Белые пятна

Моим друзьям — разведчикам

ГЛАВА ПЕРВАЯ

1

Погожим майским утром на главную базу рудоуправления прибыла большая партия завербованных рабочих. Их разместили в огромном недостроенном гараже со сплошными нарами вдоль стен. В этом просторном жилище им предстояло прожить два-три дня, чтобы потом отправиться на рудники.

После собрания рабочим выдали деньги — подъемные и кормовые и по прочим статьям, известным лишь тем, кто жил и работал в районах Северо-Востока. Хотя в поселке и догадались прекратить в этот день продажу вина, все же к вечеру среди прибывших появились пьяные. В гараже стало шумно. По длинному коридору между нар, бесцельно ругаясь и хохоча, в обнимку прохаживались захмелевшие парни. Разгоралась и затихала пьяная свалка, взвизгивали и шарахались в сторону девчата, ревели испуганные ребятишки, крикливо голосили женщины.

Особенно шумно было за столом, где играли в лото. Человек лет тридцати пяти стоя выкрикивал цифры фишек; его длинное бледное лицо с горячечными пятнами на скулах и алчно блестевшими глазами выражало неописуемый азарт.

— Веревочки! — выкрикивал он и молниеносно пробегал взглядом по раскинутым картам и лицам товарищей. — Семен Семеныч! Бубновый туз — Маньке в картуз! Колыга-задрыга! Дедушка, а за ним соседушка!

Следовало прочее, более или менее терпимое. Но это «терпимое» то и дело перемежалось такими сочными словечками, что сидящие на ближних нарах плевались, досадливо хмурились. Их требования прекратить игру вызывали лишь громкий хохот компании.

Виктор Разумов тщетно пытался уснуть: мешал яркий свет электрических ламп, топот, выкрики играющих в лото и свои собственные думы. Он морщился и «поправлял лежавшую в изголовье фуфайку: сон не шел.

Разумов уже подумывал, не отправиться ли ему спать во двор, как к столу неторопливо подошел рослый и широкогрудый детина с неулыбчивым лицом, которого уважительно называли по фамилии — Курбатовым.

— Спать пора, ребята, — миролюбиво сказал он. — Люди устали, уж ночь на дворе.

— Вались к черту!

— Ты кто? Милиционер? Ступай, ступай…

— Ну-ка, гвоздиком в доску… на нары! — раздались протестующие выкрики.

Кто-то неосторожно задел Курбатова картами по щеке. И тут же отшатнулся, испуганно моргая. Курбатов отжал плечом игрока, нагнулся и одним рывком опрокинул стол. Карты, камушки, серебро, фишки посыпались на пол.

На Курбатова бросились с поднятыми кулаками. Но он не тронулся с места, устремив на буянов сузившиеся холодные глаза. Игроки остановились в замешательстве: к столу подходили сосед Курбатова по нарам и Виктор Разумов. Выражение их лиц тоже не предвещало ничего доброго.

— Спать, и сейчас же!

Курбатов подтолкнул ругавшегося парня, потом минут десять стоял на виду у всех, поблескивая немигающими недобрыми глазами.

В помещении наступила тишина.

Укладываясь спать, Виктор еще раз взглянул на смелого усмирителя. Тот уже лежал на нарах; выражение усталости и угрюмого спокойствия старило его лицо.

Через день большая группа вербованных направилась на Север. Десятка полтора низкорослых пузатых лошадок везли снаряжение геологоразведочной экспедиции.

Виктор Разумов, занятый своими думами, переполненный впечатлениями, шел сторонкой и чему-то улыбался.

— Чудак какой-то, ей богу! Ни с кем из ребят не сошелся… слова из него не вытянешь. Но понимаешь, я заметила: лицо у него такое… будто он знает что-то хорошее, — шепнула Лида Винокурова своей подруге Насте Щербатой. Девушка повернулась, тряхнула волосами и скосила глаза на удивившего ее чудака.

2

Опираясь на длинную ручку киянки, инженер Лукьянов медленно взбирался на вершину гольца. Следом за ним шел Разумов с топором в руке, на плече он нес шестигранный лом, тяжелую кайлу и лопату.

Заметив вбитый в землю березовый колышек, инженер сказал:

— Запомни номера своих шурфов: от шестнадцатого до двадцатого. Больше чем на метр шурфа не расширяй, но углубляй его до обнажения коренной породы. Понял? Ну вот и все. Принимайся!

— Примись за промысел любой: железо куй иль песни пой! — продекламировал небрежно Виктор Разумов и стал складывать на землю инструмент.

— Что ты сказал?

Лукьянов внимательно посмотрел на молодого рабочего. Худощавое лицо с синими глазами показалось инженеру необычным. Выделялся высокий лоб с заметно выдающимися надбровными дугами. Однако наблюдательный инженер, считавший себя физиономистом, нашел у Виктора недостаток: губы какие-то ребячьи и подбородок круглый, как у женщины. Старенькая кепка, едва прикрывавшая густые темно-русые волосы парня, как и выгоревшая добела гимнастерка на широкой спине и серые с бахромой вместо манжет брюки с черными заплатками на коленях мало гармонировали с запоминающимся интеллигентным лицом.

— Так что ты сказал? — повторил Лукьянов.

— Ничего, кроме слов старика из «Цыган». Помните? Старик напутствовал ими Алеко. А я…

— Да, да, разумеется, — перебил Лукьянов. — Но я не о том сейчас.

— О чем же, товарищ Лукьянов?

— Не о том, не о том, — задумчиво повторил инженер и уже иным тоном сказал: — Так не забывайте: длину и ширину шурфа замерять не станут, замеру подлежит только глубина. Контролируйте работу и не делайте лишнего.

— Не забуду.

Разумов остался один. Он стоял на середине узкой просеки свежей порубки; просека тянулась от вершины гольца, рассекая заросший кедрачом склон, стрелой уходила вниз и кончалась над скалистым обрывом.

Горная тайга дышала покоем и весенней сыростью. Уже припекало солнце, на коре сосен желтели сгустки липкой прозрачной смолы, золотился прошлогодний мох, на замшелых глыбах гранита вспыхивали пятна солнечного света. Свежезатесанный березовый колышек мигнул Виктору завитушкой номерного знака, и он, энергично тряхнув головой, с радостью убедился, что появившийся от непривычной высоты звон в ушах внезапно прекратился. Он услышал голоса людей, шелест леса, напоминающий шум дождя, когда он падает на широкие листья папоротников.

Безлюдье? Тайга только кажется такой. Виктор вскинул голову, прислушался.

Совсем близко прогромыхал невидимый валун, пущенный под гору незадачливым работягой. Глухой стук. По недвижным до того верхушкам деревьев прошел трепет, словно их встряхнули. Тайга ожила.

— Дьяволы! Людей покалечите!

— Эй там, наверху! Клади камень за пазуху.

— Спускай левой стороной, там тайга гуще…

Горное эхо дробило и глушило фразы, но с удивительной отчетливостью повторяло короткие возгласы. Кто-то нарочно захохотал, и тайга захохотала на все лады раскатисто и голосисто.

Разумов взялся за лопату и тут же положил ее. «Несложное дело — яму выкопать, — подумал он. — А если эта яма называется шурфом? Погляжу, как долбят более опытные».

У скалистого обрыва работали двое, но их потные напряженные лица не располагали к себе, и Виктор, прыгая через бурелом, направился на соседнюю линию.

Третий шурфовщик, которого звали Федей Дроновым, сразу заинтересовал его. Тот ничего не сказал подошедшему, но, обменявшись с ним взглядом, понимающе покивал головой, которая, как чалмой, была обвязана полотенцем. Работал Дронов сноровисто, с каким-то совершенством движений: при взмахе кайла выше плеча не взлетала, но легко рыхлила грунт, осторожно нащупывая камень или расщелину, и вдруг, брошенная сильно и верно, глубоко входила в землю. Откинув кайлу, шурфовщик схватил лом. Его широкое крестьянское лицо с большим ртом, сосредоточенно-острый взгляд серых глаз как бы говорили: «Уж я-то знаю — лом нужен, кайла иль лопата тут без надобности».

Он подсек глыбу снизу, попробовал обрушить, но она прочно сидела в борту шурфа.

— Ну и сиди. Делу ты не мешаешь, — сказал он простодушно и похлопал по камню ладонью.

— А вдруг помешает? — спросил Виктор, чувствуя сильное искушение еще раз услышать голос соседа.

— Ну что ты, голова! — убежденно возразил Дронов. — А ты, стало быть, еще и не начинал?

— Теперь начну, голова, — ответил Разумов, искусно подражая медлительному журчанию речи товарища и отправился восвояси.

Вернувшись к своему месту, Виктор насек топором глубокие грани, лопатой очистил площадку от дерна. Немного углубившись, он напал на мерзлоту, она задержала его, но все же часа через три он добрался до коренной породы: сплошная плита, ее не возьмешь ни ломом, ни кайлой.

Виктор вылез из шурфа. Тяжелый запах источала преющая земля. Туманило голову. Ему хотелось есть и пить, но еще больше — спать. Над ухом тоненько гудели комары.

Кругом была тишина. В часы таежного зноя никто не работал. Запалив полусгнивший обрубок березы, дающий обильный дым, Виктор разостлал под кедром фуфайку и скоро заснул.

3

Он очнулся, ощутив на лбу прикосновение шершавой ладони. Рядом с ним на корточках сидел Курбатов.

— Эк тебя искусало! — сокрушенно воскликнул он и снова провел ладонью по шишковатому лбу Виктора.

— Курбатов, ты? — просипел Виктор. Во рту было сухо. Он приподнялся, подставив свежей струе ветра пылающее распухшее лицо. — Нет ли у тебя воды? Пить хочу до смерти, — с трудом выдавил он.

Курбатов отстегнул фляжку. Пока Виктор пил захлебываясь, он обошел шурф, промерил его лопатой.

— Однако, паря, наворотил… Верных четыре куба. Я тоже выбил всего один шурфик — и шабаш. А Дронов — два шурфа, кубиков на семь… Слышь?

— То-то, голова! — ответил Виктор любимым выражением Дронова, к которому оба успели уже проникнуться уважением.

Они засмеялись.

— Пора мне. Не забудь флягу. Я тебя, дьявола, знаю, пропадешь без меня, — шутливо погрозил Курбатов пальцем и удалился.

Виктор опорожнил фляжку и последними каплями освежил лицо. Потом принялся за второй шурф.

На просеке послышались голоса, вскоре Виктор увидел и людей: к нему, громко разговаривая, шли Лукьянов и геолог экспедиции Ганин.

— Плохо зачищены шурфы, стенки обвалены, породу не видно, — возмущался геолог.

— Не все же плохие, — возразил Лукьянов. — Вот, глядите! Разумов, шестнадцатый ваш?

— Мой, — ответил Виктор. Он отложил лопату, выпрямился. Ганин спрыгнул в шурф и попросил подать кайлу. Пока он долбил породу, Лукьянов и Виктор молча переглянулись. «Начальник экспедиции запомнил мою фамилию», — подумал Виктор. «Старательный парень», — решил Лукьянов, оценивая работу Виктора.

Ганин выбросил из шурфа кусок породы.

— Пегматиты, Григорий Васильевич! — воскликнул он весело.

Начальник скептически усмехнулся:

— Пегматиты залегают здесь повсеместно. Но попробуйте обнаружить в них слюду! А вы о зарисовках толкуете…

— Кто же утвердит наш отчет, если мы не приложим самой точной документации! — удивился Ганин.

С помощью Разумова он выбрался наверх.

— Не сердите меня, Андрей Федорович, — в голосе Лукьянова послышалось недовольство. — Мы производим самые обыкновенные поиски. И не упоминайте, пожалуйста, о повторной зачистке. Не соглашусь, ей-богу!

Ганин непримиримо сдвинул брови, готовясь возразить, но Лукьянов продолжал, жестом заставив молчать молодого человека:

— Тресту нужна не архитектоника нашего участка, а реальная жила, реальная слюда. Рефераты о ней можете оставить себе на память.

Разумов с любопытством прислушивался к их опору. Ему нравился Ганин, еще совсем молодой, должно быть только что получивший назначение.

— Опыт! Опыт! А что это такое, Андрей? Согласитесь, что опыт — это тысячи утонувших при попытке переправиться через бушующий поток. Понадобились века, прежде чем в голове одного из наших далеких предков мелькнула простая на наш взгляд мысль: перекинуть с берега на берег вырванный бурей ствол. Понимаете? Мост — это вывод, но не всякое явление может лечь в основу вывода, тем более в нашей практике.

— Участок нужно детально изучить, — упрямо возразил Ганин.

— Ну, Андрей Федорович… А, впрочем, делайте, как знаете, но боюсь, что через месяц вас придется отправить в дом отдыха, чтобы не протянули ноги прежде времени.

Оба рассмеялись. Лукьянов взглянул на солнце.

— Кончать пора, — сказал он Разумову. — Инструмент оставьте здесь: в тайге воришек нет.

Вскоре просека опустела.

4

Экспедиция разбила лагерь в глубокой и просторной котловине, хорошо защищенной от ветров крутыми сопками. Два ряда палаток расположились по военному образцу, почти впритык друг к другу; несколько поодаль белела палатка начальника, за ней, поближе к дороге, виднелись два балагана из корья, в которых были размещены склады.

У истока ручья, из которого брали воду для нужд лагеря, голубел купол наледи. Наледь медленно таяла, и вода стекала в продолговатый бочажок, в устье которого когда-то врезался скальный оползень. По-видимому, он и образовал со временем водохранилище, питаемое невидимыми родниками. Неподалеку неумолчно шумел водопад.

Как в цыганском таборе, у палаток горели костры. Вокруг них слонялся веселый и крикливый народ экспедиции. Многие хлопотали у подножия сопки, распиливая на дрова бурелом, иные собирали прошлогодние мхи. Ящики, тюки, наспех сколоченные из досок хозяйственные постройки. Десяток вольготно пасущихся лошадей дополнял сходство лагеря с цыганским табором.

По старинке разведчики так и называли лагерь, подчеркивая характер своей деятельности — кипучей и быстротечной.

Не желая огибать выступ, вокруг которого вилась дорога, хватаясь за камни, то прыгая, то скользя, обдирая руки, Виктор спустился вниз. Посмотрел на скалу и улыбнулся: забраться тем же путем вверх едва ли было возможно.

— Башки не жаль тебе? — Перед ним стоял пожилой рабочий, рубивший валежник.

— Я люблю прямую дорогу, дядя.

— Прямую! Не построили еще, — проворчал тот.

Виктор пошел к палаткам. У корьевого балагана толпился народ: завхоз выдавал продукты, и это напомнило Виктору об обеде. «А что я буду есть и где? — подумал он, ощупывая в кармане деньги. — Придется, видно, купить колбасы и сахару. Фу, как надоело!»

Его окликнули. К нему с пакетами в руках шел от склада Курбатов. Виктор отдал ему флягу.

— Ты где устроился? — дружелюбно спросил Курбатов. — Может, к нам пристанешь? Палатка хорошая, и для тебя место найдется. Хочешь? Со мной Каблуков, Васька Терехов и Настя. Знаешь? Щербатая.

Виктор согласился, и они пошли к палатке. Между двух жердей протянулась веревка, на ней сушились полотенца, чья-то вымокшая фуфайка. Внутри палатки было просторно. На большом брезенте, прикрывавшем ворох веток и мха, вполне могли поместиться четверо-пятеро мужчин; у стены стояла настоящая кровать, застланная байковым одеялом, с маленькой подушкой в изголовье. Два фанерных ящика, заменяющих стол, довершали обстановку.

Сзади палатки горел костер, и оттуда пахло чем-то вкусным.

Виктор поздоровался с Тереховым — круглолицым молодым парнем с улыбчивыми, наивными глазами. Вскоре подошел Каблуков — худощавый и смуглый разведчик с большим багровым шрамом на подбородке. Он принес две булки хлеба, копченую воблу и круглую головку сыра.

— Настя, принимай! — крикнул он, опуская покупки на стол. — В нашу пятерку? — улыбнулся он Виктору. Тот кивнул.

— Иду, Жора, иду! — из-за палатки вышла девушка, неся в руках большую кастрюлю. Шла она осторожным, плавным шагом, опустив глаза; длинные ресницы легли тенями; чуть припухлые губы сомкнуты. Кожа лица была желтоватая, словно она долго болела и недавно встала с постели, зато белая шея без складок, неширокие, точеные плечи останавливали на себе взгляд. Особую прелесть Настиному лицу придавали глаза непередаваемого цвета: они не были серыми, но в них мало было и голубизны; глаза имели редкую способность темнеть от расширяющихся зрачков, но не делались темными, в них постоянно играли искорки, и, чуть сощуренные, придавали нежную выразительность всему лицу. А оно было чисто русское, с красивым носом, чистым выпуклым лбом, и темными, но не черными бровями.

— Еще один! — воскликнула Настя, увидя Разумова. — Батюшки, да где же я на всех ложек напасусь! У меня нет ни одной лишней-то. — Она говорила с присвистом. Виктор заметил, что у Насти нет двух нижних зубов: при разговоре губы обнажали провал и делали ее рот почти безобразным.

— Я сейчас принесу свои вещи, — сказал Разумов, — то есть ложку и кружку. Больше у меня ничего нет, — сознался он, обводя товарищей весело блеснувшими глазами.

— Нет — так будет, — рассудила Настя. — На то ты сюда и затесался, наверно. Всего накупишь, коли пить не станешь.

«Лучше бы она не улыбалась. Зубы, зубы… Где, при каких обстоятельствах она потеряла их? Ах, как изуродовало это девушку!» — подумал, идя за своими вещами, Виктор.

Разворошив сваленные в кучу телогрейки и одеяла, мешки и деревянные сундучки, Виктор нащупал свой фанерный футляр из-под арифмометра и встряхнул — внутри забренчало. Поигрывая коробочкой, он вернулся к обедающим.

Настя разливала суп; на фанерном ящике лежал аккуратно нарезанный хлеб, соль в спичечной коробке, пакетик перца. Настя, по-видимому, работала раньше официанткой или поваром, и сейчас ей нетрудно было управляться с нехитрой таборной кухней. Мужчины довольно почмокивали.

После обеда к ним подсел щеголеватый Алешка Петренко. Он успел переодеться в хорошо сшитый костюм из коричневого вельвета, натянул на ноги хромовые сапоги и лихо сдвинул на затылок светлую кепку с огромным козырьком.

Потом пришли Костя Мосалев и Лида Винокурова — гибкая, смешливая девица с озорными глазами сорванца-мальчишки и вздернутым носиком в мелких веснушках. Она бесцеремонно отобрала у подруги, ложку, попробовала суп, похвалила.

— Ну, Коля, ты согласен? С ребятами я говорил, все за тебя, — сказал Мосалев.

— Неужели обязательно меня? — ответил Курбатов.

— Конечно, тебя. Ты человек серьезный, тебя люди слушаются, — поддержал Мосалева Петренко.

Васька Терехов живо положил ложку и помахал рукой:

— Коля, не связывайся. Нужно это тебе, как рыбке зонтик.

Разумов плохо вникал в разговор, он больше наблюдал за Настей, с ревнивым нетерпением смотревшей на Курбатова.

— Третий день уговариваю его, упрямца такого, а он Ваську слушает, — проговорила она. — Не Алешке же Петренко быть артельщиком. Он все пропьет… — в голосе Насти звучали сердитые нотки.

— Ладно, ладно, не кричи, — произнес наконец Курбатов, закуривая.

Настя облегченно вздохнула, Лида весело потерла руки, а Петренко рассмешил всех:

— А ведь врет Щербатая. Разве можно пропить артельное добро? Его и в карты-то не просвищешь за целую неделю.

Терехов и Каблуков, поняв, что Курбатов согласился, переглянулись: они явно были этим недовольны. Мосалев, усмехаясь, подытожил результаты переговоров:

— Значит так: Настя — директор ресторана «Тайга», Лида — помощница и официантка, Николай Петрович — артельщик. И обо всем этом доложит начальству Разумов: он у нас грамотный и говорить мастак.

Курбатов, не обращая внимания на шутливые слова, серьезно сказал Виктору:

— Верно, иди к начальнику ты. Лукьянов… больно молчалив, да и я не из болтунов — не поймем друг друга. А у тебя выйдет.

Настя слегка наклонилась в сторону Виктора, с удивлением разглядывая его крупную фигуру. Он поймал ее взгляд, почему-то покраснел и поспешно согласился.

Позже они вместе вышли из палатки: она направлялась в каптёрку, а он к начальнику партии.

— Знаешь, Настя, — заговорил он несмело, — мои слова могут показаться тебе нелепыми… я, право… мне говорили, что на Нижний рудник с главной базы раз в шестидневку приезжает зубной врач…

— Разве у тебя болят зубы? — не поняла Настя.

— Нет, я вспомнил о враче и невольно подумал о тебе. Когда ты серьезна — ты очень хороша, но стоит тебе заговорить или засмеяться, как… зубы… становится заметно… лицо твое так меняется… кажется, что ты дразнишь кого-то.

— Я не буду тебе улыбаться, ты и любуйся мной сурьезной, — без смущения возразила Настя.

— Право же я не шучу, — настаивал Виктор. — Вставь зубы, только белые, и сама убедишься, как это хорошо.

Глаза их встретились. Настя первая осторожно отвела взгляд.

— А у тебя рубашка есть? — без всякой связи спросила она.

— Нет, — Виктор сокрушенно оглядел свою порванную майку.

— Ты вот что… купи на руднике полотна, а я тебе сошью. Хочешь?

— Буду рад. А зубы? — настаивал Разумов.

— Зубы, зубы! Вот пристал! Конечно, вставлю, если зубник ездит на рудник, — шутливо срифмовала она.

— Ну и хорошо. А с кем ты сюда приехала? Кто о тебе заботился в дороге?

Ясно, что этого вопроса ему не следовало задавать. Настя вспыхнула, остановилась.

— Сама о себе заботилась… не маленькая. — Она свернула с дорожки и напрямик пошла к складу.

ГЛАВА ВТОРАЯ

1

Виктор откинул полы большой палатки. В ней было тепло и просторно. Два окна давали хороший свет. У средней стойки — большой стол, заваленный чертежами, с двумя аккуратными стопками книг; направо — походная кровать с тумбочкой, несколько складных стульев, пара охотничьих ружей в чехлах. Обстановка и все предметы расставлены и разложены привычной рукой — красиво и удобно.

Лукьянов сидел перед тумбочкой, убирал бритвенный прибор. Сильный запах хороших духов ударил Виктору в нос.

— Можно войти, товарищ Лукьянов?

Начальник экспедиции закивал, узнав приглянувшегося ему молодого рабочего. Несколько мгновений они внимательно рассматривали друг друга. Инженер сидел без пиджака, в одной сорочке; он положил локти на стол, узкие женские плечи были приподняты; крупная красивая голова мало гармонировала с хилым телом, но привлекала мужественностью и выражением какой-то суровой непреклонности.

— Рад, что зашли ко мне, — сказал он, прерывая молчание. — Рад потому, что не каждый день встретишь в тайге оригинала, отвечающего на распоряжение начальства пушкинскими стихами.

Последние слова звучали пояснением или ответом удивленному встречей Виктору.

— Меня послали к вам мои товарищи, — начал Разумов.

— О деле потом, — перебил его Лукьянов. — А в первую очередь, Разумов, запомните: я очень любопытен.

— Что вы хотите сказать?

— Меня интересуют люди, попавшие в экспедицию. Как вы очутились в тайге? С утра думаю об этом… Да вы присаживайтесь.

Разумов слегка изменился в лице, присел, не зная на что решиться.

— Вы можете быть со мной откровенны, — продолжал Лукьянов. — Все, что сочтете необходимым сказать — останется между нами. Поверьте, — помедлив, добавил инженер.

Поколебавшись, Разумов уселся поудобнее и уже спокойно начал:

— В позапрошлом году я окончил исторический факультет, в Москве. Жил с бабушкой. Мой отец, инженер, погиб в гражданскую войну. Умерла и мама, когда мне было шесть лет. Ну вот… Была у меня невеста — дочь профессора Лалоша, старинного друга моего отца. Лалоши долгое время жили у нас… квартира у бабушки большая, пять комнат, так что мы со Светланкой вместе росли. Так прошли годы. Светланка готовились справить день рождения, а Виталий Кириллович — ее отец — свой юбилей… ему исполнялось пятьдесят лет.

Виктор замолчал, взволнованный нахлынувшими воспоминаниями. Лукьянов пододвинул ему коробку с папиросами. Виктор стал закуривать папиросу не с того конца, смутился и взял другую. Лукьянов не обратил внимания на неловкость рассказчика.

— Ну, ну, продолжайте! — И откинулся на спинку стула.

— Жили мы с бабушкой не роскошно, — у меня даже костюма хорошего не было. А идти на это… торжество… ну, просто необходимо — Светланка настаивала и сердилась. И вышел у нас с ней горячий спор. Я говорю: «Ланочка, разреши придти на вечер, как есть». Она оглядела меня с ног до головы, презрительно фыркнула и говорит: «Ни в коем случае, Виктор! На вечере у меня (заметьте, она сказала: «у меня», хотя этот вечер наполовину принадлежал отцу!) знаменитостей будет пол-Москвы. Как я представлю тебя, моего жениха, в таком наряде!» А «наряд» на мне действительно был неважный — какие-то спортивные брюки и курточка с испорченной молнией. Однако не сдаюсь: «Встречают, — говорю, — по одежке, а провожают…» Но Светланка и говорить не дала: «Старо, — говорит. — Доставай костюм — и все!» Тут я рассвирепел и, пробормотав что-то бранное, выбежал вон. Что делать — настроение аховое! У Светланки собирается «цвет столицы», а я сижу на бульваре один как перст и глотаю дым дешевых папирос. Тут какой-то тип подсел ко мне: видно, почуял друга по несчастью и поллитровку вытаскивает. Выпили мы. Потом очутились в какой-то забегаловке. Набрался я основательно. С непривычки водка ударила в голову. А там как гвоздь, мысль о Светланке сидит, о вечере. Не выдержало сердце — сел в трамвай и поехал к ней. А в гостиной — пир горой, музыка играет, танцуют элегантные парочки. Смело вошел и говорю: «Светлана Витальевна, поздравляю тебя со днем рождения!» — и сую ей купленный по дороге букет георгин. Она смерила меня отчужденным взглядом, бросила букетик на диван и продолжает танцевать с каким-то белобрысым пижоном. Гости смотрят на меня, улыбаются. А я стою среди танцующих и шатаюсь от злости и пьяного угара. Тут подлетает ко мне этот самый пижон, теснит меня к выходу и шепчет: «Убирайся отсюда, шпана! Здесь тебе не место». Опять не выдержало сердце: развернулся я и изо всей силы как стукну его по наглой физиономии — парень упал и встать не может. Поднялся невообразимый гвалт. Меня вытолкали на улицу и сдали милиционеру. Через несколько дней упекли вашего покорного слугу на три года по семьдесят четвертой статье. Вот, собственно, и все… Я почти два года работал в лагерях, потом меня отправили в Казань, что-то зачли и выпустили досрочно. Ваш вербовщик попался мне на вокзале. А главное — очень не хотелось домой, к родным. Они мне не писали… а бабушка умерла. В тайгу ехали многие… Я счел это разумным и… все.

— Хм-м! Что действительно — то и разумно. Не так ли?

— Не согласен. Поступки всегда действительны, они совершились, но разумны ли они с точки зрения нашей этики? Ведь я просто…

— Не понимаю! Ваш поступок не понимаю. Решиться на хулиганство, почти убийство — значит быть морально подготовленным к нему, — жестко произнес Лукьянов.

— Да, — покорно согласился Виктор, — я был подготовлен.

— Какая чушь! Кем? Где? В университете?

— Нет, конечно, нет. Это сделало окружение: профессор Лалош, Светлана, а больше всего, конечно, сам виноват. Профессор (он преподавал всеобщую историю) буквально-таки заставил меня уйти с энергетического…

Лукьянов резко подался в сторону Разумова.

— Вы окончили два факультета?

— Не совсем. На энергетическом мне нужно было пробыть еще один год. Так вот, Виталий Кириллович…

— Тьфу, пропасть! Нельзя же так, Разумов. Вы говорите так, словно я лично знаком с этим Лалошем, вашей Светланкой, родными в Москве. Или рассказывайте по-русски, понятно, или… убирайтесь к черту!

Лукьянов взволнованно прошелся по палатке. Виктор теперь и сам поразился бессвязности собственного рассказа и виновато заморгал глазами. На его лице появилось такое простодушное раскаяние, что Лукьянов пожалел его и воскликнул:

— Вы заинтересовали меня страшно, хочу подробно знать… все знать. Сейчас ровно восемь. Я приготовлю чай с вареньем. Понимаете? Хочу вас задобрить, — уже смеясь, добавил он.

Улучив минуту, Виктор напомнил Лукьянову о поручении товарищей. Лукьянов обещал с утра выделить трех человек на постройку столовой, крыша и стены которой будут брезентовые. Согласился он и с назначением Курбатова артельщиком. Разливая чай, Лукьянов неожиданно заявил:

— У меня нет десятников. Обещали прислать с рудников и, видимо, забыли. Я уже подумываю — не назначить ли вас? А то у нас эти дни такая неразбериха… ее надо ликвидировать. Но об этом потом. Утром пошлите ко мне артельщика. А сейчас пейте чай и не спешите к себе — не пущу. У вас интересная история.

2

Хороши таежные майские сумерки. За перевалом спряталось солнце, по небу плывут легкие тучки; они полыхают густым, оранжевым пламенем, меркнут постепенно, становятся розоватыми, потом нежно-белыми и пухлыми, точно взбитые ворохи хлопка. Острый конус скалистого гольца разрезал дальний горизонт ущелья, и провалы дремотно темнеют. Тихо.

Странно изменила свой облик знакомая падь. Вечер набросил на палатки и деревья темно-голубое покрывало. А вверху, на западном склоне, еще белеют простодушные березы и чуть золотится прошлогодний мох. В тишине отчетливее рокочет водопад, не заглушая бульканья ручья. Порой по бурелому пробегает какой-то зверёк, попискивает за пнем, показывается и исчезает, точно язычок огня над потухающим костром.

Лагерь давно утих. В двенадцатом часу Разумов вышел из палатки начальника.

На каменной плите около водопада сидела Настя. Старенькое, не раз стиранное фланелевое платье с длинными рукавами было почти скрыто широкой шалью. Настя сидела, уперев локти в колени и положив подбородок на сцепленные пальцы. Услышав шаги, она не шевельнулась. Виктор остановился рядом.

— Ты еще не спишь? — спросил он рассеянно.

— А кто же тебя накормит, если я засну? — вопросом ответила Настя. — Почему ты так долго сидел у начальника?

Он внимательно взглянул на нее.

— Так, разговорились. Да что с тобой? — Он заглянул ей в лицо. Настя еще ниже опустила голову.

— Ты на меня не поглядывай, у меня же рот безобразный.

Виктор закусил губу. «Обиделась! — подумал он и выругал себя. — Всегда-то суюсь с советами… Добряк!»

— Скажи мне, только прямо! — Настя повернулась, глаза их встретились. — Что ты думал, когда спросил меня: «Кто о тебе заботился?» Любишь задавать вопросы. А думал ли ты, что иногда на них трудно ответить?

Виктор поднял руку, сжал и разжал пальцы.

— Нет. Нет, не надо! Не говори, — заторопилась Настя. — Я сама тебе скажу, если ты такой… любопытный. Обо мне никто не заботился! Слышишь? Но меня интересует, что заставило тебя спрашивать? Какое тебе дело до этого? — с иронией и болью спросила Настя.

— Не обижайся, Настя, извини. Я думал… Ведь дорога была не особенно приятна, удобств никаких…

— Не говори глупостей, — рассердилась Настя. О каких удобствах ты говоришь? Право же… чудной ты… изворачиваешься, думаешь одно, а болтаешь другое. Что же сделаешь? Не каждая умеет защищать себя и не каждую защищают… Иногда некому. Можешь понять это? — вырвалось у нее исступленно. И тут же Настя пожалела об этом, опасаясь, что после ее слов Разумов уйдет. Но он остался.

Она редко видела Виктора в дороге. По Лене они плыли в разных карбасах. Зато в дороге от базы до стоянки они встречались ежедневно, хотя ни разу не разговорились. Сегодня Виктор заговорил с ней, и так, как до этого с ней никто не заговаривал. Она знала по рассказам немногих девушек, ехавших вместе с ними, что он не пьет, не бранится, не играет в карты и никого не задирает, хотя молод и силен; что он не замечает откровенных заигрываний Лидки Винокуровой.

Давеча она рассердилась на Виктора, но женским чутьем догадалась, что понравилась парню, и он, может быть, хотел узнать что-то такое, что облегчило бы путь к знакомству, близости… Настя сидела не шелохнувшись. «А что, если он поцелует меня? — спросила она себя и тут же ответила: — Пусть только попробует!» Но Виктор ничего не предпринимал. Он просто развел ее сомкнутые пальцы, сжал локоть девушки, легко приподнял с плиты.

— Рубашку сошьешь? — спросил он.

— Обязательно, — ответила Настя. — Куплю материалу и примусь шить. Не нужно, Витя, у меня есть деньги, — запротестовала она, заметив, что Виктор сунул в карман руку.

— Возьми, здесь рублей триста, они мне не нужны. А ты ведь «мамка». Я могу потерять… в общем, бери!

— Возьму, ладно, — прошептала Настя, не понимая еще, что происходит, почему Виктор дает ей деньги. «На рубашку? Так слишком много. На хранение, потому что он потерять может? Все равно хорошо», — решила Настя и заговорила своим обычным тоном: — А у меня денег больше, чем у тебя. Правда! Знаешь, что я хотела бы видеть на тебе? Знаешь? — Она не сказала, зажмурилась и тихо, радостно рассмеялась.

Виктор сел к теплому костру. Настя принесла ужин. Пока он жевал сыр, запивая его крепким чаем, Настя возилась в палатке. Вскоре она показалась.

— Поел? Пойдем спать. Я постелила тебе около Коли Курбатова, а сама в головах у вас лягу. Ты мне завтра обязательно скажи: приснюсь я тебе или нет, — пошутила она.

Виктор не придумал, что ей сказать.

3

Вскоре Лукьянов покончил с царившей в партии неразберихой — разбил рабочих на четыре бригады и назначил десятников.

Виктор в явном замешательстве слушал приказ Лукьянова. Вот так раз! Ему поручили самую большую, сводную бригаду шурфовщиков и рубщиков просек; отныне он, Виктор Степанович Разумов, — освобожденный горный десятник, и в этой важной должности и звании его обязан утвердить главный инженер рудоуправления.

Виктор, не скрывая изумления, почесал висок. Остальные десятники — Курбатов, Мосалев и Чернов, словно сговорившись, одобрили решение начальства:

— Ничего, Разумов потянет. Грамотный.

Курбатов долго не соглашался и упрямо твердил, что он нанимался по договору отпальщиком, но под конец уступил и проворчал, ни на кого не глядя:

— Ведь народ-то какой подобрался…

Что коллектив не однороден и что он еще фактически не сформировался — отлично понимал Андрей Ганин, единственный коммунист в экспедиции и очень молодой человек. Он недавно окончил институт и, говоря «кадры», думал о людях, которыми он, Андрей Ганин, обязан ежедневно и очень разумно распоряжаться, направлять их труд. Не зная всех тонкостей работы начальника отдела кадров, Ганин завел для себя список рабочих экспедиции, разграфив его лишь на три колонки: о фамилии, возрасте и о том, где теперешний разведчик работал до приезда на Север.

Закончив описок на Лиде Винокуровой, Ганин прочитал его дважды, подумал и удовлетворенно заключил: «Симпатичный народ! Молодые, а все работали на стройках. И в первую и во вторую пятилетку. Пока я учился — они создавали фундамент социализма».

Правда, десятка два фамилий, в том числе Разумова, Чернова и Сергея Сизых, заставили молодого геолога сделать еще одну колонку, озаглавленную «особые отметки», но все же Ганин остался доволен. «Бывалые люди, мастера», — окончательно решил он, думая о Мосалеве, по мнению Ганина, побывавшем всюду, о других отпальщиках, забойщиках, плотниках и землекопах, чьи профессии неразрывно связаны с началом изысканий, первым котлованом и прочной бутовой кладкой фундамента.

Костя Мосалев любил изыскания и считал себя потомком смельчаков-первооткрывателей. Очутившись в глухом необжитом углу, он внимательно ко всему присматривался, все примечал и оценивал, размышляя о тех, кто первыми пересекли великую сибирскую равнину, прельстились вольным краем в междуречье и срубили первые острожки — маленькие деревянные крепостцы на берегах прозрачной порожистой Ангары и мутной неторопливой Лены. Мосалев много читал, всем интересовался, имел богатое воображение, был любознателен и добр, открыт всему хорошему и честному.

По совету Ганина, Мосалев созвал вечером собрание бригады и пересказал лекцию о задачах изыскательской партии, которую тот прочитал, как только поставили огромную палатку — столовую.

Курбатов собрания не созывал и утром, быстро покончив с завтраком, сказал разведчикам:

— Разносолы да разговоры не затевайте. Пора на работу.

Пока он свертывал цигарку, ребята управились с чаем и высыпали из столовой.

— Пошли, пошли! — торопил их Курбатов и без отдыха провел свою бригаду через перевал. — Расходись по местам, там покурите. А тебе, Девяткин, чай пить по семи-то кружек не советую — заморишься скоро. — Помедлив, он добавил для всех: — Ганин да Лукьянов велели аккуратнее шурфовать. Коль видишь, что коренную на дне шурфа заилить может — ломом отколи кусок-другой и положи породу где повиднее. Да что я учу ученых? Валяйте с богом!

Разумов весь вечер просидел с Настей да с Курбатовым и тоже собрания не созывал. Утром его окружили разведчики.

— Ребята, меня назначили к вам десятником. Если с утра меня нет на шурфах — значит я на просеке. Вы работайте без меня, я потом проверю. Товарищ Дронов, веди людей на рубку, будешь за старшего. Ну ступайте. Я куртку забыл, догоню вас… — Он вернулся в палатку. В широкий карман куртки Настя уже положила завтрак.

4

При всех своих недостатках и неопределившемся характере Виктор имел одно несомненное достоинство — трудолюбие. Может быть, эту особенность он унаследовал от деда и отца — людей приметных, но очень не похожих друг на друга.

Виктор не знал своего дедушку, но о нем много ему рассказывали, и образ деда запечатлелся в сознании внука так, словно он знавал его лично. Дедушка, Степан Артемьевич Разумов, в свое время был известным художником-портретистом; он вышел в люди благодаря собственному таланту, страстной энергии и предприимчивости.

В Москве между Даниловским рынком и Донским монастырем пролегают улицы, застроенные добротными двухэтажными деревянными домами с уютными балконами и крохотными, аккуратно вымощенными двориками. Один из таких домов и был поставлен Степаном Артемьевичем. Удобные трехкомнатные квартирки с небольшими прихожими и кухнями походили одна на другую. Лишь одна квартира в первом этаже отличалась от других — в ней жила семья основателя дома Степана Разумова.

Дом этот благополучно стоит и поныне, заселенный сыновьями и внуками Степана Артемьевича и Татьяны Глебовны Разумовых. В гостиной первого этажа до сих пор любуются семейной реликвией — большим портретом Татьяны Глебовны, написанным самим Степаном Артемьевичем.

Похоронив отца, старший сын, Степан Степанович, выполняя волю покойного, поселился в квартире главы семьи. За год до этого он женился на двоюродной сестре своего друга Лалоша: в большую семью Разумовых вошла семнадцатилетняя Наталья Кузьминична. В год смерти художника Наталья Кузьминична родила мальчика: численное равновесие в семье восстановилось. У Татьяны Глебовны появился первый внук — Витенька. Тот самый высокий и статный Витька Разумов, что через двадцать шесть лет был назначен горным десятником дальней северной экспедиции.

В натуре Виктора, открытой и для доброго и для дурного, еще бродила пылкая неуравновешенность деда. Эту неуравновешенность еще не схватила за горло другая фамильная черта разумовского характера: сознательная устремленность к труду, к общественному действию. Но Виктор был молод, пинки и щелчки судьбы не надломили его здорового нутра, он искренне хотел быть честным и последовательным во всем и до конца.

5

В чаще кедрового стланика, разросшегося на скалистых увалах, шелестели хвойные лапы с шишками, похожими на елочные игрушки. Под чьей-то тяжелой ногой с хрустом ломался валежник. Ближе, ближе…

Мосалев живо очутился у колоды, выдернул топор:

— Зверь?!

Из чащи выполз Разумов — большой любитель ходить напролом. Обеими ладонями он вытер потные, в паутине щеки, улыбнулся товарищу и сказал:

— Ох и душно… Костя, одолжи мне кайлу, моя превратилась в лепешку.

— Моя не лучше. Нажимай на лом, — посоветовал Мосалев.

По просеке спускались Курбатов и Терехов. До слуха донесло голос Васьки:

— А я что говорю? Нынче кайла, завтра лом… Что мы с тобой — медведи? Тут, брат, нам делать нечего.

Терехов перемахнул через колоду, сел на нее, свесив ноги; рядом примостился Курбатов.

— Ни хрена, дружки мои, не выходит, — продолжал Терехов. — Голый камень — руки просто отваливаются. И хоть бы коренная шла… так нет же! Пока до нее доберешься — две фляги поту выжмешь. А чем? Добираться-то?

— Что и говорить! Работенка, якорь ее! — буркнул Курбатов.

Терехов увидел разбитую вконец кайлу Мосалева и словно обрадовался, кривя в усмешке толстые губы.

— Ну и что же, Коля, наладить не сумеешь? — спокойно взглянул на Курбатова Мосалев.

— Оно, конечно, можно и наладить, — нехотя произнес тот, — да ведь надоест: беги за тем делом, беги за другим. А времечко идет.

Мосалев обернулся к Курбатову:

— К чему это ты, Коля? Невдогад мне.

Терехов опять насмешливо выпятил губу и, качая головой, заговорил с необычной для него иронией:

— Он — малолеток, наш Костя, не понимает. Да все же как на ладошке — нас обманули. Ехали на заработки, а их… тю-тю! В других-то прочих местах заварили бы кашку покруче.

— Где это, Вася? В каких таких прочих местах?

Круглое лицо Терехова переменилось: из насмешливого оно стало доверчивым и милым. И в голосе зазвучали дружеские нотки:

— Я о том, Костя, что там — не в пример лучше, добычливей. И веселее, знамо дело. Возьми золоторазведку: и платят разведчику, можно сказать, очень сносно… здорово платят! И почет тебе другой, да и золотишко перепадает, коль с умом твой начальник и сам ты не теленок молочный. А у нас, сам видишь, — даже мешка спального путного нету. На базе-то что сулили? Таборное имущество нам вослед послать, взрывчатку. Где они?

Его слушали, не прерывая.

Виктор взглянул на Мосалева. Ему нравились умные Костины глаза, крутой лоб, с которого он то и дело откидывал сползающие на глаза черные завитушки волос. Когда Костя говорил или смеялся, его короткая верхняя губа вздергивалась к туповатому носу, обнажала зубы, придавая всему лицу выражение задора и смелости. Но в эту минуту лицо Мосалева со сжатым ртом казалось Виктору хмурым и злым.

— Ну, и что же все-таки? — медленно произнес Мосалев. — Чего ты хочешь?

— Я-то? — спросил Терехов.

— Ты-то! — без смеха подтвердил Мосалев.

— Да вроде… уйти бы надо… потихонечку, без скандалу. Понимаешь? Ты, Костя, то сообрази умом… — Терехов соскользнул с колоды, доверительно подхватил товарища под локоть, но Мосалев резко выдернул руку и бросил:

— Так вот ты о чем! Вы что, в сговоре?

— Ну в каком сговоре? — примирительно пробурчал Курбатов. Васька виновато потупился, слегка ежась от взгляда Николая. — Разве ты Васю нашего не знаешь? Болтнет, а что к чему… — Курбатов не досказал и развел руками, не скрыв досады.

— Витька, — повернулся к Разумову Мосалев, — ты их не слушай. Понял, куда гнет Вася? Нестоящий разговор затеяли.

— Ты не горячись… товарищи ведь… чего же кричать-то, Костя! Я, можно сказать, для общей пользы, чудак, для тебя же. Заработок, мол, здесь не больно велик. А ты — в амбицию! — оправдывался Терехов, избегая встречаться взглядом с Мосалевым.

