вины, а не Баснер доказывать свою невиновность, как-то забылся.

Иными словами, предлагаемые обстоятельства для А. Васильева и для СК были трудными. Отсюда тактика на суде: повторять голословные утверждения и сообщать суду побольше информации, которая к делу отношения вообще не имеет, но Баснер вроде бы компрометирует. Помощь оказывают и некоторые отечественные СМИ.

Василиса сечет фишку

Особо стоит выделить отчет о суде на НТВ. Корреспондент программы «Чрезвычайное происшествие» Василиса Казакова появилась в кадре, плотоядно улыбаясь. В зале суда корреспондент увидела «творческую богему культурной столицы» (значение слова «богема» юная Василиса узнать еще не успела), потом соврала, что Баснер «подписалась под тем, что это (темпера Б. Григорьева. — М. З.) подлинник» (Баснер на самом деле высказала мнение устно). Также Василиса наврала, будто Баснер призналась в том, что сделала «экспертизу этого полотна» — на самом деле Баснер высказала мнение, и если Василиса не понимает разницу, то ей еще рано делать репортажи. «Следователи собрали достаточно доказательств того, что Баснер не просто ошиблась, она имела свой процент от сделки, от продажи копии и отлично знала, что настоящий шедевр хранится в Русском музее», — сказала затем Василиса. Неточности здесь смешаны с враньем.

Стоит напомнить, что если бы Баснер сама не сказала, что получила от Шумакова 20 тыс. долларов, то следователи никогда и ничего бы не собрали. Все держится только на этом добровольном признании. А насчет «отлично знала» — то это просто бред. В каталоге части собрания Окунева, переданной в ГРМ, иллюстрации этой темперы Григорьева нет, а при работе над вступлением к каталогу Баснер картину тоже не видела. Как сказала на суде адвокат Баснер, «обвинение утверждает, что Баснер была автором статьи и составителем каталога, в котором картина подробно описана. На деле она была автором статьи, в которой не то что картина, но даже имя Григорьева не упоминается. Фактов, связанных с участием в каталоге, Баснер никогда не отрицала. После 1983 года с указанной картиной не работала. Не удивительно, что ошибочно вспомнила не об этой, а о другой коллекции. Эти факты не опровергнуты следствием, но подтверждаются материалами дела, которые прокуратура опустила».

Эти факты предусмотрительно — вслед за прокуратурой — опустила и борзая Василиса Казакова. Неужели, несмотря на молодость, получает две зарплаты?

Калмаков. Подделка номер два

После суда многие средства массовой информации сообщили сенсационную новость: оказалось, что Баснер продала Васильеву не одну подделку, а две. Например, на сайте РАПСИ — «Российского агентства правовой и судебной информации» (http://www.rapsinews.ru/judicial_news/20150211/273151414) заголовок статьи о заседании суда выглядит так: «Потерпевший по делу Баснер обвинил ее в продаже второй поддельной картины». На сайте «Московского комсомольца» заголовок аналогичный: «В деле Елены Баснер может появиться новая подделка». Далее по тексту: «Петербургского искусствоведа Елену Баснер могут обвинить в продаже еще одной поддельной картины. Вчера в Дзержинском суде Петербурга в ходе первого слушания по этому делу потерпевший, коллекционер Андрей Васильев, заявил, что Баснер продала ему не одну, а две поддельные картины» (http://spb.mk.ru/articles/2015/02/12/v-dele-eleny-basner-mozhet-poyavitsya-novaya-poddelka.html). На сайте «Росбалт. Петербург» заголовок такой: «Искусствоведа Баснер обвинили в продаже второй поддельной картины» (http://www.rosbalt.ru/piter/2015/02/11/1367134.html). Некое интервью-агентство «Диалог», заголовок: «Елену Баснер обвинили в причастности к продаже еще одной поддельной картины».

Самое смешное, что сам Андрей Васильев на суде этого не утверждал, потому что это чистая ложь, даже без примеси правды. Более того, Баснер не продавала ни Васильеву, ни кому-либо еще ни картину Бориса Григорьева «Парижское кафе», ни картину Николая Калмакова «Похищение». В обоих случаях бизнесом занимался Шумаков, он же назначал и цены, лично торгуясь с коллекционером Васильевым. Торговлей Баснер не занималась в обоих случаях.

Что касается картины Калмакова, то 16 ноября 2009 г. Леонид Шумаков предложил Васильеву картину Николая Калмакова. При картине он приложил ксерокс, на одной стороне которого было изображено мнение «тройки» сотрудников ГРМ — Сирро, Нестеровой и Богданова — о том, что картина подлинная, а на обороте ксерокса — мнение Баснер о подлинности этой картины. Продажей картины Калмакова Баснер не занималась и даже не знала об этой негоции Шумакова. Никто, кстати, не выяснял: одну и ту же картину видела «тройка» из ГРМ и Баснер, а потом купил Васильев? Вполне логично предположить, что это могли быть и разные картины. Для уверенности в идентичности надо было ставить радиоактивную метку.

Напомню, что в интервью Баснер о работе Калмакова сказала: «<…> Мне дали ознакомиться с его заявлением, что мы с Шумаковым, у него дома, на Каменноостровском, вынудили его к приобретению этой заведомо фальшивой работы, и это тоже наглая ложь. Увидев, что дело с Григорьевым буксует, он отыскал летом 2011 года картину с моей заверяющей ее подлинность бумагой (о том, что он целенаправленно искал картины с моим письменным подтверждением, мне говорили тогда же некоторые арт-дилеры и наши общие знакомые, — ведь в случае с Григорьевым никакого моего письменного подтверждения не имелось) и создал ей ту же историю бытования: якобы от меня через Шумакова. Ничего не могу сказать про Шумакова, я этого не знаю, но я к продаже этой работы не имела никакого отношения. Впрочем, меня в этом никто не обвинял и не обвиняет».

Итак, на суде Андрей Васильев не обвинял Баснер в этом преступлении, но постарались некоторые СМИ.

Итак, Васильев сперва купил картину Калмакова у Шумакова, а уже потом обратился в фирму «Арт-консалтинг» за выяснением, копия это или подделка. «Арт-консалтинг» (Москва) заявил, что это подделка. Потом Васильев тайно отправил жену с этой же картиной в ГРМ, там засвидетельствовали, что это подлинник. Потом картина отправилась в ГосНИИР (Государственный научноисследовательский институт реставрации), где картину признали подделкой. А в Третьяковской галерее заключение давать вообще отказались — возможно, им было не с чем сравнивать.

На сайте РАПСИ этот сюжет завершается так: «В настоящее время эпизод с картиной Калмакова выделен в отдельное производство. Источник в правоохранительных органах сообщил РАПСИ, что мошенничества с участием Баснер не ограничиваются и картиной „Похищение“». Звучит детективно-завлекающе, но если отдельное производство по факту продажи Васильеву картины Калмакова и заведено, то Елена Баснер не имеет к этому никакого отношения. Допустим, она ошиблась, но ошибочное мнение — это еще не преступление.

И Васильев это понимает лучше всех, но говорил об этом на суде долго и подробно, потому что его задача — попытаться хоть как-то, хотя бы чем-то скомпрометировать Баснер. Пусть история о продаже поддельной картины Калмакова Васильеву к Баснер не относится, но если нет доказательств вины, то надо сварганить винегрет из всех возможных историй, когда Васильев был обижен, попытаться задурить судье голову и внушить, что нет такого преступления, к которому Баснер не имела бы отношения.

На суде он также много говорил о ГРМ, жалуясь судье на своих обидчиков. К делу Баснер это тоже отношения не имеет, но создает ощущение тотального обмана, к которому причастны все музеи и искусствоведы. Все зло от них — внушить это суду является сверхзадачей Васильева.

Между прочим, когда Васильев заговорил про историю с картиной Калмакова, адвокаты и прокурор переглянулись и удивленно посмотрели на судью — вопрос читался ясно: «Почему потерпевший говорит о том, что не имеет отношения к делу Баснер?» И судья сразу заметила, интеллигентно, но строго: конечно, этот сюжет не имеет отношения к делу Баснер, но раз уж потерпевший начал, то пусть выговорится.

После этого читать в СМИ, что на суде Баснер обвинили (кто?!) в продаже второй подделки, по меньшей мере странно.

Васильев и копи царя Соломона

Второй сюжет, который к истории с картиной Б. Григорьева также не имеет ни малейшего отношения, но который Васильев рассказал суду со всей возможной детализацией, повествует об истории их взаимоотношений с Баснер. Для тех, кто хотя бы немного знаком с Васильевым, выглядит все это как жалоба воспитательнице детского сада на девочку Лену, которая обидела бедного мальчика Андрюшу. Во время интервью Васильев эту историю изложил и мне, но я не стал ее включать в печатный текст, как не имеющую ни малейшего отношения к делу и не очень, как мне показалось, достоверную. Но коль скоро Васильев в судебном заседании, публично, в присутствии прессы, свою версию изложил, я сравню его версию события с версией Баснер.

Сразу поясню, что речь в этой истории пойдет о знаменитом ленинградском коллекционере живописи Соломоне Абрамовиче Шустере (1934–1995), который также известен как режиссер «Ленфильма» (его лучший и, действительно, великолепный фильм — «День приема по личным вопросам», 1974), его сыне Марке (1955–2003) и внуке Валентине. Метасюжет заключен в том, что после смерти Соломона Шустера его потомки начали уникальную коллекцию живописи дербанить и манипулировать именем Соломона Абрамовича в целях бизнеса. В ходе этого процесса в сюжет и вошел вездесущий Васильев.

Версия Васильева. В изложении РАПСИ она такова: «В ноябре 2003 года умер хороший друг Васильева коллекционер Марк Шустер. За месяц до смерти Шустер продал картину Аристарха Лентулова „Купальщицы“ некоему Роману Жаголко, объявленному в настоящее время в розыск. Жаголко заявил сыну умершего друга Васильева, Валентину Шустеру, что проданная его отцом за 600 тысяч долларов картина является подделкой. Однако, рассказал Васильев в суде, Жаголко тогда заявил молодому человеку, что „деньги возвращать не надо“ и он готов вместо них взять что-нибудь из коллекции его умершего отца. По словам Васильева, тогда молодому Шустеру именно „Лена (Елена Баснер. — прим. РАПСИ) сказала, что эта вещь не настоящая“. Васильеву удалось доказать подлинность картины, приобретенной еще в доме самого художника Лентулова, о чем есть документальное подтверждение. Как заявил Васильев в суде, „это произвело отрезвляющее действие“, и Жаголко требовать деньги перестал, однако семья Шустеров „сказала, что больше не хочет иметь никаких дел с Еленой Вениаминовной (Баснер)“».

На сайте «Фонтанка» http://www.fontanka.ru/2015/02/11/113/) история изложена почти точно так же, но еще есть две детали, упущенные РАПСИ: во-первых, бизнесмен Жаголко совсем от денег не отказался, а «потребовал 50 тысяч долларов и другие предметы живописи в счет остальной суммы»; во-вторых, «в качестве доказательства подделки Жаголко предъявил заключение, подписанное Еленой Баснер. Так вышло, что Васильев знал как минимум три подтверждения подлинности „Купальщиц“. Сумел их предъявить, подключив заграничные связи, и отвадить покупателя. „С тех пор наши отношения с Еленой Вениаминовной прекратились“, — добавил коллекционер».

Версия Баснер. Баснер тоже рассказала мне эту историю, но я опять же не включил ее в текст интервью, и без того гигантское, потому что к обвинению в мошенничестве с картиной Б. Григорьева все это не относится. И мало ли как и по какому поводу Баснер с Васильевым поругались…

Начала Баснер с изложения показаний Васильева — очевидно появившихся еще в ходе полицейского следствия, которое предшествовало следствию СК: «Елену Баснер я знаю очень давно, но в течение последних примерно 6 лет не общался с ней. Это связано с одним эпизодом, также имеющим отношение к экспертной деятельности, но не относящимся к ситуации с приобретенной мной картиной. Суть этого эпизода заключается в том, что мой близкий друг, наследник огромной коллекции живописи, Марк Шустер продал очень дорогую картину Лентулова, а вскоре после продажи внезапно умер. Вскоре после его смерти к его сыну — Валентину Шустеру — пришел человек, купивший Лентулова, и заявил, что картина неподлинная, и предложил пересмотреть условия сделки. Он предложил пересчитать цену Лентулова вместо 600 000 долларов США на 50 000, а разницу в 550 000 долларов США взять другими картинами из собрания Шустера. В качестве эксперта, утверждавшего, что картина Лентулова является фальшивой, он указал Елену Баснер. Мне удалось тогда доказать, что картина Лентулова является подлинной, найти соответствующие каталоги и прочее. Когда Валентин Шустер встретился с Баснер, то та очень смутилась и заявила, что она вообще не разбирается в этом художнике, что у картины „плохая энергетика“ и т. д. После этой истории я счел, что Баснер является законченной мошенницей, и больше с ней не общался». Понятно, что покупателем Лентулова был Жаголко, ныне объявленный в розыск.

Далее идет комментарий Баснер.

«Никогда в жизни не произносила слов „плохая/хорошая энергетика“, — меня от этих слов тошнит. Не могла заявить, что не разбираюсь в творчестве Лентулова — разбираюсь. Не смущалась при встрече с Валентином Шустером, потому что у меня не было причин смущаться, когда ко мне в дом без предварительного звонка заявился недоросль, едва способный связать две фразы: интеллект и понимание искусства, к сожалению, не передаются по наследству вместе с коллекцией.

Близким другом Васильева был Марк Шустер. Я дружила только с Соломоном Абрамовичем Шустером и была счастлива этой дружбой. После его смерти этот дом для меня словно умер.

В конце 1980-х гг. Васильев обратился ко мне с просьбой: не могла бы я замолвить за него слово перед Соломоном Абрамовичем, он хотел бы попасть в его дом, увидеть коллекцию. Я ответила согласием и, в очередной раз придя к С. А. Шустеру, сказала, что у меня есть добрый друг, интересующийся искусством, который просит позволения как-нибудь прийти вместе со мной. Ответ Соломона Абрамовича я запомнила на всю жизнь, потому что мало когда мне приходилось так краснеть: „Я слышал об Андрее Васильеве и пускать его к себе в дом не намерен. А вы, Лена, плохо разбираетесь в людях, если называете Васильева своим другом“. Я запомнила эту фразу дословно.

В дом Шустера Васильев попал уже после смерти Соломона Абрамовича. <…> Марк, насколько я понимаю, действительно приблизил к себе Васильева: тот не раз жаловался, что приходится очень часто водить его по ресторанам. Потом мне стали говорить, что вещи из собрания Шустера то и дело появляются на рынке, а также вещи, про которые говорится, что они — из собрания Шустера. А также фальшивые вещи, про которые тоже говорят, что они принадлежали С. А. Шустеру. Мне это было больно, я вспоминала Соломона Абрамовича и думала о несправедливости его посмертной судьбы. Но когда меня просили посмотреть такие работы, отказывалась, говоря: „Они из собрания С. А. Шустера. Значит, мое мнение вам не требуется“. И всегда закрывала эту тему.