— А иди ты к чертовой теще! — окончательно разозлился Мосалев. — Подсчитал уж… — Он спрыгнул в шурф и одним рывком выворотил наружу каменную глыбу.

Вечером Настя рассказала Виктору о маленькой забастовке в бригаде Чернова. Ребята, по ее словам, бросили рубку и, злые, раздраженные, вернулись в табор, пошвыряли в кучу выщербленные пилы и топоры.

— Если бы не Федя Дронов — начальник бы выдал им последние… А Федя — он столовую с плотниками заканчивал — так он, понимаешь, вмешался. «Вы, говорит, Григорий Васильевич, не балуйте их, пускай сами топоры оттянут и закалят и пилы пускай направят. У шурфовщиков, говорит, того хуже — и то не плачут, работают». Пристыдил их. А мы с Лидой с твоим Алешкой разругались, в столовую его не пустили. В общем-то плохо, Витя, приуныли ребята. — Настя вздохнула.

Лежавший в палатке Курбатов покосился на нее, нахмурился, но ничего не сказал.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

1

Рубщики отдыхали на крохотной полянке.

Федя Дронов старательно правил трехгранкой пилу. Алешка Петренко лежал на фуфайке, подставив солнцепеку спину и говорил, ни к кому не обращаясь:

— Не в пример он разным там Курбатовым да Мосалевым. Витя наш, прямо скажу, свой в доску — и брюки в полоску. Одно слово: из лагеря. Они, такие-то, без туфты никакой работы не признают. Нас-то Разумов… ни в жизнь не продаст.

Дронов продолжал молча скрежетать напильником. Петренко поморщился:

— Да брось ты, Федя! Такой снастью только ржаные сухари повдоль пилить.

Алешка перевернулся на спину и тихонько запел:

Ка-стюмчик серенький

И сапожки со скрипом

Я на тюремный на бушлатик променял…

Из-за дерева показался Разумов. Увидев его, Петренко гаркнул во все горло:

— Десятник идет! Витя, топай сюда! — И поднял над головой флягу.

Рубщики сгрудились у края завала, с любопытством наблюдая за обоими. Виктор пил холодную воду, Петренко покрикивал:

— Эй, робя, бросай, отдохнуть надо…

Разумов возвратил ему флягу, участливо бросил:

— Устал?

— Я-то? Было бы с чего!

— Как? Разве ты не работал?

Удивление в лице и голосе десятника пристыдило бы многих, но не Петренко.

— Тебя ждал.

Загорелые щеки Разумова медленно побурели.

— Это правда? — спросил он у Дронова.

— Знамо, голова. С утра сидит, песенки распевает. Ничего, говорит, Витя туфту любит.

Разумов шумно вздохнул и отвернулся.

Надсадно визжала пила. Дронов, не прекращая работы, откидывал голову назад и терся потным затылком о ворот рубахи, давя впившихся в кожу комаров.

Алешка выпил остаток воды, взял топор и, отрубив березовую вершинку, покуривая, стал затесывать колышек.

— Дронов, — сказал Разумов старшему лесорубу, — завтра с обеда переходи на третью. Сможешь?

— Да ведь как пойдет, — пробормотал Дронов. — Надо бы сделать. А ты к нам наведаешься? Лес-то, видишь, как густ.

— Я пришлю Акатова.

— А, ну-ну, можно, можно, — бурятским говорком зачастил Дронов. — Ванька до топора, до пилы злой… и перекуры не больно уважает.

Разумов повернулся к Алешке:

— Петренко, завтра утром пойдешь шурфовать.

Петренко сделал большие глаза:

— Я? Шурфовать? Да ты что?

— Ничего. Пойдешь шурфовать.

— Не пойду, Витя. Оставь меня в покое.

— Пойдешь. В наряд включать не стану — имей в виду. А артельщик у нас такой… любит в наряды заглядывать.

Рубщики слушали и переглядывались. Разумов направился в распадок Медвежий.

— Ничего десятник-то, старательный, — обменивались рубщики впечатлениями. — По-деловому решает. И к труду привычен.

— Что ты, голова! А ловкий какой!

— Я ж говорю — орел! — как ни в чем не бывало воскликнул Петренко. — Слышь, Федя, поучит меня наш десятник, по-лагерному поучит. Но, однако, обойдется… отходчивый он, — добавил Петренко, казалось, без всякой обиды.

Дронов странно взглянул на него, но ничего не сказал.

2

Как только Виктор научился ходить и лепетать, он заметил, что им всегда кто-то распоряжался: сначала мама и няня, потом бабушка, потом Светланка, староста группы в университете. Длительные занятия в школе и на двух факультетах приучили его соблюдать строгий распорядок. Стоило Виктору заглянуть в расписание, как он узнавал, что ему сегодня обязательно нужно быть в физической лаборатории или прослушать лекцию об эпохе Возрождения. Это — в университете. Стоило «старшому» подать команду, нередко составленную из одних бранных слов, как Виктор оказывался в строю, углублял котлован или просеивал сквозь сита кварцевый песок, или набивал каменьями железные бочки, наращивая временную плотину. Это — в лагере. Здесь же, в экспедиции, с первого дня жизнь потребовала активного действия; она ставила перед ним неисчислимые вопросы, загадки.

Ребята недовольны и что-то затевают. Ну и пусть! Виктор тут ни при чем. Мосалев встревожен, Андрюша Ганин ежедневно толкует, что хозяйство наладится, право же так! А Виктора Разумова целиком захватило чувство свободы и нетронутая, первозданная природа.

Виктор прижался к теплой глыбе бурого гнейса. Огляделся вокруг, любуясь миром гор, и шумно вобрал в себя благодатный, насыщенный лесными запахами воздух.

После первой беседы, в которой Разумов был предельно откровенен, Лукьянов часто зазывал к себе необычного десятника. Собеседником Лукьянов был прекрасным, а главное — разносторонним. Частенько к ним заглядывал Ганин, и тогда разговор касался поисков, событий в таборе, надежд и предположений. Они оба, начальник и молодой геолог, воздавали должное знаниям «инженера-историка», как шутя именовали они Виктора, и держались с ним по-товарищески просто.

По-видимому, желая испытать сообразительность Разумова, Лукьянов дважды посылал его обследовать ближние гольцы. Поручения Виктору нравились, он находил в длительных прогулках много интересного. Его сопровождали Курбатов и Каблуков, и между ними не могла не возникнуть дружба.

— Вот бы так все лето! — мечтательно говорил Курбатов. — Люблю бродить, ах люблю! Да с такими, как вы…

— Спрашиваешь, — протянул Каблуков. — В шурфе день-деньской один, ковыряешься в мерзлоте да думаешь о всяком-разном… Скучно без компании.

Они с интересом приглядывались друг к другу.

— Знаешь, Виктор, — как-то заговорил на привале Курбатов, обращаясь почему-то только к нему одному, — я в этих местах уже бывал. Не то что здесь, а близко, верст двести отсюда.

Курбатов указал на северо-восток. У него как-го странно заблестели глаза, утратив свою постоянную настороженность. Виктор и Каблуков молчали, заинтересованно ожидая, что последует дальше.

— Я четыре года работал на приисках, потом попал в хорошую артель, к старателям. В тридцать шестом году на запад поехал, в кармане полста тысяч, а может и поболе было. Год с лишком просторно жил, понимаешь? И вот я снова тут…

Виктору трудно было представить «просторную жизнь» этого человека, убежавшего с государственного прииска к бродягам-золотоискателям. Тайга щедро наградила его слитками, обогатила и выпустила из своего крепкого, кедрового плена. Виктор пытался определить возраст Курбатова: порой казалось, что тому не более двадцати семи лет, а иной раз смело можно было дать все сорок.

— М-да, — вздохнул наконец Каблуков, — дела…

Разумов молчал, ждал, но Курбатов закусил губу и больше не проронил ни слова. Сокровенные думы! Кто знает, о чем думает у походного огонька случайный товарищ, ничем, кроме сегодняшнего дня, не связанный с другими. Кругом тайга, горы, тишина, вековая…

3

Разумов поздно вернулся в табор. Он с аппетитом проглотил обед, оставленный ему заботливыми «мамками» и подсел к огоньку. У палатки начальника экспедиции собирался народ.

— Что там такое, Коля? — спросил он у Курбатова.

— Товарищ Ганин… ходил тут, звал всех. Беседу, что ли, проводит. Партийный он, ему нужно с рабочим классом по душам говорить, — с неопределенным выражением ронял Курбатов, легким прутиком рассекая пламя костра.

— Эх, маху дал, — ни к кому не обращаясь, рассуждал Терехов. — Звали меня в Петропавловск, и делов-то всего на полгода! На рыбу, то есть. Не поехал, балда. Еще утонешь в море. А тут… на мели оказался.

Настроение у ребят было невеселое.

— Что вы опять носы повесили? — спросил Разумов.

— Повесишь. Дела такие: мертвые — и те не завидуют. Я о том, что вот рядом район старый, обжитой, а мы приехали в новый.

— Иди к черту!

Разумову надоели полунамеки, наивные иносказания и постные физиономии его друзей. Все разъяснил Петренко:

— Слыхал? Удрал наш начальник, сгорел — и дыму нет. Ганин самолично объявил: уехал Лукьянов. Не выдержал, значит. Пускай, мол, сами сортируют конфетки — петушки к петушкам, раковые шейки к раковым шейкам…

Он свернул было в сторону, заметив подходившего Мосалева, но тот загородил ему дорогу.

— Погоди-ка, — жестко, в упор глядя на Петренко, сказал десятник, — почему ты сбежал с собрания? Неловко стало, да?

— А на кой мне черт ваши собрания! — огрызнулся рубщик. — У всех головы есть, а с меня одного спрос.

— Приехал работать — работай, а народ мутить не велено! — отрезал Мосалев.

— Ты что ли не велел… семь раз некрасивый?

— Не стоит, Костя, нападать на человека: у него же инструмент плохой, — вступился за Петренко Разумов.

— А я что говорю! — обрадовался незадачливый рубщик. — Надо по справедливости, Костя, а ты сразу с бубнового туза. Не рыжики собирать мы закатились сюда — кто этого не понимает.

В этот вечер влюбленный в природу созерцатель Виктор Разумов не мог обрести душевного равновесия. Его преследовали и не давали покоя прорехи и нехватки, встречавшиеся на каждом шагу. Последний удар, и самый чувствительный, нанесла Виктору Настя. В столовой у плиты сидел угрюмый артельщик, а старшая «мамка» гремела пустыми кастрюлями и со злостью бросала:

— Что скажут ребята, если я им опять лапшичку и опять лапшичку? С ума сойти… — Она уронила на холодную плиту голову и разрыдалась.

Менее впечатлительная Лида ахнула и бросилась тормошить и обнимать подругу. Курбатов мучился, не зная, как успокоить девушку.

— Не реви же, Настька. Мы тебя любим, все любим. Да тебя никто не укорит. Я сейчас же за хлебом пошлю Кузьмина.

Виктор вытаращил глаза: всегда суровый Курбатов смущенно улыбался, гладил шершавой ладонью кудрявую головку девушки.

Хотя после отъезда начальника Ганин и провел собрание разведчиков, все же сознание вины не покидало молодого геолога. «Не надо было мне или Григорию Васильевичу уезжать с главной базы, пока не получили бы все необходимое», — мысленно казнил он себя.

Откровенность геолога покорила многих, но мало успокоила: разведчики разошлись молча, затаив свои думки. В этот вечер по табору не разносилась песня о священном Байкале, не гудели доморощенные басы, не звенели тонкие струны в руках балалаечника Чернова. И в палатках стало как-то неуютно, неприглядно: неприбранные постели и раскиданные там и сям фуфайки и накомарники.

Ганин бродил по табору, присаживаясь то к одному, то к другому костру, читал на хмурых лицах одно и то же: а стоит ли работать в такой экспедиции?..

Уже зажигались звезды и светила полная луна, когда Виктор вернулся в табор. Огибая наледь, он заметил Курбатова и остановился. Этот человек привлекал его более других. Чем именно — он не мог бы объяснить. Чувство это напоминало очарование глубокого озера. Оно всегда своенравно: зеркальная гладь, мягкая истома под полуденным лучом, и вдруг — ветер! Все закипело, заволновалось, заплескало в пологие берега потемневшей волной.

Таким представлялся Разумову Николай. Он знал, что Николаю не по душе экспедиция. Но сегодня он наблюдал и иное: артельщик, успокоив Настю, отыскал Кузьмина, и, пока тот собирался, сам оседлал ему коня.

Разумов был тактичен и уважал право на одиночество. Он поплелся назад и обошел наледь с другой стороны.

Его окликнула Настя.

— Иди поешь. — Она мягко улыбнулась. — Все разбрелись, слова не с кем молвить… Почему ты…

Настя коротко, с захлебом вздохнула. Ее что-то тяготило, а глаза говорили: «Ты от меня прячешься. А зачем? Вот я вся перед тобой». Она поставила перед ним миску с холодным мясом, потом принесла чай и дешевое печенье. Наблюдая, как он жует не разжимая губ, Настя опять вздохнула и наконец решилась:

— Почему ты от меня прячешься?

Виктор положил вилку.

— Здесь негде спрятаться, — помедлив, возразил он, — хотя человеку, Настенька, иногда неплохо побыть одному.

— О чем ты говорил с Алешкой?

Виктор с веселым недоумением наморщил нос. Его забавляли сердитые огоньки в Настиных глазах.

— Право же я не помню. Так, ни о чем.

— Ешь, ешь! — Она придвинула отставленную им миску, не вставая сняла с угольков чайник. — Так и ни о чем? Даже не помнишь? — настойчиво допытывалась она и недоверчиво косилась на Виктора.

— Не помню, поверь. Он что-то спросил или сказал… Кажется, о поисках пегматита, — об этом только и толкуют в лагере.

Настя закивала головой с видимым облегчением. Виктор понял: она боялась, что Алешка наговорит на нее, но чего именно она опасалась, — он не решался спросить и торопливо ел, опустив глаза.

— Я не хочу, чтобы ты знал от других то, что я сама могу рассказать о себе, — просто объяснила Настя.

«Умная девушка», — невольно подумал Виктор, наблюдая исподтишка за встревоженным ее лицом.

— Если, конечно, ты хочешь, — тихо добавила она.

Молчание Виктора привело ее в замешательство, затем испугало. «Надо ли было затевать этот разговор?»

— Нет, не хочу. Зачем это, Настя?

Протестуя, он поднял руку. Равнодушие или страх заглянуть в чужую жизнь руководило им в эту минуту.

4

Главный инженер рудоуправления Истомин любил ранние прогулки. С семи до девяти утра его можно было встретить на Набережной, — так называлась главная улица, — но это не означало, что Истомин идет в управление. Для этого раннего часа Истомин даже одевался по-особому: в светло-серые брюки и коричневый пиджак. Гулял он обычно без шляпы.

И никто не мог сомневаться в том, что это идет именно главный инженер рудоуправления, а не просто любитель природы и погожего утра над рекой: в руках Истомина, закинутых назад, покоилась объемистая папка из желтой кожи, на лицевой стороне которой была серебряная пластинка с монограммой: «Пимен Григорьевич Истомин. Востокзолото. Сентябрь 1929 — сентябрь 1934».

За складом техники начинался подъем на мыс междуречья. Это естественное возвышение давно очистили от бурелома, убрали каменные плиты и валуны, и оно стало любимым местом отдыха жителей поселка. Несколько прямых дорожек пересекали мыс вдоль и поперек; удобные скамейки под деревьями и десятка два электрических фонарей превращали этот уголок в парк.

Отсюда поселок был как на ладони: видны все его двенадцать кварталов, виден каждый дом, каждая дворовая площадка. Река Мана, огибавшая мыс, изобиловала шумливыми и порожистыми притоками, которые несли массу ила и песка. Но полноводная река, в которую впадала Мана, была так широка, величава и медлительна, что, даже приняв мутно-желтый поток Маны, продолжала течь такой же чистой и прозрачной, как и до встречи с ней.

Истомин садился на облюбованную им каменную скамью, подставлял спину солнцу и клал на колени папку. Минута сосредоточенного внимания ко всему, что так широко и свободно раскинулось перед глазами. Легкий вздох удовольствия. Затем Пимен Григорьевич вынимал из кармана пиджака двухстороннее зеркальце, если поблизости никого не было: ведь не следует показывать посторонним, что главный инженер рудоуправления — по существу крупного производственного треста — в свои сорок четыре года еще изучает собственное лицо, любуется голубоватыми белками и гладит широкий лоб без морщин. Пожалуй, в такую минуту можно провести расческой по густым волосам. И как же при этом не подумать, что у него, Истомина, время и невзгоды не испортили здоровья. Ведь говорят же, что густой волос — верный признак здоровья и долголетия.

Иной раз деловому человеку приходит очень неприятная почта. Такую почту не следует читать вечером, если хочешь спокойно и крепко спать, а не ворочаться с боку на бок в постели. Неприятную почту надо читать утром, на свежую голову. И помнить, что впереди целый день. Если раздражение не уляжется к завтраку, то нужно принять меры, чтобы оно непременно улеглось к обеду.

Не поэтому ли Пимен Григорьевич и сегодня необычайно рано, сокращая приятную прогулку, свернул в парк, уселся на излюбленное место и принялся за чтение?

В кратком письме из наркомата говорилось: согласиться с ходатайством треста и отчислить управляющего рудоуправления — очень энергичного выдвиженца — в промакадемию. И все.

Все!

Наркомат не извещал о назначении нового управляющего. Может быть, им станет Пимен Григорьевич?

Истомин вздохнул, нетерпеливо поглядел на каменистую тропинку, словно кого-то поджидая, потом принялся читать вторую бумагу. Это оказалось написанное второпях от руки постановление общего собрания разведчиков, посланное Андреем Ганиным на имя управляющего. А в особом письме Ганин сообщал о настроениях разведчиков, о самой настоящей нужде.

«Хорошо, что почта попала ко мне, а не в руки… любителей сенсаций», — подумал Истомин.

Он почти бегом направился в поселок и до обеда проверял на складах заявки экспедиции, рылся в накладных и четко диктовал подчиненным перечень предметов оборудования и продовольствия для экспедиции. А в голове нет-нет да мелькало: «Кого же? Кого?»

5

В палатку артельщика и его друзей протиснулась крепкая Костина фигура. Он зажег спичку; четверо мужчин лежали ногами к выходу на большом брезенте. На узкой койке спала Настя, подложив под щеку ладонь, полураскрыв мягкие, еще детские губы. На лице спящего Виктора — обычное выражение добродушия и умиротворенности. Черты Курбатова не смягчались и сном: сомнения и раздумья резко выделяли это сильное и запоминающееся лицо. У Жорки Каблукова как всегда лицо было спокойно. Сном дикаря спал Васька Терехов, шумно дыша, потягиваясь, выпячивая губы. Ему снились еженощно какие-то чудеса, и по утрам он обычно с Разумовым, умеющим слушать не прерывая любую чепуху, делился своими фантастическими ночными видениями.

Спящие разведчики и красивая, очень молодая женщина, разметавшаяся доверчиво и безмятежно, произвели на Костю сильное впечатление. Повеяло чем-то уютным, чистым и мужественным. «Словно братья охраняют любимую сестренку», — мелькнуло у него.

Спичка догорала. Мосалев наклонился, притронулся к Курбатову. Тот сразу открыл глаза. До слуха артельщика донеслись сдержанные выкрики, ржанье лошадей, топот.

— Что случилось? — Курбатов, зная, что в тайге бестолку не будят, зажег свечу, стал быстро одеваться.

— Лукьянов вернулся с обозом, велел всех будить. Ребята, вставайте! — негромко крикнул Костя.

Все мигом поднялись. Один за другим нырнули в темноту. У дороги маячили неясные силуэты навьюченных лошадей, около них топтались проводники.

— Факелов не зажигать! — слышался строгий голос Лукьянова.

Разумов подошел ближе, поздоровался с Григорием Васильевичем.

— Вот что, Разумов, — сказал Лукьянов, — немедленно делайте настил на метр от земли. Не предупредив меня, эти олухи царя небесного доставили почти две тонны взрывчатки. — Его внимательно слушали, не задавая вопросов. Лукьянов разгадал настроение и уже иным тоном, удовлетворенно добавил: — Все есть: инструменты и палатки, хорошие продукты, даже библиотека. Я мельком просмотрел накладные… Все есть, все! Начинайте! — заторопил он Мосалева и Разумова.

Полыхали далекие зарницы. Разрозненные облака проплывали над тайгой пухлыми громадами и на глазах меняли очертания. Вершина Медвежьего затягивалась кольчатым туманом, словно восточный богатырь лениво обматывал голову белой чалмой. Зелеными мигающими огоньками светились старые пни.

Обоз разгружали быстро, молча. Домовитые «мамки» ощупывали тюки с продуктами, переставляли ящики. Расчетливый Коля Курбатов только крякнул, когда Настя подала ему на утверждение меню на целую неделю. Он читал долго.

— Ну что ты, Коля? Надо, чтобы еда была сытной и вкусной. И не так уж дорого будет, честное слово! — уговаривала Настя артельщика и грозилась пожаловаться Лукьянову.

— Не егози. Выдумала тоже: жаловаться! — сказал Курбатов и сам пошел к Лукьянову. Он помнил Настины слезы, лица товарищей и собственные хлопоты.

— Вы теперь не скупитесь, — успокоил его Лукьянов. — Кормите людей как следует. Продукты будут.

Недовольство, вызванное неполадками и нехватками, рассеивалось с каждым днем. В экспедицию завезли необходимое оборудование и имущество. Изменился и сам табор: вместо старых островерхих вигвамов были поставлены новые палатки — настоящие полотняные домики с квадратными окошками и крышей коньком. Палатку артельщика перегородили на две неравные части, в меньшей поселились Лида и Настя.

Из краткого письма Истомина Ганин узнал, что главный инженер взял на себя заботу об экспедиции и что заведующий перевалочной базой, виновный в задержке оборудования и продуктов, будет привлечен к ответственности.

— Ну, виноватый всегда найдется, — сказал Курбатов, узнав о письме.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

1

Секретарь рудоуправления, немолодая уже женщина, передавая Истомину утреннюю почту, сказала:

— Андрей Павлович только что вышел. Он просил передать, что пробудет на радиостанции около часа.

Истомин кивнул. Так повторялось каждое утро, вот уже две недели. Пока Истомин прогуливался и изучал важные циркуляры, новый управляющий работал в своем кабинете. В девять часов он отправился на радиостанцию — гордость всего рудоуправления — и разговаривал с руководителями рудников.

Эту странность двух начальников — не встречаться по утрам — сразу приметили служащие. Трудно сказать, что таилось за этой странностью: скрытое недружелюбие между новым управляющим и старым главным инженером или привычки, которые властвовали над обоими?

Сегодня из просмотренной утром почты Истомин больше всего уделил внимания письму Лукьянова. Начальник экспедиции подробно описал историю Виктора Разумова и просил утвердить его горным десятником. Ходатайство свое начальник экспедиции подтвердил и в устной форме, когда приезжал за продуктами и оборудованием.

«Интересно! Учился семь лет на двух факультетах. Сын крупного инженера, родной племянник известного всей Москве архитектора. Второй дядя — не менее известен: художник, родной сын портретиста Разумова! Но… умный ли человек? Лукьянов, кажется, перехватил. Разве стал бы умный человек драться в приличном доме… Но утвердить нужно».

В кабинет заглянула старшая дочь Истомина — студентка медицинского института. Она недавно прилетела из Иркутска на каникулы. Ее звали Антониной, а отец называл Антой.

— Папа, я на минутку, прости! — быстро заговорила Анта. — Я знаю, что ты страшно занят. С утра, как шальная, бегаю по всему поселку и всему радуюсь, всем любуюсь. Побывала и на пристани. Отличный катер! Ты понимаешь меня, папа?

— Пока нет.

— Ну, конечно, понимаешь! Мама уверяет, что ты всегда был догадлив. Короче говоря, сегодня вечером будем кататься на новом катере и, конечно, по Мане! Согласен?

— Придется согласиться. Еще что?

Поболтав еще немного, девушка ушла. Истомин подошел к окну. Он увидел стремительную фигурку Антонины за оградой и мягко улыбнулся. Да, Анте, как видно, скучновато в поселке. Хоть бы приехал сын, Гриша… Но этот шалопай не торопится, уже третий год торчит в Днепропетровске. Надо что-то придумать, иначе Анта затоскует.

Он развернул рулон миллиметровки и забыл о дочери.

В кабинет главного инженера вошел Андрей Павлович Тушольский — новый управляющий. Годами он был значительно моложе Истомина, но темное от загара лицо, густые брови, сросшиеся над строгими, словно всегда сердитыми глазами, старили Тушольского; по сравнению с управляющим круглолицый Истомин с белой кожей без морщин выглядел тридцатипятилетним.

— Разговаривал с Ногдиондоном, — сказал Тушольский. Они помолчали, обдумывая все, что связывалось с этим звучным названием: «Ногдиондон». — Мишин непременно хочет пройти зарезкой по вершине Южного, за «Стариковской ямой». Ваше мнение, Пимен Григорьевич?

— Невозможные условия, Андрей Павлович: дорогу туда не проложить, вокруг лесистая топь — голец истекает ручьями. Я ездил туда в прошлом году верхом… Да что значит ездил! Вел в поводу коня. Вот и судите о дороге. Как забросить оборудование, как расселить людей? Очевидно, Мишин об этом не думает. А как доставлять к реке слюду?

— Мишин говорит, что можно проложить гать к зимовью, а оттуда волоком, минуя топь. О жилье он просит не тревожиться, — проворчал Тушольский.

— Пятьдесят-шестьдесят тонн слюды первых номеров они на Южном возьмут, — сказал Истомин. — Но сейчас трудно решить, во сколько обойдется это…

— Подсчитайте! — несколько раздраженно предложил Тушольский. — Вы инженер.

— А вы? — улыбнулся Истомин.

— Я пимокат.

Оба замолчали. Они познакомились недавно, но уже многое понимали с полуслова. Если Тушольский назвал себя пимокатом, кем он действительно был когда-то, до выдвижения на руководящую работу, — значит ему трудно, он ищет решения. Истомин знал, что Тушольский и сам умеет хорошо считать: он окончил промакадемию и имел звание горного инженера.

— Хорошо, подумаю. Хотя, признаться, мало надеюсь, что удастся выделить Ногдиондону людей. Исход один, Андрей Павлович…

Истомин облокотился, прикрыв ладонью подбородок и губы. Тушольский медленно отвел глаза от лица главного инженера и уставился на кадку с раскидистым фикусом. Он машинально тронул пожухлый лист. Листок отвалился от черенка. Разглядывая его, Тушольский ждал.

— Один исход, Андрей Павлович: опередить плановую добычу хотя бы на месяц-полтора. Тогда мы сумели бы освоить Южный, который даст нам десять, а может и двенадцать процентов годовой программы, и все лучшими слюдами. Все первыми номерами.

Тушольский положил листок фикуса на зеленое сукно стола, в полосу солнечного блика: листок засиял чистым золотом. Тушольский внезапно выпрямился и спросил в упор:

— Вы гарантируете положительный результат этого вашего исхода?

Небольшие серые глаза под сросшимися бровями пытливо и требовательно впились в лицо Истомина; они осветили умное лицо управляющего, словно помолодили его. Истомин пожал плечами.

— Есть заключения многих видных специалистов, — обдумывая каждое слово, медленно возразил Истомин. — Опыт, Андрей Павлович, согласитесь! В моей личной практике такого случая не было. Да и идея о минных колодцах не моя, вы об этом знаете. Но я считаю нужным произвести опыт, хотя бы из того соображения, что кому-то надо начинать. Поднять на воздух несколько тысяч кубов пегматита и получить по сорок-пятьдесят килограммов слюды на один куб породы… Игра стоит свеч, Андрей Павлович! — энергично закончил инженер и трижды хлопнул по столу ладонью.

— Маркшейдер возражает, — произнес Тушольский таким же тоном, каким он сказал: «Я пимокат».

«Подземный крот!» — хотел крикнуть Истомин, но сдержался. Николай Сергеевич Пряхин, о котором упомянул управляющий, был секретарем партийного бюро. Тушольский знал, что в бюро отсутствует единодушие. Главный инженер и главный маркшейдер давно были не в ладах.

— Лукьянов прислал письмо, просит аттестовать какого-то Разумова, — переменил разговор Тушольский. — Что за человек?

— Интересный субъект. Он с высшим образованием, но попал в беду. Судя по письму, Григорий Васильевич относится к Разумову с живым участием.

— Человек, которому не везет, относится с живым участием к человеку, который попал в беду? — с полувопросом, полуутверждением произнес Тушольский.

Истомин почувствовал в словах управляющего иронию. Он рассказал ему все, что знал о десятнике. Тушольский слушал внимательно.

— Так вы говорите, что он из семьи вековых интеллигентов?

Истомин достал из палки письмо Лукьянова.

— Фамилию Разумовых я часто встречал в центральной прессе. Отец десятника Разумова убит в начале гражданской войны, а дядья — их у молодого, человека порядочно — кажется участвовали в планировке Большой Москвы, двое награждены за первую очередь московского метрополитена.

— Согласен, — сказал Тушольский. — Утвердить надо этого «инженера-историка». Люди нужны.

Управляющий поднялся.

— Как же быть с Мишиным, с Южным, Андрей Павлович? — спросил Истомин, вставая тоже.

— Подумайте!

В это слово Тушольский вложил все, что смущало обоих, хотя смущало по-разному.

2

В таборе стало известно, что новый горный десятник, получив самую большую бригаду экспедиции, не бросил работу шурфовщика и сам вместе с рабочими разбирает завалы на просеке.

Но это не сказывалось плохо на деле: рубщики за два дня подготовили шестую линию и с такой же энергией работают на следующей, еще более трудной. Подтянулись и шурфовщики. За два дня они сделали столько, сколько не выбивали перед этим за неделю, и Андрюша Ганин вывесил в столовой «молнию»:

«Бригада десятника Разумова вошла в график и обязуется опережать график по рубке просек и по вскрытию пластов шурфами».

— Крутой он, наш Виктор Степанович, — говорил Иван Акатов своему дружку Федору Дронову. — Характерный человек, спросливый. Ты гляди, что он вытворяет: передал мои шурфики Петренке, поставил с ним рядом Айнетку и говорит: «Поглядывай за ним, товарищ Байкеримов. Алешка пускай будет на твоей горняцкой совести». Тоись, стало быть, помогай Алешке в люди выходить. А меня направил под твой, Федя, начал.

Алешка Петренко задирался, не слушал десятника, грозился уйти.

— Невмоготу мне, замучит меня этот дьявол! — пожаловался он артельщику. — И что ему надо, сатане! Харчи я отрабатываю, и ладно.

Лукьянов, узнав об этом, сказал Ганину:

— Не беспокоит ли вас, Андрей Федорович, поведение десятника Разумова? Говорят, он избил Петренко?

Ганин энергично вступился за Виктора, но все же Лукьянов сказал:

— Передайте Разумову от моего имени: он не в лагере, а в экспедиции.

— Скажите ему сами. По-моему, он правильно делает.

Григорий Васильевич промолчал. Уединившись в своей палатке, он стал разбирать почту. Разрезая последний пакет из плотной голубоватой бумаги, Лукьянов обнаружил внутри небольшой конверт без адреса. Отодвинул большое письмо с пометкой «циркулярно» и углубился в чтение краткой записки.

Прочел раз и два. Задумался, забарабанил по столу пальцами. Спрятал записку в бумажник, вышел из палатки и, захватив по обыкновению геологический молоток, покинул лагерь.

Шел он в глубоком раздумье, не обращая внимания ни на то, куда идет, ни на туманное утро с холодным верховым ветром. Шел, опустив голову, с застывшим лицом и немигающим взглядом.

Кругом скрипели раскачиваемые ветром деревья. Совсем близко выскочил рыжий бурундучок, испуганно пискнул и скрылся. По склону раскатился треск упавшей сухостоины. Ветер поднялся и потащил пелену тумана. С головы до ног обволокла она инженера и, увлекаемая ветром, поплыла вверх.

Лукьянов машинально вытер платком взмокшее лицо. Огляделся. Нахмурил брови. Сел на каменную плиту, вынул из бумажника полученную записку и внимательно, покусывая губы, прочел еще раз. Потом торопливо закурил и, держа письмо за краешек, поднес спичку. Отряхнул руки и пошел на голоса.

Большая группа шурфовщиков, расположившись вокруг костра, уничтожала завтрак. Рядом с Разумовым сидел Петренко и, отчаянно жестикулируя, о чем-то говорил. «Общительный характер у этого «инженера-историка». А если я приду на линию — сбегутся ко мне ребята, как сбежались к новому десятнику? Петренко — и тот не отходит от него», — подумал Лукьянов. В груди его что-то шевельнулось. Зависть? Недовольство?

Когда начальник экспедиции подошел к линии, шурфовщики уже работали. Увидя инженера, Виктор выскочил из глубокого шурфа.

— Вы — горный десятник, Виктор Степанович, — сказал Лукьянов, именем и отчеством подчеркивая значение должности.

Разумов понял, почему Лукьянов несколько дней не разговаривал с ним.

— Я люблю работать, Григорий Васильевич, — просто ответил он. — Да и Ганин торопит. Вчера он сказал, что если к нам не направят еще человек двадцать, мы затянем опробование.

Лукьянов усмехнулся:

— А результаты? Поймите, поиски — это игра втемную. Не думайте, что вас расхолаживаю. Ради бога! Я знаю этот район, верю в его перспективу, но представьте, Виктор Степанович, мне просто не везет. Не везет!

Заинтересованный Разумов слушал, не прерывая.

— Конечно, в этом году рудоуправление постарается удвоить добычу, — продолжал Лукьянов. — Но дадут ли поиски намеченный прирост промышленных запасов? Вот что волнует. Если бы на наших картах были нанесены месторождения хотя бы с тридцатью тысячами тонн слюды, — здесь можно было бы строить фабрику и по-настоящему развернуться.

— Не понимаю, Григорий Васильевич, — честно признался Разумов, — что же мы ищем?

— Счастье! — Григорий Васильевич рассмеялся, обнажив ровные зубы. — Человеческие поступки всегда несут в себе начала добра и зла. Добро — в стремлении к цели, в жажде познания, зло — в ничтожности конечного результата. Миллионы израсходовали на постройку нового поселка, а поиски в этом районе дали пшик. Истомин рвет и мечет. Он человек необычайной энергии, вдобавок мы с ним друзья по Петроградскому горному институту, — добавил он, отвечая на вопросительный взгляд Разумова. — Сейчас он меня буквально осаждает. Но что я могу поделать?

Лукьянов хрустнул пальцами и выругался. Помолчали. В лицо дул порывами холодный ветер, но спины собеседников согревало тепло костра, на который не жалели бурелома.

— А тут еще вы с Ганиным торопите события, спешите делить шкуру неубитого медведя. Близкое разочарование всегда хуже далекого. Зачем лишать себя иллюзий? Курите…

Беря машинально папиросу, десятник покраснел. Слова начальника сбили его с толку. Может быть, им играют, умно и тонко, и в то же время указывают линию правильного поведения? Но, может, Лукьянову просто хочется подумать вслух? Ведь его тоже беспокоит будущее рудоуправления…

— Завтра я вам прибавлю людей, — сказал Лукьянов, как бы догадываясь о мыслях десятника. — Динамитная будка построена, вахтеры сегодня приедут. Ну что еще? Да, будьте помягче с людьми. Переброски не делайте без моего ведома. Вы слишком некритично относитесь к словам нашего молодого фантазера Андрюши, забываете о том, что не всякая фантазия полезна практике. Так что не зарывайтесь. Вообще, не зарывайтесь.

Виктор стоял с красным лицом, понимая, что им недовольны, что его просто распекают. Разнос был настоящий, хотя Лукьянов говорил самым учтивым тоном, без всякого выражения в холодных глазах. Но слова его не становились от этого менее обидными.

3

Слова Тушольского: «Человек, которому не везет» — не выходили из головы Пимена Григорьевича. «Козьма Прутков! Не может без изречений. Только слез с самолета и уже, пожалуйста, у него готово суждение о человеке», — раздраженно думал Истомин, шагая к своему дому.

Лукьянов и Истомин знали друг друга давно. В 1916 году окончили вместе горный институт, тут же были мобилизованы в армию и в офицерских чинах отправлены на фронт. Там пути их разошлись, и они не виделись очень долго, почти двадцать лет. Срок не малый, можно забыть друг друга. Но человеческие пути перекрещиваются и могут перекреститься не раз.

Весной 1922 года инженера-горняка Истомина мобилизовали на трудовой фронт. С женой и двумя детьми Истомин выехал в Донбасс. В конце двадцатых годов Пимена Григорьевича перевели в Востокзолото. Скромный инженер шахты «13-бис» превратился в главного инженера крупнейшего административного управления.

Восток Истомину понравился. Главная прелесть Востока, по его убеждению, заключалась в ощущении полновластия. В объединении Востокзолото у Истомина стали развиваться привычки и склонности, которых не было у инженера-угольщика, как раньше называл себя Пимен Григорьевич. Его крылатые слова: «Если человек отдает Северу свои знания и здоровье — простите ему вольные и невольные ошибки» — служили своеобразной «индульгенцией» для многих старых инженеров, и в первую голову для самого Пимена Григорьевича.

Через год главный инженер отказался от казенной квартиры в пользу постоянного ревизора Главзолота, а сам перебрался в особняк, построенный на берегу Маны, в самом конце новой улицы бурно растущего поселка. Постоянный ревизор пришел в замешательство и обратился к члену правления Главка, инспектировавшему Восточное отделение.

— Умно сделал, да и вас не обидел, — ответил член правления и легким жестом откинул на середину стола акт ревизии.

Акт долгое время лежал камнем на дне канцелярской реки, пока весеннее половодье не подмыло его и не вышвырнуло на берег. В половодье кто-то утонул, кто-то захлебнулся, а Пимен Григорьевич спасся, ухватившись обеими руками за руку дородного члена правления.

Однажды он ужинал в кругу разведчиков-изыскателей и кто-то упомянул знакомую фамилию. Истомин прислушался.

— …Удивительно не везет человеку. Шестой сезон не везет, — рассказывал начальник экспедиции Главзолоторазведки. — За шесть лет Лукьянов не сдал ни одного акта с подсчетом запасов. Самое удивительное то, что этому человеку Главзолоторазведка дает самые перспективные участки. Но достаточно появиться там партии во главе с Лукьяновым, как реки оказываются пустыми, площади без намека на рудное золото. В общем, это тот, кому не везет.

— Тоже слава! — мудро заявил сосед. — Обо мне, например, и этого не говорят.

Компания захохотала. Истомин промолчал, не стал расспрашивать. Он был почему-то уверен, что это не однофамилец, а его старый друг. Так оно и оказалось, и вскоре они действительно встретились.

В конце 1934 года правительство поставило перед Востокзолотом задачу: поделиться специалистами со смежной — слюдяной — промышленностью. В числе мобилизованных был и Истомин. Через неделю после его приезда на Ману к нему в кабинет вошли главный маркшейдер Пряхин и начальник отдела кадров.

— Трест просит нашего согласия на кандидатуру в начальники постоянной поисковой экспедиции, — доложил начальник отдела кадров. — Но товарищ Пряхин против рекомендованного инженера.

Разговор происходил в конце февраля, в солнечный, на редкость ясный день. За околицей поселка высились темно-голубые хребты и увалы, режущей глаз светлой голубизной отливали снега на реке. Вверх по Мане по глубокой траншее ледовой дороги тянулся длинный обоз.

— Вы знаете рекомендованного, Николай Сергеевич? — спросил Истомин, отрывая взгляд от окна.

— Я его ни разу не видел, — возразил Пряхин, — но о нем идет дурная слава. Конечно, глупо быть суеверным, но…

— Как его фамилия? — перебил Истомин.

— Лукьянов Григорий Васильевич.

Истомин кивнул: он был уверен, что услышит эту фамилию. Выслушав возражения Пряхина, посмеявшись снисходительно над его опасениями, он сказал:

— Пусть приезжает этот… кому не везет. К счастью, я не суеверен, а мне с ним работать…

Через две недели в поселок прилетел Лукьянов.

ГЛАВА ПЯТАЯ

1

Настя ловко и быстро открывала консервы. Лида Винокурова в новой блузке кокетливо вертелась перед зеркалом.

— Знаешь, Настенька, чтобы я сейчас поела? Отварной картошки с кислой капустой. — Лида зажмурилась и сморщила носик.

Настя вздохнула, повертела в руках опостылевшие консервы. Заложив их в котел, присела отдохнуть. Было жарко, «мамка» задремала.

Вдруг словно кто ее толкнул — она открыла глаза. Перед ней стоял Разумов.

— Я задремала, Витя, извини, — она взглянула чуть смущенно и виновато. И тут же согнала улыбку: — А почему ты пришел? Что-нибудь случилось на линии? Ты не заболел?

— Нет, Настя, все в порядке. С удовольствием чего-нибудь поел бы. — Он попробовал улыбнуться, но улыбки не получилось. Она продолжала настойчиво расспрашивать, но поняв, что ничего не добьется, стала молча разогревать тушенку.

Разумов зашел в свою палатку.

— Лида, посмотри, чтобы не подгорело. — Настя легким шагом подошла к палатке. Прислушалась. Хотела войти, однако, услышав нервные шаги по утрамбованной земле, отступила. Покусывая губы, вернулась, застыла у плиты.

«Поссорились! — решила Лида. — Ничего, помирятся». И, подхватив миску с разогретой тушенкой, понесла начальнику. Возвращаясь, встретила Виктора, но обиженная за подругу, сердито надув губы, прошла мимо.

— Виктор Степанович! Очень кстати, очень рад! Гостем будете. Вина купите — хозяином назову, но посуду бить не позволю, — благодушным тоном говорил Григорий Васильевич, приглашая десятника к столу.

Виктор что-то пробормотал и сел. От внимательного взгляда Лукьянова не ускользнуло, что он чем-то расстроен.

— В тайге приобретаешь фельдфебельскую привычку: пить в одиночестве, — сказал Григорий Васильевич. — Но насколько приятнее выпить вдвоем! А повод вполне подходящий: на главную базу доставили два карбаса грузинских вин. Вот и распробуем. Не возражаете — «медвежонка»?

Лукьянов налил в чайные стаканы спирт, долил их до краев вином из бутылки с красивой этикеткой. Они чокнулись, выпили. Лукьянов с хрустом раскусил огурец, будто только что сорванный с грядки — так он был свеж. Виктор вел себя так, словно был один, а не сидел за столом в компании. Зорко наблюдая за его неподвижным лицом, Григорий Васильевич продекламировал:

Судьбе, как турок иль татарин,

За все я равно благодарен…

И продолжал, блестя глазами:

— Я тоже иногда декламирую… Но зеленый горошек, огурчики почти свежие, осетрина в томате и иваси — лучше любых стихов. Люди! Люди! Все сделано ими, и хорошее и дурное. Давайте-ка выпьем за людей.

Они обладали крепкими головами и не опьянели, выпив две бутылки, вдобавок были настолько умны, что, раскупорив третью, не притронулись к ней. Они беседовали, хотя больше говорил Лукьянов.

— Я завидую вам, Виктор, вы молоды… А я… до сих пор не женат, — неожиданно признался Лукьянов.

Разумов смотрел на инженера выжидательно. Григорий Васильевич сокрушенно покачал головой. Потом добавил очень поспешно:

— Это я так, между прочим… Об этом часто вспоминаешь, но стараешься не говорить. Не подливайте мне, я не стану.

Он отошел от стола и, открыв вьючный ящик, достал стопку книг, и том за томом выложил на стол переводную «Историю XIX века», вышедшую в русском переводе в середине тридцатых годов.

— Я без ума от французов. Они умны и предприимчивы, талантливы и объективны. Их труд перед вами. Я мельком заглянул в каждый том. Ха-а-рр-ра-шо!

Но ни выпитое вино, ни вид этих красивых книг с золотым тиснением не развеяли тяжелого раздумья Виктора. Он сам не знал, что с ним творится. Он пришел, чтобы поговорить с начальником экспедиции, сообщить ему… Виктор потер лоб. Да, вчера они с Ганиным обследовали седьмую линию. Андрей уверен, что, вскрыв шурфами седьмую, они ничего путного не найдут, — ведь она в середине между двух пустых. Сегодня утром, ни с кем не советуясь, Виктор освободил от рубки Дронова и Акатова, прихватил лучшего шурфовщика Айнета Байкеримова и его тень — Алешку Петренко. За три часа они выбили десять шурфов. Предположение Ганина подтвердилось: ни намека на месторождение. Задокументировав шурфы, он побежал в табор: еще одна пустая линия! Виктор чувствовал в душе точно такую же пустоту. Ему стало безразлично то, чем он так живо увлекался недавно. Подумал о Курбатове и тоже спросил себя: зачем он приехал сюда, в эту чертову глушь!

Шагая по своей палатке, он думал о Москве, о большой столичной квартире, которую охраняла родня, и в первую очередь няня Марфа. Ему хотелось побыть дома, постоять перед незаконченными полотнами деда-художника… Сколько ошибок наделано в жизни, которая только началась.

Лукьянов продолжал рассуждать о французах:

— А как изумительно верно освещают они русский вопрос! Я перестану вас уважать, если вы не согласитесь, что мы должны простить предкам все, что они натворили ненужного и жестокого, за созданную ими величественную империю, по сравнению с которой… — Григорий Васильевич замолчал и сильно потер виски: — Все-таки я пьян. Пьян. Да, пьян. Не обращайте на меня внимания. Хорошие книги, правда? Да что с вами приключилось? Почему вы все время молчите?

— Я устал сегодня больше обычного, Григорий Васильевич, — ответил Разумов. — Ходил-ходил, думал-думал… Э! Я с удовольствием возьму, почитаю.

Лукьянов достал из полевой сумки циркулярное письмо. Когда он заговорил, Разумова поразила твердость голоса отрезвевшего инженера.

— Вчера я получил вот это письмо — экономический обзор деятельности треста и нашего управления. К письму приложена краткая записка Истомина. Неутешительная, Виктор: нам не дадут людей. Обещают только двух коллекторов. Истомин рекомендует управиться с планом работ, полагаясь только на наличные силы. Каково?

Разумов мысленно прикинул объем работ.

— Это невозможно, Григорий Васильевич, — равнодушно заявил он. — У нас не подготовлены линии.

— Что же я могу поделать? Однако вы об этом письме никому… Слышите? Нельзя, чтобы опустились руки.

— Не прекратить ли в моей бригаде рубку просек? А может переключить всю бригаду на Южный склон? Говорят, на Южном давно надо вести поиски.

— Ни в коем случае! Этого своевольства нам не простят. Буду откровенен: мне самому это осточертело. Но что делать? Не мы определяем задания.

Сбитый с толку окончательно, десятник молчал. Потом, захватив стопку книг и журналов, он отправился к себе.

2

Катер быстро шел по Мане. На палубе перед рубкой помещались пассажиры. Ровно рокотал мотор. Белела за кормой бурунная дорожка от винта. Ветер трепал косынки женщин и волосы мужчин. Навстречу неслись каменные изломы скал, пологие уступы с деревьями у самой воды, уходили ввысь гольцы. Вечернее небо нависло над рекой и хребтами. Шлепая по воде плицами, однопалубный пароходик тащил за собой связки карбасов.

К компании Истоминых присоединились гости из Ленинграда, ежегодно приезжавшие на Ману: инженер-геолог Борис Павлович Коробов и архитектор Алексей Иванович Рудаков. Они каждое лето приезжали в поселок — изучали район, утрясали планы, занимались дорогами и многими другими полезными вещами, связанными с промышленным освоением края.

Анта с Тушольским стояли на самом носу катера.

— А хорошо! — произнес Тушольский.

— Хорошо! — живо откликнулась девушка. — Ужас до чего люблю… Не хочется уезжать.

— Оставайтесь, — подзадорил девушку Тушольский. — Но как жить без… — он не досказал, но Анта поняла.

— Ну и жила бы как все! Впрочем, ерунда. Закончу институт и вернусь сюда. Готовьте для меня больничку, Андрей Павлович.

Тушольскому нравились живое лицо и глаза Анты, ее стройная фигура, ее общительность, мягкий грудной смех. «Она мало похожа на отца, — думал он. — В нем слишком много от специалиста старой школы…»

— А пока обязательно поеду на Северный, — слышит он голос Анты. — Андрей Павлович, говорят, Елена Васильевна там на все руки, даже оперирует. Правда? Она же фельдшер?

— Кажется, так, — пробормотал Тушольский. Он бывал на Северном, но к Елене Васильевне не заглядывал. — Не близок свет — Северный, — сказал он, — двести с лишним километров. Стоит ли вам терять время каникул?

— Стоит, очень стоит! Я с радостью поработала бы у Елены Васильевны, хоть сиделкой. Ведь какая практика!

Андрей Павлович искоса взглянул на юную собеседницу: ни тени шутки в лице. Он одобрительно крякнул.

— Здешней больницей заведует опытный врач, — заметил он.

— Да, конечно. Но папа не разрешает, мама тоже против. Воюю с ними. Помогите, Андрей Павлович.

— Чем?

Анта уловила в его голосе одобрение и продолжала еще азартнее:

— А скажите папе — и все. Он вас непременно послушает. Хорошо? Я вам завтра напомню.

— Не нужно напоминать. Сделаю.

Катер разворачивался против течения. Моторист прибавил оборотов. Ветер холодом пахнул в лица. Солнце садилось. Пассажиры перебрались в салон — единственную каюту на катере. У круглого столика хлопотали женщины.

— Перед употреблением — взбалтывают. — Коробов, блестя глазами, встряхнул две бутылки. — Валерия Федоровна, доверяю вам сие вместилище веселья. — Геолог поднялся и с грацией дрессированного слона перегнулся через стол, протягивая старшей Истоминой бутылку карданахи.

— Мужичкам принять во внутрь по стопке водчонки, женщинам — вина, — балагурил он.

Круглые иллюминаторы струили на стол косые лучи солнца. Лучи зажигали разноцветным огнем бутылки и бокалы, золотили волосы женщин. Из пробки вычурного графинчика какао-шуа пролилось несколько капель, сверкнула и исчезла янтарная змейка. На излучине пропали солнечные блики. Стол со всем убранством сразу потускнел. Темнело.

Андрей Павлович щелкнул выключателем. Каюту залил свет трех ламп под разноцветными плафонами. Пимен Григорьевич улыбнулся. Это он придумал плафоны, сам подобрал стекла.

Когда были выпиты первые бокалы, потекла непринужденная застольная беседа.

— А как поживает «тот, кому не везет»? — спросил Коробов.

— Об этом вы у него спросите, — сухо ответил Истомин.

— Вы его ожидаете? — не унимался Коробов.

— Да, он должен подъехать, и не один, а в компании с «инженером-историком».

— Папа, о ком ты говоришь?

— Так зовет Григорий Васильевич рабочего Разумова.

— Почему, Пимен Григорьевич? — послышались возгласы.

Истомин уже в который раз нехотя рассказал историю молодого десятника.

— Представитель старой артистической среды, — несколько высокопарно вымолвил он, пересказав историю Разумова. — И такая судьба: рабочий поисковой партии.

— И что ж такого? — прервала его Анта. — Если он любит работать — значит хороший человек.

— Не так уж все просто, как тебе кажется, — усмехнулся Истомин.

— Способный человек везде пробьет себе дорогу, — вставил Тушольский.

— Да, да! Но пробиваться одному, без связей, без родных или быть в кругу родных, людей известных, — говорил Истомин без особого сочувствия к заинтересовавшему всех человеку.

— Ну, это уж совсем ни к чему, — нахмурился Тушольский. — Молодые-то люди лет в семнадцать улетают от родителей, и круг их знакомств простирается шире — в институте, в училище. А окончив учение, они редко возвращаются к родным — страна-то велика.

— Конечно, так! — воскликнула Анта. — Институт дает нам право на самостоятельную деятельность. Да и зачем нас вести за руку? Мы ведь не маленькие.

— Сумеют отличить никудышную дорогу от прямого и широкого шоссе, — одобрительно проговорил Тушольский.

— И ничего я не вижу в его проступке… то есть это, конечно, нехорошо, что он учинил скандал, но не настолько нехорошо, чтобы зачеркнуть человека. Надо верить в человека. Тогда он скорее исправит свою ошибку… Ну, папа, не сердись, что я тебя перебила и целую речь произнесла.

Анта смутилась и покраснела. Молодость заступалась за молодость. Пимен Григорьевич молчал. Его раздражали слова дочери. Спор принимал слишком острый характер — это чувствовали все. Анта молчала, но ее рассуждения подхватил Тушольский и веско разбивал доводы Истомина, который говорил, но не все договаривал, словно боялся раскрыть затаенную мысль. Неужели старый инженер полагает, что в грехопадении молодого человека виновата не крохотная среда, не семейный круг, а нечто большее, общее?

Вот вопрос, над которым задумался Андрей Павлович — бывший пимокат, ставший в советское время инженером и руководителем крупного промышленного района. Напротив него сидит еще не старый Истомин, получивший образование перед революцией и накопивший большой опыт организатора производства. Их пути скрестились на большом жизненном поприще, где немыслимо работать без доверия.

Будет ли эта работа успешной, если между ними нет единомыслия?

3

Настя встревожилась, заметив, что с Виктором творится что-то неладное. «Словно подменили его», — думала она. Вчера, расставшись с Лукьяновым, Виктор спал до вечера, а вечером Курбатов принес вина. Где он достает эту водку проклятую? Не иначе — на руднике. Кому-кому, а артельщику из-под земли достанут… Она с товарищем Ганиным поговорит, пускай он образумит их. Да и невесело было вчера, хоть ребята и выпили. Виктор молчал, слова не вытянешь.

Наутро, когда в столовой поубавилось народу. Настя, улучив минуту, заглянула в палатку. Виктор сидел на раскладушке с ботинком в руках.

— Витя, иди завтракать.

— Не хочу, — не поднимая от ботинка глаз, буркнул он.

— Витя!

— Не буду. Неужели не поняла? — Виктор рывком надел ботинок и напялил куртку. По тяжести в кармане догадался, что «мамка» как всегда снабдила его завтраком. Сегодня эта забота раздражала его. Виктор вытащил сверток и положил его на стол.

Настя возмутилась:

— Не смей, сейчас же возьми завтрак! Противный какой! Обязательно товарищу Ганину расскажу, пусть узнает, какой ты есть.

Виктор вышел. Зайдя в столовую, он кивнул Курбатову и Каблукову, и те тут же пошли за ним. Завтрак у всех троих остался нетронутым.

Трудно подниматься на вершину гольца, а в знойный день, когда на спине разведчика тяжелый рюкзак со взрывчаткой, — подъем становится еще тяжелее.

— «Козья тропа!» Название тоже! Да здесь и коз-то нет, не Монголия, — бормотал Курбатов, идя впереди. Шел он осторожно, зорко всматриваясь, безошибочно находя верную дорогу там, где тропа исчезала и перед ребятами вырастала куча грязноватых глыб.

— Еще немного, хлопцы, — подбадривал он спутников и ловко карабкался по тропе, в ином месте почти прижимаясь к ней. Ни одного камешка не осыпалось под ногой опытного таежника. За ним, пыхтя и чертыхаясь, ползли Жорка и Разумов. Дорога им казалась бесконечной.

— Говоришь, измотался? Оттого, знать, что о грузе думаешь. Иди и не думай, по сторонам больше посматривай, уставать не будешь! Подкрепимся?

Отпив из фляги Курбатова несколько глотков обжигающей «смеси», Виктор почувствовал прилив сил. Он оживился и стал откровенно делиться соображениями о делах. Друзья слушали его не перебивая.

— Если нам не дадут людей, как говорит Лукьянов, тогда следует пересмотреть график, построив его так, чтобы рубка просек опережала шурфовку, но не настолько, как опережает сейчас. Об этом я и сказал Григорию Васильевичу. А он мне о технологии, о том, что нельзя разрывать утвержденный проект… Ну, хорошо, я согласен и Ганин согласен, что отступать от проекта невозможно. Так что же тогда? Прорубить все просеки для будущего года? А в этом сезоне что?

— А тебе-то какое дело, Витя! Что ты переживаешь? Пускай начальник думает, голова у него большая, — сказал Каблуков.

— Вы об этом — никому, — спохватился Разумов, вспомнив предупреждение инженера. — Неудобно, узнает Лукьянов…

— Кому неудобно? Тебе? Поговори с Костей — узнаешь, о чем ребята думают. Ребята не дураки, сквозь землю видят. Месяц ковыряемся, не одну тысячу кубиков наносов выбросили, а пегматита не видно, — раздраженно ронял Курбатов. — Зимой на рудник не показывайся — засмеют. Не разведчики — землекопы. Хуже — кроты слепые!

— Что верно, то верно. Впустую наше старанье, — дополнил Каблуков.

— Все-таки, — не унимался Виктор, — болтать не стоит. Мало ли что мы решим… Наше дело!

Он заметил, как быстро обменялись взглядами Курбатов и Жорка.

— Уже решили, — твердо произнес Курбатов. — Время терять нечего. Получим деньги и уйдем. Пропади оно пропадом… не работа, а колесо без спиц.

Курбатов выругался, отвернулся, чтобы скрыть от Разумова свои истинные чувства. «Парень-то почти согласен! — торжествовал он про себя. — Вон он что сказал: наше дело. Ай да парень! А я-то думал…»

Так же как Виктор, Курбатов завербовался в экспедицию в Казани. Но в экспедицию их привели разные стремления. Виктор ехал работать, а Курбатов расценил вербовку как возможность бесплатно проехать в места, какие он покинул два года тому назад и куда стремился всей душой.

Тайгу он любил своеобразной любовью, связанной вообще со склонностью к бродяжничеству, с фартом и вольностью. Ему «фартило». В свои двадцать восемь лет он исколесил полстраны, побывал на юге и севере, работал на видных стройках, был в Монголии и нигде не задерживался прочно. Курбатов третий раз возвращался в тайгу, «пожив просторно» почти два года на деньги, добытые на прииске.

К старателям, в обычном значении этого слова, Курбатов себя не причислял. Он с презрением отворачивался от коллективной работы где-то около прииска, на пластах, требующих терпеливого труда. Пожалуй, его не прельщали и высокие заработки. Но смелая, мало общительная натура этого человека не мирилась с каким-то уставом, общим распорядком и ежедневными обязанностями. Скучно! Прирожденный разведчик, сын такого же как он бродяги — Николай Курбатов унаследовал от отца одну черту: страсть к поискам. И он бродил по тайге, голодал и мерз, находил и терял.

Оказавшись в экспедиции, возглавляемой Лукьяновым, он первое время старался, потом заскучал. Здесь ему мало кто пришелся по душе. Нравился простоватый Васька Терехов и веселый Жорка. Хорошие ребята! Но больше всех его заинтересовал Разумов. Первый раз в тайге, а ведет себя «стариком». Сноровка, сила! И, видать, — кремень. Скажет — отрубит. С таким не сдружиться — преступление. И Курбатов охотился за Разумовым с первобытной хитростью, немалой долей такта, а главное — настойчивостью.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

1

Лукьянов распорядился провести отпалку в бригаде десятника Чернова. Чернову было уже за тридцать, но все, даже самые молодые шурфовщики, звали его просто Кешкой, а насмешник Петренко, хотя и дружил с десятником, но звал его сухорукой балалайкой.

Высокий и жилистый Чернов вертелся среди своих шурфовщиков, низко склонялся над замасленной записной книжкой. На просеке собралось много народу, пришли рабочие и из других бригад. Здесь же были Айнет и Петренко. Айнет хотел поучиться подрывному делу.

— Ты норму давай, не ходи со мной, — попробовал Айнет задержать Алешку, но Алешка был упрям.

— А кто будет сортировать — петушки к петушкам, раковые шейки к раковым шейкам? — насмешливо спросил Петренко. — Ты, товарищ Байкеримов, нарушаешь приказание десятника.

Айнет молча почесал живот, не находя на этот демарш веских возражений.

Ганин обратил внимание на странное, как ему казалось, поведение Разумова и Курбатова: друзья сидели в сторонке, их лица были сумрачны и вялы. Среди шурфовщиков разгорелся спор. Петренко первым подлил масла в огонь.

— Здорово как получилось! Мы взрывчатку на собственном горбу притащили, можно сказать, а шурфики взрывать для этого сухорукого балалаечника!

— Не понимаешь, а шипишь, ровно гусь на дороге, — вспылил Чернов. — У меня бригада самая слабосильная. Вы вперед убежали, а у меня ни одна линия не вскрыта. Ты… вертивоз! Петушки к петушкам разложил, да раковые-то шейки смешал с медовыми коврижками, — поддразнил Чернов.

Алешка отмахнулся от Чернова и с самым серьезным видом склонился над картой, которую развернул Андрей Ганин.

Лукьянов прибыл в самый разгар спора.

— Зачем? Скажите, зачем? — кричал Мосалев и тыкал пальцем в карту. — Зачем нам выбрасывать тысячу кубов, когда мы наперед знаем, что тут пустая порода! Глядите сами: третья и четвертая линия ничего не дали, так ведь шестая и седьмая тоже ничем не обрадовали. Чего же мы ждем от пятой? Она же, эта пятая, будь ей не ладно, в самой середине.

— Так это же поиски, Костя, — горячо возражал Ганин. — Ну, пойми: поиски. Можно вскрыть шурфами еще двадцать линий и…

— Ничего не найти, — насмешливо закончил Петренко.

— Да, и ничего не найти. И геолог не отвечает за неудачу. Зато ликвидируем белое пятно…

— Да бросьте вы! Белое пятно, белое пятно! — рассердился Костя.

— Подожди, Костя. Я то хочу сказать, что больше ни один изыскатель не будет работать там, где мы пройдем согласно проекту.

— Пускай так, — согласился Костя. — Черт с ним, с пятном твоим. Но зачем нам вскрывать пятую линию? Зачем вскрывать седьмую?

— Верно! — вдруг серьезно проговорил Алешка. — Напиши на карте, мол, ковыряли, а все без толку, нет слева и справа, значит и в середине нет. Прочтут люди твой отчет и скажут: ай да ребята, сообразили — у них, (у нас то есть) ушки топориком, глазки, буравчиком. С головой значит.

В словах Алешки содержалась дельная хорошая мысль, все оценили это, но он сам сбросил себя с коня.

— Или так: выпиши наряд, напишем, что взорвали, а деньги пропьем. Кто проверять будет? Ой, что ты, князь! Я же для всех… — Петренко пошатнулся.

— Шпана — на троих адын штана! — громыхнул Айнет и, зло плюнув, еще раз ткнул кулаком Алешку в бок.

Шурфовщики рассмеялись. Алешка стушевался.

Лукьянов слушал, ничем не выдавая своих чувств. Он не мог не видеть обособленную группку, не принимавшую участия в общем споре, но не позвал ни Разумова, ни Курбатова.

— Григорий Васильевич, мы так полагаем: не надо бы здесь работать, — обратился к нему Мосалев. — На Южный склон, может, перебросите нас?

Разумов впился глазами в лицо инженера.

— Я недавно получил письмо… людей не обещают. Я бы хотел поговорить, раз уж затеяли такой живой обмен… мнениями, — начал Лукьянов. — Мы работаем по плану…

— Нельзя разве ускорить поиски? — очень тихо сказал Мосалев.

— Каким же образом? — так же тихо спросил Лукьянов.

— А так: шурфы бить не через пять метров, а, скажем, через пятнадцать. Тогда мы втрое расширим площадь поисков. И рабочих можно не просить. Справимся, — медленно, волнуясь, сказал Мосалев.

Все ахнули. Какая простая мысль! И такая мысль родилась в голове десятника Мосалева. В том, что мысль дельна, никто не мог сомневаться. Лукьянов был явно растерян. Чужая мудрость требовала ответа, она поставила задачу перед ним, начальником поисково-разведочной экспедиции. Когда шурфовщики повернули головы в его сторону, он справился с замешательством, хотя еще и не подыскал подходящего ответа. А Костя продолжал с возросшей уверенностью:

— Наткнемся на пегматитовое поле, делянку обнажим, ну, тогда сгустим шурфы, пойдем хоть сплошной задиркой. А пока, Григорий Васильевич, прямая выгода изменить график.

Лукьянов молчал. Замолчал и Мосалев. Притихшие шурфовщики ждали. Молчание становилось невыносимым.

— Я подумаю, посоветуюсь в рудоуправлении, — наконец произнес Лукьянов.

Терехов разочарованно свистнул:

— Боится!

Тихий шепот, услышанный всеми, дошел и до Лукьянова. Он невольно двинул бровями, на мгновение, точно от нестерпимого света, закрыл глаза.

2

Мосалев учил десятника Чернова. Шестигранным буром он наискось пробивал верхний пласт, ловко работал тяжелой киянкой. Вогнав бур на четверть, он волнообразным круговым движением расширял шпур, снова колотил.

Разумов резал бикфордов шнур. Курбатов, не выпуская из рук зажима, ловко вставлял конец шнура в капсюль, зажимом сдавливал медный ободок. И тоже поучал Виктора, как обращаться со шнуром и опасной взрывчаткой.

— Не понравилось начальнику справедливое-то слово, а, Витя? — говорил Николай. — Как у него глаза-то бегали… Помяни мое слово: все разбегутся. Не умеет он человека разогреть… Начнем! Не боишься? Ну гляди, палить буду. — Курбатов озорно подмигнул неробкому Виктору. Приложив к концу шнура головку спички, он сильно чиркнул по коробке. Шнур вспыхнул, выбрасывая ровное, дымное пламя.

Они подбегали к последнему шпуру, когда внизу грянул взрыв. Через одинаковые промежутки внизу рвало и рвало. Взрывы были разные, то глухие, то звонкие, трескучие. Поднималась земля, свистели в воздухе мелкие камни. Над линией отпалки шумела взрывная волна.

Насчитав тридцать ударов, запальщик пошел вниз.

Андрей Ганин не был завистливым. Дельное Костино предложение его обрадовало. Могла ли эта простая мысль возникнуть в сознании самого геолога? Безусловно могла, и возникла, так же как она возникла в сознании Мосалева и других десятников. Разумов отдал смелое распоряжение, чтобы шурфы выбивали не через пятнадцать, а через двадцать пять метров один от другого, что еще больше ускоряло поиски.

О чересчур сгущенной сетке шурфов говорили и рабочие. А Костя Мосалев не только сказал, но и практически доказал рентабельность разреженной сетки. В записной книжке опытного рабочего-разведчика появилась длинная колонка цифр и нечто похожее на график работ для всей экспедиции.

Костино предложение увлекло Ганина своей простотой и законченностью. Пока готовили шпуры под вторую отпалку, геолог углубился в расчеты и во время перерыва сообщил Лукьянову свои соображения. Лукьянов молча просмотрел черновые наброски графика и сказал теми же словами:

— Хорошо, Андрюша, я подумаю, посоветуюсь с начальством.

Молодой геолог только широко открыл глаза от изумления. Он отозвал Виктора в сторону.

— Мосалев внес дельное предложение. Как по-твоему? Сумеем выделить небольшой отряд на Медвежий? Хочется мне туда! Уж так хочется, — сказал он.

— При чем тут я? — удивился Виктор.

Андрей понял, что начал не с того конца.

— Виктор, что с тобой происходит? Ты совсем удалился от нас. Никак не пойму…

— Я просто устал, Андрей.

— Не дело говоришь, Витя. Как бы ты ни уставал, ты всегда был с народом. Тебя слушали, и Курбатова слушали.

— Что тебе от меня надо? — резковато бросил Разумов. Потом добавил мягче: — Что изменилось бы, если бы я поддержал Костю? Ничего! Ведь не Костя решает, не ты, не я, не коллектив наш.

— А кто же?

— Спроси у Григория Васильевича.

В этот день усиленная бригада, применяя взрывчатку, вскрыла более сотни шурфов. Костя оказался прав: линия была пустой. Петренко нарочно громко, чтобы его слышали Лукьянов и Ганин, говорил ребятам:

— Проект, дорогие граждане, дело святое, проекта не трогай. Пали взрывчатку, получай денежку и… петушки к петушкам, раковые шейки…

Людьми постепенно овладевало равнодушие. Ганин это заметил сразу. И он даже не удивился, когда Федя Дронов и Акатов отказались идти с ним на Медвежий. Не пошел и Разумов. Любознательный Айнет схватился было за топор и кирку, но его остановил Васька Терехов. Они разругались, но все же Айнет почувствовал себя побежденным. Он стоял над шурфом и, тупо уставив глаза в землю, почесывал себе живот. Вдобавок «шпана — на троих одын штана» окончательно сразил Айнета.

— Приедешь домой, что ты своей невесте скажешь? Спросит она тебя: «Айнеточка, расскажи мне про разведочку». Да без толку-то землю рыть мы могли в любом овраге около Казани! Тьфу ты, проказа два раза! Рыба кета — маршрут Чита! Это, значит, — я пошел. Будь здоров, Казань! — Посвистывая, Алешка направился в табор.

Неудача — вот что бесило людей. Ее считали неизбежной, о ней говорили прямо и как-то покорно. А всего обиднее, что Лукьянов отбрасывал в сторону рабочую сметку Кости Мосалева.

«Эх, а мне бы геолога Ганина послушать, когда он рассказывал о кладах, закопанных неведомо когда и кем в недрах земли, — думал Айнет. — Ай, хорошо бы…» С детства любил Айнет восточные сказки о кладах, всю жизнь искал клады, от одного его бросало к другому. Хотелось парню найти такой клад, которого хватило бы всей стране на долгие времена. Вот о чем думал Айнет, сидя на замшелой плите и почесывая живот. Он не умел таить свои думы. Он привык засыпать со спокойным сердцем…

Андрюша Ганин, занятый нарядами, забыл отдать Насте прибывшую почту. Увидев Алешку, Ганин позвал его в палатку:

— Газеты получил, почту… смотри сколько! Прислали нам за целую декаду. Пожалуйста, товарищ Петренко, раздай газеты в каждую бригаду, а письма положи в ящик. Уж очень мне некогда.

Петренко долго разбирал газеты и журналы, сортируя их не так, как велел ему Ганин, а по-особому. Наконец, разделив газеты на десять кучек и прибавив к одной все журналы, он сказал:

— Ну, готово, пойду.

— А это куда? Да что ты наделал? — рассердился Ганин.

— Человеку ежедневно новое подавай — понемножку, а новое, — назидательно проговорил Алешка. — Понимаешь? А ты свалил все в кучу. Не годится так, Андрей Федорыч! Спрячь остальные газеты и никому не давай. Я сам буду их носить… вроде почта у нас ежедневная…

Услыхав про газеты, ребята повалили в столовую. Петренко, не отходя от стола, произнес речь:

— Вот что, товарищи разведчики: газеты будете получать ежедневно. Читать здесь, не отходя от кассы. На курево — самим не брать…

— А что будет, коль я возьму без спросу? — крикнул кто-то.

— Табак гореть не будет! — тут же нашелся Алешка.

Что он имел в виду — неизвестно, но бойкая фраза «табак гореть не будет» запомнилась, и ребята, действительно, без спроса не брали газет.

А Петренко все входил в роль культурника и приказал Дронову и Акатову смастерить еще два стола.

— Да куда тебе, голова, столы-то понадобились? — удивился Федя.

Но Курбатов, выслушав Алешку, молча выписал наряд. Через два дня появились в палатке столы и красивые клеенки, в углах — нечто вроде шкафов, задернутых кумачом. Появились плакаты по технике безопасности. В общем, часть полотняного помещения превратилась в красный уголок с газетами и журналами, с добровольным культурником Алексеем Петренко. Кличка культурника так к нему и прилипла.

3

Настя возвращалась в табор. Душистой веткой молодого ельника она обмахивала разгоряченное лицо. На ней сатиновое платье — по синему фону рассыпаны белые кружочки, точно горох. Виктору нравилось это платье, поэтому Настя надевала его часто.

Она шла и улыбалась. Чему? Жаркому полдню и кедру, голубому небу и покою и собственным неясным мечтам…

«Настя Щербатая». Эту кличку она носила два года и привыкла к ней. И правда, щербатая была… Ж-ж! Ж-ж! Комары или звенит кровь? Как странно, почему до сих пор никто не обращал на нее внимания вот так, по-хорошему… Он один, Виктор Разумов, посоветовал вставить белые зубы.

Дедушка остановилась, побарабанила по зубам ногтями, потом вынула зеркало. Конечно, красиво! Во рту еще непривычное ощущение и запах, но это скоро пройдет — так сказал доктор. Настя засмеялась во весь голос, откидывая голову и держа перед собой зеркальце.

Настя вспомнила лицо Виктора, когда он читает. Однажды она проснулась, услышала шелест бумаги. Запахнувшись в халат-спецовку, Настя прошла в мужскую половину. Ребята спали. Виктор виновато поморгал глазами, захлопнул книгу и молча отвел ее к топчану. Настя долю не могла заснуть. Ее пугала непонятная холодность Виктора к ней. Нравится ли она ему? Женским чутьем отвечала: да, нравится. Иначе он не мог бы трижды сказать ей: «Когда же ты вставишь зубы?» Все же он хороший. Когда у него выдавалась свободная минута, он предлагал посидеть у ручья. Настя соглашалась и тут же отворачивалась, чувствуя, что краснеет. А раньше она не краснела. Когда они шли вдвоем, Настя замечала, что в глазах встречных светится что-то хорошее… Виктор рассказал Насте о себе без утайки, рассказал о бывшей невесте — Светланке, о своей многочисленной московской родне, дядьках и тетках, о своей нянюшке Марфе.

Она тоже рассказала ему о себе все — бесстрашно и прямо. Виктор и это оценил по-хорошему, потому что исповедь ее была подсказана любовью.

Это был сбивчивый, немногословный рассказ о безрадостном детстве в глухом пензенском пригороде, о пьяных оргиях отца-забулдыги, об издевательствах над падчерицей молодой красивой мачехи. В общем, история довольно банальная и неинтересная. Убежав из дома, Настя некоторое время беспризорничала, потом попала в детскую колонию, окончила там начальную школу, но дальше учиться не довелось. Колонию расформировали, и по пути в другой город она отбилась от партии и вернулась домой, в Пензу, с повинной. Но отец уже умер, а мачеха ее не приняла. Пришлось четырнадцатилетней девочке остаться лицом к лицу с жизнью. Служила сначала нянькой и стряпухой у молодых супругов (он — инженер, она — учительница), потом официанткой в ресторане. Однажды из-за нее подрались двое, попало и ей… Настю уволили, и она уехала в Казань. Там она окончила поварские курсы и завербовалась в экспедицию. Вот и все, если не считать того, что… был у нее в Казани настоящий жених… но она в нем жестоко обманулась… был аборт… Вот теперь все!

Настя открыто взглянула на Виктора блестящими бестрепетными глазами. Тонкие ноздри ее дрожали.

— Чудачка, я же не требовал от тебя… подобного признания. Никакого не требовал, — пробормотал он, несколько подавленный ее откровенностью.

— Так будет лучше. И ты теперь все знаешь, и мне стало легко, словно я наново на свет родилась. Наново! — с силой повторила Настя и уже без смущения выдержала взгляд Виктора.

Он видел, что Настя любит его. Это его радовало и в то же время он испытывал какую-то растерянность… и произнес странные слова:

— Пусть это тебя не тревожит, Настенька.

— Да говорю же тебе, что мне легко и я — другая! — искренне веря в свое перерождение, воскликнула Настя. Но так и не дождалась от Виктора иных слов.

Он не приблизил и не оттолкнул. Все же холодность Виктора обидела Настю, и в этот вечер она неожиданно для себя отказалась идти гулять. Виктор удивился и молча ушел. Настя чуть не заплакала и выронила из ослабевших рук тарелку из прибора Лукьянова.

«Придет — не придет, придет — не придет», — гадала Настя, подсчитывая черепки разбитой тарелки и громко, по-детски, всхлипывая. Вышло, что придет.

Он и в самом деле пришел. Встретив Виктора смеющимися глазами, она рассказала о наивном гаданье, разволновалась и никак не могла угодить рукой в рукав. Настя уже не смущалась, когда Виктор помогал ей надевать ее потертое пальтишко.

— Чудачка! Попадет тебе, Настя, от Григория Васильевича.

— А наплевать. Я же знаю, к чему посуда-то бьется. А ты совсем не капризный, очень настойчивый и такой… Недаром тебя Алешка боится. А я — не боюсь.

Так окончилось их странное объяснение. После этого Настя чаще и увереннее стала думать о замужестве. «А что если поговорить с ним прямо? Так, мол, и так, Витенька…» Поразмыслив, Настя решила, что сейчас не время для такого разговора. Что-то угнетает Виктора, да и Курбатов, Андрюша, Костя Мосалев и другие ходят серьезные, все об этих жилах толкуют. Ну как не везет им! Настя вздохнула.

А сколько она получит? Настя подсчитала в уме свой заработок и обрадовалась, думая о тех покупках, которые так необходимо сделать ей. А что она подарит Витьке с первой, так сильно затянувшейся получки?

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

1

Курбатов прибежал в бригаду Виктора.

— Кончайте работу, Лукьянов деньги привез и развозку ОРСа с собой прихватил, — сообщил он новость.

— Базаруем, стало быть! — Каблуков лихо заломил на затылок шляпу с откинутой сеткой и пошел оповестить разведчиков.

Курбатов и Виктор остались вдвоем.

— Витя, разговор к тебе есть. Сегодня мы уйдем — решено. Деньги на бочку — и будь здоров, Григорий Васильевич! — Курбатов помолчал и сказал просто, четко: — Пойдем с нами, Витя. Не пропадем.

Разумов ожидал этого прямого предложения. Недели две назад он, не раздумывая, отказался бы! А теперь… Что может удерживать его здесь теперь? Он вспомнил Ганина, его импровизированные лекции о геологической съемке, о геофизике… Потом перед его мысленным взором встала Настя, с которой его связывало нечто большее, чем увлечение. Да, Ганин и Настя привязывали его к отряду, но все остальное… Равнодушие, с которым Лукьянов говорил о трех годах бесплодных поисков, выводило Разумова из себя. Он вспомнил свой последний разговор с Лукьяновым…

— Заинтересуйте нас работой, разъясните, зачем мы землю копаем. Право же, смешно получается: привезли нас на край света, дали лопаты в руки — рой! А для чего, конечная цель какая?

— А что объяснять? Мне пока некогда техминимумом заниматься. Если вас интересуют поиски — я могу дать литературу, вы поймете. А остальным и объяснять нечего — за длинным рублем пришли. Им все равно что копать — слюду или простую глину. Был бы кубаж и деньги шли. А деньги идут. Чего же больше?

— Плохо вы знаете своих людей, товарищ Лукьянов! — взорвался Разумов. — Всех считаете шкурниками. А это не так — результаты труда интересуют каждого.

— Результаты! — передразнил Лукьянов, все больше раздражаясь. — А откуда я вам возьму пегматиты? Рожу их? Нет, Разумов, с вами, как вижу, каши не сваришь. Вы такой же недалекий ограниченный тип, как все. А я-то думал…

Виктор не стал дальше слушать. Круто повернулся и ушел…

Да, лучше в тайгу, к новым делам. Право же, он свалял дурака. Почему не послушался дяди Саши — единственного из мужской родни человека, который поверил в раскаяние племянника и писал ему в трудовой лагерь теплые письма, звал к себе, обещал помощь во всем. Да, надо уходить… А Настя? Как же с Настей?

Из раздумья его вывел голос Курбатова.

— Ну что? Как решаешь? — теперь уже нетерпеливо спросил он, увидя подходившего к ним взволнованного Терехова.

— Не отбиваться же мне от вас, — угрюмо ответил Разумов. Терехов и Курбатов обрадованно переглянулись.

— Все ясно. Сделаем так: получим заработанные деньги, пообедаем и уйдем. Вещей у нас нет, никто и не заметит.

— Скажем, что на озеро пошли, по рыбу, — сказал Терехов. — Ты, Витя, попроси у Лукьяны-окаяны ружьишко. Ружье-то не его, а казенное. Потом вернем.

В табор они пришли после всех и тут же сели обедать. Кроме них, в столовой никого не было. Рядом со складом расположился возок ОРСа. Весь табор, шумный, веселый, толпился там. Настя с удивлением смотрела на своих. Что-то больно молчаливы. Она попробовала заговорить о привезенных товарах, но Виктор отвечал невпопад, и Настя замолчала, встревоженная и обиженная.

После обеда ребята ввалились к Лукьянову. Тот лежал и курил.

— Как всегда — не спешат, как всегда — все вместе, — приветствовал он их. — Получайте, Виктор Степанович. А тебе, Курбатов, денег не дам. Сдай отчет по столовой.

Виктор, Каблуков и Терехов получили деньги. Заметив, как помрачнел Курбатов, Лукьянов предложил:

— Возьми пока подотчет.

— Григорий Васильевич, дайте на денек двустволку. Хочу на озеро сходить по рыбу, а может утка-попадется, — попросил Разумов.

Лукьянов кинул внимательный взгляд на всех. Ничего не сказав, достал ружье, патронташ. Перехватил взгляды друзей и опять с любопытством посмотрел на них. Подумал, достал полную жестянку пороху и мешочек дроби.

— Возьмите, пригодится, — проговорил он. — Сколько тебе, Курбатов? Тысячи хватит?

Курбатов не мог скрыть мгновенной растерянности, и она не ускользнула от инженера. Он покривил губы, отсчитал деньги и выписал ордер. Ребята молчали. Курбатов расписался, сунул пачку в карман.

— Ну, счастливой охоты! — сказал Лукьянов.

Ребята вышли, переглянулись.

— Что это с ним? Уж больно добрый сегодня. Неужели догадался? А, Виктор? — тихо молвил Курбатов.

— Черт его знает. Ты напрасно взял деньги.

— Пригодятся. Я отправлю их Лукьянову по телеграфу, когда разбогатею.

Васька захохотал. От мрачной шутки Разумова покоробило.

— Тебя Настя зовет. Дай ружье. Не заговаривайся с ней. Спешу, мол. Ждем тебя у большого камня. Не будет нас — жди. Слышь, Витя?

Виктор подошел к Насте, намереваясь вести себя так, чтобы встреча эта не походила на прощанье, но из этого ничего не вышло.

— Что с тобой? Тебя словно подменили… Какой-то… ничего не замечаешь! — сказала Настя с упреком.

«Сослаться на усталость? — думал он мучительно. — Но слишком неправдоподобно. Она знает, что сегодня почти не работали».

— Я ухожу на озеро, Настя, — сказал он. — С нашими, — добавил он помедлив, чувствуя, что не может смотреть ей в глаза.

— И поэтому ты такой?

— Какой? Самый обыкновенный.

Настя опустила руки. Какое отчужденное лицо! Она вздрогнула. Разумов прошел в палатку, взял фуфайку. Выйдя, оглянулся. Ему запомнилась тупая покорность ее лица, дрожащие губы, протестующе заломленные руки, словно она хотела остановить его…

Еще одна картина запомнилась: в холодке, сильно во хмелю, сидели Чернов и Петренко; широкоплечий Айнет спал на траве вниз лицом. Чернов тренькал на балалайке, а Петренко пел, и от его песни несло разгульной деревней старого времени, пьяными хороводами и неистовостью драки:

Мы гуляли, с ног сбивали,

Вышибали косяки.

Да неужто нас посодют

За таки-то пустяки!

— Витька! — заорал Петренко и погрозил ему кулаком. Потом запел, залился:

Гайда, тройка! Ну-ка, тронь-ка!

Я любому в ухо дам…

2

Разумов, не развязывая рюкзака, прижался спиной к дереву, вытянул ноги, вытянул руки. Тело гудело от усталости. В голове — ни единой мысли. Какое-то комариное жужжание, опереточный мотивчик. Кто-то подошел к нему, одним движением ослабил тесемку, стащил рюкзак. Виктор не раскрыл глаз. С блаженной улыбкой повалился на бок…

…Пусть череп проломит кастет!

А! Это напевала Светланка. Когда же это было? Боже! Три года тому назад. Весной, где-то на даче. Светланка шла по лужайке с редкими березами, легкая, залитая светом; в руке — ивовый прут. Взмах, в такт песенке, свист — и головка белой ромашки рассечена пополам, осыпались лепестки. Взмах! Еще взмах!

— Зачем ты избиваешь цветы?

— Мне так нравится.

— Девушке это не подходит.

— Подумаешь!

Они поссорились и пришли на дачу молчаливые…

Почему так рано погиб отец? Нелепый вопрос. Помнит он отца смутно. А мать? Витя любил обнимать ее за шею, когда мама была веселой и тормошила его, укладывая спать. Бабушка Таня! Он болезненно зажмурился, тряхнул головой. И она умерла — единственный человек, с которым он не расставался целых восемнадцать лет. Она ничего ему не писала о своем здоровье. Зато в предсмертном письме: «Витюша, скоро ли?» Жгучий стыд и раскаяние за причиненное ей горе затмили сознание…

— Витя, иди сюда! Заснул, что ли?

Разумов подошел, Курбатов ударом о землю выбил пробку из бутылки. Виктор выпил и с жадностью набросился на еду.

— Завтра пораньше встанем, — сказал Курбатов. — До телеграфной линии тут мало совсем, и дорога хорошая.

— Немного прошли сегодня, а вымотались. Не приведи господь! — Терехов покрутил головой. — Вот бы на самолете. Раз — и готово!

— На самолете тебя укачает, — серьезно возразил Курбатов, разливая остатки водки.

— Это меня-то укачает? Такого лба? Скажешь тоже!

— Ты не хвались. Не таких укачивает. Помнишь, на базу самолет с артистами прилетал?

— Ну, помню.

— А видел, как из кабины собачка вылезла ученая? Такая…

— В унтиках? Ну как же, конечно, помню!

— Ну вот: вылезла ученая собачка из кабины, покрутила носиком, да как запищит по-французски: «Ах, как меня укачало! Страсть, силов нету».

Простоватый Васька отвалил челюсть.

— Однако, голова, ты врешь, — подражая Дронову, сказал он. — Как это, собачка — и по-французски? Она, поди, и русскому не обучена.

Разумов захохотал. Васька понял, что над ним потешаются, но не обиделся, захохотал сам.

Высоко в небе еше пламенели редкие облака. Медленно, незаметно вечерние сумерки окутывали горы. Потрескивал дымокур. Тесно прижавшись друг к другу, заснули «феврали». Так называют в тайге беглецов.

3

Сильная усталость свалила Виктора, он уснул моментально. Ему снилось что-то тревожное и очень сумбурное. Последний миг сна вызвал в нем дрожь, он проснулся.

Темные лапы сосны, под которой они устроили ночлег, заслонили полнеба. С трудом сообразив, где он, Виктор почувствовал, что ему не заснуть и подсел к потухшему костру. Сгрудив обгоревший бурелом в одну кучу, он задумался и забыл поджечь.

Было тихо, иногда доносило до слуха глухие невнятные звуки, шорох ночной и загадочный. Часто-часто забормотал Васька, шумно, с захлебом похрапывал Курбатов. Виктор поджег костер. Потрескивали сдвинутые в груду сучья, от костра потянуло теплом.

Выдержит ли он вот такую обособленную жизнь? Но во имя чего? Куда их тянет Курбатов? Виктор понял, что Николай хочет добраться до одного заповедного уголка, где можно поработать на славу. Потом? Что потом? Что они станут делать глубокой осенью, зимой? Прибьются к артели старателей или на государственный прииск. Еще что? Ну, поживут они зиму в тепле, в достатке, в веселой гульбе с разбитными приисковыми бабенками… Что же еще, кроме достатка и гульбы — такой, от которой повеет бедовым духом ушкуйников?

Костер разгорался. За кругом теплого: света сгущалась тьма. Внизу ровной пеленой лег туман, точно засыпал долину мягким белым снегом.

А студенческие мечты! Он же хоронит их вот в эту глухую ночь, отрекается от них и, стало быть, заживо хоронит себя, прожив только двадцать шесть лет.

А женится ли он, будет ли отцом, создаст ли счастливую семью?

Разгорался костер, освещая громадную темную сосну. Разгорались сомнения в душе Виктора.

Что же вырвало его из круга друзей, таких как Ганин, Костя Мосалев, Федька Дронов, Настя? Почему он не с ними, не с разведчиками нового, а с сомнительным коноводом Курбатовым, человеком, не ужившимся в коллективе из-за необщительного и пылкого характера?