Но однажды ко мне пришел Васильев (мы с ним к этому времени общались совсем редко) и сказал, стараясь, совсем по Булгакову, не попадать глазами мне в глаза: „Вам на днях могут принести очень известную вещь, большого Машкова, из коллекции Шустера. Вы ее хорошо знаете. Так вот. Если она будет в авторской раме, это — копия. А если без рамы — подлинник“. Из этих слов мне стало понятно, что, во-первых, худшие подозрения насчет того, что с коллекцией Шустера производятся отвратительные манипуляции, оказались правдой, и, во-вторых, что Васильев, возможно, втягивает меня в свои грязные дела. И у меня от гнева и отвращения перехватило дыхание. Когда я справилась с собой, то попросила его больше ко мне не обращаться и забыть мой телефон. <…>

Возвращаюсь к эпизоду с Лентуловым. Когда мне все же показали эту картину, я, конечно, помнила, что такой Лентулов у Шустера в коллекции был, и каталог, где он воспроизводился (кстати, подаренный мне и подписанный Соломоном Абрамовичем) у меня был, но избавиться от ощущения, что это „клон“, после долгого и обстоятельного его изучения, не могла, поскольку не только видела существенные недостатки его исполнения, но и спроецировала на него ситуацию с клонированным Машковым. (К сожалению, это было до изобретения изотопного теста, то есть до того, как я могла бы доказать свое мнение неопровержимо.) Я, кстати, не говорила человеку, у которого смотрела эту картину (очевидно, разыскиваемый Жаголко. — М. З.), о своих сомнениях. Я просто отказалась дать на нее положительное заключение, несмотря на все посулы». Конец цитаты.

Так что если Васильев утверждает, что Баснер дала заключение о том, что подлинная картина Лентулова является подделкой, то Баснер сообщает: подозревая, что внук Соломона Шустера (он и есть упомянутый выше «недоросль»), делающий деньги на коллекции и знаменитом имени деда, принес ей подделку, чтобы она подтвердила ее подлинность, брезгливо дистанцировалась и не дала вообще никакого заключения. Кажется, некоторая разница в двух версиях есть?

Но для предназначенного суду винегрета от шеф-повара Васильева чем больше любого компромата на Баснер, тем лучше.

Аронсон — один или двое?

В июле 2009 г. некий Аронсон принес Баснер поддельную картину Б. Григорьева. Об этом уже знает весь мир. Следствие утверждает, что Баснер состояла или по-прежнему состоит в одной преступной группе с Аронсоном и другими неустановленными лицами, число которых даже не называется ввиду того, что никто, кроме Баснер, не пойман. Они провели операцию по продаже подделки Григорьева.

Но уже с этого момента начинаются странности и неясности. Первая странность состоит в том, что в ходе полицейского следствия по заявлению Васильева Баснер сообщила телефонный номер Аронсона в Эстонии, ему позвонили, он приехал в Петербург и его допросили. Он признал, что получил 180 тысяч долларов за проданную картину Б. Григорьева «Парижское кафе».

Если принять точку зрения следствия, что Аронсон мошенник и продавал вместе с Баснер в составе ОПГ заведомо поддельную картину, то странно, во-первых, что Баснер указала следователям его телефон, а во-вторых, что в 2011 г. Аронсон приехал по вызову следователей в Петербург и дал показания, ничуть не опасаясь, что его задержат, посадят и осудят. Если бы Баснер и Аронсон входили в ОПГ, то Баснер не призналась бы в получении 20 000 долларов комиссионных от Шумакова, а Аронсон так бы спокойно не приехал из Эстонии в город на Неве. Надо уж быть совсем идиотом, чтобы, успешно провернув заведомо мошенническую операцию в 2009 г., потом в 2011 г. заявиться в полицию Петербурга. На самом деле приезд Аронсона в 2011 г. в Петербург как раз и является свидетельством в пользу Баснер: будь Аронсон — Баснер преступной группой, он бы не явился — даже если бы он являлся подставным лицом, как утверждает Васильев. И как минимум сменил бы номер телефона. В любом случае это первая странность детективного сюжета.

Вторая странность связана с позицией Васильева по фигуре Аронсона.

С одной стороны, в своем интервью Васильев сказал, что Аронсона «вообще не было в деле. Он в природе есть, он и сюда приезжал, но он не участвовал реально в этом деле. Он выполнял постфактум роль фиктивного персонажа, отвлекающего внимание на себя. Он появился на стадии доследственной проверки. На этой стадии можно говорить хоть про инопланетян». «Аронсона — по объективным данным: биллинги, кредитные карты и т. д. — не было в России в этот период», т. е. летом 2009 г.

В речи на судебном заседании Васильев также говорил об Аронсоне, настаивал на том, что Аронсон — это трижды судимый уголовник из Эстонии, что он замешан в заказном убийстве, а дома хранил мину. Сведения были добыты Васильевым из Эстонии, он там служил в армии, у него остались высокопоставленные друзья. Кроме того, Васильев нанимал частного детектива. Правда, согласно отложившимся в уголовном деле материалам, три судимости Аронсона получены в Эстонии, и это все мелкие сюжеты. Васильев именовал его «танкистом». На уголовном жаргоне «танкист» — это «боец, бык, гладиатор, атлет», но Васильев, кажется, имел в виду человека, который приходит, дает нужные показания, после чего исчезает. То есть на суде Васильев тоже говорил об Аронсоне как о фикции.

Понятно, что утверждая, будто Аронсон не привозил поддельную картину Баснер, Васильев отменяет ее версию, намекая на то, что доставили ей картину совсем другие люди, а Баснер врет так же, как и в случае отрицания умысла на мошенничество. То есть врет всегда и во всем.

Однако следствие считает Аронсона реальным, а не фиктивным соучастником преступления и включило Аронсона в состав преступной группы, что отражено в обвинительном заключении. То есть не поверило Васильеву, несмотря на все его доказательства, включая отсутствие Аронсона в России летом 2009 г.

Но подробно распространяя сведения про уголовника, принявшего фиктивное участие в деле, Васильев тем самым активно компрометирует Баснер, показывая круг ее общения: террорист, убийца… Вот кого преступная Баснер использовала для дачи фиктивных показаний в свою пользу, вот кто входит в ее компанию, кто с ней заодно!

Третья странность связана с той фотографией Аронсона, которую показал мне Васильев во время интервью. На фотографии изображен атлет с обнаженным торсом, весь в татуировках, с бандитской мордой, рядом с ним на тахте сидела телка, но одетая. Это обычная бандитская фотосессия со всеми фишками: наколки, телки и т. п. На еврея этот бандос похож так же, как я на балерину. Типичный «танкист» — в смысле «бык, атлет». Цель показа мне этой фотографии — убедить меня в том, что Аронсон из Эстонии — бандит и уголовник. Я предложил фотографию опубликовать, но Васильев сразу отказал: думаю, потому, что тогда фотографию увидела бы Баснер. В чем тут опасность?

А в том, что вряд ли с таким бандосом она могла иметь дело. Она бы просто отказала ему ввиду его демонстративно бандитского вида и собственного испуга. Во время интервью Баснер я выяснил, показывали ли ей эту фотографию (нет, не показывали), и подробно пытал ее, как выглядел пришедший к ней летом 2009 г. Аронсон.

Баснер: Был обычный человек, с грамотной речью, недоверия к нему интуитивного не возникло.

Я: А у вас сейчас, после того как проведено следствие, есть уверенность в том, что Аронсон мошенник, уголовник и трижды судим?

Баснер: Нету.

Профессия накладывает отпечаток, и отличить татуированного уголовника с тремя ходками, пусть и по мелочи, замешанного в убийстве и подозреваемого в терроризме, от просто человека любой сможет. Хотя бы речь выдаст.

В итоге у меня возникла собственная версия. На самом деле к Баснер вполне мог приехать «просто» Аронсон, который не знал, что продает подделку, иначе бы он потом не прибыл в Петербург вторично по требованию полиции. Продал в 2009 г. — уехал. Никакой «танкист» не согласился бы на такой риск. Ведь могут и посадить.

А если у Васильева есть высокостатусные друзья в Эстонии, они могли найти данные — тоже на Аронсона, но № 2 — с хорошим «провенансом»: наколки, судимости, мины, убийства… Весь набор. И, главное, отсутствовавшего в Петербурге летом 2009 г., когда по показаниям Баснер к ней приезжал «просто» Аронсон. Тогда получится, что она «врет», а это доказывает ее общую делинквентность, подделку же ей доставила другая мафия, более зловещая и, видимо, лучше укладывающаяся в версию Васильева.

Четвертая странность. На суде Васильев заявил ходатайство о привлечении в качестве свидетеля Сабирова. Напомню, что в интервью Васильев упомянул господина «N., который возил картину во Всероссийский художественный научно-реставрационный центр им. академика И. Э. Грабаря. <…> Этот господин N. даже задерживался на 7 дней, провел их в узилище. Сначала он тоже говорил про Аронсона. И все складывалось во вполне гармоничную картину. N. забрал картину у Аронсона, по просьбе Аронсона сдал ее в центр им. Грабаря на экспертизу, потом получил обратно, отдал Аронсону, а Аронсон отвез картину Баснер, не сказав, что картина была в центре им. Грабаря».

Вот этот «господин N.», я полагаю, и материализовался в Сабирова (кто это, пока неизвестно). Правда, потом Васильев сказал, что Сабиров изменил показания, заявив, что картину Сабирову дал не Аронсон, а некий М., который получил картину прямо в музее, находящемся в центре города. Притом М., по словам Васильева, «тоже был пойман и допрошен. И показал, где он взял эту картину.

— Где?

— В центре города. Адрес известен. Вот вся конструкция баснеровская с Аронсоном в центре и рассыпалась».

Теперь рассудим логически. Допустим, М. получает картину в музее, передает ее Сабирову, Сабиров везет ее в Москву в научно-реставрационный центр им. академика И. Э. Грабаря на экспертизу. Не будем уточнять, о каком музее в случае с поддельной картиной Б. Григорьева идет речь, хотя на суде Васильев не переставая говорил о ГРМ.

Странно, что и Сабирова, и М. задержали и отпустили. Странно и другое. В данном случае возможны только два варианта: из некоего музея этому М. вынесли подлинник (тогда это музейная кража) или подделку (которую изготовили в музее). В обоих случаях странно тащить такую картину из музея прямо в научно-реставрационный центр. Если это подлинник, может обнаружиться кража (вдруг кто-то в ходе экспертизы обзвонит музеи для сопоставления), если заведомая подделка, копия картины из музея — то зачем ее носить в научно-реставрационный центр? С какой целью? Чтобы получить сертификат о поддельности?

Все это вместе настолько странно и непонятно, что напоминает детектив с неудачным и алогичным сюжетом, который писал какой-то совсем неопытный райтер. Все персонажи — какие-то ненормальные. И именно в центр этого абсурда Васильев и загнал Елену Баснер. У меня возникло ощущение, что, не имея доказательств вины Баснер, он решил опутать ее сетью «непоняток», а суд запутать непроверяемыми алогизмами в надежде, что все под шумок произойдет так, как он хочет, в соответствии с известным анекдотом: «Именно отсутствие доказательств и убедило судью в том, что обвиняемый является коварным, изощренным преступником, не оставляющим следов, и потому заслуживает самого сурового наказания».

Михаил Золотоносов

Цит. по: Институт региональной прессы. 25.02.2015, Новость // Wayback Machine: Internet Archive. 19 октября 2017 г. В настоящее время статья «Васильевский спуск» из интернета удалена. Прочитать ее можно только в этой книге.

Приложение 2

Переписка с журналистом «Радио Свобода» Дмитрием Волчеком

On 14 Aug 2016, at 16:33, Andrey <… > wrote:

Уважаемый господин Волчек, Вы бы, хоть для журналистской объективности, взяли трехминутный комментарий у меня. Ведь Золотоносов лжет и не краснеет. Не было никакого Аронсона. Этот человек не пересекал границ России в период манипуляций с фальшивкой. Это нанятый эстонский уголовник, обеспечивший Баснер подобие алиби, развалившееся в суде и на предварительном следствии.

Подделка находилась у Баснер дома с 6 по 11 июля 2009 года. Она торопила с продажей посредника Шумакова, говоря, что на работу есть покупатель в Москве. И так далее. Особенно лживым выглядит утверждение о безупречном послужном списке Баснер. Множество подтвержденных ей фальшивок, в том числе непосредственно связанных с музеем.

До покупки фальшивки мной она была на экспертизе в Центре Грабаря, где была признана подделкой. Этот факт утаили.

Сдавал туда картину человек, знакомый с Баснер. Помощник ее хорошего знакомого Белевича.

Все эти факты, собранные мной и следствием, суд демонстративно игнорировал.

Так же, как и Золотоносов, который в представленном Вами тексте не упоминает, что апелляционная инстанция изменила приговор районного суда, вернув мне право отстаивать свои интересы в гражданском процессе. Баснер, напомню, был предъявлен иск на 16 000 000 рублей.

Я совершенно не призываю Вас соглашаться со мной. Просто напоминаю об объективности.

С уважением

Андрей Васильев

От: Dimitri Voltchek <…>

Дата: воскресенье, 14 августа 2016 г., 17:45

Кому: Andrey ‹…›

Тема: Re: интервью Золотоносова

Уважаемый господин Васильев! Благодарю за письмо. Да, мне следовало обратиться к Вам, Вы правы. Мне тоже версия Золотоносова показалась чересчур однобокой, но передача посвящена его книге. Предлагаю сделать так: я собираюсь завтра опубликовать расшифровку интервью с Золотоносовым. Давайте я дополню публикацию Вашим комментарием на пару абзацев?

On 14 Aug 2016, at 22:17, Andrey <…> wrote:

Уважаемый господин Волчек, я хотел бы прежде всего объяснить мотивы моего обращения в полицию и многолетнего бодания с дубом российских правоохранительных институтов.

В мае 2011 года Русский музей окончательно подтвердил, что я купил при посредничестве Шумакова у Баснер фальшивую картину. Одновременно — частным образом — мне предложили ликвидировать документальные следы официального пребывания фальшивки на экспертизе и получить от сотрудников музея неофициальное заключение о подлинности, чтобы я мог продать фальшивку и компенсировать ущерб. Мне эта инициатива показалась неприемлемой, потому что я не торгую подделками и потому что сама фальшивка была изготовлена с музейного оригинала, который не выставлялся и не публиковался, что, как ни крути, возмутительно. И имеет большое общественное значение. Ведущий музей национального искусства не может быть эталонной базой для подделок.

В разговоре со мной Баснер заявила, что в музее находится фальшивка, а она продавала настоящую картину. Как Вы понимаете, выбор между ролями скупщика краденого и покупателя подделки не для всех под силу. Все дальнейшие события диктовались не мной, а тем сопротивлением, которое оказывалось музейщиками, полицейскими и прочими вольными или невольными участниками этой драмы моему вполне законному желанию вернуть свои деньги и возвратить подделку жуликам.

Одновременно, разумеется, все отчетливее вставал вопрос, а каким же образом, кем и когда была изготовлена эта подделка.

Следствию пришлось преодолевать рубежи коллективной обороны, которую язык не повернется назвать корпоративной солидарностью, а только круговой порукой.

Книга господина Золотоносова — я могу судить о ней лишь по статьям, читанным мной в журнале «Город 812» — представляет собой очевидно наиболее полное собрание всех этих плутовских уловок, направленных на то, чтобы уйти от ответственности.

Самой яркой страницей в этой эпопее является, безусловно, привлечение в качестве «чистильщика» эстонского уголовника Аронсона.

Я мог бы согласиться с суждением Золотоносова о моем аморализме, потому что у нас с ним и его референтной группой действительно разная мораль. И разные представления о добре и зле.

Если Вам будет угодно, я охотно дам аргументированный комментарий относительно каждого конкретного суждения, но пока ограничусь лишь одним. Золотоносов неоднократно подчеркивал, что я «хочу посадить Баснер на 10 лет».

Легко поднять мои высказывания, опубликованные за последние годы, доказывающие, что я являюсь принципиальным противником лишения свободы за ненасильственные преступления. Вот, например:

Андрей Васильев: «Видит бог, я сделал все, что в моих силах, чтобы эта история оставалась в рамках гуманитарного поля. Я не арестовываю людей, я частное лицо, и я никоим образом не повинен в том, что сейчас случилось с Еленой Баснер. Кроме одного обстоятельства: что я в свое время написал заявление в полицию, потому что я считал тогда и считаю сейчас, что стал жертвой мошенничества. <…> Я являюсь принципиальным противником содержания под стражей людей, которые обвиняются или подозреваются в ненасильственных преступлениях. https://slon.ru/russia/delo_ eleny_basner_za_chto_sudyat_iskusstvovedov_v_peterburge_-1053097.xhtml

Кстати, Золотоносов нигде не упоминает в обширном интервью, что суд второй инстанции изменил приговор Дзержинского суда, предоставив мне право отстаивать свои права в гражданском суде.