Пятилетний Витя запомнил большую суматоху в доме. Степан Степанович, сидя в кресле, держал на коленях навзрыд плачущую Наташу — улыбчивую Витенькину маму — и целовал ее без конца. И говорил что-то своим низким сильным голосом. Витя стоял у кресла и теребил маму за локоть, тщетно пытаясь привлечь ее внимание.

— Мама! Ну, мама! Ма-а-ма! — тянул он и не мог понять, почему смеется его большой отец и все еще плачет мать.

— Наташа, голубка, не имею права остаться… пойми, не имею, — говорил отец. — Братья… это их дело. Но я, я! Пойми это, у меня нет иной дороги.

В столовую вошел высокий, под стать Степану Степановичу, человек в сапогах — такой, какого Витя никогда не видел в их доме. Наташа хлопотала у буфета.

— Твой? — спросил высокий и, наклонившись, поднял Витю на руки.

— Мой!

— Жалко, чай, оставлять-то? А, Степан, жалко? У меня их трое, старшой-то побольше твоего будет, — сказал он и крепко прижал мальчика к груди.

Степан Степанович, уже одетый, привлек к себе жену.

Так Великая Октябрьская революция вошла в особняк Разумовых и увела с собой Степана Степановича, инженера, уже вросшего в рабочую среду московских железнодорожных мастерских. Разумов-старший пошел за большевиками, участвовал в штурме Зимнего, а ранней весной 1918 года был убит в неравном бою с немцами. Мать пережила отца не намного. Витя осиротел. Воспитывался мальчик под присмотром бабы Тани, дяди Саши, тети Нины — всей родни. Она не забывала, что Витька — сын и внук двух Степанов — самых почитаемых в семье людей.

Витя учился неплохо, однако ничем не выделялся из числа просто хороших учеников. Хотя он и много читал и, имея впечатлительную натуру, часто мечтал о путешествиях, но в то же время был удивительно «тяжел на подъем». Сколько раз любовался он с балкона красными стенами и башнями Донского монастыря, что находился неподалеку, однако ни разу не сходил туда.

Виктор успешно окончил среднюю школу, подумывал об университете. В том году произошли два события, тесно связанные с формированием характера молодого человека. На Юго-Восток, после окончания института, уехал Александр Степанович. Он взял с Виктора честное слово, что тот после школы поступит в технический вуз. Проводив дядю, Виктор почувствовал себя одиноким. Если не считать бабы Тани да нянюшки Марфы, от которых, кроме мягкости и ласки, нечего было перенять, он был предоставлен самому себе.

Второе событие было не менее важно для Виктора, чем отъезд дяди Саши: в Москву перебрался Виталий Кириллович Лалош — дальняя родня Разумовых.

Баба Таня уступила ему две комнаты в своей квартире.

У Лалоша подрастала дочь Светланка — красивое и капризное существо. Ее не понимал отец и побаивалась мать. Дочка Лалоша понравилась Татьяне Глебовне.

— Ну и слава богу, — умиротворенно говорила она, попивая в столовой чай. — Вот и у нас в доме завелась невеста.

— Какая она невеста! — недоумевал Виктор. — Девочке еще — двенадцать лет, а ты… баба Таня!

— Не беспокойся, голубчик! Ланочка подрастет на твоих глазах. Ты подружись с девочкой, помоги ей. А там… сам увидишь, что потом будет с девочкой-то.

Татьяна Глебовна подмигнула Марфе. Виктор нахмурился.

— Очень мне нужно… помогать, — обидчиво буркнул паренек, но не выдержал независимого тона, скосил глаза на вбежавшую девочку.

Он не видел ее несколько лет. Что и говорить! Ланочка выросла, но — невеста! Витя фыркнул. Девочка поджала губку.

Все-таки они подружились быстро — эти дальние родственники по крови и очень неродственные по своим натурам.

Они часами болтали, иногда Виктор читал вслух, помогал девочке в уроках.

— Витенька, отведи меня в кино, — говорила Светланка.

— Витенька, не забудь, сегодня балет. Приди за мной во дворец.

Витенька с возрастающим удовольствием делал то и другое. По внутреннему коридору она непременно провожала его до дверей комнаты. И однажды задала ему смешной вопрос:

— Почему ты меня не целуешь?

— Что?

— Именно! Бабушка меня целует, Марфа целует, папа и мама целуют. Только ты…

— Подожди, Ланочка.

— Ну чего?! Они говорят мне «спокойной ночи» и целуют. Мама и бабушка в губы, Марфа в щечку, папа — куда придется.

— Как же целовать мне? — заинтересовался студент.

— В губы. Спокойной ночи, Витенька.

— Спокойной ночи!

Они поцеловались и с этого вечера ввели поцелуй в степень милого обряда.

Перед последним курсом Виктора послали на практику. Будущий инженер-энергетик приехал на одну из северных электростанций. Работая на торфе, она питала током огромный текстильный край.

Стояло дождливое лето. Необъятный, поросший мелким лесом массив торфяных болот заволокло туманом. В теплом и влажном воздухе тучами носились комары.

Станция требовала топлива. Торфу! Торфу!

А на одной важной магистрали «просел» почти до котла паровозик, вдавив в торфяную жижу шпалы и рельсы. На ликвидацию аварии главный инженер электростанции послал Разумова.

Вскоре он стоял у аварийного паровозика. Механик и кочегар ругательски ругали десятника Дюковского за то, что тот еще дотемна увел бригаду. Разумов побежал к бараку, рывком открыл дверь. В нос ударил запах сохнувшей одежды и пота. Два ряда железных коек, две лампы в простенке.

Многие из рабочих еще не легли.

— Где десятник? — громко крикнул Виктор. Сидевший у двери рабочий молча указал на отдельную койку у окна. На ней, вытянув ноги на железную спинку, лежал десятник; он был без сапог.

— Сейчас же собирайте людей, — приказал Виктор. — Нужно вытянуть паровоз.

— А ничего ему не будет, — лениво ответил десятник, не поднимаясь с постели. — Мы пытались, а оно… вот как! Утречком попробуем, глядишь и вызволим.

— Я сказал: собрать людей! — хрипло выдавил Виктор, шагнув к Дюковскому.

— Ну чего пристал? Ночь, окалечимся только, а вытянуть… Да куда там! А вы… откуда? — с любопытством спросил Дюковский. — Ездят тут всякие…

Сердце Виктора перестало биться. В глазах потемнело. Он одним рывком поднял Дюковского с кровати.

— Собирай людей!

По притихшему на секунду бараку пронеслись возгласы:

— Паровозику — каюк, а мы спать наладились!

— Ребята! Добром нас просят!

— Не наладим — стыд перед рабочим классом!

— Буди Михеича! Пускай фонари заправит.

— Одевайся! Хватит, обсохли.

С ухватками старого солдата Дюковский обернул ноги портянками, обулся, топнул, заорал:

— Катюша! Ну-ко, в женскую, буди всех. Андрейка, сбегай к Филатьеву, покличь на помощь всю бригаду. Не пропадать же, в самом деле, добру казенному.

Мимо Виктора протопала босыми ногами дивчина в розовой кофте и голубой косынке, зыркнула на него горячими глазами. Барак опустел.

Потом, когда вытащили и поставили на рельсы паровозик, девушка в розовом оказалась рядом с Виктором.

Разумов шарил в карманах. Девушка догадалась и двумя пальцами вынула из-под пояса сухой платок. Разумов вытер мокрое лицо. Девушка стояла рядом, улыбалась, взмаргивала обжигающими глазами. И что-то говорила ему — нет, шептала напевно то ли стихи, то ли слова из песни:

Выйду я на изволок

Под горой,

Встречу там желанного,

Сокол мой.

Месяц над рекой,

Луг блестит росой…

Верба не колышется,

Твоя песня слышится,

Сокол мой! Сокол мой!

После ночного аврала Виктор спал долго и крепко. Его разбудил Дюковский. Он передал Разумову желтый конверт, на котором чья-то рука вывела красиво и четко: «Уполномоченному по вывозке торфа инженеру В. С. Разумову».

Главный инженер информировал его об общем положении на электростанции и требовал ежедневной подачи с пятого участка на главную магистраль одной тысячи тонн торфа, или пятнадцати вертушек в сутки.

У штабелей работало человек пятьдесят. Виктор смущенно поздоровался. С ним творилось что-то неладное. Вчера он был инженером, человеком труда, властелином коллектива, без которого и сам он — ничто. Людям пришлась по душе его требовательность. Но как дать пятнадцать вертушек? На участке нет ни одного обгонного тупика, вот и жди, когда грузчики наполнят состав целиком. Немыслимо!

Прошло три недели. Вывозка не налаживалась. Самолюбивый Дюковский не забыл нанесенной обиды и досаждал Виктору чем только мог. Рабочие не узнавали энергичного паренька и часто говорили между собой:

— Что с ним, с Виктором Степанычем? Не заболел ли?

Катя, проходя мимо, напевала ему:

Что милого кинуло

В непробудный сон?

Ходит, пригорюнился,

В землю смотрит он…

Как-то вертушка задержалась у магистрали дольше обычного. Дюковский третий день торчал в главной конторе, ожидая кассира и зарплаты для рабочих участка. Виктор вечером работал в бараке, что-то чертил и высчитывал. Но ничего путного у него не вышло. А утром Виктора вызвали на станцию приемки. Он выехал верхом. У перегрузочной эстакады стоял пустой состав с потушенным паровозом. Виктор оторопело остановился. К нему подскочил сердитый Дюковский:

— Говорили мы тебе, что ремонт нужен? — закричал он. — Давай да давай, вот и надавали, что дышло полетело. Что мы без пискуна? Акт мы на тебя накатали, отвечай в дирекции за поломку, коль не давал ремонтировать.

Виктор побледнел, спрыгнул с коня, шагнул к десятнику. Тот испуганно отшатнулся.

— Возьми коня.

Он втиснул повод в руку десятника и зашагал к станции.

— Эй, погоди! Виктор Степанович, погоди, говорю. Может, уладим, — пытался Дюковский образумить инженера.

— К черту! Ступай к черту! Я еду домой! — крикнул Виктор. Через два часа он сидел в вагоне. Поезд катил в Москву.

Баба Таня обрадовалась, засуетилась, всплескивая пухлыми руками, но вскоре со старческой прозорливостью почувствовала недоброе.

— Нехорошо, Витенька, так нехорошо ты сделал, — выговаривала она, выслушав взволнованную речь любимого внука. — Уж и не придумаю. Твоему отцу, Степану Степановичу, тоже несладко пришлось на практике-то, он целое лето кочегаром на паровозе ездил, без смены. И не сбежал.

Виктор пошел к Лалошу. К его удивлению, профессор не счел его поступок плохим.

— Ну-ну, голубчик, не волнуйся и не бичуй себя, — прервал он Виктора. — Ты же не на собрании, а у меня в кабинете. Никто не требует от тебя подобной… самокритики. Я — поверь мне! — не вижу ничего предосудительного в твоем отъезде, — Лалош подчеркнул последнее слово, — такого не вижу, за что тебя следовало бы побранить. Уехал раньше срока? Ну и ладно, подумаешь!

— Виталий Кириллович, меня же не отпустили… я сам.

— Конечно, сам, — рассмеялся профессор. — Дернула же тебя нелегкая в энергетики пойти. Послушался Александра своего Степаныча. А не лучше ли тебе окончить исторический? Я вот имею за плечами два факультета. Чем плохо?

Профессор говорил очень пространно, пересыпал речь советами из требника вседопускающей житейской философии, учил осторожности, ежечасной оглядке по сторонам и обещал Виктору свою помощь, но предварительно взял с него слово, что он подаст заявление о переводе на исторический факультет.

— Будешь учителем. Благороднейшее занятие! В университет пока не ходи, доверь мне свою судьбу. Не волнуйся. Сыну ли Степана Разумова остаться недорослем? И не благодари, не за что. Ступай к Светланке, скучала дочка-то без тебя.

Уходя от Лалоша, Виктор уже не считал скверным, дурным то, что было скверно и дурно. Он повеселел.

Светлана обрадовалась. Она сразу согласилась с сонетом умного отца и засыпала жениха вопросами. Она хотела знать каждый час жизни Витеньки на болотах.

— Вот и чудесно! — восклицала она. — По крайней мере, от тебя не будет нести машинным маслом. Значит, мой будущий муж — будущий учитель средней школы? Чудесно! Потом он защитит ученую степень и станет профессором. Получит прекрасную квартиру… Я хочу жить в Ленинграде, слышишь!

Виктор безучастно рассказал бабушке о результатах разговора и до глубокой ночи мерял шагами комнату.

И тут он вспомнил молодую березовую рощу и робкие Катины руки на своей голове. Со смутной тревогой и сожалением он подумал о покинутом коллективе, мысль перескакивала к штабелям торфа, к наметкам и проектам, которых он не осуществил. А они-то сейчас представились ему такими разумными и смелыми. И чувства — жестокие, беспощадные — твердили:

«Катя! Катя! Катя! Зачем я оттолкнул тебя?»

Через три дня Светланка увезла Виктора на Волгу. А после окончания исторического факультета и пришли злополучные Светланкины именины, легшие рубежом между прошлым и настоящим. Светлана ушла из его жизни навсегда.

4

В тяжелом раздумье да в невеселых воспоминаниях скоротал Виктор ночь. Он не заметил, как наступил рассвет. Лицо его осунулось, под глазами темнели полукружия.

— Не спал? Да? — спросил Курбатов проснувшись.

— Раздумался.

— Бывает, — протянул Курбатов и торопливо растолкал остальных.

Они тут же тронулись в путь. Восход солнца застал их на высоком берегу реки. Внизу раскинулась глубокая падь, по ней вольно текла река. Вверху она срывалась водопадом из ущелья, километра два переливалась спокойно и плавно, потом, войдя в теснину, рвалась дальше — бурная и тенистая.

Над рекой провисли провода телеграфной связи, перекинутые с вышки на вышку. Курбатов что-то шептал Ваське. Терехов кивнул головой, снял с себя ремень и быстро начал карабкаться на вышку.

— Порвем, — пояснил Курбатов, — чтобы сообщить не могли.

Виктор вздрогнул. Его воображение заработало живо и ярко: вот Васька разбивает изоляторы; телеграфная связь нарушена на самом трудном участке. Напрасно дежурный телеграфист выстукивает позывные — станции не отвечают.

Сотни телеграмм, важных правительственных решений не переданы. Ну, а если сегодня нападут на Родину? Связи нет! Кто виновник бедствия?

Виктора передернуло. Сердце заныло и словно перестало биться. Он виновник, он! Если бы он, Разумов, решительно сказал «нет!» — Курбатов не решился бы уйти.

Зачем он ушел из табора? Почему заразился настроением Лукьянова, который ни во что не верит? Ни в труд не верит, ни в его результаты. Неужели Григорий Васильевич дальновиднее всех? Скорбное лицо Насти проплыло перед глазами. Чем-то оно напоминало лицо той, другой, которую звали Катей. Не поэтому ли его так тянуло к Насте? Зачем он оттолкнул и эту? Ведь благодаря его вниманию, его любви, она стала другой. Ради кого? Ради него же, Витьки Разумова… Решай же, Виктор! Через минуту будет поздно…

— Васька, назад! — крикнул Разумов, поднимая ружье.

— Назад я на проволоке спущусь!..

— Давай вниз! — Виктор взвел курки.

Ваську со столба точно ветром сдуло. Потирая ладони — горят, все в занозах, — он испуганно хлопал глазами, не поднимаясь с земли. Курбатов и Жорка молчали.

Боясь скорого на решения Курбатова, Разумов не выпускал ружья. И заговорил взволнованно, страстно:

— Ребята, что же мы творим? Разве мы бандиты? Преступление хотим совершить… Мы сделали огромную глупость, убежав из табора. И этого нам мало! Еще вредить замышляем. Нет, не допущу. И, как хотите, я вернусь, Николай. Не могу.

Он не отрывал глаз от Курбатова. Тот некоторое время угрюмо смотрел на Разумова и первый отвел глаза, потупился.

— Ружье-то опусти, — посоветовал он. — На грех и палка стреляет. Ох, язви тебя! Как ты Ваську-то напугал!

Тягостное ощущение неминуемой вражды медленно рассеивалось. Васька встал, попробовал улыбнуться, подул на руки.

— Ишь, дьявол! До смерти мог зашибить меня! Как я летел с верхотуры-то! Горят, ровно в огне. Тащить занозы тебя заставлю. — После недолгого молчания он добавил, ни на кого не глядя: — И впрямь, не дело мы с тобой, Коля, удумали. Чистое вредительство. Во! Нет! Я, Витя, с тобой. Как хочешь, Коля, обижайся не обижайся, не по пути нам. На всю жизнь запомню я это место…

— Что вы, ребята! Засмеют, если вернемся. Айда так… как шли… без фокусов, — зачастил Жорка Каблуков.

Курбатов понял, что он в одиночестве. Жорка? Чепуха! Он страшился взглянуть на ребят и встретить в их глазах отчужденность, холод неприязни, которая возникает иногда мгновенно. Но почему они молчат, чего ждут? Он поднял голову. Трое смотрели на него с прежним дружелюбием. Ему стало легче. Дружба-то не потеряна. Каждый с радостью забудет общую глупость и… все сгладится. Ждут же, что скажет он — коновод. Значит?

— Чего уж! Домой надо! Смеху я не боюсь. Да никто и не узнает, коль болтать не станем. Я вот что думаю… Времена не те для старателя-бродяги. И в тайге мы завсегда помним о таком, о чем раньше, такие как я, и думать не думали… — Сказав эту туманную фразу может быть больше для себя, Курбатов сдернул котомку, распорядился как прежде: — Поедим — и домой. Свернем на седьмое зимовье, там лошадей, может, достанем. К обеду дома будем. Соскучились… поди.

Мрачная шутка не вызвала смеха, зато она задела всех. Над собой в эту минуту неловко было смеяться.

5

Чьи-то ноги бухали по утрамбованной вокруг палатки земле. Опять! Кто-то вошел. Настя отскочила от столика, наклонилась, что-то сунула в чемоданчик и резко захлопнула крышку. Как надоели! Она не успела обернуться: сильные руки обхватили ее.

— Виктор?! А-а-а!

Взглянула. Он! Припала головой к его плечу. Вихрь мыслей, одна другой противоречивее. Донесся визг Лиды, раскатистый хохот Терехова. Что спросить? О чем? А может ничего не спрашивать? Он же молчит, но не выпускает ее из объятий. Она в воздухе, с закинутыми на плечи Разумова руками. Было? Не было?

— Где же ты летал, сокол?

— Мы немножко заблудились, Настя, — ответил Виктор. Но прежде чем опустить Настю на землю, он поцеловал ее.

Настя робко, неуверенно ответила на поцелуй и потом обвила его шею руками и тихо заплакала.

— И Коля Курбатов заблудился?

— Все заблудились. Но… надеюсь, хорошая, больше этого не случится с нами.

— Я тоже надеюсь. — Успокаиваясь, спросила с наивной простотой: — А красивые у меня зубки, Витя?

— О, прости! Я заметил их еще вчера. И если с этого дня кто-нибудь назовет тебя… так, как звали раньше, — я покажу тому человеку, насколько это мне не нравится.

— Батюшки мои! Если бы ты это мне сказал вчера, я не испортила бы дорогую вещь.

— Какую?

— Твою рубашку.

Но прежде чем достать рубашку, она прижалась к Разумову.

— Почему же ты мне не отдала ее вчера, — сказал он, — когда я шел на охоту? — Он бережно коснулся торопливо свернутой рубашки.

— Почему? Почему? Да не приди ты с этой охоты — у меня о тебе и памяти не было бы. А так хоть рубашка осталась, которую некому носить. Я над ней всю ноченьку ревела. Поди вся в пятнах.

Разумов глубоко взволновался.

— Ну… ну… Ну, хорошо. Слезы оставляют пятна ни только на материи, — пробормотал он. — Я ее надену?

Насте понравилась просьба Разумова. Но, взглянув на его серые бумажные брюки и такую же гимнастерку, она сказала строго:

— Не вздумай. Не дам. Разве можно?

Настя критически оглядела Виктора. Он понял ее мысль, обрадовался и выложил на стол пачку денег.

— Знаешь, что мы тебе купим… — Она помолчала, сжимая пачку. Такое впервые в ее короткой жизни: ей отдали получку! Щедро, одним движением руки, и всю до копейки!.. — Ты же есть хочешь!

Настя метнулась к двери. Умиротворенный Виктор улыбнулся озираясь: все было как и прежде, но стало еще ближе и родней.

После обеда ребята шумно ввалились в палатку ОРСа. Виктор ничего не хотел покупать, но когда продавец, перерыв десяток костюмов и продав два — Курбатову и Жорке, на что пошли и деньги Терехова, — выложил на шаткий прилавок хороший темно-синий в красную и светлую полоску костюм, Настя так и вцепилась в него.

— Этот нам, — заявила она безапелляционно. — Виктор, меряй.

— Да что ты! — слабо запротестовал Виктор.

— Меряй, говорю! — приказала Настя и подала ему пиджак. — Господи, лишь бы не мал.

Костюм оказался впору. Не слушая ворчанья Разумова, она сосредоточенно отсчитала деньги и, уже войдя в роль, потребовала белья, жалела, что нет полуботинок. Вернулись в палатку с большим узлом и без копейки денег.

Костя Мосалев застыл от изумления.

Какая мирная картина! Разумов и Ганин играют в шахматы. Курбатов сидит за столом напротив Лиды, составляет отчеты по столовой. Настя разглаживает складки на пиджаке, который она накинула на плечики, смастеренные Васькой Тереховым. Жорка и Петренко, сидя верхом на топчане, режутся в подкидного.

Все были так заняты, что никто не обратил на Мосалева внимания. Костя знал, что это не от равнодушия. Ему здесь всегда рады, но почему он думает, что сегодня его должны встретить по-особому? Если бы ребята протянули ему руки — они признали бы что-то. Но что?

Их неожиданное исчезновение истолковали по-разному. Лукьянов объявил: ребята на охоте. Почему не взяли с собой Ваньку-китайца? Почему не позвали его, Мосалева! Нет, охотой не пахло. Чернов заявил: удрали! Чего тут делать-то? Петренко услышал и с другого конца стола — это было вчера за ужином — крикнул во все горло:

— Дурило! Это Витька-то удрал? Это Коля-то? Погоди, доберутся они до тебя, Чернов, за такую брехню.

Балагур, лентяй! Айнет его на шаг от себя не отпускает. Все же, несмотря на пренебрежение, питаемое многими к Петренко, к его голосу иногда и прислушивались. Он нет-нет да и разложит «петушки к петушкам, раковые шейки к раковым шейкам». Мосалев пожал плечами, удивляясь, как это он мог усомниться? Тот вечер все спутал…

К нему забежала Лида, потащила к Насте:

— Настька ревет белугой. И меня гонит. Иди же!

Настя лежала на топчане, лица не видно.

— Ты что знаешь, Настя?

— Ничего я не знаю. Отстань!

Не добившись от нее толка, Мосалев ушел в тайгу. Вернулся поздно. Его перехватил Чернов.

— Пришли дружки-то. Я их первый узрел. Идут, хохочут над Васькой. Тоже мне охотники! Васька-то Терехов сдуру на лиственницу полез, белку увидел. Сорвался, руки ободрал, ногу ушиб… М-да… А я, Мосалев, верно дурак. Истинный бог, дурак. Чего удумал-то, а!

И вот Костя стоит в палатке, видит всех четверых. Черти! Только перебулгачили всех.

Настя увидела Мосалева:

— Костя, иди сюда, похвали покупку. — Она разложила костюм и, отвечая на вопрошающий Костин взгляд, не удержалась, подмигнула, кивнув головой на Разумова, на Курбатова, и пожала плечами.

Костя похвалил костюм, облегченно вздохнул. Гроза была, он знал. Но она отбушевала, а кедры целы и так же крепки.

— Спрыснули? — спросил он.

— Нет, тебя ждали, — рассмеялся Петренко.

Разумов с треском проигрался, спутал фигуры. Курбатов скомкал счета и выкладки, сунул их под матрац. Равнодушие исчезло. Разумов подошел к Косте:

— Где ты пропадал весь день? Ждали, ждали. Помоги раскупорить. Спрыснем!

Он крепко, с особым выражением в глазах, обнял друга за плечи, а Курбатов толкнул Костю в бок. О чем говорить! Чуткий друг поймет без слов. Таким чутким другом был Костя.

…Поздним вечером Андрюша Ганин увел четверых друзей в свою палатку. Неизвестно, о чем они беседовали. Утром, накормив людей, Настя тихо говорила Лиде:

— Я нарочно не спала, ожидала, когда они вернутся. Я думала, они еще выпьют у Ганина. Вот дуреха-то! Не сообразила простой вещи: ведь Ганин их ругал, всех ругал. Я хоть и не слышала, а знаю, что ругал. Они вошли, Коля зажег свечку, я тихонько раздвинула нашу ширму. А они молчат, раздеваются, и все словно пристыженные. Так мне их жалко стало, Лида! Не рассказать. А потом я подумала: так им и надо, особенно Витьке и Коле! Ведь весь табор перебулгачили: два дня все о них только и говорили, только и думали. Молодец геолог! С каждого спросить умеет. — Немного помолчав, Настя снова зашептала: — Смотри, Лидуха, никому не говори об этом. Ведь товарищ Ганин даже Костю Мосалева не позвал к себе, только их. Понимаешь? Помалкивай.

Смешливая Лидуха все отлично понимала и обещала молчать.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

1

Андрей Ганин, как и многие в экспедиции, терялся в догадках. Исчезни из табора Алешка Петренко или Сизых — их исчезновение никого бы не взволновало. Ребята получили деньги, ушли да и загуляли. И будут гулять на руднике до тех пор, пока не просвищут последнюю сотню. Потом придут с повинной, выслушают вздыхая разнос Лукьянова, поскребут в затылках:

— Оно, конечно, кругом виноватые, вроде больше не будем.

Но при очень странных обстоятельствах из табора исчезли самые уважаемые люди. Многие связывали это событие с бесполезными поисками.

Когда беглецы вернулись, Ганин решительно потребовал объяснений. Однако Курбатов с такой неожиданной суровостью прервал молодого геолога, что тот сразу сообразил, что никакого объяснения не будет. И так же, как Мосалев, не стал настаивать. «Вернулись — это главное», — подумал Андрей и с успокоенным сердцем принялся за прерванную работу.

Предложение Кости Мосалева не выходило из головы Ганина. Андрей считал и пересчитывал возможности экспедиции и все более убеждался, что им необходимо выделить одну, хотя бы и неполную бригаду, чтобы заняться поисками на Медвежьем.

В эти дни в экспедицию прибыло подкрепление: два коллектора-студента. Ганин возликовал. С помощью Виктора он составил новый график и как-то утром поделился с Лукьяновым своими расчетами.

— Слушаю, — сухо проговорил начальник экспедиции и положил на стол расчерченный график Ганина.

Он, не прерывая, слушал Ганина, но как только Андрей заикнулся о Медвежьем, Лукьянов резко остановил его:

— Андрюша, довольно! Все ясно. Ежедневно говорим и спорим на виду у всех… Да мы же не ребята, а руководители титула.

— Григорий Васильевич, я это знаю, знаю…

— Нет уж, выслушайте до конца, — твердо продолжал Лукьянов. — Вы говорите: Медвежий… А если и на Медвежьем пусто? Нет, это несерьезно, Андрей. На Медвежий нужно идти с весны, на этом огромном массиве следует вынуть десятки тысяч кубов наносов! А сколько возьмем мы, выделив крохотный отрядик? Полторы-две тысячи! Не найдем слюды в двух пунктах — два повода к одному самому строгому взысканию мне и вам. Так и знайте.

Вскоре они были в бригаде Мосалева. Лукьянов первым спрыгнул с каменного свала и направился к шурфу, в котором с головой скрылся Дронов: его недавно перевели в бригаду Мосалева по личной просьбе Кости.

Наблюдая за работой шурфовщика, Лукьянов хмурился. «Чертово место! — подумал он. — Хоть эмпайром проходи — так глубоки наносы».

Дронов выкидывал наверх черную разжиженную землю с кусками еще не перегнившего бурелома.

— Ну, Дронов, как? — спросил Лукьянов, глядя вниз.

— Плохо. Глубина… видите какая! И когда это, Григорий Васильевич, люди машину для поисков придумают? Чтобы Ваньку-лом да Маньку-лопату по боку, отслужили, мол, а?

Дронов вдруг изменился в лице и вытянул кверху руки. Лукьянов и Ганин, сообразив, подхватили его, и в самое время: борта шевелились, ползли и внезапно хлынули, на дно земляной жижей. Под ногами земля ощутимо оседала, и скоро правильный квадрат шурфа превратился в большую воронку.

— А, черт! — рассердился Лукьянов. — Что делается! Где Мосалев?

Подбежал запыхавшийся десятник.

— Сколько раз тебе сказано: глубокие шурфы проходить с расшивками! Задавило бы Дронова — что тогда? Под суд захотел десятник?

Мосалев скосил глаза на смущенного шурфовщика и пожал плечами.

— Сейчас я пройду с тобой по всей линии, — продолжал Лукьянов, — и если хоть еще в одном месте увижу такое безобразие, от выговора ты не отвертишься. А вам, Андрей Федорович, я советую не графики новые чертить, а лучше следить за безопасностью на работе. Или, думая о плане, вы забываете, что нужно дорожить человеком? — распекал подчиненных Лукьянов.

Ганин вспыхнул.

— Вы несправедливы к Мосалеву, да и ко мне, — возразил он. — Ведь это единственный случай…

Но Лукьянов, не слушая, отошел, потом поманил к себе Ганина:

— Еще хочу сказать… Вы не попадали в полосу таежных дождей? Нет? Плохо. Попадете — умнее станете. Эти дожди забирали у меня не раз все резервы времени. Поэтому я боюсь, понимаете? Если бы мне дали еще два десятка шурфовщиков и одного геолога — я бы рискнул. А так, когда все в обрез… Нет, нет! Не могу! — решительно заключил Лукьянов.

Оставшись один, Андрей думал и думал. Дни идут за днями, а поиски не дали ничего положительного. «В поисках нет неудач, любой поиск — открытие». Этот излюбленный афоризм Лукьянова ему нравился. Но стоило Ганину прочитать статью в центральной газете о планах третьей пятилетки, и афоризм летел кувырком.

В стране росла авиационная, тяжелая, оборонная промышленность, строились новые заводы, шахты, домны, целые районы с гигантами индустрии. Нужна была слюда. Много слюды. Молодые предприятия слюдяной промышленности не удовлетворяли и сотой доли спроса. Немногочисленные выявленные запасы вырабатывались и таяли как дым. Необходимо их увеличить во много раз.

Результат! Результат — во что бы то ни стало! Это необходимо. Риск? Он неизбежен. Ганин давно бы рискнул, будь он начальником. А он только геолог, инженер без опыта… Но, черт возьми! Он же коммунист! Нельзя об этом забывать! Все ли доводы он использовал? Чем он может доказать необходимость выйти из рамок задания? Почему нельзя заглянуть в будущее, то есть будущие поиски превратить в настоящие?

Он вспомнил свой приезд на главную базу и одну-единственную беседу с главным инженером Истоминым. Беседа была доверительной и понравилась молодому человеку.

— Вы коммунист, товарищ Ганин, — сказал Истомин, — единственный во всей экспедиции. Ваш начальник уже немолодой беспартийный инженер, несколько замкнут, но добросовестный специалист. Очень исполнителен. У вас могут возникнуть с ним споры. Не стесняйтесь, пишите об этом мне лично. Я поддержу; если понадобится — вызову вас на базу.

Почему бы Ганину не обратиться к нему? Результат! Ведь экспедиция выбросила уже свыше десяти тысяч кубов, израсходовала уйму денег, взрывчатки… Неужели нельзя отступить от проекта, когда есть возможность по-иному, вдвое-втрое экономнее, вести изыскания?

2

В горах далеко разносятся звуки. Мосалев и Курбатов несли взрывчатку. Пересекая участок бригады Чернова, десятники услышали разноголосый шум, вскрики и ругань.

— У Чернова всегда неполадки, — пробормотал артельщик и остановился.

Невдалеке кричали громко и злобно:

— Дай ему! Дай! Чего смотришь!

— Не подходи, собака! Отойди на пять шагов.

Голоса слились в один сплошной гвалт ярости и обиды. Дело явно клонилось к драке.

— Якорь им в душу! Бежим, Костя!

Десятники приметили камень, под который сунули взрывчатку, и побежали на крики.

На маленькой полянке, у недобитого шурфа, собралась бригада Чернова. Но тут же вертелись рабочие из других бригад. Курбатов заметил Дронова и Айнета. Драчливый Алешка Петренко без рубашки и кепки держал за пояс отпальщика Зубкова, тряс его и хрипел:

— Да я из тебя юшку выжму!

Рассудительный Акатов стоял перед десятником Черновым, отталкивая переступавшего по-медвежьи Айнета. К Чернову лез и Сизых, размахивая черенком кайлы. Петренко все подталкивал и подталкивал Зубкова к шурфу и столкнул бы отпальщика, но в эту минуту на полянке появились Мосалев и Курбатов, а с другой стороны подбежал Разумов.

Он разорвал плотное кольцо тел и, зная характер Петренко, не раздумывая, отшвырнул его от Зубкова. Его узнали, но крики не прекратились.

Петренко зашел с другой стороны, норовя ударить Зубкова, но Разумов оказался проворнее и с силой нажал на плечо драчуна.

— Пошто бьешь своих? — заорал Петренко, забыв о Зубкове и готовый драться со своим десятником.

Десятники с трудом уняли разбушевавшиеся страсти. Прибежавший на шум Ганин увидел разгневанные лица, сверкающие глаза, сжатые кулаки. — Что случилось, товарищи?

— Нету в нашей бригаде правды, — крикнул Сизых. — Тут, товарищ Ганин, не заработаешь и на штаны. — Себе все легкое берут. Отпалку на своих шурфах по два раза делают. Я сегодня не утерпел — под камень спрятался. Думаю: была не была, узнаю, зачем они нас угнали. А они — Зубков, Чернов и вот эти двое, — он показал пальцем на двух шурфовщиков, — гляжу, обратно шпуры делают, да не всюду, а на своих шурфах. Эге, думаю, недаром у них выработка высокая… за нашу-то взрывчатку. Воры, а не десятники!

— Расстрелять мало! Сознавайся, Чернов, а то бить будем!

Ганин и Разумов поняли наконец, из-за чего завязалась драка. Чернов, как только привезли взрывчатку, стал экономить и, нарушая приказ Лукьянова, закладывал в шпуры вдвое, а то и втрое меньшую дозу. Но не во все, а лишь в те, которые он заранее распределял среди подручных. Ребята это заметили и пожаловались Лукьянову, но начальник не обратил на жалобу внимания. Чернов осмелел и, отбурив на сэкономленную взрывчатку до сотни шурфов, показал в наряде, что они выбиты вручную: в карманы десятника и его подручных потекли деньги.

— Кто начал драку? — строго спросил Ганин.

— Зубков, он Дрона толкнул. А Чернов на Акатова топором замахнулся.

— Айнет, Акатов, Петренко, идите на линию. Полдня потеряли.

— Так, Витя! А кто же петушки к петушкам?..

— Иди, иди! Ладно, петух! — Виктор улыбнулся Петренко, который начинал его по-настоящему привлекать, несмотря на грубые выходки.

Ребята ушли. Ганин отправил Чернова и Зубкова в табор: рабочие и слышать не хотели о них. Виктор, по указанию Ганина, произвел разбивку шурфов и, потеряв почти полдня, отправился на свою линию.

Вечером Разумов принес Лукьянову томик «История XIX века». По палатке прохаживался взволнованный чем-то Ганин.

— Что, — удивился Григорий Васильевич, — уже прочли?

— Ну ее, историю, — буркнул Разумов. — Настоящее интереснее, Григорий Васильевич.

— А историю долой?

— Долой не долой, а на полку, — в тон Лукьянову ответил Виктор.

— Значит, пошумели сегодня на линии? — с добродушной усмешкой спросил Лукьянов. — У меня были десятники. Поступили вы с Ганиным верно, но… не надо разжигать страстей, Виктор Степанович. К чему? Обычная в наших условиях проделка. У вас… Курбатов разве не выгадывает?

— Курбатов? Никогда! — твердо возразил Разумов.

— Не ручайтесь! Видно плут… Но умный. В этом разница между ним и Черновым. Вы, друзья мои, напрасно озлобили Чернова против себя. Десятник он неплохой, знает отчетность, аккуратен, ежедневно оформляет наряды. А что с десятника еще требовать?

— Григорий Васильевич, Сизых говорил, что он жаловался вам на десятников, — возразил Ганин, — Так что… возмущения можно было избежать.

— Едва ли, Андрей Федорович. Ручаюсь вам: тот же Дронов или Петренко сегодня же выпьют с Зубковым, помирятся и снова подерутся. Таковы их натуры. — Он говорил неторопливо, вертя в пальцах маленькие ножницы. Темно-карие глаза инженера, казалось, интересовались только ножницами.

— Вы зачем берете их под защиту? — резко спросил Ганин.

— И не думаю! И не думал! — живо запротестовал Лукьянов. — Мне все одинаковы.

— Очень жаль, — не мог не пробормотать Разумов.

— Вы молоды, а я… уже пожил на свете. Поэтому мы несколько по-разному мыслим, с разных возрастных позиций.

Лукьянов замолчал. Ганин и Разумов не уходили. Они тоже молчали, чего-то ожидая, и это раздражало хозяина палатки.

— Андрей Федорович, а не упразднить ли нам бригаду Чернова?

Неожиданное предложение обрадовало Ганина и Разумова, но они не могли забыть, как Лукьянов защищал провинившихся.

— Однако считайте это временной мерой. Я просто не вижу, кого можно было бы назначить десятником вместо Чернова, — закончил Лукьянов затянувшийся разговор.

3

Лукьянов наутро разрешил Андрею созвать общее собрание, но предупредил, что сам расскажет о проделке Чернова.

— Какая же это проделка, Григорий Васильевич! — запротестовал Ганин.

— Но и не преступление. Крутых мер принимать не буду, ни к чему. Люди нам нужны, Андрюша.

— Конечно, нужны. Но если вы назовете проступок, обман, самую настоящую подлость проделкой, что тогда скажут о нас с вами разведчики? — упрямо сдвинул светлые брови Андрей.

— Андрюша, без проповеди. Ведь скучно! Ну, ладно, дадим Чернову и его собутыльникам проборку, лишим его звания десятника. Что еще? Поговорим об изысканиях вообще. Согласны? Будете выступать — не горячитесь, прошу вас. И остальных предупредите.

— Никому рта затыкать не буду.

— Ладно, там видно будет, — устало махнул рукой начальник экспедиции и выпроводил Ганина, чтобы побыть до собрания одному.

В женской половине палатки артельщика перед зеркалом величиной в две ладони вертелась Лида, одергивала платье и хлопала себя по бокам.

— Хоть распарывай! — с веселой обидой пожаловалась она подруге. — За две недели — и на тебе! Так округлеть. Ей-богу, буду по гольцам бегать.

— Витя не заходил?

— Нет.

Настя вздохнула.

— Почти не вижу его, поговорить некогда. Сядет обедать — покоя все равно не дают: то один, то другой, то за пятым, то за десятым. Зло берет.

Настя сдернула с себя поварской халат и надела платье из яркой шотландки. Длинный рукав и небольшой вырез на груди делали ее скромной и строгой. Она ощупала пальцами пуговицы, словно перебрала лады гармоники; натягивая чулок, несколько раз согнула и вытянула стройную ногу. Тряхнула головой, разметав послушные волосы. Как хорошо, что она кудрявая, а волосы густые и мягкие — укладываются в любую прическу.

— Витя говорит, что мне не надо стричься.

— Но возни с косами — замучишься… Знаешь, отпусти меня на базу дней на пять, Настя, а?

Настя подумала и согласилась.

— Только с уговором: потом поеду я. Этот… из развозки сказал, что там все есть. К зиме надо, много надо. И мне и ему.

Настя накинула на плечи широкий длинный жакет — единственную дорогую вещь, купленную ею для себя, — по белой шерсти крупные кремовые квадраты, свободные складки, четыре белые пуговицы с золотистыми глазками. Она долго не решалась его купить, потом выпросила жакет у продавца и вбежала в палатку разрумяненная, с яркими глазами.

— Смотрите!

Ребята ахнули. Васька Терехов обошел Настю кругом и только всплеснул совсем по-бабьи руками. У Разумова лицо светилось любовью. Лида тормошила подругу, вертела ее из стороны в сторону и взвизгивала от удовольствия. Жакет остался у Насти.

Настя опоздала к началу собрания. Видя, что все места за столами заняты, она мигнула дневальному, и тот принес небольшую скамейку. Настя села, положив на колени незаконченную вышивку.

Один за другим выступали разведчики.

Настя вышивала и косила глаза на оратора. Длинные, чуть огрубевшие пальцы ловко владели иглой. Ее лицо красиво обрамляли ниспадавшие вдоль щек волосы.

Ее соседям, изредка поглядывавшим на нее, не верилось, что перед ними Настя Щербатая, развязная дивчина в берете, любившая сидеть на борту огромного карбаса, плывшего по Лене. Нет, не она! У той на худеньком лице выделялся пухлый рот, который; мог ответить на ругань руганью и вызывающе раскрыться в улыбке. Тогда она была, пожалуй, красивее и сразу поражала воображение. А сейчас запоминалась надолго.

Она вошла в жизнь табора, любовно и хорошо выполняя простую обязанность: накормить разведчиков утром и вечером. А когда разведчики уходили на работу, Настя и Лида появлялись в палатках, забирали из спальных мешков простыни и наволочки, стирали, сушили, горюя, что нет утюгов. Скажи Насте и Лиде, что они дороги всему табору, — пожалуй, обе недоверчиво улыбнутся. Но если бы они неожиданно исчезли из табора, у каждого разведчика возникло бы чувство незаменимой утраты.

«Ох какой, оказывается, Чернов! — думала Настя, слушая речь товарища Ганина. (Она даже мысленно называла его уважительно: товарищ). — Но его приструнят! Приструнили же Алешку-культурника. Нет, их нельзя сравнить. Алешка не воровал у товарищей, у государства не воровал, а Чернов воровал», — так просто и точно определила Настя проступок десятника.

Мелькала игла с черной ниткой. Настя ловко, крест за крестом, накладывала на холст еще неясные черты какого-то портрета, но уже оконтурена голова с характерным лбом, выведен широкий нос, заметнее и заметнее пушистые усы…

Собрание окончилось, но люди еще теснее сгрудились у двух столов, заваленных газетами и журналами.

Мосалев отобрал у Насти вышивку:

— Горький! Максим Горький! А ну, подержи. — Он отступил назад, всмотрелся: голова Горького, точь-в-точь как на знакомом портрете. — Настя, а ведь хорошо! Уж как хорошо!

Около них сгрудились разведчики.

— Кончишь, я раму сделаю, такую выдумаю… И повесим здесь, на самом виду, — сказал Акатов.

«Как же! Для вас стараться!» — ответила бы прежняя Настя и вырвала бы вышивку из чужих рук.

— Сделай — выдумай две. Ладно? — сказала старшая «мамка». Потом, в самое ухо Акатова: — Я еще вышью для Витьки-то. Он любит Горького.

Пустел клуб. К Настиной досаде, Лукьянов увел Виктора к себе. А она-то надеялась, что после собрания погуляет с Виктором… Она подсела к длинному столу, за которым ежевечерне заседал таборный совет этого своеобразного полотняного городка: Акатов, Дронов, Курбатов, Мосалев, Айнет и, как ни странно, — Петренко.

Шурфовщика Алешку часто ругали его начальники, но даже во время самой сильной проборки Алешка не забывал, что он культурник, и как ни в чем не бывало шел в клуб, напоминая Ганину или Разумову:

— Сегодня заседает редколлегия. Обратно, на меня заметка поступила. Приходите, разбирать будем.

Таборный совет никто не выбирал, он образовался из членов редколлегии, профорга и артельщика. Ганина поначалу смешило это высокое название, но слыша, что разведчики серьезно и с уважением называют так почти ежедневные сходки активистов, он тоже привык к нему. Ведь в клубе никогда не возникало ссор: сюда приходили узнать новости, здесь учились и смеялись, читали вслух и пели песни. Здесь складывалась и росла большая дружба между людьми.

Настя окончила вышивку. Виктор не показывался.

— Ну чего он нейдет, — ворчала Лида.

— Значит, не может, — скрывая досаду, возражала Настя. — Коля, а если Лида на базу съездит дней на пять, ты найдешь мне помощника? Одной трудно.

Мосалев очень удивился. Курбатов пожал плечами.

— Я не просила тебя говорить, — воскликнула Лида, заливаясь краской. — Такая!

— Такая! Ты хочешь ехать, значит, надо по-хорошему решить. Мы же с тобой на работе, — рассудительно сказала старшая «мамка».

— Это же не окончательно. Я, Костя, сказала ей, болтухе, что хорошо, дескать, на базе побывать, там магазин, всего много. А она как о решенном.

Чутким ухом Настя уловила знакомые шаги. Она порывисто встала.

4

— Берегись! Берегись! Берегись! — услышала Настя.

Отпалка. Вот попалась! Она выбежала на открытое место. Раздался первый взрыв. Настя прибавила ходу. Подгоняя ее, ударил второй. Над самым ухом! Третий! У нее подкашивались ноги. Только бы хватило сил… Вон до того камня! Задыхаясь, она обогнула камень, упала, заткнув уши.

Рядом кто-то засмеялся. Настя одернула юбку, но головы не подняла: ее плечи ходили ходуном от бурного дыхания.

— Настя! Выходи! Больше не стреляем.

Из-за камня показалась кудрявая голова. Настя с минуту прислушивалась, часто дыша открытым ртом. Потом бегом пустилась вниз…

— Покурим, что ли? В такую жарынь даже белочки закуривают, — звал Петренко ребят. Никто не отозвался, все уже разбрелись по своим местам, и Алешка ворча: «Ну и народ пошел, хуже вчерашнего», — прыгнул в недобитый им шурф.

Прежде чем взяться за кайлу, Алешка сердито взглянул на толстый березовый пень, гладко зачищенный с одной стороны: на нем Виктор, по просьбе Айнета, углем нарисовал здоровенный кулак: уж очень надоели трудолюбивому парню частые Алешкины перекуры да отлучки. Петренко, подойдя к шурфу и заметив четкий рисунок, рассвирепел и хотел было его стереть, но ребята заворчали, нахмурились, и Алешка догадался, что рисунок — не шутка, а своеобразное предостережение скорого на расправу десятника, и подчинился.

А тут Настенька появилась, еще увидит, чего доброго, да Лидке своей расскажет, и все девчата на руднике узнают, какой Алешка разведчик… Он состроил свирепую рожу, погрозил пеньку пальцем и взялся за кайлу.

— Чего ты тут? Витю ждешь? — спросил, подходя к Насте, Мосалев. — Не жди. Задержится. Иди-ка в табор.

— Что ж, ладно… — Настя помолчала, раздумывая: сказать, не сказать? Потом потянула Костю за рукав. — Я скажу тебе… Только смотри, ему не говори. Ни под каким видом не говори. Не скажешь? Ну, гляди! — Еще раз потеребила рукав, оглянулась, приблизила губы к самому уху Мосалева: — Сегодня отвоевала новую маленькую палатку. Ту, которая в каптерке лежала.

— Для чего?

— Для того! С Витькой в ней поселимся. Хорошо? Понял?

— Фью, фью! — засвистел Мосалев и отвел голову. — Значит?

— Значит! — сердито подтвердила Настя. — Ты смотри, не проговорись. Ты к вечеру что-нибудь сможешь сообразить? А, Костя? Но так, чтобы Витька не знал. За этим и искала тебя.

— Кого-нибудь пошли, — посоветовал Мосалев.

— Нельзя кого-нибудь, ненадежно, — возразила Настя. — Будут все наши, ты с Лидой, Андрюша… Бутылок пять бы. Такой день — единственный. И… завтра или послезавтра будет не то. Я и платье себе сшила.

Настя с таким ожиданием и надеждой Смотрела на Костю, что он сдался. Она права: завтра будет не то! Завтра она будет женой. Сегодня она невеста — значит, именно сегодня должен состояться праздник, о котором Настя будет помнить всю жизнь. Нет, тут уж поручить другому нельзя — надо наверняка.

— Я сам схожу на рудник, развозка еще там. Лукьянов меня отпустит. Но пяти бутылок мало. Что ты, Настя! На такую братию!

— Костя! — Настя часто задышала от радости. — Я взяла двести рублей. Закусок — никаких, все на вино. Обещаешь?

— Сказал — сделаю. Все-таки нехорошо как-то… не предупредив. Мы сообразили бы что-нибудь, чохом. На память! — бормотал он. — Деньги не нужны: твоя свадьба — наше вино.

— Не надо, Костя! Ничего не надо. И без того у меня будто крылья…

…Может быть она поступила неразумно? — раздумывала Настя, прибирая палатку. Главное — ничего не сказала Витьке! Вот дура! Вдруг на него найдет… Что тогда?

На миг Настя увидела холодное, словно замороженное лицо Разумова, — то, «перед охотой». Она выпустила из рук одеяло, беспомощно и растерянно оглянулась.

Пятиместная палатка выглядела просторной и в то же время уютной: широкий топчан у стенки аккуратно застлан одеялом; в углу столик со стопкой книг; между столиком и изголовьем висят на плечиках наряды Насти и Виктора; еще один столик, накрытый куском ситца в цветах, на нем овальное зеркало, расческа. Никто не догадается, что ситец скрыл ящик из-под спичек и положенный сверху большой чемодан. Пол тщательно утрамбован. Настоящая отдельная квартира. Десять квадратных метров — площадь вполне достаточная для двоих.

Напрасно она волнуется. Она нужна Виктору так же, как и он ей. Настя уверена, что он будет рад. Настя вслух выругала себя дурой. Она села, широко разведя руки по одеялу. С этого дня они будут вместе! Вместе! После работы он будет с ней. Вечером пойдут в «клуб» как всегда, но только совсем, совсем по-другому. Она любит лицо Виктора, склоненное над столом, когда он играет в шахматы — ой, нудная игра! — или вычерчивает табель. В эти минуты губы Виктора то вытягиваются, то поджимаются. Смешно! Как у маленького, за задачей. Зато как хорош Виктор, когда рассказывает ей о московской родне! Настя уже знает обо всех дядях и тетях, нянюшке Марфе. Она даже представляет квартиру Виктора.

А когда она станет раздеваться — обязательно заговорит: ей хочется, чтобы он смотрел на нее. Сколько ласки сулит ему Настя… сколько нежных слов и тихих песен, шепотом в самое ухо. Положит голову ему на грудь, услышит гулкое «тук-тук» сердца. Она прижмется головой к его щеке, да так и заснет. А утром она накинет ситцевый халат и побежит к водопаду за водой. Он смешно умывается, пофыркивает, встряхивает головой, точно отгоняет надоедливую муху. И всегда просит полить на шею. Приятно смотреть на его обнаженные плечи. Виктор самый сильный! Ну, может, не самый сильный, но никого не боится. Нет уж! Не такой!

Решив, что Виктор Разумов самый красивый, самый умный и самый сильный, а главное — любит ее, Настя совершенно успокоилась. Напевая, она забежала в столовую.

— Лида, скажи, я красивая?

— Отвяжись!

— Лидка!

— Отвяжись, говорю. Целый день мыкаюсь, как угорелая.

— Измучилась! Батюшки мои! Иди отдохни.

— Отвяжись, Настька! Ой! Ой!

Настя толкнула Лиду на скамейку, защекотала, затормошила.

— Скажи: красивая! Красивая! — требовала она.

— Настька! Да каша… ой, подгорит!

Лида с визгом вырвалась.

— Так слышишь, Лида! Как перемоешь посуду, так и приходи, не задерживайся. Ой, как у Кости дела? Достанет ли?

Самолюбивая Лида обиделась за Мосалева.

— Вино будет, будет, — успокоила она подругу.

В столовой появились первые шурфовщики. Прошло немало времени, пока Настя увидела Виктора… «Сейчас… Сейчас…» — Сердце учащенно билось. Надо спокойно сказать ему, так, словно в этом нет ничего примечательного, так, как говорит жена мужу: — «Иди домой. Я скоро приду».

— Что-то долго сегодня, — встретила она Виктора. — Я уже всех накормила, а тебя нет и нет. За посуду принялась, ожидаючи.

— Домывай, я подожду, — предложил Виктор, — поужинаем вместе.

— Вот хорошо. Я — скоро. Иди в палатку.

— Не хочу. Я привык здесь.

Виктор сел на свое обычное место.

— В нашу палатку, милый, — почти не меняя тона, протянула Настя…

Виктор изумленно уставился на нее. С солнечной стороны брезентовая стена всегда во время обеда широко раздвинута: табор отлично виден. Только сейчас Разумов заметил, что за их общей палаткой выступает углом еще одна, ее утром не было.

— Настя! Ах, черт! Неужели? — Он шагнул к Насте.

Не ошиблась! В глазах — радость. Лучше не смотреть в эти нестерпимо-горячие глаза. Чего доброго, забудешь, что в руках хрупкая миска, выронишь. Не поднимая глаз, она наконец произнесла те слова, которые теперь могла произнести:

— Иди домой, переоденься. Я скоро приду.

— Позови Лиду. Пусть она приберет, — нетерпеливо сказал Виктор.

— Она занята. Иди, иди, глупый!

Виктор приподнял полог. Ого! Изнутри палатка обшита светло-коричневой легкой байкой, как у Лукьянова. Света достаточно, и просторно. Он потрогал столик, заглянул в зеркало. Он ли это? Глаза смешные, губы растянуты. Глупое выражение… А! Что она сказала? Переодеться? Пожалуй, стоит. Приподнял краешек одеяла. Ну, конечно, простыни новые! Это не то, что спальный мешок! В последние два года его потребности, желания, вкусы подверглись резкому испытанию. Он здорово изменился, но не забыл, что человеку иногда нужно побыть одному, самому с собой, у маленького столика с книгами, со своими думами. Что она сказала? А-а!

На, единственной табуретке — серые брюки, спортивная куртка. И что-то еще. Белье! Настя! Настя… Натягивая носки, он подмигнул портрету Горького: «Она сказала: глупый! Слышите, Алексей Максимович!» Лучи заходящего солнца пронизали палатку золотой пылью, хлынули волной игривого света. «Она права, я глуп. Почему мне не пришла в голову эта простая мысль о квартирке? Разве я потерял на счастье права? Или Настя потеряла?»

Кто-то раскатисто хохочет во все горло. Васька! Только он умеет так хохотать — звонко, отчетливо, заразительно. Ха-ха-ха! Чьи-то шаги. Так ходит только Костя. Почему он не зашел? Странно! Настя что-то задумала. О! Костя сегодня вел себя странно, очень странно. Увидел Разумова, крикнул: «Пляши, черт! Пляши же!» — И, махнув рукой, юркнул за дерево.

Разумов оделся, в сотый раз обвел глазами новое жилище… Вон его костюм. Настина жакетка… а рядом, задернутое простыней… что? Он не успел узнать, что там. Вошла Настя. В руках — ничего. Когда же они будут ужинать?

— Не скучал? Сейчас будем ужинать. Сними мне плечики, да не эти! Левей, — попросила Настя.

Виктор осторожно снял плечики. Она повесила скинутый халат на гвоздь и взяла из его рук платье.

— Я сейчас, Настя… — Он долго плескал в лицо холодную воду, прихлебывал, чувствуя, как заходятся зубы. «Зачем она зажгла свечку? — подумал он, наступив на узенькую полоску света. — Ребята?.. Ах, да… Эх и осел ты, Витька», — пробормотал Виктор и шагнул внутрь.

— Витенька, это тебе нравится?

Настя стояла перед ним в белом платье; на шее — шарф цвета предутреннего неба, когда гаснут звезды. Откуда она взяла платье? Белое… подвенечное… Шарф!

Настя закружилась на одном месте, свободная широкая юбка вздулась колоколом. Полевая ромашка: густые белые лепестки и золотистая головка на стебельке. Его невеста, его жена!

— Я никогда не шила себе… что-нибудь из белого. Ведь в таком платье была твоя тетя Нина… тогда, на свадьбе?

Послышались голоса входящих гостей, и он только сжал ее руку и сказал сияющими глазами: да.

…Чутко спит Лукьянов. У походной койки — стул с часами, пепельницей, портсигаром и спичками. Двадцать-тридцать минут тяжелого забытья…

Лукьянов зашевелился, закурил, взглянул на часы. Несколько сильных затяжек. Странно! В эти ночные часы с частыми пробуждениями его голова как бы выключена. Сознание фиксирует только отрывки отдельных впечатлений и, что-то отметив, снова угасает. «Люкс» — замечательные папиросы. А в ту войну он любил «Дядю Костю»…

Лукьянов снова заснул ненадолго. Ему всегда снятся поразительные сны, в которых он видит себя как бы сбоку, наблюдающим за собой, за тем, как живет и действует во сне. Иногда в руках наблюдателя (тоже сон) раскрытая книга: можно читать сначала, но почему бы не взглянуть и в середину? И ему снятся, часто повторяясь, раздвижные стены дома японской архитектуры, циновка, картина в бамбуковой раме — танцующая гейша. Она выходит из рамы, садится на циновку и прячет от Лукьянова черноволосую головку. Большой глобус на бронзовой подставке. Тонкая рука гейши тянется из широченного рукава лазурного кимоно, тянется к глобусу, легко касается, показывая удивленному инженеру землю. Крохотный пальчик замер на…

Лукьянов видит город. Люди и история не раз меняли ему имя. Вместе с именем менялось бытие и обличье. Город основан великаном и пересоздан гением. Белая ночь над набережной реки. Лукьянов с женщиной, которую любил и может быть сейчас любит. Прошли годы, сменились эпохи, а чувство не забыто, так как помнить — любить.

Он почтительно склоняет голову, подносит руку женщины к губам, любуясь черным манто; оно запахнуто жестом ленивым и небрежным.

Гейша… Тонкое кукольное лицо, уходящие в виски брови. Туман…

Лукьянов проснулся, вздохнул. Как мало, он спит! Какие-то минуты, а снится столько, что не расскажешь и в час. Свои сны он помнит хорошо, потому что, просыпаясь, закуривает папиросу и думает о том, что приснилось.

Он опять задремал и видит продолжение странного сна. Та же комната, та же бамбуковая рама с полотном Верещагина: пирамида желтых черепов. Солдаты, солдаты! Гул площади, шествие людское… Лицо любимой, пьяная улыбка, хриплое: «Ха-ха! Кажется, знакомы?»

Пальчик гейши чертит стремительные линии на теле глобуса, соединяя Босфор с Байкалом, Неву с Золотым Рогом. Ползут по небу лиловые тучи, озаренные солнцем, и не могут его затмить. Обрыв знакомых скал, пологие сопки у самого взморья. Пароход и кубрик без иллюминаторов, матросский матрац, а на нем исхудалое лицо женщины с чужими горячечными глазами. Похоронный вой пароходного гудка, от которого лопается барабанная перепонка. Темь. Исчезает рама; дрогнув, без звука раскатывается пирамида из черепов. На глобусе верхом гейша с протянутыми к Лукьянову руками. Пальцы сохнут на глазах, они скелетно длинны и гибки. Желтый дьявол в лазурном кимоно приплясывает, гремит и хохочет, хохочет, хохочет…

Лукьянов проснулся в холодном поту. Ах, это ржут кони! Он откинул одеяло охлаждаясь. Взглянул на часы и криво ухмыльнулся: спал только десять минут! А кажется, вторично прожил целую жизнь. Протестуя, он погрозил тьме кулаком и снова боком упал в постель.

Ночью глухо шумит тайга. При свете звезд падь совсем голубая. Давно растаяла наледь, а ручеек все живет, все журчит, все отзванивает колокольчиками свою бесконечную песенку. Холодным светом отливает осклизлая глыба гранита, оберегая водоем; в обе стороны разбегаются струи и тоже поблескивают, как две хрустальные подвески.

Среди гор люди раскинули табор — маленький мирок, волнуемый страстями и надеждами. Поздно, очень поздно уже, глубокая ночь, однако из одной палатки все еще слышится громкий говор, смех и разгульная песня. Иногда она прерывается озорным, требовательным, извечным: «Горько-о-о! Горько, черти!» И снова шум, смех, песня.

…Проводив уходивших последними Лиду с Костей Мосалевым, Настя вернулась в палатку. Глаза ее сияли, лицо разрумянилось, пунцовые губы слегка шевелились, шепча что-то радостное.

— Милая моя! — Виктор поднялся навстречу, мягко обнял ее.

Шипя, оплывала свеча…

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

1

Это произошло неожиданно. Дронов зачищал дно шурфа, изумленно присматриваясь к новой породе. Такого еще не было. Он несколько раз ковырнул ломом: не берет. Зачистил, замел рукавицей и на коленях внимательно исследовал коренную: ни трещинки в бугристом монолите!

— Пегматит! — решил Дронов, вспоминая частые беседы коллектора. Ошибки нет, все-таки их, шурфовщиков, научили отличать красновато-бурые гнейсы от поблескивающих пегматитов. Событие, ей-ей, событие! Об этой породе только и разговору: на работе, в столовой, в палатках — всюду, где сойдутся-встретятся. И вот она, «слюдосодержащая порода», найдена им, рабочим Дроновым из бригады десятника Кости Мосалева. У ребят в ходу смешливое: «Петренкин пенек». Теперь это, поди, забудут, новое есть: «Шурф Дронова». Хо-хо-хо! Здорово! Вздохнув всей грудью, он засмеялся и любовно пошлепал ладонью сырую породу. Потом выскочил из шурфа. Повыше работал Зубков, ниже Девяткин.

— Как у тебя? — крикнул он Девяткину.

— Зачищаю. Ровно, вроде площадки, — ответил шурфовщик.

— Десятника не видал?

— Внизу.

— Позови. Нужен он.

— Мосалева наверх, к Дронову! — заорал Девяткин.

— Мосалева наверх, к Дронову-у-у! — прокатилось по склону.

…Мосалев прыгнул в шурф; над ямой склонились ребята.

— Ну-ка, лом! Девяткин, сбегай к Разумову. Зубков, принеси четыре патрона.

Костя облюбовал место, забурил. Дронов ему мешал, но все же, толкаясь в тесном шурфе, они работали оба и впервые бурили непустую породу.

Когда прибежал Разумов, отладка кончилась — на борту шурфа № 36 лежал увесистый кусок породы с неровными, рваными краями. Пахло прелью и пороховым газом. Дронов долбил другой кусок. Разумов с удивлением заметил его скупые, осторожные удары киянкой.

Виктор исследовал шурф; к самым глазам поднес крошечный кусочек, прищурился. Потом, не вылезая из шурфа, осмотрел отколотую породу.

— Жила, Костя? Жила! — воскликнул он.

— Жила! Ну, Дронов? Скоро ли?

Еще два-три осторожных удара. Так колют на ладони кусок сахара. Камень раскололся на две половины; в руках Федора крупные, в ладонь, куски в крапинах, гладко-блестящие, отливающие густо-рубиновым цветом.

Вся бригада Мосалева вертелась волчком вокруг шурфа. Шум, крики, взволнованные лица, горячие взгляды, протянутые руки.

— Костя, отколупни и мне! Хоть чуточку!

— Будь другом! Вот так находка!

— А мне-то! Костя! Поровнее, поровнее… Матери пошлю в письме. Ах, елки-топорики!

Костя ногтем колупал слюдяные кристаллы, осторожно протягивая тончайшие пластинки в черные, ставшие такими нежными, руки.

Из таежного редколесья показалась толпа: шли шурфовщики с ближних линий десятника Разумова. С подножия гольца поднимались вверх рабочие десятника Курбатова.

Но не это удивило Разумова. Словно уговорившись, люди шли с полным инструментом — лопаты, крепкие кайлы, увесистые ломы.

— Слюда! Слюда! Какой он — наш слюда? — еще издали кричал Айнет.

— Жила, жила, Айнетка! — отвечали ему хором.

Через час к шурфу Дронова подошел инженер Лукьянов. Толпа человек в пятьдесят бесновалась радостью и надеждой, требовала, кричала, смеялась. Григорий Васильевич был сильно взволнован. Этого не скрыть. Он спустился в шурф. Впервые рабочие увидели в его руках сильную лупу и компас.

— Хочет узнать о падении и простирании жилы, — шепнул Разумову более опытный Мосалев. — Что с народом творится, Витя, мать честная!

— Ничем их не заставишь теперь работать там, где пусто. Да и надо ли такое-то, а, Костя?

Лукьянов выпрямился. Дронов подал ему руку, выдернул наверх. Он не отходил от шурфа № 36, рассказывая каждому, как рукавицей очищал тело породы, как бурил, как колол — «разбирал» породу, как протянул Косте кристалл, величиной с ладонь.

— Товарищи! Нам удалось обнаружить пегматит. Что это: мелкая линза или большое поле — мы еще не знаем, — совершенно другим, чем у народа, голосом заговорил инженер Лукьянов. — Еще не знаем, да… Но у нас в руках есть свидетельство — слюда хороших номеров. Сейчас наша задача в том, чтобы узнать, сколько на один куб породы придется слюды. Мы сделаем так: бригада Мосалева с сегодняшнего дня прекратит поиски. Люди займутся вскрышей, будут проходить магистральной канавой вдоль пегматитового поля.

Шурфовщики заколыхались, зашумели. Голос инженера утонул в разноголосом крике:

— А мы? Обратно на пустые линии? К черту! Не хотим!

— Да тише, черт возьми! Добром прошу… — Николай Курбатов вскочил на холмик выброшенной земли. — Садись! Все садись! Да садитесь же! Айнет, брось лопату. Посади Петренку, а то он руки вывихнет махаючи. Товарищи, митинг изыскателей по радостному случаю открытия жилы или чего там… объявляю открытым.

— Ура! Коля Курбатов! Ура! Ура!

Крики… толкучка… счастливые лица. Акатов, Айнет, Жорка Каблуков, Терехов садились, дергая товарищей. Мосалев, Разумов, Дронов, Лукьянов стояли около Курбатова.

Утихло.

— Садись. Закуривай. Говорите, Григорий Васильевич.

— Товарищи! Я, как и вы, рад находке. Но порядок в работе нам терять не следует. Немало людей нужно бросить на очистку места под канаву. Верно? Поэтому десятник Разумов должен поставить часть своей бригады на рубку. И поиски нельзя бросать. План, товарищи, немалый, а времени мы израсходовали много…

…Все-таки десятники уговорили инженера. В этом им помог Петренко, подсказав то, что отвечало общему настроению:

— Сегодня пускай по-новому, — вмешался он в разговор, — вроде воскресника, всем народом.

— Верно! Воскресник! Ребята, воскресник! Берись за лопаты!

Лукьянов велел Разумову расставить людей.

— Кстати, пришла почта, — сказал он уходя. — Собирайтесь, Разумов, на базу: вызывают.

После ухода Лукьянова ералаш вспыхнул с новой силой, никому не сиделось на месте. Неторопливый Айнет, услышав из уст Лукьянова «идти сплошной задиркой» — и зная, что сегодня воскресник, распоряжался собой по собственному уразумению. Он отмерил расстояние от шурфа № 36 и, поплевав на руки, поднял лопатой первый ком земли.

Шурфовщики Мосалева толпились у шурфа, ставшего знаменитым, многих ребят заразил пример Айнета — они разбирали лопаты. Мосалев охрип от крика, но перекричать всех не мог. Его слова и брань тонули в общем веселом гвалте.

Запыхавшийся Андрюша Ганин застыл от радостного изумления. Широким фронтом шли на участке поиски. Нет, не поиски, а уже реализация разведанного! Она собрала в одну большую колонну одиночек-поисковиков, незаметных на линиях. В центре участка уже поставлен большой репер с козырьком и четким номером. Это для глазомерной, а может и инструментальной съемки. Ого! Вот оно, настоящее! Дождались.

Быстрота, с какой работали люди, поразила его. Совсем непохоже на работу одиночек. Сила!

2

Когда Настя бывала чем-либо взволнована, она пела. Слушая пение жены, взыскательный Виктор только покачивал головой: она фальшивила. А когда Виктор смеясь указывал ей на ошибку, Настя упрямо твердила:

— Мне так нравится. А ты слушай, я же хорошо пою.

Вот и сейчас.

…Звенят бубенчики,

Звенят бубенчики,

Звенят бубенчики под дугой, —

выводила она.

И мы сидим с тобой,

Сидим как птенчики… —

подхватил он разудало, точно хмельной.

Настя оборвала на полуслове:

— Витенька, с радостью тебя! Мы уже все знаем. Лидуха — вот хвастунья! — только и говорит: у Кости, у Кости! Григорий Васильевич уехал. Он велел передать тебе: выезжать сегодня же, в ночь. Лошадей он пришлет таких… ну, самых хороших. И знаешь что? — Настины глаза смотрели весело и просительно. Она говорила быстро, возбужденно и все расстегивала и застегивала пуговицу на куртке мужа. — Ты не беспокойся. Григорий Васильевич сказал, что пришлет сегодня же в табор девушку на целую неделю, — единым духом выпалила Настя.

— Вот уж ничего не понимаю! Какую? Для чего?

— С рудника, в помощь Лидке: одной ведь не справиться. Ах, господи! — Настя еще раз взглянула на удивленного Виктора и вскинула руки ему на плечи: — Бестолковый какой! Я же уговорила Лукьянова, он и разрешил мне выехать на базу с тобой. Наговорила я ему… страсть. Он собирается, а я ему: перцу нет, лаврового листа и понюхать не прислали, противни давно до дыр прожгли. Говорю, а у самой сердце не бьется, и не знаю, что уж говорю. Он записывать было, а я опять. Ну он и сдался. Сама, говорит, поезжай с мужем, некогда мне. Понимаешь теперь? — закончила она нараспев, притянула его голову, поцеловала.

Собирая обед, Настя фантазировала:

— Накупим… всего, всего! Если бы ты поехал один — все бы перепутал — я же тебя знаю. А нам надо к зиме готовиться. И… мало ли что может со мной случиться. — Она остановилась у стола с изменившимся лицом и странно задумчивыми глазами, словно стала взрослее на пяток лет.

— С тобой? Настя!

— Ну да, со мной, — неопределенно протянула она. — Тебе надо пальто.

— Придется обождать, — возразил Виктор, думая о намеке жены. — У нас денег не хватит и тебе и мне… Так все-таки, что же с тобой?

— Я же сказала: может случиться, — подчеркнула Настя. — Ешь, ты опять задержался.

Это деспотическое правило — обедать дома — она ввела недавно и на возражения Виктора ответила со свойственной ей наивной логикой, что он же не холостяк, которому негде голову преклонить!

Виктору пришлось подчиниться.

— Ребята, те, что ты за инструментом сюда посылал, мне все рассказали, — продолжала Настя. — Я так рада за вас, за всех! А Григорий Васильевич — ни словечушка! — Настя обиженно сжала рот. — Словно мы с Лидой так себе — только «мамки», и изыскания нас не интересуют. Не так же это, не так! Правда, Витенька? Да скажи нам: берите, девчата, лопаты, идите на магистральную, — и пойдем и будем копать.

Виктор с интересом наблюдал за. Настей и думал: «Как же мало он знает свою жену! Слишком занят, — попытался он оправдать себя, — не до нее. Нет, слишком невнимателен! Больше любуешься ею, а любуясь — не слышишь, о чем говорит тебе твоя жена», — мелькнула более верная мысль.

Виктор заставил себя слушать и думать о словах Насти:

— Он такой… нехороший в общем. Вижу его, бирюка. Слова лишнего не промолвит и… словно не рад.

Настя испуганно замолкла: блеснувшая в уме и высказанная догадка поразила и встревожила впечатлительную «мамку».

— Ты скажешь! Просто он торопился, а может и не подумал, что поиски вам так же дороги, как и каждому из нас. — Виктор явно подбирал слова, понимал, что его доводы мало убедительны. Он замял разговор о начальнике и со всеми подробностями рассказал жене о сегодняшнем событии. У Насти заблестели глаза, к ней вернулось хорошее настроение. Да и Виктор успокоил себя собственным рассказом.

Настя показала ему новое шерстяное платье, в котором она поедет на базу. Виктор запротестовал, он знал, что у нее есть еще одно, более красивое.

— В том я не поеду. Я же располнела, и в нем… в обтяжку, как голая. И что тебе! — убеждала Настя.

— Я хочу видеть тебя красиво одетой, чудачка.

Она расправляла складки серого платья и залюбовалась отделкой, придуманной ею самой.

— Видел куропатку? Она серенькая и скромная-скромная. Бегает в зарослях, головку держит книзу, озирается. А петушок куропачий… Что? Я не так сказала? А ну тебя! Ну, просто петушок. И хохолок у него ярче и поступь совсем другая, да и не прячется он.

— Значит, я петух? — засмеялся Виктор.

— Да нет же, я просто так, для сравнения. Буду куропаткой около тебя. Ладно? Ты не скажи: это платье очень хорошее и дороже того нарядного. Я в нем такая важная.

Настя состроила строгую мину, подобрала губы, вздернула подбородок и проплыла мимо Виктора, подражая чьей-то степенной походке. Потом подошла к мужу; став за его спиной, она положила подбородок к нему на плечо.

Их серьезному разговору, перемешанному с милой болтовней влюбленных, смехом и поцелуями, помешали Андрей Ганин и Курбатов. Они звали Виктора в клуб. Настя заметила, как переглянулись Ганин и Разумов.

— Иди, если так надо, — сказал она. — Я тоже скоро приду.

Вскоре они уже были в клубе.

— Я хочу взять с тебя слово, — заговорил Ганин, как только они уселись. — Если тебе предложат ехать на рудник учителем или в Ногдиондон на строительство гидростанции — не соглашайся. Слышишь?

— Ты что, Андрюша!

— Не дело болтнул, Андрей Федорыч! А ты, Витя, езжай. Нечего сомневаться-то, — заговорил Курбатов. — Каблуков за тебя поработает, людей расставит и спросит с них. Не бойся. Пускай Жорка в десятниках походит. Я помогу.

— Отвезешь мое письмо Истомину. Помнишь?

— Помню. Оно готово?

— Готово, — хмуро сказал Ганин. — Принесу сейчас. Вы посидите. Я скоро приду, поговорим.

Курбатов взглянул на Разумова. Виктор только развел руками и, ничего не сказав, заговорил о другом.

3

Лукьянов после полутора-двухмесячного пребывания в тайге обычно не спешил с докладом к начальству.

По телефону он очень кратко докладывал Истомину о своем приезде:

— Здравствуйте. Я приехал. Зайду завтра. Честь имею, — и вешал трубку.

Истомин знал: Лукьянова не следует беспокоить в день приезда, он одним и тем же тоном отклонял предложения зайти на ужин или поговорить о делах.

В этот приезд лаконичный рапорт начальника экспедиции немного изменился. Сообщив Истомину о собственном приезде и повесив трубку, Лукьянов не отошел от аппарата, задумался. Потом позвонил вторично:

— Еще раз беспокою: Виктор Разумов приедет или поздно ночью, или завтра на рассвете. — Помедлив, добавил: — И, кажется, не один. Честь имею! — деловым тоном младшего офицера попрощался он.

Выйдя в коридор, Григорий Васильевич велел уборщице принести из столовой обед. Ожидая обед, он стоял у окна, наблюдая за немногочисленными прохожими. Уборщица вошла в комнату без стука и молча поставила на стул судки с обедом. Достав из ящика шифоньера чистую скатерть, она накрыла стол, затем включила электрический чайник.

Григорий Васильевич обедал в полном одиночестве. Выпитая за едой бутылка вина и крепкий чай, разбавленный мадерой, мало оживили его. После обеда он сидел в кресле или ходил по комнате, задумчивый и странный.

Ровно в полночь, проверив по радио часы, он улегся спать; у кровати на тумбочке матово белел серебряный с перекрещенными шашками портсигар, свет уличного фонаря отражался в стакане с остывшим чаем, разбавленным душистым вином.

4

…Взволнованная Настя ахала беспрестанно. Ахала, стягивая с себя спортивные штаны, в которых она верхом на коне совершила долгий путь с перевала на перевал, ахала, подойдя к умывальнику с мраморной доской и чистым полотенцем у овального зеркала. А услышав телефонный звонок, она крадучись подошла к громоздкому аппарату и сняла трубку. Незнакомый голос спросил:

— Товарищ Разумов?

— Нет. Муж… он умывается, умывается он, — зачастила она, держа обеими руками трубку.

— Пусть умывается. Надеюсь, вы хорошо устроились?

— Мы очень хорошо устроились, очень устроились хорошо, — лепетала Настя, совсем оглушенная чужим вниманием.

Она слышала, что трубку повесили, и расхохоталась. Ей захотелось подурачиться.

— Здравствуйте, Виктор Степаныч! С приездом вас, дорогой товарищ! — Настя отвешивала мужу поклон за поклоном.

— Кто это звонил? Эх ты, чудачка! — рассмеялся Разумов, зараженный ее ребячьим весельем.

— Я-то почем знаю.

А звонил Истомин. О приезде Разумовых он сказал своей жене, а когда к позднему ужину пришла с дежурства в больнице его дочь, он не утерпел и рассказал об этом еще раз, упомянув о предоставленной им комнате.

— Ну, папа! Что в этом особенного? — воскликнула Анта, поняв, что молчать неудобно: отец в течение часа вторично заговорил о комнате для «молодых людей».

Обиженный Истомин вздохнул и ушел в спальню. А его дочь еле поборола в себе желание сбегать в гостиницу и запросто, по-студенчески, познакомиться с приезжими. И странно, она провела неспокойную ночь, размышляя о Викторе, а больше о его жене. Да откуда же взялась жена у Разумова?

Неопытная наездница, Настя вперевалочку, точно утка, ковыляла по комнате, ко всему приглядываясь, всем восхищаясь, ощупывала вещи и переставляла их с места на место:

— Ты смотри, Витенька: кра-а-вать! — протяжно выговорила она, — самая настоящая, не какая-нибудь… раскладушка или топ-чан.

Она потащила мужа к окну, одним толчком распахнула раму, отдернула занавеску и ахнула, восхищенная звездным густо-голубым небом. В тени разросшейся аллеи на противоположной стороне улицы летали жучки; фосфоресцируя, они чертили во мгле ломаные линии, которые перекрещивались, исчезали и появлялись вновь, расцвечивая ночь искрящимся зеленоватым миганьем. А над всем этим несся отдаленный рокот двух рек.

— Посидим, милый. Так хорошо… даже реветь хочется. Посидим, — попросила Настя.

Виктор набросил на плечи жены накидку. Они притихли…

Недремлющий сторож отбил часы и вернул их к действительности.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

1

Когда наутро Виктор открыл глаза, на столе уже приготовлен был завтрак. Настя старательно, тонкими ломтями резала хлеб, перетирала позднюю редиску, ловко выкладывала на тарелке розоватую ветчину.

Виктор умылся. Настя заставила его повязать галстук, взятый на прокат у Ганина, и наивно всплеснула руками:

— Очень мил! Даже боюсь — как мил. Здесь есть такие девушки…

За завтраком Настя рассказала про все виденное утром: как познакомилась со всем штатом столовой и получила розу Севера — редиску, целых три пучка!

— А когда возвращалась, — встретила такую красавицу с белым халатом в руках, — продолжала оживленно Настя. — Ах, Витя! Она мне улыбнулась, я тоже. Прошли мимо, а потом я не удержалась — оглянулась. Представь себе — и она обернулась, и мы опять улыбнулись, будто подруги. Я обязательно узнаю, кто она. Поди, москвичка, геологичка. Их тут много.

Настя неторопливо жевала ветчину.

— Вот бы осенью сюда нам перебраться, — продолжала она непринужденно. — Я, конечно, куда иголка — туда и нитка. Но, Витенька, постарайся, чтобы мы зимой были здесь. Тут даже базарчик есть. И кино три раза в шестидневку показывают.

— Ты же знаешь, что это от меня не зависит, — возразил Виктор. — Да и рано мечтать. Вот закончим поиски…

— Все-таки имей в голове «шевели-шевели», как говорят китайцы. Скажи, мол, женат, детишки мелкие… — Настя расхохоталась и, приутихнув, виновато наклонила головку: — Не сердись на меня, милый. Я ведь пошутила. Если надо будет — прозимую с тобой хоть в палатке…

Разумов стоял у окна и мял в руках кепку; предстоящая встреча с руководителями управления волновала его. Дверь открылась, показалась секретарь Ксения Михайловна. Она пригласила Разумова к управляющему.

Поблагодарив, Виктор положил на подоконник кепку и без стука ступил в кабинет. Пять неслышных шагов по ковровой дорожке. Виктор молча поклонился.

— Садитесь, товарищ Разумов. Вы недавно в наших краях; я знаю, откуда вы приехали, — очень просто сказал Тушольский. — Это облегчает беседу, когда немного знаешь о человеке. Не так ли?

Виктор кивнул и провел языком по губам, они были тугие и непослушные.

Тушольский ему понравился: в его пристальном взгляде Виктор не чувствовал назойливой настороженности. Он сразу признал право управляющего на любые вопросы.

— Может, обойдемся без анкетки? — пошутил Тушольский и впервые улыбнулся. Обойдя стол, он опустился в кресло напротив Разумова: — Рассказывайте, как там у вас в разведке…

Оценив такт управляющего, Виктор в нескольких словах рассказал о последних событиях в разведывательной партии, но потом, сам, без напоминаний, подробно поведал о себе.

Стремительный поток слов на четверть часа. Бисер пота на лбу и висках, взволнованное лицо с ярко-синими глазами. С худоватых в загаре щек Виктора не сходили яркие пятна.

— Так, говоришь, начальник лагеря, этот старый чекист, поверил тебе и походатайствовал о досрочном освобождении? Верно я тебя понял? — спросил Тушольский.

— Да, так.

— Ну к я поверю. Серьезно, поверю. Легче?

— Легче, конечно.

Оба рассмеялись.

— Значит, познакомились. Ты не скрывай этого факта в необходимых условиях, но не рассказывай каждому любопытному. Не надо. Да, вот что: дай-ка мне адресок твоего дяди Саши. Не поленюсь, напишу ему письмо. Ответит он мне — как ты думаешь?

— Дядя-то Саша! Конечно, ответит, — возбужденно заверил Разумов управляющего.

Оставшись один, Тушольский просмотрел личное дело десятника Разумова, задумался, потом раскрыл папку с крупным заголовком: «Титул № 1».

2

Пряхин и Истомин два дня назад вернулись на базу, совершив объезд рудников, и теперь совместными силами готовили Тушольскому материал для доклада.

Управляющий вызвал начальника планового отдела и главного бухгалтера. Андрей Павлович, изучая работу рудников, видел необходимость по-иному распределить средства.

— Об этом я буду говорить на коллегии, — сказал Тушольский, — буду доказывать, почему мы считаем нужным изменить производственный план с середины года. В Ногдиондоне я уже распорядился. Мишин уже ведет новое, не предусмотренное планом, строительство, но руднику не хватает теперь денег и оборудования.

Пряхин с живым интересом слушал управляющего, а сам косил глазами на главного инженера: он считал, что Истомина нелегко убедить и склонить к неожиданному пересмотру производственного плана. Ведь Пимен Григорьевич сам составлял годовой план и добился его утверждения. Однако главный инженер быстро согласился с наметками Тушольского:

— Езжайте в Москву, Андрей Павлович. То, что мы намечаем с вами, — реально и веско, и я верю, что наши наметки поддержат в правительстве.

Тушольский наказал главному бухгалтеру и начальнику планового отдела подготовить новые расчеты и отпустил их.

Истомин и Пряхин остались в кабинете.

— Уезжая на рудник, я дал задание инженеру Долину взять пробы на окраине пегматитового поля, — заговорил Истомин о наиболее важном сейчас для всех троих. — Долин в четырех пробах получил очень хорошие результаты. — Истомин раскатал на столе миллиметровку с нанесенным месторождением и продолжал: — Если мы скинем с этой оптимистической цифры одну четверть на поправку и предположим, что весь, массив пегматита даст нам слюду по заниженному нами показателю, то и в этом случае взорванное минными колодцами поле даст нам половину годовой программы. Следовательно, к концу года мы выйдем с хорошими итогами.

— А в случае неудачи рудники останутся без взрывчатки, на третьем и пятом мы сорвем проходку штреков, большинство открытых карьеров переведем на обушок. Слышишь, Андрей Павлович! — спокойно и очень веско сказал Пряхин.

Слова маркшейдера заставили поежиться и управляющего и Истомина.

— Подобает ли нам расхолаживать коллектив? — сухо спросил Истомин.

— Коллектив вы не трогайте. Прежде чем провести это смелое мероприятие, необходима обстоятельная разведка. Только будучи твердо уверенными в правильности решения, нужно идти в коллектив, но уж никак не с оговоркой о неизбежности риска. Решайте: вы главный инженер, — сказал Пряхин.

— Я и решаю, — не совсем, однако, уверенно произнес Истомин. — Прошу управляющего издать приказ…

— Вы ищите широкую спину, за которой можно спрятаться.

— Вот как?

— Именно! — невозмутимо подтвердил маркшейдер. — Я еще раз прочел вашу записку. По-моему, Пимен Григорьевич, не каждый эксперимент допустим. Партия и правительство ждут от нас слюды за счет упорной работы разведки. Вы же с профессором Снегиревым обстреливаете канцелярии главка и наркомата не как эксплуатационники, а как представители исследовательского института.

— У вас еще до моего приезда была санкция главка. Зачем же вам мое разрешение, Пимен Григорьевич? — спросил Тушольский.

— Вслед за санкцией главка пришла еще одна радиограмма: дополнительного фонда взрывчатки не будет, обеспечьте план года утвержденным фондом, — процитировал на память маркшейдер, не давая говорить Истомину.

— Если бы я задержался еще на два месяца с приездом сюда, — медленно произнес Тушольский, устремив взгляд на Истомина, — вы взяли бы на себя ответственность за это начинание?

— Безусловно! — решительно, не раздумывая подтвердил Истомин. — Я обратился к вам как к новому руководителю предприятия, считая своим долгом разделить с вами успехи нынешнего года.

— Зачем же остановились на полпути? — не замечая последних слов, возразил Тушольский. — Что еще было нужно? Санкция? Была! Взрывчатка? Вы еще с весны удержали ее на главной базе. Из задержанного запаса я вчера распорядился выдать для Ногдиондона. Нечего ее держать до зимы.

Наступило тяжелое молчание. Лицо Истомина посерело от досады. Маркшейдер старательно очинил разноцветный карандаш и, пробуя его острие, выводил на миллиметровке стрелку за стрелкой. Его спокойствие окончательно взбесило Истомина, но он сдержал себя, ничего не сказал, лишь резко выдернул из-под руки маркшейдера карту и скатал ее в трубку. Андрей Павлович подавил невольную улыбку.

— Через несколько дней я вылечу в Москву. Я доложу обо всем, попрошу и взрывчатку. Но я до тех пор не дам согласия на взрывы, пока у меня на столе не будет полной инженерно-геологической выкладки. И, конечно, нужно очень точно обосновать выгодность и экономичность такого способа, — подумав, сказал Тушольский.

Истомин возразил, что это оттянет подготовительные работы на два-три месяца, экспериментировать придется уже по первому снегу.

— Зато слово «эксперимент» будет исключено из нашего лексикона, — веско закончил Тушольский.

Главный инженер был явно не в духе. Он взял письмо молодого геолога и, буркнув: «Садитесь», — углубился в чтение.

— Вам известно содержание письма инженера Ганина? — спросил Истомин, прочтя полстраницы.

— Да, в общих чертах известно, — ответил Виктор.

Истомин внимательно прочел все письмо и вложил его в конверт.

— Можете говорить со мной откровенно: я ведь не только главный инженер, но и член партийного бюро. Чем вы и Ганин недовольны? В чем провинился Лукьянов? Я не совсем понял Ганина. Может быть, вы лучше объясните?

Разумов почувствовал плохо скрытое недовольство в тоне Истомина, его сухие фразы не призывали к откровенной беседе. Разумов пожалел, что Ганин адресовал письмо Истомину, а не Тушольскому.

— Нам кажется, что мы могли бы делать больше, чем делаем сейчас, согласись Григорий Васильевич на некоторые отклонения от проекта, — начал он.