Напомню, что госпоже Баснер был предъявлен иск на 16 миллионов. На мой взгляд, это судебная кодификация ее действий как продавца подделки, а не постороннего объективного эксперта, совершившего непреднамеренную ошибку.

С уважением,

Андрей Васильев

От: Dimitri Voltchek <…>

Дата: воскресенье, 14 августа 2016 г., 23:46

Кому: Andrey <…>

Тема: Re: интервью Золотоносова

А какой, на Ваш взгляд, резон у Золотоносова так искажать ситуацию?

On 15 Aug 2016, at 10:32, Andrey <…> wrote:

Доброе утро! Я далек от того, чтобы видеть в «методологии» Золотоносова корыстные мотивы. Хотя люди, стоящие за Баснер, безусловно должны быть ему благодарны.

Я также далек от демонизации самой Баснер. Она во многом оказалась заложницей обстоятельств, собственного легкомыслия и неразборчивости в связях.

В этой истории есть своя диалектика, которую часто не улавливает посторонний читатель, видящий ситуацию «здесь и сейчас».

Когда я обратился в полицию, а «друзья» Баснер поставили ей Аронсона, то все должно было замкнуться на иностранце, давшем объяснение, что это его фамильная картина, принадлежавшая его бабушке.

Представьте себе, каких титанических усилий стоило ПРОЦЕССУАЛЬНО доказать, что в этой семье никогда не было никаких картин, что он не пересекал границу.

Что фальшивка могла быть изготовлена только с музейного эталона, что сам эталон подвергался непонятным вмешательствам!

Что в музее проводилось нелегальное фотографирование и т. д.

Представьте себе, что все выводы относительно музейной вещи удалось закрепить в судебных экспертизах. И все эти экспертизы радикально противоречили музейным официальным письмам, которые они писали в Минкульт.

Дав показания об Аронсоне, Баснер, когда ее задержали, оказалась их заложницей и была вынуждена держаться их до конца.

В результате получились отмеченные судьей в приговоре неустранимые противоречия, которые по закону были истолкованы в пользу обвиняемой.

Хотя можно было их истолковать и как преступный сговор. Это мнение прокуратуры и следствия.

Так вот, о Золотоносове. При первой и единственной нашей осмысленной встрече, когда я давал ему интервью, он мне сказал, что его совершенно не интересует событие преступления, а он заинтересован в том, чтобы вытащить Баснер.

Мой ответ, что Баснер сама по себе никого не интересует, а нужно лишь, чтобы она дала показания на тех персонажей, что принесли ей картину, его не очень устроил, потому что при таком раскладе Баснер все равно оказывалась на скамье подсудимых.

Я думаю, что его позиция продиктована примитивной структуризацией российского общества, разделенного на «наших» и «ненаших». Де-факто антропологическая «дуальная организация».

Для него коллективная идентичность группы, спаянной крепкими сверстническими, ценностными и даже органическими признаками, значительно выше каких-то мелких прегрешений одного из членов на стороне.

Не знаю, как в книге, но в статьях в самых ответственных местах он явно злоупотреблял местоимением «мы». Таким образом, угроза Баснер де-факто воспринималась как угроза целой группе, что теоретически действительно могло быть с учетом наших СМИ определенного толка. Меня эта перспектива тоже тревожила. Азадовский, который прекрасно знает всю историю с самого начала и с которым я перестал разговаривать после того, как он начал писать доносы депутату Вишневскому с целью повлиять на позицию «Новой газеты», сказал мне в начале истории, что даже если я прав, то мне лучше просто помолчать, потому что такие обвинения влекут за собой угрозу обвинений интеллигенции как группы.

Поверьте, что я много думал об этом и сознавал все последствия для себя. И все же — по долгом размышлении — я принял решение действовать так, как действовал.

Золотоносов называет меня лузером, наделяя это слово пейоративным содержанием, хотя, на мой взгляд, лучше проиграть отстаивая правду, чем выиграть играя за музейных воришек. Что может быть отвратительнее последнего?

Моя же позиция совершенно иная. Я человек довольно аутичный, и любой коллектив вызывает у меня страх и неприятие. Как ни странно, наиболее полно моя позиция выражена в телефонном комментарии, который я дал накоротке в день вынесения оправдательного приговора какой-то газете: http://www.mk.ru/culture/2016/05/17/postradavshiy-ot-iskusstvoveda-basner-ob-opravdatelnom-prigovore-poddelshhikov-prikryl-ugolovnik.html

Мне лень искать многочисленные цитаты из Золотоносова про то, как они все сидели и хохотали.

Хотя, вот цитата из ближайшей подруги Баснер госпожи Арской:

Сегодня город Санкт-Петербург (б. Ленинград) проголосовал всем экспертным, искусствоведческим, художническим сообществом „за“ т. н. мадам… Пришли сотрудники ГРМ, музея Этнографии, Театрального музея, пришли многие художники.

Но Е. В. Баснер — уникально знающий живопись начала 20 века специалист.

И мы как обращались к ней за мнением — так и продолжим.

Вот так бывает: одна судьба против другой.

Одной верят, другой — нет.

Тут же вопрос многолетней репутации, совершенно не ангажированной никакими обстоятельствами

Баснер жизнью заслужила доверие. А Васильев — категорически: нет.

А вот и сам Золотоносов:

…суд признал, что Васильев лузер: купил подделку, хотя изучал ее 4 дня, проиграл суд Шумакову, с которого требовал 250 000, проиграл суд по уголовному делу. Проиграл все что только можно. Надо было видеть физиономии его жены и Шкуренок, мы смотрели и любовались их переживаниями. Васильев тоже сидел как оплеванный. А судья 45 минут трамбовала обвинительное заключение Следственного комитета, выступление государственного обвинителя Лытаева, который на суд вообще не пришел, видимо зная, что будет утрамбован, а также выступление представителя потерпевшего Семенова. Пока она не растерла их в пыль, она не закончила чтение приговора.

По всем пунктам обвинения Баснер оправдана, в гражданском иске на 16,5 млн Васильеву отказано, с Баснер снята подписка о невыезде, она имеет право на реабилитацию и компенсацию.

Как видите, это просто разная философия, разные взгляды на жизнь с совершенно различных точек зрения.

Если у Вас будут вопросы или я еще как-либо смогу быть Вам полезен, то мой телефон +7-921-905…

С уважением,

Андрей Васильев

От: Dimitri Voltchek <…>

Дата: вторник, 16 августа 2016 г., 10:30

Кому: Andrey ‹…›

Тема: Re: интервью Золотоносова

Андрей, здравствуйте!

То есть, если называть вещи своими именами, Вы думаете, что евреи-либералы выгораживают свою? Меня эта версия нисколько не шокирует, хотя я вроде бы и сам отношусь к той же социально-этнической категории. Более того, я первым делом об этой версии и подумал.

Но должен признать (и это я говорил Золотоносову), что сама история одной подделки меня не очень интересует. Я сам коллекционер (собираю чешский авангард) и знаю эту среду. Интересна, в первую очередь, индустрия подделок и вовлеченность в нее государства. Вы убеждены, что в Русском музее работает некая группа фальсификаторов? Когда, по Вашему мнению, была изготовлена картина Григорьева?

С уважением,

Дмитрий

On 16 Aug 2016, at 17:24, Andrey <…> wrote:

Добрый день, постараюсь отвечать по пунктам. Меня как раз несколько шокирует такое наименование — евреи-либералы. Потому что под органикой я имел в виду некоторые золотоносовские комплексы (они описаны и каталогизированы широким спектром авторов от Левинтона, Эткинда и Топорова до Солженицына и Кожинова) и скорее биологическое, лишенное содержательного наполнения, кучкование команды поддержки. Даже если в их среде и звучит этническая компонента в качестве одного из мотивов для защиты попавшего в беду члена, то я ее стараюсь избегать. Хотя Золотоносов, разговаривая со мной, внимательно изучал мое лицо, говоря, что нос у меня еврейский, а вот глаза — нет.:)

Что касается либерализма, то я старался все время действовать в рамках правового поля и НИ РАЗУ не заплатил никому ни копейки. Тот факт, что я никак не влиял на суд, удостоверяется оправдательным приговором. Что касается противной стороны, то на протяжении долгого времени они сдерживали возбуждение уголовного дела, влияли через свои связи в прокуратуре и в полиции. (Адвокаты Баснер — одна бывший высокопоставленный следователь с мужем-прокурором, другая — бывший судья.) Возможно, они и позиционируют себя вербально как либералов, но поведенчески это вряд ли усматривается. Так что либералом — в классическом понимании, а не российском — скорее я назвал бы себя.

Хотя, конечно, я упустил из виду некоторый корпоративный интерес, потому что все эти музейщики немного приторговывают, все принимают участие (за единичными исключениями) в коммерческой экспертизе. Естественное в этой среде опасение — «а вдруг такое случится со мной?».

Теперь о музее и группе фальсификаторов. Я бы все-таки развел их в разные (но близкие друг к другу) сектора художественного рынка.

Он так устроен, что картину невозможно продать без экспертизы. Поэтому есть несколько групп, специализирующихся на изготовлении подделок, и есть устойчивые связи с определенными людьми в музее, выполняющими экспертные исследования для частных лиц. Это трудно описываемый в определенных — тем более, процессуально — категориях пласт жизни. Ни один суд и даже опер, сидящий на борьбе с преступлениями в сфере искусств, не усмотрит во фразе «Слушай, есть Шишак. Вполне может исполнять обязанности. Давай встретимся» совершенно конкретного предложения участвовать в продаже фальшивой картины Шишкина. В этом и состоит неимоверная сложность расследования такого рода преступлений, тем более, что у фигурантов всегда при себе может оказаться бумажка за подписью какого-нибудь всемирного эксперта, полагающего, что картина является подлинником.

Русский музей, однако, пошел немного дальше общепринятых норм. Они у себя организовали, помимо официальной экспертизы, еще и нелегальные, т. н. «тройки». Т. е. имитации музейных бумаг, заверенных печатью отдела кадров музея, но не датированных. Кроме того, целый ряд фальшивок, признанных таковыми музейной экспертизой, перекочевывал в Скандинавию и там всплывал как подлинники в каталогах Буковски и с заключениями Баснер. А потом продавался и выплывал вновь в каталогах подделок. Все это раскопал я, и этот материал доказывается стопроцентно.

И опять же я не демонизирую Лену. Она стала отчасти жертвой своей доверчивости, потому что люди, предоставившие ей этого Григорьева, до этого — это мое предположение, основанное на устных интервью — помогли ей с оформлением патента в Швеции.

У них были большие планы и радужные перспективы, которые полностью разрушило «дело Баснер». Со мной говорили различные персоны, упрекавшие меня в том, что я «разрушил миллионный бизнес».

Я приложу к этому письму некоторые документы — на самом деле их море, — чтобы у Вас сложилось впечатление, о чем идет речь.

1. Это типичный образец «тройки» ГРМ. Ни даты, ни адресата. Такую картинку могут принести с места преступления, и ГРМ ее легализует. Но чаще всего это фальшивка. Когда экспертов спрашивают, кто принес, они говорят: «Не помню».

2. Хрестоматийная картина Уотерхауса из Тейт

3. «Нечто» из ГРМ

4. Серов — Анна Павлова из ГРМ — http://www.virtualrm.spb.ru/ node/4141

5. Баснеровское экспертное творчество. Эта картина находилась у тех же людей, что предоставили ей моего «Григорьева». Когда картину принесли в ГРМ, сотрудники сказали, что это фальшивка, но писать никакого заключения не будут, чтобы не повредить Баснер. Если Вы задумаете делать передачу или что-то вроде этого, то я Вам предоставлю все материалы. В том числе и никому неизвестные. Проблема российской экспертизы не в том, что она связана с организованной преступностью, а в том, что невозможно понять, где академическая деятельность, где честный рынок, где афера, а где уже чистый криминал. Все так переплетено.

6. Теперь по поводу картины Григорьева. Она была изготовлена при подготовке книги о Григорьеве, которую издавал Шумаков. Этому есть доказательства. Он получил полный комплект фотографий вещей из ГРМ и передал дубликат этих фото одному питерскому галеристу-дилеру, интересующемуся Григорьевым. Этот же дилер один из известнейших изготовителей фальшивок. Это где-то 2003–2005 годы.

С уважением,

Андрей Васильев

От: Dimitri Voltchek <…>

Дата: среда, 17 августа 2016 г., 9:09

Кому: Andrey <…>

Тема: Re: интервью Золотоносова

Добрый день! Благодарю за обстоятельный и очень интересный рассказ. Это очень любопытная тема, требующая большой подготовки. Я постараюсь ею заняться, буду собирать материал, поговорю со знающими людьми. Вам наверняка известно имя Сергея Григорьянца, я его знаю еще с советских времен, расспрошу его и других коллекционеров и к Вам еще буду обращаться за консультацией. Спасибо, и не сердитесь, пожалуйста, за то, что я дал слово Золотоносову, это была просто передача, посвященная его книге. Судя по комментариям к публикации, читатели отнеслись к его версии скептически.

С уважением и наилучшими пожеланиями,

Дмитрий

On 17 Aug 2016, at 10:31, Andrey <vassiliev@peterlink.ru> wrote:

Дорогой Дмитрий, спасибо Вам! Я отношусь к инвективам Золотоносова как к знакам признания, что я сделал нечто полезное. Ведь без этого уголовного дела у нас не было бы процессуальных доказательств. Эта фальшивка Григорьева так до сих пор и числилась бы во мнении баснеровских подруг подлинником, а экспертиза ГРМ объяснялась бы интригами Петровой. Если Вы задумаете делать передачу на эту тему, то я Ваш преданный помощник, но тут очень важно держаться фактов, документов, а не «народных чаяний» с обеих сторон.

Существует целая индустрия производства подделок русского искусства, но ее не надо путать с неправильной атрибуцией старых вещей, переподписыва-нием западных работ на русский лад, формированием фальшивого провенанса и пр. уловок.

Они тоже опасны, но все же являются детским лепетом по сравнению с фабрикацией альтернативной истории искусства с использованием музейных эталонов и с участием музейных жуликов.

Вот несколько документов, и я умолкаю, потому что, возможно, уже утомил Вас своими письмами. Я не умею писать коротко, а поскольку я собираю (уже собрал) материал для книги, то я могу часами обо всем этом говорить.

1. Вот абсолютно фальшивый Татлин. Обратите внимание, он в экспертизах, как чемодан в гостиничных наклейках. Это знаменитая коллекция фальшаков Натанова. Сейчас в Германии уголовное дело расследуется.

2. 2–3 — Баснеровская «экспертиза» на клонированную картину Кустодиева «Девушка на Волге». Ни даты, ни указания, кому выдано это заключение. На вопрос кому и когда, ответ «не помню».

3. Баснеровская экспертиза на абсолютно фальшивого «Сапунова», проданного на аукционе Буковски. Принадлежал той же команде, что поставила ей моего «Григорьева».

4. Этот «Сапунов» в каталоге Буковски.

5. Подлинная картина Судейкина из коллекции Авена, с которой был изготовлен фальшивый Сапунов — http://www.art-catalog.ru/picture.php?id_picture=15591

Надумаете делать передачу, пишите, звоните. Я всегда открыт для честного разговора. Да и бесчестного тоже — см. Книгу Золотоносова:)

Я ее, впрочем, пока читать не хочу. Одной из основных его целей, как мне представляется, была деморализация противника. Компромата на меня они не нашли — а как искали! — в результате объявили сумасшедшим.