— Разрежение сетки шурфов на поиске? — быстро спросил Истомин.

— Хотя бы. Мы бы справились с геосъемкой и предварительными поисками на обоих гольцах, — просто сказал Разумов.

Они помолчали.

— Предположения Ганина мне кажутся разумными. Почему же Лукьянов возражает? Не стесняйтесь. Все, что вы скажете, останется между нами, — предупредил Истомин, почувствовав некоторое замешательство десятника.

— Он раньше возражал, а теперь говорит, что на Медвежий нужно бросить все силы, а не отряд, как предлагаем мы. Этого допустить нельзя. Ведь мы обнаружили вторую жилу, — сказал Виктор.

— Так, так! Передайте Ганину: я доложу партийному бюро обо всем, о письме и нашей беседе. Может быть, сумею выехать на поиски, твердо не обещаю… разве после одной операции. Однако мысли Ганина меня заинтересовали. Пожалуй, вам можно теперь сжаться и работать по обнажению жил и на Медвежьем. Но время, время! Лето такое короткое.

Истомин зашагал по кабинету. Шагистику он давно считал проявлением неврастении, но, очевидно, разговор с десятником вывел его из равновесия. Разумов сидел прямо, не поворачивая головы вслед за шагающим Истоминым. Пимен Григорьевич сел. «Не к лицу мне, пожилому инженеру, колесить по кабинету на глазах у этого молодца», — подумал он.

— Как вы устроились? Недурно? Это я звонил вам вчера вечером, разговаривал с вашей женой. Вам придется пожить в поселке еще дня три.

Главный инженер предупредил Разумова о предстоящем экзамене, и на этом они расстались.

3

Истомин молча протянул Лукьянову письмо Ганина, жестом указал на окно. Григорий Васильевич взял со стола первую попавшуюся под руку папку с рабочими чертежами и, став у окна, прочитал письмо.

— Ну? — спросил он, возвращая письмо и кладя папку.

— Придется говорить на бюро. «Козьма Прутков» или Пряхин могут выехать в район экспедиции, и тогда Ганин, естественно, доложит им с той же похвальной обстоятельностью, с какой доложил мне. Но об этом потом. Я послал вам вышедшие особым сборником «Московские процессы». Читали?

— Что вы хотите этим сказать, дорогой Пимен Григорьевич?

— Их отголоски докатились до Севера. Я встретился как-то со старым приятелем по Главзолоту. Он говорит, что людей меняют или они исчезают, появляются новые. Понятно?

Истомин сокрушенно вздохнул. Лукьянов вытер платком лоб и сбоку испытующе посмотрел на старого друга.

— Дела идут неважно, дорогой Григорий Васильевич. Да, неважно, — подумав, повторил Истомин. — Топчемся на одном месте. Мне ясно дали понять: не справляюсь.

— Кто?

— Козьма Прутков. — Истомин улыбнулся одними губами, заметив недоумение Лукьянова. — Так между своими я зову Тушольского. Сегодня утром он окончательно отказался подписать приказ о взрыве минных колодцев. Хотите съездить? Поговорим на досуге, а к ночи вернемся. За этим я вас и вызывал.

Лукьянов согласился.

Скоро они катили по отрезку готового шоссе, удобно расположившись в «пикапе». После стремительного спуска с перевала машина въехала на гать. Настланная через топь, она гремела под скатами медленно пробирающейся машины. Сырая прохлада и туча мошки окружили путников. Шофер то и дело притормаживал.

В трех местах, у самой кромки гор, артели камнетесов готовили гранитные устои для будущих мостов. В устье широкого распадка вырастал одноэтажный дом в десять окон по фасаду. Ребра стропил еще не спрятались под кровлей, а из труб уже валил дым: рабочие заселили дом, достраивая его походя, между дел…

Что же такое минные колодцы? Почему они не сходят с языка руководителей рудоуправления? Почему новый управляющий не решился завершить дело, начатое его предшественником?

На обширном плато давно обнаружили мощные жилы: они пересекали пегматитовое поле и во многих давних трещинах выходили на поверхность с одного края и простирались до противоположного среза. Многочисленные пробы, взятые в течение последних лет, подтвердили вывод первооткрывателя: здесь, в этой глухомани, находится богатое месторождение слюды. Образцы слюды, — кристаллы которых не поднять взрослому человеку, — давно стали достопримечательностью краеведческих музеев, красовались в залах геологических выставок, блистали рубиновыми переливами за стеклами шкафов в кабинетах ученых и деятелей тяжелой промышленности.

Слюдой интересовались, ее возводили в политику, о ней писали газеты Москвы и Лондона, Дели и Токио. Экономисты и политики разных стран писали о том, что Москва объявила борьбу за третью пятилетку, что вновь открытые запасы России перекрывают знаменитые индийские месторождения слюды, признанные, может быть поспешно, первыми в мире. Капиталистов бесило, что русские ограничивают ввоз слюды и развивают свои районы, строят новые рудники и фабрики по переработке слюды.

Обо всем этом хорошо было известно Истомину и Лукьянову. Они знали: если рудоуправление сумеет в этом году дать сверх плана триста-четыреста тонн слюды — государство намного сократит свои валютные расходы.

Стоило ломать спины, пускаясь по тряской дороге к этому богатейшему месторождению, чтобы на месте еще раз подумать, прежде чем решить окончательно.

Истомин предлагал разработать северо-западный угол плато, замкнутый между двух природных трещин — ущелистых провалов. Поперек этого «угла», уходящего ровным и длинным отрогом в широкую долину, простиралось несколько параллельных жил, вернее — одно сплошное поле с большим слюдяным насыщением.

По самым скромным подсчетам выходило: если заложить в теле отрога десятка два минных колодцев и произвести одновременный выброс на-гора тысяч и тысяч кубов породы, то добыча окупит любые затраты.

Они подошли к первому колодцу. В центре отрога находилась вышка. От нее к инженерам направился вахтер и, узнав их, вежливо козырнул. Инженеры вошли внутрь надстройки. Истомин, словно туристу, рассказал Лукьянову о последних расчетах. Лукьянов сосредоточенно курил, не прерывая друга.

— К окончательному оформлению вывода я привлек комиссию из пяти специалистов, вы в их числе, — подчеркнул Истомин.

— Меня — напрасно. Я акта не подпишу, — резко бросил Григорий Васильевич.

Истомин поднял брови, изумленно отступил:

— Григорий Васильевич!

— Не стану подписывать. Не стану! — с тем же угрюмым выражением повторил Лукьянов. — В любом деле я люблю разделение труда: вам колодцы, мне поиски. Недаром я снискал славу «человека, которому не везет». Им я хочу остаться. Пусть вся слава смелого экспериментатора достанется вам, дорогой друг. Я не завистлив. И я не убежден в необходимости этого… риска; ведь и удача и неудача опыта с минными колодцами одинаково опасны для нас с вами.

— Я храню в деле о колодцах ваше официальное мщение! — многозначительно напомнил Истомин.

— Оно меня ни к чему не обязывает, — сухо возразил Лукьянов. — Обыкновенная техническая справка о производстве взрывных работ без указания определенной цели; к ней даже не приложена топография участка, вот этого, на коем мы имеем честь пребывать, — иронически учтиво закончил он.

В неподвижном воздухе тускло сияло, солнце. Где-то далеко на востоке горела тайга, остро пахло гарью.

Истомин тронул Григория Васильевича за рукав:

— Григорий Васильевич, неужели вы серьезно? — спросил он, пытаясь поймать взгляд Лукьянова.

— Безусловно. Я же сказал: вам колодцы, мне поиски. Не забудьте: я и вы — только пешки, передвигаемые на шахматной доске… — Лукьянов выглядел задумчивым и усталым.

— В этом году вы получите новую характеристику, — бросил Истомин, досадуя на неуступчивость Лукьянова.

— Какую? — равнодушно спросил тот.

— Человек, которому повезло!

— Это трудно доказать!

— Об этом позаботятся инженер Ганин и ваш протеже Разумов. Раскаявшегося грешника уже предлагают на должность прораба экспедиции.

— Вон как! Но едва ли я смогу возразить против новой характеристики. Пимен Григорьевич, землю от человека не спрячешь, она всегда под ногами.

— Вы ошибаетесь. В вашем положении лучше  в о з р а з и т ь  и остаться «тем, кому не везет». Я имею в виду Разумова.

Они обменялись быстрыми взглядами. Задумались и еще раз взглянули друг на друга, словно поделились самой сокровенной мыслью.

— Разумов… я в нем ошибся. Мне хотелось сделать его своим другом… Мне казалось поначалу, что этот искатель приключений и философ способен лишь увлекаться тайгой и Диккенсом. Но я ошибся. Если Курбатов увел Разумова и остальных в тайгу, то обратно в лагерь их всех привел Разумов.

— Ну, черт с ними, со всеми! — отмахнулся Истомин. — Вот что: вас вызовет завтра или послезавтра Пряхин относительно проекта Ганина. Придется его признать. Только… помогите ему выбрать участок на Медвежьем. Понимаете? Вам этот голец знаком, как собственный портсигар.

Все было сказано. Они молча вернулись к палаткам. После недолгого отдыха, закусив у дорожного мастера, инженеры выехали на базу.

4

Анте недоставало общества молодых людей, вместе с которыми можно мечтать и смеяться, спорить о героинях Тургенева и Толстого, кататься на лодке и взбираться на горный кряж. Правда, днем она занята в больнице, а позже и в выходные дни — с пионерами. Но куда девать время с восьми вечера? Не спать же!

Сегодня утром Анта встретила красивую женщину в сером платье. Потом она увидела ее же с молодым, очень видным парнем. Анта сразу догадалась: это они. Она испытала легкую зависть, но зависть не заглушила возникшей симпатии к обоим. Анта не разобралась, кому же она позавидовала — Насте ли, имеющей такого интересного мужа, или обоим им за то, что они шли и смеялись.

Итак, «герой», о котором она немало думала последнее время, женат. Сегодня, прибежав домой обедать, она искусно завела разговор и добилась-таки от отца некоторых подробностей. «Ну да, жена — какая-то повариха экспедиции, — буркнул старый инженер. — Как видно, пройдоха, и сумела быстренько окрутить Разумова. Надолго ли?!» Старшая Истомина кашлянула, и Пимен Григорьевич умолк и уставился в тарелку.

Анта расстроилась. Теперь ей не следует и мечтать о приглашении Разумовых: папа не согласится, да и мама… Ведь она никогда не принимала в своей уютной столовой «девах-поварих». Неужели ее герой, этот романтический «инженер-историк» так увлечен, что забыл о существенной разнице между собой и этой… Анта нахмурила брови: она не могла придумать, какой «этой». С чувством невольной обиды на Разумова, будто он в чем-то был виноват перед ней, Анта направилась в больницу и возле рудоуправления заметила Пряхина и Разумова. Надевая в больнице халат, она ясно представила голову Виктора с густой шевелюрой, его высокую прямую фигуру и глубоко вздохнула.

Она обязательно с ними должна познакомиться, должна, должна! Она постарается понять, любят ли они друг друга, а, может быть, это просто связь? Ф-фу, какое противное слово! Ну-ну, просто так. Ведь в тайге они, а мало ли чего не происходит в тайге мимолетного… Итак, решено — сегодня или никогда!

Анта успокоилась. Но вышло не так, как она придумала, хотя не менее хорошо. Она шла из больницы по главной улице. Пахло можжевельником и муравьями и чем-то таким, чем извечно пахнут горные реки. Анта спустилась с откоса к самой воде и пробиралась берегом, обходя то перевернутую лодку, то штабель крепежа. В поселок она вернулась со стороны электростанции, и тут ее окликнул Тушольский. Узнав, что отец ее еще не вернулся, он пошел с девушкой к центру. В ближайшем особнячке шумно распахнулось окно. Они увидели Пряхина.

— Скажу твоей жене, Андрей, — пригрозил Пряхин.

— Скажи, скажи! Но учти, товарищ, я тоже умею сплетничать, — в тон ему ответил Тушольский.

— Помяни мое слово — скажу, если ты сейчас же не зайдешь ко мне, к холостяку, покинутому всеми и женой.

— Что так?

— Да вот так. Сидим мы с Виктором Степановичем и не знаем, с чего начать: то ли с мадеры, то ли с московской, а на столе…

Николай Сергеевич с комическим ужасом покрутил головой. Анта заметила около окна Разумова и тут же решительно подхватила Тушольского под руку:

— Зайдем, Андрей Павлович! Что-то домой не хочется.

Она взглянула на Тушольского просительными тоскующими глазами. Тот ворча согласился, и Анта просияла.

Молодое тянется к молодому: Анта бесцеремонно разглядывала Разумова и заговорила первая:

— Где же ваша жена?

А когда узнала, что Настя в номере покупки разбирает, подумала: «Не хочет знакомить, стесняется, наверно». И ей еще больше захотелось, чтобы Настя была здесь, в компании, за общим столом. Анта кинула быстрый взгляд на стенное зеркало. Конечно, она хороша, у нее темные глаза и открытое лицо, да ростом она не меньше, чем эта… Настя. Анта с излишней бесцеремонностью потеребила Тушольского за рукав и сказала, чтобы он велел Виктору Степановичу сбегать за женой. Тушольский только сейчас подумал об этом и ворчливо сказал:

— А ты, брат, покажи нам ее, не бойся, не сглазим. Иди-ка за ней и обязательно приведи.

— А знаете что? — Анта очутилась у двери. — Я сама, — и исчезла.

Проходя мимо своего дома, Анта едва поборола желание забежать, надеть свое лучшее платье и лакированные туфли, но подумала: какими глазами взглянут на нее Разумов и Тушольский — и со вздохом отказалась от своего намерения. Она без стука ворвалась в комнату. Настя стояла спиной к вошедшей и что-то отыскивала в ворохе закупленных для себя и Лиды вещей.

— Ты, Витенька? Скоро…

— Нет, это я!

Настя испуганно сжала плечи, обернулась. Анта с острым любопытством окинула быстрым взором ее голову, красивую грудь, белую нежную шею, глаза и губы и, уже не противясь чувству возникшей симпатии, подошла и звонко поцеловала растерянную молодую женщину.

— Собирайтесь, Настя, — зачастила она, — нас ждут у Пряхина. Я — Истомина.

Настя смутилась, но тут же справилась с замешательством и заговорила легко и свободно, по-своему расценивая неожиданное вторжение и жадное, откровенное любопытство Анты.

— Муж меня звал, но я хотела поразобраться в этом ворохе… — Настя беззаботно тряхнула головой, сдвинула в кучу покупки.

Вот оно и началось! Витька говорил, что его выдвигают на должность прораба экспедиции. «Ну и хорошо, он же инженер!» — гордясь успехами мужа, подумала Настя. Надо идти, а то бог весть что подумают о ней и Истомин и другие. С ними придется встречаться. Ведь она — жена инженера Разумова, самая настоящая с сегодняшнего дня. Он увел ее сегодня из магазина, сказав: «Пойдем-ка в другой, покупать счастье», — и повел Настю в поселковый Совет. Там им выдали брачное свидетельство, а Витька — вот какой! — при всех поцеловал свою Настю, свою жену!

Настя повертелась перед зеркалом ровно столько, сколько нужно, чтобы кинуть взгляд на лицо и жакетку.

Через минуту они уже шли по деревянному тротуару тем стремительным, не крупным, но и не семенящим шагом, каким умеют ходить молодые женщины.

В это время Виктор, узнав из разговора, что Тушольский собирается в Москву, принялся убеждать его:

— Зачем вам гостиница-то? Остановитесь у нас, ведь квартира большая, а в ней живет только Марфа, моя старая няня. Посмотрите полотна деда Степана, познакомитесь с родными, а когда вернетесь, — расскажете мне обо всем.

В просьбе молодого человека было так много искреннего чувства, что Тушольский согласился.

Виктор ждал Настю с заметным волнением. Сумеет ли она быть простой и естественной с его новыми знакомыми? Ведь с ним-то она не согласилась пойти к маркшейдеру!

Он помог Насте снять жакет и уловил ее растерянный взгляд. Виктор сжал ладонями плечи жены, и она успокоилась, поняв, что с ним ей нечего бояться.

Может быть, Тушольский и Пряхин знали о молодой женщине несколько больше, чем Анта, но в их поведении это не чувствовалось. Мнительная Настя окончательно успокоилась. Николай Сергеевич подошел к буфету, говоря, что надо кое-чем заняться, а жена, как на грех, уехала с детьми в Бодайбо.

Настя немедленно поднялась со стула.

— Я вам помогу. Это мне… я же умею. А знаете что? Вы сидите, разговаривайте… мы сами. Ладно?

Свое «ладно» Настя умела произносить особым тоном, в нем звучала и просьба и обещание, что все будет так, как нужно: пусть не беспокоится Николай Сергеевич.

Пряхин облегченно вздохнул и широким жестом указал на буфет и на кухню. Настя и Анта захлопотали около стола. Настя, поймав ободряющий взгляд Виктора, почувствовала себя хозяйкой квартиры, чем очень расположила к себе Пряхина и Тушольского.

…Только поздним вечером Истомин и Лукьянов вернулись на базу. Они слезли с машины при въезде в поселок и медленно брели, разбитые тряской ездой. У дома маркшейдера они невольно задержались: два окна из четырех открыты настежь, столовая ярко освещена, мощный радиоприемник Пряхина далеко разносит музыку.

За столом веселые лица, кто-то громко говорит и, приподнимаясь, разливает вино. Танцевала всего одна пара. Истомину почудился знакомый облик Анты.

Инженеры молча миновали домик. Сказав свое обычное «честь имею», Лукьянов повернул за угол. Шаркая подошвами, с опущенной головой, Истомин медленно побрел к своему дому.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

1

После томительной июльской жары хлынули августовские предосенние ливни.

Виктор и Настя вернулись в табор в час ужина. Оказывается, о назначении Разумова прорабом экспедиции уже стало известно, и обрадованный успехом друга Андрюша Ганин, невзирая на протест Разумова, решил обнародовать официальный приказ и повел Виктора в столовую.

— Товарищи, внимание! Я прочту вам приказ управляющего. — И среди наступившей тишины громко прочел приказ Тушольского и заключение квалификационной комиссии.

— Слышь, товарищ Разумов! Значит, ты теперь у нас вроде самого главного инженера? Так, что ли, голова? — крикнул Дронов.

— Так, так, голова! Поздравляем, жмем вашу лапу. Стало быть, с должностью вас! Пожалуйте нам с Айнеткой на литровочку. Эх, кузькина мать! — Петренко вертелся около Разумова.

Айнет отложил ложку и, вытирая на ходу рот, подошел к Разумову. Он не придумал, что сказать бывшему десятнику, только похлопал его по груди и не спеша вернулся к оставленному супу.

Соскучившаяся по работе Настя снова командовала у плиты и говорила раскрасневшейся Лиде:

— Хорошо там, так хорошо. И Витька стал инженером, как Андрюша. Тоже хорошо, хоть я боюсь чего-то. И знаешь, Лидочка, хорошо-то хорошо, а дома лучше. Точно я к матери вернулась, веришь, как я скучала за всеми. За Алешкой этим непутевым и то вздыхала. Иди, иди! Чего ты подслушиваешь!

Около них стоял с папиросой в зубах Петренко.

— Так, говоришь, вздыхала? За мной, значит? А помнишь, как ты меня балалайкой по башке трахнула?

— Не пой дурных песен — вот и трахнула.

— Дурных! Сама ты, Настька, дурная, коль любовную песню бракуешь. Всем нравится, когда я пою или представляю на сцене, одна ты… балалайкой охаживаешь. — Приняв самую театральную позу, закатывая глаза, он запел:

Я ль тебя не а-ба-жа-ал,

Я ль на тебя не мо-лил-са-а!

След твоих ног цел-ло-вал…

Чуть на тебе не женил-са-а!

Последнюю строчку он спел, зажмурив глаза и качая головой. И тут же юркнул за дверь, так как в него полетела березовая скалка и банка из-под тушенки. Смешливая по натуре Лида повалилась на скамейку, услышав за стеной палатки второй куплет с такой вольной картиной, которую могла создать только неистощимая Алешкина фантазия.

Вскоре после захода солнца хлынул ливень. Ветер наполнил тайгу неистовым гулом, воем, скрипом раскачиваемых кедров и треском падающих подгнивших деревьев.

Виктор в одной майке выскочил наружу. Настя ойкала от страха и вбирала голову в плечи при каждом громовом раскате. Ливень обрушился на палатку, охлестывал ее со всех сторон, вгибал внутрь податливые стены.

— Витя! Витька, вернись! Я боюсь, — завизжала Настя. За гулом ливня и ветра Виктор не слышал вопля жены. Он стоял у ручья и не узнавал его: ручей превращался в бурную реку, она с грохотом неслась по каменистому ложу, выворачивая прибрежные и подводные глыбы. Виктор различал их глухой утробный скрежет.

2

Разумов привез мощный радиоприемник — подарок экспедиции от рабочкома — и десятка три книг.

Алешка Петренко прямо-таки дышал на «дорогую штучку». Пока он устанавливал радиомачту, Дронов сколотил прочную тумбочку под приемник, и палатка стала уже настоящим клубом. Приемник хорошо брал Москву и Хабаровск, разведчики слушали последние известия, статьи и рассказы, оперы и сводки о погоде. Иногда, настраиваясь на нужную волну, Алеша натыкался на передачу из Харбина. Как-то его привлекли старинные русские песни. За ними последовала грязная антисоветская клевета, враждебные небылицы… Алешка с досадой выключил приемник.

Но ни книги, ни радио, ни веселая самодеятельность не могли заменить того, чего вдруг лишились люди — ежедневного труда. Группа актива, созданная Ганиным, страдала и томилась больше всех. Ребята требовали дела. Дожди дождями, а нельзя ли поспорить с непогодою? «Вот Ганин и Разумов! Весь день на линии — и ничего», — раздумывал Дронов и делился своими мыслями с разведчиками.

Ганин и Разумов в два дня обошли все линии, подсчитали произведенную работу, будущую. Обнаруженные экспедицией жилы не давали покоя.

К ним в палатку вошла рассерженная Настя.

— Сидишь! — накинулась она на мужа. — Пишешь! Да ты же голодный! И чего это вы, товарищ Ганин, поесть человеку не дадите! Все по гольцам да по гольцам…

Нахмуренные лица Ганина и мужа встревожили ее, она замолкла, потом заговорила уже другим тоном:

— Может, я сюда принесу, коль вам некогда оторваться? Все-таки подкрепитесь. Я живенько! — укрывшись с головой платком, Настя заторопилась.

— Надо что-то предпринимать. Третий день сидим, — сказал Виктор.

— Поговорим с ребятами? Неужели мы не сумеем повести их за собой?

Не успели они поесть, как зашел Курбатов и сказал, что приехал Лукьянов и зовет их к себе. Оказалось, что Григорий Васильевич привез три одинаковых плаща и тут же выдал один Ганину и другой Разумову.

— Ну что, Андрей Федорович? Плохо? — с необычным участием спросил он Ганина.

— Надо бы хуже, да некуда, — не замечая, что повторяет слова Алешки Петренко, ответил Ганин. — Три дня будто корова языком слизала. Вот думаем — не создать ли нам ударную группу из самых крепких и выносливых ребят?

Лукьянов быстро согласился.

— Хорошо. Если невозможно бросить всех на рытье канавы, будем прослеживать жилу поперечниками, изроем ее узкими канавками. А?

— Да, да! По поперечникам в случае нужды мы и опробование проведем. Сегодня к вечеру созовем народ. Идет? — предложил Ганин.

— Обязательно. Я прикину кое-что, введу новые повышенные расценки… Деньги тоже имеют, так сказать, значение. — Перебивая себя, он оживленно предложил: — Но ведь теперь у меня есть главный инженер! Вам, Виктор Степанович, и карты в руки. Подготовьте новые нормы, а я составлю схему поперечников.

Разумов, придя к себе, показал плащ жене. Практическая Настя сразу оценила его, подергала каждую пуговицу и заворчала:

— А голову-то не прикроешь, нечем.

— Что ж, приладь капюшон. Возьми тонкий брезент от вьючного мешка и сшей.

Настя обрадовалась и сшила капюшон с пуговицами и прорамками. Правда, плащ был защитного цвета, а капюшон черный, но это мелочь. Вечером Виктор закутал в этот плащ жену, нахлобучил ей на голову капюшон и повел ее в клуб.

Десятники вызвали не больше пятнадцати человек, однако в столовую пришли все рабочие. Как только Лукьянов рассказал о цели вызова, шурфовщики зашумели:

— А кого вызываете?

— Это как — по особым нормам? Дороже или дешевле?

— Фамилии давай, чего там! Поглядим, может добавлять придется.

Почувствовав настороженность рабочих, Ганин подтолкнул Разумова. Виктор протянул Лукьянову список ударной группы. Узнав, что из первой бригады вызывают только шесть человек, Алешка Петренко протяжно свистнул и, склоняя голову то к Айнету, то к Акатову, что-то зашептал.

— А остальных что, на простой?

— Чем они лучше нас? — понеслись громкие выкрики. — Да я Зубкова пальцем перешибу!

— Тише, товарищи!

— Чего тише, тише! Заработать им даете!

— Брось ты — о заработке. Неужто не понял: дело не в деньгах.

— А в чем же? — крикнули сбоку.

— В шляпе, чудак! — угрюмо крикнул Петренко. Самолюбие его страшно страдало: Жорка Каблуков, новый десятник первой бригады, обошел Алешку. Еще большего жару-пару поддал Васька Терехов:

— Верно, Григорий Васильевич, Петренко Алешку на канаву не упросишь: дождичек-то больно не по характеру.

— Здорово, Вася! Давно не виделись! — Это крикнул Алешка, окончательно выведенный из равновесия. Он рассердился, даже стукнул по столу и заговорил: — Я совсем не хотел речь держать. Да разве утерпишь, коль такие несознательные реплики лупят мне прямо в авансцену. Вы, Вася, нашего характера не трожьте, а то мы и подраться можем невзначай. И так скажу: дело не в повышенной расценке. И слезу заранее пускать нечего — тот размокнет, тот раскиснет. А впрочем… иду с утра на канаву, положенное мне отработаю… Ну, а Айнетку… что о нем толковать, коль он от меня ни на шаг, — закончил он под общий смех и сел.

К столу пробирался Айнет, не обращая внимания на крики и толчки ребят, которых он раздвигал в стороны.

— Мне не нравится такой… самодеятельность, — крикнул он, добравшись до середины. — Алешка… он пускай болтает, у нас обида на Алешка нет. Видали? — он поднял вверх обе руки, — У каждого есть два рука и адын голова. Я все сказал. Мы, — он ударил в свою грудь здоровенным кулачищем, — хлеб даром кушали?

— Чего десятники молчат, как воды в рот набрали?

— Мы скажем, о нас речи нет, — за всех ответил Курбатов и шепнул Виктору. — Ай да Алешка, ай да Айнет! Ты гляди! А!

Федя Дронов помял в руках мокрую кепку и шумно вздохнул. Рабочие любили этого спокойного человека и немножко завидовали его славе первооткрывателя.

— Я так располагаю: ежели после работы каждому по стопочке спиртяги перед обедом — все будет законно. А выбирать людей, Виктор Степаныч, нечего. Не надо обижать остальных. Нехорошо, голова.

— Мне можно сказать, Григорий Васильевич? — Не дожидаясь ответа, Настя заговорила с места: — Я вот что придумала. Дождь — это неприятно, но это не страшно, если вы после работы придете в табор и переоденетесь во все сухое и теплое. Мы с Лидой постараемся, все белье соберем, спецовки… все выполощем, просушим. Ну ночку не поспим, ну две… эка важность! Зато вы утром будете выходить на работу в сухом, а главное — спать будете в сухом. Хорошо я придумала?

Со своим вопросом она обратилась к Виктору, но ей ответило все собрание:

— Хорошо, Настя! Очень хорошо! Молодец!

— Коля, скажи насчет спиртяги! Молчишь, артельщик?

— Ладно, не бойся, тебя не обнесу, — проворчал Курбатов.

Шум долго не затихал. Разгорались страсти, каждый хотел высказаться. А дождь хлестал и хлестал по брезентовым стенам клуба, по крыше, она пружинила и отталкивала струи с заунывным звоном. Но дождь уже никого не тревожил, о нем забыли, его решили не замечать. Ведь привыкли же люди к комариному жужжанью над ухом.

3

«Что случилось с Лукьяновым?» — спрашивал себя Ганин. Начальник экспедиции кипел энергией, показывая пример неутомимости, терпения и инициативы. Инициатива! — вот что радовало Ганина. И он, конечно, понимал, что происшедшая с Лукьяновым перемена как-то связана с письмом, которое Виктор отвез в рудоуправление.

Лукьянов добросовестно мок под дождем, часами не покидал канавы, ползал по обнаженной породе, изучая ее по отколотым образцам, не расставался с компасом и лупой. Исследуя жильное обнажение, он не скупился на объяснения, любознательные десятники и разведчики в эти дни узнали много подробностей о залегании нерудных ископаемых.

Как-то Лукьянов появился на канаве позже обычного и позвал к себе Разумова и Ганина. Он вкратце познакомил обоих с письмом Истомина, написанным неделю назад. Истомин сообщил, что Тушольский улетел в Москву, что главк разрешил Истомину произвести взрыв минных колодцев.

— Однако! — невольно вырвалось у Разумова, помнившего, что Тушольский и Пряхин были против «эксперимента».

— То есть? Не хотите ли вы сказать, дорогой коллега: хозяин со двора, а батрак за сколачивание капитала? — криво усмехнулся Лукьянов и продолжал с непонятной откровенностью и возбуждением: — Решение Истомина взять на себя ответственность за колодцы закономерно. Он инициатор эксперимента, ему и честь доложить наркому об увеличении добычи слюды больше, чем на две пятых плана. Да… Истомин прямо идет к цели…

— О чем вы говорите? — удивился Ганин.

— Черт! — Лукьянов нервно засмеялся. — Иногда думаю вслух, понимаете! Значит, решено: будем продолжать свое дело, сделаем все, что возможно, во имя удачи на изысканиях и, конечно, ради добрых характеристик.

4

Настя заворочалась, хотела перевернуться на другой бок и, положив привычным движением ладонь под щеку, поспать еще немного. Узкая скамейка заколыхалась, и Настя упала бы, если бы не пробудилась.

Спала Настя не в своей уютной кровати, а в столовой. Она и Лида стирали всю ночь, лишь перед утром вздремнули. Накормив людей завтраком, Настя почувствовала такую усталость, что заснула мгновенно, как только голова коснулась стола. Лида попробовала разбудить ее.

— Я маленечко, Лидуся, я сейчас, — шептала она.

Лида постелила на скамейку сухую фуфайку, заботливо уложила подругу.

Лида зевнула: ей и самой спать хотелось нестерпимо. В столовой было тепло, жарко горели дрова в плите. Через всю палатку на веревках с подпорками сохла одежда. Забравшись на стол, Лида тоже задремала.

Вскоре их разбудил дежурный Чернов, «мамки» молча принялись за приготовление обеда. Настя то и дело отрывалась от стола, подбегала и откидывала полог брезента. Дождь все лил и лил. Настя ахала и хмурилась. С лица ее не сходило выражение озабоченности.

— Ты одна теперь управишься, а я пойду, Лидуся.

— Куда?

— Туда пойду, на выработку. Терпенья нету: как они там?

— Не дури, Настя! — прикрикнула Лида. — Нечего тебе делать на выработке. Ишь, соскучилась!

Не слушая ворчания подруги, Настя подошла к развешанной одежде.

— Это чьи? Моего? — спросила она себя, сдергивая брюки. — Моего, по заплаткам узнаю.

Брюки были непомерно велики на нее, но это не смутило Настю. Натянув брезентовую куртку мужа, потуже затянула косынку и, отмахнувшись от разгневанной подруги, она выбежала из столовой. Дождик как будто перестал, и она хотела воспользоваться минутой затишья. Но мужество едва не оставило ее, как только она вошла в сырой лес: с первой же сосновой ветки, задетой Настей, хлынула вода, залив лицо и холодной струйкой пробежав по спине.

«Вернусь — Лидка издеваться будет, своему Косте расскажет. Она такая. Скажет: зачем пошла, трусиха? Не можешь — сидела бы у плиты. Пойду! Пойду! Не буду хвататься за ветки эти противные. Ой!» — Настя поскользнулась и обеими руками вцепилась в ствол березки — деревцо вздрогнуло и выкупало Настю до нитки.

— Ну и ладно, вымокла, теперь не страшно, — прошептала она и храбро двинулась вверх. Мутные потоки заливали тропинку, земляной покров давно смыло, нога ступала по разрушенной породе, острые камни рвали обувь. Уже на середине перевала ей стало жарко. Она расстегнула две пуговицы, но это не помогло, и Настя совсем распахнула куртку. Она бурно дышала и обеими руками вытирала разгоряченное лицо, чувствуя на щеках прохладу ладоней. В резиновые сапожки сбегала вода. Шла, вздыхала, думала: «А им-то каково? Витьке, Косте, всем!.. Ой, батюшки!»

Настя решительно двинулась на перевал. Вспомнила утренний разговор с Лидой:

— Знаешь, Настенька, вот я о чем: скажи мне сейчас — иди в лучший ресторан Владивостока или Хабаровска работать, ей-ей, не пойду. Поверишь?

— А я! И не подумала бы, отказалась бы одним духом. А ну их! Когда Витька хмурый приходит, гляжу на него, гляжу на ребят, а они будто и не такие, не вчерашние, новые какие-то, сурьезные, хоть и угрюмые. Кормишь их, а сама слушаешь, о чем они речь ведут, и сердце болит, болит! А вдруг не найдут эту жилу. Понимаешь?!

— Вот-вот! — подхватила Лида. — Я тоже так, молчу, в разговор не встреваю, а мечтаю, мечтаю: силу бы такую мне — глянула бы разок кругом, увидала бы жилку, выбрала бы ее из-под земли, да и подкинула бы незаметно на нашу выработку. Берите! И никому бы ни слова…

Настя не узнала склона гольца.

— Вот она какая — выработка! — воскликнула она.

Молодая женщина стояла на бугре. В обе стороны от центра линии предварительных изысканий пробили широкую просеку. Овалом она уходила вниз. Разведчики оставили узкий перешеек, он делил выработку на две части. На кромку канавы уже выбросили тысячи кубов земли вперемежку с разрушенной породой. Дно широкой канавы залила мутная жижа.

— По кромке не ходи: завязнешь, — предупредил Лукьянов, попавшийся ей навстречу первым.

— А как же? — Настя смотрела с недоумением.

— Иди прямо канавой: в ней мелко, да и грязь жидкая. Не страшись, спускайся. — И, как-то беспокоя Настю, Лукьянов окинул ее странным взором: в нем вспыхнуло любопытство и раздумье.

К ним подошел Вася Терехов.

— Давай, Настя, за мной.

Он спрыгнул вниз и протянул руки. Настя легко опустилась рядом. Лукьянов отстал.

— Наворотили, видишь! — сказал Терехов с гордостью. — Забрало всех — беда! Виктор Степаныч на поиски хочет отправлять с канавы-то: вот как мы даем!

Настя поняла, о чем думал Вася, говоря «забрало всех».

— Соревнование у нас с «восточниками». Они обгоняют. Там, Настя, наносы потоньше. Кубатуру мы даем почти что одинаково.

Сеял мелкий дождик, словно с небес, сквозь самое густое сито бережно поливали нежные цветы, боясь повредить опылению. Промытая листва берез колыхалась от малейшего дуновения. Сосны, низкорослые и домовитые, как и подобает коренным обитателям диких гор, вцепились изогнутыми корневищами в землю, корни переплелись, защищая дерево от извечного врага — верхового урагана. Сосны, кедры, стрельчатый ельник в эту пору позднего лета выглядели совсем по-весеннему. Их долго сушил зной, опаляло дыханием лесных пожаров. Дождь затушил пожары и оживил деревья. Буйно разрастались широкие листья папоротников, на южных склонах полыхала северная красавица — брусника.

Настя с трудом узнавала разведчиков. Да наши ли это ребята? Утром на них все было чистое и сухое, а теперь… Раскрытые груди, голые руки, бурый румянец разгоряченных лиц. Гибкие сноровистые движения. Шурфовщики работали быстро и молча.

— Виктор Степаныч, к тебе гостья! — крикнул Терехов, не различая среди шурфовщиков прораба.

Виктора всегда бесконечно восторгало лицо его жены. Он думал, что изучил «назубок» все оттенки Настиного лица. Но в том, как светились ее глаза, что сквозило в каждой черточке лица с прилипшими ко лбу и щекам кудряшками, и в движении рук, словно бы желающих взять обеими ладонями что-то хрупкое и любимое, — во всем этом для Виктора и для всех ребят было что-то новое и щемяще прекрасное.

Разведчики невольно застыли на своих местах. Они звали Настю «мамкой», хотя она годами была моложе всех, но сейчас она и впрямь была им как мать.

— Ребята! Как хорошо работать! Я верю! — произнесла она странные слова, едва ли понимая их значение, — так говорят в забытьи.

Ее окружили. Любовь и красота принадлежат всем. Разумов теперь глубже оценил своих друзей: они любили Настю, любили Лиду, но любили особой любовью и не завидовали их избранникам.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

1

Часа за два до вечернего перерыва сорвался холодный ветер: тайга заскрипела, закачалась.

Васька Терехов натянул на себя мокрую фуфайку. Он с азартом выкидывал землю, но почувствовал, что не согревается.

— Эх, кабы разогнало их… тучи-то, — вздохнул он.

— Дожидайся, разгонит! Обложило кругом, не видишь? — недовольно забасили рядом.

Подошел Каблуков, весь залепленный желтой грязью.

— Идем в балаган, покурим, — сказал он, заметив, что лицо Терехова посинело от холода.

— Эй, черти, куда? Не было команды шабашить, — крикнул им вдогонку Петренко.

Они с Айнетом наткнулись на впадину; жила понижалась по всей канаве. Шурфовщики ощущали каждый вершок понижения по обилию воды, накапливающейся здесь.

Разумов и Ганин железными щупами исследовали впадину. Метровый щуп легко уходил во влажную податливую землю. Продолжать очистку до монолита стало опасным. Виктор заметил, как за Каблуковым потянулись шурфовщики, но он не остановил их. Так уж повелось: если парень бросал работу и бежал греться — его не задерживали. Лишь самые стойкие выдерживали от перерыва до перерыва.

Инженеры тоже зябли на ветру, но им сейчас нельзя было уйти, не выяснив границы впадины, которую они решили зачищать в сухую погоду. Петренко и Айнет помогали им огораживать опасное место. Когда закончили огораживание, вернулся Терехов.

— Что, Вася, жив?

— Немного согрелся, но мечтаю чайком всласть согреться.

— Печки-то с рудника доставят, наконец, или как? — заворчал Петренко. — Пошли кого-нибудь, Витя, за ними. Холодно в палатках стало. Все на девчат надеемся, мол, высушат. Гляди, Виктор Степаныч, как бы твоя Настя не высохла… достается ей по самую завязку.

— Прибежала давеча, не утерпела, — улыбнулся Терехов и покрутил головой.

— Ты, Вася, коль озяб, сбегал бы на рудник, да поторопил с печками, — заметил Ганин.

Терехов выжидающе взглянул на Разумова. Виктор знал, что рабочие в дело и не в дело любят ходить на рудник: там и девчата, и теплые бараки, в которых пылают печи, и постоянно работает магазин.

— Хочешь? — спросил Виктор.

— Спрашиваешь! Конечно, сбегаю. За печками, значит?

— Заодно на почту загляни, — попросил Петренко. — Может для меня там что есть: газеты, письма. Тащи все.

Рабочие, узнав, что зачистку прекратили, заторопились домой. В балагане еще сидел Лукьянов.

— Вы в табор напрямую? — поинтересовался он, видя, что Виктор надевает плащ.

— Нет. Схожу на конную дорогу. Возчики жалуются — размыло насыпи. Думаю завтра с утра поставить рабочих на крепеж дороги! С просеками у нас благополучно, — ответил Виктор.

Он заметил шедшего по склону Терехова и окликнул его.

Лукьянов не спеша свернул карту. Дождь перестал. Выработка обезлюдела.

2

Чернов пообедал.

— Всегда так корми, Настюха. Аж в сон кинуло — до того наелся.

— Ты, дорогой товарищ, брось насчет сна-то, дрова нужны на завтра. Пока не заготовишь — не отпущу.

Чернов закивал головой и, подражая китайцу, жившему неподалеку в тайге, забормотал, прикладывая руку к левой стороне груди:

— Наша мало-мало шевели-шевели имей, бабушка. Наша работа люби. — И взял топор.

В столовой появились первые посетители. Настя услышала, как сказал Лукьянов:

— Сыграем, Андрюша, партийку? Блиц-турнир в две минуты. Хочешь?

Они быстро расставляли фигуры.

Столовая наполнялась. Курбатов, точно судовой артельщик старого времени, молча разливал спирт. Федя Дронов подошел к нему с таким лицом, точно видел его сегодня впервые:

— Николаю Петровичу!

— Пей на здоровье, — ответил ему Курбатов.

— Солененького-то и сегодня нет?

— Нету, Федя, не обессудь, — в голосе артельщика звучало неподдельное сожаление.

— Ты, голова, постарайся. Вредно человеческой организме без солененького-то. Ну, Коля, будем…

— На здоровье, Федя!

Акатов держал в руке ломтик хлеба. Прежде чем выпить, он сильно втянул ноздрями запах, поднося стопку к своему короткому мясистому носу.

— Хорошо пахнет! А-а? — крякнув, качнул он головой.

— Ну, так!

— Чистый?

— Аптека!

— Разбавить надо, закашляюсь. — Акатов опрокинул спирт в кружку и добавил в нее немного воды.

Обычно щепетильный Курбатов выпивал свою порцию за столом, зная, что Настя или Лида, изучившие его привычку, что-нибудь дадут ему на закуску. Однако в этот вечер он не успел налить себе стопку. До его слуха донесся топот — приближающийся, бешеный, тревожный.

Артельщик выскочил из столовой и чуть не угодил под коня. Всадник осадил гнедого рослого скакуна:

— Эй, люди! — Громкий путающий крик поднял на ноги всех. — За мной! Там, на конной, человека убили.

Лида испуганно икнула, разжала пальцы, — стопка тарелок черепками рассыпалась у ее ног. Забыв об обеде, опрокидывая скамейки, разведчики кинулись к выходу. Настя помертвела. Она заметила, что Виктор еще не появился в столовой.

Курбатов схватил за уздечку заплясавшего приседающего на задние ноги скакуна:

— Стой! Куда! Да стой же, варнак! Слазь! — закричал артельщик, вырывая у всадника нагайку.

— Человека убили! — громко повторил всадник.

Общее смятение усилилось. Курбатов первый пришел в себя.

— Тише, якорь вам в душу, — перекрывая шум, загремел голос артельщика. — Ну! Кого из наших нет в таборе?

— Васьки нет, Терехова.

— На руднике он, Разумов его послал.

— Витьки тоже нету!

— Что? Разумов а нету?

— Может, он дома? Настька, беги!

Настя вырвалась из толпы. К палатке ее несла надежда, не давая грохнуться наземь, завыть по-бабьи. Бухая сапогами, люди побежали за ней. Настя ворвалась в палатку. Никого! Она рухнула на топчан. Сильные руки приподняли ее, поставили на пол.

— Настька, погоди! Не реви. Идем к людям. — Дронов и Петренко поволокли Настю из палатки.

Ганин стоял около Курбатова, не замечая, что в руке у него зажата фигурка слона. Курбатов теребил всадника, стаскивая его с седла, исступленно хрипел:

— Говори скорей — какой он из себя? В чем одет?

— В плаще цветом изжелта, а наголовник из черноты, — Не раздумывая ответил рабочий.

Настя запрокинула голову, часто-часто задышала открытым ртом.

— Наш… Витя! — протяжно, с присвистом прозвучали над внезапно притихшей толпой слова Феди Дронова.

Курбатов закинул уздечку, прыгнул в седло, не касаясь стремени, взмахнул нагайкой.

— Коля! Коля! — застонала Настя.

— Ребята, подкинь Настьку.

Настю подхватили, посадили сзади Николая. Нагайка взвилась и опустилась. Гнедой рванул с места, вытягивая злую оскаленную морду, из-под копыт полетели комья земли.