Это так по-советски!

Искренне Ваш,

Андрей Васильев

От: Dimitri Voltchek <VoltchekD@rferl.org>

Дата: среда, 17 августа 2016 г., 20:17

Кому: Andrey <vassiliev@peterlink.ru>

Тема: Re: интервью Золотоносова

Андрей, Вы прекрасно пишете. Не хотите ли написать полемическую статью о подделках, упомянув и историю с Баснер? Я бы с удовольствием опубликовал.

Приложение 3

«В круге Малевича» оказались сомнительные картины

Газета «Коммерсантъ С-Петербург» № 62 от 07.04.2001, с. 2

В Государственном Русском музее только что закрылась выставка «В круге Малевича. Соратники, ученики, последователи в России 1920-1950-х годов». Одновременно проходила выставка самого Казимира Малевича, в связи с которой была поднята нашумевшая проблема передатировок его поздних работ. В случае с выставкой его соратников тоже возникла проблема, но совсем иного толка — специалисты предполагают, что в экспозиции были две поддельные картины Эль Лисицкого.

Выставка «школы Малевича» объединила его учеников и последователей. Кто-то из его учеников менее известен — Ермолаева, Суетин, Стерлигов, кто-то из соратников, напротив, очень знаменит, как Эль Лисицкий. Цены на его живописные работы очень высоки (к примеру, одна из его графических работ не так давно оценивалась в 200 тыс. фунтов стерлингов).

На выставке были представлены три работы Лисицкого из знаменитой серии «Проунов», предоставленные частными владельцами. Одна происходит из российского собрания и, в общем, не вызывает сомнений ни по своему провенансу (истории происхождения вещи и перечню имен владельцев, в чьи руки она последовательно переходила), ни по художественному качеству, ни по результатам экспертиз. Одна из экспертиз проведена профессором Дмитрием Сарабьяновым, а комплекс технологических — ГосНИИ реставрации.

Две другие живописные работы взяты из немецкого и швейцарского частных собраний. По их поводу в немецком журнале Art.Kunstmagazin (#3, 2001) появилась публикация, утверждающая, что выставленные в ГРМ вещи Лисицкого вызывают «законное сомнение». Издатель каталога выставки Иосиф Киблицкий, отвечая на вопрос журнала, сослался на экспертизу Государственной Третьяковской галереи (ГТГ).

В Петербурге разговоры о предполагаемой недостоверности этих вещей начались сразу после того, как они были выставлены. Скандал разразился во время научной конференции, прошедшей на выставке в марте этого года. На ней выступила известная исследовательница русского авангарда Александра Шатских, автор монографии о Малевиче и статьи, посвященной творчеству Эль Лисицкого в объемистом каталоге этой самой выставки. Она высказала свое возмущение в довольно резкой форме: «Я не могу молчать, ведь то, что здесь выставлены эти вещи, дискредитирует музей». Обвинение достаточно серьезное, чтобы к нему прислушаться. До сих пор никто так явно Русский музей не обвинял. Кураторы выставки получили обе эти вещи от их владельцев, с экспертизой ГТГ, подписанной сотрудником музея Марией Валяевой. И отнеслись к обеим работам с известным доверием, уважая мнение московских коллег. Но на конференции выступила сотрудница ГТГ Татьяна Горячева, заявившая о том, что она принадлежит к той группе сотрудников ГТГ, которые категорически против того, чтобы «авторизовать эти вещи как принадлежащие Эль Лисицкому».

Аукционные дома сталкиваются с тем же вопросом, но при возникновении сомнений или споров картины просто снимаются с торгов. В каталоге выставки, к которому будут обращаться за справочной информацией, обе работы Эль Лисицкого воспроизведены во всей красе. Скандал на конференции в Мраморном дворце актуализировал проблему, давно известную антикварам и музейщикам — экспертиза даже казалось бы почтенных специалистов уже мало кого убеждает.

АЛЕКСЕЙ НЕГОДАЕВ

Ъ попросил кураторов выставки «В круге Малевича. Соратники, ученики, последователи в России 1920-1950-х годов» прокомментировать создавшееся положение.

Ирина Карасик:

— У нас не было достаточно серьезных аргументов, чтобы сразу же отводить эти работы. Чтобы решить вопрос об авторстве Эль Лисицкого, нам нужен эталонный материал для полномасштабного исследования. Правда, есть исследователи, отвергающие технологическую экспертизу — можно подделать так, чтобы все соответствовало.

Елена Баснер:

— Нам нужна была для проведения нашей экспертизы какая-то эталонная вещь. В нашем собрании их нет, и мы обращались за помощью в Дюссельдорф, в художественный музей земли Северный Рейн — Вестфалия, владеющий одним из «Проунов». Для нас было бы большим подспорьем, если бы они прислали нам рентгенограмму, снимок в инфракрасном излучении. Любой крупный музей располагает такими техническими возможностями, и то, что они нам отказали, нас удивило. Есть «Проун» и в Гарварде, но оттуда нам ответили, что он никогда не исследовался. Атрибуция — очень сложная область, и хотелось бы в ней работать коллегиально. Специалистам обязательно нужно создавать общую базу данных на эталонные работы. И заводить архивы на сомнительные вещи.

К статье из Приложения 3 я хотел бы добавить несколько интересных фактов. Фальшивые «Лисицкие», судя по данным из каталога ГРМ «В круге Малевича», были предоставлены музею анонимными собирателями из Германии и Швейцарии. На тот момент (2003 г.) все удовлетворились этим объяснением.

Прошло пятнадцать лет. В Генте произошел громкий скандал, вызванный экспозицией, состоящей только из сомнительных вещей, принадлежащих Игорю Топоровскому.

В пояснениях, данных прессе, коллекционер рассказал, что приобрел скандальные предметы у некоего Камо Манукяна, а тот, в свою очередь, якобы унаследовал их от своего родственника Иосифа Абгаровича Орбели, бывшего много лет директором Государственного Эрмитажа.

Для любого мало-мальски осведомленного и вменяемого человека эта история выглядит фантастически, но меня заинтересовала следующая малоприметная деталь.

Камо Манукян издал в Ереване на армянском языке книгу под скромным названием «Fortuna». Насколько я понимаю, она посвящена самому автору и, помимо прочих вопросов, затрагивает и тему коллекционирования живописи. В книге приведено множество фотографий и среди них один из «Лисицких», якобы предоставленный Русскому музею каким-то западным коллекционером.

Чутье подсказывает, что, при желании, не составит никакого труда установить документально имена участников аферы с экспонированием в ведущем музее национального искусства фальшивых произведений.

Приложение 4

Образцы недатированных «экспертиз», подписанных Еленой Баснер

Обращает на себя внимание отсылка в конце первого документа к предполагавшемуся к выходу в свет изданию «„Странная ломка миров живописных…“: Мастера русского авангарда» (СПб.: Золотой век). Библиографические справочники такой книги с названием, заимствованным из стихотворения Велимира Хлебникова, не зафиксировали. То ли она так и не была подготовлена, то ли это было просто завлекающей рекламной дезинформацией. Современный художественный рынок знает несколько исследователей, на протяжении десятилетий оповещающих о себе как об авторах предполагаемого каталога-резоне того или иного художника. Часто эти сведения так и остаются на уровне благих самопожеланий.

Издательство «Золотой век» принадлежало, а возможно, принадлежит и сейчас Леониду Ивановичу Шумакову, пробавлявшемуся, помимо книгоиздательской деятельности, активной торговлей фальшивыми картинами, часть из которых, очевидно, должна была «подкрепляться» публикациями в его изданиях.

Недатированная и безадресная «экспертиза» сомнительной картины Ольги Розановой (архив автора). С. 1

Недатированная и безадресная «экспертиза» сомнительной картины Ольги Розановой (архив автора). С. 2

Недатированная и безадресная «экспертиза» фальшивой картины, выдававшейся за подлинное произведение Николая Сапунова. Была продана с этой «экспертизой» на шведском аукционе Bukowskis

Недатированная и безадресная «экспертиза» сомнительной работы Валентина Серова (архив автора). С. 1

Недатированная и безадресная «экспертиза» сомнительной работы Валентина Серова (архив автора). С. 2

Недатированная и безадресная «экспертиза» сомнительной работы М. С. Сарьяна (архив автора)

Мнение о картине, приписываемой М. Сарьяну, и экспертизе Е. В. Баснер, выраженное внучкой художника, директором ереванского дома-музея Мартироса Сарьяна Рузан Сарьян (архив автора). С. 1

Мнение о картине, приписываемой М. Сарьяну, и экспертизе Е. В. Баснер, выраженное внучкой художника, директором ереванского дома-музея Мартироса Сарьяна Рузан Сарьян (архив автора). С. 2

Безадресная и недатированная «экспертиза» сомнительной картины А. В. Куприна (архив автора)

Безадресная и недатированная «экспертиза» картины, приписываемой С. И. Дымшиц-Толстой (архив автора). Авторство было опровергнуто официальной экспертизой ГТГ

Приложение 5

Неофициальные «экспертизы» ГРМ

Образцы так называемых «троек» — документов, имитирующих официальные экспертные заключения. Они подписаны тремя действующими сотрудниками ГРМ и заверены печатью отдела кадров. Эти бумаги выдавались без какого-либо официального оформления за наличный расчет. Судить о достоверности приводимых в них сведений не представляется возможным.

Безадресное и недатированное «экспертное заключение» об исследовании картины А. Н. Мордвинова

Безадресное и недатированное «экспертное заключение» об исследовании рисунка Бориса Григорьева «Мужской портрет»

Безадресное и недатированное «экспертное заключение» об исследовании картины Н. К. Пимоненко

Безадресное и недатированное «экспертное заключение» об исследовании картины Е. Волкова

Безадресное и недатированное заключение о комплексном технологическом исследовании сомнительной картины О. В. Розановой «Супрематическая композиция». С. 1

Безадресное и недатированное заключение о комплексном технологическом исследовании сомнительной картины О. В. Розановой «Супрематическая композиция». С. 2

Безадресное и недатированное заключение о комплексном технологическом исследовании сомнительной картины О. В. Розановой «Супрематическая композиция». С. 3

Приложение 6

Судьба художественного наследия Марии Марковны Джагуповой

Список картин, оставшихся после смерти художницы М. М. Джагуповой, имеющих художественную и музейную ценность, переданных 28 сентября 1976 года инспектором госдоходов Октябрьского райфинотдела г. Ленинграда Мещеровой Р. З. представителю Ленинградского отделения художественного фонда Морозовой Г. А.

1. «Чабан», 76^95, холст, масло

2. «Подруги», 75^101, холст, масло

3. «Вокзал», 65x76, холст, масло

4. «Берег моря», 42x56, холст, масло

5. «Пейзаж с деревом», 42x57, холст, масло

6. «Мать с детьми», 45x57, холст, масло

7. «Горная дорога», 34x49, холст, масло

8. «Городской пейзаж с деревом», 59x59, холст, масло

9. «Натюрморт с хлебом», 65x81, холст, масло

10. «Южный пейзаж с тополями», 64x74, холст, масло

11. «Кувшинки», 64x60, холст, масло

12. «Пейзаж с бассейном», 62x74, холст, масло

13. «Деревья», 49x65, холст, масло

14. «Пляж», 67x71, холст, масло

15. «Горное селение», 50x67, холст, масло

16. «Пейзаж у церкви», 56x76, холст, масло

17. «Натюрморт с яблоками», 68x81, холст, масло

18. «Поселок на берегу», 59x69, холст, масло

19. «Женщина в шляпе», 51x64, холст, масло

20. «Женщина в красном берете», 51x66, холст, масло

21. «Портрет женщины в синем», 45x56, холст, масло

22. «Зимний пейзаж», 45x58, холст, масло

23. «Цветы», 58x75, бумага, акварель

24. «Элен», 45x59, бумага, акварель

25. «Дорога», 44x58, холст, масло

26. «Девочка с розами», 35x64, холст, масло

27. «Мужской портрет», 45x57, холст, масло

28. «Пейзаж в горах», 46x56, холст, масло

29. «Аллея», 50x56, холст, масло

30. «Пейзаж с розовыми горами», 36x53, бумага, темпера

31. «Портрет Ананты», 44x56, холст, масло

32. «Пейзаж с домами», 48x65, холст, масло

33. «Пейзаж с кипарисами», 50x67, холст, масло

34. «Обрыв», 49x64, холст, масло

35. «Женщина в красном», 54x70, холст, масло

36. «Провинциальная улица», 42x53, холст, масло

37. «Натюрморт с рыбой», 50x65, холст, масло

38. «Женщина в оранжевом», 44*56, холст, масло

39. «Южный пейзаж», 50*65, холст, масло

40. «Пейзаж с домом», 50*65, холст, масло

41. «Пейзаж с речкой», 65*75, холст, масло

42. «Пейзаж с дорогой», 46*51, холст, масло

43. «Городской пейзаж», 44*55, холст, масло

44. «Портрет юноши в тюбетейке», 44*55, холст, масло

45. «Нефтепромыслы», вариант, 48*62, холст, масло

46. «Солнце у подножья горы», 34*42, холст, масло

47. «Пейзаж с пастухом», 65*51, холст, масло

48. «Аллея на берегу моря», 52*50, холст, масло

49. «Купол церкви», 44*33, холст, масло

50. «Цветы с яблоком», 42*31, холст, масло

51. «Обрыв к морю», 58*50, холст, масло

52. «Женщина с брошью», 50*44, холст, масло

53. «Женщина в белой шали», 67*55, холст, масло

54. «Купальщица», 59*48, холст, масло

55. «Вид крепости», 57*76, холст, масло

56. «Прибой», 55*50, холст, масло

57. «Женщина с маками», 45*56, холст, масло

58. «Южный город», 59*60, холст, масло

59. «Женщина в черной шапке», 67*49, холст, масло

60. «Женщина в синем с шарфом», 63*49, холст, масло

61. «Домик», 74*59, холст, масло

62. «Бакинский пейзаж», 60*59, холст, масло

63. «Поселок», 65*49, холст, масло

64. «Женщина у моря», 61*71, холст, масло

65. «Пейзаж с красными домами», 49*57, холст, масло

66. «Сирень», 55*43, холст, масло

67. «Горный пейзаж», 59*70, холст, масло

68. «Прибой», 59*69, холст, масло

69. «Южный пейзаж», 53*69, холст, масло

70. «Женщина в войлочной шляпе», 44*62, бумага, акварель

71. «Натюрморт с цветами и фруктами», 103*66, холст, масло

72. «Пейзаж с отарами», 106*67, холст, масло

73. «Судак», 58*67, холст, масло

74. «Натюрморт с лиловой вазой», 78*58, холст, масло

75. «Букет красных и белых цветов», 78*57, холст, масло

76. «Женщина в национальном костюме», 99*74, холст, масло

77. «Школьницы», 94*79, холст, масло

78. «Кубанская колхозница», 93*85, холст, масло

79. «Молодая мать», 94*85, холст, масло

80. «Настурции», 74*105, холст, масло

81. «Натюрморт с вазами и овощами», 87*95, холст, масло

82. «Городок аттракционов», 59*74, холст, масло

83. «Отъезд», 50*36, холст, масло

84. «Пейзаж с рекой», 58*74, холст, масло

85. «В парке», 51*81, холст, масло

86. «Городской пейзаж», 58*74, холст, масло

87. «Южный пейзаж», 56*77, холст, масло

88. «Пейзаж с домом», 57*74, холст, масло

89. «Обнаженная», 76*57, холст, масло

90. «Портрет учительницы», 69*79, холст, масло

91. «Пейзаж с церковью», 64*75, холст, масло

92. «Цветы в кувшине», 91*70, холст, масло

93. «Нефтепромыслы», 80*95, холст, масло

94. «Мимоза», 106*70, холст, масло

95. Этюды, масло, бумага, картон в количестве 18 штук

Указанное в акте имущество в количестве 113 штук сдала инспектор госдоходов Октябрьского райфинотдела Мещерова Р. З.

Указанное в акте имущество в количестве 113 штук приняла представитель ЛОХФ Морозова Г. А.

* * *

Список картин М. М. Джагуповой, направленных на реализацию в магазин номер 24

Ленкомиссионторга по Акту Описи и Оценки номер 24 от 8, 12 октября 1976 года

1. «Женщина с сумочкой», 81*142, холст, масло, товарный ярлык 434161, цена 50 рублей

2. «Женщина с зонтиком», 83*132, холст, масло, т/я 434162, цена 40 рублей

3. «Мать с дочерью», 76*101, холст, масло, т/я 434163, цена 50 рублей

4. «Скрипач» (не закончена), 109*140, холст, масло, т/я 434164, цена 50 рублей

5. «Мужская фигура на синем фоне» (не закончена), 140*100, холст, масло, т/я 434165, цена 10 рублей

6. «Женщина с зонтиком», 66*70, холст, масло, т/я 434166, цена 40 рублей

7. «Женщина с дыней» (с осыпкой на поверхности), 51*67, холст, масло, т/я 434167, цена 30 рублей

8. «Уборка хлеба», 45*55, холст, масло, т/я 434168, цена 30 рублей

9. «Цветы в вазе», 54*65, холст, масло, овал, т/я 434169, цена 10 рублей

10. «В парке», 48*67, холст, масло, т/я 434170, цена 15 рублей

11. «Аничков мост», 63*71, холст, масло, т/я 434171, цена 50 рублей

12. «Прачка», 100*75, холст, масло, т/я 434172, цена 30 рублей

13. «Портрет художницы Хасиевой», 76*101, холст, масло, т/я 434173, цена 40 рублей

14. «Натюрморт две вазы с цветами», 87*95, холст, масло, т/я 434174, цена 30 рублей

15. «Женщина с девочкой», 73*100, холст, масло, т/я 434175, цена 10 рублей

16. «Пожилая женщина», 75*100, холст, масло, т/я 434176, цена 20 рублей

17. Эскиз «Букет цветов», 95*75, холст, масло, т/я 434177, цена 10 рублей

18. «Женщина с портфелем», 79*115, холст, масло, т/я 434178, цена 40 рублей

19. «Пионер», 52*39, холст, масло, т/я 434179, цена 10 рублей

20. «Женский портрет», 56*44, холст, масло, т/я 434180, цена 20 рублей

21. «Пейзаж с домами», 49*65, холст, масло, т/я 434181, цена 20 рублей

22. «Женщина с виноградом», 58*76, холст, масло, т/я 434182, цена 40 рублей

23. «Женщина с высокой прической», 100*64, холст, масло, т/я 434183, цена 30 рублей

24. «Уборка хлеба», 70*93, холст, масло, т/я 434184, цена 30 рублей

25. «Женщина в очках», 57*77, холст, масло, т/я 434185, цена 40 рублей

26. «Пейзаж со стадом», 69*50, холст, масло, т/я 434186, цена 20 рублей

27. «Портрет женщины в желтом», 50*41, холст, масло, т/я 434187, цена 10 рублей

28. «Девушка с косами», 63*76, холст, масло, т/я 434188, цена 50 рублей

29. «Женщины» эскиз, не закончен, 55*44, холст, масло, т/я 434189, цена 5 рублей

30. «Женщина в желтом», 31*41, холст, масло, т/я 434190, цена 10 рублей

31. «Женщина с книгой», 56*64, холст, масло, т/я 434191, цена 40 рублей

32. «Портрет мужчины в шляпе», 68*63, холст, масло, т/я 434192, цена 20 рублей

33. «Горный пейзаж», 35*50, холст, масло. С осыпью по поверхности.

т/я 434193, цена 30 рублей

34. «Мальчик в синем», 33*39, холст, масло, т/я 434194, цена 10 рублей

35. «Эскиз женской головы», 64*65, не закончен, т/я 434195, цена 5 рублей

36. «Нефтепромыслы», вариант, 46*59, холст, масло, т/я 434196, цена 40 рублей

37. «Женщина в белом платке», 64*56, холст, масло, т/я 434197, цена 30 рублей

38. «Перед зеркалом», 54*57, холст, масло, т/я 434198, цена 30 рублей

39. «Цветы», 50*57, холст, масло, т/я 434199, цена 30 рублей

40. «Цветы», 50*58, холст, масло, т/я 434200, цена 30 рублей

41. «Девушка с подносом», 65*44, холст, масло, т/я 434201, цена 10 рублей

42. «Дедеркой», 34*43, холст, масло, т/я 434202, цена 30 рублей

43. «Девушка с бусами», 45*51, холст, масло, т/я 434203, цена 30 рублей

44. Этюды [так в документе! — А. В.] «Женщины», 50*34, техника неизвестна, т/я 434204, цена 10 рублей

45. «Спортсменка», 48*60, холст, масло, т/я 434205, цена 20 рублей

46. «Белые цветы», 52*68, холст, масло, т/я 434206, цена 30 рублей

47. «На вокзале», 68*82, холст, масло, т/я 434207, цена 30 рублей

48. «Портрет Яковлевой», 64*82, холст, масло, т/я 434208, цена 30 рублей. Из этой картины путем добавления фальшивой подписи и выдумывания лживого провенанса был сделан «Казимир Малевич. Портрет Елизаветы Яковлевой».

49. «Спортсмен», 54*63, холст, масло, т/я 434209, цена 50 рублей

50. «Портрет мальчика», 24*30, холст, масло, т/я 434210, цена 10 рублей

51. «Женщина у стеклянной двери», 68*99, холст, масло, т/я 434211, цена 50 рублей

52. «Кавказ», этюд, 44*57, холст, масло, т/я 434212, цена 30 рублей

53. «Уборка хлеба», вариант, 45*53, холст, масло, т/я 434213, цена 20 рублей

54. «Уборка хлеба», 50*56, холст, масло, т/я 434214, цена 15 рублей

55. «Пейзаж со стадом», 52*59, холст, масло, т/я 434215, цена 15 рублей

56. «На пляже», 60*72, холст, масло, т/я 434216, цена 30 рублей

57. «На пляже», 68*59, холст, масло, т/я 434217, цена 30 рублей

58. «Уборка хлеба», 48*72, холст, масло, т/я 434218, цена 70 рублей

59. «Селение в горах», 54*38, холст, масло, т/я 434219, цена 10 рублей

60. «Женщина в белой шляпе», 53*37, холст, масло, т/я 434220, цена 10 рублей

61. «Женщина с рыжими волосами», 53*37, холст, масло, т/я 434221, цена 10 рублей

62. «Пейзаж с домом», 66*50, холст, масло, т/я 434222, цена 30 рублей

63. «Вид с обрыва», 50*58, холст, масло, т/я 434223, цена 10 рублей

64. «Портрет девочки», 44*51, холст, масло, т/я 434224, цена 20 рублей

65. «Женщина в зеленом», 41*53, холст, масло, т/я 434225, цена 20 рублей

66. «Мать с ребенком», 59*59, холст, масло, т/я 434226, цена 15 рублей

67. «За работой», 60*70, холст, масло, т/я 434227, цена 40 рублей

68. «Женский портрет», неизвестный художник, 19 век, 35*27, холст, масло (осыпь по поверхности), т/я 434228, цена 35 рублей

69. «Гуляние» (повреждена), 41*64, холст, масло, т/я 434229, цена 5 рублей

70. «Портрет юноши» (осыпь по поверхности), 81*68, холст, масло, т/я 434230, цена 10 рублей

71. «Молодой Сталин», 65*82, по всей площади осыпка краски, царапины, разрывы. Для реализации непригодна. Уничтожена.

ИТОГО 71 штука — 1830 рублей

Сумму оценки (за минусом т/с 15 % — 274 руб. 50 коп.) 1555 руб. 50 коп. перечислить в доход местного бюджета Октябрьскому райфо в Октябрьское отделение госбанка.

* * *

Список картин Марии Джагуповой, оставшихся непроданными после последней переоценки 1 апреля 1977 г.

АКТ ПЕРЕОЦЕНКИ № 24

Комиссия в составе представителя Октябрьского финансового отдела экономиста Соловьевой В. М., представителя Ленкомиссионторга старшего товароведа Козлова С. А., эксперта зав. отделом магазина № 24 ЛКТ и зав. маг. № 24 Тихомирова В. А.

Нижеуказанные картины в связи с длительной реализацией и отсутствием покупательского спроса уцениваются комиссией с учетом возможной реализации:

1. «Женщина с сумочкой», т/я 434161, цена предыдущей оценки 24 рубля, действительная продажная цена 3 рубля.

2. «Женщина с зонтиком», т/я 434162, цена предыдущей оценки 19 р. 20 коп., действительная продажная цена 3 рубля.

3. «Мать с дочерью», т/я 434163, цена предыдущей оценки 24 рубля, действительная продажная цена 2 рубля.

4. «Женщина с зонтиком», т/я 434166, цена предыдущей оценки 19 рублей 20 копеек, действительная продажная цена 2 рубля.

5. «Прачка», т/я 434172, цена предыдущей оценки 14 рублей 40 копеек, действительная продажная цена 2 рубля.

6. «Портрет художницы Хасиевой», т/я 434173, цена предыдущей оценки 19 рублей 20 копеек, действительная продажная цена 3 рубля.

7. «Пожилая женщина», т/я 434176, цена предыдущей оценки

9 рублей 60 копеек, действительная продажная цена 3 рубля.

8. «Женщина с портфелем», т/я 434178, цена предыдущей оценки 19 рублей 20 копеек, действительная продажная цена 3 рубля.

9. «Женщина с виноградом», т/я 434182, цена предыдущей оценки 19 рублей 20 копеек, действительная продажная цена 2 рубля.

10. «Женщина с высокой прической», т/я 434183, цена предыдущей оценки 14 рублей 40 копеек, действительная цена продажи 2 рубля.

11. «Уборка хлеба», т/я 434184, цена предыдущей оценки 14 рублей 40 копеек, действительная цена продажи 2 рубля.

12. «Женщина в очках», т/я 434185, цена предыдущей оценки 19 рублей 20 копеек, действительная цена продажи 3 рубля.

13. «Девушка с косами», т/я 434188, цена предыдущей уценки 24 рубля, действительная цена продажи 3 рубля.

14. «Портрет мужчины в шляпе», т/я 434192, цена предыдущей уценки 9 рублей 60 копеек, действительная цена продажи 2 рубля.

15. «Горный пейзаж», т/я 434193, цена предыдущей уценки

14 рублей 40 копеек, действительная продажная цена 1 рубль.

16. «Нефтепромыслы» (вариант), т/я 434196, цена предыдущей уценки

19 рублей 20 копеек, действительная продажная цена 2 рубля.

17. «Женщина в белом платке», т/я 434197, цена предыдущей уценки

14 рублей 40 копеек, действительная продажная цена 2 рубля.

18. «Женщина» (этюд), т/я 434204, цена предыдущей уценки 4 рубля 80 копеек, действительная продажная цена 1 рубль.

19. «Спортсменка», т/я 434205, цена предыдущей уценки 9 рублей 60 копеек, действительная продажная цена 1 рубль.

20. «На вокзале», т/я 434207, цена предыдущей уценки 14 рублей 40 копеек, действительная продажная цена 2 рубля.

21. «Спортсмен», т/я 434209, цена предыдущей уценки 24 рубля, действительная продажная цена 2 рубля.

22. «Женщина у стеклянной двери», т/я 434211, цена предыдущей уценки

24 рубля, действительная продажная цена 3 рубля.

23. «Уборка хлеба», т/я 434213, цена предыдущей уценки 9 рублей 60 копеек, действительная продажная цена 1 рубль.

24. «На пляже, т/я 434217, цена предыдущей уценки 14 рублей 40 копеек, действительная продажная цена 2 рубля.

25. «Уборка хлеба», т/я 434218, цена предыдущей уценки 33 рубля 60 копеек, действительная продажная цена 1 рубль.

26. «Селение в горах», т/я 434219, цена предыдущей уценки 4 рубля 80 копеек, действительная продажная цена — 50 копеек (ветхая).

27. «Женщина в зеленом», т/я 434225, цена предыдущей уценки 9 рублей 60 копеек, действительная продажная цена 1 рубль.

28. «За работой», т/я 434227, цена предыдущей уценки 19 рублей 20 копеек, действительная продажная цена 2 рубля.

Стоимость уцененного товара составила 56 рублей 50 копеек.

Список картин Марии Джагуповой, хранящихся в Пермской галерее

1. Картина. Джакупова[171] Мария Марковна. Море.

Холст, масло. 55 × 61. НВФ-2208

2. Картина. Джакупова Мария Марковна. Цветы.

Холст, масло. 62 × 75. НВФ-2209

3. Картина. Джакупова Мария Марковна. Натюрморт с рыбой.

Холст, масло. 58 × 69. НВФ-2210

4. Картина. Джакупова Мария Марковна. Натюрморт с апельсинами.

Холст, масло. 53 × 75. НВФ-2211

5. Картина. Джакупова Мария Марковна. Горный пейзаж.

Холст, масло. 50 × 65. НВФ-2212

6. Картина. Джакупова Мария Марковна. Нефтепромыслы.

Холст, масло. 51 × 65. НВФ-2213

7. Картина. Джакупова Мария Марковна. Морской пейзаж.

Холст, масло. 48 × 63. НВФ-2214

8. Картина. Джакупова Мария Марковна. Нефтепромыслы.

Холст, масло. 74 × 60. НВФ-2215

9. Картина. Джакупова Мария Марковна. Нефтепромыслы (вариант).

Холст, масло. 48 × 63. НВФ-2216

10. Картина. Джакупова Мария Марковна. Пейзаж с синей горой.

Холст, масло. 50 × 67. НВФ-2217

11. Картина. Джакупова Мария Марковна. Нефтепромыслы.

Холст, масло. 34 × 49. НВФ-2218

12. Картина. Джакупова Мария Марковна. Нефтепромыслы (вариант).

Холст, масло. 35 × 55. НВФ-2219

13. Картина. Джакупова Мария Марковна. Женщина в красном.

Холст, масло. 63 × 75. НВФ-2220

14. Картина. Джакупова Мария Марковна. Нефтепромыслы.

Холст, масло. 78 × 98. НВФ-2221

15. Картина. Джакупова Мария Марковна. Нефтепромыслы.