Ганин побежал, что-то крича. За ним пустились все. Лукьянов последним одолел подъем и заметил, как цепочкой вытягивались бегущие рабочие.

Рослый конь легко нес двойную ношу.

— Доля, милый, гони!

— Держись!

В километре от табора, на повороте к динамитной будке, Курбатов увидел лошадей под вьюками. В десяти шагах лежал на земле человек в плаще с черным капюшоном.

Настя спрыгнула, побежала к убитому…

Накрапывал дождь.

Разумов издалека услышал многоголосый шум и, удивленный, ускорил шаг. Лукьянов увидел его и первый крикнул:

— Вот идет Виктор Степанович. Он, он!

Прихрамывая, Настя пошла навстречу мужу, припала к нему:

— Витя! Васю… Васю… Ва-а-сю… — она не смогла договорить.

Виктор отстранил жену. Люди расступились. Разумов, чувствуя, как отливает от сердца кровь и холодеют ноги, подошел к трупу. Терехов лежал на носилках, связанных из двух жердей. Курбатов мокрой травой смывал грязь с лица убитого друга. Виктор, не отрывая взгляда от лица Терехова, медленно тянул руку вверх, снял кепку. Напротив него стоял Ганин. В закинутой за спину руке он нервно катал шахматную фигурку и не помнил, откуда она взялась.

Курбатов выпрямился:

— Берем, ребята.

Разведчики бережно подхватили носилки. Рабочий перевалки вел в поводу лошадей, навьюченных походными печками.

Дождь. Безмолвие.

3

Слегла Настя. Трагедия на конной дороге и простуда не прошли бесследно. Больная металась в бреду, не узнавала мужа, сбрасывала с себя одеяло и все куда-то порывалась, шепча:

— Коля, милый, гони!

Ночью приехала в табор медицинская сестра и выгнала постоянных посетителей: слишком усиленно дымились их цигарки. Около постели больной стоял Ваня-китаец, рабочий рудника. Он невдалеке от табора выжигал древесный уголь. Китайца привел Курбатов, веря в его уменье врачевать.

— Ай, худо-худо, Разума. Наша ходи тайга, бабушку мало-мало лечи, — сказал он и склонился над больной — высокий, задумчивый. В руках китайца была неказистая банка из-под консервов, наполненная каким-то теплым снадобьем.

У входа толпились Курбатов, Лида и Мосалев.

— Держи твоя бабушка, — произнес китаец, взбалтывая чисто оструганной щепочкой содержимое банки. — Наша лечи.

— В уме ли он? — вскрикнула молоденькая сестра и ловко выхватила у китайца банку. Она хотела швырнуть ее в таз, но Коля Курбатов задержал ее руку и так сверкнул глазами на «врачиху», что та сомлела от страха. Он сгреб со столика патентованные лекарства и сунул в карман.

— Ваня, давай, твоя умеет, — приказал он, полный суеверного преклонения перед таинственной силой тайги: она убивает и исцеляет, в тайге много полезных трав и корней.

— Бабушка скоро смейся, ходи веселый. — С помощью Лиды и Виктора Ваня-китаец напоил беспамятную Настю коричневым настоем. Перепуганная и разобиженная сестра стала запальчиво собирать вещи.

— Я сейчас же уеду, товарищ Разумов. Что это такое?

Курбатов отобрал у нее кожаный саквояж и положил его на раскладушку.

— Попробуй хоть на шаг отойти от нашей «мамки», — медленно произнес он.

Девушка присмирела.

Китаец передал банку сестре и что-то забормотал.

— Он говорит, что Настя должна заснуть. А как проснется, ты напои ее этим же лекарством, — пересказала Лида слова китайца.

— Бабушка Настя сыпи-сыпи, потом открывай глаз, — подтвердил Ваня точность пересказа и слегка хлопнул по плечу молодую сестру.

Стоустная молва донесла до табора, что минные колодцы не взорвались. Взрывчатку заложили влажную, хоть выжимай. Людей поналетело на главную базу — поместить негде. Кого-то уже арестовали.

На третий день после убийства Терехова в табор приехала врач Людмила Алексеевна и с ней, к немалому удивлению Виктора, Анта Истомина. Сидя у постели больной, Анта в сотый раз спрашивала себя: зачем она здесь? Для чего она больше суток тряслась в седле, сменив двух лошадей? Вот она в палатке. Здесь на каждой вещичке — печать заботливых рук. Вот общая фотография — Настя и Виктор… Что думает о ней Разумов? Она с ним почти не разговаривала, но заметила его удивленный взгляд. Ах, как нелепо Анта выдала себя: ведь каждому ясно, что именно привело ее в табор…

Анта взглянула на исхудалую и подурневшую Настю. Вспомнила слова отца: «Как видно, пройдоха, и окрутила-таки парня…» Может быть, объясниться с Виктором, не сейчас, конечно, а при случае, когда он приедет на базу до ее отъезда в институт?

Целый вечер Анта бродила по табору, избегая встречи с Разумовым и постепенно освободилась от злых мыслей. Да ведь Настю-то любят, все любят! Вот этот, широколобый такой, что к каждому слову прибавляет: «слышь, голова!» — показал ей вышивку и гордо заявил:

— Настюха вышивала, рукодельница.

Даже Лукьянов, человек скупой на похвалы, и тот отозвался о Насте весьма благосклонно. А Лида без слез не может о ней говорить. Да, Анта не могла не увидеть большую любовь грубоватых, крикливых изыскателей к своей «мамке». Она устыдилась собственных злых мыслей и почти до утра проговорила с Виктором, молоденькой медицинской сестрой да пришедшим в полночь Курбатовым.

Ранним утром похоронили Терехова. Изыскатели отдали товарищу последний долг… Анта поцеловала Настю и попрощалась с новыми знакомыми. Разумов провожал ее за табор. Впереди ехала Людмила Алексеевна, проводник вел на поводу коня Анты.

— Я чего-то боюсь, Виктор Степанович. После всего… Папа молчит, мама ходит какая-то… потерянная.. Нехорошо у меня на душе. А за Настю вы не беспокойтесь, она скоро поправится. Людмила Алексеевна говорит, что у вашей жены сильное нервное потрясение и простуда… Мне полюбился ваш табор, просто полюбился. А о Ване-китайце, о мудром Конфуции, как вы его зовете, я расскажу в институте. Ну возвращайтесь, Виктор Степанович. Я вам напишу обязательно.

Виктор окликнул проводника, помог Анте сесть в седло и еще раз простился со всеми.

На шестую ночь у Насти упала температура, она немного поела и незаметно для Виктора уснула: в эту ночь она не бредила и не пугала мужа стонами. Аня — так звали сестру — насильно уложила Виктора спать: парень совсем измотался за эти дни; заснул он мгновенно, как только влез в спальный мешок.

Сестра склонилась над больной; Настя дышала ровно, на похудевших щеках пробивалась слабая краска. Раздевшись, Аня тоже собралась спать, но услышала шаги, кто-то приближался к палатке. Она только успела накинуть халат и запахнуться, как вошел Курбатов:

— Ну, Аня, что? — Николай уселся на табуретку.

Ее уже не пугал этот черноглазый парень, которого она уважительно называла Николаем Петровичем. Он умел задавать прямые вопросы и не мигая смотреть в глаза, ожидая ответа.

— Настя поела и заснула. А Виктора я заставила лечь, ну и сама хотела ложиться, да вы нагрянули, — ответила она.

Короткий халат страшно смущал Аню. Она не знала, что делать дальше. Сесть на раскладушку и закрыть голые выше колен ноги одеялом или стоять и ждать, когда уйдет, не сказав «до свиданья», этот странный артельщик.

Почему «странный»? Обыкновенный, как и все. Нет, не то. Он тревожит Аню, она не знает, о чем он думает, то есть Аня не знает, думает ли Курбатов о ней, об Ане. Ведь она думает о Николае Петровиче, и собственные думы тревожат ее. Но что она слышит?

— Вы завтра уедете, Аня. Я отвезу вас на рудник, помогу вам. Я отпросился на сутки, буду отбирать продукты для экспедиции.

Значит он думает о ней! Хочет помочь? Она же и не заикнулась, что нуждается в помощи хозяйственного артельщика. И первый раз он сказал ей: «вы».

Аня наконец села на раскладушку и закрыла ладонями голые колени. Сказать ему, чтобы он вышел на минутку, пока она наденет платье и покличет его? Аня почувствовала, что краснеет, теплые волны от сердца приливали к щекам, к коже.

— Я пойду, Аня.

Неужели это голос того же человека, кто сказал ей в день приезда: «Попробуй отойти!»

— Посидите, Николай Петрович. Курите здесь, одну цигарку можно, вытянет сразу.

Аня ужаснулась собственным словам. Она разрешила курить у постели больной… Какое кощунство! Аня растерянно моргнула.

Нет, пусть он дымит, но не уходит. И уже смело, кокетливым жестом, она вскинула руки, пригладила и без того гладкие — на прямой пробор — волосы, села глубже и удобнее, взглянула улыбчивей, будто раскрылась.

Они проговорили всю ночь.

Настя выздоровела. Хорошая весть облетела табор, многие заглядывали к Разумовым. Настя оделась и обулась без помощи Виктора. Ветреный день с тусклым сквозь тучи солнцем обрадовал ее, как первый день ранней весны.

Поплакав на могиле Васи Терехова, Настя наломала молодых веток и убрала ими холмик, обложенный диким камнем.

Вечером она появилась в столовой, полной людей, как всегда шумливых и по-молодому бранчливых в минуты волнения.

4

«Кто убил Терехова?» Неотвязная дума не давала Андрею покоя. Трагедия на конной дороге казалась необъяснимой. Ганин вспомнил разговоры, бестолковые выводы, которые только запутывали, а не распутывали.

«Нет, не за что было убивать Терехова», — эта мысль крепла в сознании Ганина. После похорон Ганин, желая рассеяться, зашел к Курбатову. Настя болела, Виктор не отходил от нее, так что Андрею не удавалось поговорить с другом.

Каблуков, невзирая на появление геолога, поставил на стол водку. Дронов, который перебрался к Курбатову, запротестовал было, но артельщик сказал:

— Брось, Федя, не повредит. Русские горьким вином покойника поминают, — угрюмо пробасил он, разливая водку.

В палатку один за другим набивались разведчики. Разговор не клеился. Дымя цигарками, они думали о веселом Ваське.

— Нет человека-то! Почему он не с нами, а в земле? — разводя руками, первым заговорил длинный Чернов, и таким голосом, словно он говорил только для себя, сам с собой. — За что убили Васютку? Да повесь меня леший на самом низком кедре и вверх ногами — ума не приложу. Не выходит тоска из сердца, ровно гвоздиком колет. Беда сущая, братцы!

— Не Терехова хотели убить! — очень тихо прошептал захмелевший от стопки Ганин, но его шепот услышали.

Курбатов поднял склоненное над стаканам лицо, угрюмые глаза вопрошали. Ганин молчал, обдумывая собственные слова, и все более убеждался в безошибочности сказанного: это была не догадка, а заключение пытливого ума. Новая, верная мысль поразила всех.

— Кого же? — наконец прервал Николай молчание.

— Разве я знаю? Если бы знал!

Николай шумно вздохнул. Дронов порывисто поднялся:

— Стой, голова, стой! Витя дал плащ Терехову?

— Что? Хотели убить прораба?!

— Да нет, Андрей Федорович, не то. Плащи-то у вас одинаковые? Одинаковые же. Лукьянова хотели ухлопать, крест святой так! Варнаки у нас завелись, на деньги метили. Шутка ли! Григорий Васильевич при получке возит по пятьдесят тысяч, а то и побольше, голова!

Дронов приводил доказательство за доказательством: разведчики слушали его внимательно, пораженные. Палатка уже не вмещала желающих, люди стояли у входа, вытягивали шеи, слушали жадно. Нетерпеливые уже разносили по табору свежую весть.

Дронов умолк. Курбатов вдумывался в слова Феди, решительно их опроверг:

— Ерунда! Выдумка твоя не стоит пустой бутылки. Поставь себя на место варнака, прикинь серьезно: идет человек от табора на рудник, дело под вечер. Ты — варнак, видишь его, ты гонишься за деньгой, но зачем тебе убивать человека, у которого нету денег? Ведь деньги приносят с рудника, а от нас — шиш. У варнака что: бараньи мозги? Не то, Федор, не то. Вот кабы человек ехал с рудника, да его кокнули, — я, может, подумал бы… — Курбатов глядел на Дронова и говорил медленно, веско. — Еще, Федор, одно, — это у тебя выскочило из памяти: когда Лукьянов ездил с деньгами без провожатых? Он осторожен… А варнак, думаешь, об этом не знает?

Дронов был сражен доводами товарища и опять поник головой.

— А ведь ты прав, Андрей, — сказал Мосалев Ганину, удивляясь, почему эта простая мысль пришла в голову не ему, — хотели убить не Васю.

Ванька-китаец, молча слушавший разговор разведчиков, вышел из палатки и исчез во тьме.

— Заело Ваню… вот как! — Мосалев ребром ладони провел по горлу. — На животе ползал по конной, искал. Все впустую — дождь смыл всякую примету.

— Не в грабеже дело, товарищи, — сказал Ганин. — Случай с Тереховым надо расценить так: есть у нас враги, товарищи. Они ни перед чем не остановятся, идут на убийство…

— К делу ближе надо! — вскричал Мосалев. — Ну что ты в душе ковыряешь! И так больно.

— Надо ввести обязательную охрану лагеря и выработок, проверять вахту на динамитке, делать обход ночью. И поглядывать: нет ли чужих людей поблизости. Вот что я предлагаю, товарищи. Кого мы назначим начальником нашего караула.

— Костю Мосалева.

— Николая Петровича.

— Чего выбирать! Дело кровное, наше дело, голова.

— Я, товарищи, за Мосалева. Не следует перегружать Николая. Скажи, Костя, сам, — предложил Ганин.

— Нет у меня причины отказаться, — просто согласился Мосалев.

Вынесли еще одно неписанное решение: запретить Лукьянову, Ганину и Разумову ходить в одиночку, пускай ходят вдвоем, втроем, пускай зовут актив, когда надо. Дело не в страхе, а в спокойствии и уверенности коллектива, чтобы люди не боялись за инженеров. На этом настоял Дронов.

У самой дороги вырос грибок: широкая круглая шляпка из досок и брезентовое полотнище хорошо охраняли дневальных от непогоды. Сильный фонарь на высокой вертящейся рейке освещал большое пространство.

Табор насторожился.

Николая Петровича окликнул знакомый голос:

— Курба! Ходи наша дом. — Китаец пропустил артельщика в балаган, потом зашел сам.

Курбатов узнал от китайца, что тот облазил за эти дни весь район тайги, прилегающей к табору. По его глубокому убеждению в тайге за это время не было людей, у которых в груди совсем нет «шевели-шевели», то есть сердца, таких, что могли ни за что ни про что убить безобидного парня. Сидя у китайца и попивая чай, артельщик с удивлением услышал, как Ваня повторяет слова Ганина:

— Тут ходи худой человека, тут, тут! — твердил Ваня. — Тайга худой человека ходи нет.

Они молча допили чай.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

1

В одну из своих поездок на рудник Лукьянов встретился с заведующим домом отдыха рудоуправления: тот сопровождал обоз, возвращаясь с главной базы.

Уже перед прощанием он отвел Лукьянова в сторону и рассказал последнюю новость:

— Главное-то я запамятовал. Минные колодцы взорваны, а как — никто не знает. Я слышал, что там усиленная охрана теперь. Прилетел человек из главка. Понимаете? Чем-то пахнет.

Заведующий больше ничего не сказал. Однако этого короткого сообщения было достаточно, чтобы Григорий Васильевич почти ежедневно стал появляться на руднике. Он каждый раз что-нибудь да узнавал, а как-то получил и посылку.

Распаковав дома фанерный ящик, он выложил на стол банки с маринадами, помидорами, огурцами, до коих жители Севера большие охотники. На донышке, под банками, он обнаружил газету с вложенным внутрь письмом. Он прочел его тут же.

Большая статья, озаглавленная «Опыт или умысел?», без фамилии автора, рассказывала читателям об инженере Истомине, об аритмичной работе рудников. Очень сдержанно неизвестный автор писал о неудавшемся опыте с выбросом на-гора верхнего горизонта месторождения. Автор называл месторождение жемчужиной края, которую спрятали от народа, а расследование по этому делу признавал поверхностным, очень близоруким.

За ужином Лукьянов протянул газету Ганину:

— Ну и дела на базе, черт возьми. Пожалуй, Истомину не выкрутиться, погубил ведь месторождение. Не простят ему, пусть он имеет любые заслуги.

Ганин прочел статью вслух. Разведчики уже слышали об этом, теперь газета подтвердила стоустую молву.

Поездки Лукьянова на рудник участились.

Однажды, вернувшись с работы, Разумов получил запечатанный конверт. Передал его Девяткин, дежурный по табору.

— Уехал начальник, даже не пообедал — так торопился, — сказал он. — Пока я коня ему седлал, Лукьянов писал письмецо. Вам, вот это самое. А на словах велел сказать: как пробу начнут брать — лишних отправить на линии, поиски вести.

«Виктор Степанович, — писал Лукьянов карандашом, — я еду на базу, попробую получить деньги для экспедиции. Вчера я закончил расчеты по опробованию, найдете их на столе. Приступайте. Бригаду Курбатова усильте за счет первой, остальных на поиски. Пусть Ганин ведет изыскания, вы же берите пробы. Взрывчатку не жалейте, берегите время, его у нас нет».

Десятники собрались вечером в палатке Разумова. Курбатов и Костя склонились над глазомерной картой месторождения. Виктор давал задание Жорке и то и дело прерывал себя, вслушиваясь в слова товарищей.

Ганин то шагал по палатке, то останавливался у стола, наблюдая за десятниками.

— Черт его ведает… по инструкции не так, Костя.

— Без нее вижу: не так. Нам надо колоть породу, понимаешь, Коля, а тут… — Мосалев не нашел нужного слова.

Этот разговор слушала и Настя. Она скоро поняла, в чем дело: десятники говорили о том, на какую глубину бить шпуры, — это дырки такие, в них закладывают взрывчатку, — вспомнила Настя объяснения Виктора. Рассматривая на карте будущие шпуры, ребята сейчас хорошо видят жилу и завтра станут на ее теле стальными бурами сверлить дырки. Им хочется, чтобы первый горизонт не взлетел на воздух «мелким бесом», как Коля говорит, а остался в жиле расколотым на отдельные глыбы. В таком случае вся слюда будет на месте, ее легко найти в глыбе и выбрать молотком.

Витя — умница. Он читал эту карту сначала у себя и все что-то бормотал под нос, вроде ругался. А ругается он смешно, смешно! Потом пощелкал той штукой с мелкой цифирью — линейкой. А как пришли ребята, Витя им карту — какова, мол?

Мосалев посмотрел еще раз на карту и отодвинул ее в сторону.

— Откуда ты ее выкопал? Это же не та карта!

— На столе у Лукьянова, на ней пресс, под прессом записка: прорабу экспедиции, — сказал Виктор.

— Не та карта, — подтвердил и Ганин. — Григорий Васильевич чертил при мне другую, я еще своей рукой нанес на ней три поперечника. Там и расчеты иные. Второпях, что ли, вынул эту…

— Второпях? — переспросил Курбатов.

— Говорю тебе, Николай Петрович, есть иная карта с расчетами. А этой пользоваться нельзя: в ней все… сомнительно.

— Значит, обманная? — Прямой вопрос опытного подрывника смутил Ганина, потом пробудил его подозрения. А что если Курбатов прав? А что если карта оставлена новому прорабу с целью… С какой целью?

Ганин сжал ладонями виски и нахмурился.

«Ай да Коля! Припер Андрюшу к стене и не пускает», — подумала Настя. Спор мужчин волновал ее, но Настя ничем не могла им помочь. Она поняла одно: карта плохая, обманная. Нет, дело не в карте теперь, перерешила Настя, а в чем-то другом. Спор об этом другом разгорался. Вспомнили странные речи. Лукьянова, когда он «думал вслух». Заговорили об Истомине, которого арестовали за колодцы.

— А ты, Андрюша, писал ему письмо такое откровенное. Ведь он тебе не ответил, — напомнил Виктор.

Все замолчали.

— Задача, якорь мне в душу, — пробормотал Курбатов, думая о чем-то своем. — Все ясно, и все неясно. Как хочешь, Витя, а к утру расчеты мне дай, хоть всю ночь сиди. Знаешь, что завтра поднимется, коль не приступим? Беда, одно слово. Ребята только и говорят: скоро находку свою пощупаем.

«Нет, не такими они были несколько месяцев назад, — думала Настя. — Не узнать ребят…»

2

Виктор только присел к столу, как наступило время ужина — время деспотичной Насти. Кое-как управившись с едой, он снова сел к столику, облегченно вздохнул и разложил поудобнее вещи — карандаши, готовальню и «ту штуку», как Настя звала счетную линейку.

— Иди спать, Настя, ты еще не совсем здорова, — сказал он.

— Не выдумывай. Мысли дурные лезут в голову. Вася вспоминается. Я побуду около тебя. Хочешь, я стану оправлять свечи, ладно? Я все равно не засну.

Настя пересела и вооружилась ножницами.

— Сейчас же разденься и сейчас же усни. Так будет полезнее для обоих.

Настя не раздеваясь легла поверх одеяла. В палатке было тепло и сухо: чугунная, величиной с ведро, печка хорошо согревала.

Виктор еще раз проверил расчеты, нанес на скопированной карте зону предстоящих буровых работ. Потом надписал:

«Копировал с оригинала прораб Разумов. Расчеты произвел прораб Разумов. Проверил инженер-геолог Ганин».

Виктор заглянул в старую карту. Ого, какая получилась экономия взрывчатки по сравнению с ней! Все же, что это — простая ошибка? Виктор скомкал карту, хотел порвать. Подумав, однако, аккуратно скатал ее и спрятал в чемодан под белье.

Настя посмотрела на мужа.

— Посиди со мной.

Виктор отрицательно покачал головой и, состроив гримасу, рассмешил жену. Настя поняла, что работа у него спорится, он доволен, и тихонько запела без слов.

— Перестань! Сейчас же под одеяло и закройся до подбородка! Иначе я уйду к Ганину, — строго прикрикнул Разумов.

— Не буду, не буду, глупый! Уж и рассердился! — Настя живо юркнула под одеяло. По подушке рассыпались волосы, да ярко блестели озорные выжидающие глаза.

Переписав рабочий план, Виктор потянулся.

— Настя! — позвал он.

Одеяло отлетело в сторону, и Настя очутилась возле Виктора.

— Ты работал как никогда. Все пересчитал наново? А? И карта новая.

— Пришлось так.

— Интересно в экспедиции, правда ведь? Или это потому, что я люблю тебя?

— Знаешь, хорошая, я считал, пересчитывал и подумал, что теперешняя цифирь меня увлекает сильнее, чем увлекала история Рима или вердикты Наполеона.

— Опять институтский язык? — Настя из озорства исказила незнакомое слово, засмеялась и прикрыла рукой рот.

— Вердикт, чудачка! — поправил Виктор и тоже засмеялся.

— А что это такое?

— Э, долго объяснять… Настя, что с тобой? Настя! — Его поразила происшедшая с женой мгновенная перемена: в глазах ее закипали слезы.

Небрежный тон мужа наполнил ее мучительным страхом. Его небрежное «э» — сегодня еще ручеек, но он уже зажурчал между ними. А завтра? Через год? Ручеек превратится в реку…

Настя заговорила быстро, с частыми вздохами:

— Виктор, я боюсь, слышишь, боюсь! Когда ты говоришь непонятное мне, я думаю о том, что ты меня разлюбишь, такую… неученую. А моя мечта, чтобы ты не уходил от меня до старости, чтобы я умерла на твоих глазах. Зачем ты так сказал: «Э, долго объяснять»? — уже возмутилась Настя. — Приблизь меня к себе, сделай так, чтобы я все, все понимала: твои слова, песни, стихи. Виктор, если ты не научишь меня, а будешь смеяться, — я не выживу, я умру. Пойми, я во всем разберусь, любимый. Сделай же так, чтобы я не боялась и не дрожала от страха, как нынче. Ты же можешь, ты хороший, умный, честный! Ну сделай так, чтобы я была всегда радостной, чтобы не боялась.

Может быть перенесенная недавно болезнь надломила душевные силы гордой Насти?

Виктор разволновался, он понял свою оплошность.

— Успокойся, успокойся! Люблю, люблю так, как ты понимаешь! И прости, невольно вырвалось, Настенька. Я не хотел тебя обидеть, не могу я тебя обижать, поверь! И как я рад, что ты хочешь учиться! Да в два года, хорошая, в два года тебя подготовлю, сдашь за десятилетку, станешь заочницей-студенткой и еще чему-нибудь меня поучишь. Читать будешь, поймешь Маяковского и мятежные стихи Верхарна…

— Витька, опять? Зареву! — уже сияя глазами, запротестовала Настя.

— Вот черт! Не буду, не буду! Ты стоишь не только ученья. Поверь, мои тети Катя и Тося в твои годы были наивными до смешного. Однажды мой папа с братом Федором и его женой пошли в костел. Тетя Тося смотрит на деревянную скульптуру, а над ней дощечка и что-то написано по-латыни. А Тося латыни не знала. Она шепчет папе — любопытная, вроде тебя: «Степа, что там написано?» А папа, по рассказам, шутник был — беда! Он прочел и переводит так: «Курить и ругаться строго воспрещается». Тося ему ответила: «Спасибо, Степа». Потом шепчет самым серьезным тоном: «Ну и хра-а-ам! Надписи хуже, чем в кинематографе».

Виктор говорил и говорил с единственной целью: согреть Настю, успокоить, увидеть, как расцветает ее лицо…

— А твоя мама? — теребила она мужа.

— Что?

— Что она окончила?

— Казенную гимназию в Москве.

Настя скисла опять.

— А ты же училась, и на курсах, мой инженер-кулинар, инженер-пекарь, — рассмеялся Виктор. — Следовательно, ты по плечу «инженеру-историку» без диплома. Но это ерунда. У нас с тобой будет семья. Понимаешь?

— Конечно, будет, как у твоей бабы Тани. Витька, я буду учиться, работать и рожать и стану похожей на бабу Таню.

— Что же ты плачешь?

— Да не плачу я, просто мне хорошо с тобой, вот и катятся слезинки.

Виктор поцеловал ее в глаза, прижал губы к мокрому подбородку.

Настя не ответила на его поцелуй, захваченная иным непобедимым чувством; она сказала раздельно и даже немного строго:

— Сына назовем Степушкой, как твоего отца, а дочку — Наташей, как твою маму. Но… ты будь терпеливым, когда будешь учить. И покрикивай на меня — тоже помогает. Ладно?

В эту погожую холодную ночь впервые после болезни она заснула у него на руках, доверчиво улыбаясь и ровно дыша.

С такими лицами спят здоровые дети.

3

Прохладное утро без туч обещало теплый день. Август сказывался — падал ослабевший лист, редела крона берез, на протоптанных тропинках лежали желтые листья, их затянуло росой. В окружающем табор лесу за одну ночь появилось что-то новое, золотое с оранжевым. Оно ласкало глаз и вызывало грусть.

Близилась осень.

Жорка Каблуков торопил свою бригаду. Вчера он разделил ее на две неравные части: большую часть увел Акатов на Медвежий, меньшая пойдет на жилу. Жорка косил глаза на Мосалева. Костя с аппетитом уничтожал завтрак, а по обеим сторонам от него спокойно завтракала его бригада.

«Что это со мной? Вроде волнуюсь», — подумал бригадир.

Мосалев и Дронов вышли из-за стола. Ребята рассовывали по карманам хлеб и консервные банки.

Земля еще не просохла, но уже не раскисала под ногой. Над перевалом вздымалось солнечное зарево.

Виктор прибыл на выработку последним. Люди зачищали канаву. Дронов сбивал ящики под слюду. Бригада Каблукова работала на западном уклоне.

Ганина окружили десятники и отпальщики. Он еще раз напоминал, что весь процесс опробования жилы промышленного значения состоит в добросовестном отборе из взорванной и вручную расщепленной породы слюды-сырца без сортировки по номерам. На весах контролировали количество слюды от первого горизонта.

Стоя на борту канавы, Виктор видел Каблукова — молодого десятника. Жорка для удобства наколол карту участка на фанерный лист и распоряжался уверенно и немножко рисуясь. Сизых и Петренко размечали площадь, Айнет метил реперами места будущих шпуров. Забойщики слушали бригадира.

— Поглядывай, ребята, облегчай себе труд. Видишь природную расщелину в монолите — бури там, пускай это и не совпадет чуть-чуть с глазомеркой нашей. Это не беда. С головой работай, чтобы…

Он закончил речь жестами и мимикой. Его понимали.

Не пропал даром труд Андрюши Ганина, сумел геолог свои знания передать ребятам, сумел изменить и их лексикон.

Костя опередил Жорку, его забойщики уже бурили, он лишь похаживал среди них без бура и киянки. Каблуков слышал характерный голос Дронова, оставившего сбивку ящиков:

— Ну, начали, начали! Сизых, Широков! Что я говорю!

— Айнетка, мы так давай, — тихо говорил Алешка товарищу, — сперва вот этот мысок разрубим. А как выкинем породу — я на разборку породы, а ты дуй по этим щелям один, тут легче пойдет. Понимаешь, как мы загнем! — Хитрый парень уже раскладывал «петушки к петушкам». Каблуков погрозил ему кулаком и указал, откуда начинать.

Звенящие удары слились в непрерывный гул.

Солнечное утро, чистый воздух гор и загадка, которая вот-вот будет разгадана, поднимали дух, увеличили силы. Крепыш Дронов работал за двоих. Когда напарники повертывали буры, Федя переводил дух и снова бил тяжелой киянкой, бил без устали, с оттяжкой, загоняя шестигранную колонку бура глубже и глубже.

В канаву спустились отпальщики, увешенные шнурами; блестели головки медных капсюлей. Гибким щупом Каблуков замерял скважины: замерит, кивнет головой и тут же перечеркнет на карте номер.

— Егорушка, стой на горушке! Нечистая сила! Да что ты не провернешь. Дай-ка! — Сизых постукал по буру сбоку, ударил по расщепленной головке, еще раз сбоку, схватился руками: бур легче повернулся. Он налег на него, откидываясь назад, рванул и, не удержавшись, упал на откос. Над ним склонились, помогая встать.

— Ладно, ребята, я сам. Спину шибко саднит, поди всю разукрасил. Работенка… дается, — ворчал Сизых.

— А ты о чем мечтал? Социализм строить да чтоб ни одной царапины? Снимай, голова, рубаху — погляжу. Эх, Коля! — Дронов пальцем поднял рубаху и обнажил спину пострадавшего. Спина кровоточила, покрылась багровыми полосами и ранками. Курбатов вынул флакон с йодом. Дронов обстоятельно мазал израненную спину и спрашивал: — Жжет? Или как?

— Жжет маленько. Ничего, Федя, потерплю.

— Маленько — это плохо, святой крест, плохо. Я еще спрысну.

— Иди к черту! — сердито крикнул Сизых. — Жжет так… аж нога дрыгает, к утру засохнет, должно…

— То-то, голова! По нашему рецепту освобождения не дадим. Работай. Полчасика посидеть тебе нужно бы, вот и ступай на ящики.

Поеживаясь, Сизых пошел сколачивать ящики.

Петренко бурил, то и дело поглядывая на товарищей.

— Долби, работай, говорю, — сердился Айнет, — Алешка!

— Эх, кристаллик нам вывернуть бы… какой мы видели на главной базе. Помнишь? Не худо бы, Айнет…

— Молчи! — заорал тот. — Шайтан-шпана! — В возгласе Айнета вся его наивная вера в счастье, которое нельзя спугнуть. Надо молчать, молчать, молчать…

Курбатов махнул красным вымпелом. Он зажег шнур. Чернов забегал, подпаливая свою линию шнуров. За ними бегали их стремительные ломкие тени.

Загрохотало, заухало. Взрывная волна загуляла по просеке.

Со всех ног бежали к канаве. Нетерпение, надежда, любопытство на лицах, черных от загара, пота и каменной пыли.

Взрывчатка сделала свое дело: она расколола монолит, вывернула глыбы из расщелин, обнажила ямы с рваными краями. Поблескивало и тут и там. Разведчики суетились среди развороченной породы, кричали, не слушая друг друга.

Ганин опомнился.

— Не будем терять времени, товарищи. Слюда есть, вот она! — Он поднял над головой обломок пегматита с крупными вкраплениями слюды. — Забуривайте еще раз. Мосалев, Георгий, действуйте! Разборщики, чище выбирайте слюду.

Каблуков подтолкнул Сизых, который не вытерпел и подбежал, забыв боль.

— Неси ящики, нечего прохлаждаться. Остальные за дело. Петренко, к чему ты там примостился?

Петренко и Айнет на коленях ползали у глыбы, углом выступившей из ямы: ровная щель отделила глыбу. Айнет сунул в щель руку и ножом отщепил чистый, четверти в две, квадрат слюды.

И снова все спуталось в клубок разгоряченных лиц, сомкнутых тел. Петренко подступил к Разумову:

— Долбанем, Витя, еще разик по этому месту? Патрона по три с боков и отсюда. Гляди, какая!

Виктор отобрал у него находку.

— Ребята, никуда она не денется. Начинайте бурить. А вы попробуйте ломами, может отделите.

Снова зазвенели киянки.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

1

Заседание партбюро Пряхин решил провести утром.

Уже два дня как на главную базу прилетел Тушольский, срочно вызванный из командировки.

В большой комнате уже сидели главный механик Горшков, заведующий электростанцией Онуфриев, капитан парохода, принадлежавшего рудоуправлению, и два коммуниста из ОРСа. Около окна Шевцов — главный геолог. Его недавно прислали из главка на постоянную работу в рудоуправлении.

Тушольский снял шляпу и пыльник; он был одет в хороший серый костюм и вышитую рубашку. Лицо его было взволнованно, напряженно. Он чувствовал ответственность за события последних недель, хотя и не являлся их участником.

Пряхин открыл заседание, забыв объявить повестку дня.

— Выполнение годовой программы нас сильно тревожит…

— Не подождать ли с программой? Объявите хоть повестку дня, — произнес Горшков.

— Дело, товарищи, не в повестке. Мы обязаны обсудить то, что нас волнует, я бы сказал, лихорадит сейчас.

— Лихорадит — не то слово, товарищ Пряхин. Коммунисты — трезвые люди, трезвые политики, — спокойно поправил его Тушольский.

— Иногда и трезвых политиков обстоятельства выбивают из колеи, Андрей Павлович, — медленно, с большой силой, ответил Пряхин и продолжал: — Что же произошло, товарищи? После того, как улетел Тушольский, Истомин целый день не выходил из радиорубки. На следующий день он получил радиограмму из главка: «Подтверждаем прежнее разрешение произвести эксперимент, ходатайствуем перед наркомом дополнительном фонде взрывчатки. Информируйте ходе подготовки ежедневно». С рудников Надежного, Рябчиковой Пади, и Северного перекинули оборудование, перевезли людей, в одну ночь подготовили жилье. Комиссия из трех человек под началом горного инженера Долина, в составе директора рудника Кормишина и инженера-геолога Абрамова, проверила колодцы и определила места закладки аммонала. Еще одна комиссия, под председательством начальника капитального строительства, проверила в лаборатории взрывчатку на влажность и произвела пробные взрывы. Влажность оказалась нормальной. Специальная тройка проверила электрокабель. Все было опечатано, сдано под охрану.

Пряхин замолчал. Говорил он, будто читал приказ, без единой запинки. Присутствующие не шелохнулись. Многие подробности были им известны и до этого.

— В отдельной охраняемой палатке Истомин собрал членов всех комиссий по подготовке, приказал еще раз проверить все узлы: колодцы, взрывчатку, кабель. Инженера Кормишина назначили начальником охраны и оцепления; в его распоряжение в ту ночь выделили свыше пятнадцати человек. Потом был составлен и подписан сводный акт о законченности подготовки. С пяти до семи часов утра произвели зарядку колодцев, забутили отверстия. В восемь часов ракетами дали команду: всем отойти в зону безопасности. Последним из зоны колодцев вышел инженер Кормишин, коммунист. В траншее около походной электростанции остались Долин, Истомин, Кормишин, два председателя комиссий; все, кроме Долина, с фотоаппаратами. В четверть десятого инженер Долин включил ток. Произошел взрыв…

Тушольский не отрывал глаз от лица докладчика. Со стороны казалось, что Андрей Павлович изучает Пряхина, изучает и мысленно задает себе вопросы, на которые отвечают его ум, совесть, наблюдательность, знание человеческого сердца, — таким напряженно страстным было лицо управляющего со сросшимися черными бровями, тонким носом и сдавленным у висков лбом.

Главный геолог Шевцов нервно сжал губы. Пряхин заметил, что глаза его стали отчужденно внимательными — глазами судьи. Начальник ОРСа вынул папиросы, но устыдившись проявленной слабости, поспешно сунул коробку в карман.

— Продолжайте, Николай Сергеевич, — сказал Тушольский, беря на себя роль председателя на этом заседании.

— Я предполагал… нет, я был уверен, что массированный взрыв вызовет известное смещение почвы. Но этого не произошло. Над зоной взрывов в нескольких местах приподнялась земля, приподнялась и осела куполом. Только в центре, в колодце № 8, взрыв поднял на-гора смерч земли и огня. Затем послышался глухой удар, но я не ощутил толчка, и в то же мгновение понял, что из пятнадцати колодцев сработали только пять, может шесть. Я выбежал из укрытия. К контрольному пункту бежали из зоны безопасности люди. Но навстречу вышел Кормишин и приказал: приближаться нельзя! Люди подались назад.

К нам шла вся комиссия. По лицам Истомина и Долина я понял, что от них ничего не добиться. Истомин молча сдал мне ФЭД. Через час проявили четыре пленки, увеличили отпечатки: они показали четыре взъема и один смерч. Истомин взглянул на снимки и тут же приказал Кормишину: «Под мою ответственность арестуйте инженера Долина». Истомин велел радисту передать в главк сообщение о результатах, и вечером на специальном самолете прилетел главный инженер главка Зверев. Через два дня он освободил Долина, отстранил Истомина от работы, и вскоре Истомин был арестован.

Пряхин умолк, вытирая платком обильную холодную испарину.

— Сядь, Николай Сергеевич, — сказал Тушольский.

Некоторое время все напряженно молчали.

— Мне неясно, почему секретарь партбюро сам не схватил за руку инженера Истомина? — бросил Шевцов с тем же выражением отчужденности на лице.

Пряхин взглянул на Тушольского.

— Я не знаю, имею ли я право в эту минуту оглашать некоторые документы… Может быть, Андрей Павлович мне подскажет, он был в крайкоме.

Тушольский выпрямился, на секунду закрыл глаза. Лицо его изменилось, постарело, по нему пробежала тень.

— Секретарь партбюро довел до сведения крайкома свои возражения шифровкой, — заговорил он тихо. — Текст шифровки был сообщен Звереву, но тот сначала не придал ему значения, найдя его протест несостоятельным. Только прибыв на место, уже после взрыва, вместе с Пряхиным он распутал клубок, и негодяй Истомин был арестован. — Тушольский помедлил и продолжал: — Политическая физиономия Истомина установлена. Долин едва не застрелился, поняв, в какое болото его затянули. Действия Истомина были направлены на подрыв нашей оборонной мощи. Так-то!

Это житейское «так-то» прозвучало мудро и просто. Оно примирило Шевцова с Пряхиным.

— Завтра к нам прибудет комиссия из крайкома. Мы должны ответить товарищам: что будет с месторождением? Как успешно преодолеем мы последствия вредительства? Как нагоним темпы? Дадим ли слюды столько, сколько обещали?

Задымились папиросы. Тушольский снял пиджак, расстегнул ворот вышитой рубашки Пряхин достал с этажерки том о производстве взрывов и технике безопасности.

Все склонились над картой месторождения.

2

Переступив порог своей комнаты в гостинице, Лукьянов включил свет. Не двигаясь, он исследовал жилище, подолгу задерживая взгляд на знакомых предметах.

«Слава богу, все пока на своем месте». Он вздохнул, обошел комнату. От его настороженной поступи, горящих глаз и раздутых ноздрей веяло чем-то первобытным. Так, по-видимому, входил под темные своды пещерный человек, встревоженный незримой опасностью.

Все было на месте, но издавна заведенный порядок нарушился: некому позвонить, некому буркнуть: «честь имею». Вот что главное. Все остальное — появление уборщицы, чай, вино и папиросы — только мелкие детали.

Лукьянов сел к столу. За его спиной — окно, по нему шелестит дождь, за полосой света — мрак. «Не навестить ли Истомину?» — вяло подумал Лукьянов, глотнув чай. Но им овладела апатия, и он, даже не допив чай, лег в постель… До утра лежал с открытыми глазами.

На следующий день Лукьянов получил в рудоуправлении большую сумму денег и, ни с кем не повидавшись, выехал в экспедицию.

К руднику, лежавшему на пути в табор, Лукьянов с проводниками подъехали в полдень.

— Я схожу на склад, — сказал он одному из них, — а ты заседлай мне иноходца.

Узнав, что на складе есть селедка, Лукьянов велел завьючить два бочонка на Пузанка, мирного лохматого мерина, который часто под вьюком ходил в табор.

— Отдохните, товарищи, и назад, — сказал Лукьянов проводникам. — Я доберусь до табора один, недалеко. — Он сел на иноходца и дернул за повод завьюченного Пузанка.

Километра три он ехал шагом. До перевала ему еще встречались люди, они здоровались с Лукьяновым, соблюдая таежный обычай. На перевале Лукьянов повел своего коня скорым шагом и непрестанно понукал низкорослого Пузанка. Выехав на конную дорогу к табору — узкую тропу среди скал над обрывами, где нелегко разминуться, — он пустил Пузанка вперед и, следуя за ним, часто взмахивал нагайкой.

Невдалеке от поворота к динамитной будке Лукьянов привязал вконец измученного Пузанка к кедру и взглянул на часы.

К будке он подъехал на крупной рыси. Его встретил вахтер Демидов.

— Где Глушко? — спросил Лукьянов, не видя старшего.

— Спит перед сменой. Домой, значит?

— Домой-то домой… А вот послушай-ка… Взял я для столовой два бочонка селедки, да что-то Пузанок зауросил, я его едва до поворота дотянул. Поводи там коня минут десять без вьюка и веди сюда. А бочки легкие, один завьючишь, — распорядился Лукьянов.

Вахтер вскинул карабин на ремень и побежал к повороту. Лукьянов взглянул на часы. За его спиной встряхивал седлом и всхрапывал игреневый иноходец; к задней луке седла был приторочен длинный вьюк, переломленный пополам. Лукьянов выпрямился, ладонями потер лицо — словно смахнул сонливость. Он подошел к землянке вахтеров, заглянул в открытую дверь: на нарах, уткнув нос в подушку, спал Глушко.

Лукьянов развернул вьюк и, покопавшись в мешке, вынул коловорот. Динамитку еще не опломбировали, вечером придет Мосалев и поставит пломбы — таков был порядок.

Своим ключом начальник экспедиции открыл контрольный замок без бумажного вкладыша, вошел в динамитку. У одной стены — непочатый, проложенный рейками штабель взрывчатки, у второй — меньше, оттуда брали и брали. Лукьянов ловко вынул один, второй и третий тючок в холщовой упаковке, пробрал проход до самой стены. Коловорот быстро прогрыз бревенчатую стенку сруба.

Носовым платком Лукьянов замел опилки, посветил ручным фонарем: чисто. Он выбрался из узкого тоннеля и вышел на воздух. Вытряхнул из вьюка бухту резинового шланга: на конце шланга выступали три головки капсюлей, зажатых в бикфордовых шнурах. Зайдя со стороны, Лукьянов заметил просверленное отверстие и, размотав часть шланга, просунул в отверстие конец с капсюлями.

Заходя вторично в будку, он взглянул на часы: прошло ровно десять минут. Расшив один тючок, Лукьянов вынул из него один патрон и полез к стене. Нащупав головки капсюлей, он почувствовал, что холодеет… Ослепительная искра ударила в мозг… Очевидно, он потерял сознание и, очнувшись через минуту, почувствовал, что задыхается. Пошарив рукой и найдя медные головки, всунул их в тючок, прижал к штабелю. Заделал отверстие и тщательно сличил: все как было. Запер динамитку.