Холст, масло. 78 × 98. НВФ-2222

Список картин Марии Джагуповой, хранящихся в Музее истории Санкт-Петербурга

1. «Невский проспект». 96 × 140, холст, масло, кп-86088

2. «Ленинград». 64 × 73, холст, масло, кп-86089

3. «Зимний пейзаж». 48 × 61, холст, масло, кп-86090

4. «Нева». 62 × 79, холст, масло, кп-86091

5. «Пейзаж с каналом». 63 × 75, холст, масло, кп-86092

6. «Руины». 46 × 56, холст, масло, кп-86093

7. «Женщина в платке». 45 × 65, холст, масло, кп-86094 (предположительно, портрет Е. Я. Яковлевой, сделанный незадолго до смерти)

8. «Невский проспект». 64 × 81, холст, масло, кп-86095

9. «Автопортрет». 38 × 55, холст, масло, кп-86096

10. «Никольский ряд в дни блокады». 38 × 54, холст, масло, кп-86097

11. «Натюрморт с желтыми цветами и кружкой». 76 × 62, холст, масло, кп-86098

12. «Блокада». 51 × 40, холст, масло, кп-86099

13. «Стройка». 76 × 63, холст, масло, кп-86100

14. «Марсово поле». 47 × 39, бумага, акварель, кп-86101

15. «Ленинград в дни блокады». 159 × 116, холст, масло, кп-86102

16. «Накрытый стол». 95 × 80, холст, масло, кп-86103

17. «Демонстрация». 86 × 65, холст, масло, кп-86104

18. «Физкультурный праздник». 66 × 90, холст, масло, кп-86105

19. «Ленинград в блокаде». 57 × 69, холст, масло, кп-86106

20. «Невский проспект». 66 × 73, холст, масло, кп-86107

Приложение 7

Предпродажное досье на «Портрет Елизаветы Яковлевой», датированное 2015 годом

KAZIMIR MALEVICH

PORTRAIT OF E. YAKOVLEVA

KAZIMIR MALEVICH

Portrait of E. Yakolevna

1932

Oil on canvas

82 x 64,5 cm

Signed on the back in the upper left corner “K M” with a black square between the initials

Provenance:

Family of E. Yakovleva, Saint Petersburg

Private Collection, Saint Petersburg

Private Collection Mr. and Mrs. van den Hurk, The Netherlands

Exhibited:

Kazimir Malevich and the Russian Avant-Garde, Stedelijk Museum, Amsterdam, 19 October 2013 — February 2, 2014

Kazimir Malevich and the Russian Avant-Garde, Bundeskunsthalle, Bonn, 8 March — June 22, 2014

Malevich, Tate Modern, London, 16 July — 26 October 2015

Literature:

Sophie Tates, Karen Kelly, Bart Rutten, Geurt Imanse (eds.), Kazimir Malevich and the Russian Avant-Garde, with contributions by Linda S. Boersma, Jewgenia Petrowa, Bart Rutten, Alexandra Schatskich, Noemi Smolik, Stedelijk Museum Amsterdam / Verlag der Buchhandlung Walter Konig, Cologne, 2013, English version, work illustrated on page 178

Sophie Tates, Karen Kelly, Bart Rutten, Geurt Imanse (eds).,Kazimir Malevich and the Russian Avant-Garde, with contributions by Linda S. Boersma, Jewgenia Petrowa, Bart Rutten, Alexandra Schatskich, Noemi Smolik, Stedelijk Museum Amsterdam / Verlag der Buchhandlung Walter Konig, Cologne, 2013, German version, work illustrated on page 177

Achim Borchardt-Hume (ed.), Malevich, with contributions by Iria Candela, Masha Chlenova, Nicholas Cullinan, Maria Gough, Maria Kokkori, Christina Lodder, John Milner and Evgenia Petrova, Tate Publishing, 2014, work illustrated on page 120

Andrei Nakov, Kazimir Malewicz Catalogue Raisonne, Societe Nouvelle Adam Biro, Paris, 2002, work illustrated on page 403

Charlotte Douglas, Suprematist Embroidered Ornament, Art Journal, March 1995, Vol. 54, Issue I, Spring 1995, work illustrated on page 45

Certificates:

Elena Basner

Andrei Nakov

In this poignant painting we come full circle from the Black Square, from color being sublimated in order to heighten the dramatic impact of the birth of suprematism, to color being one of the few ways in which Malevich could tacitly allude to the innovations he had pioneered ad that were now themselves suppressed.

DR. NICHOLAS CULLINAN, Director National Portrait Gallery, London

RETHINKING MALEVICH: NEW SCHOLARSHIP

Following Malevich's untimely death in 1935, Socialist Realism was declared to be the official artistic doctrine of the Soviet Union, pushing Malevich's art completely out of the public reach. It was only in 1962 that pressures on art and culture had eased, and these works surfaced again and research begun to investigate the importance of this impressive body of works. In this context, the works from the late 1920s and 1930s and until the artist's death, have proven very interesting to analyze as initially these late works, in which Malevich returned to a figurative content, used to be regarded as an ideological and aesthetic retreat from the high point of Suprematism. They were seen in an entirely negative light as being symptomatic of Malevich's compromise with (and ultimately defeat by) the Soviet regime, as well as epitomizing his betrayal of modernism. They were, as the art historian T. J. Clark put it so succinctly, “the scandal of modernist orthodoxy”.

As post-modernism replaced modernism as a dominant approach in Western art history, the emphasis in Malevich studies also changed, especially in relation to the artist's paintings of the late 1920s and early 1930s. Since the extensive display at the major retrospective of 1988-9, however, these paintings have become more of a focus of interest in their own right. Instead of being dismissed as merely repetitive and defeatist, they have been reassessed and reinterpreted. Now, instead of representing the eclipse of Suprematism, they are considered to be innovative and a continuation of the Suprematist enterprise, and even to represent a new phase of Suprematism.

Christina Lodder, “Malevich Scholarship: A Brief Introduction” in ed. Charlotte Douglas & Christina Lodder, Rethinking Malevich, London, The Pindar Press, 2007, pp. xix-xx

Self-Portrait (“Artist“), 1933

State Russian Museum, St. Petersburg

Portrait of Artist's Wife, 1933

State Russian Museum, St. Petersburg

Portrait of E. Yakovleva, 1932

Private Collection, The Netherlands

Portrait of Nikolai Punin, 1933

State Russian Museum, St. Petersburg

Portrait of the Artist's Wife, 1934

State Russian Museum, St. Petersburg

ARTISTIC CONTEXT OF THE LATE WORKS

In the context of the political changes occurring in Russia in the 1920s, modernist aesthetics have been declared bourgeois, while growing conservatism was imposed by Soviet cultural politics. The new aesthetics imposed by the system propagated a return to type of realism resembling late nineteenth century pictorial traditions. Nevertheless, it would be simplistic and reductive to solely interpret Malevich's late works solely through the prism of this political context.

[…] the work from the late 1920s and early 1930s roughly falls into two categories. The first is a series of often featureless figurines, whose stylized bodies, typically depicted against an equally stylized landscape, act as hybrids of the earlier suprematist compositions and themes and subjects from the very beginning of Malevich's career. Peasants has always been a common subject, as were woodcutters, group and close-up portraits, but now they are rendered in strident color schemes that bear no relation to observed reality, instead following a rationale that is determined from within the paintings themselves, very much in accordance with the logic of suprematism.

The secondis an altogether different body of portraits, some of them painted in a more overtly realist style, others with an oddly mannered posture evocative of early Italian Renaissance portraiture. Frequently, the sitters, whether members of the artist's family or more generic male or female workers, are dressed in garments that seem infused with suprematist color schemes or ornaments, such as coats or hats trimmed with contrasting stripes or a bright red bodice transfiguring the torso of its wearer into a solid volume of primary color. Neither of these groupings suggests that Malevich was inclined to abjure his radical pictorial inventions of the second half of the 1910s, nor do they suggest that he understood abstraction and figuration as mutually exclusive in the way in which he have come to view them under the influence of much later art-historical writing. This is made even more explicit by the fact that he frequently signed these canvases not just with his name, but with a small square. It is as if the more political pressures on avant-garde aesthetics grew and the more he ran the risk of his late work being mistaken for a “return to order“, the more Malevich wanted to make sure that his name became inseparable from the icon of suprematism, the Black Square.

AchimBorchardt-Hume, “An Icon for a Modern Age”, in Malevich, ed. Achim Borchardt-Hume, London, Tate Publishing, 2014, pp. 28-29

[The late works] are considered to be innovative and a continuation of the Suprematist enterprise, and even to represent a new phase of Suprematism.

PROF. CHRISTINA LODDER, President of the Malevich Society

Portrait of E. Yakovleva, 1932

Portrait of Nikolai Punin, 1933

Suprematist Composition, c. 1919-1920

Mystic Suprematism (red cross on black circle), 1920-1922

The crucial example with which to conclude a consideration of various guises and shades of suprematism with the still-enigmatic late figurative works of Malevich's so- called 'Second Peasant Cycle' from the late 1920s and early 1930s, and the role and the function of color therein. These range from overly emphatic bands of pure color in works such as Head of a Peasant 1928-9 (illustrated on page 207 of the catalog), with blocks of red and green gesturing towards the furrow of a ploughed field, or the striated bands of pure color that act as horizon lines in Running Man 1930-1 (Centre Pompidou, Paris) and Three Female Figures c. 1930 (illustrated on page 212 of the catalog), through to the seemingly more orthodox figurative paintings such as Portrait of E. Yakolevna of 1932 (illustrated on page 120 of the catalog). In all of these, it is color that effects a rapprochement between the compositional norms of suprematism and the conflicting demands of figuration. The bold bands of red and green that adorn the coat collar of the sitter in Portrait of E. Yakolevna, or the red of her strangely quadrangular purse — both of which are strikingly at odds with the naturalism of this portrait — are perhaps a form of encoded or suppressed suprematism, and one that suggests itself precisely through these geometrical blocks of solid color. In this poignant painting we come full circle from the Black Square, from color being sublimated in order to heighten the dramatic impact of the birth of suprematism, to color being one of the few ways in which Malevich could tacitly allude to the innovations he had pioneered ad that were now themselves suppressed. Here, by once again 'pouring color into squares', as Matyushin had characterized (or caricatured) the paintings from the 0.10 exhibition, Malevich ingeniously used color to infuse his figurative paintings with the pioneering developments of his suprematist period, which here becomes an adornment or badge of honor that effects a rapprochement between the aesthetics of both.

Nicholas Cullinan, “Color Masses”, in Malevich, ed. Achim Borchardt-Hume, London, Tate Publishing, 2014, p. 121

UNA URIMAN: ABOUT E. YAKOVLEVA

Elizaveta Iakovleva, painter and theater artist, studied in St. Petersburg at the studio of Mikhail Bernshtein with Boris Anisfeld and Leonid Shervud. She worked for the Bolshoi Dramatic Theater and he Theater of Musical Comedy in Leningrad as a costume and set designer. She took part in the Theatrical and Decorative Arts 1917-27 exhibition in Leningrad in 1927. In the early 1930s Malevich painted her portrait (Nakov, Cat. Raisonne, p. 403, PS-253)

Una, Malevich's daughter, recounts her memories of E. Yakovleva recorded by Nina Suetina, and transcribed and annotated by Irina Vakar as follows:

In 1932 Papa took me to live with him in Leningrad. […] Every evening guest gathered at Papa's, there were always ten to twelve people sitting at the table. […] Of those who visited Papa's apartment I remember: Anna Alexandrovna, Nikolai Mikhailovich, Konstantin Ivanovich, Elizaveta Iakovleva* — she was a small- time painter, she kept coming every day, and they loved her at our place.

Una Uriman, “About my Father” in Kazimir Malevich. Letters, Documents, Memoirs, Criticism, Volume 2, Kazimir Malevich: Memoirs and Criticism, eds. Irina A. Vakar and Tatiana N. Mikhienko, London, Tate Publishing 2015, p. 31

PROF. CHARLOTTE DOUGLAS: AVANT-GARDE RUSSIAN TEXTILE DESIGN

World War I, the two revolutions, and the civil war did not disrupt the pace of innovation in Russian fabric design. Under new slogans of revolution, internationalism, and classlessness, Suprematist and Constructivist design continued until the late 1920s, when geometric design — on clothing or any other fabric — became politically suspect, and was forced out by a younger generation of artists.

Suprematist design then acquired an even greater importance for Malevich. In his late portraits it has emblematic, philosophical, and even counterrevolutionary significance. In 1934 Malevich painted a splendid portrait of the Leningrad theater designer Elizaveta Iakovleva (illustrated on the same page of the journal as this text.). Dressed in a cadmium yellow hat and a coat with a Suprematist collar, she slyly exhibits a bright red Suprematist handbag. This painting has recently been discovered. Most of the actual fabric and other articles have been lost or destroyed. We must be grateful indeed for Sayler's photographs.

Charlotte Douglas, “Suprematist Embroided Ornament,” in Art Journal, Vol. 54 No. 1, Spring1995, p. 45

Portrait of E. Yakovleva, detail handbag

Olga Rozanova, appliqued handbag, 1916–1917

Symbolism is unquestionably the foundation of his aesthetics.

DR. ANDREI NAKOV, Specialist Russian Avant-Garde

Portrait of E. Yakovleva, collar details

Sketches of costumes for the opera Victory Over the Sun by M. Matyushin and A. Kruchenykh, 1913, details

TRANSLATION STEDELIJK MUSEUM LETTER

4 November 2015

Subject:

Purchase of artwork by Malevich

With the present letter we, as the Stedelijk Museum Amsterdam, hereby state our serious interest in purchasing the work by Kazimir Malevich, Portrait of E. Yakolevna from 1932, which you are the owner of.

We have taken note of the first discussions of pricing and given that the amount mentioned by you exceeds 20 million euros, it is an ambitious amount for the Stedelijk to bring together. It should therefore be noted that we, in order to be entitled to such funds, need a valuation report from an officially recognized art appraiser.

We are determined to take up the challenge of acquiring this work because we see this as a unique opportunity to complement our existing collection of Malevich works.

We hereby rely on our shared responsibility of writing art history wherein, as often shown in the distant and recent past, the public domain is dependent on private ownership.

The Stedelijk has in its collection a number of key-works by Malevich from this very enigmatic stylistic development of his oeuvre. With Bather we own an icon from his fauvist — primitive period. Woodcutter is a masterwork from his cubo-futurist period and Englishman in Moscow belongs to the top works from his a-logic phase.

Our collection has the strongest representation of geometric abstract works of Malevich in the world: from the Suprematist works (including 5 (!) from the O.lOexhibition), to the most cosmic oriented abstract works that herald the transition to the “Architectons“ with the crosses, the floating yellow plane and the three thin white abstracts. This is a unique ensemble of paintings brought together by Malevich in an exhibition in Berlin (1926) to show the world his artistic developments that he thought would conquer the European art world.

We although know better by now.

Malevich got stuck because in the political conditions of the late 1920s and returned to Russia, never to come back to the West. But this certainly did not mean the end of his artistic development. Back in Russia under the harsh conditions of a dictatorship that wanted to also dictate the artistic developments, he returned to the figurative.

Intentionally or not, he produced one of the most mysterious twists ever in the oeuvre of an artist. Almost all examples of this late period are to be found in Russian collections and are therefore a rarity in the West.

We experience the lack of a painting from this period — as in the Khardzhiev Collection that is managed by us there are many drawings from this time- as a very great loss. In order to be able to tell the story of one of the most beautiful oeuvres of the twentieth century on the wails of our museum, we want to uo everything possible to accomplish the acquisitions oi Portrait of E. Yakolevna. The intention is not only to acquire “an example of a late work” but in our eyes an equally strong icon from this missed period just as the aforementioned masterworks that represent the different stylistic periods.

To our knowledge, the painting Portrait of E. Yakolevna has first been illustrated in the groundbreaking article Suprematist Embroidered Ornament by Malevich specialist Charlotte Douglas in the American magazine The Art Journal, spring 1995, p. 45.

The work is included in the catalog raisonne by Andrei Nakov on the oeuvre of Malevich from 2002 (PS-253, p. 403). While in several portraits from this period Suprematist details appear in the clothing of the portrayed characters, the portrait of E. Yakolevna stands out because the sitter draws attention to the object in her right hand (seen by the onlooker), which is described as a Suprematistic handbag.

For Charlotte Douglas this object was the reason for illustrating the painting, as her article explains that Malevich had already shown two Suprematist shawls and a cushion in the well known 0:10 exhibition from 15 December in Petrograd. He showed for the first time in public his Suprematist paintings already in November 1915 in Moscow, in an exhibition of modern decorative art in the K. Lemercier Gallery.

From these Suprematist textiles practically nothing remains.

The Portrait of Yakolevna is not only a beautifully painted post-Suprematist portrait of a then well-known actress, but also one of the few documents recording Malevich's activities in the field of Suprematist textile art.

The Stedelijk's collection is always looking for connections between the different disciplines that are collected, from textile art to paintings. Adding this paintingto the collection of the Stedelijk further enriches the above-mentioned inherent interdisciplinarity.

The Stedelijk Museum has one of the best abstract art collections in the world. Delaunay, Goncharova, Itten, Van der Leck en Van Doesburg complement and contextualize other major works of Malevich, Mondriaan and Kandinsky in our collection. The Stedelijk also has an extremely strong collection of works that marked the reversal of abstract art in the history of art. There was a “retour a 1'ordre” with works by Picasso, Matisse and the New Objectivity, which after the moral collapse of Europe after WWI addressed the failure of the utopian idea of abstract art. It is precisely in this context that Portrait of E. Yakolevna fits like a glove.

With this letter we want to convey to you our sincere intention to do everything in our power to make this acquisition possible. To be honest, it is our task as the Stedelijk Museum Amsterdam to acquire such an important work from private ownership and bring it to the public domain and preserve it in The Netherlands. Our museum is therefore the most appropriate collection for this painting, given the pioneering role we have always had in researching and unlocking the work of this great master of the twentieth century.

Sincerely,

Beatrix Ruf

Bart Rutten

Примечания

1

Флоренский П. А. Иконостас. М., 1994. С. 65.

2

См. Приложение 2.

3

Здесь и далее речь идет о ЦГА СПб и ЦГАЛИ СПб.

4

В октябре 2017 года в музее столицы Восточной Фландрии открылась выставка, состоящая исключительно из сомнительных работ неясного происхождения. Следствие и разбирательства по этому поводу продолжаются до сих пор.

Подробную информацию на этот счет можно почерпнуть здесь: https://ru.wikipedia.org/wiki/Топоровский,_Игорь_Владимирович

5

Чуть позже я расскажу о Яковлевой поподробнее, хотя, признаюсь, мои сведения очень и очень скудны. Замечу лишь, что она — самая раскованная и жизнерадостная на этой фотографии, возможно, в предчувствии удивительной судьбы, которая суждена ее живописному образу. Если только это ее образ.

6

Поэзия и Живопись: Сборник трудов памяти Н. И. Харджиева. М., 2000. С. 53.

7

Мейлах М. Эвтерпа, ты?: в 2 т. Т. 2. М., 2011. С. 680.

8

«После смерти Суетина в 1954 году Анна Александровна, теперь единолично распоряжавшаяся архивом, на время передала много рисунков и документов Николаю Харджиеву. Он, вопреки договоренности, не вернул их, что вызвало разрыв отношений. Более чем через десятилетие после этих событий она хранила основную часть документов и рисунков под замком» (перевод мой. — А. В.). (Troels A. K. S. Ma levich. The Leporskaya Archive. Aarhus, 2011. P. 12).

9

Уриман У. К. О моем отце (рассказ Уриман записан на магнитофон Н. Н. Суетиной 9 декабря 1984 года. Обработка записи и комментарии И. А. Вакар) // Малевич о себе. Современники о Малевиче: Письма. Документы. Воспоминания. Критика: в 2 т. Т. 2. М., 2004. С. 29, 31.

10

Малевич о себе. Т. 2. С. 29.

11

Nakov A. Kazimir Malewicz: Catalogue Raisonné. Paris, 2002. Р. 403. PS-253.

12

Радлов С. Об ошибках художника // Жизнь искусства. 1929. № 28. С. 5

13

Крусанов А. В. Русский Авангард: в 3 т. Т. 1. Кн. 2. М., 2010. С. 833.

14

Письма О. И. Лешковой к М. В. Ле-Дантю / Публикация и комментарии Т. Л. Латыповой // Наше наследие. № 124. 2018. http:/www.nasledie-rus.ru/podshivka/12415.php

15

Крусанов А. В. Русский Авангард. Т. 1. Кн. 2. С. 833–835.

16

РГАЛИ. Ф. 283. Оп. 3. Д. 245. Л. 4.

17

См.: Выставки советского изобразительного искусства: в 5 т. Т. 2. 1933–1940. М., 1967. С. 237, 247.

18

Очевидно, спасаясь от жестокости османов, после падения княжества Феодоро и окончательного захвата Тавриды в 1475 году, крымские армяне разбрелись куда подальше от оскверненных завоевателями родных мест. Весьма значительная их группа перебралась неподалеку, на Северный Кавказ. Там они, находясь в иноверном окружении, постепенно утратили свои обычаи и природный язык, перейдя на диалект адыгского, но сохранили дохалкидонскую христианскую веру.

Не следует рассматривать «горских армян» как бессловесную и забитую турецкую «райю» (немусульманское, преимущественно христианское, население Турции). Это были люди независимые, гордые и способные за себя постоять. Правда, войне и набегам они предпочитали международную коммерцию.

Религиозная и племенная отделенность от соседей, а также наличие родственных общин в рассеянии позволяли им с успехом вести торгово-посреднические операции между северокавказскими племенами, Персией и Османской империей. Избегая идеализации и придерживаясь исторической правды, надо отметить, что немаловажным предметом этих негоций были пленники, попадавшие в черкесскую неволю в ходе междоусобных стычек и набегов. Иногда обнищавшие горцы вынуждены были продавать оборотистым купцам даже своих собственных детей. В 1804 году было издано грозное постановление российского правительства, строго запрещавшее работорговлю на черноморском побережье, после чего сделки с людьми постепенно сошли на нет, а экономические связи черке-согаев с Турцией сменились заинтересованностью в торговле с новым партнером — Россией.

Когда Петербург, соревнуясь с Турцией и Англией, начал свои кавказские войны, «закубанские армяне» (еще одно название этой этнической группы) почувствовали явные неуют и угрозу, исходившие от мусульманских соседей, и попросили у русской администрации в лице генерала А. Х. фон Засса позволения перебраться на пограничный левый берег Кубани, чтобы обосноваться там под имперским покровительством напротив станицы Прочноокопской. Разрешение было получено, и таким образом был основан Армавир, где и появилась на свет моя героиня.

19

Эти сведения почерпнуты мной в интересной книге: Погосян Л. А. Армянская колония Армавира. Ереван, 1981.

20

Псковитинов Е. Н. В «Бродячей собаке»: Общество «Интимного театра» // Тифлисский листок. 1913. 25 авг.

21

Пронина И. А. Интимная мастерская живописцев и рисовальщиков «Сделанные картины» // Энциклопедия русского авангарда: в 3 т. Т. 3. Кн. 1. М., 2014. С. 239–242.

22

ЦГАЛИ. Ф. 173. Оп. 1. Д. 191. Л. 1.

23

Казимир Малевич и сотрудники ГИНХУКа в ГИИИ (по материалам ЦГАЛИ СПб) //Pietroburgo capitaledella Russa — Петербург — столица русской культуры: в 2 т. Т. 2. Salerno, 2004. C. 349–406.

24

Фабрика «ИЗО», располагавшаяся на Думской улице, 9.

25

ЦГАЛИ. Ф. 173. Оп. 1. Д. 175. Л. 1–4.

26

Lithographs by twenty-seven Soviet artists. London, 1961. https://www.grosvenorgallery.com/usr/library/documents/main/lithographs27sovietartists9may-10jun1961.pdf

27

Gray C. Great Experiment: Russian Art 1863–1922. London, 1962.

28

См. об этом: Charney N. The art of forgery. London, 2015.

29

Провенанс — история владения художественным произведением, предметом антиквариата, его происхождение.

30

http://www.theartnewspaper.ru/posts/5153/

31

См.: Священномученик Иларион (Троицкий). Письма о Западе. Письмо восьмое. Сикстинская Мадонна Рафаэля // Священномученик Иларион (Троицкий). Творения: в 3 т. Т. 3. М., 2004. С. 396–457.

32

Глезеров С. Е. Исторические районы Санкт-Петербурга. М., 2013. С. 391.

33

Поразительно, но на Западе подобные российские байки до сих пор пользуются устойчивым спросом даже в «ученых» и музейных кругах, свидетельством чему выступает деятельность такой организации, как INCORM (International Chamber of Russian Modernism) и выставка в музее Денвера (http://artdaily.com/ news/43710/Unauthenticated-Art-of-the-Russian-Avant-Garde-on-View-at-MCA-in-Denver-nbsp-nbsp-nbsp-nbsp-nbsp-#.W87rRXszYnQ).

По этим или похожим лекалам скроены важнейшие мошеннические нарративы последних десятилетий. Речь идет прежде всего о «коллекции Эдика Натанова» (https:// lenta.ru/articles/2017/03/17/ antikv/), о трогательной истории «коллекции семьи Закс» (https://www.kp.ru/ daily/24583.4/752975/), о выдающейся по нахальству авантюре с «коллекцией Игоря Топоровского» (http:// www.theartnewspaper.ru/ posts/5291/).

Некоторые из этих, безусловно, криминальных сюжетов отличаются изощренной выдумкой и тщательной подготовкой, говорящей о профессиональной квалификации жуликов и их невообразимой наглости. Об этом более всего свидетельствует история с «коллекцией Курта Бенедикта», продаже которой аукционный дом Christie’s посвятил отдельную торговую сессию, которую лондонские специалисты стараются полностью выбросить из памяти. Прилюдное упоминание об этой распродаже вызывает у них оторопь и нежелание обсуждать детали. Любопытно, что одновременно с этой полностью жульнической авантюрой, устроенной немецко-швейцарскими жуликами (Валли Корецки и компания), аукцион Sotheby’s продавал подлинные вещи из собрания Георгия Костаки. Фальшивки разлетелись, как пирожки с кошатиной в голодный год, а вещи Костаки в основном не нашли покупателей

(https://zen.yandex.ru/media/artchive/kak-razoblachaiut-falshivki-na-artrynke-5cadee2b6db23800b0263e88).

Даже сейчас, после раскручивания в прессе вышеупомянутых громких историй, некоторые «специалисты» охотно дают интервью, где придают «фармазонским» историям такого рода своеобразное «второе дыхание». В качестве примера можно привести рассказ жителя Парижа Александра Арзамасцева. Вот характерная цитата из публикации «РИА Новости» от 8 января 2019 года: «„В 1953 году после смерти Сталина комиссия по делам культуры при совете министров СССР начала активно вывозить из центральных районов и из центральных музеев все, так сказать, „идеологически чуждое“ искусство в спецхранилища. Находились они в основном в Средней Азии. Я знаю Карагандинское, Душанбинское, Бакинское. С ними я работал. Вероятно, было еще спецхранилище в Ташкенте“, — сказал

Арзамасцев, добавив, что у него есть копии части документов спецхранилища в Душанбе. „Тысячи работ. Малевич, Кандинский, огромные работы, из московских хранилищ, из ленинградских хранилищ. Что самое пикантное, интересное — из музея нового западного искусства, из собрания купцов Щукина и Морозова. Вот представляете мое удивление — мне в руки дают „Таможенника“ Руссо из собрания Щукина. Картину Хуана Миро из собрания Щукина. Картину Франца Марка из собрания Щукина. Я таращу глаза, говорю — не может такого быть, вот собрание Щукина, Морозова. На оборотах — „переслать в Туркестан“. Очень много ушло в эти хранилища“, — сказал Арзамасцев» (https://ria.ru/20190108/1549101861.html).

34

Блаженный Августин. Исповедь. Книга вторая. Глава V // Богословские труды. Сборник девятнадцатый. М., 1978. С. 84.

35

Вейль С. Формы неявной любви к Богу. СПб., 2017. С. 82.

36

Неполиткорректная лексика в то время не была так строго маркирована и основывалась исключительно на цитировании книги Владимира Маркова (Матвея) «Искусство негров» или сведений, почерпнутых из школьных учебников и классической колониальной литературы.

37

Как раз недавно мы обсуждали книгу Карпова на эту тему и рассматривали собранные мной за много лет рисунки и тексты пациентов.

38

Немного неудобно ссылаться на Платона, но разговор происходил в начале 1990-х годов, когда лексические стандарты и идеологемы постсоветского времени только начали формироваться и еще не успели испоганить всю мировую цивилизацию своим циничным новомосковским самомнением и всеведением. Не могу же я ради нынешних полемических стандартов цензурировать спонтанную речь двадцатилетней давности. Хотя вынужден отметить, что многое сейчас выглядит трюизмом.

39

Речь идет о Надежде Януарьевне Рыковой и Софье Викторовне Поляковой, составлявших в силу возраста «постлесбийскую» пару и живших вместе на правах подруг и компаньонок.

40

Юноше, задумавшемуся над этой проблематикой, есть смысл посмотреть телевизионную полемику о значении содержимого и формы дамских сумочек в исполнении Ксении Собчак и Кристины Потупчик (https://youtu.be/wnS2cDaWu1o).

Лучшей иллюстрации к символическому значению этой детали дамского туалета трудно себе представить. И именно в том контексте, о котором говорил Шустер.

41

Вряд ли читателя заинтересует комедия положений с портретом Николая Клюева работы Михаила Цыбасова, написавшего «петрововодкинскую» рубашку и «филоновское» аналитическое лицо, отдав, таким образом, дань уважения всем своим учителям и задав совсем несложную загадку следующим поколениям. Как раз тот случай, когда картину можно развинтить на составные части и собрать снова без ущерба для ее эстетических качеств.

42

Позднее я убедился в том, что профессиональное искусствоведение в ряде случаев оперирует теми же «внеэстетическими» категориями, что и я в этом стародавнем разговоре. Так, крупный специалист в области изучения творчества Малевича Елена Баснер в своей диссертации пишет о поздних портретах: «Это живопись, совершенно лишенная энергии, напряжения, какого бы то ни было волевого посыла. Темная, тяжелая и тусклая, она становится самым непреложным свидетельством состояния

Малевича поздних лет <…> обращаясь к поздним портретам, приходится констатировать именно кризисное состояние Малевича, с подчас тягостным и вряд ли не осознаваемым художником несоответствием замысла — его воплощению <…> в портретах трагизм становится, скорее, категорией внехудожественной, то есть осознается лишь как свидетельство угасающей живописной силы мастера. Именно последний этап его жизни в полной мере раскрывает перед нами трагедию художника — и вместе с тем, олицетворяемую им трагедию кризиса и конца всего авангардного движения» (Баснер Е. В. Живопись К. С. Малевича позднего периода: феномен реконструкции художником своего творческого пути: дис… канд. искусствовед. СПб., 1999. С. 132. На правах рукописи).

43

На тот момент «Ways of seeing» еще не выходили на русском языке, но существовал хороший машинописный перевод. Я сейчас не помню — всей книги или ее фрагментов.

44

Говоря о мемуарах, Шустер, возможно, имел в виду «Воспоминания бабушки» Полины Венгеровой, где можно обнаружить следующее наблюдение детства: «Помню, как однажды, в пятницу накануне шабес-хазон (суббота накануне Тишебеов) к завтраку вышла серьезная и взволнованная мать. В одной руке она держала деревянный сосуд с какой-то черной массой, а в другой — кисть. Зачем это ей? — недоумевали мы.

А мать, встав на диван, нарисовала на красивых красных обоях четырехугольное черное пятно. Она сказала, что это „зейхер лехурбен” — напоминание о том, что мы, евреи, находимся в голусе (изгнании)» (Венгерова П. Воспоминания бабушки: Очерки культурной истории евреев России в XIX веке. Иерусалим; М., 2017. С. 75).

45

Перевод мой: «Имя Марии Марковны Джагуповой ни о чем мне не говорит».

46

Отчасти лакуна с именем Сергеевой была недавно восполнена после выхода в свет книги Феликса Лурье «Пушкинист поневоле. Дела и дни П. Е. Щеголева», где достаточно подробно описаны взаимоотношения Щеголева со своей соседкой и секретарем. «Она его боготворила. Он ее очень любил и ценил» (Лурье Ф. Пушкинист поневоле. Дела и дни П. Е. Щеголева. СПб., 2017. С. 269).

47

Nakov A. Kazimir Malewicz: Catalogue Raisonne. Paris, 2002.