Небольшое строение динамитки со всех сторон окопали водоотводными канавками; канава шла с севера на юг через всю поляну, до зарослей. Лукьянов опустился в нее и, развертывая кольцо за кольцом, вывел конец шланга к наваленной сосне. Возвращаясь назад, он тщательно замаскировал шланг и собственные следы опавшей листвой и дерном.

Потом он взял ржавую косу и накосил травы; набив мешок и придав ему форму длинного вьюка, он разнуздал иноходца и задал ему охапку накошенной травы.

Отдуваясь, он сел на чурбачок.

— Истомина нет… нет друга… — бормотал он.

Хотелось курить, но курить здесь было нельзя.

Проезжая табором к столовой, Лукьянов окликнул Дронова:

— Федя, пляши! Подарок тебе привез, — сказал он, вспомнив ежедневные вопросы Дронова насчет «солененького».

Дронов подбежал к Пузанку: «Отборная, астраханская», — прочел он на трафарете.

— Григорий Васильевич! Ну, голова, удружил! Настя! Лидуха! Селедка, крест святой, селедка! — закричал он.

Вечером, шагая по палатке, Лукьянов рассказал Ганину и Разумову о своей поездке, потом, подойдя к столу, вынул из ящика свернутую в трубку подлинную карту.

— Я вспомнил о своей оплошности по дороге к дому, — сказал ом, пресекая собственным признанием всякие вопросы и околичности. — Черт знает как был взволнован, узнав об аресте Истомина. Виктор Степанович, я вас прошу, ради проверки, что ли, сличите ваши расчеты с моими. Коль совпадут — я смело назову вас инженером.

— Задала она заботы, эта злосчастная карта, — пробормотал Ганин.

— Ну, Андрей Федорович! Не всяко лыко в строку, — сказал примирительно Лукьянов.

Через три дня Лукьянов предложил Разумову выехать на базу за спецодеждой, обувью и продуктами.

3

Виктор вытянул плетью заскакавшегося коня.

Помня наказ Лукьянова, он ехал очень быстро, сменил на полпути заморенного коня и вечером прибыл в поселок.

— Управляющего нет, товарищ Разумов, — предупредила его Ксения Михайловна, когда он появился в приемной. — Скажите мне, где вы будете, я оставлю Андрею Павловичу записку о том, что вы здесь.

— Не знаю. Мне бы хотелось зайти к Истоминой…

— Надо бы зайти. Анта одна, мать улетела в край. — Ксения Михайловна подала Виктору письма со штемпелями авиапочты. Виктор вышел на улицу.

Одно письмо было от дяди Саши — единственного родственника, с которым Виктор не порвал связи. Письмо пространное, каждое слово в нем дышит неподдельной теплотой и хорошей назидательностью.

«Конечно, ты в любое время мой желанный гость, ты и твоя жена. Но подумай, Витя, стоит ли тебе в этом году предпринимать поездку ко мне? Подумай, посоветуйся с Настей. Любовь твою к изысканиям одобряю. На днях отправляю по твоей просьбе все фотографии твоего отца и милой мамы-Наташи. Я заказал общую пересъемку. Отцом гордись. Он первый из нашей семьи вошел в новую жизнь полноправно, и погиб, защищая Родину. Погиб в те дни, когда мы — Федор, Виктор и я — прятались от жизни и от самих себя. Мы желаем тебе и твоей жене очень много хорошего. Между прочим: твоя тетя Нина находит Настю очень эффектной.

Любящий тебя А. Разумов».

Виктор без цели дошагал до Набережной. Как хорошо! Дядя Саша ему все простил. И Настя им понравилась. Как хорошо сказано в письме: «Ищи в жене друга, а не балерину». Родные не забыли его увлечения Светланой, ну ясно: ведь дядя и тетя хоть и любили девочку Светланку, но едва ли хотели, чтобы Виктор на ней женился. Но почему тетя Нина нашла Настю эффектной? По мнению Виктора, Настя вышла на фотографии самой обыкновенной, как она есть. Тетя всегда скажет что-нибудь такое…

Второе письмо было от Светланы. Виктор долго не решался его вскрыть… Любил ли он Ланочку так, как любит свою Настю, свою жену? Мысленно он перебрал все, что было тогда в Москве и удивился: да ведь он восхищался Ланочкой так же, как восхищались ею родные! Он просто подчинился культу Светланы — этого маленького божка в доме бабушки.

Его неприятно поразила практичность Светланы. Да ведь и он не пытался увлечь ее чем-либо возвышенным и развеять ее практические помыслы! Нет, он не любил ее, так не любят. А он знает, что такое любовь!.. Нет, что бы ни писала Светлана — он будет равнодушен.

Виктор спокойно вскрыл конверт.

«Милый Виктор Степанович! Простите ли вы когда-нибудь меня? Желаю вам большого, большого счастья. Не поминайте лихом вашу Светланку-шарманку».

Виктор понял: Светлане отвечать не следует. Светланка-шарманка! Так ее звал Сергей, самый молодой дядя Виктора. Очевидно, она узнала, что он женился. Ведь он писал нянюшке Марфе, а она, конечно, всем рассказала о женитьбе «Степанова сына», — решил он.

Задумавшись, он тихо брел по улице. Сзади, по деревянному тротуару застучали каблуки. Он обернулся — Анта. Девушка вспыхнула, потупилась. У нее покраснело лицо, шея, руки — все занялось жарким полымем. Виктор не успел поклониться, заговорить.

Анта опустила глаза и прошла мимо, как-то странно вздернув головой.

Каково ей теперь? Лицо Анты преследовало Виктора, и он не удивился, поняв, что стоит возле знакомого особняка. Зайти? Непременно!

В передней не было никого. Окно раскрыто, ветер шевелил шторой, собранной в складки. Анта появилась в дверях.

— Здравствуйте, Анта.

Она ответила с подчеркнутым спокойствием и непринужденностью. Но выдержки ее хватило ненадолго. Девушка расплакалась — сильно, неудержимо, и моментально растеряла напускное спокойствие. Виктор был значительно старше Анты и понимал, что слова не нужны. Анта должна заговорить первой.

Анта вышла. Он терпеливо сидел, не двигаясь. Через пять минут Анта стояла перед ним умытая, с сухими глазами.

— Хотите чаю? — предложила она. — Вы с дороги.

Виктор согласился. Слава богу, Анта придумала разрядку. Скоро они разговорились.

— Мама улетела в край, — сказала Анта. Виктор кивнул. — Я считаю это излишним, но она не послушалась. То, что случилось, — не недоразумение, как думает мама, а… предательство, как думаю я. Виктор Степанович, когда меня в восьмом классе принимали в комсомол, я с гордостью говорила об отце. Что я скажу в институте теперь? А что я скажу брату?

Она умолкла, глубоко вздохнула, легкая струя обдала щеки Разумова. Он хотел заговорить, но его опять остановили:

— Сделать то, чему нет прощения, совершить предательство… Вы понимаете? И узнать, что папа был связан с врагами уже давно, еще с нашумевшего в свое время Шахтинского дела… Тут потеряешься.

— Да, потеряешься! — машинально повторил Разумов и опомнился. — Я не то хочу сказать, Анта. Я думаю о вас, только о вас. Что вы? Как хотите жить дальше?

— Была у Андрея Павловича. Конечно, ревела. Он сказал немного, зато прямо. Теперь у меня никаких иллюзий: все ясно. Обо всем написала декану. И куда я отсюда поеду? Никуда не поеду. На руднике найду работу по специальности. Буду специалистом, как вы, без диплома… Брату Грише написала и совсем перетрусила: боюсь, боюсь за Гришу. Слишком впечатлителен.

По лицу Виктора Анта поняла, что он думает об отце и сыне.

— Виктор Степанович, дети отвечают за своего отца?

— Безусловно! — решительно подтвердил Разумов.

Вывод, может быть несколько суровый, принес Анте облегчение.

— Дети должны своей жизнью и трудом хоть немного загладить преступление отца. Так ведь?

Виктор уловил в ее голосе живую нотку: это его порадовало. «Умная девушка! Она-то уж сумеет отвечать за собственные поступки, за нее никому краснеть не доведется», — подумал он. Ему стало горько за собственные уже совершенные глупости.

— Вот я какая: о долге гостеприимства и забыла! Я сейчас. Вы никуда не спешите? — В дверях она остановилась. — Виктор Степанович, я знаю, что со мной невесело, но… побудьте сегодня со мной. Ладно?

Он кивнул, и Анта вышла.

Разумов стоял у окна. В ограду прошел почтальон, постучался. Виктор услышал шаги. Прошла минута. Хлопнула дверь. Потом в комнату с сияющим лицом вбежала Анта. Она облизала сухие губы, коротко вздохнула. Виктор взял протянутую телеграмму, прочел:

«Письмо, телеграмму получил. Дорогая сестренка, держись. Сегодня вылетаю из Москвы самолетам. Скоро увидимся. Обнимаю. Гриша».

— Ну вот… теперь мы с легким сердцем будем чай пить, даже вина выпьем, — сказал Разумов.

— Конечно! «Дорогая сестренка, держись», — почти пропела Анта. — Точно старший: «Держись, держись!» Возьмете его к себе в экспедицию? — Не стесняясь, она сунула драгоценную бумажку в разрез платья, ближе к сердцу. И еще раз улыбнулась.

Такова юность. Горе горем, а у юности — все впереди, вся жизнь на глазах матери-Родины.

Телефонный звонок прервал дружеское чаепитие. Анта побежала в кабинет, скоро вернулась.

— Вас просит Андрей Павлович. Но не забудьте о своем обещании побыть со мной. — Она осталась в столовой, — это ему понравилось.

Виктор, зайдя в кабинет, взял трубку:

— Здравствуйте, товарищ управляющий!

— Я только что приехал. Зайди ко мне, — услышал он голос Тушольского.

— Надолго, Андрей Павлович?

— Ну уж не знаю, — раздался ворчливый ответ, — зайди, жду. — Трубку повесили.

Виктор вернулся в столовую немного растерянный.

— Что случилось? Надо идти вам?

— Меня вызывают. Я выпью еще два стакана, когда вернусь, — попытался он рассеять огорчение девушки.

Тушольский сидел один.

— Скажи, почему ты здесь? Что-то случилось? — пытливо и встревоженно спрашивал Тушольский.

— Григорий Васильевич командировал меня за снаряжением, — ответил Разумов, не понимая тревоги управляющего.

— Удивительная торопливость! Можно было подождать с неделю. Снаряжение еще в пути. Об этом Лукьянов знал. Тут что-то не так. Завтра мы с Пряхиным и Шевцовым едем в вашу экспедицию. Поедешь с нами. — Тушольский вышел из-за стола и сел в кресло напротив Виктора. — Известно ли тебе что-нибудь такое о Лукьянове, что ты мог бы поведать только мне? — спросил он. — Я не следователь и не веду допрос, а просто беседую с человеком, которому верю.

В первую минуту Разумов не знал что сказать…

Анта ждала Виктора, сидя у раскрытого окна.

— Наверно проголодались! Сейчас будем ужинать. Пройдите пока в кабинет, покурите, я позову вас, как управлюсь с хозяйством. Да вы, кажется, устали, Виктор Степанович! — с живым участием произнесла Анта и неожиданно добавила, вздохнув и краснея: — Завидую вашей Насте: приятно заботиться о таком, как вы.

Виктор понял: это признание, и подумал: «Не будь Насти, я бы, пожалуй, полюбил только тебя». Может быть, Анта прочла в его глазах эти слова и поспешно вышла, чтобы не заплакать при нем.

Не зажигая света, он просидел в кабинете минут десять, смотрел в раскрытую пасть и зеленоватые глаза медвежьей головы. Думать не хотелось. Раздался звонок.

— Забыл тебе сказать, — услышал Виктор в трубке голос Тушольского. — Ведь был я у твоей нянюшки. Неделю жил у нее. Познакомился с твоим крестным. Чопорен твой дядя, Виктор свет Степанович. Завтра в дороге и расскажу. А теперь не проси. Не до этого.

Разумов повесил трубку.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

1

Лукьянов торопился с опробованием. На жиле № 1 работало около пятидесяти человек. Забойщики бурили с азартом ярых охотников, рос у балагана штабель ящиков со слюдой. Особенно богатым, по мнению ребят, был участок в углублении, которое так смущало их в дни дождей. Первой же отпалкой забойщики и разборщики породы удвоили ежедневную добычу.

Разумов вернулся на пятый день. Вместе с ним приехали Тушольский, Пряхин и главный геолог Шевцов. Был выходной день. Пока устанавливали для гостей палатку, они в сопровождении Лукьянова и Ганина обошли табор, побывали в столовой. Разумов познакомил управляющего с Курбатовым.

— Это наш артельщик, Андрей Павлович. Коля, зачисли товарищей на довольствие… Аня велела тебе передать — шепнул он товарищу: — ждет она тебя сегодня.

— Нагрянули мы неожиданно, товарищ Курбатов…

— Ничего, накормим всех. Настя, иди-ка сюда! — позвал Курбатов и, поджидая ее, все время повертывал, голову к Виктору. Тот хитро улыбался и шептал артельщику:

— Ждет! Ждет, чудак!

Вытирая на ходу руки, Настя подошла и поздоровалась. Разумов с любопытством наблюдал за женой. Она знала Тушольского и Пряхина по главной базе, но там она была гостьей, а здесь… руку им не протянешь. Однако Тушольский сам по-дружески схватил опущенную руку старшего повара.

— Покажи, чем кормишь рабочий класс, — сказал он, выбирая место за столом.

— Идите к нам, товарищ управляющий, — крикнул Петренко. — Ну-ка, ребята, потеснитесь.

Лида поставила на стол большую кастрюлю. Настя, принесла тарелки для супа и тарелки «с солененьким».

Тушольский с интересом наблюдал за всем. Он много слышал об этом новом коллективе и много ждал от него. В столовой стоял гул, за столами сидели загорелые молодые парни в рубашках, спортивных куртках, пиджаках; у многих управляющий заметил веселый блеск в глазах.

Курбатов разливал суп. Артельщику приходилось впервые встречать почетных гостей, и от не знал, как быть с бутылками, что торчали у него из карманов. Парочку бутылок Коля сунул под стол. Его выручила Настя:

— Андрей Павлович, во время дождей ребята пили перед обедом спиртик… осталось несколько бутылок. — Настя мигнула артельщику.

— С дороги оно пользительно, — пробормотал Курбатов.

Не желая обидеть хозяев, гости выпили по стопке. Курбатов ревниво следил за обедающими и окончательно успокоился лишь тогда, когда тучный Шевцов, которого порядочно растрясла верховая езда, попросил еще тарелочку.

— Григорий Васильевич, после обеда сумеем сходить на жилу № 1? — спросил Тушольский.

— Прогулка туда и обратно займет три часа, к ужину вернемся, — ответил Лукьянов.

Он встал из-за стола и ушел к себе. После обеда Тушольский, зайдя в палатку прораба, положил на стол аккуратный сверток:

— От нянюшки Марфы.

— Андрей Павлович! — воскликнул изумленно и обрадованно Виктор. — Что же вы молчали столько?

— Что сделаешь, брат, не мог я нарушить Марфин наказ: передай, говорит, в собственные руки Настеньки и Витеньки. Вот я и передаю, — Тушольский оставил Разумовых наедине.

Настя ножницами распорола сверток, передала конверт.

— Читай, читай, что пишет наша бабушка, — заторопила она мужа. Настя, не зная, как называть няню Виктора, назвала ее бабушкой и привыкла так называть ее.

На конверте кто-то вывел четко и крупно, по-чертежному: «Анастасии Васильевне и Виктору Степановичу Разумовым».

— Читай же, читай! — не терпелось Насте.

«Витенька, Настенька, — читал Виктор, — пишет вам твоя няня. Гостил у нас Андрей Павлович, хороший человек, жил у нас неделю. Чай по утром со мной да Тосей пил из старого самовара. О тебе сказывал. Уж и не вымолвлю, как мы с Тосей рады, что ты опять по инженерной части пошел. Живу я покойно. Маленько перепугалась, да отошла: хотели нас с тобой выселить из родительского дома. И пойди я в Моссовет к самым главным. Нашлись такие люди, помнят они Степана Степановича, твоего отца. Они жалостливо выслушали и порешили так: иди, мать, не тронут. Бумагу дали с гербом. Вот у тебя-то отец какой был. Помни о нем, Витенька, и не греши больше. Не серчай, что обмолвилась, слезами плачу. Сашенька прислал нам с тобой целу тысячу. Я по-своему деньгами-то распорядилась: ограду сделала на могиле бабы Тани. Федор с Виктором и Костенька тоже подкинули, глядя на Сашенькин почин. Приедешь да сбегаешь на могилу-то, хорошая. Уж так рада, что ты женился. Настеньке твоей не знала, что послать-подарить, да Тося, твоя тетя, надоумила. Вот и шлю ей часики, колечки разные да серьги с ушей бабы Тани, носила она их по молодости, сказывали. И серебряную ложку твою детскую. Это уж сама удумала смеху ради, чай, ты большой, в Степана-отца пошел статью-то… Витенька, может, рояль продать? Чай, деньжонки к зиме нужны и тебе и Настеньке. А вы, милые, не дурите, пускай детки будут. Как ты велишь об рояли-то, так я и сделаю. Ждать-то тебя когда? Хороший человек-то сказывал, работы у тебя на год хватит. После года приезжай, погости с Настенькой своей. Я Сашеньку упрежу, он будет. Как ему не быть к тебе, будет! Живу я ладно, нужды не терплю. А тетя твоя Клава в Ленинграде. Все».

Настя развернула сверток и залюбовалась старинными вещичками, что украшали бабу Таню полвека тому назад.

— Ой, Витенька! — Настя всплеснула руками. — А у Настасьи Васильевны в ушах-то и дырочек нет!

2

Разумов протяжно свистнул:

— Не было жилы, и это не жила.

Он и Ганин сидели на ящиках у балагана. Лукьянов и приезжие ходили по огромной канаве, осматривая жилу № 1. Разумов, собрав ежедневные акты и наряды бригадиров, подсчитывал вынутый при опробовании кубаж, уточнял вес добытой слюды.

— На таком ослюдении эксплуатационники не работают, — подтвердил Ганин. — Жила имеет очень и очень подсобное значение.

— Что мы скажем управляющему, Андрей?

— Мы-то скажем, мы знаем, что сказать. Вот что скажет начальник экспедиции, я бы хотел узнать, — раздражаясь, ответил Ганин. — Изыскания сорваны. Ты согласен, Виктор, что они сорваны, им сорваны? А сейчас будет говорить о проекте, о том, что он подневольный человек, что он не мог по своему произволу сжигать бумажные задания главка. Ух, как я ненавижу эту трусливую игру в прятки.

Виктор не успел рассказать Ганину о беседе в кабинете Тушольского: к ним подходили управляющий и его спутники.

— Подсчитали? Поговорим здесь, — сказал Тушольский и присел на ящик. — Докладывайте, товарищ прораб, потом доложит начальник экспедиции.

Разумов понял, что Тушольский уже знает истинное положение. Он был хмур. Лукьянов — еще угрюмее.

— Жила имеет скудное ослюдение по всему простиранию, кроме линзы, но она не в счет. — Когда Виктор сообщил результат опробования и привел примерный подсчет запаса сырья в обеих жилах, то результат поразил их настолько, что в первые минуты никто не решался говорить. Казалось, здесь был достигнут рекорд пресловутого «невезения» Лукьянова.

Тушольский молча докурил папиросу. За два с небольшим месяца пребывания на новой работе на него свалилось столько неприятностей, сколько у него не было за всю жизнь. Он резко повернулся к Лукьянову.

— Что скажете? — тихо и требовательно спросил он.

Лукьянов пожал плечами.

— Я выполнял волю Истомина, который не позволял никаких отклонений от проекта.

…Поздним вечером вернулись инженеры в табор. В палатке начальника экспедиции до глубокой ночи звучали приглушенные голоса. Свет карбидки бегал по нахмуренным лицам.

Насте снилось, что она замерзает в лесу. Со спины сползло одеяло. Она почувствовала холод и проснулась. В неплотно задернутую палатку тянуло сыростью. Было далеко за полночь, близился рассвет, а перед первой зарей мрак особенно густ и плотен.

Задергивая палатку, Настя на какое-то мгновение распахнула ее и в то же мгновение увидела, как за устьем пади, где-то внизу, вспыхнула зарница… Оглушительный взрыв повалил женщину на пол. Вне себя от страха Настя закричала, поползла к кровати.

Виктор вскочил, зажег свечу, быстро оделся. По табору неслись крики. К Виктору одновременно забежали Мосалев и Курбатов — оба раздетые.

— Я забежал к Лукьянову… Начальника экспедиции в таборе нет, — зашептал Курбатов.

— Костя, беги к дежурному, не выпускать из табора никого! А ты, Коля, подними китайца, он, кажется, в таборе, — командовал Разумов. Он понял, что произошло.

Виктор в темноте кого-то толкнул, выругался. Маячили фонари. Разумов кого-то догнал, вырвал фонарь и, только очутившись у палатки Лукьянова, понял смысл собственной команды: не выпустив людей из лагеря, он что-то найдет, какие-то следы, какое-то веское свидетельство.

Палатка была пуста, ружье и патронташ исчезли, постель стояла нетронутой. Запыхавшись, вошли Пряхин и Тушольский, за ними показался Курбатов и Ваня-китаец.

— Андрей Павлович, идемте к динамитке, — шепотом предложил Разумов.

— Ходи наша скоро, ходи, ходи, — торопил китаец.

Не отвечая никому на сыпавшиеся вопросы, они кинулись из табора. Около грибка стояли Костя Мосалев, Дронов, Акатов, Ганин, они сдерживали напиравшую на них шумную толпу шурфовщиков.

— Всем остаться в таборе, собраться в столовой. Андрей Федорович, произведи перекличку. Костя, помни! — закричал Разумов.

Решительная команда Виктора возымела свое действие, люди направились в столовую.

Светало.

Перед поворотом на тропу к динамитке их догнал верховой. Разумов узнал Жорку Каблукова.

— Товарищ управляющий, Ганин велел передать: может, вам сразу на рудник занадобится — вот конь. Такой ходкий, живо домчит. А тебе, Витя, Костя велел передать: люди все в куче.

Они осторожно двинулись к динамитке.

На месте будки зияла глубокая круглая воронка, на поляне виднелись расщепленные опаленные венцы, шагах в тринадцати от воронки валялся каркас крыши. На траве, раскинув руки, лежал вахтер, рядом валялся карабин. Виктор склонился над вахтером, оглушенным и потерявшим сознание.

Взрывная волна разметала выступавшую над землей землянку вахтеров, полузасыпала перевернутые нары. Из-под обломков доносился стон.

Жорка и Курбатов, раскидав доски, вынесли второго вахтера. Курбатов разыскал карабин и патронташ.

— Все ясно. Поезжай, Николай Сергеевич, — сказал Тушольский.

Пряхин тут же уехал.

— Эй, Курба, Разума! Наша знай. Ходи сюда! — раздался крик Вани-китайца. Он стоял на окраине поляны у зарослей и махал им рукой.

— Ну, мы пошли, товарищ управляющий. Никуда он от нас не денется, приведем тепленьким, — сказал Курбатов.

— Жора, распоряжайся тут за меня, — сказал Виктор и, вскинув на плечо карабин вахтера, побежал за Курбатовым.

Наперерез им скакал Петренко.

— Куда вы без хлеба-то?! — кричал он, придерживая у луки седла большой рюкзак.

Алешка живо спрыгнул с коня.

— Витя, Коля, возьмите меня с собой в погоню! Не могу, понимаешь, сердце горит, — хрипло бросал он и водил по лицам товарищей отчаянным взглядом.

Но Виктор отрицательно покачал головой и подхватил рюкзак с продуктами.

— Не берете? Эх, трын-трава, Гапка-крива! — вздохнул Алешка и низко опустил голову.

Вернувшись в табор, Алешка привязал коня у палатки Ганина, уселся на траву подле палатки и машинально стал перебирать струны попавшейся ему под руку балалайки. Лицо его было грустно. Мысленно он был с товарищами, которые пошли в погоню за врагом. Душа его изливалась в песне.

Ой да белы,

Ой да белы снега,

Ой запорошен луг.

Ой да метет,

Ой да метет пурга,

Ни огня, ни дорог вокруг.

Но весна придет,

Зацветут луга.

Мы с тобой пойдем на луга,

Мой хороший друг…

3

Из палатки управляющего появился Мосалев. Шурфовщики окружили его.

— Этот… язви его… ну этот Шевцов-геолог гробит и Андрюшку и Витьку, — взволнованно выпалил Костя.

— Как это гробит? За что?

— Так. Проглядели, мол, диверсанта. Ганина — вон из партии, Витьку — вон из прорабов и под суд, в тюрьму.

— Совесть-то у этого геолога есть? Слышь, голова!

— Кошки ее съели, совесть-то!

— Пошли, товарищи, к управляющему, надо в самом деле разложить петушки к петушкам, раковые шейки — к раковым шейкам… — Петренко решительно шагнул к палатке.

— Ступай, Алешка, ступай. Ждут там тебя.

— Федя! Акатов! Костя, да неужто и ты? Эх!..

Петренко сорвал и швырнул оземь кепку. Дронов молча поднял кепку, отряхнул и напялил ее на Алешкину голову.

— Не пыли, голова. Пойдем, ребята, послушаем: дело всем кровное, — как всегда спокойно и рассудительно заявил Дронов.

Один за другим разведчики вошли в палатку. Кто тут же сел на утрамбованный пол, кто остался стоять, кто примостился на краешек походной койки.

— Вы просто группируете факты против меня и прораба, — говорил раскрасневшийся Ганин. — И забываете, о чем вы же вчера рассуждали, товарищ Шевцов. Когда на гольце Лукьянов признался, что он сорвал поиски на Медвежьем, вы сказали: «Вот мужественное признание». А нам что было делать? Лукьянов — умный враг, — горячо говорил Ганин.

— Хорошо. Где это письмо? — спросил Шевцов. Он сидел за столом Лукьянова, на виду у всех.

— Какое?

— Копия письма для партбюро, о котором вы говорили.

— У меня нет копии, я копии не снимал, — смущенно признался Ганин.

— Не мешает иногда оставлять у себя копии, — сердито бросил Пряхин.

Ребята шептались, завозились. Смелая речь Ганина им понравилась, да и в голосе Пряхина они почувствовали иную интонацию — не ту, что звучала в раздраженном голосе Шевцова.

— Нельзя так, с басу-то… полегче надо, а то оглушишь, — вставил свое спокойное слово Федор Дронов. — Виктор Степанович и Андрей Федорович не жалели спин своих на нашем деле-то. Они нас и тут к делу приспособили, и на Медвежий тянули. Да не пускал начальник-то.

— Конечно так! — раздались голоса.

— А предложение Мосалева вон как мариновали.

— За что людей казнить хотите? Не дадим!

Петренко злыми глазами поблескивал на главного геолога:

— Судить? Ишь чего удумали! Да таких ребят, как Ганин и Разумов, даже девки редко родят.

— Неумных врагов нет, — заговорил Тушольский, когда высказались все. — Легко было бы с ними бороться, с неумными-то. Стало быть, надо утроить нашу бдительность. Что касается Разумова и Ганина, то они, конечно, останутся в экспедиции. Судить их мы не будем. Помочь им надо, товарищ Шевцов, а не карать. И много ли раз за лето мы приезжали в экспедицию?

Этот довод утихомирил Шевцова. Он хотел еще что-то спросить у Ганина, но Тушольский хлопнул ладонью по столу и твердо сказал:

— Довольно!

4

Ваня-китаец уверял спутников, что Лукьянов пошел в обход слюдяного района с северо-восточной стороны. Там такая глушь, что даже охотники избегают тех мест.

— Лукьянов выиграл часа четыре, может пять. Но он не спал эту ночь, а мы спали. Где-то он должен остановиться и отдохнуть, — доказывал Курбатов. — Вот мы и приблизимся к нему.

— Все-таки, куда же идти? — Виктор целиком положился на опытных таежников.

— Лукьяна-окаяна ходи к речке, — упрямо повторял Ваня. — Наша ходи скоро.

Они двинулись знакомой дорогой и невольно примолкли, вспоминая свой побег, который теперь казался им невероятным. После полудня они обогнули голец и за перевалом в узком распадке с протекающим по нему ручьем обнаружили первый след: потухший костер на берегу, примятую траву. Тщательно обшарив траву поблизости, они нашли пустую консервную банку.

Уже садилось солнце, когда они выбрались на ровное плато, по которому была проложена телеграфная линия.

— Смотри, Виктор! — воскликнул Курбатов. — Где мачта? По-моему, отсюда пора бы ее увидеть. До спуска к реке нам остался пустяк сущий.

Виктор стал припоминать… Да, Курбатов прав.

— Ходи, ходи! — сердито торопил Ваяя.

Они побежали. Приблизившись к крутому спуску, они увидели вышку, валявшуюся на земле. Изоляторы силой взрыва сорвало с крючков.

Курбатов зло выругался:

— Опоздали! Вторая диверсия!

— Лукьяна провода рви — наша стреляй, — бормотал Ваня.

— Пойдем. Надо догнать! — Разумов вскинул карабин.

— Постой, — остановил его Курбатов. — Дело изменилось. Сейчас нам нет нужды идти втроем. Кому-то надо вернуться, информировать о диверсии. Ты там нужнее, Витя. А мы с Ваней уж догоним эту сволочь. Да убей меня гром зимой, коль я не приведу Лукьянова в табор.

— Коля, выпускать из рук нельзя, слышишь?!

— Баста. Приведем живого, а не пойдет…

— Пусть сгниет в тайге!

— Лукьяна умирай. Его живи не могу. Шибко худой люди… — Они попрощались.

— У Лукьянова есть полевая сумка, не забудь о ней.

Ваня побежал к спуску, Курбатов за ним. Виктор повернул к табору.

Есть такие люди: что бы ни произошло в большом коллективе — они в стороне. К таким принадлежал бывший уголовник Зубков.

— Пускай по домам отправляют или на рудники. Там куда способнее. Комнату дадут, к цеху припишут… Или на второй завод подбиваете? — говорил он в переполненной столовой, где стихийно возникло собрание по поводу происходящих событий. — Теплой спецовки нет! Обувь до шнурков износилась.

— Обратно по гольцам бегать? Мы люди, не козы же! — поддержал дружка Чернов.

Ганина, десятников и многих активистов-забойщиков разозлили эти выкрики. Поднялся гвалт.

— Не за ту струну схватился, эй, друг-сундук!

— Да тише! Пусть говорит человек.

— Не вышло с поиском. У разбитого корыта сидим. А товарищ управляющий нам Медвежий подсовывает. И там не выйдет!

— Ну и вавило! — с неподдельной искренностью вырвалось у Петренко, и он шумно вздохнул.

— Чего их слушать! — крикнул Каблуков. — Бестолочь!

— Я так понял управляющего: не хотелось Лукьянову, чтобы народ искал на Медвежьем. Пошел на последнее — будку взорвал. Дескать, без взрывчатки до весны не начнут, а весной, может, войной пойдут на нас. А! Нет, голова, не по-ихнему выйдет! Я закреплюсь на руднике Медвежьем от поисков и до шахт, до карьеров. И никуда!

— Мы — Медвежий! — закричал Айнет, ударив себя в грудь и упрямо боднув головой.

Алеше Петренко нужен был только толчок со стороны, и тогда он уж, не прося слова, без всякого понуждения произнес свою речь.

— Слушаю и диву даюсь: да в таборе ли я? И жалею: почему не сидят за столом наш артельщик бессменный Коля Курбатов да наш первый десятник Витя Разумов. Ведь они обхохотались бы, слезы ваши слушая. Разве они сказали, мол, наше дело сторона, мы не милиционеры, чтоб диверсанта ловить? Без хлеба ведь потопали за бандитом. Мы не трусы, зимы не боимся. Нам нужен рудник, и быть Медвежьему! Закрепляюсь на Медвежьем! А до тебя, Зубков, я давно добираюсь. Не уважают у нас в таборе драк, но будет драка, коли ты язык не прикусишь.

— Все ясно: быть Медвежьему!

— Об чем разговор? Конечно, быть!

— Какой народ у нас, Андрей Павлович, а! — шептал Ганин управляющему и, не дожидаясь ответа, продолжал. — Подкинете нам взрывчатки, хоть немного? Мы изменим установившийся метод поисков и с Виктором в месяц сделаем то, что делали в четыре. Дайте нам только начальника… хорошего.

— Дадим, Андрюша, хорошего.

— Кого же?

— Андрея Федоровича Ганина. Подойдет? — серьезным тоном спросил Пряхин, слышавший их разговор.

— Ну, как сказать! — пробормотал озадаченный геолог.

5

Утром в палатку гостей вбежала Настя.

— Сокол мой прилетел! — одним духом выпалила она.

— А Курбатов?

— Один пока.

— Зови его сюда, Настя!

Вскоре Петренко, охаживая нагайкой коня, мчался на рудник с письмом Тушольского о порче телеграфной линии.

Когда Виктор узнал о решении управляющего послать всю экспедицию в район Медвежьего, он искренне обрадовался.

— Андрюша, наши мечты сбываются, — вскричал он. — Всю экспедицию! О таком размахе мы не помышляли…

Но он тут же оборвал себя: задание было ответственным, и Виктор не мог не понимать, что экспедиции не хватает многого, чтобы приступить к работе на Медвежьем. Зная, что Тушольский скоро уедет, Виктор решил немедля обратиться к нему:

— Андрей Павлович, я видел на главном складе канадские мотопилы, ручные. Дайте нам четыре штуки для проходки просек. Я умею с ними обращаться и в один день научу ребят.

— Всего дам, Виктор Степанович, и через месяц приеду на Медвежий. Командуйте! Верю, что не подведете, — обещал Тушольский.

Через два дня, подойдя к табору, Курбатов и Ваня-китаец в немом удивлении остановились у грибка: табора не было. Лишь у корьевого балагана вился дымок. У костра лежали трое. Вольно ходили по утоптанной площадке вьючные лошади.

— Витя, наши! — шепотом произнес Петренко, заметив Курбатова. Виктор вздрогнул: к ним подходили двое.

Неужели не догнали?

Люди у костра повскакали. Осунувшийся Курбатов прихрамывал.

— Ничего у нас не вышло, Виктор, — не здороваясь, сказал он. — Подметили мы его позавчера, в полдень, шел вниз по ручью. Кричать стали. Куда там! Не подходи, чу, убью! И ну по нас из этой вот игрушки палить. — Курбатов протянул Виктору браунинг. — Между прочим: это Лукьянов убил Ваську Терехова — пули одинаковые.

— Умирай мало-мало начальник, — вставил китаец.

— Да, к сожалению, нельзя было иначе: не давался. Акт составили. Да ты, черт, что на меня буркалы-то пялишь? — рассвирепел Курбатов и одним рывком сбросил с плеч рюкзак. Он порылся в рюкзаке и достал сумку убитого. — Получай. Сказал — принесу, чего ты тревожился… Знаешь, Витя, тяжело было тем местом, помнишь, возвращаться… Глянул в сумку… денег — сила. Табор вспомнил… тебя… отошло.

Никто, кроме Виктора, не понял слов таежника. Курбатов вздохнул с облегчением и оглядел пустую площадку.

— На Медвежий, Витя? Всем народом? Хорошо! — безошибочно определил он значение перемены. — Хорошо! — с удовольствием повторил он.

Друзья, улыбаясь, постояли друг перед другом, разом обнялись и расцеловались.

Алешка ловил лошадей.

Вскоре маленький отряд, оставив место долгой стоянки, тронулся вперед. Мотая головами, шумно всхрапывали кони — хорошая примета.

Через час путники выбрались из глухого скалистого ущелья и остановились, как завороженные. Широкая просека свежей прорубки рассекала дремотную тайгу и упиралась в высокий голец — Медвежий.

Совсем по-летнему сияло солнце.

ЭПИЛОГ

Стоял декабрь 1945 года. Расставались с армией многие специалисты-инженеры, мобилизованные в годы войны на защиту Родины.

Замоскворечьем, по неузнаваемо изменившейся площади Даниловского рынка, близ Донского монастыря, шли два рослых майора. Судя по погонам, это были саперы. В руках они несли по небольшому чемодану, за плечами с привычной сноровкой были прилажены старые коричневые рюкзаки: Это были Разумов и Курбатов.

…Разумов в тот памятный год успешно закончил вместе с Ганиным поиски и стал первым директором рудника Медвежий. Виктор выполнил данное себе обещание: он учил Настю, учился сам и перед войной получил диплом инженера-геолога.

Не отставал от него и Курбатов: ему рудоуправление присвоило звание горного техника. С помощью Виктора Николай Петрович одолел двухгодичные заочные курсы, и его назначили техноруком. До войны он более года работал на Медвежьем и принял от Разумова рудник, когда Виктора утвердили главным инженером рудоуправления. Николай Петрович женился на Ане, которую он так перепугал в первый день их знакомства у постели больной Насти.

И Разумов и Курбатов были мобилизованы в первые же дни Великой Отечественной войны. Более четырех лет служили они в одной из армий и в последний год командовали отдельными саперными батальонами. На фронте оба вступили в партию.

Настя в 1943 году выехала в Москву, к бабушке Марфе. Пустая квартира сразу ожила. Степка, Федька и толстушка Наташа, родившаяся в октябре 1941 года, завладели сердцем старой няни…

Когда офицеры пересекли мостовую, в первом этаже дома, к которому они направились, зажегся свет, сперва в двух окнах, потом во всех окнах фасада.

Виктор Степанович не был в родном городе около десяти лет.

Подступив к самой калитке, он так заволновался, что невольно выпустил чемодан из руки и приник лицом к столбу ворот, поставленных еще его дедом. Курбатов только вздохнул и подхватил чемодан друга.

— Открывай, ну что ты, Витя!

Они вошли в крохотный дворик. На резном крыльце стояла пожилая женщина. Несмотря на сумерки, Разумов скорее почувствовал, чем узнал, старую Марфу.

— Нянюшка! — окликнул он по старой памяти.

Женщина затрясла головой, сбежала с крыльца.

— Господи! Матушка-заступница! — Марфа молитвенно воздела вверх руки. Виктор склонился и поцеловал эти теплые дрожащие ладони, и они коснулись его щек.

Целуя своего воспитанника, Марфа шептала и оглядывалась:

— Витенька! Ждала я, чуяла!

— Нянюшка!

— Озорница-то твоя, Наташенька, утром чайницу со стола грохнула, — шептала Марфа, подняв мокрое лицо к самому лицу склоненного Разумова. — Весь чай на ковер!

— Настя? Настя как?

— Погоди! К радости, думаю, к нечаянной. А кто это с тобой? Да пойдем уж, пойдем. Сердце-то мое с утра щемило, я все за ворота выходила. А ты с кем это?

— Это Николай Петрович! — сказал Виктор.

— Знаю, слышала от Насти. С праздником, добрый человек! — Марфа поцеловала Курбатова. На крыльце она остановилась. — Витенька! Как же ты… не предупредил-то! Наконец-то, дожила до светлого дня… увидела. Настя-то… детишки… — Не слушая, что ей ответили, Марфа зашептала: — Войдем в прихожую, вы тихо… я войду в столовую, скажу что-нибудь. Боюсь, не перепугать бы. Ждет-то ведь как! Не перепугать бы!

Марфа пропустила офицеров. Виктор Степанович услышал голос жены:

— Ты не достанешь, маленькая.

— Я встану на стул и достану, вот и достану, — словно издалека донеслось до Разумова. Он чувствовал, что глохнет.

Марфа открыла высокую дверь и боком протискалась в столовую. С минуту длилось молчание.

— Бабушка, что там встала? Бабушка! Бабу-уш…

Мужчины услышали шелест шагов по мягкому ковру, настежь открылась дверь.

В полутемной прихожей сразу стало светло от старинной люстры в столовой.

Настя, левой рукой держа еще дверь, заслонила собой все, и Виктору казалось, что к нему подплывает лишь ее лицо с радостно светящимися глазами.

Он протянул руки.

При виде мужа из сознания Насти будто бы исчезли томительные годы ожидания. Как только муж обнял ее, и ее руки, кинутые ему на плечи, коснулись старого рюкзака, показалось, что она опять попала в бурный мир разведчиков…

— Со-о-кол! Прилетел!

Закрыла жаркие сияющие глаза, опять их открыла, и, откинув голову, словно бы стряхнула четырехлетнюю душевную тяжесть, месяцы безвестности, безотчетный страх и думы о черной доле вдовы. И только она произнесла первые слова — раздался визг Степки. Он догадался, кого обнимала мама.

— Папа приехал! — заверещал мальчик и вцепился в шинель отца, запрыгал, дернул за платье маму.

Настя, спохватившись, выскользнула из объятий мужа и уже голосом матери, гордой и ревнивой и требующей любви к семье, сказала:

— Целуй сыновей! Целуй своих детей, отец!

Разумов, с сыновьями на обеих руках, шагнул к столу и, чувствуя, что слабеет, сел на подвернувшийся стул. Настя обняла и Николая Петровича. Марфа охнула и засеменила по большой комнате:

— Матушка-заступница! Наташенька, да что же ты!

Четырехлетняя пухлая Наташа, глазами и цветом волос в мать, не отходила от «круглого радива». Она стояла на стуле, не понимая, что происходит: не было папы и… приехал папа!

— Да подойди же к папе! — уговаривала Настя дочку.

Отец знал Наташу только по фотографиям.

— Ай-яй-яй! Папа приехал, а дочка — на тебе, и не поцелует! — укоряла Марфа.

— Да, — протянула дочка, — он совсем и не приехал.

— Вот тебе и раз! Как же не приехал?

— Да-а, он был в прихожей, — сформулировала свое возражение девочка, которая не знала, как уезжает и как приезжает папа. Но за возражением последовало признание.

Девочка подошла к отцу. Виктор Степанович хотел подхватить ее, но она замахала ручонками, без улыбки сказала:

— Я сама, сама! — И туг же ловко забралась к нему на колени. — Папа! Купишь мне лыжи как у Степы? Па-а-па!

Счастливый Виктор смеялся и целовал детей, жену… Смеялся, слушая, как спорит его Степа с дядей Колей, уверяя, что он его помнит.

— И вас помню, и Медвежий помню… это такие горы. И всех помню! — азартно кричал Степа.

Хлопотала у стола Марфа. На Виктора, как и прежде, со стены смотрела баба Таня. Портрет висел на прежнем месте.

Говорили, перебивая друг друга, вспоминали Медвежий. Настя уже не суетилась. Сидя рядом с мужем, она лишь изредка брала его руку и прижимала к своему лицу: оно пылало.

— Порядок надо наводить, Настасья Васильевна, — смеясь глазами, ронял Курбатов и перечислял, поглядывая на детей. — Степа — есть, Феденька есть, Наталка-таежница налицо. Где же Витька и Настя маленькие? Непорядок! — И думал о далекой семье, об Ане.

Настя всплеснула руками, зажмурила глаза да так и прыснула со смеху:

— Коля, милый, будут! Крест святой, будут, голова! — И тут же стала серьезной. — Нашим рудником управляет… Кто? Подумайте только, Федя Дронов! Крест святой, голова! — медлительным тоном Феди вывела она. — А техноруком у него… Гриша Истомин. Да, да! Мы с Аней не хотели вас огорчать… твоя жена, Коля, написала мне в начале года о том, что Анта погибла где-то в Польше. И Алеша Петренко погиб.

Светлая скорбь, оставаясь скорбью, не омрачила светлой радости.

— Маленькая, не мешай папе, — подражая манере матери, усовещевал Степа-старший свою сестренку. Она накладывала на колени отца куклы: Лиду, потом Настю, потом…

— Он же мой! Папа мой! — доказывала девочка и, вслушиваясь в собственный голосок, повторяла только для себя: — Папа? Папа! Мой же папа? Мой.

Старая Марфа одела снятый Разумовым китель на плечики, старательно застегнула блестящие пуговицы и понесла одежду воина в кабинет.

Из спальни показалась Настя, неся мужу его любимую тужурку.

Content

Белые пятна

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

ЭПИЛОГ