48

Douglas Ch. Suprematist embroidered ornament // Art Journal. Spring. 1995. V. 54. N. 1. P. 42(4) (см. с. 95 наст. изд.). «В 1934 году Малевич написал замечательный портрет ленинградского театрального художника Елизаветы Яковлевой. Облаченная в кадмиево-желтую шляпку и пальто с „супрематическим“ воротником, она лукаво демонстрирует ярко-красную „супрематическую“ театральную сумочку» (перевод мой. — А. В.).

49

Обнаружен (англ.).

50

http://authenticationinart.org/pdf/literature/jagersjournal-2009.pdf

51

https://www.pinterest.ru/pin/599893612837897794/?lp=true

52

Пелевин В. iPhuck 10. М., 2017. С. 313.

53

Баснер Е. В. Живопись К. С. Малевича позднего периода: феномен реконструкции художником своего творческого пути. С. 105–106.

54

https://информа. рус/абрахам-бредиус/биография

55

Баснер Е. В. Неизвестный Малевич // Наше наследие. 1998. № 46. С. 170–177.

56

В последующем эта весьма сомнительная вещь была опубликована в скандальной книге: Harel D. Malevich: The lost paintings. 2018. P. 36.

57

Баснер Е. В. Анна Лепорская — Казимир Малевич. История одного портрета // Пинакотека. 2004. № 18–19. С. 228–229.

58

О фальшивых работах на выставке «В круге Малевича» см. Приложение 3.

59

Баснер Е. В. Анна Лепорская — Казимир Малевич. История одного портрета. С. 228.

60

Там же.

61

Там же.

62

Там же.

63

Баснер Е. В. Живопись К. С. Малевича позднего периода: феномен реконструкции художником своего творческого пути. С. 105–106.

64

Там же. С. 97–99, 102.

65

К моменту написания этой фразы я не располагал полнотой информации о месте хранения «Конспектов» Джагуповой. Я вернусь к этим важным свидетельствам в другом месте и с плохо скрываемым раздражением и недоумением.

66

Забегая вперед, скажу — я немного ошибался! Этот размер является промежуточным. Андрей Наков давал правильные первоначальные размеры родного подрамника, на котором картина существовала с середины 1930-х годов. Возможно, Елена Баснер измеряла картину, уже снятую с подрамника для непонятных целей (хотя с учетом тайного перемещения через границу они могут быть вполне объяснены на уровне предположения и даже подозрения), и указала в своем документе размеры самой живописи без кромок. В дальнейшем картина была вновь натянута на старый подрамник, а ее исходный размер был тем самым восстановлен. В настоящее время у нее новый западный подрамник, но размеры те же, что указаны в каталоге Накова.

67

https://andrei-nakov.org/en/

68

http://www.artnews.com/2009/07/01/the-faking-of-the-russian-avant-garde/

69

https://www.youtube.com/watch?v=cBBJYKhZvw0

70

http://authenticationinart.org/pdf/artmarket/Malevich-show-revivesdebate-on-fake-art-Voiceof-Russia.pdf

«Первая ретроспектива работ Казимира Малевича, открывшаяся ранее в этом месяце в Тейт Модерн, вызвала споры о происхождении некоторых его произведений» (перевод мой. — А. В.).

71

Kazimir Malevich: Revolutionary of Russian Art. London, 2014.

72

https://www.kommersant.ru/doc/5480125

73

https://fi nparty.ru/art/112146/

74

https://tvkultura.ru/article/show/article_id/200429/

75

https://www.1tv.ru/news/2017-11-24/336766-vystavka_geniya_russkogo_avangarda_kazimira_malevicha_otkrylas_v_moskve

76

https://rg.ru/2017/11/27/vystavka-raritetnyh-rabot-kazimira-malevicha-otkrylas-na-vdnh.html

77

https://users.livejournal.com/-arlekin-/3710132.html

78

Фр. «в нижнем белье». Имеется в виду постамент-павильон памятника «Рабочий и колхозница».

79

Баснер Е. В. Живопись К. С. Малевича позднего периода: феномен реконструкции художником своего творческого пути. С. 30.

80

Маковский С. Портреты современников. Нью-Йорк, 1955. С. 348.

81

«Этот человек может спасти ваши миллионы. Или помочь обрести их» (перевод мой. — А. В.). https://www.forbes.com/sites/abigailesman/2012/07/28/this-man-could-saveyou-millions-oreven-help-you-fi ndthem/#5ec05dda9f06

82

Как явствует из полученных позднее объективных данных, картина была перетянута на новый подрамник. Причем третий по счету. Слава богу, ее не дублировали.

83

Забегая далеко вперед, скажу, что я просидел битых три часа в ресторане амстердамского музея Stedelijk, болтая с доктором Милко ден Лееве о превратностях судеб великих картин и их незадачливых владельцев, но всему свое время. Я расскажу об этом попозже.

84

Бескин О. Формализм в живописи. М.: Всекохудожник, 1933. С. 9.

https://www.libfox.ru/609380-osip-beskinformalizm-v-zhivopisi.html

85

ЦГАЛИ. Ф. 283. Оп. 2.Д. 3615. Л. 4–5.

86

До 1929 года ее местом жительства был дом 8 в Прачечном переулке, откуда ей было совсем близко каждый день ходить в гости к Малевичу, жившему с семьей на Почтамтской улице. Туда, где теперь красуется мемориальная доска с «Черным квадратом».

87

Флоренский П. А. Имена. СПб., 2007. С. 73.

88

http://www.myasnikov.net/page102.html

89

Там же.

90

https://spbarchives.ru/infres/-/archive/cgali/R-173

91

ЦГАЛИ. Ф. 173. Оп. 1.Д. 116. Л. 27.

92

ЦГАЛИ. Ф. 173. Оп. 1.Д. 191. Л. 16.

93

ЦГАЛИ. Ф. 173. Оп. 1. Д. 212.

94

ЦГАЛИ. Ф. 173. Оп. 1. Д. 174. Л. 8, 43.

95

ЦГАЛИ. Ф. 173. Оп. 1. Д. 163. Л. 4.

96

https://www.kommersant.ru/doc/131356

97

ЦГАЛИ. Ф. 78. Оп. 3. Д. 218.

98

http://hayarhayasa.blogspot.com/

99

http://zerkalo-litart.com/?m=201105&paged=6

100

Информация о следствии и суде в Финляндии была предоставлена мне финским журналистом Ристо Румпуненом, автором книги о подделках произведений искусства (Rumpunen R. Huijarit taidemaailmassa. Helsinki, 2017).

101

https://www.banki.ru/news/lenta/?id=2360128

102

Исходящий номер канцелярии ЛОСХ.

103

См.: Осокина Е. А. Небесная голубизна ангельских одежд: судьба произведений древнерусской живописи, 1920–1930-е годы. М., 2018.

104

ЦГА. Ф. 1853. Оп. 49. Д. 62. Л. 47 об.

105

ЦГА. Ф. 1853. Оп. 49. Д. 62. Л. 49 об.

106

https://www.psychology.ru/library/00028.shtml

107

Каталог первой выставки ленинградских художников. Л., 1935. С. 18. № 105.

108

См. Приложение 6.

109

См. с. 179–184 наст. изд.

110

http://www.macdougallauction.com/detail.asp?id=12668

111

См.: Государственный Русский музей. Генеральный каталог музейного собрания. Живопись: в 15 т. Т. 9. Первая половина XX века (Г — И). СПб., 2000.

112

https://www.youtube.com/watch?v=xvtNtfWeZAg

113

Ласкин С. «…Показалось интересно, даже очень…»: Писатели, музыканты, люди кино и театра в дневниках 1961–1998 годов //Нева. № 3. 2018. С. 186.

114

Ныне находится в фонде «Екатерина». http://www.ekaterina-foundation.ru/rus/collection/knave-ofdiamond/

115

https://www.geni.com/people/ТатьянаВладимировна6000000043714511893

116

https://www.artnews.com/art-news/market/more-demand-more-questions-163/

117

https://jewish.ru/ru/people/culture/184199/?fbclid=IwAR2wvaDesgKI3Qia5rwyEONTlpIzK9RBuaeQ1rt269TQTvUTPfMooSA3SMI

118

Васильев А. Карсавина и лже-Карсавина. Записки коллекционера // Connaisseur. № 1. Прага, 2018. С. 105–113.

119

https://iz.ru/news/274899

120

Так и случилось. Трехметровый холст, как гигантский дредноут, вплыл в мою заваленную всяким хламом мансарду, а новейшая московская экспертиза не только восстановила имя художника, но еще и прописала картине «музейное значение».

121

Следует отметить, что подпись на обороте картины, конечно, является ее «ахиллесовой пятой». Будучи, по всей видимости, нанесенной через шестьдесят лет после написания работы, она хранит под собой микрочастицы грязи и копоти, осевшие на холст за эти десятилетия. И именно с этим обстоятельством связано состояние, напоминающее столбняк и приступ сурдомутизма, в который впадают специалисты вроде Эдгара Ягерса, когда слышат вопрос о «черном квадрате» на спине полотна. Напомню, что ученый немец вообще не упомянул о нем в своем экспертном заключении.

122

http://www.online812.

123

В этой части моего текста я с трудом преодолеваю соблазн описать подробно мои взаимоотношения с Государственным Эрмитажем, связанные с перипетиями перехода в государственную собственность и в музейный фонд Российской Федерации принадлежавшей мне картины Ильи Репина «Уверение Фомы». Но введение в ткань повествования такого мощного параллельного сюжетного стержня полностью разрушит, цитируя некоторых искусствоведов, «пространственно-осевую композицию» книги. Так что как-нибудь в другой раз я сосредоточусь на фантастической истории гигантского репинского полотна, затмевающей в чем-то печальную судьбу портрета Елизаветы Яковлевой.

124

https://ruski.radio.cz/v-vechnoy-merzlotegde-zakopany-cheshskiemilliardy-8169441

125

https://andreinakov.org/en/

126

https://www.artgallery.nsw.gov.au/collection/works/416.1997/

127

Фридман О. И. (1906–1982) — в публичной жизни — «районный художник» разных районов Ленинграда, руководитель архитектурной мастерской, в жизни тайной, спрятанной от посторонних — мастер, ищущий собственного пути в искусстве. Хотя эти жизни почти не пересекались, в 1952 году был исключен из Союза художников за формализм (Ласкин С. «Я помог возрождению целой группы замечательных художников…»: Художники Ленинграда — Петербурга в дневниках 1970–1998 годов // Нева. 2018. № 3. С. 212).

128

Там же.

129

См. с. 275–278 наст. изд.

130

http://www.biograph.ru/index.php/whoiswho/11-medicine/59-arzamastsev

131

http://johnhelmer.net/tajan-auction-houseand-russian-art-expertgo-to-the-well-againilya-chashnik-workwithdrawn-from-saleagain/

http://johnhelmer.net/skewered-chashnikfrench-auction-firmgrilled-over-art-imbroglio/

132

http://www.theartnewspaper.ru/posts/748/

133

Dr. Patricia Railing, PhD, Art Historian, President of INCORM, Director of Artist’s Bookworks. Mrs Railing is currently completing a Catalogue Raisonné for Kazimir Malevic (http://www.incorm.eu/malevich.html)

134

https://andreinakov.org/ru/патриция-рей\линг-факты-и-мифы/

135

https://esamawuta.files.wordpress.com/2018/09/ostrovsky-the_other_side_of_deception.pdf.P. XIII.

136

http://www.theartnewspaper.ru/posts/5494/

137

http://www.incorm.eu/

138

https://www.apn.ru/index.php?newsid=37426

139

См. Приложение 6.

140

Последний, правда, в «Сайгоне», кажется, не появлялся. Он был известен тем, что однажды прорвался в американское посольство в поисках политического убежища, что на несколько лет вывело его из публичного доступа.

141

См. Приложение 7,с. 442–443 наст. изд.

142

The Art Journal. Spring 1995. P. 45.

143

См. Приложение 7, c. 425 наст. изд.

144

Рерих Н. К. Вехи // Рерих Н. К. Листы дневника: в 3 т. Т. 1. М., 1995. С. 328.

145

https://www.gazeta.ru/social/2008/11/01/2870670.shtml

146

Бодрийяр Ж. Заговор искусства // Бодрийяр Ж. Совершенное преступление. Заговор искусства. М., 2019. С. 239.

147

Charney N. The art of forgery. London, 2015. P. 62

148

Белый А. Между двух революций. М., 1990. С. 256.

149

Белый А. М. О. Гершензон: некролог //Россия. 1925.№ 5 (14). С. 255–256.

150

См. с. 71 наст. изд.

151

См. с. 71 наст. изд.

152

The painting of Anna Leporskaya. Moscow, 1996.

153

ЦГАЛИ. Ф. 483. Оп. 1. Д. 35. Л. 1.

154

Неожиданный Малевич. ГРМ, 2018. С. 6.

155

Andersen T. K. S. Malevich: The Leporskaya Archive. Aarhus University Press, 2011. P. 5. «Большинство рисунков и рукописей Малевича существуют сегодня только благодаря усилиям Анны Александровны Лепорской» (перевод мой. — А. В.).

156

http://www.vaniamarcade.com/о-рецепции-русского-авангарда-в-европ/

157

https://andrei-nakov.org/ru/малевич-вопросы-атрибуции/

158

https://www.kp.by/daily/23538/229780/

159

http://artguide.com/posts/1596

160

https://ria.ru/culture/20071109/87312507.html

161

Золотоносов М. Васильевский спуск // Институт региональной прессы 25 февраля 2015 года.

162

По этой причине я размещаю в Приложении 1 полный текст статьи «Васильевский спуск» (Васильев — это я, если кто-то не вник в тонкую метафорику автора). В контексте этой книги статья смотрится на редкость убедительно.

163

Из письма Марии Джагуповой (ЦГАЛИ, Ф. 173. Оп. 1. Д. 168. Л. 5).

164

Первая выставка ленинградских художников: Каталог. Л., 1935. С. 8. № 105.

165

Портал «Возвращенные имена. Книги памяти России» в разделах «Блокада» и «Они пережили блокаду» при поиске дает сведения о 1873 (!) женщинах по фамилии Яковлева. И лишь одна из них — модель нашего портрета.

166

Поразительна осведомленность Киранова, упоминающего «некую М. А. Горохову». Это жена Льва Юдина.

167

https://www.theguardian.com/world/2019/apr/07/kazimir-malevich-lost-masterpiece-painted-by-pupil?fbclid=IwAR2KbYhdAIrx-p07lzsmKVS5nC–CKh ZYYWonSLcSLr 32si7R2w9DbcjZ6YM

168

http://www.theartnewspaper.ru/1https://www.theguardian.com/world/ posts/6880

169

https://www.telegraaf.nl/nieuws/3473719/verzamelaarop-zoek-naar-de-waarheid?utm_source=google&utm_medium=organic

170

«У меня появились некоторые сомнения относительно портрета, особенно когда я увидел его рентгенограмму»(перевод мой. — А. В.).

171

В каталогах этого музея фамилия художницы пишется через «к».

Content

Андрей Васильев
Работа над фальшивками, или Подлинная история дамы с театральной сумочкой. Архивный роман

Предисловие

Пролог

Глава 1 Этиология и патогенез

Глава 2 Анамнез жизни

Глава 3 Анамнез болезни

Глава 4 Объективные данные и лабораторные исследования

Глава 5 Летальный исход

Глава 6 Дифференциальная диагностика

Глава 7 Окончательный диагноз

Эпилог Посмертный эпикриз

Приложения

Приложение 1 Васильевский спуск

Приложение 2 Переписка с журналистом «Радио Свобода» Дмитрием Волчеком

Приложение 3 «В круге Малевича» оказались сомнительные картины

Приложение 4 Образцы недатированных «экспертиз», подписанных Еленой Баснер

Приложение 5 Неофициальные «экспертизы» ГРМ

Приложение 6 Судьба художественного наследия Марии Марковны Джагуповой

Приложение 7 Предпродажное досье на «Портрет Елизаветы Яковлевой», датированное 2015 годом

Примечания